Павел Кольцов

Чем я хуже?

Глава 1

Молодая жена

Середина августа, липкая солнечная жара. Сорокапятилетний школьный учитель истории Алексей Валентинович Максимов, отгуливая последние недели отпуска перед началом учебного года, решил съездить поздним утром на Конный рынок — овощами-фруктами по дешевке скупиться. Ехал он, одетый по случаю непрекращающегося летнего зноя в обвисшие шорты и растянутую футболку, на ногах — растоптанные шлепанцы, за рулем стареньких, местами украшенных пятнами ржавчины белых жигулей, противно для окружающих дырчавших изрядно прогоревшим глушителем. Кондиционером привычно служили опущенные до отказа передние боковые стекла. Дороги — час пик уже прошел и, опять же, пора отпусков, — были полупустые… Не то, чтобы Алексей Валентинович куда-то торопился, но дорожная обстановка вполне позволяла и «кондиционер» на скорости обдувал мощнее, так что стрелка спидометра застенчиво подползала к восьмидесяти. Наприближающемся светофоре уже загорелся зеленый; неожиданно слева, из боковой улицы, на уже «двойной» красный выскочил наглый серебристый микроавтобус; среагировать слегка расслабленный жарой Алексей Валентинович не успел…

Ремнем безопасности он не пользовался (в аварию не попаду, мешает, подумают — боюсь, штраф маленький и т. д.). Тонкое железо сминающий боковой удар в переднее левое крыло жигулей швырнул его довольно тщедушное тело вперед и влево, узкая грудь скользящим ударом относительно безопасно обминула руль, ребра выдержали, но уже начинающая лысеть голова разбила лобовое стекло…

Сознание вернулось внезапно. Он лежал щекой на приборной доске, правая рука обнимала руль, тошнило, голова раскалывалась болью и кружилась, как на карусели, попробовал открыть глаза, залитые теплым и липким — ничего не видно. Опираясь плохо слушающимися руками, откинулся на спинку сидения и протер ладонью откликнувшиеся болью веки — через красную пелену проступили совершено незнакомые очертания. Разум просто фиксировал — выводы делать пока отказывался. Вместо привычного толстого руля в потертой цветной оплетке — какая-то черная узкая баранка. Поцарапанная и выгоревшая на солнце черная пластмассовая торпеда с привычными приборами превратилась в непонятную пустую металлическую полку с четырьмя циферблатами справа от руля, выстроившимися ромбом. Лобовое стекло высыпалось, но явно было прямым и вертикальным, а не покатым и закругленным. Очень тесная кабина, голова чуть ли не подпирала низкий потолок. Высокое сиденье — сплошное и какое-то дерматиновое, его неудобная спинка — без подголовника.

Кто-то рванул боковую дверь:

— Товарищ, ты живой?

Алексей Валентинович с трудом повернул непослушную затуманенную голову: открывший дверь выглядел довольно странно для жаркого августа 2012 года. На нем была необычная мешковатая, на выпуск, белая блуза с длинными рукавами, перетянутая узким ремешком, на голове — странного фасона светлая кепка.

— Вроде.

— Из кабины вылезти сможешь? Или посидишь, врачей подождешь?

— Лучше, посижу, хреново мне.

— Это правильно, посиди, посиди. Один товарищ уже побежал: позвонить в больницу. Скоро карета подъедет.

— Карета?

— Ну, да! Карета скорой помощи.

— А-а… Соображаю что-то плохо…

— Понятное дело, у тебя вся голова разбита. Давай я тебе хоть лицо протру осторожно.

Странно одетый мужчина достал из широких штанин смятый, несвежий носовой платок. Алексей Валентинович прикрыл глаза, прислонившись затылком к жесткой задней стенке кабины, мужчина мягко и осторожно промокнул ему глаза и лоб.

— Товарищ, пропустите, я из аптеки, — вмешался запыхавшийся женский голос. Мужчина с покрасневшим носовым платком отодвинулся и на подножку, откуда-то появившуюся в жигулях, накренив своим весом тесную кабину, взобралась низенькая полная женщина в белом халате. — Так, товарищ шофер, не волнуйтесь, — уверено обратилась она к Алексею Валентиновичу, сейчас я вас перевяжу. А там и скорая подъедет, из нашей аптеки и вызвали.

Женщина умело промокнула принесенным влажным тампоном окровавленный лоб, осмотрела голову и плотно перебинтовала. Потом протерла лицо, что позволило Алексею Валентиновичу лучше осмотреться вокруг: его привычный жигуленок почему-то превратились в непонятную машину с грубой древней кабиной, стоящую на том же перекрестке, где произошла авария; асфальт на дороге сменился брусчаткой; дома на улице тоже изменились, они, насколько помнилось, были вроде бы и те же, но какие-то более серые и невзрачные, без магазинов на первых этажах; вместо серебристого микроавтобуса, вылетевшего наперерез, неподалеку парил из-под смятого капота угловатый древний грузовик; странные мешковатые одежды обступивших мужчин с нелепыми устаревшими прическами, некоторые, несмотря на жару, в темных пиджаках; осторожно объезжающий место столкновения транспорт, как будто сошел с экранов старых, сталинской эпохи, фильмов.

Ничего не соображающий Алексей Валентинович осмотрел, по мере сил, себя. Одежда была явно не его: вместо футболки — плотная серая рубаха с закатанными до локтей рукавами, вместо шорт — широкие черные измятые штаны, вместо растоптанных шлепанцев — грязные матерчатые туфли. И тут он глянул на свои руки: вместо узких, всегда чистых ладоней с длинными «музыкальными» пальцами — две здоровенные, чуть ли не с совковую лопату, покрытые намертво въевшейся черной грязью лапищи; мощные безволосые предплечья, толщиной чуть ли не с его привычное бедро. Осторожно ощупал свое тело: под рубахой скрывались непривычного размера бицепсы и неслабые (некоторые девушки проходят мимо и молча завидуют) грудные мышцы. Несмотря на непрекращающуюся головную боль и тошноту, на ум пришло единственно возможное объяснение этого немыслимого бреда. Для подтверждения, Алексей Игнатович обратился к полной аптекарше, уже освободившей от тяжести своего тела подножку и просто стоящую рядом:

— Девушка, пожалуйста, закройте дверь и поверните ко мне зеркало: хочу на свою «красоту» посмотреть.

Раньше до сознания Алексея Валентиновича как-то не доходило, а сейчас дошло: и голос его звучал совершенно не привычно.

— Почему девушка? — удивилась аптекарша. — Вы что, товарищ, плохо меня видите? Я уже в бабушки готовлюсь: дочка на сносях восьмой месяц.

— Да… Что-то, как в тумане все… — попытался исправить свой невольный промах Алексей Валентинович (его до сих пор незнакомые люди называли «молодым человеком» и он к женщине с подобной миловидной внешностью, в районе сорока, вполне мог обратиться, как к «девушке»).

Аптекарша прикрыла дверь и повернула на нужный угол боковое зеркало машины — в упор на Алексея Валентиновича уставилась широкая, скуластая, молодая и совершенно чужая физиономия с темно-русой шапкой густых взъерошенных волос над широким бинтом, перехватывающим лоб. Он закрыл глаза и зачем-то больно ущипнул себя обеими руками за чужие бедра. Естественно, бред или сон не кончились, что и логично: если все это ему просто снится и во сне он себя щипает, то с чего бы ему просыпаться? Боль от щипка ведь ему тогда тоже просто снится.

— Ну как, товарищ? — участливо поинтересовалась аптекарша? — не сильно себя испугались?

— Терпимо… Только соображаю я что-то с трудом и не помню ничего… Пустота в голове… Не помню кто я, где я… Даже число не помню.

— Какое число? — не поняла аптекарша.

— Сегодняшнее.

— Семнадцатое августа сегодня. Эк, товарищ, как тебя шандарахнуло, если память отшибло.

— А год?

— Тридцать девятый. Ты что же это, вообще ничего не помнишь?

— Нет… Даже, как попал в аварию…

— В аварии тот, на ЗИСе, виноват, за это не переживай, — подсунулся ближе мужчина в кепке, не пожалевший своего носового платка, — я все видел, могу и свидетелем выступить, если нужно будет. Значит так: ты по главной дороге ехал, по проспекту, а он с боковой тебе наперерез выскочил, — мужчина показал двумя руками, как было дело. — И прямо-таки слева в капот твоей полуторки бац! И врезался, понимаешь? Правда, сам себя он уже и наказал… Чего уж тут его ругать? Без толку теперь. Погиб он. Твою машину, видишь ли, развернуло, и сюда, — он показал, — влево от руля тебя и кинуло. Так что, ударился ты вскользь. А он, похоже, грудь об свою баранку проломил и головой лобовое стекло напрочь вышиб. Пульса у него совсем нет, пробовали. И не дышит уже. Так-то, браток, получилось…

Пазлы вроде бы начали складываться в картинку: если это все-таки не сон и не галлюцинация, то его разум при аварии переместился в тело незнакомого здоровяка-парняги, попавшего в аналогичную аварию на том же месте, в тот же день и месяц, вот только в 1939-ом году прошлого века… Мать!!! Мать!!! Мать!!! Растак и растудыть через глобус! Эмпирическая сила! В задний мост до кардана! За что ж мне такое наказание выпало? И что мне теперь с этим делать? А в моих жигулях теперь кто? То есть, в моем теле в жигулях? Разум вот этого громилы-водилы из довоенного времени? Ладно, что там в моем времени теперь происходит, и не узнаешь и не догадаешься… Чего голову ломать? Вот как я тут выкручиваться буду? Ну да, как учитель историк, я кое-что знаю. И хорошо знаю… Многое знаю даже наперед… Но вот о «своем» новом теле… Да и просто в элементарных бытовых вопросах соображаю мало. Вот, допустим, они меня все товарищем называют, а я аптекаршу — девушкой. Прокол. Она ведь тоже, вроде, товарищ (или гражданка? дамочка? уважаемая? как там, в фильмах говорили?). Ч-ч-черт его помнит… Значит, я просто потерял память. Этого и буду держаться… М-мать! О чем это я думаю? Это ж просто полный абзац какой-то получается! Мое сознание в чужом теле и в прошлом веке, а где моя Ленка? Женаты ведь с ней почти четверть века. А дети? А малыш-внучок? Они все еще не родились, а я здесь? Без них? Еще и выкручиваться должен, как Штирлиц? Мать-перемать…

Из коляски подъехавшего мотоцикла вылез, расправляя под широким ремнем белую плотную гимнастерку, усатый милиционер с желтой револьверной кобурой на портупее с одной стороны и с коричневой планшеткой — с другой. На его голове прихваченный под подбородком ремешком красовался странный головной убор из белого материала похожего на шляпный фетр и формой напоминающий уменьшенный английский колониальный шлем. Бросая быстрые строгие взгляды на Алексея Валентиновича, он выслушал толпившихся возле разбитых грузовиков людей и обошел со всех сторон оба автомобиля, делая какие-то пометки на бумаге, положенной поверх планшета. Второй милиционер, водитель мотоцикла, подошел к погибшему шоферу, мертво лежащему на своем руле, ощупал, видно удостоверяясь в смерти, и забрал у него документы.

Усатый милиционер с необычными (для Максимова) знаками различия на бирюзовых петлицах (три звездочки на одном просвете), наконец-то, подошел к Алексею Валентиновичу:

— Ну, что, гражданин, а вы, я вижу, живой. Лейтенант Евсиков. Попрошу ваши документы.

С легкой дрожью превозмогая непослушность чужих массивных рук, Алексей Валентинович ощупал свою рубаху — из нагрудного кармана достал несколько потертых по углам грязноватых книжечек (документов? удостоверений?) и сложенные в несколько раз листы грубой желтоватой бумаги. Лейтенант забрал всю пачку, прежде чем Алексей Валентинович успел сам ознакомиться со своей новой личностью.

— Та-ак, Нефедов Александр Александрович, восемнадцатого года рождения, шофер второго класса… Та-ак… Автомобиль ГАЗ АА государственный номер ****. Та-ак… Шофер транспортного цеха Харьковского паровозостроительного завода, судя по путевому листу, вез со склада продукты в заводскую столовую. Так?

— Не помню…

— Что именно не помните? Гражданин Нефедов?

— По-моему, — с трудом передернул непривычно широкими плечами Алексей Валентинович, — я вообще ничего не помню. Вот вы назвали меня Нефедовым Александром Александровичем, а я этого не помню. Не помню, что я шофер на заводе, что я вез какие-то продукты, как стукнулся, не помню… Где живу, есть ли у меня жена, родители, дети — ничего не помню…

Да вы не переживайте так, гражданин Нефедов. Мы еще, конечно, будем разбираться, но в аварии, похоже, по словам очевидцев, виноваты не вы. Может, вы хоть что-то помните? Вот, какое, к примеру, сегодня число?

— Я этого тоже не помнил. Перед вашим приездом, как раз спрашивал у гражданки из аптеки. Она мне и число подсказала, и месяц, и год…

— Да, да, — подтвердила полная аптекарша, он меня спрашивал об этом. А я ему подсказала.

— Вы знаете, товарищ лейтенант, кое-что, я все-таки помню. Помню, что живу в Харькове, в Советском Союзе. Что у нас социализм. Что наш вождь и учитель — товарищ Сталин. Что была Великая Октябрьская Социалистическая революция в семнадцатом году… А вот, как я сейчас живу? Как в школе учился?… И вообще свое детство — пустота полная…

— Ладно, гражданин Нефедов, не буду вас мучить вопросами, скоро подъедет скорая помощь и отвезет вас в больницу. Доктора у нас хорошие — разберутся, что с вашей памятью. На завод на ваш мы по телефону сообщим, а там уже в отделе кадров все про вас должно быть известно: и адрес, и семейное положение, есть ли родители, дети и такое все прочее. Так что, не волнуйтесь, — выясним и поможем.

— Спасибо, товарищ лейтенант.

— О! Вот и карета скорой подъехала. Товарищи врачи! Сюда!

Подошли двое мужчин в белых мятых халатах не первой свежести. У того, что был постарше, со старорежимной бородкой, висел на груди стетоскоп. Второй, более плотного телосложения мужчина нес небольшой чемоданчик с красным крестом. Обладатель стетоскопа поинтересовался самочувствием пострадавшего; выпростав левое запястье с большими наручными часами, померил на запястье пульс; внимательно прослушал сердце и легкие, попросил подвигать руками и ногами. Уже набрякшую кровью повязку на голове трогать не стал.

— Ну, что, молодой человек, — участливо спросил доктор, — сами до кареты дойти сумеете?

— Могу попробовать, — попытался спуститься из кабины Алексей Валентинович и в изнеможении откинулся обратно на сиденье. — Не. Сам не могу. Голова кружится, слабость. И ноги плохо слушаются. Поддержите меня, пожалуйста.

— Ладно, ладно, посидите пока. Товарищ милиционер, будьте так добры, окажите любезность. Отодвиньте отсюда людей и помогите моему водителю задом подъехать как можно ближе.

Белый фургон с широкими красными крестами подъехал почти под самую дверь полуторки. Крупнотелый санитар, усатый милиционер и доктор помогли чужому телу Алексея Валентиновича выбраться из кабины и лечь на брезентовые носилки на полу в карете скорой помощи. Лежа стало легче, и он, в надежде задремать, закрыл глаза. Заснуть не получалось: больше не из-за плохого самочувствия, а по причине клубком роящихся тревожных мыслей, перемежаемых проклятиями на судьбу и длинными матюгами. Поехали не сразу, судя по доносившемуся разговору, доктор и милиционер что-то писали-оформляли. Потом загудел, раскручивая коленвал, стартер; затарахтел двигатель, и машина тронулась. В салоне непривычно воняло бензином и выхлопными газами, тряска по неровной брусчатке мучила, доводила почти до тошноты. Сколько ехали, он так и не понял, но обрадовался, когда при очередном торможении шофер заглушил двигатель.

— Ну, что, больной, идти сможете? Мы вас поддержим, — обратился к нему доктор, — или растрясло дорогой?

— Растрясло, — сглотнув, и с трудом преодолев подступившую тошноту, ответил Алексей Валентинович.

— Вижу, батенька, — кивнул доктор, — лицо у вас — прямо зеленое. Ничего, ничего. Лежите. На каталке вас завезем.

Тело Нефедова было крупным и, очевидно, тяжелым — вызванные из приемного покоя дюжие санитары переложили его с носилок скорой помощи на свою каталку и покатили по пологому пандусу вовнутрь. По сторонам смотреть не хотелось и Алексей Валентинович просто закрыл глаза. С неприятно тарахтевшей одним колесом каталки его не очень вежливо переложили на твердую кушетку и на время оставили в покое.

Потом был осмотр и опрос, занималась этим молоденькая, лет не больше тридцати, симпатичная, но строгая выражением лица женщина-врач. Никаких тебе рентгенов и УЗИ: ощупывания, прослушивания, осмотр, и вопросы. Результаты обследования физического состояния больного вполне обнадежили: отделался, можно сказать, только легким испугом. Ни тебе переломов, ни тебе трещин или повреждений внутренних органов. Вот только порезы на лбу необходимо зашить. Крупная гематома на левом плече сама со временем рассосется. И все. Правда, присутствует еще явно выраженное сотрясение головного мозга с практически полной амнезией. Вот это уже похуже будет. Но, покой, отдых и, скорее всего, память снова вернется. На несколько дней по любому придется остаться в больнице — для наблюдения. А там, видно будет…

Молодая, обладавшая приятным голосом врач представилась Ириной Николаевной Бабенко. Она самолично наложила больному на лоб несколько коротких швов, а наново туго перебинтовала ему голову ассистирующая ей при этом молчаливая, в возрасте, медсестра с неприступным выражением широкого лица. С помощью тазика и резиновой губки Алексея Валентиновича аккуратно обмыли от крови; раздели до пахнущего собственным потом белья; перевезли на каталке в набитую десятком больных просторную палату; переложили на свободную койку с низко провисшей под его большим весом панцирной сеткой, прикрытой продавленным матрацем, и оставили в покое, сделав еще один укол и настоятельно рекомендовав поспать. Он, очевидно под воздействием последнего укола, расслабился и действительно провалился в сон, со смутной махонькой надеждой проснуться уже в своем родном времени и собственном, пусть даже и тщедушном и немолодом теле.

К его огромному сожалению, махонькая надежда так и не оправдалась. Проснулся он, еще не открывая глаз, от прикосновения чужой горячей ладони к своему предплечью. Незаметно размежил веки: на краешке его койки примостилась довольно симпатичная лицом полноватая девушка в белом халате, именно ее прикосновение он и почувствовал сквозь сон. Рядом с ней стоял веснушчатый огненно-рыжий парень с простецкой и жизнерадостной даже в переживании физиономией, его халат был небрежно наброшен на узкие плечи.

— Проснулся! — чересчур бодро отреагировал парень. — Здорово, Санька!

— Колька, не шуми, — грудным мелодичным голосом одернула парня девушка. — Сань, ну ты как? — обратилась она уже к Алексею Валентиновичу и ласково погладила по предплечью, — плохо тебе?

— Плохо… — согласился «Сань». — Слабость во всем теле, голова, как на карусели и тошнит… И еще… Память у меня напрочь отшибло… Не помню ничего…

— Ну, меня-то ты хоть помнишь? — опять влез улыбающийся парень.

— Извините, не помню…

— Ты что? Меня на вы? — удивленно разинул рот парень.

— Колька! — снова одернула рыжего хлопца серьезная девушка, — помолчи, пожалуйста. Дай мне поговорить.

— Да, да, конечно, Клава, — стух веснушчатый, — поговори ты.

— Сань, — с надеждой обратилась девушка, тревожно нахмурив темные густые брови, — а меня ты узнаешь?

— Нет… — лежа передернул плечами Алексей Валентинович. — Извините. Я после аварии, как оказалось, вообще ничего не помню. А вы кто?

— Да Клава я, жена твоя, — в уголках синих глаз девушки заблестели подозрительные капельки.

— Клава… — повторил за ней Алексей Валентинович, — жена моя… А вы, то есть ты, красивая… Думаю, повезло мне с тобой.

Набрякшие в Клавиных глазах капли хлынули по полным щечкам ручьями, девушка смахнула их ладошкой, обхватила Алексея Валентиновича за широкие плечи и осыпала его лицо влажными поцелуями. В своем «прошлом» теле, Алексей Валентинович был человеком женатым и по чужим постелям не гуляющим. В супругах у него уже больше двадцати лет была его же ровесница Лена; красота которой, вполне естественно, с годами незаметно поблекла в возрастных морщинках, обвисшей коже на лице и ранней седине. Молоденькими девушками, знакомыми и незнакомыми, он мог любоваться только чисто эстетически; мысли об адюльтере ему даже в голову не приходили. И вдруг: молодая, красивая лицом и пышными формами деваха оказывается его теперешней женой. Обнимает, прижимается тяжелой грудью, целует, слезами орошает. Да-а-а… Мимо воли его новое мужское естество на это отреагировало достаточно бурно — хорошо еще, под одеялом было не заметно. И никуда от этих ласк не денешься. А если разобраться, то еще, можно сказать, или повезло, или могло бы быть и хуже: внешне Клава очень даже привлекательна (хотя его прошлая жена была гораздо стройнее), а вот если бы его здешний прототип был любителем чрезмерной женской полноты или, наоборот, анорексичной худобы? Или сам был бы старичком, а жена морщинистой беззубой старухой?

— Клава, да ты успокойся, не надо так плакать, — обнял новоявленную жену за оказавшуюся под халатом довольно полной талию Алексей Валентинович. — Я ведь все-таки живой, руки-ноги целые, из повреждений — только пустяшные порезы на лбу. Ну, правда, память напрочь отшибло от сотрясения мозга. Но память — это ведь не разум. Я ведь не сумасшедшим стал… Вроде, соображаю… Хотя, со стороны, виднее. Вот пообщаюсь сейчас с вами обоими, и вы мне скажете: чокнутый я или только обеспамятевший.

Клава выпрямилась, достала откуда-то платочек и вытерла свое раскрасневшееся влажное лицо, глянула на «своего» мужа и протерла от слез и поцелуев этим же мокрым платочком лицо уже ему. Наведя маломальский, как она полагала, порядок — спрятала свой платочек куда-то под халат и опять положила свою горячую ласковую ладонь на руку любимому.

— Клава, а расскажи мне про меня, да и про себя тоже. Может, я так легче все вспомню.

— Как тебя зовут, помнишь?

— Если честно, то нет. Не помнил. Но мне милиционер сказал, который документы мои смотрел: Нефедов Александр Александрович. Шоферю на полуторке. Работаю на паровозостроительном заводе в транспортном цехе. Так?

— Так, — встрял веснушчатый, — на паровозостроительном, как и я, как и Клава. Я, напоминаю, твой лепший кореш еще по колонии, Колькой меня кличут, Гуриным Колей. А теперь я тоже шофер и тоже на полуторке. Вот только сейчас мне Палыч разрешил с Клавой к тебе на эмке съездить. Я ее, как начальство домчал, чтобы поскорее тебя проведать. Клава меня всю дорогу подгоняла, словно кучер лошадь. А Палыч — это наш начальник транспортного цеха. Может, хоть его вспомнишь?

— Не-а, не вспомню.

— А жаль, мировой мужик. За своих всегда горой стоит. Да он же сам к тебе в больницу ехать собирался. Но совещание у него какое-то… Не смог. А Клава ждать ни как не хотела, грозилась на попутках добираться. Так он мне велел эмку взять и ехать. Так-то, брат.

— Погоди, Коля, погоди, — остановил словоохотливого приятеля Алексей Валентинович. — Про Палыча я вкратце понял. Вы мне, ребята, про меня самого лучше расскажите. В какой это я колонии с тобой был?

— В Куряжской, имени Горького. Не помнишь?

— Нет. Мы с тобой что, уголовниками были?

— Да нет, не так, чтобы очень, — засмеялся Колька. — Колония у нас была детская, а мы были просто шпаной беспризорной. И ты, и я. В конце двадцатых нас туда загребли. Вначале тебя, а потом и меня. Там мы с тобой и сдружились. Ты всегда здоровяком был, а я мелким шкетом. И ты меня под свое авторитетное крыло взял, не давал прочим пацанам в обиду.

— А до колонии, что со мной было, не знаешь? Откуда я родом? Что с родителями?

— Нет, не знаю. Как-то о прошлом мы не любили вспоминать. У многих оно было совсем нехорошее. Нами тогда Макаренко руководил, и его политика была: забыть все свои прошлые «подвиги» и начать жизнь с чистого листа. Так что, обычно никто и не откровенничал.

— А сколько мне лет? — спросил Алексей Валентинович.

— По документам — двадцать один, — ответила уже Клава. — Восемнадцатого года ты считаешься. И насчет твоего детства, кое-что могу рассказать: то, что от тебя же и слышала. Родителей ты своих совсем не помнил, где родился — тоже. Так только, были у тебя какие-то отрывочные воспоминания. Большая городская квартира. Богатая квартира. Огромный бородач, в военной форме, у которого были золотые часы с музыкой, а на часовой цепочке — множество разных золотых же брелоков, которые ты любил трогать. Высокая женщина, которая куда-то везла тебя на извозчике, и тебя сильно трясло на булыжной мостовой. Потом ты жил у какой-то доброй толстой бабушки в подвале. Бабушка с тобой была ласковая, называла Сашенькой и сиротинушкой, но еды у нее вечно не хватало, и ты все время хотел кушать. По твоим словам, полностью осознал ты себя уже мелким шкетом в компании беспризорников в деревянном небольшом городишке где-то на очень широкой реке. Периодически вас отлавливали, помещали в детские дома, оттуда ты сбегал, колесил по железным дорогам в собачьих ящиках и на крышах, приставал к новым компаниям беспризорников. Пока не попал в Куряж к Макаренко. Вот Макаренко ты боготворил, он не одного тебя перевоспитал и сделал человеком.

— Еще в колонии, — снова подключился Колька, — ты увлекся техникой: автомобилями и тракторами. И чинить их помогал, и ездить научился. Потом и меня к ним приохотил. Курсы водителей в Осоавиахиме и — два новоиспеченных водителя на паровозостроительном. Поселились мы с тобой в общаге, завод нам койки выделил в одной комнате. В первый же рабочий день, как пришли в контору оформляться, ты втюрился по уши в одну из наших машинисток. В столовой ее приметил и все. Просто очумел от такой красотищи.

— В Клаву, что ли?

— А в кого же еще? Как увидал, так сразу мне и сказал: моя будет!

Алексей Валентинович с новым интересом оглядел свою жену. А и впрямь, красивая девушка, нестандартная. Правда, полноватее, чем его представление о женском идеале, но каким-то обаянием так прямо и пышет: густые слегка вьющиеся темно-каштановые волосы ниже плеч; даже не голубые, а какие-то ярко-синие лучащиеся изнутри глазища, опушенные (красить не надо) частоколом длинных ресниц; широкие (точно, что соболиные) брови; полные щечки с аппетитными ямочками; небольшой прямой носик; красивые и без помады губы. Изюминка чувствуется. Тело… Пока сидит, всего не рассмотришь, но налитая грудь упрямо пытается отстрелить пуговицы тесного казенного халата; талия под рукой хоть и ощутилась довольно упитанной, но ширина расплывшихся на его кровати бедер явно ее превосходила. Для гитары, пожалуй, крупновата будет; скорее, можно сравнить с контрабасом. Ладно, когда встанет, рассмотрим подробнее. Сам Нефедов был тоже очень даже крупногабаритным парнем, так что, как видно, и жену себе выбрал под стать. Что ж теперь поделаешь? Как там говорят? «Лишь бы человек был хороший»? Во-во. Лишь бы. Первое впечатление — добрая и открытая. Действительно мужа своего «обеспамятевшего» жалеет и любит. Чувствуется, что без притворства, без дули в кармане.

— Ты, Сашка, сразу от Клавы всех ухажеров отвадил, — продолжал взахлеб делиться воспоминаниями улыбающийся Колька, — даже инженера Фролова, из конструкторского бюро, который на заводе считался уже чуть ли не ее женихом. Подошел ты к нему как-то на выходе из столовой, загородил ему такому всему культурному, при галстуке, шляпе и одеколоне, своей скромной персоной проход и почесал свой левый махонький кулачок (размером с голову самого Фролова) правой изящной лапкой. Сказав при этом, что Клава теперь будет встречаться только с тобой, а если кто не согласен — пускай подыскивает себе тихое местечко на ближайшем кладбище. А если кто умный на тебя куда не надо какой-нибудь донос настрочит, то даже и в гроб класть будет нечего: один бесформенный фарш с галстуком останется… Понятное дело, и Фролов спорить не стал, да и другие ребята тоже. Осталось тебе только Клавку уговорить. Прямо, как в том еврейском анекдоте, когда Абрам дочку за Ротшильда замуж выдавал, помнишь? Дочка уже согласна, осталось только Ротшильда уговорить. Но с этим ты справился лучше Абрама, хотя и не сразу. Не знаю только: ты ей тоже кулак показывал? — гоготнул веснушчатый приятель.

— Попробовал бы он мне кулак показать, — подключилась к веселой теме Клава, — так и летел бы от меня вверх тормашками. Просто я вдруг обнаружила, что все мои ухажеры куда-то подевались: то целый рой вокруг меня постоянно кружился; то вдруг вообще никого на горизонте, даже инженер Фролов стал обходить десятой дорогой. Не с кем стало ни в кино сходить, ни в театр, ни на танцы, ни в парке культуры или саду Шевченко погулять. Как вроде, я какая-то чумная стала. Только какой-то стеснительный новый шофер размером со шкаф: то букетик мятый, словно коровой не дожеванный, к нам в машбюро занесет, то издали за мной наблюдает в столовой или после рабочего дня. А сам все краснеет, как стеснительная девица и толком ничего сказать не может. Долго я ничего понять не могла, пока Лёля, подружка моя, глаза мне не открыла. Тут уж, Саня, я сама тебе кулак показала. Конечно, поменьше, чем у тебя: я ведь, все-таки, девушка. Не помнишь?

— Нет, — улыбнулся «Саня».

— Значит, так было дело, напоминаю. Принес ты мне как-то очередной, явно сорванный где-то на клумбе и твоими «музыкальными» пальчиками от волнения помятый букетик. Я вытолкала тебя вместе с этим букетиком в коридор, сунула тебе под нос два свои кулака и сказала, чтобы ты оставил меня в покое. Что мне, мол, такой дурак-увалень и даром не нужен, который и двух слов сказать не может — только мычит и краснеет. И тут у тебя прорвало плотину. Все мне рассказал: и о своих чувствах, и о непонятном твоем стеснении, и о том, что прямо с первого взгляда утонул в моих синих глазищах, как в озерах. Складно рассказал. Я даже тебе поверила и рассмотрела чуть ли не впервые внимательно: а ничего парень, высокий, сильный и симпатичный. И вовсе не увалень. Похоже, просто, стесняется. А так, видно, что хлопец бойкий. Согласилась с тобой вечером сходить в кино… Теперь мы с тобой почти год, как женаты.

— А живем мы где? В общежитии?

— Нет, зачем же? Мы живем в моей комнате, в квартире на Юмовской. Вкратце, о себе: мне двадцать (я тебя на год младше); моямама умерла, когда я была еще в школе училась; папа, Николай Игнатович, — фрезеровщик на нашем же заводе, он потом второй раз женился и переехал на квартиру к своей новой жене на поселок Артема (она нее отдельная и детей от первого брака двое); вырастила меня бабушка, мамина мама, но она тоже умерла еще до нашего с тобой знакомства. Так что, у нас с тобой есть теперь своя большая комната в самом центре города, с замечательными соседями.

— А дети у нас есть?

— Нет, Сань. На нашем с тобой семейном совете было решено пока повременить. Я ведь летом в институт поступила, в наш механико-машиностроительный. Так что, машинисткой до конца месяца на заводе дорабатываю, и — «дети в школу собирайтесь». Точнее в институт. Вот выучусь на инженера, тогда уж и рожать буду.

— Понял. Краткую свою биографию услышал, твою тоже, но сам все равно ничего так и не вспомнил. Ладно, время покажет, может и вернется память… Слушай, Коля, — обратился он уже к приятелю, — не в службу, а в дружбу: своди меня в туалет, пожалуйста.

— А тебе разве можно вставать? — удивился Коля, — вон, у тебя под койкой утка стоит, давай я тебе ее подам — отольешь.

— Да не, — засмущался Алексей Валентинович и приподнялся на кровати, — я не в таком плохом состоянии, чтобы уткой пользоваться. Я ж не «брат Митька» из «Чапаева» — пока не помираю и ухи не прошу.

В принципе, сон подействовал на Максимова (или Нефедова?) довольно благотворно: голова совершенно не кружилась, прошла тошнота, слабости не чувствовалось. Возможно, все эти неприятные симптомы большей частью были следствием замены сознания, а не ударом головы в стекло. Алексей Валентинович откинул шерстяное одеяло и сел на койке в длинных черных трусах и белой застиранной майке, спустив босые ноги на пол.

— А где моя одежда, обувь? — спросил он озираясь.

— Забрали, наверное, — пожал плечами Коля, — решили, что тебе вставать еще рано, и забрали. У других, — он оглядел палату, — я смотрю, тапочки есть и халаты одинаковые больничные.

— Ребята, попросите у кого-нибудь на время, не охота босиком и полуголым в коридор выходить.

— Это мы мигом, — согласился Коля. Пробежав по палате, он нашел самые большие по размеру тапки и просторный казенный халат. И то и другое было до этого обуто-одето на грузном пожилом мужчине в круглых очках, который быстро вошел в положение и по-товарищески одолжил выданное ему больничное имущество, попросив только громким шепотом «тапочки не обсыкать».

— Постараюсь, — громко поблагодарил мужчину «Санька», — А вот не делать то же самое с халатом — уговора не было. Но я и с ним постараюсь. В палате негромко гоготнули.

Санькиному телу застиранный грубый халат пришелся почти в пору, только полы были слегка коротковаты, а вот из самых больших в палате тапочек едва не половина пяток неудобно свисала назад. Ничего, не на парад. В туалет сходить вполне можно. Решив не выглядеть до конца выздоровевшим (память то «не вернулась»), «Санька» оперся своей правой лапищей на услужливо подставившего плечо своего мелковатого друга. Друг, на удивление, оказался довольно крепеньким пареньком: под накинутым белым халатом прощупывались узлы хоть и не крупных, но тугих мышц. С другой стороны мужа решила поддержать Клава. Ростом она оказалась почти на голову ниже от супруга, но тоже совсем неслабая. Алексей Валентинович с любопытством обнял ее за полные плечи и почувствовал не мягкий слой сала, а даже большие чем у Кольки, хотя и не такие тугие, «женские» мускулы.

Колька узнал, где располагается туалет, и обнявшаяся троица, с трудом протиснувшись в дверь, отправилась по указанному адресу. На обратном пути они наткнулись на строгую медсестру. Медсестра на весь коридор завозмущалась наглым самоуправством и пообещала больше таких бессовестных посетителей в палату не пускать. Алексею Валентиновичу пришлось включить все свое из другой жизни обаяние, чтобы утихомирить труженицу шприца и клистира. С трудом, не сразу, но ему это удалось. Правда, вредная медсестра все-таки позвала Ирину Николаевну, чтобы та осмотрела взбодрившегося после сна больного и, может быть, разрешила ему самостоятельно вставать с кровати.

— Ну, что, Нефедов, — подошла к кровати Ирина Николаевна, — вы, говорят, уже сами решили в туалет сходить? Чувствуете себя лучше?

— Да я не сам ходил, меня друг с женой по коридору поддерживали, а друг и в сам туалет со мной зашел. Лучше мне стало после сна, Ирина Николаевна. Честно вам говорю. Тошноты больше не чувствую, голова совсем не кружится. Может, только слабость еще какая-то ощущается. Но я, когда шел, честное слово, не шатался. Только вот не помню ничего по-прежнему. Ни жены не узнал, ни друга. Они мне про меня и про себя рассказывали, думали, вспомню, а я все равно ничего не вспомнил…

— То, что вам лучше, — уже хорошо. А память… Наша больница не по этому профилю лечит. Посмотрим, что будет завтра. Если чувствовать себя будете более-менее нормально, а проблемы с памятью останутся, нужно будет вас показать специалисту из психиатрического института. По любому вы еще несколько дней у нас проведете. А халат и тапочки я распоряжусь вам выдать, раз вы, как маленький, на утку ходить стесняетесь. Только пусть вас пока что или медсестра или кто-нибудь из товарищей по палате сопровождает. Договорились?

— Спасибо, Ирина Николаевна! Конечно, договорились.

Вместе с врачом вышли из палаты и ребята. Клава пообещала проведать и завтра, но уже после работы. Коля попрощался на несколько дней — посылали в командировку. Максимову больше не спалось, новая реальность снова взбудоражила очумевшее сознание. И что, теперь так и придется ему в этом времени в чужом теле жить? С чужой уже начатой судьбой? А собственная жена? А сын с дочкой? Внук? Их больше никогда не увидеть? Да и вообще… Сталинское время. Тюрьмы и лагеря, гэбня кровавая, жестокий бред культа личности. Кругом стукачи-доносчики. И война. Самая кровавая в истории человечества (кому, как не ему, учителю истории это знать). Непривычный отсталый быт. Совершенно чужая незнакомая женщина (пусть даже молодая и симпатичная) в качестве жены с возможно неприятными ему манерами (чего стоят только ее слюнявящие поцелуи) и черт его знает, каким характером. С ней что, спать придется? Ему, никогда не изменявшему своей Ленке? Бред какой-то. Полный абзац!

Так. «Спокойствие, только спокойствие», — как любил говаривать мультяшный Карлсон. И чего нервничать? Разве есть варианты? Ась? Может, пойти в туалет и повеситься на пояске от халата? Вдруг, опять в свой век и в свое прежнее тело вернется? А если нет? Не хочется вешаться? Тогда, хочешь не хочешь, а придется, как-то вживаться в эту эпоху. Пока продолжим симулировать амнезию, если психиатры не расколют. И искать свое место в этой жизни, желательно, приличное. Шофер полуторки двадцати одного года, женат, сирота, бывший беспризорник… А смогу ли я водить этот драндулет допотопный? Там и передач меньше, чем в жигулях, и переключаются они, вроде, с какой-то перегазовкой при выжимании сцепления. Кое-как, возможно, поехать и смогу, но автоматизма в движениях на первых порах не будет явно. А если что-нибудь забарахлит или сломается в дороге — починю? Вряд ли. Да и правила дорожного движения могут быть немного другие, попроще… Если решат мне сделать даже не переэкзаменовку, а просто поспрашивать — провалю, как пить дать. Так что, придется из водителей переквалифицироваться? В управдома, по примеру Остапа Ибрагимовича? И это вряд ли. Ладно. Еще пару дней покоя в больнице мне обещали — подумаем. И от новоявленной молодой жены отказываться никак нельзя. Никто этого не поймет, будут лишние разговоры и подозрения. Придется ее целовать и исполнять супружеский долг? А что этому мешает? Чтобы она ему не понравилась, как женщина — этого сказать нельзя — он даже возбудился от ее близости. Элементарное чувство порядочности? Стыд перед самим собой и перед исчезнувшей в еще не наступившем XXI-ом веке еще не родившейся женой? Можно, конечно, какое-то время ссылаться на состояние здоровья и в постели манкировать своими обязанностями. Это можно. И совесть тогда будет чиста. А там, как говорили в каком-то фильме про Одессу: «будем посмотреть».

На следующее утро слабость прошла совершенно, только начали слегка чесаться заживающие под бинтами швы. И в туалет, и в больничную столовую, Алексей Валентинович ходил уже хоть и не сам, а с мужиками из палаты, но в посторонней поддержке больше не нуждался. Голодовка, поневоле проведенная вчера, в какой-то мере компенсировалась двойной добавкой каши сегодня. Еда была казенная и невкусная, но это была еда.

После завтрака Алексей Валентинович выпросил у соседей по палате все имеющиеся газеты, отложенные для использования в туалете, и стал вникать в нынешнюю действительность. Напыщенные лицемерные дифирамбы существующему строю в целом и правящим личностям в частности он пропускал, а в новости Харькова, страны и мира — с интересом вникал. Память у Максимова была профессиональная, учительская. Историю он знал не только в объемах школьной программы, но и гораздо шире, пополняя собственные знания по личной инициативе и охотно делясь ими с учениками. Была у Алексея Валентиновича и особо любимая тема по своему предмету: история Второй Мировой войны и ее более узкая и близкая ему часть — Великая Отечественная. Он помнил основные события и даты, как самой войны, так и предшествовавшие ей события.

В советское время была одна трактовка причин этой войны: подлый империалистический Запад, не пожелавший подписать договор о сотрудничестве во всех сферах с СССР; вынужденный пакт о ненападении с Германией (оттянуть как можно на дольше начало неизбежной войны) и предательское, ничем не спровоцированное нападение Гитлера. В перестройку и позже вектор Гласности развернул все трактование причин на 180о. Белый пушистый Запад и два мировых злодея (Сталин и Гитлер), развязавших мировую бойню своим преступным пактом и особенно его секретными протоколами по разделу Восточной Европы. Как можно с определенным успехом, на голубом глазу, сфальсифицировать недавние события, которым есть однозначные фото- видео-свидетельства и огромное количество живых свидетелей, Алексей Валентинович лично наблюдал множество раз за последние годы. Так что, огульное охаивание сталинского режима нынешними прозападными дерьмократами считал не вполне достоверным. И коллективный довоенный Запад, по его искреннему мнению, приложил максимум усилий для натравливания Германии на СССР, наивно надеясь мудрой китайской обезьяной безопасно отсидеться на дереве, пока два злобных усатых тигра разрывают друг друга в кровавые клочья.

В лице директора школы Зои Николаевны Алексей Валентинович нашел единомышленницу в патриотическом (не украинском, а именно прежнем советском понимании этого слова) воспитании учеников. Директор выделила небольшой кабинет, в котором он вместе с заинтересовавшимися его идеей учениками-энтузиастами создал скромный музей Великой Отечественной войны. Упор был сделан на героев-харьковчан, как уроженцев города, так и отличившихся в боях за него (две сдачи города и два освобождения плюс горький Барвенковский разгром в Харьковской области, после которого разорванный советский фронт откатился аж до самой Волги).

Вначале музейные экспонаты были представлены только архивными фотографиями, биографиями харьковских героев и описаниями местных боев. Потом прибавились личные документы участников тех событий, правдами и неправдами раздобытые учениками и некоторыми учителями. Потом — раритетная форма и амуниция. И — один из небедных родителей, в свое время сам окончивший эту школу, купил и подарил музею так называемые, макеты массо-габаритные, ММГ, мосинской винтовки и ППШ. По сути, ММГ были самым настоящим оружием времен войны, практически полностью сохранившим свой внешний облик, только выхолощенным (пропилен ствол, заварен патронник, сточен затвор, убран ряд деталей и т. д.) и продавались они без всяких разрешений в оружейных магазинах. Да, выстрелить из него нельзя, но какое удовольствие правильно воспитанному мальчишке (или девчонке) взять в руки тяжелую винтовку, на которой стоит клеймо 1942 г. выпуска, с которой ходил в бой и (скорее всего, а как же иначе?) убивал ненавистных фашистов наш красноармеец; смачно поклацать блестящим затвором; прицелиться куда-нибудь (да хоть в лампочку на потолке или воробья за окном) и звонко «выстрелить», потянув пальцем спусковой крючок.

Когда весть о музейном оружии разнеслась по ученическим семьям, примеру первого родителя последовали и несколько других, тоже обладавших для этого дела лишними финансами и правильным мировоззрением. Буквально за полгода висели на стенах и стояли на полу практически все образцы стрелкового оружия Красной Армии времен прошлой войны (не было только редкой автоматической винтовки Симонова, АВС-36, и трех станковых пулеметов (крупнокалиберного ДШК, неудачного и тоже редкого ДС-39 и пришедшего на фронт во второй половине горюновского СГ-43). Все остальное, включая легендарный здоровенный максим, можно было посмотреть, потрогать, «пострелять» и даже разобрать и собрать (в присутствии самого Алексея Валентиновича или нескольких его доверенных помощников из числа старшеклассников). После недолгих колебаний в экспозицию добавились и два образца оружия под промежуточный патрон, проходивших под конец войны только лишь фронтовые испытания и массово на вооружении не состоявших: самозарядный карабин Симонова, СКС, и ручной пулемет Дегтярева, РПД.

Размышления-воспоминания прервал врачебный обход.

— Ну, что, Нефедов, — подошла к нему Ирина Николаевна, — как вы себя чувствуете?

— Да, можно сказать, вполне нормально. Хожу, не шатаясь, слабость и та прошла. Аппетит зверский: на третьей добавке каши, чуть половником по башке не получил. Только вот память все никак не возвращается…

— Ясно. Должна вам сказать: сегодня звонили с вашего завода, интересовались. Вы, должно быть, на хорошем счету. Переживают за вас. Пообещали даже выделить машину, чтобы психиатра для вас с Сабуровой дачи привезти. Несколько звонков на Сабуровую и на завод и мы договорились: сегодня вам специалиста привезут, после обеда. Надеюсь, какую-то ясность он внесет.

— Хорошо бы. А то чего мне в больнице прохлаждаться? Домой к жене пора и за баранку.

Потом к гражданину Нефедову пришел вчерашний лейтенант милиции в небрежно наброшенном на плечи белом халате. Перед этим он, как видно, побеседовал с лечащим врачом, потому что вопрос насчет потери памяти даже не поднимался. Усатый милиционер рассказал, что согласно письменным показаниям нескольких свидетелей, вся вина в аварии полностью лежит на погибшем водителе машины ЗИС-5 номерной знак *****, однако узнать причины его выезда на перекресток с второстепенной дороги до проведения дополнительных экспертиз не представляется возможным. Может, была техническая неисправность (отказали тормоза); может, водитель заснул или потерял сознание вследствие проблем со здоровьем; может, просто допустил преступную невнимательность или наглость. Пока на эти вопросы ответа нет. Потом он дал прочитать Алексею Валентиновичу заранее написанный протокол его допроса. В протоколе шло красной нитью, что гр. Нефедов от полученного при аварии сотрясения мозга утратил память и ничего по существу дорожно-транспортного происшествия пояснить не может. Прочитав документ, гр. «Нефедов» согласно кивнул, задумался, как прежний хозяин его нынешнего тела расписывался, и просто поставил внизу фамилию и инициалы. Вопрос с милицией на этом, вроде бы, на ближайшее время закрылся.

Через час после довольно постного, но обильного обеда (пустой борщ с ложкой сметаны, два толстых ломтями ржаного хлеба и ячневая каша с крохотной желтой лужицей растаявшего то ли масла, то ли маргарина), в палату заглянула незнакомая санитарка и вызвала больного Нефедова в ординаторскую. В ординаторской кроме Ирины Николаевны присутствовал худощавый седовласый мужчина в белом халате и круглой шапочке — психиатр с Сабуровой дачи. Для начала он проделал с «Нефедовым» манипуляции, характерные на осмотре у невропатолога: простукивание резиновым молоточком рук и ног, «глаза следят за движением молоточка», «закройте глаза и коснитесь пальцем носа» и т. д.

Потом пошли вопросы и разговоры. Предлагались арифметические упражнения, а также простенькие задачки на соображение и логику. Алексей Валентинович решил не притворяться и не дурковать. Насколько он знал различные тесты своего времени, зачастую один тест перепроверял, насколько честно испытуемый ответил на предыдущие вопросы. Поэтому, нет смысла предоставлять психиатру сомнения в своей правдивости. Так что, все задачи он решал в слегка замедленном темпе, но с усердием, мол, разум у меня есть — я только память потерял.

После долгого общения, доктор молча принялся писать на лежащем перед ним листе бумаги. Написал, внимательно перечитал и витиевато расписался под текстом. Потом горделиво вручил свое, как понял Алексей Валентинович, заключение Ирине Николаевне.

— Так вы не находите у нашего больного никаких неврологических и психиатрических отклонений? — спросила та, прочитав документ.

— Да, — солидно кивнул седовласый доктор. — Совершенно никаких. Нервная и мыслительная деятельность вполне в допустимых пределах для его возраста, биографии и вида деятельности. Вполне сообразительный и умственно развитый молодой человек. Объяснить полную потерю памяти — не могу. Больной, по его словам, совершенно забыл прошлые события, но прекрасно запоминает, то, что происходит сейчас. Знаете, если бы в автомобильной аварии был виноват он, то можно было бы допустить даже симуляцию амнезии. Но представитель завода, общавшийся со мной, заверил, что виновен был второй, погибший шофер. Так что, не вижу смысла подозревать вашего больного в обмане. В письменном заключении я о своем предположении решил не упоминать. Я в нем совершенно не уверен. Не хочу человеку судьбу портить. Помещать его к нам на более тщательное обследование — тем более нет ни малейшего повода. Считаю необходимым предоставить больному месячный отпуск, рекомендую провести его в здравнице. Возможно, от завода, по профсоюзной линии, удастся это дело устроить. Пусть отдохнет хорошенько, расслабится. Солнечные и водные процедуры. Физические упражнения и игры на свежем воздухе. Положительные эмоции. Возможно, память к нему и вернется. И, в обязательном порядке, перед допуском его к такому средству повышенной опасности, каким является грузовой автомобиль, ему необходимо пройти полную переэкзаменовку, как перед получением водительского удостоверения. На этом все, разрешите откланяться.

Седовласый специалист в области психиатрии ушел, Ирина Николаевна позвала «Нефедова» в перевязочную: сменить повязку на лбу.

— Ну, что, Нефедов, — сказала она, осматривая освобожденный от бинта лоб, — на вас все заживает, извините за сравнение, как на собаке. Швы присохли, даже не сочатся. Если так пойдет и дальше, через десять дней можно будет удалить нитки и — все. По нашему профилю — здоровы.

— Так, Ирина Николаевна, а эти десять дней мне обязательно нужно в больнице находиться или домой можно? Чувствую я себя, кроме потери памяти, совершенно в норме. Чего мне на казенных харчах прохлаждаться, койку занимать?

— По-хорошему вам бы надо еще несколько дней у нас понаблюдаться, могут быть нехорошие рецидивы после удара головой. Куда вы спешите?

— Вы очень симпатичная тетя доктор, но все-таки больничная обстановка меня довольно напрягает. Мне бы хотелось домой. Смотрите, как ко мне силы вернулись, — Алексей Валентинович встал, неожиданно подхватил Ирину Николаевну под мышки и, играючи, как маленькую девочку, поднял вверх.

— Сейчас же опустите меня! — возмутилась симпатичная тетя доктор. — Вам нельзя так напрягаться — швы могут разойтись. И в голове у вас еще не до конца ясно, что. Возможны повреждения в мозгу, которые от перенапряжения могут дать кровоизлияния.

— Как скажете, — опустил зардевшуюся молодую женщину Максимов и сам уселся обратно на стул. Ирина Николаевна, безжалостно смазала его лоб безбожно щиплющим йодом и опять забинтовала. На этот раз, уже не поручая процедуру медсестре.

— Ладно, Нефедов, — сказала она, закончив перевязку, — думаю, вас можно будет сегодня выписать. Возможно, домашняя обстановка действительно поможет вам скорее вернуть память. Я выдам заключение, с ним обратитесь к хирургу в поликлинику по месту жительства или в свою заводскую. Пусть они возьмут вас на учет и оформляют дальше больничный. А на вчера и сегодня вашу нетрудоспособность оформлю я. Рекомендую перевязку раз в день и обрабатывание лба раствором йода. Через десять, нет, уже девять, дней — снять швы. Идите к себе в палату и подождите. Я подготовлю выписку.

— Спасибо! — расплылся в улыбке «Нефедов».

— Да-а… — остановила его доктор, — А как вы собираетесь домой добираться? Вы ведь не помните, где живете.

— Не помню. А можно мне жену дождаться? Она сегодня после работы проведать обещала. Вот обрадуется, что вместе домой поедем.

— Конечно, можно, — улыбнулась симпатичная доктор. — Во сколько ваша жена придет?

— Не знаю, — передернул новыми широкими плечами Максимов. — Думаю, после работы. А когда у нее работа заканчивается — не помню.

— Не знаю, не помню… Прямо как двоечник перед доской. Ладно, — кивнула Ирина Николаевна. — Я все документы для вашей выписки подготовлю и у дежурной медсестры в ординаторской оставлю. Если я к тому времени уже уйду — у нее заберете.

Глава 2

Домашний уют

Домой, в комнату на Юмовской, вместе с лучащейся от неожиданной радости приобретенной женой Клавой добирались на красном с желтыми деревянными рамами окон трамвае. Тесный вагон был забит под завязку, ехали стоя, поневоле близко прижавшись друг к другу. Клава все поглядывала на возвращенного ей в больнице любимого мужа и счастливо улыбалась, привычно не замечая трамвайной толчеи, густонасыщенной запахом по-летнему потных тел и несвежей одежды. От самой Клавы, как уже успел заметить Алексей Валентинович, ни вчера, ни сегодня, несмотря на отсутствие (насколько он знает) в этом времени дезодорантов и прочих антиперспирантов, потом совершенно не пахло. Духами, правда, тоже. Только легкий приятный запах женских волос, так и льнущих к его лицу. К смущению Алексея Валентиновича, резким мужским потом пахли его собственные вещи: рубаха в засохших пятнах крови и майка. Хорошо еще, что верхнюю часть теперь своего мощного мускулистого тела ему удалось кое-как, заплескав водой весь пол, помыть в умывальнике больничного туалета (душевая была заперта, ключи у кастелянши, кастелянша отлучилась в другой корпус по профсоюзным делам).

Чтобы уменьшить влияние на свое мужское естество, норовящее (несмотря на все угрызения совести) бурно отреагировать на тесно прижавшееся к нему молодое пышное тело Клавы, и из элементарного любопытства Алексей Валентинович вовсю глазел в открытое от жары окно на довоенный Харьков. Какие-то дома сохранились и в его времени, каким-то суждено было рухнуть или сгореть в ярости бомбежек надвигающейся войны (причем больше город бомбили свои родные советские самолеты). Длинный Московский проспект, на котором он попал в аварию в своем году, и по которому медленно полз деревянный трамвай, сейчас, судя по табличкам, назывался проспектом Сталина. После множества остановок, трамвай, наконец-то, свернул на улицу Пушкинскую, которую переименование не касалось при всех сменах власти начиная с 1899 года.

Центр города он знал хорошо, знал, что улица Юмовская, на которую его везла Клава, после войны стала называться улицей Гуданова. Знал, что где-то на этой же улице сейчас живет бойкий восемнадцатилетний паренек — Евгений Гуданов, в честь которого улицу потом и переименовали. В 41-ом Евгения призвали на фронт, потом недолгое обучение в пехотном училище, ускоренный выпуск лейтенантом и опять на фронт, теперь уже в качестве командира взвода разведки. Воевал мастерски. На его счету множество удачных и результативных эпизодов во вражеском тылу. Погиб двадцатидвухлетним в 44-ом при освобождении Молдавии, попав со своей немногочисленной группой в окружение румынских войск. Бились до последнего патрона. Посмертно получил звание Героя Советского Союза (краткая биография Евгения Гуданова с архивными фотографиями висела на стене его школьного музея).

Квартира, куда привела его новоявленная молодая жена, оказалась на третьем этаже дома уже советской постройки. Длинный полутемный коридор, заставленный вещами жильцов, не поместившимися в комнаты, густо пропитанный не очень приятными кухонными запахами, керосином и табаком и — их с Клавой семейное гнездышко. Гнездышко оказалось довольно тесноватым, метров, наверное, 18–20 квадратных. Но, на первый взгляд, вполне уютным. Посреди комнаты — круглый стол, накрытый чистой белой скатертью. Над ним свисает единственная лампа под розовым матерчатым абажуром. Вокруг него — четыре венских стула; темно вишневый старинный местами пошарпанный буфет у одной стены. Светлый, уже советского периода, платяной трехстворчатый шкаф у другой. Меньше чем наполовину заполненная открытая книжная полка. Этажерка, покрытая ажурной вышитой салфеткой. Слегка ободранный комод с большим зеркалом над ним и довольно узковатое (если сложить вместе их с Клавой немалые габариты) семейное ложе, представленное дореволюционной кроватью с придавленными валиками по краям вместо быльцев. На кровати мещанской, уменьшающейся к верху горкой, громоздились подушки опять же под ажурной салфеткой (еще череды мраморных слоников не хватало для полного счастья на комоде и герани на окошке). На стене в темных рамочках висели несколько фотографий: большого размера их (вернее, Нефедова) с Клавой свадебная; еще одной супружеской пары (он сидит — она, положив ему руку на плечо, стоит), явно дореволюционная, наверное, Клавиных родителей и совсем небольшая, на которой седенькая старушка в скромном платочке держит на коленях маленькую девочку.

— Ну вот, Саня, ты и дома, — сказала Клава, прикрыв дверь, — вспоминаешь?

— Извини, — покачал головой «Саня», — но пока нет.

— Ладно, — кивнула Клава, — будем знакомить тебя с твоим домом заново. «Вот это стол, за ним едят. Вот это стул, на нем сидят». Такой детский стишок помнишь?

— Нет, — слукавил «Саня».

— Тогда снимай у двери туфли и обувай свои домашние тапочки, надеюсь с моими не спутаешь? Кепку — на вешалку. Сейчас я дам тебе чистые вещи и иди — купайся. Ванная у нас справа от входной двери, возле кухни. Рядом туалет. Увидишь. Не перепутаешь. А я пока нам ужин приготовлю. Кого в коридоре встретишь — здоровайся — это наши соседи. Потом я тебя заново с ними познакомлю. Вот тебе твои чистые вещи, вот полотенце; наша мыльница — зеленая, мы ее в комнату не уносим, не жлобимся, как в некоторых квартирах бывает. Ты у нас хлопец закаленный, моешься летом под холодной водой, так что титан не раскочегаривай. Бритву не даю: бреешься ты раз в неделю, еще не зарос. Ступай.

И Алексей Валентинович ступил за дверь. Длинный полутемный коридор был пуст, ванную и туалет нашел сразу, в расположенной за ними кухне что-то резала на столе, стоя к нему широкой спиной, приземистая седая женщина. Алексей Валентинович не стал привлекать ее внимание и прошмыгнул сначала в туалет с белым чугунным бачком над головой и свисающей на цепи деревянной ручкой, а потом и в ванную комнату. С удовольствием помылся в чугунной эмалированной ванне под стационарным душем, стараясь не замочить бинт на голове. Душ был подключен одной из труб к какому-то стоящему на полу высокому цилиндрическому агрегату с двумя закопченными дверцами и вытяжной трубой, уходящей в стену. Похоже, с помощью этого довоенного чуда теплотехники грели дровами или углем воду в холодные месяцы, а кому нужно, и летом (в углу лежала невысокая аккуратно сложенная поленница коротко напиленных наколотых дров. «Титан», назвала его Клава. Это обнадеживает: в баню ходить не нужно.

Когда освеженный вышел из ванной, с кухни его окликнула Клава:

— Саня, забыла сказать, грязные вещи сложи, пожалуйста, в желтый таз, это наш, я потом все постираю. И сюда подходи. Будешь с нашими соседями заново знакомиться. Я их предупредила о твоей амнезии.

— Здравствуйте, — поприветствовал незнакомых улыбающихся людей на неприятно пропахшей керосином и подгоревшей едой кухне Алексей Валентинович. Ни одного нахмуренного лица, как почему-то ожидалось встретить в коммунальной квартире. Все доброжелательно и в разнобой ответили.

— Мы семья Черкасовых, — крепко пожал ему руку невысокий плотный мужчина лет сорока в полосатой пижаме. — Я Семен Иванович, для тебя — просто дядя Сеня. А это, — он, гордясь, обнял за плечи подошедшую довольно красивую ухоженную темноволосую женщину на полголовы его выше в ярком халате, больше похожем на вечернее платье, — супруга моя. Марья Сергеевна. Для тебя — тетя Муся.

— Очень рад, — искренне ответил Максимов. — Заранее извиняюсь за мою амнезию. Если, что буду в квартире делать не так, не стесняйтесь, ругайте-подсказывайте.

— А еще у нас есть сын Андрей, оболтус шестнадцатилетний, школу закончил, в механико-машиностроительный институт этим летом поступил, как и Клавочка, но на другую специальность, — гордо продолжал дядя Сеня, — но он сейчас с ребятами гуляет. Наши две комнаты — от входной двери слева. Если тебе, что нужно будет — обращайся. Не стесняйся. Всегда поможем.

— А мы, Саня, семья Персовых, — подошла, вытирая руки о засаленный фартук, давешняя приземистая пожилая женщина характерной еврейской наружности, которую он видел со спины, идя купаться. — Я Рахиль Моисеевна, — она подала ему пухлую влажную ладошку, — для тебя — баба Рая, а это, — она обернулась к подошедшему сухонькому старичку в старомодных круглых очках в металлической оправе, — наказание мое многолетнее, муж Мендель Хаимович. Ты его зовешь дедом Мишей. Дверь в нашу комнату справа, возле вашей. Не перепутаешь.

— Очень приятно, — пожал после пухлой старушечьей ладошки узенькую ручку старичка Алексей Валентинович.

— И сын у нас тоже есть, — продолжала рассказывать баба Рая, — Исаак. Малость постарше (она ухмыльнулась) чем ихний (кивок в сторону четы Черкасовых) и дальше с гордостью). Он у нас кадровый. Майор-танкист. Батальоном сейчас командует! В Киевском военном округе служит. Обещал в скором времени в командировку в Харьков заехать. Так что, увидитесь.

— Смотри, Саня, — вмешалась Клава. — У нас у каждого на кухне свой стол. Наш — вот этот. Все, что на нем, в нем и под ним — наше с тобой: примус, бидон с керосином, чайник, кастрюли, сковородки, посуда и еда. Мыло на кухонном умывальнике — общее, по очереди покупаем. Кухня небольшая, поэтому кушаем обычно в своих комнатах, а здесь только готовим.

— Ясно, — окинул взглядом кухню «Саня», — а у соседей примусы, смотрю, другой конструкции?

— Да нет, — улыбнулась Клава. — У них не примусы. Это керогазы. Последнее слово советской кухонной техники. А нас пока и примус устраивает. Мы с тобой решили не менять.

— А. Ясно. Только я не помню, как примусом пользоваться, покажешь?

— Потом, Саня, потом. А сейчас, давай кушать, картошка готова. Ты бери чайник, а я сковородку понесу. Посуда уже на столе. Пошли в комнату.

— Погоди, Клавочка, — остановила ее баба Рая. — Я отбивные как раз лишние пожарила, возьми к картошке. В больнице Саню, я же знаю, все больше постным кормили.

— Спасибочки, баба Рая, — не стала отказываться Клава, — когда улыбающаяся старушка положила в ее сковородку поверх жареной картошки две большие отбивные. Спасибо!

— Ой, — засмущалась тетя Муся. — А мы свой ужин уже съели. Вот, возьмите хоть помидоры. Они уже мытые, — она протянула эмалированную миску с горкой крупных томатов.

— И вам спасибо, тетя Муся, — не стала отказываться еще от одного презента Клава и взяла миску в другую руку. — Ну, Саня, что стоишь, как на именинах? Пошли. У тебя одна рука свободная — тебе дверь в комнату и открывать.

— Слушай, Клава, — спросил «Саня» с аппетитом поглощая сытную пищу, — а соседи всегда так едой делятся, или это в честь моего возвращения из больницы?

— И мы с ними тоже, бывает, делимся. Я же тебе сказала: у нас замечательные соседи. Мы все очень дружно живем. Прямо, как родные. И тебя, когда ты ко мне в комнату переехал, приняли, как своего. Дядя Сеня — ответственный работник в нашем Киевском райисполкоме, он лично со своим тезкой знаком, с Семеном Буденным, еще по Гражданской знаком, воевал у него. Но, ни капельки не чванится. Они с тетей Мусей могут даже угостить чем-нибудь вкусненьким из своего спецпайка. Хорошие они люди.

— А вторые соседи? Они что, своих еврейских правил не соблюдают? Отбивные-то у них свиные. А я почему-то знаю, что им свинину нельзя, — прокололся лишним знанием Алексей Валентинович и тут же стал выкручиваться. — Вот ты знаешь, Клава, в голове у меня что-то странное творится. Какие-то совершенно общие и не особенно нужные сведения и понятия я помню, а многое, особенно касающееся меня — забыл. Не могу этого объяснить.

— Ладно, Саня, не переживай. Доктор сказала: тебе волноваться вредно, больше покоя нужно. Глядишь, и память вернется… А не вернется — я тебе помогу заново всему научится. Я ведь твоя вторая половина, жена все-таки. А Персовы еврейских правил не соблюдают — живут, как все. Сын у них красный командир и коммунист. Они обычные советские старики, хоть и воспитывались еще при царизме. Хорошие люди. У сына их, Исаака, уже своя семья есть, жена и дочка. Они с ним по военным городкам кочуют, куда пошлют.

И тут в дверь вежливо постучали.

— Уверена, Черкасовы, — тихонько хохотнула Клава. — Входите, — громче крикнула в сторону двери.

Она не ошиблась: зашел улыбающийся дядя Сеня с засургученной бутылкой водки в одной короткопалой руке и широкой тарелкой, с тонко нарезанными спецпайковыми деликатесами: темной красно-белой копченой колбасой; серым, очень похоже, что языком, бело-розовым окороком и ноздреватым желтым сыром.

— Твое, Саня, быстрое возвращение домой отметить просто необходимо, — сказал он, ставя закуску на стол и кроша умелой сильной рукой сургуч на горлышке поллитровки, — Клавка, чего расселась? Чай не на именинах. Стаканы тащи. И хлеб я не брал.

— А тетя Муся ругаться не будет? — кивнула Клава на уже откупоренную поллитру.

— А кто, по-твоему, закуску резал? — хмыкнул дядя Сеня, с прихлопом поставил бутылку на скатерть и сел на свободный стул. Катя принесла три разного фасона стопки, которые тут же, не пролив ни капли, наполнил бывший буденовец. — Ну, Саня, твое здоровье.

В прежней жизни (скорее теле) Алексей Валентинович практически не употреблял спиртное. Несколько лет назад он переболел гепатитом. Больше года алкоголь был для него под врачебным запретом, а потом и само желание пить куда-то испарилось. Стал, почему-то, вызывать отвращение даже сам вкус и запах спирта. А Саня Нефедов, похоже, выпить был совершенно не прочь.

— Спасибо, дядя Сеня, — сказал он, все еще не беря полную стопку в руку. — Только я не знаю, может, мне вредно водку после аварии? Еще и к врачу завтра идти, больничный открывать…

— Да брось ты ерунду молоть, — не принял слабое оправдание дядя Сеня. — Что тебе, бугаю, пара стопок? Ты литр глотнешь — не почувствуешь. В тебе ж почти центнер веса! Только расслабишься чуток, может даже память скорее вернется. И за баранку тебе завтра не садиться. Сам же сказал: к врачу пойдешь. Утром плотненько позавтракаешь — даже запаха не останется. Бери, давай!

Пришлось взять. Клава, поморщившись, выпила только раз и ее дядя Сеня даже не уговаривал. Вероятно, это была ее стандартная порция. Остальное допили мужчины. Всю принесенную закуску не осилили и дядя Сеня, собираясь уходить, скинул вилкой оставшиеся деликатесы на тарелку с нарезанными ломтями хлеба.

— Утром, на завтрак доедите, — сказал он, — а нашу тарелку Муся велела принести. Она от сервиза.

Пока Клава мыла на кухне посуду, Алексей Валентинович подробнее осмотрелся в «своей» комнате. Подошел к зеркалу. Сейчас он был одет по-домашнему, во что Клава дала: спортивные мешковатые штаны и майку. В ванной комнате зеркала, почему-то, не было; в больнице, где он кое-как мылся над рукомойником, — тоже. Тело ему досталось, можно сказать, атлета, или, как говорят в этом времени — физкультурника. Интересно, это от природы Нефедову было дано или он развил как-то? Рост, наверное, около метра восьмидесяти. Широченные литые плечи, на левом, правда, разлился красно-фиолетовый синяк — эхо аварии. Перекатывающиеся при движении шары и канаты бицепсов-трицепсов. Нависающие пластины мощных грудных мышц. Кубики пресса «играют» даже под майкой. Спинные «крылья», расширяющиеся к верху. Охренеть! Да уж на такое «наследство» грех жаловаться. Да и лицо вполне даже ничего. Не Ален Делон, конечно. Но мужчине излишняя красота и не к чему. Черты лица крупные, под стать телу, но правильные (если не считать излишне больших скул). Не блондин. Волосы темно-русые с по моде этих лет излишне большим чубом, сейчас нависающим на бинт. Тело почти безволосое, щетинка на лице светлая редкая и не высокая. Как там Клава сказала? Бреюсь раз в неделю?

А чем бреюсь? О! А вот на этажерке и бритва в картонном чехле, обклеенном коленкором. Настоящая опасная бритва. К ней помазок в алюминиевой мисочке и обмылок. В последние годы Алексей Валентинович пользовался бритвенным станком фирмы «Шик» с «плавающими» головками. До этого, в советской юности, успел познакомиться с бритвенным станком со сменяемыми безопасными лезвиями. Лезвия хоть и назывались «безопасными», но при чрезмерном нажиме замечательно сбривали щетину вместе с кожей. А такой бритвой, как он сейчас держал в руке, при отсутствии навыка, можно и до кости побриться. Ладно, потом решим с бритьем. В конце концов, помнится, здесь и в парикмахерских брили. Раз в неделю можно и туда сходить, будем надеяться — семейный бюджет от этого чрезмерно не оскудеет.

Кстати, а прежний Нефедов-то курил. На буфете — вымытая стеклянная пепельница. Рядом непочатая пачка папирос «Казбек». Точно, а в кармане брюк, вчера заметил, был артельного изготовления портсигар из карельской березы (чтобы папиросы не мялись) и коробок спичек. Сам Алексей Валентинович к курению относился резко отрицательно, особенно не любил запах застарелого табачного перегара, пропитывающий вещи. Поэтому и в своем новом перевоплощении второй день дымить даже и не думал. Хотя, тело его, вполне возможно, испытывало сейчас никотиновое голодание. Возможно, в том числе и отсюда, а не только от удара головой и перемещения сознания, и вчерашнее головокружение и неважное самочувствие. Ничего, тело обойдется. Хочет, не хочет, а будет вести здоровый образ жизни.

С перемытой посудой вернулась с кухни Клава:

— Что, Сань, обживаешься помаленьку?

— Да, вроде того. Ты меня, Клава, пожалуйста, не спрашивай, не вспомнил ли я чего. Если я что вспомню — сам скажу. Лады?

— Договорились. Что сейчас делать будем? Спать еще рано, погода на улице хорошая. Дневная жара ушла.

— Намек понял, — усмехнулся «Сань». — Идем гулять.

— Правильно понял. Мы с тобой часто вечерами гуляли. То в парк Горького на трамвае ездили, то в сад Шевченко пешком, то просто по улицам. Не все ведь в кино ходить. Открывай левую дверцу шкафа — одевайся.

Да, в этом времени в хорошую погоду только гулять и остается: ни тебе телевизора, ни тебе интернета или даже просто компьютера. Из домашних развлечений в их комнате: только черная тарелка репродуктора на стене, небольшой набор книжек на полочке и разговоры. Разговаривать можно с Клавой, можно с соседями или пришедшими в гости приятелями. Можно по-трезвому, можно, для настроения, — выпивши. Каждый день в кино, театр или на концерт не походишь. И дело, наверное, не только в деньгах, но и в нечастой смене репертуара. Так что — гулять! Заодно и с довоенным Харьковом ознакомиться можно будет. Интересно же.

Прогуляться Клава предложила недалеко, в сад Шевченко. Дневная жара действительно сменилась легкой вечерней прохладой, сумерки уже опускались, но уличные фонари еще не зажглись. Шли по хорошо знакомой Алексею Валентиновичу улице Петровского, сейчас, судя по табличкам, она еще называлась Бассейной. Было людно. Судя по неспешной ходьбе, харьковчане тоже просто гуляли, никто не спешил по делам. Улыбки, смех, веселые разговоры, дети с родителями, стайки молодежи, обнявшиеся парочки, старички. Что-то было не похоже на перестроечные штампы о запуганном кровавой гэбней населении. Скорее это напоминало довоенные фильмы, где все замечательно, и жить становится с каждым годом все веселее.

Клава гордо вышагивала рядом, взяв мужа под локоть, и тихонько напоминала ему названия встречающихся им по пути поперечных улиц. С некоторыми прохожими она здоровалась, и Алексей Валентинович ей моментально вторил. Кое-кто останавливался и участливо интересовался «Саниной» перебинтованной головой. Клава объясняла, а «Саня» только скромно улыбался.

Перед поворотом на Сумскую, Клава поздоровалась с чопорной, хорошо, но как-то старорежимно одетой немолодой женщиной, держащей обеими руками двух балующихся девчонок-близняшек лет десяти. Чопорная старушка благосклонно ответила на приветствие, чуть кивнув гордо поднятым подбородком; две одинаковые шалуньи по ее бокам поздоровались хором и залились беспричинным смехом. На автомате повторив за Клавой очередное приветствие, Алексей Валентинович внезапно остановился. Его бросило в жар, на висках выступил пот, сердце учащенно забилось.

— Что с тобой? — беспокойно обернулась к нему лицом Клава. — Тебе плохо? Домой вернемся?

— Да, что-то прихватило, — соврал Алексей Валентинович. — Голова отчего-то слегка закружилась. Сейчас минутку постою — пройдет. Домой не надо. До сада я дойду, а там — посидим на лавочке, отдохнем.

— Побледнел ты как-то, — жалостливо погладила Клава мужа по щеке. Чуть ли не белее бинта своего стал…

— Ничего, Клава, ничего. Мне уже легче. Пошли в сад.

Плохо ему стало от встречи. До него дошло, что встреченная чопорная старушка — его прабабушка, умершая еще до его рождения, но хорошо знакомая по сохранившимся семейным фотографиям, а две шалуньи-близняшки — его еще маленькая мама и тетя. Их многочисленные фото в детском возрасте он тоже помнил. Ни чего себе встреча! Как тесен мир. Правду говорят, что Харьков — большая деревня. Куда не пойди — знакомого встретишь. Ну, да. В принципе, все логично. Ему дома рассказывали, что до войны мамина семья жила здесь рядом, на улице Дзержинского (в его времени — Мироносицкой), в доме, который во время оккупации сгорел от советской бомбежки (кто-то из соседей держал в квартире большой запас керосина). Его семья в это время была в эвакуации. Так и выжили.

Деда своего он почти не помнил, тот умер, когда Лешке было три года. До войны дед работал на том же паровозостроительном заводе, где он (в смысле, Нефедов) сейчас шоферит. Был дед инженером-конструктором, не совсем рядовым конструктором, а каким-то небольшим начальником, то ли отдела, то ли группы, танками они занимались, легендарными Т-34. Поэтому имел бронь и в 41-ом вместо фронта поехал налаживать производство танков в Нижний Тагил. И всю семью с собой правдами-неправдами сумел вывезти. Спас, можно сказать. После освобождения Харькова они вернулись обратно и получили квартиру уже в другом доме — на Пушкинской.

А вот его бабушка, мама этих близняшек, прожила долго и умерла в преклонном возрасте уже в 91-ом перед самым ГКЧП. Сейчас ей должно быть, как и деду, всего лишь сорок лет. А еще с ними может жить прадед. Он умер перед войной от, как тогда говорили, «удара» (инсульта). К стыду, Алексея Валентиновича, помнящего множество дат, год смерти прадеда он не запомнил.

По насыщенной праздными прохожими Сумской они дошли до сада Шевченко. Самый лучший, как говорят, памятник Кобзарю стоял на своем привычном для Алексея Валентиновича месте. Этот памятник не снесли во время оккупации даже фашисты, очевидно, заигрывая с украинским национализмом. Хотя поднимающийся ступенчатым полукругом лабрадоритовый постамент вокруг насупленного и чем-то недовольного усатого поэта, украшали, в том числе и пропагандирующие две революции, Гражданскую войну и предвоенный советский социалистический строй фигуры: революционные рабочие, матрос, красноармеец в буденовке, шахтер, колхозник и девушка с книгой. Медленно прошлись по уже освещенным желтыми фонарями аллеям сада. Многого, что помнил Алексей Валентинович с детства, еще не было. Ничего, в свое время все построят. Нашли свободную лавочку со спинкой и присели в обнимку отдохнуть. Близость незнакомого молодого роскошного тела слегка будоражила чувства Алексея Валентиновича. Чтобы отвлечься от плотских размышлений, он спросил:

— Слушай, Клав. А что это за старушка какая-то старорежимная с близняшками была, с которой ты здоровалась?

— А, — хохотнула Клава, — это мама инженера Чистякова, с нашего завода. А близняшки — дочки его. Кстати, Чистяков — начальник конструкторского подразделения, где Фролов работает.

— Фролов? Это прежний твой ухажер что ли? Которого, Колька в больнице рассказывал, я отшил?

— Правильно. Молодец, Саня, запомнил.

— Запомнил… Знаешь, Клава. У меня в голове, вроде как пустота. И все, что я «новое» для себя узнаю — легко запоминается. Чувствую, обучаемость у меня сейчас повышенная. Хоть в институт поступай.

— Для института нужно десятилетку окончить. А ты, Саня, в колонии только семь классов отучился. Хотя, можно у того же Чистякова спросить. Он в этом больше разбирается. Кстати, это он меня надоумил высшее образование получить. И математику с физикой помог подтянуть.

— Серьезно?

— Ну да. Он меня в машбюро заметил, выделил, почему-то. И помог. Он и учебники мне давал, и дома я у них занималась. И с ним, и с его женой. Она начальник строительного отдела в Госпроме.

— За деньги занималась?

— Ты что, Саня? Какие деньги? Просто я им чем-то приглянулась, наверное, и они мне помогли. Кстати, насчет денег. Напоминаю: с сентября вся надежда нашей семьи только на тебя. Моей зарплаты не будет, я ведь увольняюсь, стипендия небольшая. Я вот поработала после школы, а теперь хочу расти. Ты был со мной согласен. Выдержим такой удар по семейному бюджету?

— Выдержим. Зато, когда станешь инженером, а потом и крупным специалистом в народном хозяйстве, улыбнулся «Саня», — наверстаем. Слушай, а напомни, пожалуйста, ХММИ — это что за институт такой?

— Харьковский механико-машиностроительный институт. Он возле нас находится. Совсем не помнишь? Если по Юмовской от Пушкинской в обратную сторону пойти, а потом направо свернуть, он и будет.

— А мне почему-то чудится, такие вот завороты памяти странные, что там какой-то другой институт будто бы находится. Харьковский политехнический, ХПИ…

— Ну, Саня, это правильно вспоминаешь. Но пока еще не все. Когда-то он так и назывался. Харьковский политехнический институт, ХПИ. А потом, я точно не помню в каком году, его разделили по факультетам на отдельные институты. Три из них остались на прежней общей территории. Наш механико-машиностроительный, ХММИ; химико-технологический, XXТИ и электротехнический, ХЭТИ. А еще три института перенесли в другие места. Вспоминаешь?

— Нет. Этого не помню. Только ХПИ почему-то в памяти всплыло. Ладно. Тебе в институте учиться, а мне бы, Клава, вначале хоть бы научиться по новой полуторку водить… Да и в быту правильно себя вести, не быть посмешищем…

— С полуторкой тебе твой Колька с удовольствием поможет. И ваш начальник Палыч, уверена, ни в чем тебе не откажет. А с бытовыми вопросами — я. Не вспомнишь — так заново научишься. А вообще, знаешь, Сань… Ты, если честно, после аварии как-то изменился. Дело даже не в том, что ты ничего не помнишь, а в том, что ты каким-то другим стал… В манерах, в характере… Вот рука, — Клава погладила его широкую огрубелую ладонь с въевшейся чернотой от машинного масла и железа, — твоя. Лицо — твое. Голос — тоже твой. Запах… А в целом — что-то незнакомое… Ты не обижайся, но я говорю, как я это чувствую.

— Да я и не обижаюсь, — опустил глаза «Сань». — Я тебя понимаю. Только что мы с этим будем делать? Хочешь, я могу на время в заводскую общагу обратно перебраться, если тебя смущаю.

— Ну, вот, все-таки обиделся. В какую это общагу ты от родной жены собрался? Не дури.

— Да я только ради тебя так сказал… А хочешь и я тебе что-то скажу?

— Хочу. Говори.

— Ты только не обижайся, на то, что услышишь. Я ведь действительно тебя забыл. Ты для меня сейчас не привычная жена, а красивая добрая и замечательная, но совершенно незнакомая девушка. Я, можно сказать, сейчас заново с тобой знакомлюсь. И пока даже как-то тебя стесняюсь.

— Сань, а ты и выражаешься как-то по-книжному, более образованнее, что ли… Раньше ты так не говорил. И не материшься совсем… За весь вечер ни одного соленого словца я от тебя не услышала. Так это я что, тоже с чужим парнем сегодня спать буду? — жарко хихикнула Клава. — Я, вообще-то, женщина порядочная, мужу своему не изменяю. Замуж выходила не тронутой… Ладно, не куксись. Что ж теперь делать остается? Придется изменить мужу вчерашнему с мужем сегодняшним.

— Клава, — потупился «Сань», — ты извини, но, боюсь, что сегодня у меня с этим делом, может и не получиться. Тоже последствия аварии, думаю.

— С «карданом», как ты его называл, проблемы? — встревожилась Клава.

— Именно, — улыбнулся про себя такому шоферскому названию этой части тела Алексей Валентинович. — Что-то он у меня после аварии вверх не идет.

— Ты им не стукался?

— Вроде, нет.

— А что врачи сказали?

— Я им на это как-то не жаловался. Постеснялся. Может, со временем, и само пройдет.

— Ладно, Саня, я дома сама все проверю. Может, прямо сегодня и пройдет. Вот посмотри на меня. Скажи, ты меня любишь?

— Люблю, — покривил душой «Саня», но и полностью равнодушным к этой обаятельной молодой женщине, доверчиво прильнувшей к нему мягким теплым телом, он уже не был.

— Кстати, — переменила тему Клава, — а ты, как из больницы вернулся, и не курил ни разу.

— Да ты знаешь, что-то мне и не хочется совсем. Думаю, теперь уже и не буду.

— Да ты что? Как это не будешь? Все нормальные мужчины курят.

— Так не хочется мне. Опять же, у курящих людей запах плохой изо рта. Одежда табаком прованивается. И, говорят, для здоровья шибко вредно.

— А откуда ты это все знаешь? Ты ведь ничего не помнишь?

— Сам не знаю, откуда. Вот знаю и все. Меня когда врач психиатр в больнице обследовал, тоже удивлялся: математику помню, слова и многие понятия помню, а события, со мной произошедшие — нет. Мозг человеческий, сказал он мне, еще до конца не изучен. Так то!

— Так ты что, серьезно курить бросишь? Не солидно будет. Тебя товарищи засмеют.

— Не думаю, — демонстративно почесал свой правый арбузоподобный кулак «Саня».

— И то верно. Разве что за спиной, чтобы ты не слышал.

— А на это мне наплевать с высоко вышки и растереть. Если ума у них нет — пусть за спиной втихаря обсуждают. Буду я на мнение дураков внимание обращать. Обойдутся. Ты мне лучше скажи: тебе разве приятно было с «пепельницей» целоваться.

— Да я как-то и не думала об этом. Целовалась с тобой — и все. Ведь все мужики и парни курят. Что ж с этим поделаешь? Это как-то естественно. Батя мой с малолетства курит, все соседи-мужчины курят, на заводе, что рабочие, что инженеры — тоже. Вот приличной девушке или женщине курить не положено: иначе сразу у окружающих мысли в голову лезут, что она или, так сказать, легкомысленная или мужеподобная.

— Насчет курения понял. Но все равно не буду. Некурящего не выгонишь?

— Нет, конечно, — приластилась мягкой щекой к его плечу Клава. — Я тебя никуда теперь не отпущу и никому не отдам. Не хочешь — не кури. Может, это действительно будет лучше. И для меня тоже. Ну, что, Саня, отдохнул? Тогда пошли домой. Мне утром на работу, а тебе в поликлинику.

Когда у себя в комнате, потушив свет и раздевшись каждый у своего стула, они легли в общую кровать, смутно белеющую накрахмаленной простыней сквозь темноту (Клава в ночной сорочке, а «Саня» в длинных черных сатиновых трусах), все благие намерения Алексея Валентиновича не спать с чужой женщиной, были наголову разбиты доставшимся ему молодым телом Нефедова. Любопытная рука Клавы обнаружила у мужа привычную реакцию «кардана», и отговариваться нездоровьем дальше было бы просто глупо. Мысли о прежней жене и муки совести растворились без остатка в нахлынувшем естественном возбуждении.

— Клава, — шепотом спросил Алексей Валентинович, уже смирившийся с неизбежным, — ты говорила, что мы с тобой детей пока не планируем. А как предохраняемся? Напомни, пожалуйста.

— Глупенький, — ласково обняла его уже скинувшая и сорочку горячая Клава, — какие вопросы заботливые задаешь. Напоминаю: обычно ты просто вытаскиваешь свой «кардан» из меня раньше времени. Но сегодня и еще три дня, мы можем совсем об этом не заботиться… У меня такой период — что безопасно. Не забеременею.

— Понял, — печально вздохнул неизбежному «Саня»; выкинул из-под одеяла, промахнувшись мимо стула, последнюю деталь своего туалета и, как в сладкий омут, бросился в незнакомые жаркие объятия новоявленной молодой жены.

Этой ночью они взаимно удивляли и радовали друг друга: она — молодым, статным и ласковым, хоть и не очень опытным в вопросах взаимного удовольствия телом; а он — своим умением, почерпнутым в более просвещенном на эту тему времени. Сон еще не успел сморить их окончательно, как темная улица за окном внезапно осветилась фарами проезжающей машины, через открытую форточку пророкотал двигатель. Но машина не проехала мимо — она остановилась прямо напротив их подъезда. Шофер выключил фары и заглушил двигатель. Излишне гулко в ночной тишине застучали железом бесцеремонно, без оглядки на спящих жильцов, захлопываемые дверцы. Кто-то прокурено прокашлялся и громко сплюнул. По асфальту самоуверенно протопали сапоги нескольких человек. Захрипела не смазанными петлями, а потом оглушительно грюкнула притянутая обратно витой пружиной дверь подъезда. Кто приехал, Алексей Валентинович догадался без объяснений. У обнявшихся супругов в унисон заколотились встревоженные сердца, сон исчез, как не бывало. В ночной тишине раздался приглушенный звонок. Максимов встрепенулся и невольно привстал.

— Ложись, ложись, — прошептала, с силой притягивая его обратно к себе Клава, — это не нам звонят. Это на втором этаже. Под нами. Там семья профессора Лебедева живет. Они все четыре комнаты занимают. К ним это.

— Это НКВД? — все-таки уточнил шепотом вполне очевидное Алексей Валентинович.

— Больше некому, — горячим влажным шепотом прямо ему в ухо ответила Клава. — Они… А ты вспомнил?

— Да, как-то само из памяти всплыло: НКВД, ночные аресты, враги народа… А ты забоялась, что могут и к нам прийти?

— Вроде, и не за что. Но… Кто знает? Могли ведь и не именно к нам, а допустим, к нашим соседям по квартире.

— А ты что, кого-то из наших соседей, которых ты сама назвала замечательными людьми, подозреваешь, что они могут быть врагами народа?

— Да нет, Саня, я никого не подозреваю… Я и сама ничего не понимаю, что последние годы в нашей стране и в Харькове происходит. Многих арестовали, на кого и подумать не могла. Некоторых я знала, как честных и вполне приличных людей… Неужели все они так мастерски притворялись? Или это ошибки нелепые? Или враги в самом НКВД завелись?

— А Лебедев, он кто? — не ответил на Клавины вопросы Алексей Валентинович.

— Профессор из механико-машиностроительного. Завкафедрой литейного дела. Я к нему на кафедру, как раз и поступила. Он мне тоже помогал готовиться, как и Чистяков… Хороший, вежливый, умный, правда, из бывших. Еще при царе преподавать начал, говорят… За что его?

— Ладно, Клава, давай, на эту щекотливую тему мы с тобой поговорим завтра. Все равно сейчас ни в чем не разберемся. Засыпай. Работу твою пока никто еще не отменял.

Скоро доброе Клавино сердце стало биться реже, усталость взяла свое, и она тихонько засопела, прильнув к широкой груди «мужа». А «мужу» еще долго не спалось. Он все прислушивался к глухим, не разборчивым разговорам, падающим на пол вещам и тяжелым шагам в квартире под ними, где сейчас напрочь рушилась судьба всей семьи неизвестного ему профессора Лебедева. Еще ложась спать, профессор был уважаемым человеком, явно отмеченным за свои знания и какие-то достижения государством: отдельная четырехкомнатная квартира (когда большинство семей ютятся в коммуналках); наверняка, большой оклад и спецпаек в спецраспределителе; прочие блага, черт его знает какие (личная дача? машина? путевки в санатории и дома отдыха, куда большинству трудового народа путь заказан?). А теперь в недалеком будущем, и к бабке не ходи, — лагерная пыль, если его вообще под расстрел подвести не планируют. И жена его, вполне возможно, пойдет за ним следом, как «член семьи врага народа». И дети, если они у них имеются. А если даже семью и не арестуют, то с Олимпа местного значения скинут. Как пить дать, скинут. Квартиру четырехкомнатную уплотнят: оставят Лебедевым одну или две комнаты и подселят соседей. Детей в школе, или где они пребывают по возрасту, будут заставлять отречься от отца вредителя или шпиона, если вообще, в случае ареста и матери тоже, не отошлют в детдом. В общем: «Слава великому Сталину за наше счастливое детство»!

Да-а… С одной стороны, и фильмы довоенные не врали: радостный сегодня вечером народ по улицам, улыбаясь, прохаживался; а с другой, — и перестроечные разоблачения насчет повальных «врагов народа» и ночных «черных воронков», тоже не шибко преувеличены. Правда, она, как всегда, где-то посередине…

Проснувшись утром под настырное и противное дребезжание металлического будильника, подпрыгивающего на тумбочке возле кровати, Алексей Валентинович чрезмерно мощным хлопком доставшейся ему от прежнего обладателя тяжелой ладони едва не смял его в лепешку. В комнату даже через задернутые шторы уже вовсю пробивалось веселое летнее солнце. Алексей Валентинович впервые рассмотрел тело своей новой молодой жены при ярком свете, ночью он познакомился с ним только на ощупь. Тело было полноватым, с точки зрения модных худосочных тенденций конца XX и начала XXI века, но совсем не рыхлым: беломраморное, пышное в нужных местах женственностью. И к его искреннему удивлению совсем не пахнущее потом, даже в области непривычно лохматых темных подмышек. Все внимательно рассмотренное обилие плоти так ему понравилось, что его теперешний молодой организм помимо воли снова соответственно отреагировал и он, уже совершенно не мучаясь совестью по поводу измены первой жене Лене, опять обнял нынешнюю жену Клаву и попытался продолжить с ней ночные удовольствия.

— Сань, перестань, — стала убирать его нахальные руки полусонная Клава, еще не успев открыть глаза. — Я так на работу опоздаю. Потерпи до вечера. А вообще, — распахнула она свои синие глазищи, ночью было что-то! Мне, Санечка, еще никогда так не было. Ты извини, но мне даже такая мысль постыдная ночью в голову приходила, что, мол, твоя потеря памяти имеет и оч-чень даже приятную сторону…

— Я рад, — тихонько засмеялся «Санечка». — Память — дело наживное, а так тебе теперь будет хоть каждую ночь. Обещаю! Ладно, Клавдия, уговорила — встаем. Только еще один вопрос, возможно, глупый: а почему у тебя подмышки не пахнут ни чем, а у меня, хоть я их вчера и два раза с мылом мыл, — все равно потом пованивают?

— Ой, Сань, — засмеялась Клава, — ну у тебя и вопросы… Квасцами я их протираю. Камень такой. В аптеке продается. Это меня еще моя бабушка научила. Квасцы, она говорила, всю заразу убивают и тогда пот ничем не пахнет, даже если потеешь. Многие женщины ими пользуются.

— А я раньше не пользовался?

— Нет, конечно. В смысле, подмышки ими не протирал. Ты квасцами только кровь себе останавливал, если во время бритья случайно резался. Они и для этого хороши. В каждой парикмахерской их держат.

— Так я, выходит, все время козлом вонял?

— Ну, почему же, козлом? Просто мужским потом пах, как и большинство мужиков и парней. Некоторые, правда, пытаются перебить этот свой естественный запах одеколоном. Но мне одеколон не нравится.

— А ты со мной своими квасцами поделишься?

— Ну, ты, муженек, и изменился после аварии: курить бросил — для здоровья вредно и изо рта воняет, квасцы просишь — подмышки тоже воняют. Прямо, барышней стал кисейной или, может быть, графом каким-нибудь из «бывших». Ладно, куда ж тебя теперь денешь? Бери вон в тумбочке, в красненькой мыльнице, прозрачный такой камень, — пользуйся на здоровье. Ты его под краном вначале смочи и протирай, где тебе нужно, аристократ ты мой шоферский. Маникюр хоть делать не будешь?

Глава 3

Два хватания за револьвер

По какому-то молчаливому уговору, ночное происшествие в нижней квартире они с Клавой не обсуждали. Что тут обсуждать? Оба сделали вид, что ничего такого и не было. Может, приснилось? Так же, быть может, делали вид и все прогуливающиеся с радостными, улыбчивыми лицами по тихим улочкам Харькова вчера вечером.

Клава объяснила и даже нарисовала на тетрадном листочке в косую линеечку, как Сане добраться до районной поликлиники. «Саня» аккуратно сложил листок; спрятал его к своим документам и больничной справке в растянутый нагрудный карман белой не только застиранной, но и в одном месте заштопанной рубахи; проверил наличие мелких бумажных денег и монет в потертом и засаленном кожаном кошельке и вышел под ручку с Клавой из прохладного подъезда под зеленый навес тополей на тихую тенистую улочку. Яркое утреннее солнце кое-где пробивалось через пыльную листву, поднимая настроение. Ночной кошмар в нижней квартире в свете наступившего дня казался каким-то нереальным, приснившимся. На Пушкинской они втиснулись в нужную марку трамвая, расплатились с крикливой кондукторшей за проезд и с удовольствием тесно прижимались друг к дружке несколько коротких остановок. Потом «Саня» сошел, более-менее вежливо где голосом, где широкими плечами растолкав полдюжины человек, а одного в шляпе, закрывающего проход, даже совсем нелюбезно выпихнув перед собой на мостовую. Клава, держась одной рукой за свисающую с горизонтального поручня кожаную петлю, другой помахала ему через открытое окошко и поехала в липкой тесноте красного внизу и желтого вокруг окон вагона дальше, на завод.

В районной поликлинике с утра тоже было людно и тесно, в принципе, как и в гораздо более поздние времена, хорошо знакомые Алексею Валентиновичу. Где именно находится кабинет хирурга, Клава не знала, и подсказала это Максимову уже задерганная с утра пожилая женщина в регистратуре. Ждать, причем стоя и в не продуваемом глухом коридоре, пришлось часа полтора.

— Здравствуйте, — вежливо поприветствовал Алексей Валентинович двух сидящих за разными столами женщин в белых халатах и подошел к более старшей и насупленной. За хирурга он принял ее. Вторая, очевидно, была медсестрой.

— Что у вас? — неприязненно и не поднимая глаз от перебираемых бумаг, поинтересовалась более старшая, напрочь проигнорировав приветствие.

— Вот, — протянул Алексей Валентинович бумаги, выданные ему в больнице и сел на стоящий возле стола потертый стул. Хирург недовольно зыркнула на него (ему даже показалось, что сейчас она заорет визгливым голосом: «Кто вам разрешал садиться?»

— Ну, наложили вам швы. И что? Через десять, нет, уже восемь дней я их вам могу снять. А сегодня зачем пришли? Только время отнимаете. Хотите, чтобы мы вам каждый день перевязку делали? А работать за вас кто будет? Вы женаты? — тараторила врач.

— Да, — ответил на последний вопрос Максимов. — А какое это имеет отношение к моему приходу? К перевязкам? К оформлению больничного листа?

— Если женаты, пусть ваша жена вас и перевязывает! Нечего по поликлиникам ходить, очередь создавать.

— Я, уважаемая гражданка доктор, вообще-то после автомобильной аварии. У меня почти полная амнезия произошла. Мне доктора отдых и покой рекомендовали. Там же есть заключение и психиатра с Сабуровой дачи, и хирурга из больницы, куда меня скорая отвезла. Мне сказали, что у вас, в моей районной поликлинике, мне должны больничный оформить. Для восстановления здоровья.

— Так, Галя, — окликнула хирург медсестру, — а ну-ка, сними с больного повязку, да не трать время на размачивание: он здоровый и, как я посмотрю, сильно умный — потерпит. (Терпеть не пришлось: швы были сухие, и бинт к ним не прилип).

— Ну, замечательно заживающие подсохшие швы. Когда находитесь дома, можете голову даже не бинтовать — заживут быстрее. Я, со своей стороны, вообще не вижу необходимости ни в каком больничном.

— Как это? — удивился Алексей Валентинович. — А потеря памяти?

— Милый мой! Где я, а где твоя память? Я хирург. Была бы у тебя проломлена голова или, хотя бы, швы гноились, тогда да, можно было бы говорить о больничном. А искать твою память — это, не ко мне! Галя, смажь ему швы йодом, да забинтуй по новой.

— А к кому?

— Не знаю, — безразлично пожала плечами хирург. — Может быть, к участковому терапевту, а может, и она не захочет с таким случаем связываться. Ты что думаешь? Нас ведь тоже проверяют, кому и почему мы больничный даем. Газеты читаешь? Радио слушаешь? Вся страна в едином порыве бьется над выполнением и перевыполнением очередного пятилетнего плана, а всякие, ты ж понимаешь, прогульщики, будут в это время на больничном прохлаждаться. Ты где шоферишь?

— На паровозостроительном.

— А! Так какого лешего ты вообще у нас время отнимаешь? Ты в коридоре очередь больных видел? А у вас на заводе есть своя мощная санчасть. И хирург есть и просто терапевт. К себе на завод и обращайся. Пускай они и решают, что с тобой делать. Следующий! — громко закричала она в сторону еще закрытых дверей и вернула бумаги Алексею Валентиновичу.

— А как отсюда на мой завод доехать? Подскажите, я ведь не помню.

— Здесь тебе не справочное бюро! Иди, иди, прогульщик. Сам найдешь.

— Понял, понял, добрая женщина! Спасибо за участие и безмерное сочувствие. Должно быть, муж вас сегодня ночью не ублажил, так не надо на мне свою женскую неудовлетворенность срывать.

— Иди отсюда, саботажник! А то милицию позову.

— И вам не хворать, гражданка доктор. Если вы в таком же духе общаетесь и со своим супругом, вряд ли он вообще захочет вас, такую добрую и ласковую ублажать.

— Не дослушав до конца, что о нем думает добрая женщина, Алексей Валентинович выхватил у нее свои бумаги и вышел в коридор, хлопнув дверью так, что штукатурка вокруг дверного косяка слегка просыпалась на пол белым инеем.

Ладно, без сопливых обойдемся, особенно без сопливых вредных, неудовлетворенных теток. Паровозостроительный — это в позднее время завод Малышева. А где Малышевский завод? Помнится, его главная проходная выходила на Плехановскую, если ехать отсюда — трамвай № 5 туда ходил. Может, и в довоенное время (то есть сейчас) туда трамваем доехать было можно? Алексей Валентинович снова вышел на Пушкинскую и подошел к фанерному газетному ларьку на трамвайной остановке. Пожилой киоскер с обвислыми усами и в сером мятом картузе подтвердил, что да, до Плехановской можно доехать на 5-ой марке. А вот, кстати, и она.

Утро давно прошло, рабочие и служащие Харькова уже несколько часов как вовсю выполняли и перевыполняли пятилетний план, поэтому трамвай шел полупустым и Алексей Валентинович, купив билет, смог даже присесть на свободное место. Место было жесткое, деревянное; с поручней, идущих под потолком вдоль вагона, свисали, болтаясь на ходу, кожаные петли для держания. За окном медленно проплывал довоенный еще мирный и не разрушенный Харьков.

Паровозостроительный завод Алексей Валентинович узнал самостоятельно, хотя он выглядел и непривычно: еще не были построены многие корпуса и здания. На пустой в этот час проходной скучал за перегородкой очередной усатый мужчина, пожилой вохровец в темно-синей форме. Максимов достал из нагрудного кармана документы, выбрал небольшую темно-красную книжечку заводского пропуска, развернул и показал вахтеру. Тот лениво, особо не всматриваясь, кивнул, возможно, даже узнал шофера Нефедова. Но «Нефедов» не поспешил миновать вертушку турникета. Не убирая в карман пропуск, он нагнулся к приоткрытому окошку:

— Слушай, товарищ, подскажи мне, пожалуйста, а как пройти в заводскую санчасть?

— Чего? — встрепенулся вохровец? В санчасть? А ну, покаж пропуск поближе.

Он выхватил цепкой рукой вновь предъявленный пропуск и, нацепив на нос очки в тусклой стальной оправе, стал внимательно изучать.

— И что, Нефедов, проработав у нас шофером больше четырех лет, ты не знаешь, где наша санчасть? А, может, ты и не Нефедов ни какой вовсе? А?

— Ну, да, настоящего Нефедова я «убил и закопал, и надпись написал», а с его пропуском пришел на завод — диверсию совершить и секреты украсть.

— Но, но! Ты тут не шути, понимаешь! Василий! — крикнул он кому-то вглубь вахтерской, — а ну-ка, выйди, придержи этого гражданина.

За турникетом открылась дверь, и вышел Василий, уже безусый, но тоже немолодой сухощавый мужичок тоже в темно-синей мятой форме с коричневой потертой кобурой нагана на не по уставу обвисшем ремне.

— Ладно, — достал Алексей Валентинович из нагрудного кармана еще и врачебные выписки из больницы и от психиатра, — читайте, — протянул их в окошечко усатому вахтеру, очевидно более главному. Василий близко не подошел, очевидно, оценив опасные габариты «шпиона-диверсанта», но кобуру, зачем-то расстегнул.

— Я тебе кто, — потряс бумагами усатый вахтер, — доктор? Чтобы в этой твоей писанине разбираться? Не мое это дело. Василий, заводи задержанного в комнату, а не послушается — действуй по уставу — применяй оружие.

Василий вытащил из кобуры черный наган и, совсем сдурел дядька, со щелчком взвел большим пальцем курок. Барабан послушно провернулся на одну камору — Максимов почему-то обратил большее внимание не на наставленное ему в грудь черное дуло, а на блеснувшие медным цветом плоских головок утопленных пуль еще шесть барабанных камор, по три с каждого бока.

— Заходи, — махнул вохровец взведенным револьвером в сторону двери перед турникетом, — и руки подними.

— Мужики, — покрылся холодным потом Алексей Валентинович, прикипев взглядом к смерть сулящему нагану, — вы что, совсем тут охренели у себя на проходной? Ни за что, ни про что стрельнуть меня вздумали? Даже ни в чем не разобравшись? В транспортный цех лучше позвоните. Начальник, Палыч, знает, что я позавчера в аварию попал и память потерял. Пусть подтвердит или сам подойдет. Лоб у меня перевязан, видите? И пушку свою убери или, хоть, курок спусти. Ведь пальнешь по дурочке — так еще и в меня влепишь!

— Понадобится — и влеплю, — сухо подтвердил Василий. — На Гражданской, было дело, многим влепил. Тебе сказано: поднять руки? С первого раза не доходит? Без дырки в брюхе? Во-от, уже лучше. А теперь подойди к двери, открой и заходи. У стены на скамейку садись и жди. Руки можешь опустить на колени, но по карманам не лазить.

Внутри вахтерской к нему подошли еще несколько вохровцев с наганами в кобурах. «Нефедову» приказали встать, опять поднять руки и тщательно обыскали. Все из карманов сложили на стол и разрешили снова сесть. Бумаги забрал еще не старый, коренастый и щетинисто усатый, а-ля Ворошилов, мужчина с кобурой не нагана, а более современного ТТ. Похоже, главный среди этих заводских церберов. Вдумчиво изучив бумаги и документы, он поднял черную трубку телефона и толстым пальцем набрал нужный номер.

— Алло! Транспортный? Петренко с центральной проходной говорит. Торяник у себя? На территории бегает? Ну, если ему надо, — пусть и дальше бегает. Такой вопрос: работает у вас шофером некто Нефедов Александр Александрович? Ага, работает. А как он выглядит? Опишите вкратце. Ага: здоровяк метр восемьдесят; метровые плечи; кулаки, как арбузы; глаза добрые; лицом пригожий, но, к сожалению, женатый. Понял ваше по нем страдание, гражданка. А не знаете, в аварию в последнее время он не попадал? Ага, позавчера попал и, как сказали, память потерял. Пока, все сходится. А вы можете все-таки кого-нибудь ко мне на проходную прислать, кто его опознать сможет? Ага, жду. Да нет, милая, не волнуйтесь вы так. Не тело опознать. Живой, пока еще.

— Слушай, Михалыч, — обратился Петренко к усатому вохровцу, первому проявившему бдительность, — а чего ты, собственно говоря, бучу поднял? Документы Нефедова в полном порядке. Личность со всеми фотографиями совпадает.

— Так, э-э-э… Не знает он, где наша санчасть.

— Ну, не знает. Все правильно. Он же тебе, дуболому чугуевскому, свои медицинские справки показал, где черным по белому написано: амнезия у него после удара головой. Память, то есть, потерял.

— А я, шо? Доктор что ли? Слова такие непонятные врачебные понимать должон? Вот вызвал он у меня подозрение, и я, согласно устава, распорядился его задержать. А уже ваше дело, товарищ Петренко, как начальника караула, с ним разбираться. Тот он, за кого себя выдает, или не тот.

Безусый, воевавший в Гражданскую Василий опустил наган дулом в пол и, придерживая большим пальцем рифленую спицу курка, аккуратно спустил его без выстрела. Потом спрятал снятый с боевого взвода револьвер в кобуру, застегнул узкий ремешок на латунный шпенек крышки, презрительно сплюнул на пол и пошел в другой угол вахтерской где, очевидно и проводил время дежурства. Все остальные вохровцы тоже разбрелись по своим лавочкам, стульям, табуретам и занялись прерванными делами: кто курить, кто болтать друг с дружкой, кто чаи гонять, а кто и просто дремать сидя. Только въедливый Михалыч продолжал что-то недовольно бурчать себе в нависающие над губой прокуренные усы.

Противным резким голосом заверещал телефон.

— Начальник центральной проходной у аппарата, — опять поднял черную трубку Петренко. — А, это ты, Палыч, нашли все-таки тебя на территории. Ага, звонил. Ага, Нефедов. Да, понимаешь, мой служивый бдительность решил проявить. Ага, пропуск и прочие документы — в порядке. Ну, ты понимаешь, приходит здоровенный забинтованный парень, согласно пропуску, работающий у нас больше четырех лет, и спрашивает, где наша санчасть. И что мы должны думать? Ну, да, показал справки из больницы… Ну, сразу не поверили… Бдительность, опять же… Ладно, ладно, не кричи. Распетушился. Уже почти разобрались… Вот пусть она придет и глянет, если опознает — отдадим тебе в целости и сохранности. Ну, а если нет — без суда и следствия в расход. Гы-гы-гы. Тут у нас возле проходной как раз стенка подходящая. Гы-гы-гы…

Минут через пять на проходную со стороны завода вбежала запыхавшаяся симпатичная мордашкой мелкая девчоночка в синем застиранном халатике с тощей, с мышиный хвостик, светленькой косичкой. Она заглянула в окно вахтерской и радостно закричала, увидав на дальней лавочке Алексея Валентиновича:

— Подтверждаю! Нефедов это! Саша! Шофер наш!

— Ишь ты! — Шутливо принял грозный вид подошедший к окошку Петренко. — А сама-то ты, девица-красавица, кто будешь? Подтверди документом свою личность! Может, ты сообщница этого шпиона?

— Да вот, пожалуйста, — слегка насупилась девчоночка и достала свой пропуск. — Я диспетчер в транспортном цехе, Журавская Анастасия Пантелеевна. Не верите, опять позвоните к нам в цех, пускай еще кто-нибудь придет и уже мою личность подтвердит. Пускай вообще (он повысила тонкий голосок) весь наш цех, кто не в разъезде, придет и друг дружку опознавать будет!

— Ты, егоза, успокойся и сбавь обороты. Наша служба бдительности требует! Лучше, как говориться, перебдеть чем с точностью да наоборот. Так-то! Ладно, хватит лясы точить, забирай своего головой ушибленного и брысь с проходной, пока я добрый.

Опознанный «Нефедов» и его сияющая радостью маленькая спасительница быстренько покинули «гостеприимную» проходную.

— Слушай, Анастасия, — назвал девушку услышанным именем Алексей Валентинович. — Ты, во избежание дальнейших недоразумений, не проводишь меня в санчасть?

— Санька, а ты что, взаправду память потерял? Какая я тебе Анастасия? Настя!

— Взаправду потерял, Настя.

— А меня, выходит, помнишь?

— Нет. Не помню.

— А откуда тогда знаешь, что меня Анастасией, а потом и Настей зовут?

— Так ты ведь сама себя так на проходной назвала.

— А! — хихикнула смешливая девчоночка. — Точно! Сама назвала. А то, что ты мне в любви объяснялся и жениться обещал, это ты помнишь?

— А ты уверена, что обещал?

— А то!

— А Клава тогда для меня кто? Я сегодня ночевал с ней вместе. В одной, понимаешь ли, кровати.

— А, это ты про Клавку толстомясую спрашиваешь. Так это она тебя обманула. Воспользовалась тем, что ты память потерял и обманула. Забрала тебя из больницы к себе домой и сразу к себе в койку. Она у нас такая. Хитрая бестия. И на мужиков падкая. Ух!

— Значит, обманула она меня, говоришь?

— Ну, да.

— Значит, я на самом деле тебя люблю?

— Ну, да. Чего мне врать-то?

— А мое свадебное фото с Клавой на стене в ее комнате? Мои вещи у нее в шкафу? Ее соседи? Все подстроено хитрой «толстомясой» разлучницей?

— Да, да, да, — хихикала Настя, — она такая и есть. Хитрая толстомясая разлучница. А ты, Санька, на самом деле, любишь маленьких худеньких блондинок. Таких, как вот я-а-а…

— Хорошо, — придержал ее за худенькое под синим халатом плечико «Санька». Они как раз, срезая дорогу, проходили каким-то заводским закоулком, заваленным ржавыми железяками, кирпичами и разбитыми досками. — Раз, мы, как ты говоришь, любим друг друга, так давай сейчас, прямо здесь и того, этого… Трахнемся.

— Чего? — удивилась Настя.

— Ну, попилимся, совокупимся, потараканимся (вспомнил Чехова), переспим, сольемся в экстазе, полюбимся, совершим половой акт, — пытался подобрать этому действию подходящее довоенному времени и Настиному окружению название Алексей Валентинович.

— А, — округлила мелкие смешливые глазенки Настя, — ты в этом смысле… Не — это только после свадьбы. Я ведь девушка порядочная. Не лахудра тебе какая-нибудь, как твоя Клавка.

— Шутница ты, Настя, порядочная, а не лахудра, — взъерошил ей соломенные волосенки, собранные в скудную косичку Алексей Валентинович. — Веди в санчасть, а то будет, как с обезьянкой, полюбившей на свою голову слона.

— Это как?

— Не знаешь? Это анекдот такой. Пошлый. Для взрослых. Мне его мужики в больнице рассказали.

— Не слышала. Расскажи!

— Маленькая ты еще, такое слушать. И, сама же говорила, — порядочная.

— Ну, Са-ань! — подергала «Саню» за рукав Настя, — ну расскажи-и-и… Все равно ведь не отстану.

— Да, что там рассказывать? Ну, полюбила глупая, вот как ты, и мелкая телом обезьянка слона, такого большого и красивого, как я, и прохода ему не давала. Давай, типа, да давай.

— Что давай?

— Ну, это самое, что ты до свадьбы не хочешь. Слон поначалу отнекивался, отнекивался. Потом ему надоели ее постоянные надоедливые приставания и, скрипя хоботом и бивнями, — согласился. Уж не знаю как, но с трудом он в нее, так сказать, проник. А когда, так сказать, кончил, излил свое семя, настырная влюбленная обезьянка возьми, да и лопни, как передутый воздушный шарик.

— Фу-у-у, Санька! Как тебе только не стыдно мне, порядочной непорочной девушке, такое беспутное непотребство рассказывать?

— А я тебя сразу предупреждал, порядочная ты наша. Сама пристала. Шпингалет с косичкой. Веди, давай!

В медсанчасти завода народа в коридорах не было не то, что в районной поликлинике. В этот раз Алексей Валентинович решил пойти на прием уже не к хирургу, а к терапевту.

— Ладно, Настя, — сказал он перед дверью кабинета, — спасибо, что довела. Дальше я сам, беги в цех.

— Давай лучше, я тебя здесь подожду. А то ты еще дорогу обратно на проходную не найдешь, опять тебя кто-нибудь за шпиона примет.

— Как хочешь, Настя, если подождешь и проводишь, — спасибо.

В кабинете сидела за столом и что-то писала только одна пожилая крупнотелая женщина в белом халате и повязанной косынке. Врач? Медсестра?

— Добрый день, — осторожно, боясь опять нарваться на грубость, поздоровался Алексей Валентинович, — можно?

— Заходи, милок, заходи, — приветливо позвала женщина. — Присаживайся. Что у тебя?

— Да вот, — подал Алексей Валентинович свои бумаги и присел на стул. — Из районной поликлиники меня выгнали, сказали идти в заводскую санчасть. Я только не знаю, мне к вам или к хирургу?

— Сейчас разберемся, милок, разберемся… — терапевт стала внимательно изучать документы. — Так ты шофер у нас? У Палыча работаешь?

— Да.

— В автомобильную аварию попал… Сотрясение мозга… Амнезия… Швы на голове… Из больницы выписали с рекомендацией отдохнуть… Восстановление памяти возможно… Так ты что, Нефедов, действительно ничего не помнишь?

— Я не помню знакомых мне людей и что со мной раньше происходило. События не помню. Но, почему-то, помню общее: слова, разные понятия, арифметику помню, книги. Задачи на сообразительность мне психиатр давал решать. Все решил. А вот жену собственную не узнал. Друга своего, с которым с детства знаком, а теперь вместе работаю — тоже.

— Они тут советуют тебя полностью переэкзаменовать перед допуском к автомобилю. Ты что и ездить совсем разучился?

— Когда после аварии очнулся — кабину своей полуторки оглядывал, как в первый раз. Вот, допустим, рычаг переключения передач вижу, а куда какую передачу втыкать — догадываюсь, но сколько их — не помню.

— Ладно. Погоди. Не знаю даже, что с тобой делать, — врачиха подтянула к себе стоящий на углу стола телефон; отыскала, ведя пальцем сверху вниз по списку, достанному из верхнего ящика стола, нужный номер, и четыре раза прокрутила диск. — Ало! Транспортный? Мне вашего начальника нужно. Палыча. Из санчасти звоню. Что? Ну, так найдите. Я подожду. Скажите: срочно. Насчет его шофера. Нефедова Александра. Хорошо, я не кладу.

Полная врачиха, продолжая держать трубку возле уха, снова принялась изучать бумаги Нефедова.

— Ало! Палыч? Не узнаешь? Богатой буду. Зинаида из санчасти. Да. Нефедов тут твой ко мне подошел. Не знаю, что с ним и делать. Понимаешь, по той выписке, что ему в больнице выдали, у меня нет оснований ему больничный лист оформлять. Физически он здоров. Отмечают только амнезию. Причем, странную какую-то амнезию. Забыл только своих знакомых и свою жизнь. А, допустим, арифметику, помнит. Как автомобиль водить — забыл, а прочитанные книги, сам сказал: помнит. В больнице, конечно, молодцы. С себя всю ответственность сняли, а мне рекомендуют дать ему отдохнуть. Еще и путевку в здравницу рекомендуют по профсоюзной линии выделить. На каком основании я его от работы освобожу? Хорошо, жду.

Врачиха положила трубку:

— Сейчас, милок, Палыч подскочит. С ним и решим, что с тобой делать.

Минут через пятнадцать белая дверь кабинета резко распахнулась и впустила невысокого кругленького мужичка в грязной спецовке поверх полувоенных бридж, заправленных в испачканные черным маслом сапоги. Нагрудные карманы спецовки оттопыривались какими-то бумагами, авторучками, карандашами и прочими крайне необходимыми ему в руководящем процессе вещами.

— Ну, что, Сашка, живой — резвым колобком подкатился он к «Сашке» и крепко пожал ему руку. — Здорово, Зин, — кивнул, улыбнувшись полной врачихе. Потом схватил еще один стул и со стуком бросил его к столу напротив своего шофера. Сел, как упал.

— Так что, Зинаида, у тебя, я понял, нет оснований выписывать ему больничный?

— Нет.

— А ты, Сашка, я понял, забыл, как водить полуторку. Так?

— Так. Забыл. Я и вас не помню. Догадываюсь, конечно, что вы — начальник транспортного цеха по фамилии Торяник, которого все уважают и называют «Палычем». Но, не помню. Я и жену свою Клаву не узнал, когда она в больницу ко мне пришла. И Кольку Гурина, с которым, как он сам рассказал, я много лет дружил еще в колонии. И соседей по квартире. Я даже не помню, как примусом пользоваться и бритвой бриться. Слово примус помню, понимаю, что оно обозначает, а как им пользоваться — нет.

— Да-а, Сашка, странная у тебя какая-то потеря памяти получается… Тут помнишь, тут не помнишь…

— Психиатр, который приезжал в больницу меня обследовать, тоже удивлялся. Но сказал, что психика человека изучена не до конца и всякое, мол, бывает. Там, — «Сашка» кивнул на бумаги перед врачихой, — и его заключение есть, мне его отдали. Гляньте сами.

— Ну-ка, Зина, дай-ка я сам все прочту. Что там твои коллеги насочиняли? Да-а уж, — протянул через время ознакомившись. — Перестраховались. Свои задницы в белых халатах прикрыли, а вы теперь на заводе сами разбирайтесь. С одной стороны, в больнице на казенных харчах держать смысла нет: здоров! А с другой стороны, рекомендуем санаторный отдых для лучшего восстановления памяти… Да еще и за баранку запрещают пускать без переэкзаменовки…

— Слушай, Нефедов, — обратилась к Алексею Валентиновичу, хитро прищурившись, врачиха, — что-то я смотрю: бледный ты какой-то. Наверное, голова у тебя после сотрясения мозга все еще кружится, слабость во всем теле… Так?

Алексей Валентинович удивленно вытаращился на нее, потом повернул голову на внезапно раскашлявшегося Палыча. Палыч натужно кхыкал в кулак, усиленно моргал глазами и кивал.

— А! — дошло до «Нефедова». — Правильно вы говорите, Зинаида, не знаю, как по батюшке. Сразу чувствуется опытный врач. И голова у меня кружится, еле на завод доехал, и слабость во всем теле, и, вот, гляньте, — руки трусятся, — он поднял обе руки над столом и стал ими усиленно трясти.

— Ну, что ж, Палыч, — удовлетворенно кивнула врачиха, — такого шофера в рейс выпускать — ну никак не возможно. Даже преступно. На неделю я ему больничный оформлю. Какое сегодня число? Девятнадцатое? Вот с 19 по 25 включительно. Больше — извини. Дальше, сам что-нибудь придумай. Он у тебя в этом году тарифный отпуск уже отгулял?

— Вроде, нет. Он, по-моему, на осень записан. То ли на октябрь, то ли на ноябрь.

— Так отправь его в отпуск сразу после больничного, с 26-го августа. Сможешь?

— А как же. Не проблема. Сделаем. Неделя отпуска ему по любому причитается. А месяцем раньше — месяцем позже… Перенесем. Я договорюсь.

— Вот. А за две недели, глядишь, и память к парню начнет возвращаться. Правда, выполнить рекомендацию по санаторному лечению не получится: насколько я знаю, все лимиты в профсоюзе на август и даже на сентябрь вычерпаны до дна.

— Со здравницей, да — не получится. Что поделаешь? Слушай, Саня, а через две недели за баранку сесть сможешь? — спросил Палыч.

— Не знаю, — передернул широкими плечами «Саня», — может, и вспомню, как. А нет — заново научусь. У меня в голове сейчас пустота какая-то, но зато запоминаю я все быстро. Думаю, Колька меня подучить сможет. Мне Клава, жена, его слова передавала.

— Ладно, — хлопнул по столу узкой, не вязавшейся с его округлостью ладошкой Палыч. — Решено! Ты, Зинаида, оформляешь неделю больничного, я — неделю отпуска. Это как по числам получается? С 19 по 25 и с 26 по 1 сентября. Значит, Саня, раньше 2 сентября на заводе не появляйся. Отдыхай себе спокойно и выздоравливай. А нет, погоди! Аванс ты уже получил, получка только пятого сентября будет. А отпускные? Тебе ведь отпускные полагаются. Давай так, чтобы тебе лишний раз на завод не ехать, я за тебя их сам получу и твоей Клаве передам. Устраивает?

— Еще бы, — расплылся в белозубой улыбке «Саня». — Не знаю даже, как вас благодарить. И вас, Зинаида, тоже.

— Да чего уж там, — махнул рукой Палыч. — Ну, чего расселся, как у тещи на именинах? Пошли. Проведу тебя чуток до проходной.

— А где Настя? — спросил «Нефедов», выйдя в пустой коридор, — Она собиралась меня здесь подождать.

— А зачем тебе Настя? — в свою очередь удивился Палыч. — Чего ей тебя ждать? Я ее в цех погнал. Ей работать надо. Признала тебя на проходной, от перебдительных идиотов-охранников освободила и — работать.

— Ну, да, — кивнул «Нефедов», — все правильно.

— Слушай, — вскинув руку, глянул на часы Палыч, — уже начало первого. Ты как, насчет, пообедать? Пока перерыв не начался, и оголодавшие работяги тараканами не набежали.

— А что, — довольно встрепенулся «Нефедов» — я действительно проголодался. Пойдемте.

И они пошли. Опять какими-то, очевидно, спрямляющими дорогу узкими захламленными проходами. В одном из безлюдных проходов идущий впереди Палыч остановился, обернулся и узкой ладошкой в широкую грудь остановил своего здоровяка-шофера.

— Постой, Сашка, постой, не спеши, — начальственно похлопал он по его груди и тихо спросил: — скажи мне, только честно. Ты и впрямь память потерял или тебе нужно, чтобы так считали? Ты ведь меня хорошо знаешь, знаешь, что я своих не сдаю. Дальше меня твои слова не уйдут. Я просто знать хочу.

— Извините, Палыч, — пожал плечами «Сашка» и постарался придать своему лицу как можно более правдивое выражение. — Я действительно почти все забыл. Я даже не помню, как вас по имени. Слышал фамилию Торяник и отчество Палыч. А имя не помню.

— Ты, все-таки, еще раз подумай, — настаивал что-то спинным мозгом почуявший Палыч. — В аварии виноват не ты. Претензий за разбитую машину к тебе — ни каких. Даже премии не лишим. Может, — он еще понизил голос, — тобой органы заинтересовались? Где-то что-то сказал? Кто-то что-то донес?

— Да, вроде, нет, — опять передернул плечами «Сашка», — правда, я ничего не помню. Но из того, что помню, и что мне Клава рассказывала: никто мной не интересуется.

— А что такое органы, ты, выходит, помнишь?

— В общих чертах — помню. Как и многие другие понятия. Я уже объяснял. И Клава слегка просветила. У нас этой ночью соседей снизу забрали. Она мне немножко объяснила.

— Ясно, — убрал руку от его груди Палыч. — Забудь этот разговор, Сашка. По-человечески прошу. Пошли обедать.

— Пойдемте. А разве мы сейчас о чем-то говорили?

— Вот-вот. Молоток. Вырастешь — кувалдой станешь.

После обеда они разошлись: «Сашка» — в сторону проходной, а все-таки не до конца убежденный в его амнезии Палыч — в цех.

Середина дня. Клава домой вернется еще не скоро, только к вечеру. Две безработных недели впереди. Алексею Валентиновичу захотелось в спокойной обстановке поразмышлять, обдумать дикую неправдоподобную ситуацию, в которой он помимо своей воли очутился. Закрыться в четырех стенах своей комнаты? Не прельщает. Да и соседи могут надоедать своим участием. На природе бы побродить, помозговать… А и впрямь. Почему бы и нет? Где у нас ближайшая природа? Черт его знает, где ближайшая, но парк Горького, как рассказывала Клава, уже существует. Кстати, а что было написано на табличке на боку трамвая, на котором он сюда ехал? Горпарк? Так чего тут думать? Ехать надо!

И он поехал. На конечной остановке возле парка, на кругу трамвая, Алексей Валентинович купил в газетном ларьке десяток газет, в том числе прошлодневных, и вышел на Сумскую. Через дорогу виднелся центральный вход в парк. Непривычный для Алексея Валентиновича вход: белые квадратные в сечении колонны с гипсовыми статуями у подножия и развевающимися выгоревшими флагами поверху. Между колоннами невысокие металлические трубчатые перегородки для разделения людских потоков в праздничные дни и уходящий в две стороны забор из побеленных кирпичных столбиков, перемежаемых черными вертикальными решетками, по-видимому, чугунными. Сразу за входом, посреди приподнятой невысоким холмом цветочной клумбы, встречала посетителей сидящая на скамейке скульптурная парочка: Ленин и Сталин. В детстве Алексея Валентиновича и вход стал гораздо помпезнее: здоровенная колоннада в архитектурном стиле сталинского ампира — и клумба стала пониже, и двух вождей сменил высокий памятник Горькому, которого в свою очередь, в далеком отсюда 2011 году зачем-то заменили совершенно неказистой, непонятно что символизирующей махонькой белочкой.

Насчет безлюдности парка днем в будний день, Алексей Валентинович явно просчитался. Люди были. Не толпа, как, наверное, в выходной день или на праздник, но и не десяток человек на гектар. На центральной аллее практически все скамейки были заняты: еще догуливающие летние каникулы молодежь и подростки, пенсионеры с внуками и друг с дружкой, играющие в шашки-шахматы старички. Пришлось ему попытать счастья на боковых аллеях, в отличие от центральной, не заасфальтированных. Вдоль дорожек то там, то тут белели на фоне зелени гипсовые фигуры статных фигуристых девушек с веслом и без, в купальниках или облегающих крепкие тела платьицах; атлетических парней с доброжелательными улыбками в спортивных трусах и майках или широченных брюках, пионеров с горном или просто с рукой отдающей салют и, даже, оленей. Свободную лавочку ему удалось найти в тени под разлапистыми каштанами неподалеку от возвышающейся над парком белой парашютной вышки.

Алексей Валентинович уселся, положил сбоку от себя стопку купленных газет и стал не торопясь внимательно изучать прессу. Насколько он помнил (а август 1939-го перед началом второй всемирной бойни он помнил довольно прилично, даже каждый год обновлял в памяти события и даты для углубленного урока истории 1-го сентября, посвящая его этой перевернувшей жизни сотен миллионов людей дате), к сегодняшнему числу, 19 августа, Гитлер стал склоняться к подписанию договора о ненападении с СССР. Германия сообщила, что согласна со всеми советскими предложениями. И, прямо сегодня, стороны подписали (или еще подпишут) экономическое соглашение между двумя странами. Но советская пресса пока еще отстает от свершившихся событий. Газеты по-прежнему называют Германию фашистской и вовсю поносят руганью Гитлера. Ну-ну. Совсем скоро, 28 августа, по свистку из Кремля, вы, уважаемые журналисты и редакторы переобуетесь прямо в прыжке. И до самого 22 июня 1941-го Германия будет верной союзницей, а Адольф Алоизович — лучшим камрадом Иосифа Виссарионовича.

В середине августа, числа он не помнил, на переговорах с военными миссиями Англии и Франции Советскому Союзу по настоянию Польши категорически отказали в пропуске Красной Армии через польскую территорию по виленскому и галицийскому коридорам для отражения возможной германской агрессии на саму же Польшу. Что ж, как писал Булгаков: «Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже и разлила». Все крупные европейские страны, в том числе и первой безжалостно разбомбленная Польша с упрямством, достойным лучшего применения, вовсю стремились запалить фитиль новой мировой войны.

В ночь с 23 на 24 августа в кабинете у Молотова будет подписан знаменитый договор о ненападении между Германией и СССР. Позже, в перестроечной советской прессе, слово «договор» заменят на не очень хорошее, с осуждающим подтекстом, слово «пакт». Будет фотография подписания этого договора со стоящим на заднем плане за спиной у Молотова довольно улыбающимся товарищем Сталиным. Будет этой же ночью в этом же кабинете скромный банкет, на котором один усатый вождь поднимет тост за здоровье здесь отсутствующего другого усатого вождя и скажет о любви к нему немецкого народа. Все будет. Ничего отменить нельзя.

Ну да, отменить ничего нельзя. И что теперь делать «Нефедову»? Спокойно научиться водить полуторку? Без сомнения, это должно у него получиться, чи, не машина, растудыть ее; немного практики — и покатит в его молодых руках, тем более, имеющих мышечную память, как миленькая. А дальше? Наблюдать, скрывая знания и переживания от окружающих, как Европа, а потом и Советский Союз неудержимо катятся в безумную пропасть? Естественно, быть мобилизованным в действующую армию уже летом 41-го и с большой степенью вероятности погибнуть или остаться покалеченным в этой кровавой мясорубке?

Другой вариант, спасительный, но подленький: завербоваться шофером годика за пол перед войной на какую-нибудь комсомольскую стройку за Урал или в Среднюю Азию; переехать туда вместе с Клавой, а не захочет она бросать свой институт — и одному; устроить себе уже там какое-нибудь членовредительство, с которым в армию не берут даже в военное время; перейти на другую работу, скажем в слесаря и — элементарно выжить. Еще можно заранее потихоньку закупиться консервами, крупами, сахаром, солью, мылом и всем прочим, что в войну резко пропадает и увеличивает свою ценность — и в материальном и бытовом плане особо не страдать. М-мать! И как только такая подленькая гнилая мерзопакость в голову лезет…

Есть ведь еще и третий вариант: используя свои знания в истории, оружии и технике, попытаться помочь своей стране и, как это не пафосно звучит, советскому народу, выйти из этого ада с меньшими потерями и разрушениями. Правда, при таком варианте есть шанс ему самому (если не поверят) сгинуть досрочно и в муках в тюрьме НКВД или в лагере в качестве шпиона той же Германии, Англии или даже какого-нибудь Гондураса. Но! Если все же удастся убедить в своей правоте, если прислушаются к его знаниям, если повернется по-другому ход войны и при этом будут спасены многие людские жизни… Десятки, сотни тысяч, а может, чем черт не шутит и миллионы не убитых на той войне кровавой… Надо попробовать… Отсидеться за Уралом — это ж себя до конца жизни не уважать. А рискнуть своей жизнью? Да это ж просто пустяк. Чем тут дорожить? Все равно, когда-то помирать придется (правда, как и каждому нормальному человеку, хочется это сделать как можно позже). Сколько двадцатилетних в ту войну было, которые сознательно и добровольно жизнь отдавали за товарищей своих или просто ради уничтожения лишнего врага и приближения Победы. И чем я хуже? Тем, что родился после войны и это время вовсе и не мое — я случайно здесь очутился? Пусть предки сами со своими проблемами разбираются? Так что ли? Нет! Врешь! Это и мое время! И моя эпоха! Я внук своих собственных дедов! Ничего, что один из них, тот, что на паровозостроительном сейчас в создании тридцатьчетверки участвует, на фронте не воевал, а танки на эвакуированном в Нижний Тагил заводе производил. Зато на второго, со стороны отца, пришла в 1943 году похоронка из деревни Гусевки, что в Людиновском районе Орловской области. Чем он был лучше меня? Он что, не хотел жить?

Так, растудыть мои сомнения. Решено! Тут даже думать больше нечего. Первый вариант — глупый, второй — подлый. Останавливаемся на третьем. Теперь нужно только хорошенько обдумать, куда именно обращаться и как убедить недоверчивые органы в своей правдивости…

Алексей Валентинович аккуратно сложил прочитанные газеты на скамейку и, устало прикрыв глаза, откинулся на покатую деревянную спинку — подумать. Теперь он прикидывал и перебирал планы, как ему убедить энкавэдэшников, что в тело малообразованного шофера Нефедова переселился разум много чего знающего потомка. Убедить и при этом не попасть ни в сумасшедший дом, ни в разряд шпионов. У него уже вчерне наметился план ближайших действий, когда от раздумий его отвлекло наигранное покашливание остановившегося напротив мужчины. Максимов недовольно открыл глаза.

— Гражданин, с вами все в порядке? — козырнул стоящий перед ним молоденький в белой гимнастерке, белом фетровом шлеме и обширных серых галифе, над зеркально надраенными сапогами, милиционер с двумя поперечными нашивками и маленьким эмалевым гербом СССР на бирюзовых петлицах.

— Да, — кивнул Алексей Валентинович, — я просто задумался.

— Отделенный командир милиции Петренко. Документики ваши предъявите. Будьте так любезны, — вежливо попросил милиционер.

— Да-да, конечно, — опять кивнул Алексей Валентинович и достал из кармана заводской пропуск и шоферское удостоверение. — Пожалуйста.

— Та-ак, — протянул милиционер, ознакомившись и придирчиво сличив фотографии с оригиналом. — А почему, гражданин Нефедов, вы в рабочее время на лавочке в парке прохлаждаетесь?

— Товарищ отделенный командир милиции, вот сюда гляньте, пожалуйста, — он показал пальцем на свой забинтованный под кепкой лоб. — Видите? Это я в автомобильную аварию позавчера попал. Сейчас нахожусь на больничном. В себя прихожу и выздоравливаю.

— Это ваши газеты? — въедливый отделенный кивнул на лежащую пачку.

— Мои, — согласился Алексей Валентинович.

— А зачем вам столько?

— В смысле?

— Дайте посмотреть, — милиционер протянул руку.

— Да, пожалуйста, смотрите, можете даже взять почитать, мне не жалко, — Алексей Валентинович подал газеты, — я их уже прочел.

Милиционер быстро перебрал пачку, обращая внимание на даты:

— Гражданин Нефедов, а зачем вы сейчас читали старые газеты? Вы что, в прошлые дни их не читали?

— Я память потерял при аварии, головой сильно ударился, — гражданин «Нефедов» опять показал на перебинтованный лоб. — Об этом и справка имеется. Она в заводской санчасти. Вот, теперь газеты читаю. Пытаюсь ее, память в смысле, восстановить.

— Справку покажите.

— Так я же вам сказал: она в заводской санчасти.

— Значит, справки не имеется. Ясно. Пройдемте со мной в отделение для выяснения.

— Слушай, товарищ отделенный командир, какое тебе нужно выяснение? У тебя мои документы. Моя справка — на заводе. Хочешь, я голову разбинтую — швы на лбу посмотришь?

— Я не доктор, чтобы швы проверять, — спрятал документы Нефедова к себе в нагрудный карман белой гимнастерки доставучий милиционер. — Пройдемте, гражданин.

— А я не понимаю, товарищ милиционер, и чего ты ко мне привязался? — начал закипать Алексей Валентинович. — Сидит себе рабочий человек тихо, мирно в парке на лавочке отдыхает. Документы имеются. Что тебе не так? Шпийона мечтаешь поймать? Или прогульщика? Если я много газет читаю — значит, по-твоему, только сегодня границу перешел и хочу побыстрее познакомиться с советской действительностью? Так что ли?

— Гражданин! — повысил голос милиционер и положил руку на желтую кобуру нагана, сдвинутую у него по ремню назад. — Не заставляйте меня применять оружие!

— Ох, везет мне сегодня на чересчур бдительных служивых с оружием, — вздохнул Алексей Валентинович, упрямо продолжая сидеть. — Уже второй сегодня за револьвер хватается. Ну, достанешь ты свою, как ваши подопечные уркаганы говорят, «волыну». И чего? А я буду продолжать сидеть на лавочке. Ты что пристрелишь меня за это? Я тебе сопротивления не оказываю, не нападаю. Просто сижу. Глянь, служивый: уже зеваки вокруг нас собираются. Выстрелишь в меня — найдется, кому подтвердить, что я тебя и пальцем не трогал и не убегал. Я добропорядочный советский гражданин, комсомолец, шофер-стахановец, три тысячи километров без капремонта (добавил себе почетное звание и назвал от фонаря километраж Алексей Валентинович), физкультурник, победитель городских и республиканских соревнований по военному троеборью. И ты мне не даешь спокойно отдыхать? В участок меня тащишь? Чай не царский режим! Дискредитируешь? Зачем мой отец Зимний брал? Ты на чью мельницу воду льешь, голуба? На буржуазно-империалистическую или нацистско-фашистскую? На самурайскую японскую или на белопанскую польскую? А может, ты замаскированный ежовский выкормыш или белогвардейский перевертыш? — понесло Алексея Валентиновича, как когда-то книжного Остапа. — Троцкист скрытый? Правый уклонист? Бухарина под одеялом по ночам перечитываешь? Гегеля с его корешем Кантом наизусть цитируешь? Апрельские тезисы Ленина плохо в школе изучал? Второй том «Капитала» Карла Маркса недостаточно трудолюбиво штудировал? Ты вообще кто у нас: держиморда царская или милиционер советский?

Не подходя метров десяти, вокруг действительно стали собираться любопытные, радуясь бесплатному представлению. Милиционер покраснел, убрал руку от так и не расстегнутой кобуры и, уже явно жалел, что проявил излишнюю бдительность.

— Я вам документы не отдам, — похлопал он себя по карману гимнастерки.

— Да, пожалуйста, — ухмыльнулся Алексей Валентинович. — Я, как к себе домой приду — сей момент расскажу все своему соседу. Он сделает только один звонок (Алексей Валентинович проиллюстрировал количество звонков вытянутым вверх крупным указательным пальцем с ногтем в черной каемке). И ты мне, служивый, их сам в зубах, как собака палку на команду апорт, на четвереньках принесешь с тысячей извинений.

— А кто у вас сосед? — спросил милиционер, не отреагировавший на «собаку с палкой».

— Кто? А кто надо у меня сосед! Когда тебя твое же начальство продерет в одно неприличное к упоминанию в культурном обществе, особенно женском, но каждому живому человеческому организму необходимое место с крупным кварцевым песочком, тогда и узнаешь. Прямо этим местом сразу и почувствуешь. Потом до-олго сидеть без стона и горьких слез не сможешь. В туалет каждый раз будешь ходить с таким же удовольствием, как Достоевский на каторгу.

Ситуация для милиционера получалась патовая: ни вперед, ни назад, ни на месте.

— Что за шум, а драки нет? Р-разойдись граждане! — к месту перепалки, раздвигая плечами и свободной рукой зевак, подошел еще один молоденький среднего роста худенький милиционер с пустыми петлицами без нашивок — только одинокий эмалевый герб скучал на каждой. В другой руке улыбающийся милиционер держал мороженое, зажатое между двух вафель. Подтаявшее мороженое периодически теряло капли на утоптанную землю аллеи.

— Товарищ отделенный командир, что тут у вас? — спросил он, не переставая жизнерадостно улыбаться.

— Да вот, Денисюк, личность подозрительная имеется. Читает газеты недельной давности, меня каким-то Гегелем стращает, говорит совершенно непонятно. Надо бы его в отделение доставить — разобраться.

— Этот, что ли? — кивнул на Алексея Валентиновича жизнерадостный Денисюк и с откровенно написанным на лице удовольствием слизнул снизу тающее мороженное.

— Этот.

— А документов у него нет?

— Почему нет? Есть. Тут они, — похлопал себя по карману гимнастерки отделенный.

— А разрешите мне, товарищ командир, на них взглянуть, — попросил своего начальника Денисюк.

— А чего ж, смотри, — отделенный протянул ему пропуск и удостоверение. — Мне не жалко.

— Ну, правильно, — засмеялся жизнерадостный Денисюк, — а я смотрю: внешность вроде знакомая. Сашка, Нефедов! Не узнаешь?

— Нет, — покачал головой «Сашка». — Не узнаю. Я уже объяснял вашему товарищу отделенному командиру милиции, что я при автомобильной аварии головой сильно ударился (показал на забинтованный лоб) и потерял память. Я свою жену и то не узнал, когда она ко мне в больницу пришла. И друга своего, и начальника по работе. И вас, товарищ милиционер, извините, что-то не припоминаю.

— В колонии мы с тобой вместе перевоспитывались, в Куряжской. Только я в младшем отряде был. Но мы с тобой часто виделись.

— В колонии? Так и друг мой, которого я не узнал, оттуда же. Коля Гурин.

— Как же, — обрадовался милиционер, — лучший твой друг, не разлей вода. Рыжий такой, конопатый. Помню-помню.

— Так что, Денисюк, — встрял в разговор бдительный отделенный командир милиции, — опознаешь гражданина? Ручаешься за него?

— Опознаю, — кивнул Денисюк, шумно втягивая все сильнее капающее между вафель мороженое, — а ручаться я в чем должен? Что это Александр Нефедов — подтверждаю. А что еще?

— Ладно, отдай товарищу Нефедову его документы, — с облегчением вышел из тупиковой ситуации отделенный. — И перестань, наконец, плямкать мороженым! — сорвал он на своем подчиненном накопившееся раздражение. — Ты на дежурстве или как? Ты советский милиционер или где? Пошли!

— Граждане, — крикнул неугомонный улыбающийся Денисюк, — расходитесь! Кина сегодня не будет! Хотя, спешу вас успокоить: у кинщика со здоровьем все в порядке.

И милиционеры, радуя глаз отдыхающей в парке публики своими белыми летними гимнастерками и фетровыми шлемами, степенно двинулись дальше по аллее: продолжать блюсти общественный порядок в месте проведения культурного досуга горожан.

Неожиданное пререкание с бдительной милицией отбило у Алексея Валентиновича всякую охоту отдыхать на лавочке. Он вздохнул, поправил на забинтованной голове мятую кепку, оставил прочитанные газеты на скамейке и пошел к выходу из парка. Зеваки уже разошлись. Домой решил идти пешком. Что тут идти? Полчаса, не больше. По дороге зашел на почту. Очереди не было. Он расспросил у кругленькой с большими ласковыми карими глазами молодой почтальонши то, что его интересовало, и купил полдесятка конвертов с марками и пачкой бумаги для писем в придачу.

Глава 4

Увлекательное общение с соседями

Поднимаясь по лестнице своего подъезда, Алексей Валентинович повстречал на втором этаже худенького невысокого светловолосого парнишку лет двадцати, выходящего из квартиры профессора Лебедева. Глаза у парня были грустные, лоб нахмурен.

— Здравствуй, — на всякий случай поздоровался с ним Алексей Валентинович, справедливо полагая, что этот парень был знаком с Нефедовым.

— Здравствуй, — слегка запнувшись, ответил хмурый парень. Максимов белозубо улыбнулся и протянул парню широкую ладонь. Парень явно удивился, но осторожно ответил на рукопожатие.

— Слушай, — сказал ему Алексей Валентинович, — ты меня извини, если что. Я позавчера в автомобильную аварию попал. Головой ударился, — он показал на выглядывающий из-под кепки бинт, — и потерял память. Так что, как тебя зовут — не помню. Я и жену свою, Клаву, забыл. И вообще всех знакомых людей — тоже. Просто смотрю, ты в квартире под нами живешь, думаю, мы с тобой знакомы.

— Так ты меня не помнишь?

— Совершенно.

— И что между нами было?

— Я ж говорю: нет.

— Тогда ясно, почему ты со мной здороваешься.

— А что, между нами терки были?

— Чего? Какие терки?

— Ну, споры. Пререкания.

— А. Ну, можно это назвать и спорами, и пререканиями.

— Просвети, если хочешь.

— Могу и просветить. Вкратце. Только ты мне сначала скажи, ты в курсе, что моего отца этой ночью забрали?

— В курсе, — кивнул Алексей Валентинович, убрав с лица улыбку и придав выражению строгости. — Мы с Клавой ночью слышали. Не знали только, его одного взяли или и тебя с матерью.

— Его одного. Но со мной, возможно, тоже теперь опасно общаться. Вот стоим с тобой сейчас на лестнице, разговариваем. А кто-то из соседей заметит и сообщит, куда надо. Об этом не подумал? Тогда ведь и у тебя могут быть неприятности.

— Да ладно, волков бояться — в хате срать. Напомни, все-таки, зовут тебя как?

— Сергей.

— Понял, Сергей. А теперь все-таки просвети. Вкратце.

— Да… Так… Обижался я на тебя из-за Клавы.

— Тебе она тоже нравилась?

— Да, теперь не важно. Мы с ней с детства знакомы. Росли вместе… И тут она за тебя замуж выходит…

— Ну, понял. Культурный интеллигентный парень из профессорской семьи симпатизирует, так сказать, красивой соседкой девчонке. И тут на горизонте появляется бывший беспризорник, чуть ли не уркаган, проведший много лет в исправительной детской колонии, не отесанный мужлан, шоферюга бескультурный. И уводит эту соседскую девчонку-красавицу. Я тебя по-мужски прекрасно понимаю. И не обижаюсь на твое негативное отношение ко мне. А сейчас я совершенно чистосердечно сочувствую вашей семье. Если нужна будет в чем-нибудь помощь — обращайся.

— Спасибо, Саша. Не ожидал, — еще раз, уже крепче, пожал ему руку явно удивленный Сергей.

— Ты мне скажи, если можешь, что отцу инкриминируют?

— Инкриминируют? Заговорил ты как-то для своего кругозора не привычно.

— Сам удивляюсь. Последствия аварии, наверное. Так в чем его обвиняют?

— Германский шпион… Мой отец, сказали, германский шпион. Сами же его в Германию в командировки отправляли, а теперь — шпион.

— Вас с матерью пока не трогают?

— Пока нет. Только уплотнить обещали. Велели две комнаты освободить.

— Да-а-а… Сочувствую, Сергей. Честно сочувствую и, хоть я твоего отца сейчас и не помню, но уверен — это напраслину кто-то зачем-то на него возвел. А насчет Германии… Я после аварии стал немножко, как мне кажется, провидцем. Так вот, думаю, что уже скоро Германия из вражеской страны внезапно станет для нас дружественной, невзирая на фашизм. На пару лет. Глядишь, и пересмотрят его «шпионство».

Когда Алексей Валентинович переступил порог своей квартиры, его окликнул куривший на кухне бритый на лысо крепкий хоть и невысокий мужчина в обтягивающей майке и неряшливо обвисших по бокам галифе защитного цвета.

— Здорово, Сашка, — приветливо улыбаясь, крепко пожал ему руку мужчина. — Ты, говорят, в аварию попал? Память потерял?

— Здравия желаю, товарищ майор, — улыбнулся в ответ «Сашка», уловив в чертах лица незнакомца схожесть с соседкой бабой Раей, — память потерял. Верно. Но, я догадываюсь, что вы — Исаак Персов, майор, командир танкового батальона, как напомнили мне вчера ваши родители. Очень уж на маму вашу похожи.

— Точно, — засмеялся Персов, — похож! Все говорят. А Клава где?

— На работе, я думаю, — передернул плечами Алексей Валентинович.

— А вы теперь с ней порознь домой возвращаетесь?

— Так я на больничном неделю буду прохлаждаться, — показал на забинтованный лоб Алексей Валентинович.

— А! Ясно. Ну, выздоравливай. Восстанавливай память.

— Слушаюсь, товарищ майор, — шутливо козырнул к кепке Алексей Валентинович, — а вы мне в этом хоть немного не поможете?

— Давай помогу, если смогу. Что от меня требуется?

— Сейчас у вас время хоть немного есть? Ответить мне на некоторые вопросы.

— Есть, Саша. Садись. Чего стоять? Спрашивай.

«Саша» присел на табурет напротив пускающего табачный дым майора.

— Вот вы мне скажите, если это не военная тайна: у вас в батальоне какие танки?

— Да, в принципе, не тайна. Разные у меня танки: и Т-26, и БТ.

— А БТ пятые или седьмые?

— То есть, Саша, меня ты не помнишь, а какие танки БТ бывают, не забыл?

— Вот такое у меня с памятью после сотрясения мозга произошло. Представляете? Врачи объяснить не могут.

— Ясно, что ничего не ясно. Ну, ладно, я не доктор, чтобы с причудами твоей памяти разбираться. А насчет танков просветить могу, в пределах разумного, конечно. Пятые у нас в линейных подразделениях. Седьмой только у меня, как у комбата.

— И что вы можете о них сказать, годятся они, по вашему мнению, для современной войны?

— Название Халхин-Гол тебе о чем-нибудь говорит?

— Представьте себе, говорит. В Монголии речка есть такая. По-моему с мая мы там с японцами воюем. Военный конфликт, так сказать. Вроде, к концу идет, побеждаем. Это я в газетах прочел, — решил объяснить «Саша». — А так — не помнил.

— Правильно говоришь, побеждаем. Друга я своего в госпитале проведывал, училище мы с ним одно оканчивали. Он в июльских танковых боях участвовал, ротой бэтэшек командовал. Говорит, машины хорошо себя показали: быстрые, маневренные, надежные, орудие мощное — 45-мм. Самураи не устояли.

— У японцев ведь танки аналогичные по бронированию и вооружению?

— Ну, в принципе, да. На большинстве «японцев» орудие даже чуть меньшего калибра — 37-мм, а броня да, примерно такая же.

— И даже этим меньшим, чем у нас, калибром они ведь наши танки, при попадании, успешно дырявили. Так?

— Так. И обычные противотанковые пушки у них того же калибра. С километра они нас пробивают, хоть из пушки, хоть из танка. Даже в лоб. Как и мы их. Но, не каждое попадание выводит из строя экипаж и саму машину. Были случаи, когда танк получал в одном бою даже несколько пробоин, кто-то из экипажа был убит или ранен, но остальные продолжали выполнять поставленную боевую задачу.

— Но ведь бронебойный снаряд, пробив броню танка, взрывается внутри. Это ведь не просто стальная болванка — у него и взрывчатый состав хоть и в небольшом количестве, но имеется.

— Взрывается, — согласился майор. — Но не всегда это приводит к гибели всего экипажа. Бывает, попав в башню со стороны, скажем, командира, он оставляет невредимым башенного стрелка, защищенного от его осколков казенником пушки и гильзоулавливателем. Хотя, конечно, всяко бывало. Лучше, понятное дело, суметь маневром от огня уклониться или своим пулеметно-орудийным огнем врага так прижать, чтобы не дать ему гаду прицельно выстрелить. Друг рассказывал: его танк несколько раз подбивали. Было дело, и его башенный стрелок погиб, а он только царапинами отделался. И горел он в танке, но в тот раз весь экипаж целым остался — успели покинуть машину. В общем, по итогам июльских боев, в его роте примерно треть танков выбыла безвозвратно — ремонту и восстановлению не подлежала, а вообще подбитыми были больше половины, но часть потом отремонтировали. Многие — даже по нескольку раз после боя чинили.

— Ясно. А людские потери?

— Извини, Саша, но эти сведения засекречены. И еще должен тебе сказать: БТ-7, которые начали выпускать — это тебе не пятые. У них и броня лобовая толще чуть ли не в два раза; и башня лучше — конической формы; и часть корпуса не на заклепках, а сваркой соединяется; и в ходовой части изменения; и в двигателе. Надежнее танк стал, и запас хода увеличился. Перевооружаемся постепенно.

— Но бронирование ведь все равно только противопульное, а не противоснарядное?

— Ишь ты, какой привередливый. Все броня тебе тонкая. Так ведь БТ — танк легкий по своему классу. Как же ему противоснарядную броню поставишь? Ходовая вес не выдержит. Толстая броня — это у средних танков и тяжелых, лапоть ты шоферский, не в обиду тебе будет сказано. Есть, если помнишь, в Красной Армии и такие. А как же. Возьмем, к примеру, средние Т-28. Вот их противоснарядную лобовую броню 37-мм пушка «возьмет» только метров с двухсот, с большего расстояния снаряд, как правило, рикошетирует. А 76-мм орудие самого Т-28 и с полкилометра уничтожит и противотанковую пушку, и танк, аналогичный нашему БТ или «двадцать шестому». Плюс еще у него две пулеметные башни. Вражеской пехоте мало не покажется!

— А борт у «двадцать восьмого» тоньше лобовой брони?

— Ну, тоньше. Тут ты прав. В борт, если с фланга или из засады, его вполне можно взять 37-мм снарядом метров уже с восьмисот. Это да. Ну, что тут можно сказать? Смотри в оба и не подставляйся. А в целом, Саша, наши бронетанковые части вполне на уровне европейских армий. Если придется воевать — сдюжим и победим: «Броня крепка и танки наши быстры…».

— Понял. А вы в Харьков, случайно, не на наш завод приехали? Не на паровозостроительный?

— Сашка, — засмеялся танкист, — ты какой-то странный после аварии стал. Ну, разве об этом спрашивают?

— Да, — пожал широкими плечами «Сашка», — просто я знаю, что у нас на заводе ваши БТ как раз и делают. Вот и подумал, что вы по этому вопросу. И еще я слышал, что у нас принципиально новый средний танк в конструкторском бюро разработали, сейчас испытывают.

— Так, — посерьезнел танкист, — я тебя не слышал, а ты меня не спрашивал. Кру-у-гом! Шагом марш к себе в комнату!

— Есть, товарищ майор, кругом и шагом марш к себе в комнату! — улыбнулся «Сашка», шутливо козырнул и ушел с кухни.

Зайдя к себе, он, пока не вернулась с работы Клава, припрятал купленные на почте конверты и бумагу на полке за книгами.

На следующее утро, проводив жену на работу, Алексей Валентинович остался дома, претворять в жизнь намеченный план. Он отвернул с круглого стола скатерть, чтобы, не дай бог, не испачкать, нашел в тумбочке деревянную перьевую ручку, всю в темных потеках белую чернильницу-непроливайку и почти полный пузырек чернил, достал с книжной полки припрятанное накануне и уселся за работу. Писать перьевой ручкой (правда, больше авторучкой), в отличие от обращения с опасной бритвой или примусом, он умел. Еще будучи студентом, Алексей Валентинович нашел как-то в дедушкином столе китайскую авторучку с золотым пером и решил, для прикола, писать ей на занятиях в институте. Ему понравилось: золотое перо радовало глаз, мягко и легко скользило по бумаге, клякс не оставляло; на устаревшую красивую ручку обращали внимание и приятели, и окружающие девушки, и преподаватели. Но и обычной, без встроенного чернильного резервуара, ручкой писать ему изредка тоже приходилось — на всех советских почтах к услугам посетителей были исключительно они. Телеграмму дать, подписку на газету или журнал оформить, где-нибудь расписаться — стальное скрипучее перо и замызганная чернильница к твоим услугам.

Алексей Валентинович наполнил Клавину чернильницу, взял тонкую, неудобную для его грубой лапищи ручку и опробовал на чистом листе. Клавина ручка, к сожалению, таким совершенством, как дедушкина, не отличалась: стальное перо шло по бумаге, поскрипывая, чернил хватило едва на несколько слов. Почерк на бумаге получался не его, очевидно, Нефедова. Поупражнявшись некоторое время в чистописании, Алексей Валентинович решил, что уже вспомнил давно забытое умение и может приступить к задуманному; глянул на перепачканные посиневшие руки и решил сперва их помыть. В коридоре он столкнулся с идущим по коридору соседом-танкистом и не сразу его узнал.

Вместо вчерашнего совершенно непрезентабельного лысого мужика в майке и обвисших галифе, на него шел, тяжело печатая шаг блестящими сапожищами по деревянным прогибающимся половицам, бравый красный командир в сером отутюженном костюме с черным портфелем в руке. Одет он был для Алексея Валентиновича (считающего, что он разбирается в военной форме того времени) непривычно. Никакой тебе командирской гимнастерки, туго перетянутой ремнем и портупеей, никаких тебе широченных галифе над начищенными хромовыми сапогами. Нет.

Выглаженные прямые брюки со стрелками навыпуск скрывали голенища сапог; отложной воротник френча с накладными карманами открывал белоснежную рубашку с черным галстуком; на левой стороне груди гордо горел рубиновой эмалью редкий в те мирные годы орден Красной Звезды (в Испании был, что ли?); черные петлицы с двумя красными шпалами и золотистой эмблемой танка; красные нарукавные шевроны; широкий командирский поясной ремень, поддержанный одним узким плечевым, и надвинутая до бровей серая же фуражка. Не знал о такой форме Алексей Валентинович, либо не обращал внимания. Век живи — век учись. Майор переложил портфель в левую руку, улыбнулся и хотел поздороваться, но увидев вымазанные чернилами пальцы «Саши», рассмеялся и просто похлопал его по круглому плечу:

— Что, Саша, учиться надумал? Это, брат, никогда не поздно.

— Да, так, — замялся «Саша», — память проверяю, записываю, вспомнить разное пытаюсь.

— Ну, ну, — вспоминай. Удачи тебе!

Тщательно, с пемзой, вымыв руки, Алексей Валентинович, больше ни с кем не встретившись, вернулся к себе и, заперев дверь, принялся, как и обещал майору, вспоминать. Он вспоминал и записывал, перечитывал, вычеркивал, снова вспоминал и снова переписывал. Часа через два записанное на бумаге, наконец-то, его удовлетворило. Тогда он долил чернил, в этот раз не испачкавшись, и уже не спеша, стараясь писать разборчиво и без помарок, размножил получившийся у него текст в пяти одинаковых экземплярах. Аккуратно промокнул все страницы пресс-папье со вставленной промокашкой, сложил листы по размеру почтовых конвертов, вложил в середку и, облизав намазанные клейстером края, плотно запечатал. Адреса на конвертах он надписал разные, а фамилию получателя указал одну и ту же.

В шкафу нашелся потрепанный ученический портфель из дерматина, скорее всего, Клавин. Алексей Валентинович бросил в него пару книжек, чтобы не казался пустым, и свои подготовленные письма; оделся и вышел на улицу. Как работает почта, особенно в плане контроля за перепиской граждан, он не знал, поэтому решил на всякий случай перебдеть и, чтобы не привлекать к своей особе внимания, отправить письма из разных концов города, чтобы при выемке из ящиков они не попадали в одно отделение связи на сортировку.

Первое письмо он опустил в почтовый ящик прямо возле почты, где вчера покупал конверты. Потом, идя к остановке трамвая, заметил парикмахерскую, провел рукой по своему подбородку и решил зайти побриться. Отсидев небольшую очередь, он попал к пожилому мастеру, которому самому бы не мешало побрить свои мохнатые уши и постричь волосы, почти на сантиметр торчащие из обвисшего крупного носа. Мастер очень профессионально и без малейшего дискомфорта, не говоря уже о порезах, привел его лицо в идеально гладкое младенческое состояние. Если бы брадобрей еще не пытался развлечь его своим монологом с характерным местечковым говорком, было бы совсем замечательно. От одеколона из пульверизатора Алексей Валентинович отказался, вспомнив Клавино негативное высказывание, и получил в завершение процедуры влажный горячий компресс. Такое бритье ему очень даже понравилось, и он с удовольствием пообещал старому брадобрею раз в неделю обращаться исключительно к нему.

На том они и расстались. По расчетам Алексея Валентиновича, еще минимум один раз он должен был сдержать это обещание. Перемещаясь по Харькову на трамваях и пешком, он поручил советской почте заботу и об остальных четырех письмах. Вполне удовлетворенный тем, что он за сегодняшние полдня успел совершить, Алексей Валентинович в благодушном настроении, хотя уже и проголодавшийся не спеша подходил к своему дому. Прямо возле подъезда стояла высоко заполненная каким-то барахлом подвода с понурой гнедой лошадью между оглобель. Среди барахла торчали стулья, сундуки, металлические кроватные быльца, перевязанные шпагатом тюки и фибровые чемоданы. На тротуаре в деревянной кадке сиротливо пригорюнился обвисшими листьями уже сгруженный фикус. Взрослых рядом не было, вожжи были примотаны за передок подводы и смирная лошадь, похоже, никуда скакать не собиралась. Охранял эти богатства перекормленный насупленный мальчишка лет двенадцати.

Поднимаясь по лестнице, Максимов услышал ругань, доносившуюся сверху. Благодушное настроение сразу куда-то улетучилось. Ругань доносилась из открытой двери профессорской квартиры: наглым басом орал хриплый мужской голос и противно, по-бабьи, взвизгивала женщина. Не раздумывая, Алексей Валентинович, как был, с ученическим портфелем в руке, зашел к Лебедевым. Планировка квартиры совпадала с их коммуналкой, только, начиная уже с прихожей, выглядела гораздо шикарнее. В широком, не захламленном, как у них, коридоре, прямо у входа ссутулился над явно внесенным сюда с подводы сундуком мужик в запыленных сапожищах (похоже, возчик). Дальше распинался басом худой верзила с костлявым неприятным лицом в вышитой украинской рубахе навыпуск, подпоясанной узким кавказским наборным пояском. Перед ним, набычившись, стоял давешний худенький Сергей Лебедев, прикрывая собой невысокую стройную женщину интеллигентной наружности с заплаканными глазами (очевидно, мать). Возле костляволицего размахивала бумагами и истерично взвизгивала толстая неопрятная бабища в пропотелом под мышками пестром платье.

— Слышь, папаша, — тихонько обратился Алексей Валентинович к предполагаемому возчику, — это твоя лошадь там внизу?

— Моя, — равнодушно кивнул головой плохо выбритый и понурый не меньше, чем его лошадь, возчик.

— Так чего ты тут стоишь? Пацан ее еле сдерживает — она куда-то скакать все порывается.

— Ух ты, ешкин дрын! — встрепенулся возчик и заспешил вниз. Алексей Валентинович тихонько прикрыл за ним дверь и задвинул засов.

— А ну, — сказал он, выхватывая у толстой бабищи листок сероватой бумаги, — что тут у тебя?

— А вы, собственно кто такой будете? — переключился на него худой верзила, оставив в покое Лебедевых. Его толстая жена от удивления и наглости незнакомца оставила широкий рот открытым, но взвизгивать перестала.

— Я кто? — переспросил Алексей Валентинович. — Я кто надо! Помолчи, как твоя жена. Сейчас разберемся.

— По какому праву вы сюда врываетесь? — не послушался верзила, подходя ближе. Его пришедшая в себя жена попыталась вновь завладеть отобранной бумагой.

Алексей Валентинович спокойно поставил Клавин ученический портфель под стеночку; сложив бумажный трофей, спрятал его в брючный карман; как бы невзначай, отпихнул налитым плечом с дороги толстуху и двинулся навстречу худому верзиле, недвусмысленно потирая здоровенный левый кулак широкой правой ладонью. Верзила, уставившись на манипуляции, остановился, Алексей Валентинович, не сбавляя шаг, приблизился к нему и, разведя руки в стороны, просто отпихнул его своей мощной грудью назад.

— Ты чего меня толкаешь? — издевательски спросил Максимов, продолжая с каждым шагом отталкивать худого верзилу. — А? Я не ясно спросил? (Шаг и толчок). Заткнулись оба, (Еще толчок). И ты, и жена, (Толчок). Пока я с вашим документом не ознакомился. Цыть, сказал! Стоять, бояться и мне не мешать!

В наступившей тишине он спокойно достал из кармана трофейный документ и внимательно прочитал.

— Ну, что, граждане Гундякины, мне все ясно: вам выдали ордер на вселение в одну комнату площадью 18,4 м.2 в квартире по этому адресу. Так чего вы скандалите? Вас что не пускают бывшие хозяева? Сергей, вы их не пускаете?

— Почему? — исподлобья ответил Сергей. — Пускаем. Но про нашу мебель и прочие личные вещи там ничего не сказано. В ордере говориться только о выделяемой им жилплощади.

— Не понял? — наигранно изобразил на своем обширном лице возмущенное удивление Алексей Валентинович. — Они что, претендуют на ваше личное имущество?

— Да, — хмуро кивнул Сергей. — Они хотят, чтобы мы оставили в комнате все, что там сейчас находится, включая столовую посуду, книги и одежду.

— Вы что, граждане? — зловеще понизив голос, обратился Алексей Валентинович к новоявленным соседям. — Грабить сюда пришли? Возьмите свой ордер обратно, — он протянул толстухе бумагу, — и внимательно перечитайте. Вам выделяется только жилплощадь. А забирать их личное имущество — это уже статья уголовного кодекса УССР: ограбление, причем, совершенное по предварительному сговору группой лиц. Статья 142, часть третья (совершенно от фонаря назвал он номер). В лагерь на перевоспитание захотели? Так я вам быстро бесплатные путевки по профсоюзной линии устрою.

— Вы мне не ответили: кто вы такой? — решив, что бить его прямо сейчас не будут, осмелел Гундякин. — По какому праву вы вмешиваетесь?

— Я кто? — опять продемонстрировал свой немаленький кулак Алексей Валентинович и придвинулся ближе к худому верзиле. — Допустим, сосед. А, кроме того, — просто советский гражданин, комсомолец, стахановец, физкультурник и почетный член Осоавиахима. И еще я оч-чень не люблю несправедливости. Особенно в отношении близких мне людей. Если ты, ур-род костлявый, или твоя жена, перекормленная украденным у трудового народа продовольствием, будете обижать Лебедевых — ПО-КА-ЛЕ-ЧУ! И напишу заявление в милицию, что вы на меня первые напали. А хочешь, — он внезапно схватил Гундякина одной рукой за ворот и, подняв, так что его костлявые ноги, несмотря на немалый рост, оторвались от пола, припечатал спиной к стене, — я прямо сейчас тебя отметелю по полной, а потом разобью себе лицо о дверной косяк и скажу, что вы с женой на меня первые напали?

— Н-нет, — с трудом выдавил из себя струсивший верзила.

— Попробую поверить, — вернул его на пол Алексей Валентинович и убрал руку.

— Так вам близки враги народа? — внезапно зашипела сзади толстуха. — Лебедева арестовали, его жена и сын — члены семьи врага народа! А вы с этой семейкой близки? Так, может, вы и сам враг народа? По вам самому тюрьма плачет! И нечего здесь честным людям угрожать!

Алексей Валентинович, опять почесывая кулак, подошел к расхорохорившейся потной толстухе:

— Все сказала?

— А вы мне не тыкайте!

— Таких подлых людишек, как вы с мужем, мне уважать не за что, поэтому и обращаться к вам уважительно, считаю совершенно излишним — это первое. Второе, насчет врагов народа: вы что, видели уже решение суда, где Лебедев признан таковым? Пока, насколько мне известно, соответствующие органы с ним только разбираются.

— Да что вы тут нам рассказываете? — перебила едко пахнущая потом и давно не стиранной одеждой толстуха, — всем известно: напрасно у нас никого не арестовывают. Раз забрали — значит, враг. Говорят: шпион германский. Наши органы никогда не ошибаются.

— Не ошибаются, говорите? Никогда? Ну, ну. А если, не дай бог, в наши доблестные компетентные органы затесался очередной враг и специально хочет погубить чрезвычайно необходимого нашей передовой советской науке ученого и преподавателя? А? Такое ты своим ограниченным скудным умишком не допускаешь? Ежова помнишь? А Ягоду? А сколько их вредительских приверженцев и подлых выкормышей с ними вместе из органов вычистили, в том числе и прямиком на тот свет? Тебе, ущербная умом, напомнить?

Гундякина открыла широкий рот, показав отсутствие нескольких боковых зубов, и замолчала, переваривая услышанное, на лбу и круглых покрасневших щеках выступили новые капли пота.

— Ты меня прервала, неуважаемая, когда я собирался о третьем сказать. Так вот. Третье: терпеть не могу, когда люди в бытовые разборки между собой привлекают наши доблестные органы внутренних дел. Хоть милицию, хоть НКВД. Я лично считаю это гнусным и подлым. Но, если вы с мужем на такое нацелены — то и я, в свою очередь, тоже не собираюсь проявлять в вашем отношении щепетильное благородство. Это было бы просто глупо и несправедливо по отношению и к самому себе, и к другим порядочным людям, которым вы можете изрядно нагадить. Так что, предупреждаю сразу: если у кого-то из вас хватит ума накатать на меня донос, то на первом же допросе, я первым же делом добровольно сознаюсь, что твой муж — резидент японской разведки с агентурной кличкой Аято Сука, что он лично завербовал меня уже три года назад и теперь специально переселился ко мне поближе, чтобы успешнее вредить Советскому Союзу. И тебя, пышечкуобворожительную, не забуду — ты будешь нашей связной радисткой-гейшей по имени Атамули Ядала. И, не позже чем через неделю ареста, вы сами это подтвердите в письменной форме; наши органы вполне умеют вызывать просветление памяти. Да, это же мое предупреждение касается и семьи Лебедевых. Если заберут их — я просто напишу на вас куда следует анонимку.

— А если их заберут не из-за нас, а из-за самого профессора? — беспокойно вступил в разговор растирающий свое помятое горло верзила. — Как членов семьи?

— Да мне наплевать, из-за чего их заберут, если заберут. Как я в этом разбираться буду? — пожал авторитетными плечами Алексей Валентинович. — С этого дня молитесь, чтобы их не забрали, или съезжайте отсюда обратно к едрене фене, подвода еще не разгружена. Я предупредил. И еще. Четвертое: я почти на сто процентов убежден, что через несколько месяцев профессор Лебедев будет полностью оправдан и вернется в свою квартиру. Так что вы тут особо не располагайтесь — все равно скоро освобождать придется. А в том, что я знаю, что говорю, вы убедитесь буквально через пару дней. Вчера, в газетах об этом еще ничего не сообщали, но я знаю, что между Германией и СССР подписано экономическое соглашение. Связи между нашими странами теперь будут развиваться и укрепляться, в том числе и в политических и военных сферах. Так что, обвинение в шпионаже на Германию станет просто не актуальным, если вы знаете такое умное слово. Если вам все понятно, то выйдите на хрен оба из квартиры, пока мы с хозяевами освободим для вас одну комнату. Я вас в окно кликну, как управимся.

Утихомиренные присмиревшие Гундякины без возражений освободили коридор, оставив после себя уже занесенные в квартиру сундук, ободранную деревянную тумбочку и какие-то узлы.

— Ну, что, Сергей, давай ты или твоя мама, командуйте, куда ваши вещи выносить.

— Слушай, Саша, — подошел ближе Сергей, — даже не знаю, как нам тебя благодарить. Не ожидал я от тебя такого заступничества.

— А-а, — махнул рукой «Саша», — пустое. Не надо меня благодарить, свои люди. Соседи, как-никак.

— Сашенька, — обратилась к нему и Лебедева, — вы, по нынешним временам, очень смело себя повели. Смело и благородно. Даже как-то совсем неожиданно. Спасибо.

— Да, всегда, пожалуйста. Обращайтесь, если Гундякины опять обижать вас попробуют.

— А скажите мне, только честно: то, что вы сказали насчет Германии — это правда?

— Честно — правда. И скоро вы сами в этом убедитесь. И еще. Я действительно почти уверен, что еще до Нового года, ваш муж вернется домой. И это не пустые слова. Потерпите. А сейчас командуйте: что и куда носить. Используйте мою, — он улыбнулся, — так сказать, повышенную грузоподъемность по полной. Не стесняйтесь.

И они использовали. И ни капельки не стеснялись. Меньше чем за полчаса комната, называвшаяся в профессорской семье столовой и отошедшая, согласно ордеру, Гундякиным, была пуста.

— Саша, может, вы с нами отобедаете? — обратилась к моющему в ванной испачканные руки соседу Лебедева.

— Отчего ж? Не откажусь, — согласился проголодавшийся к этому времени «Саша». — С самого утра ничего не ел.

— Вы тогда к Сергею в комнату пройдите, а я на кухне еду разогрею. Представляете, от нас из-за этого домработница ушла. Не захотела, как она сказала, врагам народа прислуживать.

«Саша» сочувственно кивнул, хотя в этом «горе» (уходе домработницы) сочувствия к Лебедевым не испытывал. В его семье ни в прошлой, ни в этой жизни услугами домработниц, как-то не пользовались — все делали сами. Гундякиных он решил пока не звать — пусть погуляют, чтобы аппетит своим вредным присутствием не портили.

Да-а, профессорша с кухней дружила, мягко говоря, не очень: отварная картошка была не доварена, пересолена и, местами, не дочищена. Положение спасали деликатесы, надо думать, из профессорского спецпайка или, благодаря большой зарплате, с базара: колбаса, сало с многослойной прорезью и открытая специально для гостя-спасителя банка дальневосточных крабов. Крабов Алексей Валентинович не пробовал даже в прошлой (будущей) жизни, как-то не довелось. Понравились. Сытно наевшись и выпив два стакана крепкого чая из серебряного вычурной работы подстаканника (серебряными были все столовые приборы, украшенные черненой стилизованной буквой «Л» и силуэтами лебедей), «Саша» вытер губы подложенной под тарелку льняной салфеткой тоже с лебедевским вензелем, только уже вышитым, и стал прощаться.

Лебедева встала из-за стола, вынула из глубины резного буфета несколько банок разных консервов с разноцветными этикетками и, смущаясь, протянула соседу:

— Вот, Саша, возьмите, сами покушаете и Клаву угостите.

— Да, что вы! — отвел ее руки «Саша». — За обед — спасибо, а это уже лишнее. Я ведь не за еду за вас вступился, а по совести.

— Да, я понимаю, — не стала настаивать профессорша. — Извините, Саша. Не обижайтесь.

— Да, я и не обижаюсь. Только продукты и деньги — поберегите. Вам еще самим понадобятся. Я так понимаю, вы не работаете — домохозяйка, а Сергей — студент.

— Да, — грустно подтвердила профессорша.

— Ну, ничего — не будет хватать денег — устроитесь куда-нибудь на работу — люди везде требуются. А ты, Сергей, лучше институт не бросай — доучись, если не попрут тебя всякие перестраховщики. Инженером все-таки быть лучше, чем простым шофером, как я. И зовите, если помощь понадобится. Не стесняйтесь.

Перед уходом от Лебедевых Алексей Валентинович, как и обещал, хоть и с опозданием, но кликнул из окна заждавшихся у подводы Гундякиных.

Глава 5

Тайный сообщник

Больничный закончился и плавно, без необходимости посетить завод, перетек в тарифный отпуск. Все эти дни Алексей Валентинович, как только уходила на работу Клава, трудился, мозга своего и мозолистых рук (приобретенных) не жалея, и едва успевал спрятать результаты своей напряженной работы к ее возвращению и прибраться в комнате. На другой день после рассылки писем он купил в магазине «Канцтовары» на Пушкинской стопку ученических тетрадей в линейку, несколько альбомов для рисования, пузырек быстро расходуемых им чернил и сменные стальные перья. Ручку, карандаши, резинку и линейку — без спросу заимствовал каждый день у Клавы.

Ей он рассказывал, что в ее отсутствие гуляет по городу, читает книги и дремлет на кровати, дожидаясь возвращения памяти. Тетради постепенно заполнялись записями, а альбомы плотной бумаги формата А4 — рисунками и чертежами. Зачастую, он опять что-то вспоминал, находил в уже отложенной готовой тетради нужное место, делал ссылку, дополнял или вычеркивал и переписывал заново. В общем, трудился, как мог. Даже мозоль на указательном пальце огрубелой шоферской руки от долгого писания неудобной для него тонкой ручкой в неположенном месте образовалась.

Незаметно промелькнули десять дней после аварии, швы на лбу полностью затянулись, даже корочки поотваливались. Пора было доставать нитки. В районную поликлинику, помня прошлое общение с «добрым» хирургом, идти не хотелось, и Алексей Валентинович решил для этой процедуры наведаться в заводскую санчасть. В это утро они с Клавой отправились на завод вместе. Вагон, как всегда с утра, был переполнен, он долго и терпеливо стоял на каждой остановке, выпуская и впуская спешащих на работу пассажиров, противно дребезжал на ходу звонком, чего-то требуя и ругаясь, и постукивал на частых стыках. Проходную они, предъявив пропуска, прошли в этот раз без проблем в толпе прочих заводчан. Клава отправилась дорабатывать последние дни к себе в машбюро при конструкторском отделе, стуча пальцами о клавиши машинки, а Алексей Валентинович знакомой дорогой, в том числе и закоулками, показанными в прошлый раз щупленькой шутницей Настей, добрался до санчасти.

В этот раз страждущие врачебной помощи были и в большом наличии — пришлось ему подождать около часа. Уже знакомая доброжелательная Зинаида, размотав бинт, осмотрела его лоб, удовлетворительно хмыкнула и велела идти в манипуляционную (справа по коридору третья дверь) и снимать швы. Потом вернуться, забрать закрытый больничный, поставить внизу в регистратуре печать и штамп и отнести к себе в цех. Он все послушно выполнил: совершенно безболезненно избавился от ниток на лбу (разве что недолго и вполне терпимо пощипал йод, намазанный для профилактики на мелкие дырочки от стежков), забрал и дооформил больничный лист. Возле не работающего летом гардероба посмотрел на свое лицо в зеркало: в нескольких местах его широкий загорелый лоб беспорядочно бороздили помеченные йодом шрамы. И кто такой умный сказал, что шрамы украшают мужчину? Ничего красивого в них не было. Совершенно. По возможности прикрыв лоб светлым ниспадающим чубом, он отправился в цех. Спасибо все той же Зинаиде, дай бог ей здоровья, она подробно ему объяснила, как туда от санчасти добираться, чтобы опять не сойти за шпиона.

По дороге некоторые встречные с ним здоровались, иногда за руку. Он всем улыбался и коротко отвечал, от разговоров увиливал спешкой. В конторе цеха Алексей Валентинович опять попал в руки к смешливой белобрысой Насте, Палыч был «на территории». Настя приняла у него больничный и опять принялась шутить, насчет его забытой из-за аварии любви к ней и о подлой толстомясой разлучнице Клавке. Тогда он, сделав строгое лицо, напомнил ей о лопнувшей обезьянке. Хохотала не только Настя, но и еще две девушки, которым она, очевидно, пересказала бородатый для него анекдот. Девчата настойчиво предлагали задержаться, попить с ними чайку и подождать Палыча, но Алексей Валентинович сослался на еще неважное самочувствие и ушел (а Палычу — привет и огромное спасибо за переданную через Клаву зарплату; 2-го сентября, как закончится отпуск, ждите).

А все-таки неприятно врать хорошим людям, даже для пользы дела. Обещая прийти, он точно знал, что будет в это день очень далеко и от завода, и от, похоже, симпатизирующей ему белобрысенькой смешливой девчушки, и от поверившего ему хорошего мужика и начальника Палыча.

Выйдя за территорию завода и перейдя дорогу, Максимов стал ждать в гордом одиночестве на пустынной в этот час остановке обратного трамвая. Ждал долго, очевидно в депо была пересменка. Солнце настойчиво подымалось к зениту и все больше припекало, лишь изредка и ненадолго прячась за скромными размером облаками. Из открывшихся ворот проходной выехала серая эмка, свернула на дорогу в сторону центра и притормозила прямо напротив трамвайной остановки. Открылась водительская дверь, шофер в белой рубашке с короткими рукавами, но с повязанным темным коротким галстуком, вышел на мостовую и громко позвал поверх машины:

— Нефедов! Саша!

«Нефедов» послушно подошел ближе, вгляделся и побледнел: его звал собственный, еще относительно молодой, дед — Чистяков Григорий Порфирьевич. Знакомое по многим фотографиям открытое лицо; темные волосы, зачесанные назад; карие доброжелательные глаза; широкие (этим внук не пошел в деда) плечи. Это ж сколько ему сейчас? Лет сорок, вроде. Да, нет. Немного меньше. Что там Клава о нем рассказывала? Знал его дед молодую семью Нефедовых, хорошо к ним относился. Даже, почему-то, совершенно безвозмездно помог Клаве к институту подготовиться. Может, Клава ему, как женщина, нравилась? Ну, ему-то, Максимову, до этого дела мало и, по всему, она его деду взаимностью не отвечала.

— Здравствуйте, — осторожно поздоровался «Нефедов».

— Здоров! Ты куда направляешься в рабочее время?

— Домой, — передернул плечами, — в отпуске я.

— А. Понял, — кивнул Чистяков, — я сейчас в Госпром еду, могу тебя подвезти поближе. А там ты уже и пешком дойдешь. Трамвая в это время долго можно ждать. Пересменка в депо.

— С удовольствием, — согласился «Нефедов» и уселся на переднее пассажирское сиденье. — А почему вы сами за рулем, без шофера? — зачем-то полюбопытствовал он.

Чистяков удивленно на него посмотрел, трогаясь с места, очевидно, прежний Нефедов не должен был это спрашивать.

— Извините, Григорий Порфирьевич, — стал объяснять уже пожалевший о своем вопросе «Нефедов», — я просто десять дней назад попал в аварию. Вот, видите, — он приподнял со лба чуб, — как раз ездил в заводскую санчасть — швы снимать. Так-то ничего, обошлось: руки, ноги и прочие кости целы; но, от сотрясения мозга, я память потерял. Очень многого теперь не помню. Как вас зовут — помню, что вы инженер — тоже, а почему сами за рулем — забыл. Потому и спросил.

— А-а, — кивнул Чистяков, — ясно. Тогда я тебе напомню. Я уже несколько лет, как удостоверение шофера-любителя получил. Нравится мне это дело — самому баранку крутить. Э-эх! Так почему бы не совмещать приятное с полезным? Машина заводская, все согласовано на директорском уровне: когда нужно — беру и сам еду по заводским делам. Зачем еще и шофера для этого отвлекать?

— И то верно, — согласился «Нефедов». — И вам удовольствие и заводу экономия.

— Как там Клава, — сменил тему Чистяков, — в институт собирается?

— Собирается, — кивнул «Нефедов», с грустью подумав, что, по всей видимости, ей института в ближайшие годы не видать.

— Привет ей от меня передавай.

— Обязательно.

— И пожелание: чтобы училась только на отлично!

— И это передам, — помимо воли печально вздохнул «Нефедов».

— Ты чего, Саша? — повернул к нему голову Чистяков.

— Да, так… — отвернулся от него в окно «Саша».

— С Клавой поругались?

— Да нет… Послушайте, — внезапно, как в омут с головой, решился Алексей Валентинович, — мне очень нужно с вами серьезно поговорить. Вы бы не могли выделить мне хотя бы полчаса?

— О чем? — встревожился совершенно непонятной просьбе мало ему знакомого шофера, Клавиного супруга, инженер.

— На ходу не получится, — покачал головой «Нефедов». — Лучше всего — где-нибудь остановиться и спокойно побеседовать. И желательно, чтобы мы не привлекали ничьего внимания. Особенно людей, которые знают вас или меня.

— Загадками говоришь, Саша. Загадками. Прямо какой-то шпионский роман получается, — Чистяков посмотрел на часы. — Ладно. Полчаса я выкроить сумею. Время у меня есть. Давай поговорим.

Дальше они ехали молча. Миновав площадь Руднева, Чистяков свернул вправо на узкую боковую улочку, покрытую разбитой и частично утонувшей в засохшей грязи брусчаткой, отъехал метров триста от проспекта Сталина и, остановившись в тени четырехэтажного дома, заглушил двигатель:

— Говори.

— Григорий Порфирьевич, а вы меня хорошо знаете? Давно?

Чистяков повернулся к «Нефедову», какое-то время молча смотрел на него и ответил:

— Клава меня с тобой познакомила. Когда вы уже поженились. Но сказать, что я тебя знаю достаточно хорошо, не могу.

— А мы с вами часто общались? Как человека вы меня хорошо знаете? Я имею ввиду мой характер, мой интеллект, мой разум, мой культурный уровень вам знакомы?

— Да нет. Я только с Клавой общался. И на работе, и когда ее к институту готовил. С тобой, Саша, можно сказать, просто здоровались при встрече. А встречались мы нечасто. Что ты за человек — я не знаю. Извини.

— Ясно. А в необъяснимые чудеса вы верите?

— Что ты имеешь в виду? Какие такие чудеса?

— Когда я всем рассказываю, что потерял память — это правда, но не вся, точнее даже совсем неправда. В это трудно поверить, но здесь, — «Саша» постучал себя согнутым пальцем по покрытому свежими шрамами лбу, — не Нефедов. Не знаю, каким образом, но при автомобильной аварии в голове Нефедова произошла полная замена разума. В ней сейчас разум уже не его, а мой. Разум человека из 2012 года. Я тоже ехал на машине, совсем другой машине в своем 2012 году и тоже в Харькове. И на том же самом месте, где и Нефедов, попал в аварию. Число и месяц — те же. Потерял сознание — очнулся: тело чужое, город тот же — Харьков, но год — 1939-й. Я понимаю, что это звучит совершенно дико и не правдоподобно. Даже фантастично. Вы в полном вправе считать, что я или сумасшедший, или, зачем-то, шучу, или — это какой-то заговор против вас со стороны, допустим, НКВД или иностранной разведки. Но я все же попробую вас убедить, что говорю правду.

— Саша, можно мне продолжать вас так называть? («Саша» кивнул). А зачем вы это мне рассказываете? Если вы сами в это верите — вам, уверен, лучше обратиться в соответствующие органы. Или к врачам. Пусть они и разбираются.

— Думаете, они мне поверят?

— Кто знает? — пожал плечами Чистяков. — Возможно, вы сможете это чем-то доказать. Но я-то к этой вашей странной истории каким, собственно говоря, боком? С чего вы взяли, что я могу вам поверить?

— Сейчас объясню. Только вы меня, пожалуйста, не перебивайте. Дайте рассказать до конца. Я (я сейчас говорю о разуме в этом, — он ткнул себя в грудь обеими руками, — теле) не просто человек из двадцать первого века. Я, Григорий Порфирьевич, ваш непосредственный потомок, ваш родной внук. Вот такое, плюс ко всему, интересное совпадение у меня с вами получилось. Прямо как в фантастическом фильме или романе. (Нахмурившийся Чистяков молча смотрел ему в глаза и терпеливо ждал продолжения). Для начала, давайте я вам немного расскажу о прошлом вашей (и моей) семьи то, что Нефедов, муж Клавы и простой шофер на вашем заводе, знать вряд ли мог, разве что, он работает или на наши доблестные органы или на иностранную разведку. Во всяком случае, версия о моем сумасшествии или шутке у вас после моего рассказа отпадет точно. Да, предупреждаю: частично мои сведения вполне могут быть в некоторых мелких деталях и ошибочны. Что-то я в детстве случайно подчерпнул из разговоров взрослых, когда не обращал на это внимания (запоминалось мимоходом); что-то, мне в поздние годы рассказывала бабушка (ваша жена); что-то, уже под старость, и моя мама (одна из ваших близняшек). Так вот. Ваш отец, мой прадед, Порфирий Григорьевич вышел из небедной семьи среднего достатка, до революции владел небольшим захудалым поместьем в Самарской губернии где-то возле посада Мелекесс. Учился в Харьковском ветеринарном институте. После его окончания занимался в основном лошадьми. Какое-то время жил в Казахстане. Я помню в семейном альбоме его фотографию с газетой возле самовара и надписью: Акмолинск 1909 г. Запомнилась мне и его фотография с пустыми (без звездочек) капитанскими погонами и надписью: Юго-Западный фронт 1915 г. Его сестра, Екатерина, пела в опере, после революции оказалась с мужем в Париже. Ваша мама, моя прабабушка, Аграфена Михайловна, тоже из довольно небедной семьи. Их было четыре сестры (сама Аграфена, Анна, Раиса, Софья) и брат Саша (после Гражданской войны — сапожник-кустарь в Мелитополе, сейчас — не знаю). Ваша мама владела до революции портняжной мастерской в Харькове, а у одной из ее сестер, по-моему, Анны, было две шляпных мастерских, одна — в Харькове, другая — в Ялте. В моем детстве рассказывали, что она даже шила шляпки на какое-то празднование для кого-то из императорской семьи, то ли на 300-летие дома Романовых, то ли, на коронацию царя Николая. Еще мне рассказывали, что Аграфена случайно повстречалась на прогулке в Ливадийском парке с самим Николаем II, и Его Величество вполне доброжелательно с ней поздоровался, как обычный вежливый господин с незнакомой дамой. Она этим сильно гордилась даже в советское время. Вашим родителям удалось сохранить какое-то количество ценностей из прошлой жизни. Кое-что дошло даже до меня: золотые царские червонцы и пятерки; брильянтовое колье в платине; платиновые часы в мелких брильянтах, которые, изменяя крепления, можно носить и на шее, и на руке; золотой лорнет, усыпанный мелкими самоцветами; серебряный портсигар с золотой вставкой и сапфиром; платиновый перстень тоже с крупным сапфиром и мелкими брильянтами; два ожерелья из крупного жемчуга. Дальше. Был у вас (или до сих пор есть) старший брат. Он как и вы окончил Харьковский технологический институт. До меня дошел его студенческий билет, выданный в 18-ом году. Там присутствует его фото в профиль, где он совершенно на вас не похож. Я так понял, он был (или есть) светловолосым. Когда деникинцы в 19-ом году вступили в Харьков, Василий по мобилизации был призван в их армию. Благодаря хорошему знанию техники он попал водителем на броневик. Когда же белогвардейцы покатились обратно на юг, Василий добровольно ушел с ними, хотя имел возможность (и вы ему это, вроде бы, советовали) спрятаться в городе и остаться. Воевал. Ваша мама тоже уезжала с отступающими белыми, добралась до Крыма и жила у сестры в Ялте. Там же в Ялте к ним прибился дезертировавший из армии еще в Таврийских степях Василий и какое-то время они были вместе. Потом он снова вступил в армию, уже к барону Врангелю. В этот раз воевал уже на танке. Был ранен и после выздоровления вроде бы ему удалось уехать на пароходе в Турцию еще до всеобщей эвакуации. Там его следы затерялись. Ваш папа после развала царской армии вернулся в Харьков и лечил лошадей. И при красных, и при белых. Почему его никто не мобилизовал к себе в армию — не знаю. Перейдем к вашей жене, а моей бабушке, Ирине Эмильевне. Ее семью до революции тоже бедной не называли, но были они попроще и менее культурные: дед держал мельницу в селе под Шосткой, а сейчас (в детстве я видел справку, датированную тридцать каким-то годом, числится сторожем на кинопленочной фабрике). У бабушки три сестры и три брата. Она тоже училась в Технологическом институте, где вы с ней собственно и познакомились. В Гражданскую кроме учебы в институте она числилась санитаркой в госпитале у красных. Я видел выданные ей по такому случаю справки на тетрадном листике в линейку с просьбой не реквизировать в ее квартире личные вещи и не уплотнять. В 38-м она вступила в партию. Сейчас руководит, по-моему, строительным отделом в Госпроме. Одна из ее сестер, Анастасия, в 20-х годах работала с мужем в Китае на КВЖД. Когда вернулись — мужа арестовали, и он пропал без вести в дебрях НКВД. Анастасия с сыном сейчас, по-моему, живут в Москве. Но интересна другая ее сестра, Элеонора, та, что сейчас в Киеве. Точнее не она сама, а ее муж. Точно я его фамилию не помню, Элеонора потом вернулась к своей девичьей, но что-то связанное с корчмой: или Корчмарь, или Шинкарь. Так вот, этот Элеонорин муж входил одно время в украинское правительство Центральной Рады и занимал там какой-то большой военный пост. Он вроде бы даже возглавлял оборону Киева от красных и, как мне рассказывали, чуть ли не за его подписью Петлюра был назначен войсковым атаманом. Потом он с Петлюрой рассорился и перешел в Красную Армию, а, в конце концов, то ли погиб в бою, то ли сбежал в Европу. За второй вариант говорит слух, что его там после войны кто-то встречал. Ну, а вы сами в Гражданскую, кажется, оставались в Харькове при всех сменах власти. Окончили институт, женились против воли родителей. Сейчас являетесь руководителем среднего звена в конструкторском бюро на нашем заводе. Занимаетесь разработкой одного из перспективных новых танков: А-20 или Т-32, у которых главный конструктор — Кошкин. Больше ничего интересного о вас до сегодняшнего дня я не знаю. Интересное было потом, но оно еще не наступило и теперь неизвестно, наступит ли.

— Угощайся, Саша, — Чистяков достал и открыл серебряный портсигар с сапфиром и золотой вставкой, о котором только что рассказывал Алексей Валентинович.

— Спасибо, Григорий Порфирьевич, — отказался «Саша», — в прошлой своей ипостаси я не курил. Поэтому, переселившись в это чужое тело, тоже решил бросить.

— А я закурю, не возражаешь?

— Курите, конечно. Окна открыты — не задохнусь.

Чистяков курил, вежливо стараясь выдыхать в открытое окно эмки, и молчал. Думал. «Нефедов» терпеливо ждал его реакции.

— Одно я могу сказать точно: ты, Саша, не сумасшедший и не шутник, — в раздумье, глядя прямо вперед через лобовое стекло, вынес вердикт Чистяков. — Откуда сумасшедшему или шутнику такие подробности о нашей семье знать? А вот от своей Клавы ты вполне мог каких-то сведений набраться — она много раз бывала у нас дома и вполне могла что-то из этого услышать. Мало ли, даже девочки могли случайно сболтнуть что-то из подслушанных разговоров взрослых. Конечно, не все. Кроме того о наших сомнительных родственных связях прекрасно осведомлены еще несколько наших близких друзей и других родственников, которые не в бегах. Конечно, в Гражданскую многие люди у нас на Украине переходили туда-сюда и не один раз: красные-белые-гетманцы-петлюровцы-махновцы… Это как бы и не преступление, тем более, что занимались этим не мы сами, а наши родные. Но ни в каких анкетах мы действительно это никогда не указывали, за что нас по головке точно не погладят — утаивание. Совсем не обязательно в нашем отношении сразу применят арест, но на службе у нас с Ириной действительно могут возникнуть крупные неприятности, а у нее к тому же еще и по партийной линии… Ты сотрудник НКВД? Сомнительно. Зная все факты, что ты мне сообщил, органы с нами могли бы разобраться и без всякой фантастической истории о переселении душ. Зачем им нужно это выдумывать? Работаешь на иностранную разведку? На местных врагов советской власти? Опять же непонятно, зачем сложности с этой фантастикой. Они тоже вполне могли бы просто шантажировать меня этими утаенными в анкетах сведениями. Ну ладно, допустим, я тебе поверю (хотя это и совсем не так). А зачем ты мне все это рассказал? Хочешь получить от меня какие-то преференции на правах еще не рожденного «внука»? В чем твоя цель?

— Вы знаете, Григорий Порфирьевич, мое решение все вам рассказать получилось довольно спонтанным. Я вовсе не собирался с вами даже знакомиться. Хотя на улице мы с Клавой однажды встретили вашу маму с Маней и Аней — поздоровались — я их все троих узнал по фотографиям. Потом я у Клавы вскользь поинтересовался, и она мне о вашей семье немногое рассказала. Я тогда решил на всякий случай обходить вас, своих предков, десятой дорогой, чтобы в дальнейшем не привлечь к вам ненужное внимание органов. Но потом у меня сложился определенный план действий в этой новой для меня реальности. И по этому плану мне будет необходима небольшая помощь от человека, которому я смог бы доверять и должен буду полностью открыться. И, самое главное, этот человек должен будет мне поверить. Иначе ведь он вместо помощи или сдаст меня, куда следует, или устраниться и просто не сделает того, о чем я его заранее попрошу, считая это полной ерундой. И тут, совершенно неожиданно, вы останавливаете машину возле меня и предлагаете подвезти. Согласитесь, я вполне закономерно увидел в этом знак свыше. Такое себе предначертание. Поэтому и решил довериться и открыться именно вам. Почему нет? Как-никак, вы мой дед, хотя пока еще в это и не верите. Но я все-таки попробую вас переубедить.

— Звучит нелогично. Если тебе нужен помощник, так выбери себе кого-то из друзей-приятелей. Наверняка у Нефедова, даже если ты уже и не он, такие имеются и попроси их сделать то, что тебе нужно, не раскрывая своей новой сущности.

— А вот тут-то я как раз логичен, Григорий Порфирьевич. В соответствии с моим планом выполнить мою просьбу сможет лишь тот, кого органы не заподозрят в близких отношениях со мной и кто из-за этого не имеет больших шансов оказаться в нужное мне время под арестом.

— И что этот человек должен будет сделать?

— Совершенно ничего сложного или для него опасного. Но я вам это расскажу, если вы мне поверите. Кое-какие доказательства вы сможете получить уже завтра. Я ведь не просто человек из будущего. В прошлой (или будущей?) жизни я был учителем истории в школе. Да еще и увлекающимся как раз этим периодом конца тридцатых — начала сороковых. Плюс к этому — мой искренний интерес к оружию и военной технике воюющих сторон. Я, Григорий Порфирьевич, очень многое знаю. Хотите, я расскажу вам, что произойдет в ближайшие дни? Это будет вам лишним подтверждением моего рассказа. Сегодня у нас 27 августа?

— Да, — кивнул Чистяков сразу на оба вопроса.

— Завтра в центральных газетах будет опубликовано, что еще 23 августа СССР и Германия подписали договор о ненападении. Подписали его Молотов и Риббентроп. Естественно, сразу поменяется наша официальная риторика в отношении Рейха: никаких агрессивных нацистов-фашистов — милая дружественная, почти социалистическая страна. 31 августа Германия совершит провокацию с радиостанцией в приграничном немецком городке Глейвице, на который якобы нападут поляки (на самом деле это будут переодетые эсэсовцы). Таких «польских нападений» на Германию в этот день будет три, но Глейвице — самое известное. И на следующий день, горя праведным возмущением Третий рейх двинет собственные войска на Польшу. Англия и Франция в ответ объявят немцам войну, но особо воевать еще очень долго не начнут: слегка оттеснят в нескольких местах не особо сопротивляющихся бошей от границы, оборонительную линию Зигфрида штурмовать даже и не попытаются, а будут упорно «копить силы». В итоге без всякого видимого повода отступят обратно. В середине сентября по согласию с Гитлером в Польшу от своей границы двинется Красная Армия, «защищать» угнетаемых польскими панами украинцев и белорусов. Польша под дружными ударами с запада и востока падет, но война на этом не закончится…

— До 1 сентября еще несколько дней. А пока ты хочешь, чтобы я тебе поверил, когда прочту завтрашние газеты? Если там будет напечатано о договоре с Германией, то я должен посчитать это стопроцентным доказательством твоего рассказа? А если у тебя знакомые в одной из редакций? Газеты ведь, как я понимаю, за день до выхода набирают. Тем более, ты говоришь, договор с Германией подписали еще 23 августа. Как-то меня такое твое доказательство особо не впечатляет.

— А когда 1 сентября немцы вторгнуться в Польшу, вы объясните это моими связями в германском генштабе? Или близким знакомством с Гитлером?

— Если это произойдет, я тебе, пожалуй, поверю. Подождешь еще пять дней?

— Давайте так, — ответил, немного подумав, Максимов, — пять дней для меня — это очень много. Мне нужно раньше определиться с помощником, будете это вы или подыскивать другого человека. Я вам предлагаю такой вариант. Я вам сейчас вкратце расскажу, что мне требуется от моего потенциального помощника, а вы подумайте, насколько это для вас вообще приемлемо. Если вы в принципе будете согласны, то я остановлюсь на вас, а 1 сентября вы услышите по радио доказательства моего «предсказания». Но если вы передумаете уже потом то, как бы пафосно это не звучало, сотни тысяч, если не миллионы жизней будут на вашей, Григория Порфирьевич, совести. Дело в том, что после разгрома Польши война лишь ненадолго остановится, а потом, с апреля 40-го, рванет с новой силой. Немцы с союзниками захватят по сути дела всю Европу, кроме нескольких нейтральных государств, а 22 июня 1941 года обрушаться на СССР. И мы будем воевать с ними, поначалу проигрывая и отступая, отдав жестокому врагу огромную часть своей страны, почти четыре года. Украина будет оккупирована. В нашей стране на войне погибнет по разным данным от 20 до 30 миллионов населения, большей частью гражданского. Об этом можно долго и очень страшно рассказывать. И мне очень хочется все это изменить. В нашу, советскую, сторону.

— Ну, допустим, — нехотя сказал Чистяков, — 1 сентября я действительно услышу, что Германия напала на Польшу, а за день до этого будет якобы нападение поляков на немецкую радиостанцию. Допустим, «Саша», тогда я поверю, что в твоей голове разум моего еще не родившегося внука. Так что я тогда должен буду делать? Рассказывай.

— Сами понимаете, самое главное — мне должны поверить там, — «Саша» показал пальцем вверх. — Кое о каких доказательствах того, что я знаю будущее, я уже позаботился. Поверят ли этим доказательствам — на сто процентов не уверен. Вполне возможно, что меня просто, как это сейчас принято, назовут чьим-нибудь шпионом, замучают и расстреляют или, в лучшем случае, сошлют в лагеря. Но я все равно решил попробовать. Вам же я просто хочу оставить на хранение небольшой чемоданчик, с написанными мной материалами, который ни в коем случае не должен попасть к врагам Советского Союза. Ни внешним, ни внутренним. Он будет запечатан. Если мне поверят, я дам вам знак, и вы сдадите его в камеру хранения на железнодорожном вокзале. После этого позвоните из телефона-автомата в милицию и произнесете условную фразу. Все. Больше от вас не потребуется ровным счетом ничего. Во всей этой небольшой операции вы засветиться не должны. Если до конца сентября от меня не поступит условленный сигнал — значит мне все-таки не поверили, тогда вскроете чемоданчик и ознакомитесь с его содержимым сами. Возможно, кое-что, из того что вы прочтете, сможете, по мере сил, внедрить у себя на заводе.

— Извини, давай я сейчас вслух поразмышляю, какой для меня и моей семьи может быть от твоего поручения риск. Ну, скажем, бомба в чемодане? Подорвать камеру хранения на вокзале? Нелогично. Для взрыва чемоданчик с бомбой лучше было бы оставить в зале ожидания, где более людно. Отпадает. Секретные шпионские материалы, которые с моей помощью попадут к нужному тебе человеку? Тоже слишком усложнено. Ты бы мог меня попросить куда-нибудь с чемоданчиком подъехать, где у меня его заберут прямо из машины. Какая-то провокация против меня, как инженера, связанного с разработкой нового танка? Провокация задуманная НКВД, чтобы разоблачить очередную группу врагов народа, окопавшихся на нашем заводе? Или иностранной разведкой, чтобы органы нас посадили и опять-таки сорвали разработку танка? Вот это уже, по-моему, выглядит правдоподобнее. Ты мне передаешь чемоданчик с, условно говоря, «троцкистской литературой», ко мне приходят с обыском, находят его и арестовывают и меня, и моих коллег. И все. На новом перспективном танке можно будет смело ставить большой и жирный крест. Возможно, немецкий крест. Логично звучит? Опять же, если ты работаешь на Германию, то и дату запланированного нападения на Польшу и за день до того на радиостанцию, можешь знать и использовать для моего убеждения. Давай, аргументируй, почему это должно быть не так?

— В принципе, Григорий Порфирьевич, действительно, я с вами согласен, иностранцы для того, чтобы сорвать разработку нового танка вполне могли бы на такое пойти. Да и наши доблестные органы, зачастую, будем говорить откровенно, штампующие заговоры там, где их нет и близко, тоже могли бы устроить такую провокацию. Только к чему такие сложности с фантастическим уклоном по переселению душ? Я бы элементарно мог сам или даже через ничего об этом не знающую Клаву уговорить вас взять к себе домой этот чемоданчик с, как вы предполагаете, компроматом. Логично?

— В принципе, да, — был вынужден согласиться Чистяков. Если бы Клава попросила меня подержать у себя чемоданчик, чтобы потом его кому-то передать и это было бы мне подано под вполне правдоподобным объяснением, я бы, думаю, согласился.

— Вот. Значит, версия, что я или те, кто за мной стоит, хотят вас этим скомпрометировать — ошибочна. А давайте лучше я вам назову еще несколько ближайших будущих событий? Если они произойдут, у вас ведь не останется причин мне не верить?

— Назови — я послушаю.

— Во-первых, завтра, 28 августа, подаст в отставку японское правительство. Причиной их отставки как раз и будет неожиданно для них подписанный договор между их союзником Германией и их врагом (как вы знаете, мы сейчас вместе с монголами как раз добиваем японцев на Халхин-Голе) Советским Союзом. Об этом решении Токио пока еще не знают ни в Москве, ни в Берлине. Теперь по ближайшим событиям в Европе. 3 сентября Германии объявят войну Англия, Франция, Австралия и Новая Зеландия. Гитлер, кстати, до последнего не будет верить, что союзники осмелятся вступить с ним в войну и надеется, что все повторится, как в Мюнхене при разделе Чехословакии. Да, забыл. Вместе с Германией польскую границу перейдут войска Словакии и союзники заодно объявят войну и ей. Объявить-то они войну объявят, но реально воевать, повторюсь, не станут. Хотя это к нашему с вами теперешнему разговору уже не относится. Главное, что если я заранее это знаю, а перенос сознания отбросить, как фантастику, то я должен кроме работы на Германию, работать еще и на ее врагов. Логично?

— Наверное. То есть, по твоим словам, завтра, 1 и 3 сентября произойдут события, о которых ты, не будучи агентом сразу нескольких враждебных друг к другу государств заранее знать не должен… Но, ты можешь быть агентом одного государства, которое имея своих шпионов у противной стороны, знает и о собственных и о вражеских планах. Хотя, такие сложности… Можно было бы найти повод и арестовать наше конструкторское бюро, чем сорвать разработку танка, и без неправдоподобно звучащего «человека из будущего». Ладно. О японском правительстве завтра по радио расскажут? Или послезавтра в газетах напечатают?

— Этого я не знаю. Не запоминал, как было дело. Но, думаю, порадовать советский народ таким событием наши партия и правительство должны обязательно и не откладывая. А просыпаются в Японии часов на 6–7 раньше, чем у нас в Харькове. Так что, вполне возможно, завтра об этом и сообщат.

— Хорошо, Саша. Давай тогда хотя бы дождемся завтрашнего дня. Если новости о Германии и Японии будут, как ты мне рассказал, — можешь на меня рассчитывать. Я рискну тебе поверить. Как мы с тогда тобой свяжемся?

— Я могу вам домой из автомата позвонить. Вы когда с работы приходите?

— День на день не приходится. Но завтра, думаю, в девять вечера буду точно. После полдесятого звонить не нужно — мы дочек уже спать укладываем.

— Хорошо. Тогда я вам завтра в этот промежуток и позвоню. И, так как я совершенно уверен в завтрашних новостях, давайте, чтобы не говорить лишнего по телефону, сразу условимся о том, как я вам передам через несколько дней чемоданчик. Если же вы по какой-то причине все-таки передумаете, то, о чем мы сейчас с вами договоримся, ни на что не повлияет, но времени у меня на поиск другого помощника останется совсем мало.

— Хорошо. А, все-таки, что конкретно будет в чемодане? Или это секрет?

— Мои знания будущего: записи и чертежи. Настоятельная просьба, до 1 октября чемодан не открывать и с его содержимым не знакомиться. Заявлять о себе органам я собираюсь в Москве. Если мне поверят и процесс пойдет в нужном направлении, я подам вам определенный знак и вы отнесете чемодан на вокзал, а потом позвоните в милицию с телефонограммой, текст которой я вам скажу позже. Я предупрежу органы, какие свидетельство «невскрывания» чемоданчика должны присутствовать. Не нужно вам лишней информации — поверьте. А вот если мне все-таки не поверят — открывайте — изучайте, но помните, что это категорически не должно попасть к врагам. Не придумаете, как этим правильно распорядиться — уж лучше сожгите и пусть все идет своим чередом.

— Чемодан у тебя готов?

— Завтра к вечеру приготовлю. Но я не хочу, чтобы Клава об этом всем что-нибудь знала. Поэтому смогу вам передать его только в утреннее или дневное время. Получается, не раньше чем послезавтра, 29 августа. И, по моим расчетам, сделать это надо не позднее 1 сентября. Значит, у нас с вами будет всего три дня. Как его вам безопасно передать — еще не думал.

— А давай так: я иногда после работы домой езжу тоже на заводской машине; также вполне возможно, что и в дневное время, мне опять нужно будет посетить Госпром или другое место. Если я завтра к вечеру убеждаюсь в твоих словах и соглашаюсь на твое предложение (о чем скажу по телефону), постарайся с 29 по 31 число в рабочее время находиться у себя дома. Я если выеду с завода — позвоню тебе в квартиру из попутного автомата (номер знаю — с Клавой перезванивались) и назначу, где мы с тобой встретимся. Ты вынесешь чемоданчик, станешь в условленном месте, я тебя подберу, проедем пару кварталов, и я тебя высажу. Чемодан я просто отнесу к себе в квартиру, спрятать от домашних — есть где. Годится?

— Пожалуй, да.

— Тогда еще вопрос, который подразумевает, что я склоняюсь к тому, что верю тебе: а что все-таки будет с нашей страной? Хотя бы вкратце.

— Я очень надеюсь, что надвигающиеся события мне удастся изменить в лучшую сторону. Но если нет… Ладно, вкратце, так вкратце, как это было в моей истории. В 41-ом году, как я уже сказал, под Гитлера уже легла практически вся Европа: одни страны стали его союзниками, другие он разгромил и оккупировал. Швецию и Швейцарию специально оставил нейтральными, для своего удобства, не трогал и лежащую за дружественной Испанией Португалию. А 22 июня напал на нас. Едва не захватил Москву, занял почти половину европейской части СССР, дошел до Волги, лишь после многомесячного сражения в полностью разрушенном Сталинграде, наши погнали его обратно. Воевали до мая 45-го. Штурмом взяли Берлин. Победили. Но какой ценой! Повторюсь: потеряли погибшими, по разным оценкам, 20–30 миллионов человек. Немцы в эту войну будут совсем не такими цивилизованными европейцами, как, говорят, были в прошлую. Они будут хуже зверей, особенно с мирным населением. В Белоруссии погибнет четверть населения. Представляете? Каждый четвертый! Фашисты построят лагеря смерти, где людей, как на конвейере, будут травить выхлопными или ядовитыми газами, а трупы закапывать или сжигать. Евреев и цыган станут уничтожать поголовно, от мала до велика, только по национальному признаку. Уничтожать или в промышленных масштабах в специально для этого построенных лагерях смерти, или по старинке в оврагах, рвах и ямах на окраинах городов и поселков с помощью огнестрельного оружия. Там их будут или косить из пулеметов тысячами, или буднично и планомерно расстреливать из пистолетов в затылок, с немецкой аккуратностью наваливая трупы слой за слоем. Харьков будет довольно быстро, без особого сопротивления, захвачен 24 октября 41-го. Большинство заводов перед этим удастся эвакуировать за Урал. Вы с семьей и с нашим паровозостроительным уедете в Нижний Тагил. Там будет налажено производство танков Т-34, над прототипом которого вы сейчас и работаете. Харьков окончательно освободят только 23 августа 43-го года. После освобождения в городе останется меньше 20 % жителей…

— Ты, Саша, просто какие-то нереальные кошмары рассказываешь.

— Если бы. Вот потому-то я и хочу попытаться переломить ситуацию.

— Понимаю…

— Да. На всякий случай. Немного личного. Ваш папа в моей реальности умер еще перед войной от, как вспоминала моя мама, «удара», ночью. У нас бы это назвали инсультом, кровоизлиянием в мозг. Существует против этой смертельной неприятности такая доступная вам профилактика, как прием аспирина в малых дозах — 75 мг перед сном. Аспирин разжижает кровь и снижает риск тромбозов. Откроют этот его побочный эффект уже после войны. Принимать аспирин нужно после небольшого количества еды (чтобы не разъедал своей кислотностью желудок и кишечник) и запивать водой. Посоветуйте это своему папе, моему прадеду, возможно, поможет. И, насчет вас. Если мне не поверят, и события пойдут своим чередом, хочу и вас предупредить по поводу здоровья. В 66-м у вас появятся проблемы, не помню, какие именно, с почками. Понадобиться несложная операция. Оперировать по знакомству будет какой-то знаменитый профессор. Операцию не переживете. Как потом рассказывала бабушка: старый опытный профессор что-то там напортачил. К нему лучше не обращаться.

— До 66-го еще дожить надо.

— Это да. Надо. Я вас на всякий случай предупреждаю. И еще. Тоже на всякий случай. Если мне не поверят, и вы сами вскроете чемоданчик — постарайтесь пораньше внедрить на вашем заводе описанные там усовершенствования, касающиеся Т-34.

— Просто ради любопытства и для еще одного подтверждения твоих слов: что за усовершенствования? Хотя бы вкратце.

— Ладно. Опять вкратце… В целом танк у Кошкина получится замечательный, его гусеничный вариант примут на вооружение (причем совершенно формально, еще до изготовления опытного образца) в конце уже этого года под индексом Т-34. Многие военные эксперты даже считают его лучшим танком войны. Но! В первых сериях никуда не годился воздушный фильтр — дизель совершенно не выхаживал заложенный в нем ресурс; напрочь не годилась четырехступенчатая коробка передач — потом заменили пятиступенчатой; ни к черту не годился однодисковый главный фрикцион — позже перешли на многодисковый; цельнолитая башня — лучше сварной; в башне должны быть два люка, а не один широкий. Несколько раз меняли его 76,2-мм пушку на более удачную, а в конце 43-го вообще заменили ее на длинноствольную 85-мм и установили в более крупную башню, для чего существенно расширили башенный погон. В новой башне уже стало помещаться три человека (добавили отдельного наводчика), как и у немцев. Завершающий этап, был в конце войны, когда танк переименовали в Т-44: конструкторам удалось установить дизель В-2 не вдоль корпуса, а поперек. Сразу уменьшилась общая длина и моторный отсек, что позволило башню сместить назад, а люк механика-водителя перенести из лобового листа на верхнюю плиту; это, сами понимаете, порядком укрепило лоб танка. К тому же убрали курсовой пулемет стрелка-радиста и его самого из-за малой эффективностью в бою (рация к тому времени стала лучше и ей смог заниматься сам командир). После уменьшения общего веса и нагрузки на передние катки смогли довести наклонную лобовую броню до 90 мм. Отказались от пружинной подвески катков системы «Кристи», занимающей много места в заброневом пространстве, и перешли на торсионную, как сейчас у КВ. Боковые листы корпуса поставили вертикально, уменьшили высоту, но увеличили внутренний объем танка для удобства работы экипажа. Да, еще в башне появился вращающийся полик, электрический двигатель для поворота и электроспуски для пушки и спаренного пулемета. На люк командира поставили, по примеру тех же немцев, командирскую башенку с круговыми смотровыми щелями, но это довольно спорное усовершенствование, на следующих моделях опять вернулись к одному лишь панорамному прицелу.

— Постой, — сказал Чистяков, доставая из нагрудного кармана авторучку и блокнот, — это все я лучше запишу.

— Запишите. Только с записями поаккуратнее. И насчет главного конструктора Кошкина. В марте 40-го состоится испытательный пробег двух танков из Харькова в Москву. Кошкин будет лично перегонять один из образцов. Простуда плюс нервное напряжение — воспаление легких — одно легкое удалят — умрет в санатории осенью. Поберечь бы его не мешало.

— Понял. Должен признать, то, что ты знаешь о нашем довольно-таки засекреченном танке, сильно подтверждает твою версию о переселении души. Шофер Нефедов о таком явно ничего знать не мог. А вот насчет шпионов…

— Я вспомнил еще один эпизод, но он произойдет только вечером 3 сентября. В день вступления в войну Англии и Франции германская подводная лодка потопит неподалеку от берегов Ирландии пассажирский лайнер, следующий в Канаду. Названия его я не помню, но заканчивается оно, как и потопленная в прошлую мировую войну «Лузитания» на «-ния». Погибнет часть пассажиров и экипажа. Будет большой шум и возмущения обеспокоенной международной общественности. Немцы будут все отрицать. Через время Геббельс даже выступит с обвинением самой Англии. Дескать, по приказу Черчилля в трюм этого парохода они подложили бомбу с часовым механизмом. Доказательства вины фашистов всплывут только после конца войны… Хотя, если к моим доказательствам знания мной будущего относиться предвзято, то можно предположить, что подложенная в трюм корабля бомба действительно может иметь место. И тут уже просто варианты, кем именно подложенная: англичанами? немцами? американцами? нами?

— Тут, Саша, я, наоборот, с тобой не согласен. Для такого махонького штришка, подтверждающего твою версию, чтобы я тебе поверил, подрывать целый пассажирский пароход? Оно того явно не стоит. Кроме того, я хоть и не судостроитель, но могу с уверенностью сказать, что для потопления современного крупного судна нужно довольно много взрывчатки. Тут парой десятков килограмм точно не отделаешься — такую пробоину вполне можно временно заделать. Для иностранных шпионов, думаю, это довольно сложная задача. Если же 3 сентября такой случай действительно произойдет, мое доверие к твоему рассказу еще больше укрепиться.

Они посидели, молча обдумывая сказанное друг другом.

— Слушай, а как тебя звали в будущей жизни? — нарушил тишину Чистяков.

— Алексей.

— Алексей… Алеша… Но я тебя буду по-прежнему называть Сашей. А чей ты, говоришь сын?

— Марии, Мани, как вы ее называете.

— Ладно, надеюсь, внук, поговорили — я все понял — поехали дальше: меня все-таки в Госпроме ждут.

На следующий день Алексей Валентинович закончил свои записи и чертежи, плотно упаковал стопку альбомов и тетрадей в толстую оберточную бумагу, обнаруженную им в тумбочке, и заклеил получившийся сверток. На местах склейки несколько раз написал свою прежнюю фамилию «Максимов». Вложил сверток в найденный на общей кухне бесхозный дерюжный мешок и плотно обвязал тонким шпагатом. Потом достал со шкафа заранее присмотренный небольшой потертый фибровый чемоданчик, скорее всего, даже «свой собственный», нефедовский (внутри было написано чернилами или химическим карандашом «Саша»), вложил ценный груз и попробовал, как закрывается. Закрывался чемодан хорошо, плотно охватывая содержимое и не давая ему в середке смещаться. Перевернул чемодан вверх дном и снова открыл, оставив перевязанный груз лежать на откинутой крышке. Аккуратно отделил тонкое волоконце от дерюжного мешка и приклеил малюсенькой капелькой клея кончик этого волоконца к передней внутренней части крышки, подождал, пока высохнет, закрыл чемодан и запер на привязанный к ручке ключ. Ключ отвязал и спрятал в свой кошелек, а чемоданчик водрузил обратно на шкаф. Если чемодан отрывать, как положено, откидывая крышку, пусть даже осторожно и внимательно, — волоконце незаметно для открывающего оторвется.

Покончив с этим делом, Алексей Валентинович вышел в коридор и позвонил по висящему на стене общеквартирному телефону в справочную службу, узнал телефон больницы, где его выхаживали после аварии, позвонил туда и поинтересовался, когда дежурит на смене лечившая его симпатичная врач по фамилии Бабенко. Ему повезло, смена Ирины Николаевны была как раз сейчас. Не теряя времени, Алексей Валентинович оделся, взял свой паспорт и, заехав сперва на Благовещенский базар за букетом цветов, отправился на другой марке (как говорили харьковчане) трамвая в больницу.

Ирина Николаевна была искренне рада видеть своего бывшего пациента в добром здравии с уже зажившим лбом, поблагодарила за цветы и по его просьбе (сказал, что в профсоюзе требуют, чтобы путевку в здравницу оформить) сделала ему полную выписку из его больничной карточки, содержащую, в том числе и заключение психиатра, снабдив всеми необходимыми штампами и печатями.

Сегодняшнюю газету «Правду», где говорилось о заключенном между СССР и Германией договоре, Максимов купил в газетном киоске на остановке еще до посещения больницы. О Японии в ней ничего не говорилось, да и успеть сверстать эту неожиданную новость никак бы не смогли. Но когда он вернулся домой и на общей кухне в присутствии бабы Раи запустил пробный камень о самурайском правительстве, говорливая старушка неожиданно ему подтвердила, что да, по радио сообщили, что японское правительство так испугалось дружбы между двумя странами, что не только ушло в отставку, но и чуть ли не сделало себе коллективное харакири.

Вечером, так удачно совпало, Клава трудолюбиво решила заняться стиркой. Обрадованный этим удобным для него обстоятельством Алексей Валентинович, сказав, что хочет перед сном немного пройтись, подышать свежим вечерним воздухом, смог спокойно позвонить из автомата на углу Пушкинской и Юмовской на квартиру Чистяковых. Его дедушка ответил вполне ожидаемым согласием.

29 августа уже инженер Чистяков позвонил в коммунальную квартиру на Юмовской. Было это ближе к концу рабочего дня; с нетерпением давно ожидающий звонка Алексей Валентинович спринтером с низкого старта выскочил в коридор к общему телефону, опередив на пару секунд выглянувшую на телефонную трель из своей комнаты тетю Мусю. Услышав, где и примерно когда ему ждать знакомый серый автомобиль, быстро оделся и, не замеченный никем из соседей, с коричневым невзрачным чемоданчиком в руке спустился на улицу. Время до назначенной встречи еще было — шел не спеша. И слегка опоздал: заводская эмка уже приткнулась у тротуара в начале улицы Дзержинского возле троллейбусного депо. Наверное, дед доехал быстрее, чем рассчитывал.

— Здравствуйте, — сел в машину Алексей Валентинович, — извините, что припозднился.

— Здравствуй, Саша, — крепко ответил на рукопожатие Чистяков, — не страшно — я только подъехал.

— Вот, — поставил чемоданчик себе под ноги «Саша», — принес. А теперь давайте я вам расскажу, какой я подам сигнал, чтобы вы отнесли его в камеру хранения. В газете «Известия» на последней странице будет опубликована маленькая заметка о награждении орденом Ленина доярки из села Хацапетовка Серафимы Пупыркиной за рекордные надои молока. Полное содержимое статьи — совершенно неважно. Главное запомните или как-то запишите: Хацапетовка, Серафима Пупыркина.

— Писать не нужно — память хорошая — три слова я запомню.

— Сейчас слов станет немного больше. Если такую заметку опубликуют, постарайтесь в этот же или в крайнем случае на следующий день утром сдать чемодан в камеру хранения минимум на сутки. Ждете еще полдня, чтобы приемщик на вокзале не смог припомнить, кто именно его сдавал, (а движение там всегда большое — сам проверял) — и звоните с телефона-автомата, расположенного подальше от вашего дома, в милицию, 02. Просите принять телефонограмму для капитана Жеглова: «Бабушка приехала». Все. Будут спрашивать, что за капитан, из какого он района, отделения, ответьте, что не знаете. Капитан Жеглов сам перезвонит в центральную диспетчерскую и спросит за телефонограмму. И вешайте трубку.

— Запомнил: капитан Жеглов, бабушка приехала. После этого, я так понимаю, ваш чемодан заберут, а меня вычислят вряд ли.

— Очень надеюсь, что так.

— Значит: доярка из Хацапетовки Серафима Пупыркина — орден Ленина — капитан Жеглов — бабушка приехала.

— Все верно.

— Когда уезжаешь?

— 2 сентября собираюсь, за день до окончания отпуска, чтобы на заводе не сразу хватились. И у меня к вам еще просьба будет. Клава обо мне ничего не знает. Я для нее по-прежнему частично потерявший память Нефедов. Я ей оставлю краткую, ничего не объясняющую записку и — все. Для нее же безопаснее ничего пока не знать. С 1 сентября она начинает учиться в институте — с завода увольняется. Они с мужем планировали, что будут жить на его зарплату, пока она учится. Теперь этой зарплаты у нее не будет. Вполне возможно, когда я объявлюсь в Москве, ее вообще арестуют. Но если нет — не могли бы вы поддержать ее материально и уговорить не бросать учебу? Про меня, естественно, ни слова.

— Конечно, Саша. Думаю, мне удастся убедить Клаву принимать от меня помощь. Раньше она прислушивалась к моим советам. А на первое время вот возьми, оставишь дома, — Чистяков достал из брючного кармана большое портмоне и, вытащив тощую пачку купюр, судя по размерам и цвету, по пять и десять червонцев, протянул «Саше».

— Спасибо, — «Саша», не кочевряжась, сложил деньги и спрятал их в карман. — Ну, я пошел?

— Удачи тебе, внук! — крепко пожал ему руку Чистяков. — Нам всем удачи!

Глава 6

Последние деньки на свежем воздухе

После ужина Клава предложила прогуляться. Она не скрывала радости от предстоящей учебы в институте и пыталась всячески растормошить посерьезневшего в последние дни мужа. Муж был молчалив и не весел. Ему было стыдно перед Клавой. И рассказать ей ничего нельзя, и кем она его будет считать после внезапного исчезновения? Подлецом? Обманщиком? Преступником? А почти неизбежный Клавин арест? Нет, если ему поверят, то он добьется и ее освобождения, и помощи ей со стороны государства. А если не поверят? Собой-то он рискнуть готов. Это его собственный выбор. А причем здесь Клава? Хотя… Сколько людей сейчас арестовывают и губят буквально ни за что доблестные органы внутренних дел? А сколько народу погибнет в грядущую войну, если ничего изменить не получится? Что такое судьба одной девушки, пусть даже такой доброй и красивой?

— Слушай, Клава, — неожиданно спросил «Саша» когда они уже сидели в обнимку на лавочке в саду Шевченко в полусумраке, едва разгоняемом редкими фонарями, — а в случае необходимости, ты бы могла пожертвовать своей жизнью и благополучием для страны, для советского народа?

— Неожиданный у тебя вопрос, — удивилась Клава. — Почему ты спрашиваешь?

— Да, — пожал плечами и стушевался «Саша», — так. Просто решил спросить. Не хочешь — не отвечай. Я не настаиваю.

— Почему же, — слегка отстранилась от него Клава, — я тебе отвечу. Мы с тобой сейчас не на комсомольском и не на заводском собрании, где привычно говорятся пламенные речи. Не всегда чистосердечные. Мы только вдвоем: ты и я. Поэтому я скажу искренне. Я думала на эту тему. Если вдруг война, если какой-то несчастный случай, катастрофа какая-нибудь — я готова рискнуть своей жизнью, спасая других, даже мне незнакомых людей. Ты мне веришь?

— Я тебе верю, милая, — «Саша» тесно прижал к себе Клаву и стал гладить ее по мягким густым волосам. — Ты у меня умница.

— А почему ты вдруг об этом спросил?

— Сам не знаю, — соврал «Саша», его так и подмывало хоть чуть-чуть объяснить Клаве ситуацию, но он опасался. — Просто захотелось тебя об этом спросить — и все.

— Саша, что происходит? — опять отстранилась от него Клава и попыталась рассмотреть его глаза в неверном свете фонаря. — Ты последние дни все время грустный. Что с тобой? Лоб у тебя зажил. Отпуск кончается — 3 сентября на завод пойдешь — Колька тебя подучит водить твою полуторку — запоминаешь ты теперь все быстро — потом и самому за баранку разрешат. Может, тебе не нравится, что я на заводе работу бросаю и студенткой становлюсь? Так ты скажи. Ты для меня дороже десяти институтов. Я могу и машинисткой остаться.

— Да что ты, Клава, что ты, — опять погладил ее по волосам «Саша», противно чувствуя себя лжецом. — Учись, конечно же. Учись!

Вечером 30 августа перед своим последним рабочим днем на заводе Клава захотела сходить с мужем в кино «1-й Комсомольский», там, как ей сказали сотрудницы в машбюро, шла новая очень смешная и интересная картина «Трактористы» с Ладыниной, Крючковым, Андреевым и Алейниковым в главных ролях. Максимов много раз смотрел этот черно-белый фильм в далеком детстве по черно-белому же телевизору, тогда, помнится, он ему нравился, на слуху были и обе исполняемые в нем песни: о трех танкистах и «Броня крепка…» — получившие даже свою отдельную жизнь уже вне этого фильма. Почему бы и не посмотреть его на большом экране, раз жена просит? Домашних дел у Клавы сегодня никаких, хоть по улицам гулять, хоть в кино посидеть. Два дня ему в Харькове на свободе жить осталось, а потом — полная неизвестность. Грустно на душе, хоть он и сам выбрал для себя этот путь. Кино располагалось в том же здании в начале Сумской, где в него ходил в своей прошлой жизни Алексей Валентинович. Правда, сейчас он располагал лишь одним зрительным залом на первом этаже, а в детстве Максимова залов было уже два.

Отстояв приличную очередь на последний сеанс, они купили не очень удачные билеты на предпоследний ряд, да еще и почти с краю — ближе и в середке свободных мест уже не осталось. Не осталось у них времени и чтобы скушать в фойе на втором этаже пирожное, запивая лимонадом, как того очень хотелось Клаве — пора уже было занимать места в зале, пока не выключили свет. Фильм начался. Полностью расслабиться и получить от него удовольствие Максимову мешала невоспитанная компания парней сзади. Их специфический вид молодой наглой шпаны, с наигранной претензией на опасных урок, не понравился ему с самого начала.

Сперва парни просто чересчур громко выражали свои эмоции: ржали, как кони, чаще, дольше и громче, чем этого требовали маломальские правила приличия — потом пошли матерные комментарии к происходящему на экране и Алексей Валентинович не вытерпел и обернулся:

— Уважаемые граждане, пожалуйста, ведите себя прилично, перестаньте материться. В зале женщины.

— Я не понял, фраер, тебе что-то не нравиться? — нагло ощерился блеснувшей в темноте фиксой молодой хам, не снявший в помещении кепку. — Боишься, чтобы твоя шмара новых для себя слов от меня не набралась? Так я ей могу и разъяснить их значения.

— Ты бы, мальчик, не нарывался. Я вообще-то человек обычно спокойный, но если разойдусь, разорву твою пасть так широко, как Самсон того льву не делал. Если, конечно, ты при своем высоком культурном уровне знаешь, кто такой Самсон. А не знаешь, так я тебе могу разъяснить его сущность. Два раза я повторять не буду. Или заткнись, или я рассержусь. И вежливо с моей стороны это выглядеть не будет.

— Да ты что? Я уже трясусь от страха, прямо писаюсь от твоих угроз. А шабер промеж ребер получить не боишься? Или швайку в глаз? Не, ну вы только гляньте: всякий хабло будет тут мне указывать, что мне делать.

— Саня, я тебя очень прошу, да не связывайся ты с ними, — взяла его за уже напрягшуюся руку Клава. — Ну их. Давай спокойно фильм посмотрим. Я знаю, что ты у меня самый сильный. Но, не нужно драки. Не обращай ты на них внимания.

Уже собравшийся было применить против малолетнего хулиганья силу Максимов внял ее просьбе и отвернулся к экрану, хотя в душе у него нарастал, грозя выплеснуться, гнев. Но решившая, что он струсил, шпана на этом естественно не успокоилась:

— Правильно, штымп пролетарский, слушайся свою сисястую шмару и внимательно кнацай буркалами кину на экране. А нам ненужные советы не раздавай, мы сейчас не на собрании.

Отдавая себе отчет, что не в его интересах за пару дней до намеченного отъезда в Москву связываться с нарывающимися на скандал малолетками (то ли в милицию угодишь, то ли и вправду ножом пырнут) Максимов, тем не менее, не мог сидеть спокойно и выслушивать, как оскорбляют его жену. Он поднялся и, больше не вступая в разговор, сгреб своей лапищей говорливого сявку за грудки, легко выдернул с жесткого сиденья и крепко впечатал спиной и затылком в крашенную кирпичную стену за деревянными креслами. Не ожидавший такой реакции «трусливого фраера» фиксатый попробовал было дотянуться своими скромными кулачками до лица обидчика, но его руки были явно короче, чем ручищи Нефедова и он только впустую молотил ими воздух.

— Успокоился? — негромко и спокойно поинтересовался Максимов. — Или тебе для лучшего успокоения еще добавить? — он продемонстрировал кулак свободной руки. — И еще предупреждаю: если кто из вас достанет перо — сломаю тому руку в локтевом суставе и надолго лишу сознания. И не думайте о такой глупости, шпана подзаборная. Немного по фене ботать наблатыкались, так решили, что бога за бороду взяли? Еще один грубый звук от вашей компании услышу — просто покалечу и скажу, что так и было.

Алексей Валентинович разжал пальцы и не ожидавший этого малолетний хулиган загремел своим мелким телом обратно на свое кресло. И он, и его подельники какое-то время молчали, потом пошушукались и один из них, наступая на ноги сидевшим ближе к краю зрителям, выбрался в проход и быстрым шагом устремился к выходу. Сзади тихо, но злорадно хохотнули. Максимов догадывался, почему один из шпаны не стал досматривать фильм, за который уплатил честно украденные где-то деньги, Клава, судя по всему, тоже.

Хулиганье сзади присмирело, ни мата, ни прочих разговоров, только ближе к концу сеанса опять начался малокультурный ржач в смешных местах. Реагировать на это Алексей Валентинович уже не стал. Хорошее настроение от просмотра фильма оказалось напрочь испорченным.

Опасаясь, чтобы в толчее при выходе из зрительного зала его или Клаву трусливо не пырнули в спину ножом, он пропустил двух оставшихся досматривать фильм малолеток вперед. Те, криво ухмыляясь с намеком на скорую месть, не возражали. Возле выхода на противоположной стороне Сумской стояла, смоля папироски и цвиркая плевками, компашка парней в кепочках, шестеро. Двое лицами и фигурами выглядели постарше сявок, наглевших в кино, — лет так примерно на двадцать с небольшим.

— Сань, может в милицию из кино позвонить, — тревожно спросила прижавшаяся к плечу мужа Клава. — Вон сколько их. Зыркают так нагло. В карманах, наверное, финки.

— Ничего, Клава, — не нужно в милицию. Буду я на всякую гопоту в органы жаловаться. Сам справлюсь. Не бойся. Только за руку меня не держи. Рядом иди и не трясись.

Плотный поток зрителей, выливавшийся из распахнутых дверей кино на Сумскую растекался в две стороны, при большом количестве посторонних группа встречающих сближаться со своими намеченными жертвами не спешила, нагло похохатывая и переговариваясь, они пошли за ними следом метрах в десяти. Максимов повел перепуганную, часто оглядывающуюся Клаву через Театральный сквер и свернул на Пушкинскую. Не ускоряя шаг, они шли в сторону своего дома по длинной освещенной фонарями улице. Час наступил хоть и уже довольно поздний, но прохожие все еще встречались и их преследователи довольствовались пока только давлением на их психику, не торопясь приступить к тесному физическому контакту. Долго так продолжаться не могло. Вести их аж до Юмовской и показывать свой подъезд, Алексей Валентинович не собирался. Хотите драки? Их есть у меня. Хоть мы и не в Одессе.

Довольно субтильный телом в прошлой (будущей?) жизни Алексей Валентинович по-настоящему дрался в последний раз еще подростком в школе, причем, был избит. После того случая необходимости в махании кулаками у него как-то не возникало, но уже больше пяти лет он для собственного удовольствия посещал группу по, так сказать, самообороне, которую вел у них в школе физрук, фанат своего дела. Им преподавалась смесь различных восточных единоборств, бокса и отечественного самбо. Бывший хозяин его теперешнего тела, Нефедов, судя по всему, пай-мальчиком никогда не был и драк в молодые годы не чурался, пудовыми своим кулаками молотить вполне себе умел.

Они уже подходили к повороту на свою улицу, а их преследовали все не приближались, громко переговариваясь сзади. И Максимов потянул недовольную таким его решением Клаву налево в подворотню проходного двора перед последним перекрестком, чтобы уже, наконец, разобраться с этими шакалами окончательно. В некоторых окнах окружающих домов еще горел свет и лишенный фонарей вытянутый двор-колодец не полностью утопал во мраке.

— Ты, если я не справлюсь, забегай в этот подъезд, стучи во все двери и кричи — эти уроды тогда испугаются шума и убегут, — шепнул Алексей Валентинович на ушко Клаве и подвел ее к входным дверям возле второй подворотни, что вела не на улицу Бассейную, а в следующий, более просторный двор. А сам повернулся в сторону подходивших преследователей, недвусмысленно поигрывая широкими плечами и угрожающе разминая пудовые кулаки. Бить он решил, не сдерживая силу, у шпаны действительно вполне могли быть по карманам ножи — пусть валятся кеглями с одного удара и больше не встают. Если кто из них и калекой на всю жизнь останется — обычным гражданам только польза с такого расклада будет. Разговаривать с ними он больше не посчитал нужным. Зачем? Итак все ясно: для чего они их после сеанса ждали и следом шли. Но кое-чего он все-таки не учел.

— Остынь, фраер, свинцовые маслины очень вредны для пищеварения, даже такому амбалу, как ты, — сказал ему один из парней постарше, в темном костюме и надвинутой на глаза кепке, направляя ему в живот вынутый из-под пиджака наган. До бандита оставалось еще метра три. Остальные осмелевшие урки, нагло посмеиваясь, достали из карманов и рукавов блеснувшие узкими лезвиями в редком свете из окон ножи.

— Клава, беги в подъезд, — негромко велел Максимов.

— Ша! Стоять, я сказал, — бандит моментально вытянул руку и направил черный револьвер на Клаву. — Уже никто никуда не бежит. Или. Ты зачем, грубый ты такой гражданин, моих гарных хлопцев обидел? Думаешь, если сам большой да широкий вымахал, так тебе можно маленьких обижать? Нехорошо-то как получилось. Не-вос-пи-тан-но. А еще с какой-то претензией на культуру выступаешь. Рабочий, наверное, человек. Пролетариат. Господствующий в нашей стране победившего социализма класс. А так себя нехорошо ведешь. Придется нам тебя воспитывать. Да ты не боись. Стой смирно, и мы тебя не сильно трюмить будем — дальше больницы не попадешь — моргу еще какое-то время скучать по тебе придется. И краля твоя пусть так сильно не переживает и не трясет своими смачными телесами, как в танце. Не будет брыкаться и гармидер на всю Пушкинскую устраивать — так мы ее только лишь отлюбим по разу каждый и даже личико перьями не попортим. А нет, так все ее пухленькие щечки попишем крестами, — потом будет стесняться не то что в кино ходить, но и на работу. И глазик один или два у нее может ненароком от этого вытечь. Я, надеюсь, понятно выражаюсь?

— Мне интересно, ты из настоящих воров, или так, проканать под блатного пытаешься? С волыной в руке любой сявка храбрецом себя чувствует. А на кулачках, небось, слабо со мной сойтись? Трусишь?

— Ты, фраерок, меня на «слабо»-то не бери. Не куплюсь, — хмыкнул подходя ближе бандит. — Стой, стой, стой… Санька?

— Ну, «Санька», — подтвердил Алексей Валентинович, надеясь, что тот сделает в его сторону еще хоть пару шагов и можно будет на него кинуться.

— Нефедов?

— Ну, Нефедов.

— Тю, дурень, так чего ж ты держишь стойку? Я ж тебя мог и впрямь нашпиговать. Ты что, меня не узнал?

— Нет, пожал плечами «Нефедов». Я теперь никого не узнаю. Я память потерял после автомобильной аварии.

— А-а-а… А я смотрю, рожа больно знакомая. И фигура. Я Митяй. Бессараб. В Куряже мы с тобой вместе были. В одном отряде. Не помнишь?

— Нет. Не помню. Ты уже третий из Куряжа, кого я за последние дни не узнал.

— А кто первые два?

— Коля Гурин и Миша Денисюк.

— А! Ну, Колька у тебя под защитой в колонии был. Кореш твой. А с Денисюком ты особо и не водился, он, слышал, в легавые пошел.

— Верно слышал. Пошел. Я его в форме в парке Горького и встретил. Он меня, кстати, от своего начальника там спас, которому я чем-то не понравился и тот захотел забрать меня в отделение.

— Ты, я смотрю, многим не нравишься, — хмыкнул Бессараб, пряча наган сбоку за ремень под пиджак. К моим хлопцам зачем-то пристал.

— Я пристал? Ты лучше у них при мне спроси, кто к кому пристал. Считаешь, я должен молча глотать, когда они при моей жене сначала матерятся, а потом и нехорошими словами ее саму оскорбляют?

— Ладно. Остынь. Хлопцы еще молодые, глупые. Потом их жизнь научит, если до этого не убьет. Так это твоя жена?

— Моя. Но после твоей угрозы группового изнасилования она, я думаю, знакомиться с тобой не захочет.

— Ух, какие мы все гордые. Совсем шуток не понимаете?

— Хорошие такие шутки. С заряженным револьвером и финками. Главное — смешные. Обхохочешься.

— Да ладно, Сашка, не обижайся. В колонии мы с тобой все годы ладили. Ты где сейчас?

— Баранку кручу на заводе. На паровозостроительном. И Коля со мной. А ты? Бандитствуешь? Макаренко тебя не сумел перевоспитать?

— Да, ты понимаешь, это долгий разговор. Как-нибудь в другой раз. Живешь в этом дворе?

— А что?

— Да не боись ты. Я просто узнать хотел, не надо ли вас до дому проводить, чтобы не обидел кто по дороге.

— Да пока твоя шобла к нам не привязалась, никто нас как-то обижать и не стремился. Не нужно нас провожать, Митяй. Уж как-нибудь сами дойдем.

— Все понял. Не навязываюсь. Пошли хлопцы и запомните хорошенько моих друзей. Если кто их чем обидит, даже грубым словом, — больно накажу.

— Саня, — спросила уже дома Клава, — а чтобы ты делал, если бы этот бандит не оказался твоим знакомым?

— Первый же выстрел во дворе, окруженном со всех сторон домами, прозвучал бы очень гулко. У многих жильцов открыты форточки. Кто-нибудь позвонил бы в милицию. Начал бы загораться свет в окошках, в общем, уверен, они бы от такого шухера убежали. До тебя бы у них руки точно не дошли.

— А до тебя? — жалостливо спросила Клава.

— Кто знает? — пожал голыми выпирающими из майки плечами скинувший рубаху Максимов. — Зачем ты о грустном спрашиваешь? Нашелся среди этой шпаны знакомый бандит — и ладно. Чего теперь переживать?

— Я понимаю, что в кино ты их выходки стерпеть не мог. И передо мной, и перед самим собой тебе было бы тогда стыдно. Но вот позвонить после сеанса в милицию мы ведь вполне могли. Зря ты не согласился. Так было бы правильнее. Мне теперь страшно будет без тебя вечером по улицам ходить, если тебя в командировку пошлют.

— Ладно, Клава. Уговорила. В следующий раз на свои голые кулаки я надеяться не буду — увижу поджидающую меня уголовную шпану — сразу позвоню 02, - грустно пошутил Алексей Валентинович, прекрасно понимая, что следующего совместного похода в кино у них, по всей видимости, или долго, или вообще никогда больше не будет.

Утром 2-го сентября, после ухода новоиспеченной студентки Клавы на занятия в институт, Алексей Валентинович достал из-под кровати застиранный и выгоревший на солнце рюкзак, надо думать, тоже Нефедова, и стал укладывать в него заранее намеченные вещи: теплый свитер, сменное белье, носки, рубашку и умывальные принадлежности. В отдельный холщовый мешочек положил еду: чай, сахар, буханку хлеба, две банки рыбных консервов и десяток сваренных вкрутую яиц. Достал два листа бумаги, ручку, чернильницу, сел к столу и написал две записки. Одну, прощальную, — Клаве:

«Любимая Клава, мне необходимо сегодня уехать. Я не имею права тебе все объяснять. Это касается секретных сведений государственного значения. Просто поверь: я не подлец, не предатель и не враг. Никакая другая женщина здесь тоже не замешана. Искать меня не нужно. Никому о моей записке пока не рассказывай. Соседям скажешь, что меня послали в командировку. Постарайся завтра утром позвонить на завод в мой цех и предупредить, что я на работу из отпуска не выйду, пусть меня уволят, если посчитают нужным, за прогулы. Извинись за меня перед Палычем, но иначе я не могу.

В ближайшие дни к тебе наверняка обратятся работники НКВД, рассказывай им обо мне всю правду, скрывать мне от них нечего. Эту записку сохрани и передай им. Также отдай им запечатанный конверт, который сама ни в коем случае не вскрывай. Возможно, тебя на какое-то время даже арестуют. Не переживай, со мной все обязательно через непродолжительное время выяснится — и тебя освободят. Если твоего ареста не будет — спокойно продолжай учебу в институте. На первое время я тебе деньги оставил (занял у нескольких людей, с возвратом они подождут), а потом, надеюсь, смогу присылать еще. То, что я сейчас делаю, — я делаю на благо нашей страны и всего советского народа. Уверен, милая, мы еще с тобой встретимся и тогда я тебе все смогу объяснить. Все у нас будет хорошо. Еще раз прости. Твой Саша».

Другую записку, предупредительную, — сотрудникам НКВД:

«Уважаемые сотрудники НКВД, убедительно вас прошу и настоятельно советую: при общении с моей женой в полной мере соблюдайте социалистическую законность и гуманность. Тоже касается и сносных условий ее пребывания под стражей в случае ареста. Когда мой вопрос выяснится в Москве, куда я отправился по собственной инициативе — а он обязательно выяснится — все виновные в грубом обхождении с ней будут строжайшим образом наказаны. С уважением Нефедов А. А».

Второе письмо он вложил в конверт, тщательно заклеил и надписал крупными буквами: «Для сотрудников НКВД».

Оба послания «Нефедов» положил на середину стола; оставив себе малую толику на дорожные расходы, остальные деньги деда добавил сверху; переоделся; вскинул плотно набитый рюкзак за плечи; в последний, как видно, раз окинул взглядом уже ставшую за десять дней своей комнату; надвинул на покрытый розовыми шрамами лоб кепку и вышел, «спрятав» ключ под половичок.

Сначала зашел в парикмахерскую. К лохматоухому старому мастеру была небольшая очередь, к двум свободным его коллегам идти не захотел — пришлось подождать минут двадцать. Попросил подстричь, но не очень коротко (чуб оставить), потом было аккуратное бритье под аккомпанемент местечкового монолога, горячий компресс без одеколона и — «пора в путь дорогу».

Почти часовое путешествие в душном тряском трамвае сменилось бестолковой суетой вокзала. Кто стоит над своими вещами, чего-то ожидая; кто куда-то торопится с выпученными глазами, и усиленно потея; кто-то с кем-то громко и радостно встречается или грустно прощается. На вокзал Алексей Валентинович уже заезжал несколько дней назад — присмотреться к камере хранения, узнать расписание и заранее купить билет в предварительной кассе. Ехать до Москвы предстояло не ночь, как в его времена, а чуть ли не сутки. Паровоз, однако, это вам не электровоз и даже не дизель-тепловоз, его в пути, в том числе, и водой периодически подпаивать необходимо. На билете он решил сэкономить, чтобы больше денег оставить Клаве, — купил плацкартный (экономить еще больше и ехать в общем вагоне — было бы уже чересчур).

Времени до посадки еще хватало и он, найдя свободное место в зале ожидания, присел отдохнуть. Оставались еще почти сутки вольной жизни. Завтра, к бабке не ходи, его посадят в камеру. В лучшем случае (если поверят) — в комфортабельную. Но совершенно точно, что больше он не сможет вольно ходить, где вздумается; встречаться, с кем захочет. С завтрашнего дня он многие годы, а вполне возможно и до конца жизни (не исключено, что довольно короткой, у расстрельной стенки), будет находиться под охраной. Или как преступник, или как очень важная персона. Еще не поздно отказаться от замысла: сдать или порвать купленный картонный билет, вернуться на трамвае домой, уничтожить записки, придумать какое-то объяснение деду и наслаждаться свободой и знанием будущего.

Алексей Валентинович помотал головой, отгоняя дурные подленькие мыслишки, выматерился про себя, глянул на вокзальные часы и, накинув обе лямки рюкзака на одно плечо, вышел на перрон, на первый путь. Состав уже подали. Его плацкартный вагон был ближе к концу непривычного древнего для него зеленого поезда. Далеко впереди слегка пофыркивал серыми клубами черный паровоз. Неспешно поднялся в вагон и нашел свою верхнюю деревянную полку. Внизу уже сидели попутчики: пожилая женщина в повязанном по-деревенски платочке с девочкой, наверное, внучкой и худенький прыщавый паренек в белой тенниске. Алексей Валентинович сухо поздоровался, закинул рюкзак на узкую багажную полку и сел возле парня…

Почти двадцать часов езды для него, с тоской прощающегося с вольной жизнью, пролетели очень быстро. Перед смертью, как говорят, не надышишься, а перед тюрьмой, даже добровольной, похоже, на вольные просторы не насмотришься. Быстро мелькающие за грязным окном чернеющие после сжатого урожая поля; еще зеленеющие летней листвой леса; редкие деревни и поселки (за Харьковом состоящие из беленых мазанок под темной соломой или из серых бревенчатых изб под тесом, а дальше, уже в России, мазанки пропали, как класс); еще более редкие малоэтажные городишки. Короткая душная ночь на комковатом несвежем матрасе с рюкзаком под головой (чтобы не сперли попутчики или вагонные урки) и опять однообразные пейзажи. Невзирая на дорожную скуку, ему все еще хотелось ехать, ехать и ехать, а уже — Курский вокзал.

Сойдя на перрон, он плотно пообедал в привокзальном буфете — кто его знает, когда в следующий раз удастся покушать — и отправился в подземное гранитно-мраморно-бронзовое великолепие Московского метрополитена. Сверившись с картой в вестибюле на Курской, Алексей Валентинович медленно спустился на длиннющем эскалаторе вглубь и с пересадкой доехал до площади Дзержинского. Поднялся наверх, очень вероятно, в последний раз прошелся свободным человеком под ясным бескрайним небом, прищурившись, страдальчески посмотрел на слепящее в вышине солнце, оглянулся на мрачно знаменитую площадь и, тяжко вздохнув, как из траншеи в атаку, твердым шагом вошел в грозное здание на Лубянке.

Глава 7

Невеселый Веселенький

В высоком вестибюле к окошку с надписью «Дежурный» понуро стояло полдесятка человек. Алексей Валентинович встал в очередь. Очередь двигалась быстро.

— Добрый день, товарищ сержант госбезопасности — вежливо и негромко поздоровался Алексей Валентинович через небольшой открытый проем с плотным насупленным служивым. Сержант с двумя кубарями армейского лейтенанта на краповых петлицах молча смотрел, лениво и с высоты своего положения игнорируя приветствие и ожидая сути обращения очередного посетителя.

— Я располагаю совершено секретными сведениями государственной важности. Мне крайне необходимо связаться с заместителем начальника отдела зарубежной разведки НКВД товарищем Судоплатовым.

— Гражданин, напишите ваши секретные сведения и опустите их в деревянный ящик для корреспонденций, — процедил сержант, — их передадут, куда следует и рассмотрят.

— У меня очень секретные сведения, товарищ сержант. Сверхсекретные. Мне необходимо лично пообщаться с кем-нибудь из отдела товарища Судоплатова.

Сержант медленно и оценивающе оглядел стоящего перед ним приезжего молодого здоровяка с явно не московским, южным говором.

— Ваши документы, — попросил он.

— Конечно, — протянул ему «свой» паспорт Алексей Валентинович. Сержант внимательно пролистал документ и дотошно сличил фотографию с оригиналом. Потом плотно прикрыл стеклянное окошко и позвонил по телефону. Говорил тихо, через стекло звуки не доходили. Повесив черную трубку, принялся, поглядывая в паспорт Нефедова, заполнять какой-то бланк. После бланка пришла пора лежащего перед ним журнала, где он тоже сделал запись. Заполненный листок вложил в паспорт и отложил в сторону. Снова открыл окошко:

— Гражданин Нефедов, отойдите направо и подождите. Сейчас к вам спустятся и проводят в кабинет. Там все и расскажете.

«Нефедов» отошел на несколько метров от дежурного и повернулся лицом к главной лестнице, возле прохода на которую дежурили двое: один стоял смирно, придерживая возле ноги поставленную прикладом в пол винтовку с примкнутым игольчатым штыком; другой, с характерной кобурой нагана на ремне, с неприступным выражением лица сидел за маленьким квадратным столиком с телефонным аппаратом, открытым журналом и чернильницей, с облокоченной на нее перьевой ручкой. Минут через пять по лестнице, торопливо перебирая надраенными сапогами, спустился служивый с пустыми петлицами и подошел к окошку дежурного. Алексей Валентинович вздрогнувшим нутром почувствовал, что это по его душу.

— Гражданин Нефедов? — обратился к нему служивый, получив у дежурного его документы. — Пройдемте.

И они прошли. Прошли, предъявив его пропуск, и после тщательного осмотра документов вставшим из-за столика караульным у входа. Прошли несколько лестничных маршей. Прошли несколько, он даже запутался, коридоров с дверями и без и бесконечных поворотов. Его сопровождающий (или уже конвоир?) все время держался на шаг позади и только своевременно говорил, куда идти и поворачивать.

— Остановитесь, — сухо велел служивый, когда Алексей Валентинович миновал очередную белую филенчатую дверь.

— Товарищ сержант, — доложил он, заглянув в эту дверь, — гражданин Нефедов по вашему приказанию доставлен.

— Заводи, — приказал сержант госбезопасности и гражданин «Нефедов», вернувшись на пару шагов назад, прошел в призывно и, как ему показалось, хищно распахнутую дверь. Сопровождающий положил на стол сержанту ГБ паспорт Нефедова, пропуск и бумагу, выписанную дежурным, козырнул и, услышав: «свободен» — оставил их одних.

— Присаживайтесь, гражданин, — указал ему на прикрученный к полу возле стола табурет щуплый сержант ГБ с тщательно прилизанными на пробор темными волосами и строгим, «пронизывающим», неприятным взглядом; на его краповых петлицах, подтверждая его офицерское по армейским понятиям звание лейтенанта, рубиново светились два кубаря. — Давайте знакомиться: я сержант госбезопасности Веселенький. Ваше имя, фамилия, отчество?

— Нефедов Александр Александрович, — ответно представился «Нефедов», достав из кармана в дополнение к паспорту и взятые из дому другие документы: пропуск на завод; шоферское удостоверение; справку, выданную после выпуска из Куряжской колонии; профсоюзный билет и подробную больничную выписку из истории болезни.

Сержант ГБ не стал, как часто показывали в фильмах, обличающих НКВД, дальше придираться к озвучиванию самим опрашиваемым (или допрашиваемым?) всех ответов на пункты анкеты, а, внимательно пересмотрев документы, самостоятельно заполнил все начальные графы.

— Итак, гражданин Нефедов, — сказал сержант ГБ, закончив писать, и аккуратно отложив черную авторучку с незакрытым колпачком сбоку от бумаги, — Что вы хотели нам сообщить?

— Извините за вопрос, товарищ сержант госбезопасности, но вы из какого отдела? Мне необходимо передать сведения лично замначальнику отдела заграничной разведки товарищу Судоплатову. У меня очень важные сведения. Лично для него.

— Не волнуйтесь, гражданин Нефедов, я и есть из нужного вам отдела заграничной разведки. Вы же не маленький, должны понимать, что товарищ Судоплатов не будет встречаться неизвестно с кем и выслушивать неизвестно насколько важные сведения. Все, что вы хотите сообщить ему, вы сейчас расскажете мне. Таков порядок. А я запишу и передам для ознакомления уже лично товарищу Судоплатову. В этом можете быть уверены.

Рассматривая фальшиво честное выражение лица товарища сержанта ГБ, Алексей Валентинович почти не сомневался, что тот врет: и из отдела НКВД он совсем другого, и вряд ли Судоплатову его сообщение собирается показывать. Первый этап, похоже, провалился. И что теперь делать? Становиться в непреклонную позу и все-таки требовать Судоплатова? Не факт, что сработает. Вполне могут вместо сержанта Веселенького прислать другого работника уже с «левым» удостоверением пятого заграничного отдела, который опять-таки, ничего Судоплатову не передаст… Ладно. Обратной дороги нет… За неимением гербовой, как говорится, пишут на простой… Попробуем убедить Веселенького…

— Хорошо, товарищ сержант госбезопасности, я вам, конечно же, верю и все сейчас расскажу. Только сразу предупреждаю: вам мой рассказ может сперва представиться бредом или фантазией сумасшедшего. Но у меня есть определенные доказательства. Поэтому, чтобы не терять зря время, распорядитесь, пожалуйста, направить сотрудника на московский главпочтамт и получить хранящееся там до востребования письмо на мое имя. Естественно, письмо должно быть вскрыто лично вами — оно содержит достаточно секретные сведения.

Сержант ГБ Веселенький не стал спорить и расспрашивать, позвонил по черному телефону, стоящему на зеленом сукне стола и отдал необходимое распоряжение.

— Спасибо, — поблагодарил Алексей Валентинович, — а теперь слушайте. Перед вами выписка из моей больничной истории болезни. Там сказано, что 17 августа этого года я попал в автомобильную аварию — ударился головой — получил сотрясение мозга и потерял память.

— Так, — кивнул головой сержант ГБ Веселенький, внимательно прочитав справку и изучив печати, штампы и подписи.

— Так вот, насчет потери памяти — неправда, выдумка. Я обманул врачей, но иначе поступить не имел права. Я не потерял память, произошла, как это не фантастично звучит, полная замена сознания. Перед вами сейчас сидит тело Нефедова Александра Александровича. И это вам подтвердят все, его знавшие, от приятелей по детской колонии и нынешних товарищей по работе, до жены и соседей по квартире или дому. Но здесь, — «Нефедов» постучал себя пальцем по покрытому зажившими розовыми шрамами лбу, — сознание человека из 2012 года. Я тоже попал в автомобильную аварию в Харькове на этом же месте, но в своем году. Тоже ударился головой, потерял сознание и очнулся уже в 1939-ом году в теле шофера Нефедова.

Сержант ГБ Веселенький молчал и совершенно без эмоций на своем мелком невыразительном лице немигающим взглядом смотрел на Нефедова. «Нефедов» продолжил:

— В том времени я историк, учитель истории в средней школе, знаю и помню многие значимые события мирового уровня, которые должны произойти в ближайшее время. Кроме того я увлекался оружием и военной техникой. Могу рассказать и о неизвестных еще образцах, и об усовершенствовании существующих. Помню, какие образцы оказались неудачными, а какие вообще не нужно пускать в производство. Помню, кто из оружейников прославился; кто в чем, скажем так, опростоволосился. В общем, я хочу своим знанием будущего помочь своей стране и своему народу…

Сержант ГБ Веселенький аккуратно и, по-прежнему молча, не показывая на своем бесстрастном лице никаких чувств, снова взял авторучку и, аккуратно выписывая буквы, принялся заносить прослушанный им монолог Нефедова на бумагу. Написав несколько абзацев, он равнодушно поднял темные глаза на «Нефедова»:

— Что-то еще?

— Я понимаю, — кивнул «Нефедов», — вы моему голословному утверждению не верите. Я бы на вашем месте, наверное, тоже бы не верил. Давайте дождемся письма, которое я сам себе отправил еще 19 августа. Вы сравните по почтовым штемпелям даты: когда оно ушло с харьковской почты и когда прибыло на московский главпочтамт. И прочтете факты, которые я там заранее, еще до их происхождения, описал. Думаю, тогда мой рассказ о переносе сознания покажется вам более убедительным.

— Хорошо, — спокойно согласился сержант ГБ Веселенький, — давайте подождем вашего многообещающего письма. А пока ждем, расскажите мне, хотя бы вкратце, какие такие значимые события мирового уровня должны произойти в ближайшее время.

— Сегодня у нас 3 сентября. Два дня назад, 1-го числа, Гитлер, организовав за день до того провокацию в немецком Глейвице и еще в двух местах (о чем я подробно изложил в письме), напал на Польшу. В наших газетах это событие описывают достаточно скромно: просто какой-то мелкий вооруженный конфликт, вроде боев на КВЖД, на озере Хасан или на Халхин-Голе. Но уже сегодня утром (точное время я не помню) Германии объявила войну Великобритания, позже, днем, это еще только предстоит, — объявят Франция и Австралия с Новой Зеландией. Через несколько дней к ним присоединятся прочие английские доминионы (Канада, Индия и еще несколько стран-колоний). И войну уже смело можно будет считать мировой, хотя крупнейшие страны: Советский Союз и США в ней пока участвовать не будут. Но это пока. Сперва западные страны, вроде и объявив Германии войну, дадут немцам возможность спокойно разгромить Польшу и заполучить общую границу с нами. Мы тоже возьмем себе оговоренную с Гитлером в секретном приложении к договору о ненападении восточную часть Польши, «освобождая», так сказать, братские белорусский и украинский народы из-под бело-панского польского гнета. Но в 1940 году, еще больше окрепнув, Гитлер постепенно захватит практически всю Европу, кроме своих союзников и нескольких специально оставленных им нейтральными стран. Западные армии будут вдребезги разгромлены и их небольшие остатки, побросав вооружение, сбегут за Ламанш. Летом 1941-го, подмяв под себя промышленность, вооружение и войска почти всей Европы, Германия вторгнется к нам. Война будет страшная. Первая мировая или, как ее сейчас у нас называют, «Империалистическая», по сравнению с ней, — просто военные маневры. Мы не сможем удержать границу и покатимся на восток, сдавая территорию и население; будут сотни тысяч красноармейцев и командиров, сдавшихся в плен; немец дойдет до самой Волги, до Сталинграда, где мы его все-таки разобьем и погоним обратно; постепенно промышленность, эвакуированная за Урал и в Среднюю Азию, заработает на всю катушку, увеличит выпуск вооружения и боеприпасов; войска и командиры научатся воевать, и мы с трудом и огромной кровью перейдем в наступление; освободим свою землю и Восточную Европу; а в мае 1945-го возьмем штурмом Берлин. Мы победим, но погибнет, по разным подсчетам, от 20 до 30 миллионов советских людей, большей частью гражданских. Вкратце будет, а для меня уже было, — так. И мне очень бы хотелось, поделиться своими знаниями с нашим правительством и компетентными органами, чтобы переломить ситуацию в нашу пользу, чтобы погибло в разы меньше советских людей, чтобы не были разрушены наши города и заводы, чтобы нога захватчика вообще не ступила на нашу…

— Товарищ сержант, — открылась дверь в комнату, и на пороге козырнул высокий служивый в фуражке, — вам пакет.

— Давайте, — перестал записывать за Алексеем Валентиновичем Веселенький. Вошедший достал из планшета большой пакет из плотной коричневой бумаги и подал сержанту, следом достал небольшой журнал. Веселенький внимательно осмотрел запечатанный сургучом и надписанный конверт, потом расписался, очевидно, в его получении в протянутом ему журнале. Еще раз козырнув, курьер вышел. Веселенький, нагнув голову, порылся у себя в ящике стола, нашел финский нож, аккуратно разрезал коричневый конверт и достал из него одно из писем, отправленное Алексеем Валентиновичем самому себе на московский главпочтамт до востребования. Сержант не спеша изучил снаружи белый конверт, обратив особое внимание на даты штемпелей харьковской отправки и московского прибытия, и тоже разрезал ножом. Достал сложенные там листки и, по-прежнему не показывая ни каких эмоций на своем невыразительном лице, прочитал. Потом опять вернулся к началу письма и прочитал весь текст снова.

— Так, — вымолвил он, наконец, отложив письмо в сторону, — гражданин Нефедов, или кто вы там еще? «Максимов»? Нам придется вас задержать до выяснения. Вашу версию о переселении сознания я, как материалист и коммунист, не хочу даже рассматривать. Даже права такого не имею. Так не бывает. В сказки мы, органы НКВД, не верим. А вот сумасшедший вы, враг народа или иностранный шпион — в этом будем разбираться. И, поверьте, разберемся.

— Товарищ сержант госбезопасности, — решил поспорить Алексей Валентинович, — я вас прекрасно понимаю. Я бы тоже, как и вы, до собственного переселения в чужое тело и время, в это никогда не поверил. Но, пожалуйста, сравните даты отправления письма и события, которые я там заранее и в подробностях описал. Некоторые из этих событий уже произошли, некоторые еще только состоятся в ближайшие несколько дней. Да вы сами в этом убедитесь!

— Гражданин Нефедов! Не шумите! Повышать здесь голос могу только я! А пока прочтите протокол вашего допроса, — сержант перевернул вверх ногами заполненные им листы и пододвинул Алексею Валентиновичу, — и распишитесь внизу на каждой странице.

Алексей Валентинович начал читать.

— Извините, товарищ…

— Гражданин! — резко прервал его Веселенький. — Какой я вам товарищ?

— Ладно, — не стал спорить по этому поводу Алексей Валентинович, — гражданин сержант госбезопасности, но здесь написано, мягко говоря, не совсем то, что я вам говорил. Вы пишите, что я признался в том, что я не Нефедов, а совсем другой человек — Максимов. Но ни слова, о переносе моего сознания из другого времени в тело Нефедова. А без этого вполне можно понять и так, что я жил все время под чужой фамилией, а теперь в этом просто признаюсь. Вы не зафиксировали мои слова о том, что я располагаю важными сведениями о грядущих мировых событиях, и полезных изобретениях в области вооружения и хочу этими сведениями помочь нашей стране. Мой краткий рассказ о грядущей мировой войне, в вашем описании, — просто досужие размышления, на вроде того, как подвыпившие собутыльники где-нибудь в пивнушке ум свой показывают и делают глобальные прогнозы.

— Вы отказываетесь подписывать протокол?

— В таком виде — да. Если не возражаете, я могу сам все написать и расписаться.

— Не надо. Не утруждайтесь. Не хотите подписывать — не подписывайте. Еще успеете. Времени у нас с вами впереди мно-ого.

— Дико извиняюсь, но у нашего правительства и лично у товарища Сталина времени сейчас не так уж и мно-ого, чтобы изменить в лучшую сторону то, что неумолимо приближается с каждым днем из Европы.

— Ты имя товарища Сталина не трожь! — громко стукнул узкой ладошкой по столу Веселенький, перейдя в обращении на ты. — Он как-нибудь без тебя разберется, каким курсом вести нашу страну к счастливому будущему.

— Ладно. Давайте поговорим о другом. Если я, по-вашему мнению, сумасшедший, враг или шпион, а вовсе не из будущего, то как вы объясните знание мной событий, описанных заранее в письме еще до того, как они произошли?

— А это еще проверить надо: правильно ли ты описал те события.

— Хорошо. Проверьте. Надеюсь, у вас будет доступ к этой информации. Если нет — передайте запрос выше, кому такой доступ предоставят.

— Ты что, Нефедов? В начале товарища Сталина хотел учить, каким курсом ему страну вести. Теперь мне рассказываешь, как я должен свою службу нести. Не много на себя берешь? Не надорвешься? Пупок не развяжется?

— Извините, то… гражданин сержант госбезопасности, но я просто хочу, чтобы со мной быстрее разобрались исключительно для пользы советского народа. Ведь мои сведения, если им дать ход, вполне возможно сберегут миллионы жизней, и наше народное достояние.

— Ладно, Нефедов-не-Нефедов, хватит болтать. Помолчи.

Веселенький забрал у «Нефедова» неподписанные листы допроса, отложил их в сторону, вытащил из ящика стола бланк и аккуратно заполнил. Потом взялся за черный телефон:

— Сержант Веселенький. Конвоира ко мне в кабинет.

Демонстративно не обращая больше никакого внимания на «Нефедова», Веселенький занялся бумагами: он заполнил своим каллиграфическим почерком еще несколько бланков и чистых страниц, что-то записал в журнал с потертой картонной обложкой, достал серую картонную папку и начал подписывать ее обложку.

«Ладно, — решил Алексей Валентинович, — сейчас спорить бесполезно. Этот гэбист действительно много имеет права не знать, из того, что в моем письме. Не его это уровень. А то, что было в общем доступе, он может не помнить, не обратить внимания. Пусть проверит и сам убедится, что я очень многое знал заранее. К тому же, в ближайшие дни наступят следующие события, о которых я тоже заранее сообщил. Подождем. Я знал на что иду».

Путешествие вниз по бесконечным коридорам и лестницам уже с руками за спиной в качестве арестанта; унижающий человеческое достоинство прием во внутреннюю тюрьму с неизбежным обыском и досмотром в труднодоступных местах; снова вверх уже по другим лестницам, разделенным решетками, и с побрякивающим связкой ключей на каждом шагу конвоиром; периодические приказы стать лицом к стене, когда на встречу доносится аналогичный металлический перезвон; длинный, замкнутый квадратом коридор с дверями камер с одной стороны и глубоким затянутым мелкой сеткой колодцем-проемом — с другой и конечный пункт — тюремная камера, явно тесная для своего многочисленного подневольного населения.

Тяжелая дверь захлопнулась, проскрежетал металлом запираемый замок, отсекая свободу. Алексей Валентинович остановился на пороге: спертая едкая вонь давно не мытых мужских тел и не стираной одежды вперемешку с запахом параши, кишечными газами и скуренным табаком; вдоль стен двухэтажные деревянные нары забитые горемычными постояльцами; длинный засаленный стол посередине и узкие лавки по его бокам; на лавках тоже скученные люди; справа у входа за невысоким барьерчиком — параша; напротив двери — зарешеченное окошко с «намордником» снаружи.

Из-за стола выбрался высокий военный в мятом расстегнутом армейском кителе с пустыми петлицами, приветливо улыбнулся костлявым лицом с выдающимися от худобы скулами, показав черные провалы между передних зубов.

— Полковник Лисницкий, — представился он, протянув широкую ладонь, Леонид Андреевич. Староста камеры.

— Шофер Нефедов, — ответил на рукопожатие «Нефедов», — Саша. Можно, Саня. Из Харькова.

— Ясно. Надолго ли к нам — спрашивать не буду. Не от вас зависит. Пойдемте, я вам место выделю.

Они прошли вдоль нар.

— Против верхнего яруса нет возражений?

— Да нет. Лишь бы не возле параши, — улыбнулся Алексей Валентинович.

— У параши и не предлагаю, — пожал плечами полковник, — во всяком случае, пока. Вот, у нас место освободилось между профессором зоологии и трамвайным вагоновожатым. Еще вчера здесь обитал буфетчик с Павелецкого вокзала. Теперь будете спать вы. Можете положить свои вещи и, если нет желания прилечь — отдохнуть, пойдемте к столу — познакомимся поближе.

Всклокоченный старичок с традиционной профессорской бородкой, сидевший наверху, кивнул, здороваясь, слегка подвинулся в сторону и принял его рюкзак. Алексей Валентинович, освободившись от вещей, присел рядом с полковником за длинный стол на свободное место.

— Ну, что, «можно Саня», — обратился к нему полковник, — первый раз в тюрьме?

— Первый, — кивнул «Саня».

— И, конечно, невиновен?

— Вы угадали. Вины своей ни в чем не чувствую.

— А что шьют?

— Пока не знаю.

— Допрос уже был?

— Был.

— Как фамилия следователя?

— Веселенький.

— А… И в чем он вас обвиняет?

— Вы меня извините, товарищ полковник, но я бы не хотел ни с кем говорить о своих делах. Не нужно это.

— Как знаете, воля ваша. Я ведь не из праздного любопытства или, чтобы вам навредить, донести на вас. Вовсе нет. Возможно, чем-то смогу помочь, посоветовать, как себя вести. Мы в камере обычно делимся друг с другом. Чужой опыт и полезный совет, бывает, иногда помогают. Особенно если вы раньше с нашим доблестным НКВД не сталкивались и не очень представляете себе методы их работы. Хотите, я коротко расскажу о себе?

— Если считаете нужным — расскажите, но на мою взаимную откровенность не рассчитывайте. О себе я все равно промолчу. И дело не только во мне — не хочу подводить других совершенно невиновных людей. Могу только сказать, что я детдомовский, родителей не помню, воспитывался в детской колонии под Харьковом, после колонии — шофер на полуторке, женат, детей нет. Вот, собственно, и вся моя «насыщенная» автобиография.

— А почему харьковского шофера привезли в Москву на Лубянку?

— Извините, но об этом я рассказывать не буду. Одно могу сказать: арест я предполагал, хотя надеялся, что обойдется без него. И у меня остается надежда, что все со мной разрешится благополучно. Вопрос времени.

— Да-а… Благополучно… Мы все на это надеялись, до поры до времени. Мы все чувствовали себя невиновными и ждали, что наши справедливые советские следователи во всем разберутся… Я уже больше трех месяцев здесь. При мне ни один человек не выпущен на свободу. НКВД в собственных ошибках не признается. Если кого арестовали, значит — виновен. Все, кого я знал, покидали эту камеру только по приговору суда или Особого совещания. Все получили разные сроки лагерей или, так сказать, «без права переписки».

— Расстрел?

— А говорите, что вы ничего не знаете.

— Слухи и на воле ходят.

— Ходят… Так вот, обо мне. Я полковник. Был прапорщиком в Германскую. В Красной Армии — с 18-го. Был советником в Испании, вернулся на Родину, вырос до командира полка. Перед арестом, без повышения в звании, командовал дивизией в Забайкальском округе. Прежнего комдива арестовали — меня с полка, минуя бригаду, повысили на дивизию. Месяц только и покомандовал — тоже арест. Оказывается, я — германский шпион, завербованный еще в Испании. Мне тоже, как и вам, Саня, и всем остальным в отношении самих себя, казалось, что этот бред быстро выяснится, правда восторжествует- и меня выпустят. Какой, к растакой-то матери, из меня вражеский шпион, когда я с первых дней создания Красной Армии служу и воюю в ее рядах? Причем, не хвалясь, хорошо воюю, результативно. К сожалению, оказалось, что истина здесь совершенно никому не нужна. Нужны, непонятно зачем, арестованные шпионы или просто враги, разветвленные заговоры и широко раскинутые шпионские сети. НКВД не нужны никакие доказательства. Главное, чтобы подследственный сам подписал то, что нужно следователю. Как бы это бредово не звучало. Скажем, есть у нас в камере парикмахер, Йося Фельдблюм, сами понимаете, кто он по национальности. Так он знаете, чей шпион?

— Думаю, германский.

— Правильно, Саня, думаете. Германский. Еврей — германский шпион! Это при нынешнем-то отношении в Германии к этой несчастной народности. Казалось бы, нонсенс! Полный бред! Уже шили бы ему работу на Англию, Польшу или Румынию. Так нет, решили — на Германию.

— И он признался?

— А куда ж ему деваться? Конечно, признался. Следователи, как правило, бывают чрезвычайно убедительны. На Йосю, как он считает, настучал его сосед по квартире: якобы комната ему Йосина приглянулась — расшириться захотел. А у Йоси, как на беду, немецкий приемник оказался (купил по случаю в комиссионном магазине) по которому, по мнению соседа, тот со своими немецкими хозяевами и общался. А завербовали его, оказывается, еще в далеком18-ом, когда городишко Казатин был под кайзеровской оккупацией. И получал он, по мнению следствия, по приемнику инструкции, как вредить нашему народу путем плохих стрижек и некачественного бритья. Так же он, оказывается, все ждал случая, чтобы зарезать какого-нибудь ответственного партийного работника, который когда-нибудь сядет в его кресло. И, естественно, во все свои два уха подслушивал разговоры неосторожных посетителей (немцам их содержание передавал, очевидно, опять же по приемнику), а также сам во время работы распускал вредные сплетни. Такая мелочь, как полная техническая невозможность передавать что-либо по приемнику, пусть даже и немецкому, следователя совершенно не смущает. Уверен, никто даже никакой технической экспертизы не проводил, на предмет его переоборудования. Раз следователь считает, что передачи на Германию по приемнику были — значит были. И наш уважаемый Йося это подтвердил своим самоличным признанием. Куда ж ему деваться? И так, заметьте, все. А после таких признаний вопрос стоит только в том, чтобы не потянуть за собой других людей, чего обычно следователи и добиваются. Им, как правило, отдельный враг народа или шпион малоинтересен. Им заговор подавай или широко раскинутую шпионскую сеть. Кстати, могу просветить насчет вашего следователя Веселенького. Смотрю на ваше лицо — он вас еще не бил?

— Еще нет. А должен был?

— А как же! Этот, с позволения сказать, недомерок при своей субтильности, совершенно очевидно, страдает комплексом неполноценности. Может, его в детстве ровесники били? Или девушки вниманием обделяли? В общем, он обычно отыгрывается на своих подследственных. Власть показывает. Любит бить своими маленькими кулачками по лицу. Но больше всего ему нравится свалить человека с табурета на пол и топтать своими зеркально начищенными сапогами. И ему при этом лучше не сопротивляться, а тем более, не вздумайте дать сдачи. Терпите. Иначе, вместо одного хлюпика вас будут «обрабатывать» три-четыре плечистых мордоворота. С этих станется и покалечить.

— Понял, — кивнул Алексей Валентинович, — большое спасибо за предупреждение.

— Да не за что. Всегда готов подсказать. Раз уж вы, Саня, не хотите рассказывать о себе, поведайте, какие новости на воле? А то мы все узнаем с опозданием.

— О том, что у нас с Германией договор о ненападении подписан знаете?

— Это — да. Рассказывали.

— А о том, что Германия напала на Польшу?

— Уже? Когда?

— 1-го сентября.

— В принципе, ничего удивительного. К этому все и шло. А как ее союзники? Англия с Францией? У них ведь, как я помню, союзные обязательства перед Польшей?

— В газетах пока ничего, — утаил свои знания Алексей Валентинович. — Но в отношении Гитлера риторика радио и газет в корне поменялась. Он теперь белый и пушистый. И с Польшей он сейчас не воюет, а так, просто мелкий вооруженный конфликт: глупые белополяки сами на немцев напали.

— Если Англия с Францией вмешаются на стороне поляков — в Европе может начаться глобальная война. Не нравится мне это. Хотя… Если исходить из меркантильных соображений, то лично мне и другим арестованным военным это может принести определенную пользу.

— Думаете, вас выпустят?

— Во всяком случае, шансов на этот вариант будет определенно больше. Не открою секрет, но наша армия, не очень понятно зачем, массово не то, что обезглавлена, но и обезручена, и обезножена. То что, грубо говоря, сейчас многих командиров рот повысили до командиров полков — есть либо несусветная глупость, либо просто сознательное преступление, вредительство против нашей страны. Ну не может вчерашний лейтенант командовать полком или даже штабом полка. Ни знаний у него, ни опыта. Он не сможет даже марш правильно организовать, растеряет и перепутает по дороге все подразделения и службы. Не говоря уже о реальном бое. Должны же, наконец, наверху это понять!

— Вы правы, товарищ полковник. Я тоже надеюсь, что наверху это поймут. И не только в отношении военных. По-моему, (я уже не говорю о справедливости и гуманизме) это элементарная бесхозяйственность, посылать, скажем, профессора зоологии, лес валить или опытного инженера — в руднике кайлом махать. Государству ведь это должно быть просто не выгодным.

— Тем не менее, такое происходит уже много лет… Ладно. Пустой это разговор. Не от нас это зависит…

— Кто знает, товарищ полковник… Поживем — увидим…

— Смотря сколько нам дадут пожить…

Несколько дней Алексея Валентиновича не трогали. Он надеялся — проверяли изложенные в письме сведения. На допрос вызвали только поздним вечером 7 сентября. Неприятное само по себе лицо сержанта ГБ Веселенького, своим выражением не внушало ни малейшего оптимизма. Похоже, ему, не смотря на все неопровержимые доказательства, не поверили…

— Ну, что, гражданин Нефедов, — без всяких приветствий обратился к присевшему на прикрученный к полу табурет Алексею Валентиновичу следователь, — разобрались мы с вашим делом. Проверили. Получили исчерпывающие свидетельские показания. Ни какой фантастики в нем нет. Теперь в ваших же интересах подтвердить все это собственноручно. Тогда вы сможете рассчитывать, на то, что суд учтет ваше признание при вынесении приговора. Берите бумагу. Ручку. Пишите: где и когда вы были завербованы Лебедевым Сергеем Платоновичем для шпионской работы в пользу Германии?

— Лебедевым? Сергеем? Это вы имеете в виду соседа из нижней квартиры? Профессорского сына?

— Его.

— И что, у вас есть его показания, что он меня завербовал?

— Его, есть. В ваших же интересах дать добровольно свои.

— То…, извините, гражданин следователь. А вы проверяли факты, изложенные в моем письме? Или сразу, без проверки, по глубокому внутреннему убеждению, занесли меня в разряд шпионов и горе фактам, если они этому вашему убеждению противоречат?

— Умничать будем? Шутить будем? Ну-ну. И не такие на вашем месте сиживали. Кто раньше, кто позже, но правдивые показания давали все. Не верите?

— Ну, почему же не верю? Очень даже верю. Я сюда, на Лубянку, добровольно пришел не разбираться в ваших следственных действиях, почему всем, даже невиновным, приходится себя (а часто и других) оговаривать, а Родине помочь. Послушайте, гражданин сержант, ну вы можете хоть чуть-чуть логику включить? Ну, проверьте факты! Ну, что вам стоит? Или, повторюсь, если у вас к ним нет допуска, попросите это сделать ваше начальство. Если я не из будущего, то откуда я мог это знать заранее? Заметьте, еще 19 августа я указал, что 23 днем в Москву прилетит Риббентроп.

— Это только подтверждает вашу связь с германской разведкой.

— Ну, да. А то, что его самолет был обстрелян по ошибке нашими зенитчиками в районе Великих Лук — тоже немцы организовали?

— А это мы проверим. Не сомневайтесь. Даже если факт зенитного обстрела и имел место, вполне очевидно действие вражеских агентов и среди наших зенитчиков.

— Так, значит, вы считаете? Ладно, идем дальше. Временем подписания договора о ненападении и последующим банкетом в кабинете Молотова, тоже немцы руководили?

— А почему бы и нет? Шпионы вполне могли и в Комиссариат иностранных дел пробраться. Разберемся.

— А само решение подписать такой договор, тоже немцы товарищу Сталину посоветовали? Хотите сказать, что поступками нашего вождя руководят фашисты?

— Но, но! — хлопнул узкой ладошкой по зеленому сукну стола Веселенький. — Товарища Сталина мы обсуждать не будем!

— Я его вовсе не обсуждаю. Просто, прошу обратить ваше внимание, что я заранее описал месторасположение на фотографии во время банкета товарищей Сталина, Молотова и Риббентропа относительно друг друга. Как германская разведка могла организовать такой факт? Молчите? А тост товарища Сталина на банкете за здоровье Гитлера и о любви к нему немецкого народа? Тоже германская разведка его, извиняюсь, за язык тянула? Или, по вашему, текст ему заранее составила?

— Хватит обсуждать товарища Сталина! — не на шутку рассердился Веселенький и даже налился дурной кровью.

— Хорошо. Хватит. Что-то мне подсказывает, что вы ни фотографию не посмотрели, ни насчет тост проверить, не подумали или не смогли. Ладно. Давайте поговорим об обороне польского Вестерплатте. Кстати, как раз сегодня, 7 числа, они должны были капитулировать. Я ведь указал несколько фактов, которые трудно организовать немцам: разбитое 1 сентября единственное трехдюймовое орудие, выпустившее ровно 28 снарядов; уничтоженные на следующий день бомбежкой «Юнкерсов» все четыре миномета. Как это можно организовать?

— А у кого мы сейчас можем получить сведения о боях на Вестерплатте? Только у самих немцев. А они, естественно, скажут то, что написали вы. Вы пишите о расстрелянном через несколько дней после капитуляции сержанте-радиотелеграфисте, который отказался передавать немцам коды и шифры, уничтоженные им перед сдачей. И что стоит им его действительно расстрелять? Мы что, в состоянии проверить: передал он им в действительности коды или нет? Ничего ваши подробные сведения о Вестерплатте не доказывают, кроме как вашу работу на Германию.

— Ладно. А как насчет событий 25 августа: отказ Муссолини участвовать в войне и подписание Великобританией договора о взаимопомощи с Польшей?

— Муссолини — союзник Германии. Его выступление вполне могло быть согласовано с немцами. А в Великобритании сильны прогерманские настроения. Все могло быть сговорено для масштабной дезинформации нашего руководства таким вот «пришельцем из будущего».

— Ладно, переместимся в Азию, на Халхин-Гол. Я указал, что 23 августа состоится окружение японской группировки, а 24 и 25 будут безуспешные попытки их деблокирования.

— Япония — союзник Германии. Между ними все могло быть оговорено заранее.

— Что было японцами оговорено заранее? Что они «добровольно» попадут в окружение и сдадутся? А добровольная отставка японского правительства 28 августа в связи с подписанием советско-германского договора? И их обида на Германию, не поставившую их заранее в известность о перемене политики в отношении СССР? Вы что, гражданин сержант госбезопасности, всерьез считаете, что для того, чтобы внедрить меня, как «пришельца из будущего», Германия, Италия, Япония и Франция с Англией в придачу, устраивают такие международные «представления», чреватые глобальными потрясениями в их же собственных странах?

— Кроме того, возможна работа на врага нашего командования на Халхин-Голе. Командарма Штерна или комкорпуса Жукова, — проигнорировал логику Алексея Валентиновича Веселенький. — С ними тоже еще разобраться нужно.

— Ладно. Давайте все-таки вернемся к банкету в кабинете Молотова в ночь с 23 на 24 августа. Ну, я надеюсь, по вашему мнению, товарищ Сталин, как бы это помягче сказать… Он-то хоть не в сговоре с германской разведкой? (Веселенький молчал и смотрел, не мигая). Откуда же мне было знать, где именно он будет стоять на фотоснимке с Молотовым и Риббентропом и какой тост произнесет?

Веселенький, не меняясь в лице, отодвинулся, противно скрипя ножками своего стула по паркету, от стола подошел сбоку к Алексею Валентиновичу и со всего маха заехал своим маленьким костлявым кулачком ему в челюсть.

— Я же тебя, шпион германский, просил: не обсуждать действия товарища Сталина, — злобно прошипел он, продолжая молотить своими короткими слабыми ручонками, все целя в лицо и голову подследственного, но попадая, к великому своему разочарованию, лишь в успешно подставляемые тем широкие предплечья. Бессмысленность собственных телодвижений ему быстро надоела.

— Руки на колени! — заорал он, противно брызгая слюной. — Не сопротивляться следствию!

Алексей Валентинович, помедлив, опустил руки на колени и сейчас же получил серию быстрых ударов в лицо. Из разбитого носа на брюки закапала кровь. Он инстинктивно снова закрылся предплечьями, пригнув голову к груди.

— Я сказал: «руки на колени»! — опять заверещал грозный недомерок, упивающийся своей безграничной в этом кабинете, как ему думалось, властью.

— Сержант, успокойся, — невозмутимым тоном попросил Алексей Валентинович, не опуская рук. — Давай, поговорим без эмоций. Мордобой тебе не поможет. Да я его и не боюсь. Выслушай сперва. Это может быть и в твоих интересах.

— Ладно, — неожиданно быстро спустил пар Веселенький, достал из кармана галифе большой носовой платок, обтер свои натруженные испачканные чужой кулачки и возвратился на свое место. — Давай, контра фашистская, поговорим.

Алексей Валентинович за неимением носового платка кое-как промокнулся рукавом рубашки. Кровь из разбитого носа продолжала сочиться. Тогда он без спроса взял со стола один из чистых листов бумаги, приготовленных для его показаний, скомкал и приложил к носу.

— Послушайте, гражданин следователь, чего вы собственно добиваетесь? Что бы все шло по накатанному, как вы привыкли? У вас складывается собственное или спущенное сверху убеждение, что ваш подследственный внутренний враг или шпион, и вы из него правдами и неправдами выколачиваете признание в этом. Со мной вы намерены поступить также, сходу зачислив меня в германские шпионы, так как таким оказался сосед Нефедова по подъезду, даже не пробуя логически поразмыслить, сопоставить изложенные в моем заранее написанном письме потом сбывшиеся факты. Вам так проще. И что вы получите, выбив из меня признание в этом? Очередное звание? Денежную премию? Отрез на костюм? Грамоту? А если я все-таки говорю правду и я действительно из будущего? Ведь, если смотреть на мое письмо самому себе беспристрастно, заранее не зачисляя меня в шпионы, так при всей фантастичности этой версии — все указывает именно на то, что я все описанное и потом состоявшееся знал заранее. Неужели вы не можете себе представить, какую помощь я могу оказать нашей стране? Кроме того, что я знаю наперед различные международные события, я еще и могу подсказать нашим оружейным конструкторам очень многие полезные изобретения и усовершенствования, зачастую, даже сделанные ими самими, но позже, через годы. А если их внедрить раньше, то опять же выиграет наша страна. Вот, скажем, вам знаком ручной пулемет Дегтярева? ДП?

— Знаком.

— Устройство его знаете?

— Представляю.

— Сами из него стреляли?

— Нет. Но видел в действии, — усмехнулся какому-то своему воспоминанию Веселенький. — Вблизи.

— Хорошо. Рассказываю. Тогда вы меня должны понять. У ДП возвратно-боевая пружина располагается, как вы сами, возможно, знаете, под стволом. Из-за этого при длительной стрельбе она перегревается, усаживается, теряет упругость. Как следствие — задержки при ведении огня, что в бою, сами понимаете, чревато. Сам же Дегтярев исправил этот недостаток только под конец войны, в 44-ом году. Он перенес эту пружину в заднюю часть ствольной коробки над прикладом, что и значительно уменьшило ее нагрев, и упростило замену в боевых условиях. Еще он предусмотрел, по примеру немецкого пулемета МГ-34, быструю замену ствола прямо на позиции. Также, для удобства пользования, Дегтярев добавил пистолетную рукоятку. А еще через два года, в 46-м, он вообще заменил питание пулемета с дискового на ленточное. И такие конкретные новшества я знаю для очень многих видов военной техники и оружия.

— Все эти ваши якобы «изобретения» вполне возможно наоборот, только навредят нашей оборонной промышленности, направят усилия конструкторов совершенно в ложном направлении, заставят потратить вхолостую так необходимое нам для усовершенствования техники время.

— Но ведь можно спросить мнение о моих предложениях у самих конструкторов. Некоторые изобретения настолько элементарны, что когда они появляются, даже не понятно, как до этого никто не додумывался раньше. Еще пример. У нас сейчас состоит на вооружении дивизионная 76,2-мм пушка Ф-22 разработки КБ Грабина. Уже в 39-году, не помню, уже или еще, Грабин ее улучшил и сконструировал Ф-22 УСВ (усовершенствованная). Но и это орудие далеко не идеально. Свою идеальную пушку, ЗИС-3, Грабин создал только в 41-году. Эта пушка, по мнению многих иностранных экспертов, была лучшей пушкой в своем классе во Второй мировой войне. Аж уж самой массовой стала точно. И все усовершенствования в ней элементарны. Скажем, в нынешней Ф-22 и в следующей за ней УСВ механизмы подъема и поворота почему-то располагаются по разные стороны от ствола, и управляют ими два разных человека. По-моему, тут и ежу понятно, что попасть при такой раздельной наводке по движущейся цели очень затруднительно, не говоря уже о лишнем человеке в орудийном расчете. А ЗИС-3 сконструирована элементарно: Грабин наложил ствол УСВ, добавив на него дульный тормоз, на лафет созданной им же в 40-м году 57-мм противотанковой пушки ЗИС-2. У которой и механизмы наводки находятся рядом, и лафет не коробчатый, а более легкий — трубчатый. И еще там несколько значимых нововведений касающихся отката-наката ствола и колесного хода. Кроме того, пушка получилась, точную цифру не помню, килограмм на 300–400 легче. Бойцы ее часто катили руками в боевых порядках пехоты при наступлении.

— Звучит все красиво, но совершенно голословно. Ладно. Я честно выслушал ваши так называемые доводы. Ничего, опровергающего мое убеждение в вашей работе на германскую разведку я не услышал. Продолжим. Зачем вам понадобился Судоплатов? Какое у вас к нему задание?

— Вы и Судоплатова уже в германские шпионы записали? Е-мое!

— А почему бы и нет? Вы же шли к нему. Почему именно к нему?

— Просто, он у нас, в будущем, числится в довольно адекватных высокопоставленных работниках НКВД. И я надеялся, что Судоплатов более внимательно и справедливо отнесется и ко мне, и моему письму, чем кто-либо другой. Думал, что сперва я пообщаюсь с кем-нибудь из его отдела, они отчитаются выше и материал обо мне дойдет до Судоплатова. Но, меня направили к вам, а вы ведь даже не хотите ни в чем разбираться. Шпион и все! Я уверен, вы ничего не проверяли по поводу банкета у Молотова. А ведь это просто стопроцентное доказательство моей истории. Если, конечно, вы не причисляете к германским шпионам и самого Иосифа Виссарионовича.

— Я уже вас просил не упоминать! — снова повысил голос Веселенький.

— Я это помню. Но ведь этот банкет — мое самое неопровержимое доказательство. С фотографией товарища Сталина и его тостом. Все остальное вы ведь в расчет вообще принимать не желаете. По-вашему, японцы даже позволили Жукову разгромить свою группировку, лишь бы помочь мне доказать свою будущность. Вам не кажется это еще более неправдоподобным, чем то, что я из будущего?

— Оба Лебедева, и отец, и сын, — спокойным утверждающим тоном произнес Веселенький, — признали, что вы работаете вместе с ними на германскую разведку. Мы уже знаем всех членов вашей группы. Но в ваших собственных интересах перечислить их самолично еще раз. Этим вы сможете изрядно облегчить свою участь.

— О-о-о, гражданин сержант. Как же с вами трудно. Вообще ничего слышать не хотите. Я уже молчу о пользе для страны, молчу о своей участи. Но о себе вы подумали? Если вы из меня выбьете признание в этом треклятом шпионстве — сильно ваша судьба не изменится. Будет очередная совершенно липовая шпионская сеть. Текучка, так сказать. Будничная рутина. Но, если я говорю правду, и факты это подтверждают? Вы перемены в своей судьбе представляете? Вы же настоящим, без дураков, героем станете. Не «спустили» в шпионы, а доказали неопровержимыми фактами мое знание будущего на пользу стране, народу и лично товарищу Сталину. Вас ведь наверх вознесут и отблагодарят по самое не могу. Подумайте об этом и все-таки перепроверьте мои факты. Неужели, это так трудно?

— Да, нечего здесь проверять! Совершенно нечего. Вы шпион, которого германская разведка хотела таким замысловатым нестандартным способом внедрить в руководство Советского Союза или для теракта в отношении, возможно, даже самого товарища Сталина; или для проталкивания вредительских политических решений во внешней и внутренней политике и в области разработки вооружения. Все известные мне в вашем отношении факты указывают именно на это. Кстати, вашу шпионскую деятельность подтвердила даже ваша жена.

— Да у вас, говорят, и телеграфный столб сознаться может. Между прочим, насчет признания Клавы, я вам, извините, ни капельки не верю. Хоть она мне, имею в виду сознание, и не жена вовсе, но за почти две недели я ее характер довольно-таки хорошо узнал. Не могла она меня оговорить. Я за это ручаюсь. Скорее всего, вы это просто выдумали. Как говорят блатные: на понт меня берете. Сомневаюсь, что за пару дней ее смогли запугать или запытать до такой степени.

— Ваше право сомневаться, Нефедов. С кем из Лебедевых вы познакомились первым?

— Если вы спрашиваете обо мне, как о пришельце из будущего, Максимове, то самого профессора я вообще в глаза не видел. Его же сына, Сергея, первый раз встретил… На следующий день после того, как из больницы вышел… Значит — 19 августа. А еще через пару дней я вмешался в их конфликт с новым соседом и познакомился с женой профессора, не знаю даже, как ее зовут. Когда с ними познакомился сам Нефедов — вообще не знаю. Думаю, когда женился на Клаве. Или раньше, когда ухаживал за ней. И то, со старшими Лебедевыми он мог вообще не пересекаться, разве что: здрасьте — до свидания при встрече в подъезде.

— Кто из них вас завербовал?

— Опять вы за свое…

Несколько часов неутомимый следователь, направив яркий свет черной лампы в лицо подследственному, нудно спрашивал «Нефедова» об одном и том же с различными вариациями. Уставший сидеть на жестком неудобном табурете Алексей Валентинович, стараясь быть спокойным и уже не пытаясь переубедить Веселенького, отбрехивался по мере сил. Свои скромного размера руки следователь больше не распускал. Алексею Валентиновичу нестерпимо хотелось баиньки, хотя бы даже и на свои вонючие нары между давно не мытыми соседями, в уже родную, можно сказать, камеру. Но следователь все нудил и нудил, отрабатывая по своему разумению свое денежное содержание, включая спецпаек… Сколько времени продолжался этот допрос, Алексей Валентинович уже не понимал: час? два? пять? Во время допроса Веселенький благодушно подкреплялся чаем с бутербродами с вареной колбасой, принесенными ему по звонку в кабинет щуплым солдатиком. Подследственному угощение и даже просто стакан воды не полагались. Сам он не просил — не хотел унижаться. Но конец приходит всему, даже тупому бесцельному допросу, и вызванный по телефону конвоир возвратил его измотанного в «родную» камеру. Но, как оказалось, ненадолго.

Глава 8

Сила фамилий

Оказалось — уже наступило утро, подъем. Выспаться ему не дали. От слова «совсем». Ну, что ж, о такой чекистской пытке недосыпанием он когда-то читал. Ничего нового. Разве что, для него самого. Придется потерпеть. Куда ж теперь деваться? Сам сюда пришел-приехал. Никто тебя дурака за шкирку не тащил, кроме собственной неуемной совести.

Когда принесли скудный тюремный завтрак, и во рту у него уже набежала слюна, Нефедова опять позвали на выход. «Ничего, от голода умирать мне еще рано, — усмехнулся он про себя: будем считать, что я на диете». Почему-то в этот раз надзиратель повел его другим маршрутом. «Может, следователь поменялся?» — промелькнула слабенькая надежда.

Надежда оказалась напрасной. В комнате, куда его завели, пол был почему-то не паркетный и даже не дощаной, а кафельный. У стены стоял грубый письменный стол без сукна сверху. За столом сидел пухлощекий очкастый молодой энкавэдэшник с пустыми петлицами (писарь? другой следователь?). Перед ним лежала тонкая стопка бумаги, и стояла белая фаянсовая чернильница с облокоченной на нее тонкой деревянной перьевой ручкой, на краю стола чернел бакелитовым корпусом телефон. У противоположной стены белела грязная эмалированная раковина рукомойника. Рядом стояло полное воды ведро и швабра с тряпкой из мешковины. Главные же действующие лица — четыре коротко стриженных крепыша-мордоворота практически на одно лицо и телосложение в расстегнутых у горла гимнастерках без ремней и с закатанными рукавами — ждали его полукругом посередине комнаты. Мордовороты были пониже «Нефедова» и в плечах немного поуже. Но их было четверо, и они были властью. Алексей Валентинович, войдя в комнату, остановился у прихлопнутой конвоиром за спиной двери. К нему никто не обращался и ничего не говорил. Один из мордоворотов подошел к двери и повернул замок.

«Сейчас меня изобьют, — понял Максимов. — Хоть сопротивляйся им, хоть смирно на пол падай и только руками прикрывайся. Все равно изобьют до полусмерти. Возможно, даже навсегда покалечат. С-суки-беспредельщики. Веселенький, гад, распорядился. Так может „повеселиться“? Хуже вряд ли будет, а так, глядишь, и кто-нибудь из руководства после этого внимание на меня обратит. Эти уроды привыкли к своей безнаказанности. Не ждут они сопротивления. Ох, не ждут!»

Решив сопротивляться, Алексей Валентинович не стал ждать, когда его окружат все четверо и напал первым, чего молодые крепыши явно от него не ожидали. Кое-какое умение Максимова из прошлой жизни удачно наложилось на многолетний беспризорный опыт и силу тела Нефедова, правда, растяжки шоферу полуторки кое для каких приемов явно недоставало. Что ж, придется действовать попроще.

Без замаха, неожиданным апперкотом, крушащим челюсть снизу, Алексей Валентинович отбросил зашедшего к нему за спину мордоворота, на им же запертую дверь. К воздействию здоровенного кулака добавился крепкий удар стриженного затылка о загудевшее железо — и бессознательным телом первый стек по загудевшей двери на пол. Трое оставшихся, не ожидав такой наглости от должной быть послушной жертвы, на какое-то мгновение опешили, упустили момент и не набросились на него сзади. Алексей Валентинович обернулся, сам шагнул к ним на встречу и с разворота заехал левому ногой в грудь (выше поднять стопу не позволило неспособное сесть на шпагат тело Нефедова). Не успевший среагировать левый тряпичной куклой опрокинулся навзничь на кафельный пол и громко стукнулся костяным затылком. Оставшиеся два противника, наконец-то, вышли из ступора и приняли что-то вроде боксерских стоек. Было бы их трое или, лучше для них, четверо, у них бы еще мог быть какой-нибудь маленький шанс. А так… Сделав ложный замах рукой, ногой Максимов подсек мощным ударом под колено правого. Центральный попытался атаковать его серией ударов в голову и живот, но сам сразу же наткнулся глазом на далеко вытянутый на длинной руке Нефедова пудовый кулак. Правый скорчился на полу, обхватив выбитое напрочь колено, центральный отступил и перешел к обороне. Ну, это все равно, как если бы мелкий школьник, успешно тренирующийся в секции бокса и достигший какого-то результата с одногодками, решил противостоять взрослому здоровенному хулигану. Алексей Валентинович арбузоподобными кулаками Нефедова с легкостью пробил все его блоки, заставил отступить к стене, об которую и «размазал» до полной потери им сознания.

Потом окинул быстрым взглядом поле боя: трое мордоворотов лежали без сознания, четвертый стонал в обнимку со своим поврежденным коленом и опасности явно не представлял. И тут он поднял глаза на забытого им писаря-следователя. Тот как раз кончил говорить по телефону и спокойно так, чуть ли не вальяжно, опустил трубку на рычаги аппарата. Опустил правой рукой, а в левой, вытянутой вперед, пухлощекий левша уверенно держал наган, черный зрачок которого, не качаясь, уверенным обещанием смерти смотрел прямо в центр широкой груди «Нефедова».

— Отойдите к стене, — спокойно и с уверенностью в своей силе приказал энкавэдист. Алексей Валентинович продолжал стоять, молниеносно прикидывая варианты: «Пригнуться и прыгнуть вперед? Не успею. Выстрелит раньше. Бросить в него тело одного из мордоворотов? Тоже не успею. Далеко он. Надо бы поближе подойти, пока к нему вызванная помощь не прибежала, а там разберемся».

— Стоять, — по-прежнему спокойно приказал пухлощекий очкарик, переведя зрачок револьвера в лоб шагнувшему вперед «Нефедову». «Нефедов» остановился. Пухлощекий слегка повернул наган вправо и, не зажмуривая глаз, выстрелил. Возле самого уха Алексея Валентиновича, обдав нагретым воздухом и близкой смертью, просвистела плоскоголовая пуля и глухо чпокнула в крашенную зеленой краской кирпичную стену, извергнув наружу легкое облачко красно-белой пыли. Непривычный грохот выстрела в небольшом закрытом помещении и едкий запах сгоревшего пороха.

— Я не шучу, — продолжил меткий стрелок. — Отойдите к стене, или я прострелю вам коленную чашечку. Сомневаетесь, что попаду?

— Верю, — кивнул Алексей Валентинович и отошел к дальней стене. — Позвоните Судоплатову, мне нужно передать ему важную информацию, — попросил он.

— Это не в моей компетенции, — покачал головой пухлощекий стрелок. — Теперь повернитесь лицом к стене и лягте на пол лицом вниз. Руки на затылок. И не надо разговаривать.

— Служивый, ты пойми, у меня действительно важная информация, — не терял надежду переломить ситуацию в свою пользу Алексей Валентинович, — позвони Судоплатову или кому-нибудь из вашего высокого начальства. Это действительно важно.

Служивый взвел большим пальцем курок, чуть повернул дуло нагана влево, и вторая пуля едва не оцарапала второе ухо надоедливого говорливого подследственного. Третьего выстрела Алексей Валентинович ждать не стал и, матерясь про себя, растянулся на полу в требуемой позе. У него за спиной писарь-стрелок прошел к двери и, поклацав, открыл замок. Лежать на прохладном полу пришлось недолго. Приближающийся тяжелый топот сапог в коридоре; ударом отброшенная к стене загудевшая дверь; ворвавшаяся толпа возбужденных мужиков; хриплые матюки; холод широкого ствола (ППД?) больно прижатого к спине; тесные наручники, туго и больно стянувшие запястья сзади.

— Встань, сука! — болезненный удар сапожищем снизу в живот. Неуклюже — мешали скованные руки — Алексей Валентинович, превозмогая боль, с трудом поднялся на ноги. Комната была полна вооруженных энкавэдэшников. В крепких руках грозились и ТТ, и наганы, и винтовки со штыками. У двоих — даже редкие автоматы Дегтярева, ППД-34, с еще секторными магазинами. Да-а… Перепугались. Забегали, как ошпаренные кипятком тараканы. Не привыкли доблестные чекисты, чтобы подследственные их самих били. Да еще и один четверых. Прямо, можно сказать, сбой в программе произошел. Как он только, мать его и так, и перетак, и растак, посмел? Его дело самому терпеть справедливые методы физического воздействия от исправно несущих свою тяжелую службу сотрудников органов, а не сопротивляться и, тем более не калечить доблестных слуг государевых.

Покалеченных им крепышей-мордоворотов уже снесли под одну стену. Трое уже были в сознании и сидели на полу, опершись спинами. Четвертый, которого Алексей Валентинович вырубил вторым и который, падая навзничь, крепко треснулся затылком о кафельный пол, лежал по-прежнему в беспамятстве.

— Вы понимаете, что вы себе «вышку» уже заработали? — вежливо поинтересовался у него энкавэдист с одной шпалой в каждой петлице.

— Догадываюсь, гражданин лейтенант госбезопасности, — кивнул Алексей Валентинович.

— И зачем вы напали на наших сотрудников? Смысл? Надеялись отсюда убежать? Это не возможно.

— Я это прекрасно понимаю.

— Тогда зачем?

— Во-первых, я просто действовал не опережение. Меня ведь сюда привели не просто вопросы задавать, а элементарно избивать. Захотелось показать вашим мордоворотам, что не всегда на их улице праздник. Причем, как они считали, совершенно безнаказанный. Во-вторых и в главных, я очень хотел привлечь к себе внимание кого-нибудь более умного, чем следователь Веселенький. Дело в том, что я располагаю сведениями чрезвычайной государственной важности, а сержант госбезопасности Веселенький мне привычно шьет шпионаж в пользу наших теперешних германских друзей и ни в чем разбираться просто не же…

— Этот? — раздался грубый крик от двери. В комнату, грубо расталкивая руками нижестоящих, вкатился круглый потнолицый коротышка в энкавэдэшном звании капитана (по армейскому табелю о рангах — целый полковник). — Эта лярва посмела поднять руку на сотрудников НКВД?

Получив от окружающих подтверждение, что да, именно эта, капитан ГБ двинул «Нефедова» пухлым волосатым кулаком в солнечное сцепление, но так и не смог пробить его вовремя напрягшийся пресс; тогда боковым ударил в челюсть — Алексей Валентинович отклонился, надраенным сапогом в пах — заслонился приподнятым бедром, другим сапогом в надкостницу голени — убрал ногу. Взбеленившись окончательно, энкавэдист попытался отобрать у рядом стоящего автоматчика его ППД.

— Товарищ капитан, — вступился лейтенант ГБ. — Прошу вас, не совершайте непоправимых поступков. Подследственного приказано обезвредить и направить в карцер. С ним еще предстоят важные следственные действия. Мне было особо приказано — брать его живьем. Дзугаев, Лелюк — обратился он к солдатам, — увести.

— Гражданин лейтенант госбезопасности, — обратился к относительно (на фоне других) адекватному чекисту Алексей Валентинович, — прочитайте в деле мое пи…

Один из автоматчиков со всей молодой дури двинул его прикладом в живот — дыхание перехватило — он согнулся. Другой солдат больно задрал ему скованные за спиной руки вверх, и в таком положении стал выпихивать на выход. Пришлось идти, сбитое дыхание не давало произнести ни слова.

По длинным извилистым коридорам и гулким железным лестницам через многочисленные запертые решетки шли долго. Дольше, чем из «родной» камеры на несостоявшееся избиение. Несколько раз ему приказывали уткнуться лицом в стену, чтобы пропустить встречного бедолагу под конвоем или работника органов. У входа в карцер, предупредительно уперев ему в поясницу дуло автомата, сняли наручники. Прикладом в спину «ласково» впихнули в темное тесное помещение и захлопнули хищно лязгнувшую дверь.

Света не было вовсе. Размеры нового жилья, которые он заметил при входе, не порадовали. Это трудно было назвать даже помещением. Размерами оно напоминало кухонный шкаф, пенал. Да еще и низкий, особенно для верзилы Нефедова. Нависающий потолок не позволял стоять в полный рост, даже наклон головы не спасал, площадь камеры не позволяла не только лечь, но даже присесть на корточки — длина и ширина были меньше длины его бедра. Немного покрутившись, Алексей Валентинович принял единственно доступную позу: пятки к задней стене, максимально согнутые колени — к передней, предплечья — параллельно полу вперед, на предплечья — голову, и попробовал задремать. Не получилось. Через время заболели сдавленные колени — чуть отодвинул их от стены. Заныли предплечья — опустил руки вниз и уперся в бедра. Долго так не выдержал — опять поменял положение. Удовольствия добавляла и карцерная параша: ею была просто зловонная загаженная дырка в полу возле задней стены, куда очень не хотелось ставить ноги.

Сколько минут или часов он так промучился было не понятно. Его даже посетила грешная мысль, что не лучше ли было дать себя спокойно избить тем мордоворотам? Сейчас бы лежал себе в своей камере, на своем месте, на нарах, в полный рост, пусть даже с отбитыми почками, выбитыми зубами, треснутыми ребрами, и прочими прелестями «светской беседы», и наслаждался жизнью. А теперь, хоть и целый, но прямо выть хочется. Так глядишь, и признаешься в шпионаже не только на Германию, но и на Гондурас или Туманность Андромеды. Не-ет! Вре-ешь! Надо терпеть, надо, м-мать, терпеть… От такого не помирают. Не помирают! Да что же, я не мужик? Да назло этим падлам, курвам гэбистским все вытерплю. Для народа вытерплю. Для тех советских совершенно незнакомых мне людей и их потомства, которые будут жить только тогда, когда я все вытерплю и пробьюсь со своей правдой наверх. А я это сделаю. Я должен это сделать. Не для себя — для этих неизвестных десятков, сотен тысяч или даже миллионов советских людей. И хороших людей, и, куда ж деваться — не очень. Для всех вытерплю. Даже для подлых говнюков и конченных моральных уродов, их ведь не отсеешь. Через этот карцер многие прошли. И ничего, живы остались (если, конечно, сами на себя признание не подписали). А в войну, что наши люди терпели? А в немецком плену лучше было? А евреям в гетто или над расстрельным рвом? А хрен вы меня своим карцером сломите! Волки позорные. Хрен вам всем в глотки и в прямо противоположные места! И не только хрен. Да, и вообще, зачем именно хрен? Что за гуманизм такой? Кол — оно вернее будет. Такой весь из себя толстый, хорошо и под острым углом затесанный топором и, для легкости использования, щедро смазанный густым солидолом. А на самой его верхушке жалобно верещит и просит о пощаде медленно сползающий вниз под весом собственного тела Веселенький. Вот бы веселая картина получилась…

Сумбурные кровожадные размышления о медленно казнимом следователе были прерваны открывшейся внизу двери маленькой створкой. Через впустившее в карцер немного света отверстие ему просунули прямо на пол неполную кружку воды и ломоть ржаного хлеба. Хочешь — ешь и пей, брезгуешь с загаженного пола брать — твой выбор. Алексей Валентинович воду выпил, а хлеб есть не стал: еще был не настолько голоден, чтобы кушать с покрытого чужими нечистотами пола. Сначала он хотел столкнуть ломоть в сточное отверстие, но подумав, что неизвестно, сколько его намерены здесь держать и так замечательно кормить — подобрал и спрятал в карман брюк, на всякий пожарный.

И опять бесконечные минуты, складывающиеся в долгие часы в жутко утомляющих переменчивых позах, опять уговаривание самого себя, что надо терпеть, надо… Сколько он уже здесь? Сколько осталось? Ночь уже наступила или все еще тянется бесконечный день? Тело слегка адаптировалось, временами, от накопившейся усталости и бодрствования прошлой ночью ему удавалось даже ненадолго вздремнуть. Просыпался от нестерпимой боли в какой-либо части тела, слегка менял положение и снова впадал в короткое спасительное беспамятство до следующего болезненного пробуждения. Опять хлеб с водой на загаженном полу. Опять воду выпил, а хлеб — в карман. Вытерплю… Вытерплю… Все вытерплю…

Когда неожиданно распахнулась наружу дверь, обессилевший Алексей Валентинович просто выпал спиной назад в коридор. Опытные тюремщики это ожидали. Они перевернули его лицом вниз, легко заломили несопротивляющиеся онемевшие руки за спину, надели и туго затянули наручники. Помогли встать и, придерживая под руки, повели по коридору. Постепенно кровообращение вернулось во все его занемевшие конечности, и в знакомый кабинет Веселенького Алексей Валентинович заходил, чуть ли не радостный. Конвоиры усадили его на уже привычный прикрученный к полу табурет, сняли «браслет» с правой руки, левую приковали к трубе батареи отопления и вышли.

Веселенький, не здороваясь и делая вид, что он не обращает на «Нефедова» никакого внимания, продолжал не спеша что-то писать авторучкой. Алексей Валентинович, воспользовавшись свободными минутами, размял правую свободную руку, похлопал ей по прикованной левой, по коленям и бедрам. Он сейчас, можно сказать, наслаждался сидением на (кто бы мог подумать, каком удобном) табурете.

Театрально продемонстрировав некоторое время свою безмерную занятость, Веселенький отложил написанное в сторону, взял чистый лист бумаги, аккуратно положил рядом авторучку и завел уже игравшую прежде пластинку:

— Подследственный Нефедов, или, кто вы там на самом деле, где, когда и при каких обстоятельствах вы были завербованы Лебедевыми в германскую разведку…

С небольшими вариациями вопросы Веселенького и обстоятельные логичные доказательства своей будущности «Нефедова» повторяли их прошлую встречу. Рук Веселенький больше не распускал, об инциденте с крепышами-мордоворотами не расспрашивал, будто ничего подобного и не происходило. Алексей Валентинович старался говорить медленнее и обширнее — тянул по возможности время. Как бы он не храбрился (перетерплю, за народ страдаю и т. д.), но возвращение в карцер элементарно хотелось оттянуть на максимально возможное время, а сидеть на жестком табурете, даже прикованным за одну руку к батарее, было несравнимо приятнее, чем мучительно не находить себе место в «пенале».

Под конец допроса, громко прихлебывая до красноты заваренный, вкусно пахнущий чуть ли не на весь кабинет горячий чай, и уже вызвав по телефону конвоиров, Веселенький сказал:

— Когда будете опять не находить себе места в карцере — подумайте. У вас просто нет другого выхода: только чистосердечное признание в шпионаже на Германию. И не таких ломали. Не вы первый — не вы последний.

— Знаете, гражданин следователь, — спокойно и устало сказал «Нефедов», — а ведь это вы враг народа. Настоящий, непридуманный враг. Не я. А именно вы и вам подобные. Вы же сами прекрасно знаете, что я никакой не шпион. Но упрямо заставляете меня оговорить самого себя. Вы же не о благе для страны печетесь, а лишь о себе любимом. Чтобы начальство вас не заругало, чтобы план по «шпионам» выполнить и перевыполнить, премию (не знаю в чем или чем) получить, карьеру сделать. А истина, справедливость, польза для советского народа, для страны, для партии, для самого товарища Сталина — для вас совершенно пустой звук. Ничего, не обнадеживайтесь. Губу не раскатывайте. Придет и ваш черед. Ежова врагом народа признали? И всех его прихлебателей? Расстреляли-посадили? А Ягоду? И вы там будете. Одно могу обещать: когда со мной все выяснится, я специально попрошу для вас повторения своей участи. Но в двукратном размере. Запомните: вы в карцере проведете в два раза больше времени, чем я.

Веселенький не отвечал. И не злился, и не улыбался. Игнорировал. Делал вид, что опять чрезвычайно занят бумагами на столе. Зашли два конвоира. Один с автоматом на ремне, другой с наганом в кобуре. Отцепили «Нефедова» от батареи (автоматчик наставил на него оружие), сковали руки за спиной и вывели из кабинета.

Длинный пустой коридор, поворот, опять коридор. Навстречу уверенной поступью, тихо беседуя, шагали два энкавэдэшника в фуражках и портупеях. Алексея Валентиновича буднично, как уже не раз делали, ткнули лицом в стену, приказав стоять. Знаков различия на петлицах он заметить не успел, но красной блестящей эмали было с избытком, и по властной манере держаться в них явно чувствовался командный состав. Когда они проходили мимо, приятно пахнуло дорогим, явно заграничным одеколоном. Алексей Валентинович внезапно решился.

— Товарищи командиры, — скороговоркой выкрикнул он, — не вижу, какого ранга!

— Молчать! — окрик конвоира, и широкое дуло автомата больно вдавливается между ребер.

— Имею чрезвычайной важности правительственное сообщение!

— Молчать, я сказал! — тяжелый удар приклада, окованного с торца тонкой стальной пластиной, по почкам.

— Атомная бомба, — продолжал выкрикивать, невзирая на пронзившую огнем боль, Алексей Валентинович. — Ядерное оружие. Обогащенный уран. (Шаги командиров удалялись.) Лев Маневич. (Опять жестокий удар прикладом.) Рихард Зорге. Рамзай. (Шаги остановились.) Ликвидация Евгения Коновальца. Секретный протокол к договору о ненападении. (Шаги одного человека стали медленно возвращаться.)

— Оставь его, — скомандовал властный голос конвоиру. — Пусть повернется.

— Вы кто? — вежливо спросил скривившегося от боли Алексея Валентиновича моложавый лицом, пахнущий заграничным одеколоном среднего роста командир, судя по трем шпалам в каждой петлице, капитан госбезопасности.

— Подследственный Нефедов. Мое дело ведет следователь Веселенький.

— Вы назвали некие фамилии. Какое вы имеете к ним отношение?

— Товарищ капитан госбезопасности, (втык за «товарища» никто не высказал) я действительно имею чрезвычайно важное правительственное сообщение. Я шофер из Харькова. В Москву на Лубянку приехал сам, добровольно. Прошу не для себя. Для пользы страны и советского народа. И это не пустые слова. Просто прочтите письмо, которое есть в моем деле. Сравните указанные в нем даты. Потом я готов вам ответить на любые вопросы. Дать любые объяснения.

— Откуда шофер из Харькова знает фамилии, которые он назвал?

— Я бы не хотел это объяснять в коридоре при конвоирах. Вы все поймете, когда прочтете письмо.

— Что вы знаете о секретных протоколах?

— Их краткое содержание.

— О чем они? Насчет конвоиров не волнуйтесь.

— О разделе сфер влияния между подписавшими сторонами. Какие территории кому достанутся.

— Имя того, кто ликвидировал Коновальца?

— Павел.

Капитан оценивающе оглядел «Нефедова» с головы до ног:

— А это не вы в одиночку четырех чекистов покалечили?

— Я.

Энкавэдист покивал головой:

— Ясно. Телосложение соответствует.

— Можете следовать дальше, — приказал он конвоирам и отвернулся. Добавил с барского плеча, уже отходя:

— За то, что он ко мне обратился, — не взыскивать.

И опять карцер. Переносился он легче: сказывалось и кое-какое привыкание, и смутная надежда на встретившегося капитана ГБ. Время медленно текло, минуты сплетались в часы. Недолгие забытья перемежались телесными муками бодрствования. Опять на полу хлеб с водой. Похоже, кормили раз в день. Значит, в карцере он уже три дня. Ничего, прорвемся!

Со временем надежда на вмешательство неведомого капитана таяла мороженным на солнце. Он вспоминал про себя разговор с ним, и все ему казалось, что вел его не правильно. Необходимо было прямо в коридоре, не оглядываясь на присутствие конвоиров, оглушить капитана фактами. А еще нужно было уточнить, в каком отделе служит капитан. Импортный одеколон — слишком слабый признак его службы в иностранном, у Судоплатова. Можно было попросить, сообщить о нем Судоплатову. Можно было… Нужно было… Эх, валенок, валенок… Мать, мать, растудыть… Не подготовился заранее — теперь выгребай, дебил бестолковый. Когда еще такой удобный случай представится?

Опять на пол карцера вдвинули кружку и хлеб. Четвертый день. Хлеб он по-прежнему складывал в карман: все еще брезговал. Голод утих, в голове стало пусто и безразлично. Как праздника хотелось хотя бы бесцельного допроса у Веселенького: и по коридорам пройтись, и на табурете, как человек, посидеть. Приближающиеся тяжелые шаги в коридоре, скрежет замка, вслед за открывшейся дверью, тело Нефедова, как и в прошлый раз, безвольно выпадает из камеры наружу. Но сейчас ему не дают больно свалиться на пол, его крепко поддерживают с двух сторон, оттягивают на пару шагов от карцера и плавно, можно сказать, бережно опускают на спину. Пока один из конвоиров наставил на него автомат, другой, с наганом на боку, запер дверь и повернулся.

— Отдохни немного, — непривычно сочувственно сказал он «Нефедову», — руками-ногами подвигай. Пусть кровь быстрее циркулирует. Как в себя немного придешь — переворачивайся на живот и вставай.

Алексей Валентинович, чувствуя значительную перемену в обращении и боясь поверить в изменение своей участи, послушался совета и через короткое время почувствовал себя немного легче. Он перевернулся на живот, подтянул колени, выпрямил руки и попробовал встать. Ноги слушались плохо. На тесноту карцера наложилась слабость от голодания. Конвоир с револьвером помог, поддержав двумя руками; Алексей Валентинович оперся правой рукой с высоты своего роста ему на плечи. Автоматчик, наставив ППД, стоял сзади. Наручники на него одевать не стали.

Так они и пошли: Алексей Валентинович в обнимку с одним конвоиром впереди, и автоматчик с нацеленным ему в спину оружием — позади. Шли не долго. По дороге Максимов гадал, к кому на допрос его ведут. Оказалось — пока ни к кому. Его привели в тюремную душевую — очень даже хороший признак. На грубой скамье в предбаннике лежал его рюкзак с вещами и небольшой обмылок хозяйственного мыла на обрывке газеты.

— Мойтесь, — сказал конвоир. — Потом, если захотите, можете свои вещи постирать, — он кивнул на стоящий на полу оцинкованный таз. Высушите уже в камере.

Оба конвоира расположились на деревянной скамье, а Алексей Валентинович с превеликим удовольствием принял душ. Такого наслаждения от элементарной помывки он еще в своей и старой, и новой жизни ни разу не испытывал. Куда там парной и сауне. Горячая, вода из ржавого душа, специфический запах хозяйственного мыла. Да это же просто райское наслаждение. Нирвана. Заодно и напился безумно вкусной (хоть и отдающей железом) водой (одной кружки воды в день его могучему организму было явно маловато). Теперь бы еще сытный обед и мягкую кровать с чистым бельем…

Спешить было некуда, конвоиры спокойно сидели на лавочке в предбаннике и не торопили. Он не спеша помылся, не спеша постирал провонявшиеся и местами окровавленные вещи, не спеша оделся в свое чистое, не спеша скатал туго отжатые еще мокрые вещи, прихватил рюкзак и не спеша оправился на выход впереди конвоиров.

Коридоры, повороты, лестницы, опять коридоры, повороты. То, что его ведут не в карцер, он понимал, но и на дорогу в «родную» камеру маршрут не походил. Может на допрос? К новому следователю?

Привели не к следователю — все-таки в камеру. В новую камеру. По сравнению с карцером — королевский люкс: двухместная (нары двухэтажные) но, похоже, сосед отсутствует; небольшой столик у стены; табурет; умывальник и унитаз возле двери за невысоким барьерчиком; на нарах подушка в чистой наволочке, под коричневым казенным одеялом призывно белеет простыня. Моментально захотелось спать: аукнулось пребывание в карцере. Алексей Валентинович аккуратно развесил постиранные вещи на верхних нарах, разделся и с небывалым удовольствием улегся в свежую, пусть и тюремную, постель. Но заснуть так и не успел. Противно заскрежетал отпираемый замок, и незнакомый сухопарый безоружный надзиратель занес в камеру несколько вставленных друг в друга эмалированных судков, кружку, ложку и ароматно парующий медный чайник.

«Ни хрена себе обслуживание», — порадовался Алексей Валентинович; плюнув на сон, в трусах и майке вскочил с кровати; обулся и присел к столу. В одном судке был густой борщ, уже щедро сдобренный сметаной, в другом — рассыпчатая гречневая каша с мясом (аж слюни потекли), в третьем — толсто нарезанные ломти белого хлеба. Чайник был полон чая. Пей — не хочу. Помня, что после голодовки сразу много есть противопоказано, Алексей Валентинович, с трудом удерживаясь, медленно и с наслаждением съел немного борща с половинкой куска хлеба, запил кружкой чая и вернулся в кровать — спать и переваривать.

Вероятно, за ним следили через глазок в двери. Как только он лег, зашел прежний надзиратель и стал собирать со стола посуду. Алексей Валентинович встрепенулся на кровати.

— Пожалуйста, товарищ, в смысле, гражданин, не нужно ничего убирать. Пускай все постоит, как есть. Я посплю немного и доем. Даже остывшее.

— Хорошо, — согласно кивнул тюремщик, оставил посуду и вышел.

Алексей Валентинович упал на подушку и моментально провалился в сон без сновидений.

— Нефедов! — разбудил его, не выспавшегося, голос тюремщика, стоявшего рядом. — Просыпайтесь.

— Чего? — с трудом поднял тяжелую голову с подушки «Нефедов».

— Вставайте. Вас вызывают.

— Веселенький?

— Нет.

— А кто?

— Увидите. Одевайтесь.

Алексей Валентинович оделся, торопливо проглотил несколько ложек остывшей каши с гуляшом и запил все еще не остывшим сладким чаем. Дверь камеры отворилась — не поздоровавшись, зашел тюремный парикмахер с бритвенными принадлежностями и вафельным полотенцем на шее. Обслуживание было далеким от харьковского (ни тебе похлопываний по щекам, ни тебе горячего компресса, ни тебе монолога с местечковым акцентом), но быстрым и без порезов. По коридору повел его лишь один безоружный тюремщик, что тоже обнадеживало. Похоже, опасаться его перестали.

Глава 9

Товарищи офицеры

Кабинет был довольно солиден: дубовые панели до середины стен; натертый воском до зеркального блеска паркет; массивный Т-образный зеленосуконный сверху стол с чередой добротных стульев явно еще дореволюционной работы; большие похожие своих прототипов портреты маслом Сталина и Дзержинского; не зарешеченные, освещенные солнцем окна с тяжелыми, собранными по бокам портьерами.

Темноволосый капитан госбезопасности, в этот раз без фуражки, так для Максимова удачно откликнувшийся на его крик души в тюремном коридоре, сидел лицом к двери за длинной, для посетителей, частью стола. На более узком, хозяйском, месте, в окружении малахитово-бронзовой лампы, массивного телефона, и вычурного антикварного чернильного прибора восседал на где-то и когда-то конфискованном кресле с высокой резной спинкой сорокалетний с серебряным бобриком на голове усталый майор госбезопасности с ромбом в каждой петлице (целый комбриг, если по-армейски). В углу кабинета скромно примостился за пишущей машинкой невзрачный писарь в чине сержанта ГБ.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Алексей Валентинович, остановившись у порога.

— Добрый день, Александр Александрович, — поприветствовал его хозяин кабинета, — не стесняйтесь, присаживайтесь. Или, может быть, вы предпочитаете обращение «Алексей Валентинович»?

— В принципе, да, — он отодвинул стул напротив капитана и присел к столу, широко раскинув руки на мягкое зеленое сукно. — Привычнее — Алексей Валентинович.

— Хорошо. Я — майор госбезопасности Колодяжный Петр Сергеевич. И, — майор кивнул в сторону капитана, — капитан госбезопасности Куевда Михаил Иванович.

— Очень приятно, — дежурно улыбнулся Алексей Валентинович. — А, извините, как мне к вам обращаться: товарищи или граждане?

— Можно, товарищи, — хмыкнул майор. Мы ознакомились с вашим делом, с вашим письмом самому себе. Проверили все указанные в нем факты и даты. Что ж, действительно, версия о переселении вашего разума из будущего времени в тело Нефедова, при всей своей фантастичности, остается самой все объясняющей. И ваши непобиваемые в ней козыри: фотография после подписания договора с Германией и тост товарища Сталина во время банкета. Участникам этого кадра никто не говорил, как располагаться, все произошло совершенно спонтанно. И текст тоста товарищу Сталину тоже никто заранее не готовил. Он сказал так, как в тот момент лично сам решил сказать. Тост вы передали не совсем дословно, но это вполне допустимая погрешность. Также в вашу пользу говорят и предсказанные события на Халхин-Голе, поведение Японии, даты вступления в войну Англии и Франции, отказ воевать Муссолини. Естественно, никакой германской разведкой тут и не пахнет. Скажем так, я вам верю. Но у меня остались к вам кое-какие вопросы.

— Пожалуйста, товарищ майор госбезопасности, — радостно вымолвил обращение «товарищ» Алексей Валентинович, — задавайте.

— Вы представились школьным учителем истории.

— Верно.

— И утверждаете, что у вас феноменальная память. Неужели вы все малозначимые исторические даты помните? Или только касающиеся начала, как вы сказали, Второй мировой войны?

— Память у меня действительно хорошая. Не то, чтобы феноменальная, но — хорошая. Грех жаловаться. Я бы даже сказал: значительно лучше, чем у большинства. Это и врожденный талант, и я ее к тому же по специальной методике развивал дополнительно. Но, естественно, превеликое множество различных исторических дат и подробностей, я в голове не держу. Просто, так совпало. Видите ли, в начале каждого учебного года, 1 сентября, которое и считается первым днем мировой бойни, я уже несколько лет провожу со своими учениками урок, посвященный этому эпохальному событию. Чтобы больше ребят заинтересовать этой темой, рассказываю им о многих интересных, но второстепенных, малоизвестных фактах и событиях; объясняю предысторию. За несколько дней до моего попадания сюда, я как раз поднял свой конспект по этой теме и освежил в памяти. Оказалось — очень даже не зря.

— А почему из всех боев в Польше, вы сообщаете подробности только по обороне на Вестерплатте?

— Мой интерес к этой относительно скромной битве довольно личный. В моем детстве был очень популярен многосерийный польский фильм «Четыре танкиста и собака». В нем польско-советский танковый экипаж победно громил всех встречных фашистов, побеждая буквально в каждом эпизоде. Но не в этом дело. У главного героя-поляка отец участвовал в этой обороне. Я потом (вспомнить детство) пересматривал этот увлекательный для детей, но наивный для взрослых фильм уже в зрелом возрасте. Опять заинтересовался Вестерплатте — нашел в интернете (я потом объясню, что это) и посмотрел два художественных фильма, которые поляки сняли об этих событиях. Потом, из уже профессионального любопытства, изучил документальные материалы — мне понравилось мужество польских защитников и грамотная оборона против превосходящих сил врага, — законспектировал и стал доносить это своим ученикам.

— Понятно, — кивнул майор. — Звучит вполне логично. С Вестерплатте ясно. Михаил Иванович, — обратился он к капитану, — теперь вы.

— Алексей Валентинович, — сказал капитан, открывая лежащую перед ним коричневую папку, — еще несколько вопросов, как к учителю истории. Когда произошла Грюнвальдская битва?

— Летом 1410 года. Месяц и число, извините, не помню. Когда я рассказываю конкретную тему, я заранее перечитываю свои конспекты.

— Переход Ганнибала через Альпы?

— Точно не скажу. Но это было во время Второй Пунической войны. В ее начале. Году так примерно в двестинепомнюскольконадцатом до нашей эры. В Альпах у него погибла чуть ли не половина войска. Его предположительный маршрут историки восстановили по громадным залежам замерзшего навоза.

— Паровая машина Уатта?

— Конец восемнадцатого века… Год примерно 1780. Точнее не помню.

— «Бостонское чаепитие»?

— Ну, война за независимость Америки началась в 1775 году. А груз чая в Бостоне колонисты утопили на год или два раньше.

— Оборона Шипки?

— Летом 1877 года.

— Взятие Казани?

— Если Иваном Грозным, то в 1552 году. Осенью.

— Поход Олега на Царьград?

— 907 год.

— Второй крестовый поход?

— Середина XII века. Год примерно 1150-й.

— Захват Хорезма?

— Если монголами — примерно 1220 год. Точнее не скажу.

— Битва на Марне?

— Сентябрь 1914-го.

— Когда на Белой Горе протестанты разбили католиков?

— Никогда, — пожал плечами Алексей Валентинович. — Все произошло с точностью да наоборот. На Белой Горе во время Тридцатилетней войны католики разгромили протестантское войско и получили в качестве приза капитулировавшую Прагу. Было это примерно в первые годы после начала войны. А началась она в 1618. Значит, где-то году так в 1620-ом.

— Ладно, Михаил Иванович, — остановил вопросы майор. — Думаю, вполне достаточно. Какова точность ответов?

— Более чем, Петр Сергеевич. Видно, что в истории Алексей Валентинович вполне разбирается. Для шофера Нефедова такие знания категорически нехарактерны.

— Угу, — удовлетворенно кивнул майор. — Это хорошо. Послушайте, Алексей Валентинович, а какие вы песни знаете? Из тех, что пока еще не написаны?

— Точно! — радостно хлопнул себя по коленям Алексей Валентинович. — Как я об этом не подумал? Хорошо, что вы напомнили, товарищ майор госбезопасности! Если вы меня обеспечите гитарой — я вам и спеть могу. Я, который Алексей Валентинович, играю на гитаре (на слабеньком любительском, правда, уровне) и знаю множество песен. Я их пел и с друзьями в лесу на вылазках и шашлыках, и в квартирах на посиделках, и в турпоходах с учениками, и на школьных концертах. Вот в теле Нефедова еще ни разу не пробовал — не хотел никого удивлять таким неожиданно возникшим талантом.

— Вы какую гитару предпочитаете?

— Шестиструнную.

— Михаил Иванович, распорядитесь.

— Есть, — капитан позвонил по телефону и распорядился.

— Пока несут гитару, — продолжил майор, — Алексей Валентинович, пожалуйста, еще несколько вопросов. Почему вы начали привлекать внимание именно Михаила Ивановича? Раньше, как показали все сопровождавшие вас конвоиры, вы вели себя тихо (об избиении четырех сотрудников промолчим).

— Во-первых, я уже отчаялся что-либо доказать следователю Веселенькому. Во-вторых, пока меня не повернули к стене, я успел заметить блестящие эмалью от знаков различия петлицы, хотя и не разобрал их конкретно. И, в-третьих, — запах. Непривычный запах дорогого, как я тогда подумал, иностранного, одеколона.

— Вы решили, что Михаил Иванович из иностранного отдела?

— Да. Хотя, понимаю, что заграничный одеколон вполне мог быть и у любого другого. Мало ли, кто-то подарил, да и ассортимент ваших спецраспределителей я не знаю.

— А почему вы хотели обратиться именно к товарищу Судоплатову?

— В нашей историографии он значится более-менее здравомыслящим и порядочным человеком в руководстве НКВД. Фамилии остальных начальников именно этого времени, кроме, естественно, Лаврентия Павловича, я просто не знаю. Кроме того у Судоплатова есть возможности быстрее других проверить данные из моего письма, касающиеся зарубежных событий.

— Вы назвали фамилии Маневича и Зорге. Что вам о них известно?

— Ну, разведчик Рихард Зорге у нас очень известен. А здесь и сейчас он, не помню на какой должности, работает в немецком посольстве в Токио. Во многом, благодаря именно ему, в 1941-ом году отстояли Москву. Той осенью он сообщил, что Япония приняла решение, как минимум до середины 42-го года не нападать на Советский Союз. Это позволило товарищу Сталину перебросить больше двух десятков полноценных, хорошо обученных и экипированных сибирских дивизий для обороны столицы. В итоге, рвущихся к Москве фашистов отбросили. Позже Зорге и практически всю его группу арестовали японцы и казнили. Лев Маневич. Тоже разведчик. У нас о нем в 70-х годах был снят художественный фильм. Я его еще в детстве видел. Потом, в зрелые годы, еще раз пересмотрел. Запомнил. Он сейчас в Италии работает. Псевдоним не помню. Итальянцы его, в конце концов, в середине войны арестовали и передали немцам. Сидел в концлагере. После освобождения американцами умер от туберкулеза.

— Ясно. Что такое атомная бомба? Ядерное оружие?

— Насколько я знаю, уже сейчас во многих странах или уже ведутся, или скоро начнутся разработки на эту тему. У нас этот проект курировал лично товарищ Берия, правда, я не помню, когда сам этот проект начался. Вот я и подумал, вдруг офицер, пахнущий иноземным одеколоном, в курсе таких понятий. Атомная или ядерная бомба — это оружие огромнейшей разрушительной силы. Оно основано на свойстве ядер радиоактивных металлов (урана, плутония и прочих) при определенных условиях распадаться с выделением просто-таки колоссального количества энергии. Подробности сейчас опущу, одно могу рассказать. Немцы и мы во время войны их создать так и не успели. Первые бомбы собрали американцы в 45-ом и использовали их уже в самом конце войны против мирных городов Японии. Демонстративно использовали, без особой военной нужды, единственно, чтобы показать всем, а особенно Советскому Союзу, свою мощь. Они сбросили одну урановую и одну плутониевую бомбы на небольшие, но густо заселенные города: Хиросиму и Нагасаки. Так вот, в этих городах погибло одномоментно примерно по 75000 жителей и в два раза большее число умерло потом от лучевой болезни. (Незнакомый сержант принес и положил на стол гитару). Было уничтожено то ли 3/4, то ли 9/10 всех зданий. И это от одной только бомбы. У нас такая бомба появилась, по-моему, только в 49-ом году. Во многом, благодаря разведкам НКВД и ГРУ: многое мы просто передрали у американцев. Ну, что. Вкратце по атомной бомбе — все. Начинаем концерт художественной самодеятельности?

Майор ободряюще кивнул, и Алексей Валентинович взял со стола гитару. Проверил струны, некоторые подтянул. Попробовал, как «работают» непривычные к гитаре крупные и негибкие шоферские пальцы Нефедова. Не ахти, очень мягко говоря, но что делать? Придется бацать такими. Не на конкурсе, в конце концов, выступает. Энкавэдэшников, как он понял, интересует лишь содержание. Такая себе дополнительная косвенная проверка.

— Первая песня будет о вашем, Михаил Иванович, тезке. Ее в середине войны в первый раз исполнил Леонид Утесов. Называется: «Одессит Мишка».

Широкие лиманы, зеленые каштаны,

Качается шаланда на рейде голубом.

В красавице Одессе мальчишка голоштанный

С ребячьих лет считался заправским моряком.

И если горькая обида

Мальчишку станет донимать,

Мальчишка не покажет вида,

А коль покажет, скажет ему мать:

«Ты одессит, Мишка, а это значит,

Что не страшны тебе ни горе, ни беда.

Ведь ты моряк, Мишка, моряк не плачет

И не теряет бодрость духа никогда!»…

— Хорошая песня, — похвалил Колодяжный. — Душевная. Насколько я понимаю, Нефедов на гитаре не играл и в тайне от своих близких и товарищей по работе научиться этому никак не мог — просто времени и возможностей у него на это не было. Спойте еще что-нибудь.

И Алексей Валентинович, тщетно, но старательно пытаясь подражать интонациям Льва Лещенко, исполнил песню плодотворного супружеского дуэта Пахмутовой и Добронравова из фильма «Битва за Москву»:

Слышится нам эхо давнего парада,

Снятся нам маршруты главного броска,

Ты — моя надежда, ты — моя отрада,

В сердце у солдата ты, моя Москва…

Мы свою победу выстрадали честно,

Преданы святому кровному родству,

В каждом новом доме, в каждой новой песне

Помните ушедших в битву за Москву.

Серые шинели. Русские таланты.

Синее сиянье неподкупных глаз

На равнинах снежных юные курсанты.

Началось бессмертье. Жизнь оборвалась…

— А почему курсанты? — спросил Куевда. — Вы ведь говорили, что Москву спасли сибирские дивизии.

— Спасли. Но пока их не перебросили, дорогу фашистам преградили, за неимением достаточного количества армейских соединений, в том числе и плохо вооруженные (иногда даже устаревшим или музейным оружием) и практически не обученные отряды народного ополчения, и курсанты подмосковных военных училищ. Потери среди них были ужасающие. Чтобы выиграть время, пришлось пожертвовать даже будущими командирами, как это было при наступлении Юденича на Петроград в Гражданскую.

Ответив, Алексей Валентинович обратился к творчеству Высоцкого: «Он не вернулся из боя», «Мы вращаем Землю», «Я Як, истребитель», «Песня о конце войны».

— Песни замечательные, но о войне, пока, довольно. Что-нибудь о мирной жизни знаете?

— А как же. Могу того же автора.

Высоцкий, так Высоцкий. Алексей Валентинович спел его «Балладу о детстве» и «Балладу о времени»; шуточные: «Невидимку», «Милицейский протокол», «В цирке». Потом познакомил энкавэдэшников с лирикой Визбора: «Милая моя», «Мне твердят, что скоро…», «Лыжи у печки стоят…», «Ты у меня одна», «Серега Санин», не смог удержаться и опять спел визборовскую военную «Виталий Палыч». Следующим был Митяев: «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», «С добрым утром любимая», «В доме не наточены ножи», «Вечная история». Перешел к Городницкому: «Снег», «Предательство», «Песня полярных летчиков». Устал и попросил воды.

Колодяжный позвонил и очень быстро тот же служивый в звании сержанта ГБ принес на подносе три стакана чая в серебряных подстаканниках, серебряную же вазочку с рафинадом и щипчиками и небольшую фарфоровую тарелку с песочным печеньем. Слегка подкрепились. Почти все печенье как-то незаметно для себя оприходовал оголодавший в карцере Алексей Валентинович. Капитан это заметил, опять позвонил и тот же служивый через время принес еще больший поднос с парующим медным чайником, фарфоровым заварочным чайничком и уже не тарелкой, а блюдом с горкой разнообразных деликатесных бутербродов.

— Ешьте, ешьте, — заботливо сказал майор, — не стесняйтесь. Чай сами добавляйте. Мы с Михаилом Ивановичем вас подождем.

И Алексей Валентинович не стеснялся. Насытившись, как удав, он отодвинул от себя почти опустошенный поднос и снова потянулся к гитаре.

— На какую тему спеть? — спросил майора. — Заказывайте. Будем считать, что я лабух в ресторане. Не знаю, сейчас так у вас говорят?

— Редко, — ответил капитан. — Это одесский жаргон. Спойте нам что-нибудь, явно вам современное.

— Сейчас. Дайте подумать… Я ведь современные, так сказать, эстрадные песни не уважал. Больше увлекался военными и авторскими… О! Песня не совсем современная, но и явно не ваша. 70-х годов. О вьетнамской войне. Во Вьетнаме местные коммунисты решили построить социализм, а США стали поддерживать остатки прежнего буржуазного режима, ввели войска. Вьетнамцам помогали наши. В итоге американцам пришлось убраться восвояси. Не так из-за проигрыша в боевых действиях, как, в основном, из-за протестов в самой Америке. Ихмолодые люди просто массово отказывались призываться в армию, демонстративно жгли свои повестки. «Фантом» — это название американского истребителя.

Я бегу по выжженной земле,

Гермошлем захлопнув на ходу.

Мой «Фантом» с звездою белой

На распластанном крыле

С ревом набирает высоту…

— А что такое катапульта? — спросил капитан. — Гермошлем?

— Истребители к тому времени уже стали реактивными, а не поршневыми. Если очень упрощенно — ракетами на жидком топливе с маленькими треугольными крыльями. Они летали так быстро, что выбраться во время полета из кабины самостоятельно летчик уже не мог: встречный воздушный поток не позволял. Поэтому в кабину ставили так называемую катапульту. При поражении самолета пилот нажимал на кнопку — отстреливался верхний колпак — вторым пороховым зарядом выстреливало вверх уже его вместе с креслом — открывался парашют и летчик приземлялся сидя в этом кресле. А гермошлем — герметический шлем. Самолет мог подниматься очень высоко, где низкое давление и разряженный воздух. У пилота был специальный костюм (конструкцию подробно не знаю) с гермошлемом и кислородным баллоном. При разгерметизации кабины или катапультировании такое облачение спасало летчика.

— Ясно.

— Вот. Еще песню вспомнил. Она мирная, уже двадцать первого века, но в ней интересно ностальгируется о семидесятых годах века двадцатого.

И Алексей Валентинович исполнил песню замечательного, но широко не известного автора Александра Извольского, которая ему понравилась в исполнении Николая Прилепского:

А я хочу в семидесятые,

Где все без денег, но богатые.

Где каждый день награды Брежневу,

Где так застойно и по-прежнему.

Хочу на танцы школьным вечером

И пригласить её застенчиво

На наше первое свидание

На пионерском расстоянии.

Народ советский — общность новая,

Приятна жизнь — на всё готовое.

Два раза в год на демонстрации,

Зато не делимся на нации.

Сбежать в кино хочу с урока я

(Пускай ругает мама строгая)

На ряд последний с поцелуями,

Остудит дождик после струями.

Все при работе, все — Стахановы,

А если водку, то стаканами.

По-верещагински — солидно

И за державу не обидно.

Петь не умею, но с гитарою,

Пусть не созрел, но ходим парою.

Надев клешенно-разгильдяйское,

Впервые в рот вино токайское.

Страна масштабна пятилетками,

Гордимся Родиной и предками.

Они моложе нас всех — нынешних

И до прямых далече финишных.

Таланты спят пока зарытые,

Дороги ждут и все открытые.

Друзья беспечные, патлатые.

Хочу назад — в семидесятые!

— И что, — спросил майор, — в вашем 2012 году стало хуже, чем в семидесятых прошлого века? Или это шуточная песня?

— Да, не совсем шуточная. Для многих действительно стало хуже и они с тоской вспоминали прошедшие годы. Кроме того, пора детства и юности нам всегда кажется лучше и светлее, что ли. Плохое забывается, а все хорошее, как правило, вспоминается с душевной теплотой. Кстати, вот еще песня в тему.

И он спел «Команду молодости нашей» Пахмутовой и Добронравова. А потом и их же «Надежду». Песни понравились. Но капитан опять попросил спеть что-нибудь необычное, характерное для двадцать первого века.

— Вы понимаете, — пожал чужими широкими плечами Алексей Валентинович, — я как-то был не любителем современных песен. Я их не запоминал. Хотя… Могу спеть парочку шуточных. Но не целиком. А так, выборочные куплеты, и то какие-то слова буду пропускать — все не помню. Небольшое пояснение к первой: у нас существует великое множество синонимов для определения, так сказать, полового акта, одно из названий этому — французское слово «секс», обозначающее пол. И он спел, песню Семена Слепакова, временами запинаясь, переставляя строчки и путая слова:

Лучший секс — это секс с женой…

Его не нужно скрывать от жены

Лучший секс — это секс с женой…

Перед сексом можно поесть чеснок

Лучший секс — это секс с женой…

Трахайся и смотри футбол

Лучший секс — это секс с женой…

— Трахаться, — спросил внимательный капитан, — это тоже одно из обозначений полового акта?

— Вы правильно поняли, — улыбнулся Алексей Валентинович.

— А как можно вовремя этого смотреть футбол? Надеюсь, у вас на стадионе этим, пусть даже с собственными женами, не занимаются?

— Да, нет, — хмыкнул Алексей Валентинович. — До такого еще не дожили. Просто у нас повсеместно внедрено такое полезное изобретение, как телевидение — передача на расстояние не только звуков, как сейчас по приемникам и радио, но и изображения. Поэтому, по телевизору (приемнику изображения и звука) можно смотреть футбол, не выходя из дома. Ну, и заниматься во время матча сексом, — опять улыбнулся Алексей Валентинович. — Если, конечно, с женой. Любовница может и обидится. Еще что-нибудь спеть?

— Да, пожалуй, хватит, — сказал майор. — Песен на сегодня хватит. Кстати. Насчет телевизоров вы, очевидно, не в курсе. Хоть и, как говорите, из будущего. Они у нас уже есть. И сами телевизоры, и регулярные трансляции телевизионных программ в Москве и Ленинграде. До широкого внедрения в массы пока еще далековато, но развиваем это направление потихоньку.

— Да, вы понимаете, историей телевидения я как-то не интересовался, но, думаю, экраны у ваших аппаратов довольно скромные по габаритам и, конечно же, черно белые. А в моем времени они стали цветными, плоскими и очень крупного размера. Существуют образцы даже больше чем двухметровой ширины.

— Ладно. Оставим пока что телевизоры в покое. Теперь у меня к вам такое предложение, Алексей Валентинович. Сейчас вы вернетесь в камеру. Можете отдохнуть, поспать, поесть. Я распорядился: кормить и поить вас будут по первому вашему требованию и в любых количествах. Из нашей спецстоловой для комсостава. Можете даже заказывать любые блюда в пределах меню.

— Спасибо.

— Мы интересовались мнениями конструкторов Дегтярева и Грабина, насчет описанных вами усовершенствований их собственных детищ. Они подтвердили существующие проблемы и согласились с необходимостью исправить именно те недостатки, на которые вы указали. Вы говорили, что располагаете аналогичными сведениями по многим образцам оружия и военной техники.

— Располагаю, — довольно кивнул Алексей Валентинович.

— Вам в камеру принесут бумагу, пишущие и чертежные принадлежности. Когда отдохнете, начните описывать и зарисовывать, как можно подробнее, все, что помните. Никому свои записи не показывайте, когда вам будут приносить еду, закрывайте написанное. Готовое будете передавать исключительно Михаилу Ивановичу.

— Не-а, — покачал головой Алексей Валентинович. — Этого я ни описывать, ни рисовать не буду.

— Не понял? — вскинул брови майор. — Вы же сами хотели поделиться этими сведениями.

— Хотел, — кивнул и улыбнулся Максимов. — Но писать и рисовать — не буду.

— Объясните, — строго попросил майор.

— Да шучу я, — радостно засмеялся Алексей Валентинович, снимая многодневное напряжение и радуясь, что ему поверили. — Просто, чтобы не терять времени, я уже все, что помнил, и описал, и начертил еще в Харькове. Я ведь был на больничном, потом в отпуске. Днем жена на работе, а я вспоминаю и на бумагу переношу. Так-то, товарищ майор госбезопасности. Все у меня уже готово.

— И где это все?

— В Москву я везти побоялся: мало ли, что в дороге произойдет? Вдруг украдут? Зачем рисковать?

— Спрятали в Харькове?

— Не совсем. Отдал на хранение одному знакомому Нефедову человеку, который ни во что не посвящен. По оговоренному сигналу, он отнесет документы в оговоренное место.

— Какой сигнал?

— Простой. В газете «Известия» нужно разместить на последней странице заметку, о награждении доярки Серафимы Пупыркиной из села Хацапетовки орденом Ленина за рекордные надои молока. Подробности в заметку можете добавить любые. Главное: село Хацапетовка, доярка Серафима Пупыркина, орден Ленина за рекордные надои молока. Записали? — обратился Алексей Валентинович к писарю. (Тот, молча, кивнул). После того, как номер газеты выйдет, в течение нескольких дней в диспетчерскую милиции Харькова должна поступить телефонограмма для капитана Жеглова. Когда вы сообщите мне текст этой телефонограммы, я вам скажу, где лежат документы.

— К чему такие сложности? — спросил Колодяжный.

— Во-первых, чтобы документы не попали в чужие руки. Во-вторых, чтобы к вам в рукине попал человек, который мне совершенно в темную помогает. Я просто по-человечески не хочу, чтобы его арестовали, заставили, как вот сейчас заставлял меня следователь Веселенький, признаться в шпионаже и посадили или расстреляли.

— А этому своему человеку вы полностью доверяете? Вы уверены, что документы не пропадут или не попадут к нашим врагам?

— Пожалуйста, товарищ майор госбезопасности, не нужно меня больше расспрашивать об этом человеке. Я сделал, как сделал, и убежден, что все пройдет удачно.

— А содержание телефонограммы для капитана Жеглова вы не сообщаете, чтобы мы вам не сказали, что она уже получена заранее и не задержали вашего помощника во время доставки документов?

— Сразу видно опытного чекиста, — кивнул Алексей Валентинович.

— Кстати, — сменил тему майор. — Могу вас слегка порадовать. Вы все говорите: «Следователь Веселенький, следователь Веселенький…». Я так понимаю, теплых чувств вы к нему не испытываете.

— Более чем не испытываю, — кивнул Алексей Валентинович.

— Ну, так он больше не следователь, не сержант госбезопасности и даже не сотрудник НКВД. Он теперь арестант в нашем же ведомстве.

— Ясно. Вполне логично. Товарищ майор госбезопасности, а вы можете помочь мне выполнить мое обещание?

— Какое?

— На последнем допросе у Веселенького, когда он в очередной раз настоятельно убеждал меня сознаться в шпионаже на пользу Германии, я ему пообещал, что он в карцере пробудет в два раза больше времени, чем я.

— Вы просите посадить Веселенького в карцер? — ухмыльнулся Колодяжный.

— Если можно, — застенчиво улыбнулся в ответ Алексей Валентинович. — Хотя, исходя из моих и его размеров, ему в том «пенале» будет совсем не так мучительно, как мне.

— Хорошо, Алексей Валентинович, мы исполним эту вашу скромную просьбу. Веселенький с его незаурядной тупостью карцера вполне заслуживает. Если бы не ваша случайная встреча с Михаилом Ивановичем… — покачал головой Колодяжный.

— А еще просьбу можно? — спросил Алексей Валентинович.

— Еще кого-нибудь наказать?

— Да, нет, — покачал головой уже Алексей Валентинович. — Совсем, даже наоборот. Я так думаю, в Харькове по моему делу арестовали многих людей. Вы же, товарищ майор госбезопасности, теперь сами понимаете, что ни я, ни они никакие не шпионы. Их можно освободить?

— О жене беспокоитесь?

— И о ней в том числе. Хотя она жена и не моя, а Нефедова. Но я ее довольно хорошо узнал за две совместно прожитые недели. Клавдия Николаевна хороший и добрый человек, как у нас говорят, «без дерьма в душе и дули в кармане». И она действительно предана своей советской Родине. Или вы все еще сомневаетесь, не шпион ли я?

— Лично я — не сомневаюсь. Но не я все решаю. Хорошо, Алексей Валентинович, я передам вашу просьбу руководству. Кстати, а кого вы думаете, кроме жены Нефедова, еще по вашему делу арестовали?

— Как я понял Веселенького — соседа снизу, Лебедева Сергея — точно. Остальных — не знаю. Могу предположить, что взяли и кого-нибудь из соседей по коммуналке и кого-нибудь с завода. Да мало ли. Может, даже и товарищей по детской колонии зацепили. Зачем этим людям за знакомство со мной жизнь калечить?

— Вы у нас такой жалостливый?

— Да, не особо. Просто люблю справедливость. И не приемлю зряшную жестокость.

— А ваш помощник, который хранит документы, не мог тоже к нам попасть? Как вы думаете?

— Думаю, вряд ли. Мы с ним не были близко знакомы.

— Тогда почему же вы не побоялись доверить ему документы?

— Потому что, он выполняет мое поручение совершенно в темную, — опять слукавил Алексей Валентинович. — Не знает о содержимом. Пожалуйста, не нужно меня больше расспрашивать об этом человеке.

— Ладно… Другой вопрос. Судя по вашему рассказу, вы жили в своем времени в Харькове.

— Да, — кивнул Алексей Валентинович.

— А ваши предки (родители, бабушки, дедушки), они сейчас где живут?

— Послушайте, товарищ майор госбезопасности, не нужно пытаться воздействовать на меня, шантажируя моими предками. Ни к чему это. Если вы верите, что мое сознание переместилось из будущего, так сделайте еще усилие и поверьте, что я хочу для своей Родины только добра.

— Что есть добро, уважаемый Алексей Валентинович, каждый человек может понимать по-своему. Он может быть прав, а может и чистосердечно заблуждаться. То, что с колокольни отдельного индивида, представляется добром, в масштабах страны вполне может являться злом.

— В этом я с вами полностью согласен. Добро — в достаточной мере понятие философское и относительное. Мое понятие добра, в данном конкретном случае — своими знаниями помочь руководству Советского Союза лучше подготовится к грядущей войне. Сберечь, я не побоюсь этой цифры, сотни тысяч или даже миллионы жизней наших советских людей. Я понимаю вашу осторожность в отношении меня, даже сейчас, когда вы, скажем так, склоняетесь к тому, что мой разум действительно из будущего. Вы вполне можете подозревать, что я захочу, используя свои знания, не помочь, а наоборот, навредить Советскому Союзу или каким-то конкретным людям в его руководстве. Это ваше право. Предлагаю просто оценить мои знания оружия и техники. То, что я рассказал о пулемете Дегтярева и пушке Грабина — всего лишь небольшие усовершенствования, по сравнению с несколькими другими кардинальными изобретениями, которыми я хочу поделиться. А запугивать меня не надо и шантажировать предками — тоже. Естественно, в вашей власти, товарищ майор госбезопасности, запытать меня до смерти и узнать у меня все: кто человек, помогающий мне; кто мои предки и где они сейчас. И что вам это даст? Думаете, я больше секретов вам открою насильно, чем жажду это сделать добровольно? И еще не факт, что я вам скажу, даже под пытками, правду. Я сознательно пошел на сотрудничество с НКВД из чувства патриотизма и по велению совести. Не скрою, я рассматривал и шкурный вариант: пользуясь своим знанием будущего просто отсидеться во время войны где-нибудь за Уралом, предварительно слегка покалечив себя, чтобы избежать мобилизации в армию. Но я выбрал, как бы это напыщенно не звучало, благо Родины. Прекрасно понимая, что могу, если мне не поверят, просто без следа сгинуть врагом народа или шпионом, как это едва и не произошло.

— Ладно, Алексей Валентинович, — сказал Колодяжный, — я вам верю. Лично меня вы убедили в своих целях и мотивах. Но решение вашей участи, как вы понимаете, не за мной. Заметку в «Известия» мы дадим. А вам, чтобы не терять времени, все равно придется заняться писаниной. Опишите, будьте добры ваш мир. В общих чертах: политику, экономику, быт, важные изобретения, крупные исторические события.

— Я понял. Опишу.

— Тогда, до встречи, Алексей Валентинович. Закончите — сообщите охраннику.

Почти два дня Алексея Валентиновича никто не беспокоил (кроме молчаливого вежливого тюремщика, регулярно приносящего еду). И он скрупулезно исписал авторучкой несколько десятков листов по просьбе Колодяжного. Ближайшее время: саму Вторую мировую и Отечественную войну он не затрагивал. Описал послевоенное устройство мира, Холодную войну, Перестройку, развал социалистического лагеря, и Советского Союза, «достижения» в строительстве капитализма на постсоветском пространстве, расширение НАТО и цветные революции. По мере сил и своих ограниченных знаний рассказал о телевидении и плоских экранах, о компьютерах и интернете, о мобильных телефонах и смартфонах, о полетах в космос и спутниках, о новых пластмассах и женских колготах, о бытовых холодильниках и автоматических стиральных машинах. Когда Алексей Валентинович заканчивал описывать перенос транснациональными корпорациями производств из Европы в Азию, заклацал отпираемый дверной замок и тюремщик впустил в камеру его, можно сказать, спасителя — капитана госбезопасности Куевду с коричневым кожаным портфелем в руке.

— Добрый день, Алексей Валентинович, — капитан подошел и, к удивлению Алексея Валентиновича, протянул ему руку.

— Здравствуйте, Михаил Иванович, — он с чистосердечным удовольствием ответил на крепкое рукопожатие. Капитан открыл портфель, достал из него картонную папку, раскрыл и положил перед Максимовым лист бумаги с одним единственным предложением: «Бабушка приехала».

— Все верно, — кивнул Алексей Валентинович, — текст — правильный. Теперь вашим харьковским коллегам осталось наведаться в камеру хранения харьковского железнодорожного вокзала и изъять фибровый чемоданчик коричневого цвета, потертый, размером 540/320/120, сданный туда не раньше выхода номера «Известий» с объявлением. Ключик от чемодана у меня отобрали при задержании, он был в кошельке вместе с мелочью. Но без меня открывать его не нужно. Сперва я хочу убедиться, что его никто не вскрывал. На всякий случай. Для проверки человека, который его хранил.

— Понятно, — кивнул капитан. — Изымем и доставим. Вскроете сами. Это уже готовые материалы? — он показал рукой на перевернутые вниз текстом, но видно, что исписанные с обратной стороны листы бумаги.

— Да, пожалуйста, Михаил Иванович, эту стопку можете забрать. И еще у меня к вам одна просьба. Вот вам список четырех городов, — он протянул бумагу, — на их главпочтамты я тоже отправил самому себе до востребования копии московского письма, которое вы оценили.

— Перестраховывались?

— Да так, — пожал плечами Алексей Валентинович, — на всякий случай. Вдруг бы московское письмо затерялось в дороге?

— Я понял. Заберем.

На следующий день привычный молчаливый тюремщик отвел его в кабинет Колодяжного. На прежнем месте сидел и капитан. Писаря в этот раз не было — похоже, долгая беседа не предполагалась. На зеленом сукне стола перед капитаном красовался потертыми боками знакомый фибровый чемоданчик, вожделенное сокровище для иностранных шпионов (хорошо, они об этом своем вожделении совсем ничего не ведают), оставленный на хранение собственному дедушке. Рядом сиротливо приютился тусклый маленький ключик. Поздоровались: Колодяжный словами и благосклонным кивком, а Куевда, как и вчера, — рукопожатием.

Алексей Валентинович внимательно осмотрел чемодан снаружи, положил его крышкой на стол, открыл ключом простенький замочек и осторожно стал приподнимать его глубокую нижнюю половину. Поднял. На крышке остался лежать толстый пакет в мешковине. Осторожно отогнул часть пакета от переднего края крышки — приклеенная ворсинка была на месте. Достал пакет, поданными ему капитаном ножницами разрезал веревку, развернул мешок и достал бумажный заклеенный сверток. Проверил места заклейки и свои росписи на них. Все оказалось целехоньким — ни дед, ни НКВД чемодан не вскрывали.

— Все нормально, — удовлетворенно кивнул Алексей Валентинович, подвигая бумажный пакет с документами капитану, — никто сюда не заглядывал после меня. Можете изучать.

Капитан самолично вскрыл толстый сверток, развернул обертку и стал бегло просматривать бумаги, откладывая в сторону. Майор, не задавая вопросов, недвижимо сидел в своем «генеральском» кресле.

— Есть над чем поработать нашим конструкторам, — наконец прервал затянувшееся молчание капитан, — вы, на первый взгляд, тщательно все подготовили, Алексей Валентинович. Спасибо. Теперь просто вопрос навскидку. Вот вы описываете пушечный эжектор для танков, — он взял в руки лист с рисунком и описанием. Он так необходим?

— Не то слово. Изобретение, вроде бы, пустяшное, но работу танковому экипажу облегчает неимоверно. Сейчас большинство наших танков вооружены 45-мм пушками. У них в унитарных снарядах относительно небольшой заряд пороха, и, при выбросе из казенника стреляной гильзы, задымленность в башне умеренная. В Т-28 и Т-35 стоят в главных башнях уже трехдюймовки, но короткоствольные, и снаряды у них с облегченной навеской пороха. Там уже задымление большее, но все еще допустимое. А вот уже в новых 76,2-мм пушках, которые будут установлены в ленинградском танке КВ-1 и харьковском Т-34, и стволы длиннее и снаряды соответственно уже более мощные. Я уж молчу о перспективных 85-мм орудиях, которые поставят в середине войны. После выстрела пороховые газы накапливаются в башне и не успевают выветриться даже с помощью электрических вентиляторов. По воспоминаниям воевавших танкистов, были случаи, когда при интенсивной стрельбе башенные стрелки буквально падали в обморок. Представляете картину? Во время боя командиру-наводчику трудно дышать и глаза режет, прицеливаться трудно, а заряжающий (башенный стрелок) вообще в обмороке на полу валяется. Эжектор эту проблему снимает. Немцы, правда, где-то в середине войны оборудовали свои новые танки воздушными компрессорами и продували орудийные стволы после каждого выстрела сжатым воздухом. Но эжектор с этим справляется автоматически, без участия экипажа и лишней энергии. Рисунок вы видите: вокруг ствола на небольшом расстоянии герметично укрепляется тонкостенный цилиндр; в стволе под цилиндром два ряда отверстий. Первый ряд — перпендикулярен к оси ствола и закрыт шариковыми клапанами, второй — под острым углом к дульному срезу. При выстреле снаряд проходит первый ряд отверстий, и пороховые газы под давлением поступают в камеру между стволом и цилиндром. Когда давление в стволе и камере сравнивается, шариковые клапаны закрываются. Снаряд вылетает из ствола — давление в нем резко падает и газы, сжатые в камере, устремляются с большой скоростью через ряд наклонных отверстий обратно в ствол. Выходя наружу, они создают большое разрежение в задней части ствола за эжектором и увлекают за собой оставшиеся в ней и гильзе пороховые газы. А при открывании затвора и экстракции гильзы происходит еще и вентиляция боевого отделения.

— Звучит заманчиво, — неуверенно похвалил капитан, — но как работать будет?

— Покажите специалистам, они смогут все это просчитать даже до изготовления действующей модели. Все здесь подчиняется законам физики. Никакого чуда.

— Хорошо, Алексей Валентинович, — вступил в разговор майор, — Мы займемся вашими документами. А сейчас, думаю, вам лучше не терять времени, вернуться к себе и продолжить свою работу. Когда закончите то, что сейчас описываете — у меня будет для вас следующая тема: вспомните, пожалуйста, как можно подробнее, все мало-мальски значимые события от начала войны в Европе до нападения Гитлера на СССР.

— Хорошо, товарищ майор госбезопасности, — сказал Алексей Валентинович, поднимаясь из-за стола, — я вспомню. — До свидания, товарищи офицеры.

— ??????

— В 1943-ем году всему командному составу от младших лейтенантов до полковников включительно присвоят офицерские звания, а комбриги и выше станут генералами еще перед войной. Вместо петлиц снова будут погоны, как до революции. В отличие от царских, полковничьи погоны (вас касается, товарищ капитан госбезопасности) будут не пустыми, а с тремя звездочками. А ваше теперешнее звание, товарищ майор госбезопасности, будет соответствовать армейскому званию полковника, если, конечно, — Алексей Валентинович улыбнулся, — вас за меня досрочно не повысят.

Глава 10

Пенсне и трубка

Почти сутки Алексея Валентиновича никто (кроме приносящего еду тюремщика) не беспокоил, и он обстоятельно переносил на бумагу, в меру своей памяти, историю первых двух лет Второй мировой. Дошел до нападения немцев на Югославию в апреле 41-го, когда к нему в камеру зашел, как всегда приятно благоухая иностранным одеколоном, его безусловный спаситель в звании капитана ГБ.

— Как успехи? — спросил Куевда.

— Уже дошел до весны 41-го. Еще, думаю, день и — 22 июня. Задание товарища Колодяжного будет выполнено.

— Хорошо. Сложите, что уже готово, кроме последней страницы, — я заберу. И пойдемте со мной.

— Как скажете. Пойдемте.

— Капитан аккуратно сложил в картонную папку, заполненные страницы, спрятал папку в добротный портфель коричневой тисненой кожи и кивнул в сторону двери. Шли они вдвоем, без конвоира. Шли, судя по новым коридорам и лестницам, не к майору. Капитан молчал, и Алексей Валентинович с разговорами и расспросами не навязывался. Пришли. Высокие добротные двустворчатые двери мореного дуба, просторная комната с вереницей стульев по-над стенками и несколькими столами для, похоже, секретарей или адъютантов. Капитан, не здороваясь с присутствующими, подошел к одной из внутренних дверей, за ней оказался небольшой тамбур, очевидно, для лучшей звукоизоляции, и без стука отворил обе.

Они зашли. Во главе опять-таки Т-образного стола, хотя и более представительного, чем в кабинете у майора ГБ Колодяжного, восседал тот, с кем Алексей Валентинович, в принципе, и надеялся рано или поздно встретиться — нынешний глава самого грозного советского наркомата Лаврентий Палыч Берия. Тот самый, который в последствие, в 53-м, как про него шутили, «вышел из доверия». Кроме Колодяжного, сидевшего сбоку от всесильного наркома, в огромном кабинете больше никого не было. Во всяком случае, явно. Алексей Валентинович вполне допускал, что за каждым его движением следят в прицелы через потайные отверстия невидимые доверенные снайпера. Не в реальных воспоминаниях современников, но в каких-то не внушающих доверия постперестроечных книгах он о таком читал.

Капитан молча шагал к столу на шаг впереди Алексея Валентиновича. Подошел, отодвинул стул напротив Колодяжного и кивком приказал Максимову садиться.

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар внутренних дел, — спокойно поприветствовал Алексей Валентинович Берию, подойдя к своему месту.

— Здравствуйте, — блеснул пенсне Берия. — Садитесь, не стесняйтесь.

— Добрый день, товарищ майор госбезопасности, — поздоровался Алексей Валентинович и с Колодяжным и сел. Майор в ответ лишь молча кивнул. Капитан сел на соседний стул.

— Ну, что, товарищ, как вы себя называете, Максимов, — начал Берия, — гость вы наш из будущего. Ну, допустим, что это правда. Допустим. Что внутри вот этого немаленького тела обычнейшего прямо скажем не очень образованного молодого шофера действительно разум человека из далекого 2012 года. Допустим. Товарищи мне доложили обо всех ваших доказательствах. Допустим, что это все так: вы из будущего. Но как мы можем быть уверены, что вы хотите нам, руководству Советского Союза, Коммунистической партии, помочь, а не навредить? По вашим собственным признаниям, в вашем будущем мире на территории нынешнего СССР совершенно добровольно отказались строить коммунизм, отказались от социалистического строя и вообще на радость буржуям развалили на части к всю страну. А если вы, пользуясь своими знаниями, хотите тоже самое сделать уже в наше время? С опережением графика, так сказать?

— Товарищ народный комиссар, вы, конечно, имеете полное право относится ко мне с огромным сомнением. Я вас прекрасно понимаю. Но, сами подумайте: я ведь, в таком случае, при желании, мог написать, что у нас в будущем все замечательно: социализм и во всей Европе, и за океаном и вообще до победы коммунизма во всем мире — буквально рукой подать. Тогда бы вы мне больше поверили? Я же написал вам правду, какая неприглядная она ни есть. Мне действительно совершенно не нравится то, что произошло в моем времени. И я не хочу повторения этого. Повторения не только в ходе Отечественной войны, но и развала Советского Союза. Не хочу, чтобы вылезшие из грязи в князи олигархи, называемые у вас буржуями и империалистами, разворовали общенародную собственность, созданную во многом с нуля в советское время. Не хочу мирового беспредельного диктата Америки. Я понимаю, что не могу заставить руководство Советского Союза поступать так или эдак. Я не могу заставить вас принять к производству то или иное вооружение. Но я могу вам рассказать, какая техника будет изобретена или усовершенствована. А в вашей власти услышать мнение конструкторов об этом и только потом решать, внедрять ли подсказанное мной. Я не могу заставить товарища Сталина принять то или иное политическое решение. Я не могу убедить вас на сто процентов, что в мире в такой-то момент произойдет то или иное событие. Но вы вполне можете просто логично поразмышлять о поведении Гитлера и прочих игроков на мировой арене. И, думаю, станете больше склоняться к моим сведениям.

— Ладно, товарищ Максимов. К вопросу полного доверия к вам мы еще вернемся. А сейчас мне просто интересно: вы всерьез считаете, что внедрив описанные вами изобретения в области вооружения, Советский Союз спасет миллионы жизней своих граждан?

— Да нет, конечно, товарищ Берия. Главное, на что я надеюсь, — это на то, что товарищ Сталин, зная о планах Гитлера, пересмотрит планы свои.

— Вы хотите повлиять на товарища Сталина?

— Избави бог. Просто я хочу его информировать о надвигающихся событиях. А решения товарищ Сталин пусть принимает сам, советуясь с нужными специалистами, в том числе и по вашему ведомству. Уже скоро, 17 сентября, согласно секретному протоколу к договору о ненападении с Германией, наши войска двинутся в Польшу. Я не знаю, заранее ли определена эта дата или она вырисуется в последние дни. Если честно, кое-что в отношении Польши, по моему мнению, будет со стороны СССР ошибочным. И аукнется большими потерями впоследствии.

— Что вы имеете в виду?

— Чрезмерную жестокость в отношении поляков. Допускаю, в чем-то эта жестокость будет оправдана поведением польского правительства в отношении и Советского Союза, и своего собственного населения не польской национальности. Но в перспективе, и не только послевоенной далекой, но и близкой, это, в конце концов, окажется ошибочным. Я сейчас говорю об ущемление поляков в пользу украинцев и белорусов. Присоединение к Литве польского Вильно с прилегающими землями. Поверьте, облагодетельствованные таким образом народы впоследствии этого не оценят. Да я и в своих записях это указал.

— И что вы предлагаете?

— Войти в Польшу не как освободители закабаленных украинцев и белорусов, а как защитники польских жителей всех национальностей перед лицом германской агрессии. Перетянуть на свою сторону капитулирующие польские части. Чтобы потом их использовать в борьбе против Гитлера за освобождение западной части Польши.

— Неожиданное предложение. Поляки еще с Гражданской войны наши заклятые враги, а вы предлагаете сделать из них союзников?

— Думаю, нам враги не жители Польши в целом, а их профранцузские и проанглийские власти. А точку зрения простого народа при нынешнем уровне агитации, думаю, вполне возможно довольно быстро изменить. Ну, и кроме агитации, естественно, свои плоды принесет и реально дружественное к ним отношение.

— Вы предлагаете дружественное отношение к польским помещикам, капиталистам и генералам?

— Во всяком случае, советую не расстреливать массово их сдавшихся офицеров, полицейских, буржуев, священников и кулаков, как это было в моей реальности. Всегда можно подвести под такую неожиданную гуманность правильное идеологическое обоснование. И уж точно не потакать украинскому, белорусскому и литовскому национализму. Эти добро не оценят и спасибо не скажут. Знаете, в моем времени был один интересный американский фильм о войне. В нем главный герой, пытаясь уговорить садиста-фашиста, коменданта концлагеря, не убивать за малейшие прегрешения своих заключенных, говорит ему, что наивысшее удовольствие от имеющейся власти — это не возможность убить, кого ты только пожелаешь, а, наоборот, возможность помиловать виновного, который заслужил по твоим же правилам смерть. Да, я допускаю, что многие поляки, и не только входящие в правительство или руководство на различных уровнях, вполне заслужили своим поведение жестокое с ними обращение. Тем лучше они смогут, при правильной интерпретации, оценить свое прощение и хорошее к ним отношение со стороны Советского Союза.

— Ладно, товарищ Максимов, оставим пока польский вопрос в стороне. Как вы предлагаете поступить, зная дату нападения Гитлера на СССР?

— Для начала, товарищ нарком, разрешите вам привести простой пример. Вот вы, допустим, обычный милиционер идете ночью по пустому городу. Вариант первый: пистолет, строго по Уставу, в кобуре. Вы знаете, что район опасный, возможно бандитское нападение. Но вы спокойны: у вас пистолет. А бандит преспокойно нападает на вас в темноте со спины и бьет ножом. Много вам будет толку от пистолета в кобуре? Вариант второй: учитывая большую вероятность бандитского нападения, вы заранее достаете пистолет из кобуры, передергиваете затвор, досылая патрон и взводя курок, и идете с готовым к стрельбе оружием, постоянно оглядываясь. Но бандит теперь неожиданно в темном месте стреляет вам в спину опять-таки из засады. Пока вы пассивны — бандит, пусть он даже слабее вас или хуже вооружен, всегда побеждает. Вариант третий: вы знаете, где скрывается бандит со своими подельниками, берете с собой группу сотрудников, заранее готовите свое оружие и неожиданно, когда они пьянствуют в своей «малине», нападаете. Результат, согласитесь, — прямо противоположный двум первым.

— Вы предлагаете Советскому Союзу нарушить только что подписанный с Германией договор о ненападении, еще чернила не высохли, и напасть первому? Стать агрессором в глазах мирового сообщества?

— Вы знаете, в наше время многие военные историки писали свои предположения, как бы развивались события, если бы товарищ Сталин поверил многочисленным предупреждениям разведчиков о нападении Гитлера 22 июня.

— Товарищ Сталин не поверил таким предупреждениям?

— Видите ли, это была не первая дата, о которой предупреждали разведчики. Нападение предрекали и в мае 41-го, и в начале июня. И ничего не происходило. Но дело не в этом. Я сейчас о другом. По мнению большинства историков, даже будучи твердо убежденным в конкретной дате нападения, очень сильно повлиять на ситуацию товарищ Сталин все равно бы не смог в силу достаточно объективных причин. Да, потери Красной Армии в личном составе и технике были бы ощутимо меньше; да, урон бы фашистам нанесли больший; да, отступали бы медленнее, возможно, не так далеко, но все равно удержать немцев на границе не получилось бы. Они бы все равно прорвались вглубь Советского Союза.

— Почему?

— А потому, что происходил бы, условно говоря, «второй вариант: у нас пистолет в руке, патрон в стволе, но враг бьет первым из засады». У Гитлера будет на нашей границе полностью отмобилизованная армия, а наши войска чисто технически невозможно одномоментно мобилизовать и переместить на запад. У немцев по любому будет значительная фора во времени и большой первоначальный перевес в живой силе и технике. Я уж молчу, о том, что их войска от солдата до генерала будут иметь и весьма полезный опыт боевых действий.

— И когда вы предлагаете напасть?

— Точно сказать не могу. Сейчас происходят два параллельных процесса: с одной стороны Германия становится все сильнее с каждой завоеванной или присоединенной в качестве союзника страной, с другой — Советский Союз тоже с каждым месяцем перевооружается и наращивает свою мощь. Вспомните, с какими силами Гитлер начал захват Европы, когда в марте 38-го аншлюсом прикарманил Австрию при потворстве Англии и Франции. Возьмем, для примера, его танковые войска. Немцы только начали в 37-ом году производство средних танков T-III и T-IV. Их у панцерваффе было буквально несколько десятков, а в основном они располагали всего лишь легкими T-II c 20-мм авиационной автоматической пушкой и вовсе пулеметным T-I. Сентябрь 38-го, Мюнхенский сговор. Немцы уже стали сильнее на влитые в вермахт австрийские дивизии и чуть-чуть больше произвели средних танков; плюс добавились австрийские оборонные и прочие заводы. Французы на то время располагали гораздо более мощной армией, в том числе и большим количеством средних (где-то полтысячи вполне современных S-35 плюс, не помню сколько, более старых D-1) и тремя сотнями тяжелых танков прорыва B-1bis, пусть и устаревших, но достаточно мощных. Плюс к ним еще нужно учитывать союзную Англию, способную перебросить через Ламанш экспедиционный корпус с несколькими сотнями средних «Матильд». Но воевать бывшие союзники по Антанте не захотели. У нас историки до сих пор спорят о причинах: боязнь войны и надежда, что все как-то само собой «рассосется» или желание натравить Германию на Советский Союз, «убрать» страны лежащие между нами. Мюнхен позволил Гитлеру отобрать у Чехословакии Судетскую область. И Чехословакия посыпалась карточным домиком. Никто в Европе не стал возражать (кроме самой Чехословакии) когда и Польша под шумок оттяпала себе у них Тешинскую область, где поляков было хоть и много, но в полтора раза меньше чем чехов. Буквально через полгода, в марте 39-го, Гитлер, совершенно без сопротивления Запада, окончательно развалил эту очень даже промышленно развитую страну. Вначале, как вы помните, он способствовал отделению Словакии, а потом вообще практически без сопротивления ввел свои войска в оставшуюся Чехию, переименовав ее в Богемию и Моравию под германским протекторатом. Попутно еще и дружественным венграм бросил кость со стола: разрешил отобрать у поверженных чехов Карпатскую Украину. Словакия стала якобы независимой, но на самом деле полностью попала под германское влияние. Итог? Мощнейшая на то время оборонная промышленность разваленной страны принялась во всю свою немалую силу работать на Германию. Все оружие и техника достались ей же. Я помню приблизительные цифры: на момент вторжения в СССР у немцев четверть танков были легкие чехословацкие LT-35 и LT-38. Одного лишь стрелкового оружия немцы у них забрали на девять пехотных дивизий. В том числе очень даже удачные и надежные ручные и станковые пулеметы. И всю войну заводы бывшей Чехословакии, не жалея мозолистых рук своего пролетариата и мозговых извилин инженеров, работали на фашистов. Они и оружие собственной разработки продолжали производить и кооперировались с германскими заводами, даже комплектующие для сугубо германских танков выпускали. И это не считая воинских частей. И отдельные чешские подразделения в вермахте были, и Словацкие войска с нами сражались. Захватили немцы Польшу — и поляки, как все предыдущие народы, стали вовсю горбатиться на Третий рейх, в том числе и добровольно-принудительно: их вывозили на заводы в Рейх, заменяя немецких мужчин, призванных в армию. И так немцы усиливались с каждой новой захваченной страной: Дания, Норвегия, Голландия, страны Бенилюкса, Франция, Греция, Югославия. Плюс союзники: Румыния, Италия, Испания, Финляндия, Венгрия. Союзная немцам Болгария, правда, войска на Восточный фронт посылать категорически отказалась. В итоге к 22 июня на стороне Германии была практически вся Европа.

— Вы так и не сказали, товарищ Максимов, когда, по вашему мнению, Советскому Союзу лучше напасть на Германию?

— Точно не скажу. Но думаю, выгоднее всего это сделать, когда немцы будут громить очередную европейскую страну, и их основные боеспособные войска будут находиться подальше от нашей границы. Кроме того, между германскими союзниками существуют собственные довольно глубокие противоречия, исторические обиды и территориальные споры. На этом тоже можно очень хорошо сыграть и того, кто в моей реальности поначалу воевал на стороне Гитлера, в вашей реальности попробовать сделать союзником уже своим и сразу. Те же чехословаки. На Восточном фронте это были отнюдь не стойкие части. Тысячи, если не десятки тысяч из них (точных цифр не помню) сдались в плен и перешли на сторону Красной Армии или наших партизан. Помню, в конце 43-го года под Мелитополем чуть ли не полным составом сдалась в плен Словацкая дивизия. В СССР сформировали полноценный стрелковый Чехословацкий корпус, разросшийся из первоначального батальона. Этот корпус довольно умело и ожесточенно воевал на нашей стороне. Его солдат немцы даже в плен не брали, а кого захватывали — сразу казнили. В 44-ом году Словацкая армия, находящаяся на своей территории во главе со своим командованием, даже подняла восстание, правда, довольно быстро подавленное немцами. Румыны. По количеству их войска были на втором месте при вторжении на нашу территорию. Немцы им даже разрешили оккупировать большую территорию Украины и создать там свое «государство» — Тринистрию. Но потом, когда фашистов погнали обратно, румыны с превеликим удовольствием перешли на сторону Советского Союза и успешно воевали уже против своих бывших друзей. У Румынии, кстати, мягко говоря, давняя нелюбовь к Венгрии и Болгарии. У Болгарии территориальные претензии к Югославии. Итальянцы в 43-ем арестовали своего дуче, и немцам пришлось оккупировать их страну. Некоторые итальянские подразделения были расстреляны немцами в полном составе. Самыми преданными союзниками Германии, причем до конца, оказались венгры. Но даже их правитель Хорти, когда Красная Армия подошла к границам Венгрии, собирался переходить на нашу сторону и вел об этом переговоры. Немцы ему, правда, в этом помешали, устроив государственный переворот. Болгары. Не успели наши войска к ним приблизиться, мигом вспомнили, что они еще с русско-турецкой войны наши «братушки». Финны. Когда полмиллиона наших солдат при поддержке 800 танков с боями продвинулись по Карельскому перешейку, запросили перемирия, добились его и уже сами выгнали немецких союзников со своей территории.

— Это все очень увлекательно, но о союзниках Германии мы с вами поговорим позже. Вы, товарищ Максимов, снова отвлеклись и так и не ответили на мой вопрос: какие ваши варианты?

— Сейчас я к этому подойду, товарищ Берия. После капитуляции в начале октября (точного дня не помню) последних польских сил, Гитлер возьмет тайм-аут до 9 апреля 1940 года, когда он вторгнется в Данию и Норвегию. Это, мне думается, первый вариант нашего вступления в передел мира. Затем начало мая — нападение на страны Бенилюкса и Францию. Тут, если нам вступать в войну во время этой компании, возможны варианты: спасать ли своим неожиданным для Гитлера наступлением окруженную крупную англо-французскую группировку в районе Дюнкерка? Полезно ли Советскому Союзу вообще спасать Францию от разгрома? Окончательно сдалась Франция лишь 22 июня. Дата для меня вполне запоминающаяся. Затем у Гитлера наступило очередное затишье в военных действиях аж до начала апреля 1941-го, когда он вторгся в Югославию, а потом и в Грецию. Это третий вариант. Резюмирую: или буквально через полгода, когда Германия нападет на Данию, или еще через месяц другой при войне во Франции, или уже через полтора года при вторжении в Югославию. Еще хочу добавить, что после разгрома Франции Гитлер хоть воевать и не будет, но усиленно станет перекраивать политическую карту Европы. Точные даты не помню, но в ноябре или декабре 1940-го и вначале 1941-го он подпишет союзные договора с Венгрией, Румынией, Словакией, Финляндией, Испанией и Югославией.

— Вы ведь говорили, что Гитлер нападет на Югославию?

— Правильно. Нападет. Но сперва он подпишет с ней союзный договор, и Югославское королевство тоже примкнет к Тройственному пакту. Это не понравится населению Югославии — будут массовые протесты и беспорядки, произойдет военный переворот. Гитлеру такая неожиданная перемена в Югославском правительстве в свою очередь тоже не понравится и тогда он нападет. Вместе с итальянцами, венграми, румынами и болгарами нападет. Югославия вообще очень любопытная страна. Как помните, ее еще до Империалистической войны называли «пороховой бочкой Европы». Там под одной крышей собралось слишком много народов с противоречивыми традициями и интересами. Кроме того, практически все ее соседи имеют к ней территориальные претензии. Когда Югославия капитулирует, свои куски от нее оторвут и австрийцы, и итальянцы, и венгры, и болгары и даже албанцы. Оставшуюся часть тоже разорвут на части: и Хорватию от королевства отделят, и Словению, и Черногорию. Но довольно быстро, по-моему, дней за десять, побежденные югославы так и не смирятся. Там будет самое мощное партизанское движение в Европе (не считая Советского Союза). Будут целые партизанские армии, некоторые районы страны будут освобождены от немцев и их приспешников. Я бы посоветовал товарищу Сталину обратить особое внимание на Югославию, как на очень сильного потенциального союзника.

— Насколько нам известно, товарищ Максимов, в Югославии нашло прибежище значительное количество белогвардейских войск.

— Нашло, товарищ Берия, — кивнул Алексей Валентинович. — Но с бывшими беляками тоже не все так однозначно. Многих можно будет перетянуть на свою сторону. Если, конечно, умно к этому подойти. Рассказать хохму? Вы можете не поверить, но эта хохма — правда.

— Расскажите, — кивнул Берия. — Постараюсь поверить.

— Вы ведь знаете отношение Гитлера к евреям? Даже не по моим сведениям, что я описал, а по его поступкам за последние годы.

— Ну, не любит он их почему-то, — хищно улыбнулся Берия.

— Очень мягко сказано, товарищ нарком. Так вот. После захвата Югославии немцы создали для борьбы с партизанами, точно не помню название, то ли Русский корпус, то ли Охранный корпус. Но название суть не важно. Ядром корпуса стали бывшие белогвардейцы, осевшие в Югославии, потом к ним добавились наши бывшие земляки и из соседних стран: Болгарии, Румынии и прочих. А вторым командиром его стал (кто бы мог подумать?) Борис Штейфон, царский полковник, белогвардейский генерал, уроженец Харькова. Но, самое интересное, — еврей по отцу, хоть и крещеный. И Гитлер, почему-то, разрешил этому еврею занимать такую высокую должность. Правда, возможно именно поэтому, чтобы доказать свою преданность, Штейфон активно боролся с югославскими партизанами и даже просил отправить его корпус на Восточный фронт. Но немцы бывшим белогвардейцам до конца не доверяли и в бой с Красной Армией не посылали: боялись их массовой сдачи в плен. Так бог не фраер — Красная Армия сама пришла в Югославию. Правда, массовой сдачи в плен бывших белогвардейцев не было — наверное, не хотели отвечать за пролитую партизанскую кровь. Корпус потом сдался нашим англо-американским союзникам. Так что я хочу сказать. Мне кажется, что при грамотной агитации, взывании к патриотизму, бывших беляков можно вполне склонить к сотрудничеству с Советским Союзом против Германии.

— Интересные мысли высказываете, товарищ Максимов. Необычные. Мы подумаем над вашим предложением. Товарищ Колодяжный, — обратился Берия к майору, — подождите, пожалуйста, с капитаном в приемной. А теперь, — негромко сказал нарком, когда они остались наедине, — у меня к вам два вопроса: когда и от чего умер в вашем времени товарищ Сталин, и тоже самое в отношении меня.

— Товарищ Сталин умер в начале марта 1953-го от кровоизлияния в мозг. Потом писали, что, по результатам вскрытия, у товарища Сталина в последние годы жизни уже было несколько нарушений кровоснабжения мозга, так называемых ишемических инсультов.

— А что же доктора? Почему не спасли?

— Видите ли, Лаврентий Павлович, во-первых, медицина в ваше время еще не всесильна (да и в наше — отнюдь не боги). Всем сосудистым болезням, особенно инсультам и инфарктам, чрезвычайно способствуют курение и алкоголь. А вы сами знаете привычки товарища Сталина. Во-вторых, как раз перед его смертью, в Советском Союзе почему-то начались гонения на евреев, особенно врачей. Кстати, именно ваше ведомство этим неблаговидным делом усиленно занималось. Появился даже такой специфический термин: врачи-убийцы. В итоге, многие видные специалисты-евреи оказались в тюрьмах под следствием. И товарищ Сталин умирал, можно сказать, вообще без всякой медицинской помощи, в одиночку.

— И кто занял на его место?

— Товарищ Маленков.

— Маленков?

— И вы его поддержали, Лаврентий Павлович.

— Ладно. А моя участь?

— Рак легких в 1955-ом, осенью, точную дату не помню, — озвучил заранее выдуманную версию Алексей Валентинович, решивший не подставлять ни Жукова, ни Хрущева. — Обнаружили уже на четвертой стадии. Решили не оперировать. Кстати, вы меня извините, но, опять же, привет курению. И раз в год флюорография и вам, и всему советскому населению не помешала бы.

— Флюорография?

— Это что-то вроде упрощенного и удешевленного рентгена для органов грудной клетки. Бразилец один придумал. А наши нынешние «друзья» немцы ее у себя, как раз сейчас и внедряют. Они уже производят промышленно такие аппараты. Кстати, интересный факт, после захвата Польши немцы массово обследовали поляков. Флюорография позволяет обнаруживать не только опухоли, но и туберкулез. Так они выявили больных туберкулезом и изолировали их в особых концлагерях, как преступников.

— Ясно, — кивнул Берия. — С этим ясно. Кстати, товарищ Максимов, я могу вас немного обрадовать. Мы выполнили вашу просьбу. Все товарищи, задержанные по вашему делу, освобождены и восстановлены и по месту жительства, и по месту работы. Ваша супруга, точнее супруга Нефедова, восстановлена в институте.

— Спасибо, Лаврентий Павлович, — улыбнулся Алексей Валентинович. — От чистого сердца, спасибо. И, напоследок, извините, еще маленькое размышление, на тему: почему мы должны напасть первыми. Когда в моей реальности Гитлер оккупировал огромную европейскую часть Советского Союза, мы временно лишились и промышлености, и шахт, и сельского хозяйства, и работоспособного населения, и призывников с этих территорий. Всем этим несколько лет пользовался наш враг нам же во вред. Кое-что, правда, удалось эвакуировать на Восток. Но пока эти предприятия заработали на новых местах… Где-то до 43-го года Красная Армия испытывала самый настоящий снарядный, минный и патронный голод. В прямом смысле этого слова. Было буквально нечем воевать. Военная техника на первых порах тоже выпускалась очень низкого качества. С великим трудом сумели переломить эту ситуацию в тылу. Заводы, эвакуированные за Урал, начинали работать на новом месте без крыш, буквально под открытым небом, лишь бы поскорее дать продукцию фронту. Кроме того немцам достались множество складов и с вооружением, и с боеприпасами, и с топливом, и с продуктами питания, и со снаряжением. Поле боя. Не секрет, что не вся подбитая в бою техника уничтожается полностью, сгорает дотла. Где-то примерно три четверти танков и орудий, своих и чужих, обычно подлежат восстановлению. Но все это богатство достается тому, за кем остается это поле боя, — отступающий теряет все. Летом 41-го наши войска бросили гигантское количество техники (танков, автомобилей, тягачей, артиллерии) даже не подбитой, а элементарно сломавшейся или без горючего. И еще — боевой дух. Естественно, у наступающих войск он сильнее. Еще немного о технике. У немцев хоть и довольно качественные самолеты и танки, но в количестве они нашим (если брать в целом по всем фронтам) почти всегда уступали. Германские, допустим, танки были более добротны даже в мелочах, в удобстве для работы экипажа, но гораздо более и металлоемки, требовали гораздо больше человеко-часов в производстве; и немцы даже при помощи всей Европы производили их значительно меньшее количество, чем СССР. Скажем, такой их тяжелый танк, как «Тигр», имевший мощнейшую длинноствольную 88-мм пушку и толстенную броню, стоил их промышленности примерно в десять раз больше, чем наша тридцатьчетверка позднего выпуска с 85-мм пушкой. Да, один на один в чистом поле наш танк немцу проигрывал. Немец мог его расколошматить с дальней дистанции вообще без всякого риска для себя. Но у нас-то танков на одного немца было десять! По статистике же один уничтоженный «Тигр» приходился на шесть уничтоженных наших Т-34-85. Но у нас-то оставалось еще четыре танка. Правда, вместе с техникой мы теряли и экипажи, но не все же в них были убитыми. Еще такой момент. У нас и у них был принципиально разный подход к использованию техники: у нас в первые годы войны и авиация и танковые войска были обычно привязаны к своему собственному фронту, а немцы, когда наступали, все время перебрасывали их с места на место по мере надобности. В итоге одни наши танковые или авиачасти порой практически бездействовали в районах затишья, а другие в меньшинстве противостояли превосходящим силам фашистов.

— Хорошо, товарищ Максимов, хорошо. Я понял вашу точку зрения. Мы подумаем. Может, у вас еще есть какие-нибудь просьбы-пожелания личного характера? Не стесняйтесь. Скажите.

— Ну, — передернул широкими плечами Алексей Валентинович, — разве что, если есть такая возможность, в мою камеру более удобную кровать поставить и подушку мне дать помягче. Да, и еще в душ я бы опять сходил. Там, у себя, я вообще-то привык каждый день его принимать.

— Решим эту ерунду, — улыбнулся Берия. — Мойтесь на здоровье.

— Тогда еще одна пустяковая просьба. Целый день писать, вспоминая, и прерываясь только на еду, сон и немного гимнастики, уже, если честно, мне становится тяжеловато. Нельзя ли патефон с пластинками и какие-нибудь книги? Злоупотреблять, обещаю, не буду, но немного время от времени отвлечься — не помешает. В том числе и для производительности. Да. Еще просьба: часы. Любые. Хоть ходики на стену, хоть карманные, хоть наручные. Это мне тоже работать поможет.

— Хорошо. Организуем. А спиртного для расслабления не желаете?

— Вы знаете, товарищ Берия, нет. В прошлой жизни я этим как-то не увлекался. И сейчас не тянет.

— Напишите, какие бы вы хотели пластинки? Какие книги? (Алексей Валентинович написал). Хорошо, — кивнул Берия и встал из-за стола, — можете идти. До свидания, товарищ Максимов, — и неожиданно протянул руку.

Алексей Валентинович оценил жест доверия грозного главы НКВД, подошел ближе и осторожно, стараясь не давить сильно, пожал небольшую (по сравнению с его собственной) ладонь:

— До свидания, товарищ Берия.

Не успел Алексей Валентинович закончить плотный ужин у себя в камере после беседы с Лаврентием Павловичем, как тюремщик завел к нему в камеру двух штатских, как оказалось, портного и сапожника. Пришлось прерывать приятный процесс поглощения пищи и дать себя вежливо обмерить. Но его это не расстроило — даже наоборот. Похоже, его ставки пошли в гору: уже обновки готовят. Штатские ушли. За чаепитием снова потревожил привычный тюремщик, в этот раз с напарником — принесли этажерку, патефон, стопку пластинок и несколько книг. Этажерку поставили в углу под окном, сверху — патефон, книги и пластинки — в середку. Тюремщик завел ручкой пружину музыкального агрегата, опустил иглу — и полилась «Широка страна моя родная…». В довершение тюремщик достал из кармана и положил на стол большие хромированные наручные часы отечественной фабрики «ЗИЛ» на широком кожаном ремешке.

На следующее утро тюремщик отвел Алексея Валентиновича в душ. Грязное белье велел самому не стирать, а оставить — приказано беречь его время. Для стирки прачки существуют. Потом, уже в камеру, пришел все тот же парикмахер — побрил и подровнял слегка отросшие в тюрьме волосы. Работая над воспоминаниями, Алексей Валентинович мимо воли почему-то ждал обновок, но их не несли. Уже после ужина к нему заглянул капитан Куевда. Был он при фуражке и с кобурой ТТ на боку.

— Добрый вечер, Алексей Валентинович, — протянул руку своему протеже.

— Здравствуйте, Михаил Иванович.

— Пиджак оденьте. Причешитесь. Сейчас поедем.

— Хорошо, — кивнул Алексей Валентинович, примерно догадываясь, куда. Я готов. Идемте.

За дверями ждали два крепких сержанта ГБ с пистолетами в кобурах и автоматами ППД на ремнях через плечо. Охрана. Вот только кого от кого? Его от неизвестных врагов или, чтобы сам не сбежал? Минуя многочисленные коридоры и лестницы, вышли во внутренний двор Лубянки. Вкусный, уже прохладный после захода солнца воздух. Как давно он не вдыхал такой свежести. Прогулок на крыше тюрьмы (о которых он читал в свое время) Алексей Валентинович был по какой-то причине лишен. Вечернюю темноту во дворе частично разгонял свет из зашторенных окон. Не война, однако, — светомаскировку соблюдать еще не обязательно. Сели в большой черный автомобиль явно крупнее харьковской дедушкиной эмки: капитан на переднее сидение к водителю, а Алексей Валентинович, стиснутый с двух сторон крепкотелыми охранниками — на заднее. Центральные ярко освещенные улицы Москвы. Множество прохожих; радуют глаз и волнуют кровь девушки в светлых платьях — давно он не видел прекрасный пол, пусть даже через лобовое стекло быстро проносящейся машины. Красная площадь со светящимися рубиновыми звездами над Кремлем. Караул возле башни, проверка документов и яркий свет фонаря в лицо. Пропустили. Медленная езда по ту сторону стены. Остановка. В здание зашли вдвоем с капитаном, автоматчики остались при машине.

Гренадерского роста вышколенные патрули с увенчанными штыками винтовками у ноги и без. Дотошная проверка документов и личностей, лестница, коридоры, опять проверка, теперь с тщательным облапывающим обыском. У Куевды вежливо попросили его пистолет. Просторная ярко освещенная комната с рядом стульев по-над стенами. Какие-то люди с петлицами и без, в полувоенной форме. Обезоруженному капитану предложили присесть на стул, а Алексея Валентиновича сопроводили дальше. В кабинет, как он догадывался еще на Лубянке, к самому.

Кабинет был небольшим, можно сказать, относительно скромным. Рабочим. Темные деревянные панели на стенах; заполненные книжные шкафы; ковер, скрадывающий шаги; массивный двухтумбовый стол с привычным зеленым сукном, заставленный несколькими телефонами, настольной лампой, хрустальной пепельницей с обкуренной трубкой, стаканом в подстаканнике, папками и бумагами. Хозяин кабинета что-то писал (или специально делал вид, показывая свою занятость). Услышав приход посетителя, он не спеша положил авторучку и, неслышно ступая мягкими сапогами по ковру, вышел из-за своего стола навстречу.

— Здравствуйте, товарищ Максимов, — вождь подошел вплотную, обдав неприятным запахом табачного перегара.

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — ответил Алексей Валентинович невысокому узкоплечему рябому человеку, сумевшему из малозначащей при Ленине должности Генерального секретаря партии скроить себе поистине императорскую мантию и усесться на вакантный царский трон. Это надо было уметь. Помолчали. Сталин внимательно, будто пытаясь влезть в душу, разглядывал снизу вверх лицо и мощную молодую фигуру своего необычного собеседника.

— Присаживайтесь, не стесняйтесь, — закончив наблюдение, за локоть подвел его Иосиф Виссарионович к простому стулу у стола. Сам же неслышно вернулся, как крадущийся за жертвой усатый тигр, на свое место.

— Мне доложили товарищи, что вы из будущего. Сознание ваше. (Алексей Валентинович, молча, кивнул). Я верю мнению товарищей. Вы много знаете. И грядущие события. И полезные для нашей армии и народного хозяйства страны изобретения.

— Знаю, товарищ Сталин, — решил подтвердить Алексей Валентинович.

— И вы хотите помочь Советскому Союзу. Советскому народу. Коммунистической партии.

— Хочу, товарищ Сталин.

— Хорошо. А расскажите мне, как так получилось, что вы в своем будущем все просрали? Социализм просрали. Советский Союз просрали. Все, что по вашим же словам, мы вам оставили, вы, потомки, просрали!

— Основных причин, товарищ Сталин, мне кажется, две. Первая — внешняя. Коллективный, если так можно обозначить, Запад. А точнее Америка со своими прихлебателями. Англосаксы. Или, как у нас их некоторые называют, «наглосаксы». Вначале, как вы знаете, миром стремилась править (и у нее это временами получалось) Великобритания. После Первой мировой войны (у вас ее сейчас называют Империалистической или Германской) ее постепенно стала спихивать с трона набирающая силы Америка. После Второй мировой Соединенные Штаты, с совершенно не пострадавшей от боев территорией и разжиревшей от военных заказов экономикой, окончательно возглавили капиталистический лагерь. Естественно, они прилагали максимум усилий для победы в возникшей между нами, так называемой Холодной войне. Но без продажного предательства, наивности и глупости нашей тогдашней партийной и государственной элиты они бы ничего поделать не смогли. Не берусь судить, как дела обстоят в вашем времени, но в моем, в партию вступали исключительно или для карьеры, или шли толпой работяги по спущенной вниз разнарядке «для количества». Никто уже в нее не стремился для построения коммунистического общества, для счастья людей. Все только для себя любимых. Ни одну маломальскую должность не мог получить беспартийный. Хочешь стать маломальским начальством — вступай в партийные ряды. Народ все видел. Уважение к коммунистической идеологии пропало почти полностью. В 70-е годы мы жили в относительном достатке. Потом стало хуже. На командные должности в народном хозяйстве повылазили не самые талантливые и умелые, а самые беспринципные и жадные. В середине 80-х Генеральным секретарем избрали Горбачева. Вряд ли Америка купила его напрямую, скорее всего, мне так кажется, использовала его глупую доверчивость и наивность. Горбачев объявил так называемую Перестройку: во внешней политике стали пытаться улучшить отношения с Западом; в экономику ввел элементы капитализма — кооперативы. В итоге экономика покатилась вниз с ускорением. Стали исчезать товары широкого потребления, заполнявшие полки в магазинах ранее. В угоду Западу разрешили критические публикации в газетах и журналах, началась, так называемая, Гласность. Запад восхищался Гласностью и Перестройкой, народ жил все хуже, у партаппаратчиков, напротив, аппетиты все росли. Раньше было как? Есть спецпайки, спецзарплаты, спецраспределители, спеццеха на предприятиях пищевой и легкой промышленности. Но, машина — служебная, квартира — служебная или государственная, дача — служебная, мебель на даче — и то с номерками. Просто так в отпуск за границу не поедешь, тем более куда-нибудь на Канарские острова или в Ниццу, детей в Лондон учиться не пошлешь, миллионы-миллиарды безнаказанно не украдешь и в швейцарский банк не спрячешь. Скромную хатынку в той же Швейцарии и то не купишь. А тут еще и «удельные князья» (первые секретари союзных республик, особенно российской) решили сами стать царями на своей пусть даже меньшей территории и разорвали страну на части.

— А куда смотрел народ? Куда смотрели рядовые коммунисты?

— А в телевизор народ смотрел (у вас, мне рассказали, они уже тоже есть, но еще в очень зачаточном состоянии). В газеты и журналы демократические смотрел. Обдурили народ. Он и не сопротивлялся. Даже с дури наивной своим голосованием поддержал весь этот бред. Народ видел, что на Западе реально живут лучше, богаче. За колбасой или маслом в очереди не стоят. Колбасы не три сорта, а сто три. И одежка у них красивее, и бытовая техника добротнее и разнообразнее, и личные автомобили чуть ли не у каждого. Народу и объяснили, что плохо он живет именно от ошибочности социалистического строя. Мол, директора заводов не хозяева своим заводам, поэтому заводы и работают плохо. Плановая экономика — вчерашний день, свободный рынок — счастье неземное — он все сам отрегулирует и по местам расставит. А как начнем строить капитализм — все рабочие станут владельцами акций своих предприятий, все будут заинтересованы в лучшей работе и больших прибылях. В союзных республиках, кроме того, навешали народу лапшу на уши, как Москва их обирает и за их счет жирует. Вот отделимся от России — и заживем припеваючи. Ага, зажили. Через несколько лет народ проснулся — все заводы, фабрики, магазины и прочее, вплоть до табачного киоска, — частная собственность людишек, непонятно как, за бесценок, скупивших акции и ставших хозяевами буквально ВСЕГО. Все Первые секретари республик стали президентами своих отколовшихся стран, секретари обкомов — губернаторами, горкомов — мэрами городов. Практически все мало-мальски высокие партийные и комсомольские работники открестились от своего коммунистического прошлого и стали или депутатами парламентов, или вошли в руководство размножившихся буржуазных, часто с националистическим уклоном партиек, или просто буржуями и банкирами, владельцами, как писал Маршак, заводов-газет-пароходов. Вы спросили за рядовых коммунистов, товарищ Сталин. Так среди них совершенно не было идейных. В основном это были, чуть ли не по разнарядке, для пролетарской массовки, принятые в партию работяги. И вообще, первые годы после развала Союза, большинство населения просто тупо старалось выжить. Задерживались или вообще не платились зарплаты, а если и платились, то, зачастую, продукцией своего же предприятия. Бред был еще тот. В отколовшихся республиках было еще веселее, чем в наследнице СССР, России. Везде, где больше, где меньше, на государственном уровне, под девизом «Прочь от Москвы!» расцвел махровый национализм. Я не буду сейчас на этом подробно останавливаться — потом напишу. Если вкратце — делалось все, чтобы оболгать совместную историю и не допустить обратного слияния в одно сильное государство. Запад радостно аплодировал Свободе, Демократии и отказу от тоталитарного социализма. И, не скупясь, оплачивал продажных политиков, журналистов и всякого рода экспертов-политологов. Дальше — больше. Уже, казалось бы, Запад выиграл с разгромным счетом Холодную войну — на территории бывшего Советского Союза не осталось социализма — все возникшие страны — капиталистические. Почему бы не дружить между собой США и России? Но зачем наглосаксам такое большое государство, как Россия? Это же конкурент и политический, и экономический. Если его развалить еще на несколько маленьких — командовать миром будет ощутимо легче. Тут еще в России меняется президент. Вместо проамериканского пьяницы Ельцина, вообще не задумывающегося о долговременной пользе государства, у руля неожиданно становится государственник Путин. И снова, под вопли международной общественности, и лицемерные клятвы Америки, что они ничего плохого не желают, все только во имя Свободы, Демократии и общечеловеческих ценностей, из теперь уже России, снова начинают лепить образ Империи Зла. Плохо последние советские правители, развалившие СССР, учили в школе историю. Западу в целом и наглосаксам в частности Россия своими масштабами всегда была костью в горле. И дело тут совершенно не в социализме. Точно также объединенная Европа, тогда еще без Америки, шла войной на нас в пестром составе Великой армии Наполеона; потом в Крымскую войну; дальше опять европейские христианские страны почему-то вступились за мусульманскую Турцию в 1877 году и, можно сказать, шантажом своего вступления в войну, украли у нас уже фактически выигранную победу. Да не будут они ни за что дружить с Россией, разве что, вступать ненадолго в выгодные больше им, чем нам, союзы (как было с Антантой). И тут же опять предавать и стремиться развалить на как можно меньшие части.

— Товарищ Максимов, а лично вы, — Сталин указал в грудь Алексею Валентиновичу не зажженной трубкой, — за социализм? Или против?

— Вы знаете, товарищ Сталин, название это одно, а реальная сущность — совсем другое. Вот я пожил в детстве и юношестве при социализме (вначале его у нас называли развитым, потом — загнивающим) и, два десятка взрослых лет при, можно сказать, диком капитализме. Мое мнение такое: при том социализме, что я застал, подавляющему большинству населения было как-то спокойнее. Была уверенность в завтрашнем дне, человек знал, что он не останется голодным, без жилья или без работы, без медицинской помощи. Плохо с работой в твоем маленьком городишке или в колхозе — езжай в большой город или вербуйся на Север, в Сибирь. Получишь и работу, и койку в общежитии, женишься — дадут комнату. Потом — квартиру. При капитализме — не то. Тут тебе и безработица и квартиру покупай себе сам, если денег хватит или в кредит, и уверенность в завтрашнем дне уже совершенно не та. Капитализм хорош для людей предприимчивых, а таких в любом обществе меньшинство. И никуда ты от этого не денешься. Природа у человека такая. Но и социализм в том виде, в какой он выродился у нас, тоже не был райским наслаждением. Кроме откровенных карьеристов государственная система очень часто, почему-то, выносила наверх откровенно тупых ограниченных чинуш, препятствовавших всем улучшениям. Вот, к примеру, возьмем легкую промышленность. Я до сих пор не понимаю, почему нельзя было у нас выпускать красивую модную обувь, а нужно было переводить кожу на устаревшие фасоны ужасного качества, в которых даже в гроб лечь и то было стыдно. И так во всем. Продукция для армии — вполне на мировом уровне и по многим позициям даже выше, ограниченное производство в спеццехах для номенклатурных работников — тоже замечательное. А для народа, так называемый «ширпотреб», — хоть сразу на помойку. И народ гонялся по магазинам за импортными шмотками (завозили из социалистических стран) или приобретал их из-под полы с переплатой у разных жуликов. И с завистью смотрел через границу на капиталистическое раздолье, в упор не видя тамошнего негатива.

— Вы предлагаете масло вместо пушек?

— Да, нет, товарищ Сталин. Сейчас — нет. Иначе нас проглотят и даже косточек не выплюнут. Сейчас, пока не победим Гитлера, уверен — пушки и еще раз пушки. А вот потом, если победим его на чужой, европейской территории, не подвергая свои земли такой разрухе, как была в моем времени, — думаю, обязательно нужно и о масле для людей подумать. Чтобы советский народ на чужое благополучие не заглядывался, не продавался за чечевичную похлебку. Я надеюсь, что если Мировая война пойдет по другому сценарию, то и все послевоенное развитие можно будет изменить в нашу пользу. И, в итоге, не просрать социализм.

— Как и когда я умер в вашем времени, мне товарищ Берия докладывал. А как народ воспринял мою смерть? Какое мнение обо мне осталось в народе?

— Если честно, без лести, — двоякое. Вначале большинство народа действительно испытало огромный шок, были истерики: как мы теперь жить будем без Отца народов? В день похорон была давка сопоставимая с Ходынкой: народ хотел с вами попрощаться. Количество погибших засекретили. По разным данным: от нескольких сотен до нескольких тысяч. Но, естественно, были в народе и довольные вашей смертью: попавшие под репрессии, их семьи, не согласные с вашей внутренней политикой. Когда вас заменил Маленков, вы по-прежнему пользовались почетом и славой. Но при нем репрессии резко пошли на убыль, основную массу зэков потихоньку, не афишируя этот процесс, выпустили, большинство лагерей вообще закрыли. (Алексей Валентинович сознательно, на всякий случай, решил скрыть правление Хрущева, подменив его полностью Маленковым и убрав борьбу с культом личности). Потом партия выбрала своим Генеральным секретарем Брежнева (Маленкова — на пенсию). И в 70-х годах вы опять приобрели популярность и на официальном уровне (появилось множество кинофильмов, прославляющих вашу решающую роль в Победе над фашизмом), и на истинно народном (водители грузовиков по всей стране вставляли ваши портреты себе под лобовое стекло лицом наружу). И тут — долбанная Перестройка с Гласностью, затеянная Горбачевым, проплаченная Западом и с наслаждением подхваченная нашими либералами-дерьмократами. Пресловутая Гласность подразумевала огульное охаивание всех достижений нашей страны. Естественно, по полной программе досталось и вам, товарищ Сталин: единоличное диктаторское правление; массовые репрессии; голодомор крестьянства и отдельных республик; просчеты в войне, приведшие к миллионам напрасных жертв, и прочее, прочее, прочее…

— А как лично вы, товарищ Максимов, — Сталин опять ткнул в собеседника погашенной трубкой, — меня оцениваете?

— Мне, товарищ Сталин, нравится такая оценка вашей государственной деятельности: «Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой». Кстати, эту фразу у нас приписывали Уинстону Черчиллю, но за доподлинное его авторство я не ручаюсь. Тем не менее факт остается фактом. Так это и было. Действительно, все наши дерьмократы, с умилением вспоминавшие пасторальную, разрушенную подлыми большевиками царскую Россию, почему-то забывали упомянуть, что большая часть ее населения была абсолютно безграмотной, страна была преимущественно крестьянской с удручающе отсталым землепользованием; отсталой промышленностью и дикой разницей в уровне доходов различных классов. И кто бы смог, приняв страну в таком замечательном состоянии, да еще после разрухи Гражданской войны, быстренько повысить в ней уровень жизни? Думаю — никто. Во всяком случае, без гигантских финансовых вливаний извне. А деньги нам, естественно, никто давать не собирался.

— А ваше отношение к, как вы назвали, «массовым репрессиям»?

— Извините, товарищ Сталин, но, даже если не брать в расчет такие понятия, как: справедливость и гуманность, — то я бы это цинично охарактеризовал, как бесхозяйственность.

— Вот как? — поднял нахмуренные брови Сталин.

— Товарищ Сталин, пожалуйста, представьте себе такую условную ситуацию. Рассмотрим простого крепкого крестьянина-середняка. Дореволюционного. С успешным хозяйством. Батраков нет. Обрабатывает все исключительно своей многочисленной семьей. В хозяйстве тьма породистой живности: кони, коровы, свиньи, козы, овцы, кроли, различные птицы, собаки. Все заняты своим привычным делом, для которого они предназначены и которое у них лучше всего получается: орловский рысак ходит под седлом и запрягается в тарантас; битюги — для работы в поле и тянуть телеги; молочные коровы дают рекордные надои молока и, периодически, телят; мясные коровы — говядину; овцы — шерсть; собаки все охраняют и так далее. И вдруг, одна из молочных коров боднула, скажем, вашу дочку. А вы ее в наказание отправляете на говядину. Завтра молока захотелось — приходится вашей жене доить ее мясную товарку (незаменимых у нас нет!). Плохо мясной породы корова доится — корм ей обрезать и хорошенько кнутом отстегать. Ах! И она бодается? Тоже — на мясо. А молоко пусть свиньи дают. Пускай учатся, ничего в этом сложного нет. Битюг лягнулся — на живодерню его, хоть и молод еще совсем, а в плуг — рысака. Плохо рысак пашет — тоже на живодерню. Пахать и на козах можно — их ведь у нас много. Несушка клюнула внучку — в суп ее. А на яйца петуха посадить и пусть только посмеет встать — пойдет следом. Послышалось: овцы ругательно блеют — не довольны событиями на скотном дворе — постричь их прямо посреди зимы и корм ополовинить. Пусть усвоят, кто в доме хозяин. Сдохли подлые? Ничего страшного, на шерсть летом кроликов пострижем.

— Я, по-вашему, именно так руковожу Советским Союзом? Бесхозяйственно? Вы, товарищ Максимов, не боитесь мне такое говорить?

— А чего мне, товарищ Сталин, бояться? Смерти? Пыток? Я уже говорил товарищам из НКВД, что если бы я за себя боялся, то просто пересидел бы где-нибудь за Уралом надвигающуюся войну и не объявлялся бы на Лубянке. И, зная наперед, все события, я вполне бы мог прожить долгие годы относительно спокойно и в полном достатке. А насчет бесхозяйственности в репрессиях… С точки зрения народнохозяйственной пользы, разве выгодно семидесятилетнего профессора зоологии (я с одним таким в камере познакомился) посылать в Сибирь лес валить или в рудник тачку катать? Да он там помрет в течение месяца. Советскому Союзу не нужны зоологи, которых этот профессор в университете готовил? Высокопродуктивные породы животных для сельского хозяйства проще за рубежом за валюту закупать, чем самим выводить? Харьковский профессор металлург Лебедев, сосед по подъезду моего предшественника в этом теле, Нефедова, — обвинен в шпионаже на Германию из-за своих командировок туда. Нам своя металлургия уже не нужна? Обучение новых инженеров металлургов, которым он в институте занимался, не нужно? Я с этим Лебедевым не знаком, но могу голову дать на отсечение — напраслина на него возведена. Даже если он и собственноручно подписал под давлением такое признание. И народному хозяйству будет полезен его расстрел или малопродуктивная работа кайлом «во глубине сибирских руд»? А тем временем отстанем в разработке необходимых сплавов и производстве металлов? Опытного инженера-строителя пошлем чернорабочим железную дорогу в Колымском крае прокладывать (хотя, я понимаю, она тоже нужна), а новые здания пусть вчерашний неоперившийся студент проектирует? А когда здание рухнет — и его следом пошлем на Колыму? Народного артиста в тайгу? Умелому повару — кайло вместо половника? Я уже молчу про военных. Ну, хоть тресни, не может вчерашний салага-лейтенант, полгода из училища, стать на место комполка или даже начштаба полка. Ну, нет у него ни знаний, ни опыта в этом деле. Он не то, что бой, он марш своей части из одного пункта в другой организовать не сможет. И дело тут не в таланте и не в его желании или преданности делу Ленина-Сталина. И так же вчерашний майор не сможет руководить дивизией. Не дорос он еще. И в войну таких ситуаций было множество, в том числе и поэтому до Волги катились, что командиры командовать не умели, не доросли еще.

— А вы забыли, товарищ Максимов, как в Гражданскую войну наши необученные красные командиры разгромили опытных белых генералов?

— Товарищ Сталин, я дико извиняюсь, но вы ведь лучше меня знаете, как на самом деле все происходило. Практически у всех крупных красных командиров был на должности начштаба, так называемый военспец, из бывших царских офицеров-генералов. И именно он, находясь в тени, командовал боевыми действиями. Да чуть ли не поголовно весь царский Генштаб воевал на стороне РККА. Другой вопрос, добровольно они пошли служить или принудительно, когда их семьи взяли в заложники. Но большинство не предавало и добросовестно использовало свой опыт и знания для победы большевиков.

— Да-а, — усмехнулся Сталин в усы, — а вы действительно историк. И все-то вы знаете. Прямо, Кассандра или цыганка-гадалка. И что было расскажете, и что будет.

— Все, не все, товарищ Сталин, но знаю я многое. И рассказать это могу, и написать.

— И все-таки, товарищ Максимов, вы считаете, что в Советском Союзе нет врагов народа, и наши органы арестовывают совершенно безвинных людей?

— Никак нет, товарищ Сталин. Какое-то количество своих врагов и засланных иностранных шпионов естественно у нас есть. Но в арестованной массе их подавляющее меньшинство. Прямо-таки гигантское меньшинство. В основном НКВД почему-то хватает совершенно невиновных или с дури сказавших что-то не то и не в той компании, и ненавязчиво убеждает их сознаться и в собственной враждебной деятельности, и своих сообщников сдать. И невиновные люди сознаются, и целые организации при помощи следователя придумывают. И получаются прямо анекдотичные ситуации, если вдуматься: парикмахер-еврей — немецкий шпион (тоже в камере познакомился), потому что в 18-м году его местечко на Украине было под кайзеровской оккупацией. Мол, его еще тогда завербовали. То, как теперешние немцы относятся к евреям, недалекого следователя не интересует от слова «совсем». Разве не глупо арестовывать редакторов и сотрудников газет за случайно допущенную ими опечатку в газете, чаще всего просто смешную, за его, якобы, намеренную дискредитацию руководящих лиц партии и страны? Вы всерьез считаете, что они это сделали специально? Я опять молчу о гуманизме, но, по-моему, — это тоже вопиющая бесхозяйственность. Зачем гнать в лагеря, а порой и расстреливать опытных работников, случайно допустивших ошибку? Зачем представлять это, как политическую диверсию? На их место, что, придут более опытные? Вряд ли. Разве что бояться будут еще больше и от страха еще больше ошибаться. Может, выгоднее для народного хозяйства их просто рублем наказать? Пропесочить по партийной линии? Высмеять их безграмотность?

— А может, их еще за это по головке погладить?

— Вы меня извините, товарищ Сталин, но в вашем высочайшем положении вполне можно быть выше этого. Возможно, вы знаете, еще до революции был довольно смешной казус в какой-то киевской газете: в заметке, называвшейся, что-то вроде «Пребывание вдовствующей императрицы Марии Федоровны в Финляндии» в первом слове букву «р» случайно заменили на букву «о». От ума великого решили начать судебный процесс против редактора, но потом опомнились, что этим только еще больше внимания привлекут к такой смешной нелепице и спустили все на тормозах.

— Так вы говорите, было «по***ние» вдовствующей императрицы? — рассмеялся Сталин, видно не знакомый с этим дореволюционным казусом. — Да еще и в Финляндии?

— Да, товарищ Сталин, — тоже с некоторым облегчением улыбнулся Алексей Валентинович, — можете проверить, так все и было. И никого Николашка Кровавый тогда в Сибирь не сослал. А, думаете, в мое время такое не случалось? В одной газете вышла статья «Советы задоводу-любителю». В другой, в рассказе для детей, тушканчиков назвали «маленькими длинноухими зверьками». Вот только буквы «у» и «х» поменяли местами.

— Любопытные получились зверьки, — опять усмехнулся Сталин. И что было редакторам?

— Точно не знаю, но их не посадили и с работы не выгнали. А народ получил удовольствие. Смех, он ведь, говорят, полезен, даже лечит. Будьте выше этого, товарищ Сталин. Вам ли при вашем положении обижаться и наказывать за подобную ерунду? Знаете, в моем времени в одном из кинофильмов, главный герой такую мысль высказывает (я об этом уже товарищу Берии рассказывал): «Самое большое наслаждение властью — не наказывать провинившегося, а простить его: человек провинился, знает, что ему за это положено строгое наказание, порой — смерть. А я, имеющий полное право его казнить, прощаю».

— Интересная мысль, товарищ Максимов, — сказал Сталин, приминая большим пожелтевшим пальцем табак в трубке. — Но, думаю, для нынешней напряженной обстановки — несвоевременная. Слишком много еще врагов у нашего народа и Коммунистической партии. В том числе и внутренних (Сталин закурил, глубоко затягиваясь из трубки).

— Ну, да, — упрямо кивнул Алексей Валентинович. — Слышал. Дальнейшее нарастание классовой борьбы. Чем больше успехи в строительстве социализма — тем больше враги поднимают головы. Да не враги это в своем подавляющем большинстве, товарищ Сталин. Врагами их, не знаю, с вашего ведома или нет, успешно делает НКВД. И я это утверждаю не голословно. На личном опыте утверждаю. Меня, как всех, прессовал следователь НКВД по фамилии Веселенький. Но весело мне не было. Отнюдь. Если бы не случайная встреча с капитаном ГБ Куевдой, то, сам не знаю, долго ли бы я смог ему противостоять? Или, не выдержав, признался в том бреде, что он сам сочинил. И так происходит в большинстве чекистских расследований. А как, насчет плана?

— Какого плана? — удивился (или сделал вид, что удивился) Сталин.

— Плана спущенного сверху в областные, городские, районные отделения НКВД: какое количество врагов народа они должны разоблачить. Это, по-вашему, нормально? Есть реальные враги — нет реальных врагов. А определенное количество — будь добр, предоставь (или сам займешь их место). И садят наши доблестные органы за всякую ерунду, и «добровольно сознавшихся» заставляют тянуть за собой сослуживцев, знакомых и родственников, придумывая мифические разветвленные организации. А потом, повторюсь, некому у станка на заводе стоять, некому новый станок сконструировать, некому дивизией командовать, некому студентов учить, некому науку двигать, некому даже хорошую песню написать. А те, кто талантливо и умело, на пользу стране и социализму, могли бы этим всем заниматься: кто расстрелян, кто чернорабочим вкалывает без особой пользы для народного хозяйства и мрет раньше времени от недостаточной кормежки, негодной одежды и просто скотски-издевательских условий работы и быта в лагерях и тюрьмах. Это по-хозяйски? (Сталин, попыхивая, сосал трубку и не отвечал). Еще дедушка Крылов предупреждал: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, а сапоги тачать пирожник».

— Я вас понял товарищ Максимов, — сказал Сталин. — Мы обсудим с товарищами такую вашу интересную точку зрения.

— Извините, товарищ Сталин, у меня еще небольшое дополнение. Во время войны вы сами распорядились оправдать и выпустить из лагерей некоторое количество еще живых военачальников разного ранга. Все они умело и успешно командовали. Заслужили награды. Ни один из освобожденных не предал.

— И кого я выпустил? — пыхнул дымом Сталин, — Просто интересно.

— Особо я этим вопросом не занимался, не изучал. Из прославившихся помню, пожалуй, только двух: Константина Рокоссовского и Александра Горбатова. Еще. В начале войны, вняв настоятельным просьбам товарища Судоплатова вы распорядились освободить многих из его осужденных разведчиков. И тоже, о предательстве с их стороны я не слышал. Также было разрешено отправлять на фронт простых зэков из лагерей — по их желанию — искупать вину кровью. И зеки шли на фронт в штрафные части и искупали. Кто выживал, после ранения или значительного отличия в бою, — продолжал воевать уже в обычных армейских частях. Кое-кто даже сумел выслужиться в офицеры и был награжден орденами-медалями. К примеру. Был такой Владимир Карпов. Хотя, почему был? Сейчас здесь он вполне еще есть. Так вот этого Карпова посадили перед самой войной. Не помню: он уже сидит или еще нет за какую-то сущую глупость, назвав ее антисоветской агитацией. Он был курсант какого-то военного училища, в Ташкенте, по-моему. Карпов попросился из лагеря на фронт. Отпустили. Воевал в штрафниках. Ранен не был, но заслужил перевод в обычную часть, в разведку. Опять успехи. Получил лейтенанта, командовал разведвзводом. Сногсшибательно командовал. Проявил и личную отвагу и умение, и командные способности. Десятки взятых языков и сотни убитых в ближнем бою в составе своей группы. Несколько десятков мертвых фашистов — его личный счет. Захваченные малыми силами населенные пункты. Взорванные гранатами дзоты, позволившие наступающей пехоте атаковать без особых потерь. Несколько раз из немецкого тыла вызывал огонь наших батарей на себя. При этом уничтожалась не только немецкая пехота, но и бронетехника. Кончил войну Героем Советского Союза и с внушительным иконостасом на груди. И это бывший зэк. Так стоило ли его за пустяк сажать?

— Да, случались у нас перегибы в работе органов, товарищ Максимов. В чем-то вы правы. И были, и, допускаю, есть до сих пор. Мы работаем над этим. Но и называть всех осужденных невиновными — тоже перебор с вашей стороны.

— А еще, товарищ Сталин, вы некоторых, чем-то, очевидно, нравящихся вам людей распоряжались не трогать, хотя компромата на них было выше крыши.

— Что вы имеете в виду? — вскинул бровь Сталин.

— Да, хотя бы Светлова. Поэта Михаила Светлова. Вы знаете, мне нравятся его стихи. И не только его знаменитая «Гренада». В 70-е годы многие его стихи стали песнями. Во время моего детства он был довольно популярен, хотя уже к тому времени умер вначале 60-х от рака легких. Мне было интересно, и я познакомился с его биографией. Так вот, в конце тридцатых, точно не помню когда, НКВД вам составило справку из заведенного на Светлова дела. Там что ни абзац — то явная 58-я статья. С моей точки зрения, там выдумки не было — сплошная правда, но с точки зрения органов эта правда взывала об аресте. Светлов дружил с троцкистами, в разговоре с разными людьми излишне чистосердечно называл все своими именами. Выказывал недовольство массовыми репрессиями. Говорил об уничтожении старых большевиков и приходе на их место в партию карьеристов. На него постоянно доносили. Но вы его не трогали.

— Предлагаете, чтобы я дал его делу законный ход?

— Да, что вы, товарищ Сталин. Конечно же, нет. Просто прошу вас также милосердно и с выгодой для страны, относится и к другим, менее талантливым людям.

— Вас послушать, товарищ Максимов, так среди осужденных вообще врагов нет, сплошь одни невинно пострадавшие.

— Конечно, товарищ Сталин, шпионы и враги среди них были. Спорить не буду. Но в подавляющем меньшинстве. А в основном страдали и уничтожались обычные советские люди. Кто-то из них был равнодушен к построению социализма, а кто-то — предан до глубины души. НКВД не разделяло. Повторюсь. В данный исторический момент, когда Гитлер при подстрекательстве Запада уже развязал Вторую мировую войну, для Советского Союза на счету каждый слесарь, каждый инженер, каждый военный, каждый профессор или обычнейший хлебороб на своем месте. Прошу вас, товарищ Сталин, только вы можете остановить вопиющую бесхозяйственность в обращении с трудовыми и военными ресурсами.

— А вы знаете, как меня в неофициальной обстановке, чаще за глаза, называют в моем ближайшем окружении?

— Знаю, товарищ Сталин — Хозяин.

— И вы, товарищ Максимов, не боитесь меня, Хозяина, обвинять в бесхозяйственности?

— Не я, товарищ Сталин, обвиняю — факты. А насчет бояться… Добровольно явившись на Лубянку, я приготовился ко всему: и к смерти, и к пыткам, и к долгому мучению в тюрьмах и лагерях. Не знаю, в курсе ли вы, но, к примеру, Рокоссовский, которого пытали именно физической болью, все вынес и не возвел поклеп ни на самого себя, ни на других людей. Вдохновляет меня только надежда на ваше здравомыслие, Иосиф Виссарионович. Вам, именно, как ХОЗЯИНУ, элементарно выгодно пересмотреть в ближайшее время политику борьбы с врагами народа. Ваше ХОЗЯЙСТВО от вас это требует. Особенно при изменившейся мировой обстановке.

— А ответьте мне, товарищ Максимов, еще на такой вопрос, — стал аккуратно вытрушивать в пепельницу золу из выкуренной трубки Сталин, — а кто из советских военачальников хорошо зарекомендовал себя на грядущей войне?

— Самым знаменитым, товарищ Сталин, стал нынешний победитель японцев — Георгий Константинович Жуков. Он чуть ли не всю войну был, как в моем времени называют, «кризис-менеджером» (кризисным руководителем). Человеком, который лучше других руководит в кризисных ситуациях и, как правило, их исправляет, такая себе живая палочка-выручалочка. Вы его гоняли с одного фронта на другой: немцы чуть с ходу не захватили Ленинград — Жукова туда, фронтом командовать; неожиданный прорыв немцев к скудно защищенной Москве — возглавить оборону Жукову, и так вплоть до штурма Берлина. Также успешно командовали маршалы (сейчас у них пока еще звания другие): Василевский, Малиновский, уже упомянутый мной Рокоссовский.

— Рокоссовский стал маршалом? — перебил Сталин.

— Так точно. Стал. А еще, после войны, вы его назначили министром обороны Польши.

— Любопытно, — кивнул Сталин. — Продолжайте, товарищ Максимов.

— Продолжаю: Конев, Толбухин, Говоров, э-э-э… Сейчас вспомню… Мерецков…

— А маршал Ворошилов? А Буденный?

— Ворошилов, Буденный… — кивнул Алексей Валентинович. — Видите ли, товарищ Сталин. Ваши, если можно так сказать, друзья однополчане по войне Гражданской, просто не сумели перестроиться в быстро меняющихся реалиях войны современной. Они не предавали, нет. Просто не успевали угнаться за прогрессом. Ну, не получалось у них успешно командовать. Климент Ефремович, нынешний нарком обороны, чуть, извините за неприличное слово, не просрал Ленинград. В отчаянии он даже лично, будучи командующим фронтом, водил морскую пехоту в штыковую атаку. Как смерти искал. Не нашел. Потом вы его все время понижали в должностях. Но по старой памяти не наказывали. Семен Михайлович тоже как-то не смог отличиться. Его тоже понижали и назначали на второстепенные места.

— А Тимошенко не стал маршалом?

— Точно, — хлопнул себя по лбу Алексей Валентинович, — Тимошенко. Как я забыл. Была еще перед войной такая песня: «Маршал Тимошенко нас учил отваге, в грозный бой ведет нас сталинский нарком…».

— Нарком? — переспросил Сталин. — Перед войной?

— Да, — кивнул Алексей Валентинович. — Вы Ворошилова сняли, а Тимошенко наркомом назначили. Ворошилов еще до обороны Ленинграда умудрился опозориться в, так называемой, «Зимней войне». Когда вы, товарищ Сталин в конце этого года решили «добровольно» присоединить Финляндию. Я писал об этом. Уж очень наши войска оказались не готовы к боевым действиям. Потери людей и техники просто зашкаливали.

— Давайте вернемся к Тимошенко.

— Давайте, товарищ Сталин. Я понимаю ваш интерес. Тимошенко должен командовать намеченным на 17 сентября походом в Польшу. С Польшей он в моем времени справился. Потом, после финского позора Климента Ефремовича, занял его пост. Перед войной сумел исправить многие ошибки Ворошилова. Но не все. Или не смог, или не успел. Во время войны командовал, мягко говоря, не успешно. В 42-ом проиграл битву под Харьковом: больше двухсот тысяч красноармейцев попали в плен, а немцы, ворвавшись в образовавшуюся брешь, дошли до Сталинграда и чуть не захватили Кавказ.

— А кто еще с плохой стороны прославился?

— Маршал Кулик. Хотя сейчас, по-моему, он еще не маршал.

— Сейчас он заместитель наркома обороны, — напомнил Сталин.

— Спасибо, — кивнул Алексей Валентинович. — Так вот, благодаря стараниям этого ограниченного солдафона и ретрограда, остановившегося в своем развитии на уровне начальника артиллерии при обороне Царицына, наша армия не получила перед войной множество перспективного оружия. Кулик, по своему самонадеянному скудоумию, забраковал и пистолеты-пулеметы (они же автоматы); прекратил перед войной выпуск артиллерии калибром 45 и 76,2-мм, мол, их имеется достаточное количество. Конструктором Грабиным была создана чрезвычайно удачная 57-мм противотанковая пушка — прекратил ее выпуск, в связи с избытком мощности, мол, она танки предполагаемого противника насквозь прошивает. А когда наши сорокапятки стали не в состоянии бороться с немецкими новыми и модернизированными старыми танками, — пришлось, как всегда аврально, запускать их в производство.

— А вы знаете, товарищ Максимов, что и Кулик, воевал рядом со мной в Гражданскую?

— А как же, товарищ Сталин. Конечно, знаю. При обороне Царицына. Продолжу. Еще Кулик затормозил запуск в производство новейшего оружия — ракетной установки залпового огня. На Халхин-Голе наша авиация уже применяла ракеты, но маломощные и с небольшим количеством единиц в залпе. Из-за задержки Кулика, это оружие пошло в войска только осенью 41-го. Точно не скажу, но сама ракета калибром 132 мм, по-моему, уже существует. Остановка — за самоходной установкой для ее залпового пуска. Я все описал. Действие по площадям — просто потрясающее. Еще я, по мере сил и знаний, описал и дальнейшее ее развитие уже из моего времени.

— Ознакомимся. Вас послушать, товарищ Максимов, так все мои, как вы выразились, однополчане по Гражданской войне — отсталые ретрограды. Я, по-вашему, тоже? Может и мне для пользы советского народа добровольно уйти со своего поста и передать его кому-нибудь более молодому? Не закостеневшему в прошлом?

— Ну, что вы, товарищ Сталин, — улыбнулся Алексей Валентинович. — Вы еще ого-го-го! Вы умеете приноравливаться к новым обстоятельствам. Без вас Советский Союз вообще вряд ли сможет выиграть надвигающуюся войну. Да и кандидатуры соответствующей я не вижу.

— А Маленков? Он ведь сменил меня после моей смерти?

— Сменил. Но после войны. А не до. Войну Маленков не потянет. Уверен на все сто. (Сталин польщенно улыбнулся в пышные усы).

— Товарищ Максимов, — сменил тему Сталин, снова набивая трубку табаком из разломанных сигарет «Герцеговина Флор», — а вам не обидно сидеть в тюрьме, как преступнику? Нет ли у вас обиды на Советскую власть?

— Я понимал, на что иду, товарищ Сталин. Для настоящих шпионов и врагов я действительно представляю значимую ценность. Если информация обо мне просочится, куда не надо, меня вполне могут похитить враги. И вы, я вас понимаю, можете быть не уверены в моей стойкости на допросах. Поэтому вполне естественно, что какое-то количество лет мне суждено провести под замком. Я с этим стопроцентно согласен. Потом, когда описанные мной новинки в оружии и прочей технике перестанут быть секретом, а ход исторических событий поменяется до такой степени, что мое знание будущего окажется бесполезным, возможны три варианта: я по-прежнему, на всякий случай, буду под замком; меня выпустят под подписку о неразглашении и негласный надзор; вы прикажете меня по-тихому убрать. Морально я готов к любому развитию событий. Хотя, конечно, хотелось бы пожить еще.

— Готовы умереть за Родину, товарищ Максимов? — ехидно ухмыльнулся в усы Сталин.

— Готов, товарищ Сталин. Чем я хуже ровесников Нефедова? Многие его сверстники в войну сознательно жертвовали своей жизнью, во имя Победы. Хотя, конечно, были и трусы и шкурники и просто равнодушные или скрытые враги, готовые предать. Но основная масса советской молодежи, особенно городской, оказалась воспитана правильно. Что мне еще понравилось в вашем времени, товарищ Сталин, так это то, что сыновья высокопоставленных отцов не отсиживались в тылу (в отличие от моего времени). Вы не спросили меня о судьбе своих детей. Могу рассказать. Старший лейтенант артиллерии Яков Джугашвили командовал на фронте гаубичной батареей. При окружении и разгроме своей части попал в плен (существует несколько версий, как именно попал). Но все сходятся в одном: в плену вел себя мужественно и на сотрудничество с гитлеровцами не пошел, хотя был ими опознан, как ваш сын. Фашисты вам предложили обменять его на попавшего в плен фельдмаршала — вы отказались. Тогда Яков был застрелен лагерным охранником якобы при попытке к бегству. Второй ваш сын, Василий Сталин, командовал авиационным полком. Сам лично боевые вылеты не совершал, но, по оценкам современников, командовал своей частью очень грамотно. Три сына Анастаса Микояна — все воевали в истребительной авиации: один погиб, второй успешно сражался и был ранен, третий, по малолетству, обслуживал самолеты на аэродроме. Сын Никиты Хрущева — тоже летчик. Вначале бомбардировщик, потом — истребитель. Погиб. Сын Михаила Фрунзе, Тимур, — тоже погиб. Перечислять можно долго.

— Вы можете написать, кого вспомните, товарищ Максимов. Мне интересно.

— Хорошо, товарищ Сталин. Обязательно напишу.

— А теперь у меня такой к вам вопрос. Вы рассказывали товарищу Берии, о неправильной, по вашему мнению, нашей политике при освободительном походе в Польшу. Расскажите подробнее, пожалуйста.

— Я бы вам не рекомендовал возвеличивать украинцев и белорусов и унижать при этом поляков. Одни не оценят — другие только обозлятся. Думаю, не нужно присоединять части польских земель к нашим советским республикам. Не нужно строить у них социализм. Пусть остаются в своем капитализме, какой он у них есть. Жителям Польши, всех национальностей, я бы преподнес наличие Красной Армии на их территории исключительно в качестве защиты от германского вторжения в восточную часть их страны. Немцам же можно это как-нибудь объяснить помягче, что это, мол, все временно, такое себе успокоение польского населения на первых порах.

— А почему вы не рекомендуете присоединять к нашим советским республикам их исконные земли, грабительски отобранные панской Польшей еще в ходе Гражданской войны?

— Тому причин несколько, товарищ Сталин. Да, исторически это были украинские и белорусские земли. Хотя, я бы так сказал, вопрос стоит, от какого именно времени будем определять их исконность? Кто там только исконно не хозяйничал: и Российская империя, и Речь Посполитая, и Великое княжество Литовское, и Золотая Орда, и Киевская Русь, и отдельные независимые славянские княжества… Да, большинство населения на этих землях не польское. Но, давайте лучше я вам расскажу, как это происходило в моем времени. Когда мы вошли в Польшу — их армия Красной практически не сопротивлялась, мы их почти бескровно (кроме нескольких боестолкновений и стычек) захватили. Особенно радовались простые украинцы и белорусы, сбросившие с себя польский гнет. Наши части население встречало улыбками и цветами. Потом на этой территории стали ускоренно строить социализм: расстреляли или отправили в Сибирь огромное количество офицеров, чиновников, капиталистов, духовенства, интеллигенции и простого народа; оставшихся крестьян погнали в колхозы; убрали существующие у проклятых капиталистов определенные свободы, в том числе и предпринимательства и слова. И освобожденные нами народы, особенно западные украинцы, возненавидели Советскую власть похлеще панской Польши. В 41-ом, когда пришли немцы, цветами и улыбками встречали уже их, а нашим отступающим частям с превеликим наслаждением стреляли в спины. Кроме того, заветная мечта имеющая место быть в Западной Украине — отдельная Украина. Отдельная и от Польши, и от Советского Союза. Объединение Советской Украины с Западной считаю миной замедленного действия, которая взорвется в более позднем времени. У них совершенно другие традиции и мировоззрение, даже христианская вера, и то, другая. И язык не такой: многие слова заимствованы у поляков, венгров, словаков и прочих западных соседей. Кроме того, и Западная Украина и Прибалтика, в моем времени были в СССР дотационными регионами. Грубо говоря: у донецкого шахтера, горьковского рабочего и саратовского крестьянина забирались деньги, чтобы построить новый завод во Львове, электростанцию в Литве или порт в Латвии. Думаете, они это оценили? Все хорошее, полученное в Советском Союзе потом не принималось во внимание. Массово тиражировался только один сплошной негатив советской оккупации. Литва, получившая от вас свою столицу Вильнюс (пока еще это польский город Вильно) с прилегающими территориями Виленского края, дошла до полного маразма, подсчитав убытки от советской оккупации и пытаясь выставить многомиллиардный в американских долларах счет России. Когда им указывали в цифрах, сколько в республику вкачивалось денег из общегосударственного бюджета, сколько построили новых заводов, жилых домов, дорог, инфраструктуры и прочего, они отвечали, что это все ерунда. Главное, что часть литовцев была сослана в Сибирь, часть расстреляна. И вообще, если бы их не захватили, они бы сами жили еще лучше. Зачем Советскому Союзу такие граждане? Пускай сами живут. Нам же выгоднее будет. Пусть лучше деньги, заработанные донецким шахтером, горьковским рабочим и саратовским крестьянином, идут на развитие их собственных, советских регионов.

— А вы не думаете, товарищ Максимов, что кроме экономических могут быть и политические интересы, особенно военные, оборонные? Если прибалтийские страны захватит Гитлер — будет лучше?

— Мне кажется, можно попробовать решить эту проблему по-другому: как максимум, по договору с этими странами ввести туда свои войска, совершенно не вмешиваясь в их внутренние дела; как минимум, заключить с ними договора о взаимопомощи на случай любого иностранного вторжения. По секретному дополнению к договору Молотова-Риббентропа, насколько я знаю, Прибалтика (кроме небольшой части Латвии) и Финляндия включены в советскую сферу влияния. И Германия нам препятствовать не будет. В моей действительности СССР тоже сперва ввел войска в прибалтийские страны в конце 39-го и только в 40-м году присоединил всенародным волеизъявлением их к себе в качестве союзных республик. Мне кажется, вполне можно остановиться на первом этапе.

— По-вашему мнению, наше Политбюро ошибается в своих решениях?

— Товарищ Сталин, согласитесь, международная политика — это ведь своеобразная шахматная партия, где фигурами одновременно управляет множество игроков. Не все игроки сильные, не у всех одинаковое количество фигур. Но любой из игроков может совершить неожиданный для других шаг. Кто-то с кем-то дружит, а потом внезапно становится его врагом. Поведение всех участников за доской учесть очень трудно даже для самого умного и опытного игрока. Я прекрасно понимаю, что в подметки не гожусь не то, что вам, но и большинству ваших советников, членов Политбюро, НКВД, разведки. Мой единственный козырь — знание будущего. Я просто знаю, к чему привело присоединение перед войной Восточной Польши, Прибалтики, Северной Буковины и Молдавии. Знаю, к чему привела попытка присоединить таким же образом и Финляндию. Вам доложили об этой части моих записей?

— Докладывали. Но, в двух словах, можете повторить.

— Молдавию (Бессарабию) мы у Румынии забрали (вернули отобранную ими у нас в Гражданскую войну) бескровно. Германия им настоятельно рекомендовала выполнить наш ультиматум. Потом, после развала Союза, Молдавия опять бросилась в объятия Бухареста. Правда, не вся, промышленная часть после небольшой войнушки откололась и зависла на десятки лет почти никем, кроме России, непризнанным государством. А подлые финны вообще воспротивились. Не захотели, глупые, добровольно вливаться в дружную семью Советских народов. Посмели подлые защищаться. Красная Армия, я бы сказал, извините за выражение, обгадила портки по полной программе. Сил у нас было сосредоточено в разы больше чем у противника, особенно в артиллерии, танках, самолетах. Но потери были совершенно неожиданные и не оправданные. С большим трудом и кровью прорвали линию Маннергейма, с трудом дошли до Выборга и подписали перемирие — дальше воевать, захватывать всю страну, сил у нас уже не было. Выкрутились. Сказали, задним числом, что мы всю Финляндию присоединять и не собирались, так только, просили немного отодвинуть границу от Ленинграда. Хотя, у нас уже все было готово и новое финское правительство, и даже песня: «…Много лжи в эти годы наверчено, чтоб запутать финляндский народ. Раскрывайте ж теперь нам доверчиво половинки широких ворот…» (потом могу спеть ее полностью, или написать текст). Единственная польза от неудачной Зимней войны — вскрылись недостатки и в вооружении, и в командовании. Набрались, так сказать отрицательного опыта, как воевать не надо.

— По-вашему, товарищ Максимов, пусть Ленинград, колыбель революции, мощный промышленный и оборонный центр находится в возможной зоне действия финской артиллерии?

— Считаю, товарищ Сталин, что финнам, при разумной по отношению к ним политике, доверять вполне можно. Во Вторую мировую войну, они стали союзниками Гитлера, я бы сказал, из-за обиды на наше предшествующее зимнее нападение. Не будь его — они бы по отношению к СССР, я в этом почти уверен, были бы нейтральными, а если бы Германия сама напала на них, как на Норвегию, — воевали бы с немцами за свою землю, как с нами. Во всяком случае, когда Красная Армия уже в 44-ом году мощным кулаком отпихнула их от Ленинграда обратно к довоенным границам, финны очень быстро запросили перемирия, подписали его и объявили войну уже Германии, прогнав, кое-где и с боями, ее войска со своей территории. После войны, несмотря на прошлые кровавые недоразумения между нашими странами, Финляндия стала, чуть ли, не самой дружественной по отношению к нам капиталистической европейской страной. Уверен, ними можно и нужно договариваться, а не воевать.

Сталин опять набил трубку табаком; не спеша раскурил, окутываясь белым ароматным дымом; поднялся из-за стола; бесшумно ступая мягкими сапогами по ковру, подошел к зашторенному окну и слегка отодвинул в бок плотную белую гардину. За окном неожиданно после черноты ночи уже серело утреннее небо. Наручные часы Алексея Валентиновича показывали двадцать восемь минут шестого.

— Ну что, товарищ Максимов, — отпустил гардину Сталин и повернулся к собеседнику, — с добрым утром. Начинается новый рабочий день. И у вас, и у меня. Подождите в приемной, вас проводят. Думаю, у нас с вами еще будут темы для разговора.

Глава 11

Аванс и шутка

Чутко дремлющий на стуле в приемной капитан ГБ Куевда встрепенулся на звук приближающихся шагов Алексея Валентиновича.

— Велено подождать, — уведомил энкавэдиста Алексей Валентинович, присаживаясь рядом. — Здесь подождать.

— Хорошо, — кивнул капитан, старательно удерживая зевок. Ждали недолго. Молча. Минут десять. На столе у военного с четырьмя шпалами полковника зазвонил телефон. Полковник молча выслушал собеседника и в конце разговора ответил:

— Есть, товарищ Сталин.

Аккуратно, как будто стараясь не потревожить собеседника на том конце провода громким клацаньем трубки о телефонный аппарат, опустил ее на рогульки и повернулся к посетителям:

— Товарищ Куевда, пройдите в кабинет.

Куевда вскочил, привычным жестом одернул китель и четким шагом прошел за высокую дверь. Не было его минут пятнадцать. Вышел и также молча сел на прежнее место. Опять подождали. Из коридора зашел бравый военный, внешним лоском и манерами напоминающий белогвардейского адъютанта, как их любили представлять в советских фильмах, только серебряных аксельбантов на груди не хватало и напомаженного пробора; достал из кожаной папки и подал полковнику толстый, запечатанный сургучом большой конверт из серой бумаги. Полковник осмотрел конверт и подозвал Куевду.

— Это вам (подал пакет капитану) распишитесь в получении, — кивнул в сторону адъютанта. Тот вытащил из своей папки журнал, авторучку, и ткнул пальцем, показывая где.

Капитан расписался и позвал Алексея Валентиновича:

— Пошли.

И они пошли. На одном из рубежей охраны капитан получил обратно в кобуру свой служебный пистолет. Доставившая их сюда легковая машина стояла у подъезда. Один из крепышей-автоматчиков вышел наружу и пропустил на заднее сиденье Алексея Валентиновича. После проверки кремлевской охраной, выехали на Красную площадь и, мелко дрожа черным блестящим корпусом на булыжной мостовой, покатили по еще пустой просыпающейся столице.

— Спеть можно, товарищ Михаил Иванович? — спросил Алексей Валентинович. Куевда повернулся назад и широко улыбнулся:

— Можно, если из современного репертуара.

— Ну, это и ежу понятно, — кивнул Алексей Валентинович и негромко затянул «Москву майскую»:

— Утро красит нежным светом стены древнего Кремля, просыпается с рассветом вся советская земля…

Капитан подпевал, временами пропуская забытые слова, шофер смотрел вперед и слегка улыбался, крепыши-автоматчики сосредоточенно молчали и усиленно пахли казармой. Булыжник сменился гладким асфальтом. Прохожих еще практически не было, лишь кое-где серьезные (почему-то, как правило, усатые) дворники в несвежих длинных фартуках пыльно гоняли метлами мусор или поливали деревья и газоны из шлангов. Изредка попадались грузовые машины, чаще — продуктовые фургоны. Пару раз встретились даже допотопные поливалки. Москва сентябрьская просыпалась и прихорашивалась к очередному рабочему дню.

Сосредоточившись на песне, Алексей Валентинович не сразу понял, что едут они отнюдь не на Лубянку. Ориентировался он в Москве плохо даже в современной ему, а уж в нынешней и подавно. Таблички с названиями улиц в лобовом стекле промелькивали под нечитаемым углом, а в боковые окна мешала посмотреть своими крупными формами охрана. Широкие проспекты, повороты, узкие зеленые улочки, опять тряска на булыжнике. Двух — трехэтажные дома в дореволюционном, каком-то купеческом стиле. Высокие кирпичные или деревянные заборы, кое-где оштукатуренные либо покрашенные. Притормозили и свернули к закрытой зелеными железными воротами подворотне, пронизывающей насквозь один из трехэтажных краснокирпичных домов.

Шофер остановился, не глуша мотор, но и не сигналя. В воротах открылся небольшой глазок — кто-то внимательно осмотрел подъехавшую машину. Осмотр караульного удовлетворил, глазок закрылся, залязгали засовы, и половинки ворот по очереди бесшумно распахнулись на хорошо смазанных петлях. С воротами в одиночку управлялся один рослый мужчина в неприметной гражданской одежде: темная кепка и темно-коричневый мятый костюм. Машина медленно заехала в низкую подворотню, как оказалось, перекрытую воротами и с обратной стороны дома и остановилась, не доезжая до них метра три. Перед вторыми воротами горела яркая лампочка в зарешеченном плафоне, освещая заклепки на толстом металле внутренних створок. Первые ворота, судя по пропавшему свету с улицы, за ними закрыли. Из узкой боковой двери вышел охранник уже в форме НКВД с револьверной кобурой на поясе.

Капитан Куевда опустил свое боковое стекло и подал охраннику толстый серый пакет с сургучными печатями. Охранник принял пакет и, наклонив голову и подсвечивая себе мощным фонарем, въедливо осмотрел самого Куевду, шофера, а потом и троицу, стеснившуюся на заднем сиденье. Не сказав ни слова, он вернулся с пакетом в свою караулку. В машине все молчали. По бокам двери в караулку Алексей Валентинович разглядел узкие проемы, напоминающие бойницы. Минут через пять охранник вернулся со связкой крупных ключей, отпер массивные замки на вторых воротах, отодвинул засовы и потянул мощные створки внутрь, к стенам подворотни. Шофер плавно выехал во внутренний двор; Алексей Валентинович с любопытством крутил головой по сторонам, но вопросы капитану ГБ не задавал.

Заросший высокими пыльно-зелеными деревьями тенистый двор, под колеса машины мягко ложилась засыпанная щебнем узкая дорожка, скрытая с обеих сторон густыми кустами. Несколько плавных поворотов. С правой стороны кусты заменил высокий кирпичный забор с рядами колючей проволоки поверху. Очередные серые металлические ворота с рядами заклепок. Повинуясь капитану, шофер свернул к ним. Очевидно, предупрежденный по телефону с первого поста охраны служивый в форме, услышав звук мотора и удостоверившись в глазок, сразу стал открывать, как в песне о Финляндии, «половинки широких ворот». Машина въехала и остановилась, заглушенный двигатель умолк.

— Ну что, Алексей Валентинович, — повернулся с переднего сиденья улыбающийся капитан Куевда, — как в нашем Московском метро говорят: «Поезд дальше не идет — просьба освободить вагоны». Выходите. Приехали.

Алексей Валентинович вслед за молчаливым автоматчиком вылез из автомобиля, широко потянулся и с любопытством осмотрелся. Машина стояла на выложенном брусчаткой пятачке перед небольшим одноэтажным неоштукатуренным явно дореволюционным зданием с открытой деревянной верандой, небольшим мезонином посреди окрашенной в красный цвет пыльной железной крыши и витиевато зарешеченными окнами. Вокруг раскинулся фруктовый сад с еще не собранным урожаем яблок, виднелись какие-то клумбы, кусты, аккуратно усыпанные щебнем дорожки, непонятного назначения хозяйственные постройки и уходящий в обе стороны от уже закрытых ворот солидный забор с рядами колючки поверху от непрошеных гостей (или чтобы изнутри никто без спроса покинуть сию обитель не мог?). К стене у ворот приткнулся беленький оштукатуренный домик охраны, явно построенный после самого дома.

— Пошли, — позвал Куевда и, не оборачиваясь, уверенно зашагал к веранде. Алексей Валентинович, продолжая с любопытством осматриваться, двинулся следом. Деревянная лесенка в три ступеньки на веранду. Не прогибающийся под его немалым весом крашеный настил под ногами. С наплывами многих слоев краски крепкая входная дверь со старинной накладной резьбой. Скромная прихожая с пустующей гнутой вешалкой, большим, в рост, зеркалом в тяжелой оправе и растопырившей фигурные ножки скамьей. Комнаты. Просторная гостиная с массивной дубовой и кожаной, похоже, еще царских времен, мебелью; несколько пейзажных картин на стенах; хрустальная люстра над крытым белоснежной скатертью круглым столом с букетом цветов (с собственной клумбы) в красиво расписанной позолотой красной вазе. В спальне трехстворчатый украшенный бронзой шифоньер; туалетный столик с зеркалом над ним; стулья с красивой ситцевой обивкой; солидный комод и широкое двуспальное ложе с мещанской горкой подушек под кружевной салфеткой (опять, как и в комнате у Клавы, с усмешкой подумалось, что к этой горке подушек под салфеткой подошли бы и семь слоников). Кабинет с книжными стеллажами вдоль стен; массивным сейфом; двухтумбовым письменным столом, снабженным всем необходимым для плодотворной работы и удобным (на взгляд) кожаным креслом с высокой спинкой. Неожиданно шикарная ванная комната с белоснежной чугунной емкостью на стилизованных львиных лапах и горящими начищенной латунью фигурными кранами. Титана видно не было. Похоже, горячая вода нагревается где-то, и самому ему колонку углем или дровами топить не придется. Это радует.

— Вот это, — указал на дверь напротив кабинета капитан Куевда, — моя комната. Я здесь буду и жить, и работать. Вам, Алексей Валентинович, заходить сюда нельзя. Категорически. И еще одна дверь для вас под запретом, — он указал на дверь в конце коридора возле ванной, — там находятся помещения обслуживающего персонала и кухня.

— Ясно, — кивнул Алексей Валентинович и улыбнулся, — прямо, как в замке у Синей Бороды. Если я туда зайду — меня убьют? Как любопытную жену?

— Нет, конечно, но могут ввести лишние ограничения. Оно вам надо? Пройдемте в гостиную. Объясню подробнее.

— Зачем мне лишние ограничения, — сострил не понятно для Куевды Алексей Валентинович, слегка перефразировав цитату из фильма «Формула любви», — мне лишние ограничения ни к чему. Что я, лошадь, что ли? А в мезонин мне тоже нельзя?

— Нельзя. В вашем полном распоряжении все помещения, что мы обошли, — начал подробнее объяснять капитан, когда они расселись друг напротив друга за круглым столом, положив руки на белоснежную жестко накрахмаленную скатерть. — Вы можете свободно выходить из дома и гулять по саду. Запрещается подходить к воротам, сторожке охраны, забору, заходить в помещения обслуживающего персонала со стороны сада и в хозяйственные постройки. Да и, в принципе, зачем вам это надо? Вы ведь, как говорите, добровольно явились к нам на Лубянку, для плодотворного сотрудничества. Так давайте и будем плодотворно сотрудничать. Комфортные условия для работы и отдыха вам предоставят. А бежать вы ведь и сами не собираетесь. Ведь так?

— Так, Михаил Иванович, не собираюсь, — кивнул Алексей Валентинович. — Озвученные вами запреты обещаю соблюдать. Лучше уж иметь свободу передвижения в пределах трех комнат и сада, чем в пределах тюремной камеры.

— Вот-вот. Верно мыслите. У вас будет право на кое-какую личную свободу, — продолжал Куевда, — в вашей спальне вы имеете право запираться, и без стука и вашего разрешения к вам туда никто заходить не будет. Даже я. Гостиная и кабинет оборудованы черными телефонами. Это внутренняя связь и с обслуживающим персоналом, и со мной, и с городским коммутатором, находящемся в наружном здании. Позвонить мне — 1, персоналу — 2, коммутатор — 3. Но, без моего предварительного разрешения вас, сами понимаете, ни с кем соединять не будут. Еще прямо в вашем кабинете стоит белый телефон. Это прямая связь с приемной товарища Сталина. При необходимости срочно связаться набираете 1. Представляетесь адъютанту — и вас соединят. Возможно, по какому-то вопросу и у товарища Сталина возникнет необходимость с вами пообщаться в срочном порядке. Работаете над своими «мемуарами» только в кабинете. Выходите, даже на минуту, в туалет — двери закрываете на ключ. Все готовые материалы храните строго в сейфе. Его тоже запираете. Будете вести журнал подготовленных и отданных мне материалов. Все материалы имею право забирать только я. Никто кроме вас и меня не имеет права заходить в кабинет. Эти правила элементарной секретности должны вами строго соблюдаться. Ясно?

— Так точно, товарищ капитан госбезопасности, ясно!

— Официоз мне не нужен, Алексей Валентинович. Только соблюдение нехитрых правил.

— Это хорошо, что официоз не нужен, а на ты перейти мы можем? Мне так проще будет общаться.

— Нет возражений. Саша или Леша? — улыбнулся капитан.

— Лучше, Леша, — выбрал Алексей Валентинович. — Или Алексей (Они обменялись крепким рукопожатием через стол). — Еще вопрос. Бытовой. Ты все говоришь: обслуживающий персонал, обслуживающий персонал… Это кто такие? И они знают, кто я?

— Правильный вопрос. С персоналом я тебя сейчас познакомлю. Их всего двое: наша, можно так сказать, экономка, кухарка, прачка, и просто домработница в одном лице по имени Татьяна и садовник, кочегар, водопроводчик, электрик и прочее тому подобное, что нужно по хозяйству, по имени Афанасий. Кто ты — они не знают. Знают только, что важное для нашего ведомства лицо, за которым нужно ухаживать, чтобы оно ни в чем, в пределах разумного, не нуждалось. Благодаря их неустанной заботе ты будешь сытно и вкусно накормлен, обстиран и все прочее, что может понадобиться. Разговаривать тебе с ними и им с тобой можно только по делу. Ни каких отвлеченных тем.

— Ясно, — кивнул Алексей Валентинович.

— Тогда давай я тебя с ними познакомлю и, заодно, покушаем, — Куевда встал из-за стола, подошел к черному телефону, стоящему на резной тумбочке и крутнул диск.

— Афанасий, — попросил он, — зайдите оба. Татьяна — с завтраком.

Афанасий оказался костлявым верзилой (выше, чем даже отнюдь немаленький Нефедов) лет за сорок. Некрасивое бесстрастное лицо в морщинах, короткий темный бобрик, перебитый нос, глубоко посаженные блеклые глаза. Одет в просторный темный пиджак поверх светлой рубахи и обвисшие бесформенные брюки. Глядя на него, мимо воли думалось, что где-то под его пиджаком пристроен пистолет.

Татьяна, вкатившая сервировочный столик, выглядела лет на тридцать. Что сказать о внешности? Красива классической русской красотой: светлые (очень на то похоже, натуральные) волосы, заплетенные в толстую косу; правильные черты лица; при улыбке — пикантные ямочки на пухлых щечках. В отличие от напарника, Татьяна не скрывала свою женскую стать бесформенной одеждой. Поверх темного плотно облегающего высокую грудь и крепкие бедра платья повязан (домработница, как — ни как) белый туго перетянутый в талии фартук. Похоже, что в обязанности Татьяны входит и еще одна функция в обслуживании постояльца-арестанта — постельная. Или это издевательство такое изощренное: показывать человеку, две недели не видевшему вблизи женщину, такое плотское искушение?

Познакомились. Афанасий ушел, а Татьяна, застенчиво улыбаясь, накрыла сытный завтрак, норовя то невзначай прижаться к Алексею Валентиновичу теплым мягким бедром, то нагнуться над столом, показывая в глубоком вырезе платья темную ложбинку между крупных белых титек. Явно задание у нее такое, все больше убеждался Алексей Валентинович. А ведь можно и не устоять. Полмесяца воздержания, однако. А тут такое буйство красивой плоти, распирающей в нужных местах одежду. И запах. Пьянящий запах, состряпанный туго знающими свое дело парфюмерами. Отнюдь, не «Красная Москва». Заграница. А чего тут удивляться? Для пользы дела (или тела?) товарищи энкавэдисты и валюту на заграничные духи не пожалеют. Закончив с сервировкой, Татьяна пожелала мужчинам приятного аппетита и элегантно, с гордо поднятой головой, укатила пустой столик, призывно поигрывая под тесной юбкой крепкими ягодицами.

После быстрого, но обильного и аппетитного сеанса чревоугодия капитан вызвал по телефону Татьяну — убрать со стола, а Алексея Валентиновича пригласил в кабинет. В коридоре они прошли друг мимо друга, и Татьяна опять исхитрилась слегка коснуться постояльца теперь уже теплым плечом. В кабинете капитан попросил Алексея Валентиновича сесть в кожаное кресло за стол, а сам, открыл сейф.

— Ну, что, Алексей, — сказал капитан, присаживаясь на поставленный возле стола стул, — разреши тебя поздравить с твоим первым служебным званием, он протянул красную книжицу. — Ты теперь лейтенант госбезопасности со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями.

Искренне удивленный таким поворотом (в шарашках, насколько он знал, на службу в НКВД не принимали) Алексей Валентинович открыл удостоверение: лицо его, а форму ему явно смонтировали — он такую еще не одевал. Хотя какая собственно разница?

— Надеюсь, с твоей стороны возражений нет?

— А чего мне возражать, — довольно улыбнулся Алексей Валентинович, — не зэка — уже хорошо, а лейтенант госбезопасности, целый капитан по-армейски, — вообще отлично.

— Тогда, товарищ лейтенант госбезопасности Максимов, распишитесь здесь, здесь, здесь и еще здесь.

Куевда поочередно выкладывал на стол ведомости и документы, которые Алексей Валентинович, пробежав глазами, подписывал. Капитан собрал все свои бумаги, положил на край стола и снова полез в нутро сейфа. С довольным видом Деда Мороза, дарящего подарки ребятне, он достал из него пахнущий ружейным маслом новенький вороненый ТТ и мягко положил его на зеленое сукно перед Алексеем Валентиновичем:

— Все, что по штату полагается. В стволе патрона нет, но магазин у него полный. Разберешься?

— Думаю, да, — опять улыбнулся Алексей Валентинович, — я такой у себя в школьном музее разбирал. Правда, стрелять из него не доводилось.

Он уверенно взял пистолет; нажав сбоку на кнопку фиксатора, выбросил в ладонь магазин, наполненный желтоватыми поблескивающими патронами бутылочной формы; отведя назад затвор, убедился в пустом патроннике; нажав большим пальцем на затворную задержку, с приятным лязгом вернул затвор на прежнее место; прицелился в черный кругляш выключателя возле двери и звонко «выстрелил».

— Патроны хоть не вареные? — спросил Алексей Валентинович, выщелкнув из магазина парочку в широкую ладонь, — не подведут, если что?

— Не переживай, Алексей, — успокоил капитан, — патроны боевые, не подведут. Мы в игрушки не играем. Если оружие тебе вручили — оно стреляет. На полке (он показал) еще два снаряженных запасных магазина и пачка патронов. Кстати, ТТ можно будет прямо во дворе и опробовать. Я предупрежу охрану, чтобы на выстрелы не реагировали и — пожалуйста.

— С удовольствием опробую, — кивнул Алексей Валентинович, обратно дозаряжая магазин и вставляя его в рукоятку до фиксации.

— Ты ж только смотри, Алексей, храни пистолет без патрона в патроннике. В сейфе его держать не обязательно, но по дому не разбрасывайся: теперь ты за его сохранность отвечаешь лично. Можешь держать в ящике стола в кабинете, можешь — в спальне, в тумбочке возле кровати, можешь — в кармане носить. Вот тебе ключи: от сейфа, от кабинета. Ключи всегда при тебе, даже в туалете. Пошли в спальню.

В спальне Куевда открыл шкаф и порадовал Алексея Валентиновича обновками, висевшими на тремпелях (так в Харькове, по имени дореволюционного фабриканта, издавна называли плечики): гимнастерка цвета хаки с одной рубиновой шпалой на каждой краповой петлице и чекистской эмблемой, френч, синие широченные в бедрах галифе, шинель, и гражданская одежда в виде рубашек, светлого и черного костюмов и пальто. На верхней полочке красовалась фуражка с красным околышем и синим верхом, две шляпы и кепка; внизу слепили глаз начищенные хромовые сапоги гигантского (его) размера, несколько пар не меньших туфель и ботинок. Отделение с полками вмещало стопки нижнего белья, носков, подворотничков, портянок и парочку свитеров. Отдельно лежали: коричневая, приятно пахнущая выделанной кожей новенькая кобура, широкий командирский ремень и узкие наплечные ремни портупеи. Служи на благо Родине — не хочу.

— Михаил, — засмеялся Алексей Валентинович, — ты мне все это демонстрируешь, как отец приданное дочери будущему зятю. Все шикарно. Спасибо. Отработаю с лихвой.

— Мы в этом и не сомневаемся. Отработаешь. Уже начал отрабатывать. Кое-кто из конструкторов был приятно удивлен твоими предложениями. Объясняем добычей иностранного отдела. Кстати, Алексей, ты ведь ночь не спал. Имеешь полное право отдохнуть. Прямо сейчас. Выспись, потом мы с тобой еще поговорим.

— Вот это, Михаил, спасибо. Спать, если честно, я ночами привык. Сейчас в голове у меня мысли слегка разбегаются — продолжать «мемуары» было бы тяжело.

Куевда вышел, прикрыв дверь спальни, а Алексей Валентинович, скинув до черных сатиновых трусов всю свою прежнюю одежду, с удовольствием растянулся на накрахмаленной простыне, утонув головой в мягчайшей пуховой подушке. В сон провалился моментально.

Проснулся он от чужого присутствия в комнате. Кто-то слегка шумел тремпелями в шкафу. Осторожно, не двигаясь, чуть-чуть приоткрыл веки: в шкафу, оттопырив округлый красивый зад, хозяйничала Татьяна. Алексей Валентинович решил исподтишка за ней понаблюдать. Татьяна собрала старые уже ношенные им вещи в плетеную корзину (видно, стирать собралась) и подошла ближе к кровати, беззастенчиво разглядывая мускулистую фигуру своего нового постояльца, спавшего на спине, откинув одеяло. Алексей Валентинович тихонько смежил ресницы обратно и постарался дышать ровно, изображая спящего. Опять этот завлекающий запах заграничных духов, легкое поглаживание теплой женской ладони по бицепсу, груди, прессу. Рука двигалась вниз. Железным Алексей Валентинович себя не чувствовал и решил «проснуться». Совокупляться с откровенно подставленной ему сотрудницей НКВД, пусть даже такой обаятельной и, наверняка, опытной в плане доставления плотского удовольствия, не хотелось, невзирая на двухнедельное воздержание.

— Ты кто? — вскрикнул он, наигранно грубо схватив женщину за руку, и резко сел на кровати. Татьяна от неожиданности попыталась отпрянуть, но рука была схвачена крепко. — А-а, — протянул Алексей Валентинович, вроде как «узнавая», — это вы, Татьяна (отпустил руку и широко зевнул). А мне черте что приснилось. Вы что, меня трогали? Или это мне тоже приснилось?

— Трогала, — кокетливо улыбнулась Татьяна, растирая больно сжатое белое нежное предплечье. — У вас очень красиво развита мускулатура. Прямо, как у Геракла. Не удержалась. А вам что, было неприятно?

— Да нет, — опять зевнул Алексей Валентинович, потягиваясь мощными руками в стороны, — Просто неожиданно. Не нужно ко мне спящему подходить — случайно могу и больно сделать.

— А к не спящему подходить можно? — зазывно улыбнулась Татьяна показав ровные белые зубки и миленькие ямочки на полных щечках.

— Я вас не больно схватил? — не ответил на вопрос Алексей Валентинович.

— Да ничего, — отмахнулась Татьяна, — ерунда, руку не оторвали, кулачищем в глаз не двинули…

— Бритвой по глазам не чикнул, шашкой не рубанул, — подхватил перечисление Алексей Валентинович. — Так вот, Татьяна, отвечая на ваш вопрос, должен резюмировать: вы до опупения обаятельная женщина. Я бы с превеликим удовольствием в свою очередь вас потрогал. И спящую, и не спящую. Но, видите ли, в чем дело… — он смущенно опустил глаза и слегка помялся, — тут такая закавыка нестандартная… Не уверен, что вам бы это понравилось… Я бы вас потрогал не как мужчина, а как женщина-подружка… Я ведь гомосексуалист…

— Чего? — округлила глаза и невольно приоткрыла красивые полные губки Татьяна.

— Гомосексуалист. Мужеложец. Содомит. Педераст. Называйте, как хотите. По советским законам это, конечно, карается, сами понимаете, но мне сделали исключение. Так получилось, Татьяна, вы уж извините… Вас, наверное, не предупредили?

— Нет, — Татьяна с откровенно выраженной брезгливостью на красивом лице — отступила на шаг. Не предупредили.

— Вот работнички… — осуждающе покачал головой Алексей Валентинович. — Всегда, что-нибудь да забудут или напутают… А, я очень извиняюсь за вопрос, Афанасия ко мне в спальню нельзя как-нибудь зазвать? Ну, к примеру, лампочку перегоревшую заменить? Еще чем-нибудь мне помочь?

— Н-нет, — Татьяна подхватила корзину с грязными вещами и пошла к выходу, уже совершенно не виляя бедрами (хотя прекратить движение налитых ягодиц под тесной юбкой было не в ее власти). — Думаю, что нет.

Оставшись один, Алексей Валентинович упал на спину, раскинув руки, и беззвучно захихикал, вспоминая выражение лица русской красавицы. Вставать не хотелось, сказалась бессонная ночь и схлынувшее напряжение последних дней, и он решил еще немного поваляться на шикарной кровати. На такой ему не приходилось отдыхать даже в своем времени. Дверь открылась без стука — зашел Куевда.

— Что ты Татьяне наплел, обормот? — спросил он, подходя ближе. — Разве можно так женщину пугать, даже если она и сотрудница НКВД?

— Михаил, давай начистоту, — сказал Алексей Валентинович, садясь в кровати. — Татьяне, что было поручено? Соблазнить меня и переспать? Так?

— И что ты видишь в этом плохого? — удивился Михаил. — Что ты в этом опасного или обидного для себя нашел? Или, может, она не в твоем вкусе? Так ты только скажи — подберем другую.

— Зачем?

— Ну, тело-то у тебя молодое, здоровое. Ему баба нужна. Физиология, никуда от этого не денешься. Считай это врачебной рекомендацией. Сугубо для здоровья. И чтобы мысли ненужные в твоей голове не бродили. Родине не только твое здоровье, но и настроение очень важно.

— Ясно, — кивнул головой Алексей Валентинович. — Чтобы больше пользы приносить Родине, я должен быть сытым, хорошо одетым и в половой сфере удовлетворенным. В принципе, логично. Вот только, как бы это сказать… Чтобы меня вкусно кормили и в новье одевали — я согласен, а вот, чтобы мне, как кобелю, самку для «физиологической потребности» подставляли… Извини, но это меня как-то коробит. Я, конечно, благодарен вашему (а теперь уже и нашему) ведомству за усиленную заботу. Понимаю, что мог бы и в камере тюремной продолжать мемуарами заниматься, а мне предлагают с красивой женщиной в постели покувыркаться. И Татьяна, на мой вкус, очень даже соблазнительная бабенка. Очень. Но… Извини, Михаил, не хочу никого обидеть, особенно вашу работницу-красавицу, но в той своей жизни, я к проституткам не ходил. Хотя, конечно, это грубое определение Татьяне явно не подходит. Скорее, я так понимаю, в ее обязанности включено что-то из функций древнегреческих гетер или японских гейш.

— Да, Алексей, не вопрос, — пожал плечами Куевда. — Не хочешь с бабой спать — не надо. Хочешь тихо сам с собою, правою рукою — пожалуйста. Хозяин — барин. Природа ведь все равно своего потребует. Куда ты денешься?

— Правою рукою — тоже не хочется, — улыбнулся Алексей Валентинович.

— Тоже не вопрос, — улыбнулся Михаил, — можешь левою.

— А можно мне встречное предложение на эту тему высказать?

— Валяй — я послушаю.

— Как ваша Татьяна многостаночница: и домохозяйка, и телесная удовлетворительница; так и у меня есть своя женская кандидатура, с которой мне бы хотелось и в постель ложиться, и просто общаться-разговаривать, и в работе помощь получать. Она кстати опытная машинистка — может мои рукописные мемуары перепечатывать.

— Клавдия Нефедова что ли? — сразу догадался Михаил.

— А почему бы и нет?

— Так она ведь не твоя жена, а твоего предшественника.

— Я с Клавой больше двух недель вместе прожил. Она мне и как женщина, и как человек очень даже понравилась. Совершенно, так сказать, без говна в душе. Кстати, несмотря на аресты вокруг, чистосердечно преданная своей Родине комсомолка. Такие, как она, в войну шли добровольцами на фронт, в партизаны, в подпольщики. И, если даже и попадали в плен, терпели лютые пытки и не предавали ни своих товарищей, ни свою страну. На нее ваше, то есть наше, ведомство вполне может положиться. Готов собственной головой поручиться.

— Что ж, — присел на стул Михаил, — определенный резон в твоих словах есть… Тем более, что, как я понял наших харьковских товарищей, определенные сомнения в тебе и в ситуации вокруг тебя, особенно после допросов, у Клавдии возникли. А ты знаешь, привезти ее сюда и изолировать вместе с тобой — это даже может быть полезным. Опять же, как ты говоришь, опытная машинистка. Это тоже имеет значение. А ее личной судьбы тебе не жалко? Она ведь опять в институт пошла учиться, как ее наши коллеги по твоей просьбе освободили. А здесь ей придется взаперти вместе с тобой сидеть.

— А в Харькове она кем будет, пока я здесь взаперти? Соломенной вдовой? Солдаткой? Вроде и замужем, а где он, тот муж? И, Михаил, я ж тебе говорю: Клава ради пользы Родины морально вполне готова пойти на лишения. И я был готов к тому, что и сам у вас пропаду, и ее из-за меня в лагеря сошлют. А тут, хоть и под надзором, и взаперти, но не в тюрьме все-таки. Условия, я считаю, вполне сносные.

— И то верно… Так ты предлагаешь Клавдию и в машинистки… То есть, ей придется открыть: кто ты такой?

— Придется, — кивнул Алексей Валентинович.

— И как она отреагирует? Как думаешь? Как она к тебе, как к чужому мужчине в теле ее мужа отнесется? Она ведь, чисто по-женски, может посмотреть на эту ситуацию так, как будто ты невольно, но «убил» ее мужа и занял его тело. Не боишься, что она тебя возненавидит? Если у вас не сложатся с ней отношения — ее могут решить не только изолировать в тюрьме, но и вообще убрать, от греха подальше. Не жалко?

— Процентов на 99 я уверен, что она меня не возненавидит. Только, прошу, не нужно ей наперед ничего обо мне рассказывать. Если разрешат Клаву сюда привезти — давай, Михаил, я сам ей все объясню.

— Ладно, — хлопнул ладонями по коленям Михаил и встал. — Лично я согласен с твоим предложением. Буду ходатайствовать. А там — как наверху решат. Теперь вставай — работа ждет. В сейфе я оставил список вопросов, которые тебе нужно будет осветить в первую очередь.

Когда за обедом молчаливая Татьяна сосредоточенно сервировала круглый стол, Алексей Валентинович мягко взял ее белотелое гладкокожее предплечье своей лапищей и придержал.

— Послушайте, Татьяна, — сказал он, глядя в суровые голубые глаза, — дико перед вами извиняюсь за свою дурацкую шутку насчет моего мужеложства. Просто я веселый. Шутить люблю. Вы очень обаятельны, как женщина. Без сомнения шикарны и возбуждающи. Но, к моему глубокому сожалению, я уже женат. И, надо же такому случиться, я люблю свою жену и негуляю (в голове промелькнул и испарился стыд за измену своей настоящей жене). Даже с такими очаровательными женщинами, как вы. Мне, я честно говорю, очень трудно было сдержаться и не ответить на ваше весьма заманчивое «предложение». Не обижайтесь на меня, пожалуйста. Хорошо?

— Хорошо, — слегка оттаяла Татьяна. — Редко попадаются мужчины, хранящие верность своим женам. Вы прямо феномен какой-то. А если все-таки передумаете, ну, мало ли, — только скажите…

— Да, нет, — покачал головой Алексей Валентинович, — я не передумаю. Теперь, мир?

— Мир, — белозубо, снова демонстрируя очаровательные ямочки на пухленьких щечках, улыбнулась Татьяна.

— Тогда, — тоже широко улыбнулся Алексей Валентинович, — не надо больше плевать в нашу еду. Хорошо? (Михаил, уже приступивший к солянке аж поперхнулся и закашлялся).

— Да, что вы такое придумываете, — почему-то покраснела Татьяна. — Никуда я не плевала. Опять шутите?

— Конечно, шучу. Кому охота с этой не пыльной работы переквалифицироваться в тюремные надзирательницы куда-нибудь в Магадан? Верно я говорю?

— Верно, — опустила голубые глазки Татьяна и, закончив сервировку, укатила столик на кухню.

— Так ты думаешь, — спросил положивший ложку Михаил, когда за Татьяной хлопнула дверь, — она сюда плевала?

— Судя по тому, как она покраснела — я бы не удивился, — ответил улыбающийся Алексей Валентинович. — Но я все равно с аппетитом поем. Буду считать, что я с ней взасос поцеловался. Делов-то. А ты, Михаил, если брезгуешь — хлебушком наедайся — он, вроде, сухой, точно не оплеванный (Михаил взял в руку ломоть белого хлеба и с сомнением его осмотрел). Правда, — продолжил шутить Алексей Валентинович, — кто ее знает, по какому своему месту она этим ломтем, злясь на меня, проводила…

— Да, ну тебя к шуту гороховому с твоими домыслами, — засмеялся Михаил. — Тебя послушаешь — голодным останешься (и таки продолжил с аппетитом уплетать сытную горячую солянку, заедая свежим белым хлебом).

Глава 12

Призовая стрельба

На следующий день, где-то за час перед ужином, когда Алексей Валентинович усталой рукой продолжал описывать, насколько он помнил, будущее внутриполитическое состояние боярской, как ее любили называть в советской прессе, Румынии, к нему зашел Куевда с кобурой на ремне и биноклем на шее. Подошел к столу, внимательно просмотрел уже готовые материалы, заглянул в частично исписанный лист на зеленом сукне и велел своему подопечному закругляться:

— Дописывай, Алексей, до какой-нибудь точки и закрывай ручку, — велел он ему. — Пока не стемнело — другим интересным делом займемся.

— С удовольствием, — потянулся Алексей Валентинович. — А каким?

— Постреляем. В саду. ТТ свой опробуешь. Охрану я предупредил.

— Ух, ты, — по-мальчишески искренне обрадовался Алексей Валентинович и поставил в конце незаконченного предложения большую жирную точку. — Я уже. Дописал.

— Мог бы хоть предложение закончить, — засмеялся Михаил. — Ладно. Пошли. Свой пистолет не забудь.

В глубине сада, у дальней стены кирпичного забора, был насыпан то ли специально для таких случаев, то ли для какой другой надобности, холмик земли высотой метра полтора, поросший уже начинающей желтеть травой. На склоне холмика стоял изрешеченный пулями фанерный щит. Напротив, метрах в двадцати, был вкопан некрашеный деревянный столик на одной толстой ножке и пара скамеек, посеревших и потрескавшихся от непогоды. Капитан положил на столик стопку мишеней и придавил двумя не початыми картонными пачками патронов. Сходил к холмику и наколол одну из бумажных мишеней на торчащие гвоздики щита.

— Ну, что, лейтенант госбезопасности, — улыбнулся капитан ее же, — становись к огневому рубежу. Как целиться и стрелять, рассказывать надо? Или и сам догадаешься?

— Сам, — кивнул Алексей Валентинович, доставая из кобуры, которую он вместе с ремнем гордо нацепил поверх гражданской одежды, свой ТТ. Сперва он, не передергивая затвор, просто прицелился в центр мишени. Для его нынешней широкой лапы и мускулистой руки вес снаряженного патронами пистолета практически не ощущался. Алексей Валентинович задержал дыхание, напряг кисть и, не шевеля стволом, мягко нажал кончиком указательного пальца на спусковой крючок. Мушка, во время «выстрела» не дернулась ни на волос. Повторил еще несколько раз. Потом, нажав на кнопку, выщелкнул полный магазин в левую руку, большим пальцем взвел рифленую спицу курка, снова прицелился в мишень и плавно надавил на спусковой крючок — звонкий щелк! Стиснутый в ладони пистолет по-прежнему не дрогнул.

— Ты еще пиф-паф скажи, — хохотнул Куевда. — Давай по всамделишному, пока не стемнело. Зря я что ли патроны в кармане тащил.

Алексей Валентинович, не ответив, вставил обратно магазин, передернул затвор, досылая патрон, задержал дыхание, прицелился, — бах! Выстрел, хоть и на открытом пространстве, грохнул сильно и для него совершенно не привычно. Мушка ТТ, несмотря на все старание сильного мускулами стрелка, резко дернулась вверх. Толчок отдачи в ладонь. Приятно (для Алексея Валентиновича) пахнуло сгоревшим порохом.

— Вверх семь, — сказал Михаил, посмотрев в бинокль. — Целься слегка под яблочко.

Алексей Валентинович учел поправку и выстрелил снова.

— Вниз девять. (Выстрел). Вправо вверх девять. (Выстрел). В яблочко! Молодец, Алексей! (Выстрел) Десятка! Опять десятка! Вправо девять. Влево восемь. В центр!

Магазин опустел, и дымящийся затвор так и остался в заднем положении, став на свою задержку.

— Говоришь, первый раз стрелял? — недоверчиво хмыкнул Михаил.

— Из ТТ — первый, — сказал Алексей Валентинович, подходя к столу. — Но приходилось из 9-мм советского пистолета в тире стрелять. Есть (или будет?) у нас такой пистолет системы Макарова. По конструкции он срисован с немецкого вальтера ПП (полицай-пистоле). Только калибром крупнее, под 9-мм короткий патрон Браунинга. Но из него у меня так хорошо ни разу не получалось: я тогда телосложением был гораздо хлипче — удержать при отдаче не получалось. А с такой лапищей, — он горделиво продемонстрировал Михаилу свою лопатообразную ладонь, — просто грех промахиваться. В ней ТТ как игрушка смотрится. У меня даже мизинец на рукоятке не умещается. А хотел бы я тебя обмануть — чтобы бы мне стоило отстреляться в молоко?

— И то верно, — кивнул Михаил. Алексей Валентинович раскрыл картонную пачку с патронами, выщелкнул пустой магазин, поочередно набил его восемью патронами, зарядил пистолет и вернулся на огневой рубеж. В этот раз он отстрелялся быстрее: меньше делал паузу между выстрелами, тут же возвращая подкинутую вверх мушку на линию прицеливания. Результат был немного хуже первого — зато скорострельность возросла. Третий магазин опять отстрелял медленно, тщательно выцеливая мишень — пять десяток и три девятки. Куевда только хмыкал и удивляясь качал головой, глядя в бинокль.

— Товарищ капитан госбезопасности, — сказал, улыбаясь, Алексей Валентинович, в очередной раз набивая магазин патронами, — а вы мне, как у нас говорят, «мастер-класс» по стрельбе преподать не желаете? А то у меня уже и ствол перегрелся, еще расплавится.

Капитан тоже улыбнулся, взял со стола новую мишень и повесил ее на щит. Вернулся, передал бинокль Алексею Валентиновичу, достал свой пистолет и, тщательно целясь при каждом выстреле, согнув зачем-то руку в локте, высадил весь магазин. Тщательное прицеливание капитану не помогло — десятки и девятки вообще не появилось ни одной, пара восьмерок, семерка, пятерка и прочая мелочевка. Одна пуля улетела даже в молоко.

— В моей работе стрельба не главное, — как бы извиняясь, сказал он. — Я, скорее, кабинетный работник. При необходимости себя вблизи защитить смогу и ладно. Ты на меня не смотри. Тренируйся.

— Хорошо, — кивнул Алексей Валентинович, — смотри, Михаил, как у нас обычно киношные герои стреляют: одной рукой пистолет никто не держит — все стремятся двумя. (Бах! Бах! Бах!..)

— Ну, ты даешь, Алексей, — покачал головой Михаил, когда очередной магазин опустел, посмотрев в бинокль на результат. — Ты пистолет своими ручищами, как в тиски зажал. Всю середку мишени прямо вчистую выбил. Последние пули уже и не понятно куда попадали. Наверное, прямо в дыру от предыдущих. Попробуй теперь стрелять, не целясь, не прищуривая глаз и не задерживая дыхание. Просто в направлении мишени, интуитивно. И пистолет попробуй быстро выхватывать и из кобуры, и из кармана. Не очень метко стреляющий наставник по стрелковому делу не успокоился, пока Алексей Валентинович, когда с большим, когда с меньшим успехом, не расстрелял все патроны из обеих пачек.

— Молодец, Алексей, — похвалил капитан, — стреляешь просто феноменально. Ни убавить — ни прибавить. Но будешь еще тренироваться. В основном на скорость и в движении. Предела совершенству, как ты понимаешь, нет. Пошли в дом. Афанасий здесь все уберет. Устал?

— Рука немного гудит, — признался Алексей Валентинович, поглаживая запястье. — С непривычки, наверное. И уши малость подоглохли. В наше время в стрельбе обычно тренируются в наушниках. Щадят слух.

— Ничего, привыкнешь. Тебе, кстати, как победителю в стрелковых соревнованиях полагается приз. Отгадай какой?

— Ну, не знаю… — пожал плечами Алексей Валентинович. — Татьяна праздничный пирог испекла?

— Все бы тебе пожрать. Нет. Мимо.

— Позолоченный маузер?

— Опять мимо.

— Красные революционные шаровары (вспомнился фильм «Офицеры»)?

— Опять в молоко.

— Неужели Афанасий, по просьбе Татьяны и твоему приказанию, наконец-то согласился ответить мне взаимностью?

— А если я скажу «да», — хохотнул Михаил, — обрадуешься? Ты, Алексей, лучше на эти педерастические темы больше не шути — не все поймут. У нас это все же уголовно наказуемо. И даже на бытовом уровне в народе осуждаемо. Ладно, не гадай. Придем — сам приз увидишь. Надеюсь, обрадуешься.

Пока шли к дому, Алексей Валентинович мысленно просчитал, какой приз его ждет, и не ошибся: в спальне раскладывала вещи и наводила свой порядок его теперешняя жена Клава. Клавдия Нефедова.

Она обернулась на звук открывшейся двери и на долю секунды замерла. Потом улыбнулась, заплакала и бросилась на встречу. Алексей Валентинович сгреб ее в охапку и, несмотря на ее статное (хотя и слегка похудевшее от переживаний и пребывания в «гостях» у НКВД) телосложение, поднял над полом, целуя. Глубокие синющие глазища Клавы исходили слезами, омывая круглые щеки. Не разжимая тесных объятий и не разговаривая, Алексей Валентинович повернулся вместе с женой, опустил на пол, дотолкал ее до двери и повернул на два оборота ключ в замке. Потом также сплетясь, повел ее к своей широкой кровати, отпустил и стал торопливо раздеваться, едва ли не обрывая пуговицы. Клава последовала примеру мужа. Говорить они начали, только бешено насытившись первый раз друг другом.

— Саня, — прервала долгое молчание Клава и приподнялась на локте, — я ничего не понимаю, что происходит. Ты мне объяснить можешь? Или не имеешь права?

— Могу, Клава, — сказал Алексей, продолжая расслабленно лежать на спине. — Теперь у меня такое право появилось. Но, ты мне скажи сперва. Как тебе я после аварии? По характеру, манерам, поведению. Нравлюсь больше или меньше, чем был до?

— Я как-то и не думала над этим, — передернула белоснежными плечами Клава. — То, что ты изменился — это да. Я это чувствую… А вот лучше стал или хуже… То, что ты ничего из прежнего не помнишь — плохо, конечно. Но… Не знаю, как это правильно выразить… Умнее ты стал, что ли. Вежливее. Культурнее. Ласковей. Интереснее мне с тобой стало. И вот, в постели… — Клава смущенно улыбнулась, — до аварии так здорово мне с тобой никогда не было. А почему ты спрашиваешь? В НКВД, еще в Харькове, меня тоже много спрашивали: ты это или не ты.

— Клава, милая, — Алексей Валентинович погладил жену по распущенным пышным волосам, — то, что я тебе сейчас скажу, является государственной тайной. Очень важной тайной. Чрезвычайной. Не боишься услышать? Когда я тебе все расскажу — ты будешь на долгие годы, если не пожизненно, связана этой тайной.

— Я готова. Рассказывай.

— И жить ты будешь, хоть и в комфортабельной, но, будем называть вещи своими именами, тюрьме, — продолжал запугивать Алексей Валентинович. — Правда, вместе со мной.

И в институте учиться у тебя не получится. Вернешься к своей прежней специальности машинистки. Будешь перепечатывать секретные рукописи. Мои рукописи.

— Все равно я согласна. Если только буду рядом с тобой. Рассказывай свою тайну. Хотя… Погоди. Можно я сама попробую догадаться?

— Давай. Интересно послушать.

— Я пару лет назад книжку читала. Написал ее, по-моему, английский писатель Стивенсон. Ну, тот, кто «Остров сокровищ» написал. По нему еще детский фильм есть.

— Правильно, Клава, «Остров сокровищ» написал Роберт Луис Стивенсон.

— Так вот. А та, другая его книга, называлась… Точно не помню… Что-то про мистера Джекила или Джекина и, по-моему, Хайта? Хайла?

— «Странная история про доктора Джекила и мистера Хайда», — подсказал Алексей Валентинович.

— Точно! — обрадовалась Клава. — Так вот, в этой книге рассказывается про человека, в голове которого жили две абсолютно разных личности. Герой был то Хайдом, то Джекилом. У тебя, случайно, не похожий случай?

— А ты Клава умница, — ободряюще улыбнулся Алексей. — Думать умеешь. Мой случай похожий, но, только наполовину. В этой голове (постучал себя по лбу согнутым пальцем) как была одна личность, так одна и осталась. Вот только при аварии эта личность заменилась. Понимаешь? После удара головой о стекло в теле твоего мужа Сани Нефедова очнулась совершенно чужая личность. Моя личность. Или мой разум. Причем произошел еще и перенос во времени. Моя личность из будущего. Из 2012 года. В своем времени в этот же день и месяц я тоже попал в автомобильную аварию на том же самом месте в Харькове. Тоже ударился головой и тоже потерял сознание. А когда очнулся и обнаружил себя в чужом теле в 1939 году, решил симулировать обычную амнезию. Вот так вот. Если вкратце.

— Странно, — задумчиво сказала Клава, пристально рассматривая лицо мужа. — Вроде, все твое, Сашино. И все черты, и родинки, и, даже, вот, маленький шрамик (она потрогала пальцем) на подбородке. Все мне знакомо. А оказывается — в знакомом мне теле совершенно чужой человек. Зовут-то тебя хоть как?

— Алексей. Алеша. Фамилия — Максимов.

— Алеша… Красивое имя. Мне нравится. И как мне теперь тебя называть? Сашей или Алешей?

— Здесь меня называют Алексеем. В том числе и для конспирации. Если можешь, и ты меня так называй.

— Смогу, если это нужно. В том числе и для конспирации. А там, у себя, ты был женат?

— Был. Мне было 45 лет. У меня была жена и двое взрослых детей: сын и дочка. И даже внук. Жену я любил и никогда ей не изменял. Но, когда я попал в тело твоего мужа и познакомился с тобой в больнице — ты мне приглянулась с первого взгляда и внешностью и характером. Если помнишь, я вначале хотел с тобой не спать, ссылался на аварию; хотел продолжать хранить верность затерявшейся в будущем времени еще не родившейся жене.

— Помню, — подтвердила Клава.

— Но молодой организм твоего мужа меня подвел, показал свою боеготовность, и уклониться от выполнения супружеского долга у меня не получилось.

— И это помню, — улыбнулась Клава, — хорошо помню.

— А потом, Клава, честно говорю, я в тебя действительно влюбился. И чем больше узнавал тебя как человека, как молодую женщину, тем больше ты мне нравилась. Сейчас я говорю правду. Я не обманываю.

— Я это чувствую, — кивнула Клава. — Вот только теперь уже я не знаю, мне радоваться или огорчаться? Тело — моего Сашки. А разум — чужой. Твой. Может, ты и лучше Сашки. Но, ты ведь не он. Так?

— Так.

— И что мне теперь с этим делать?

— Жить, Клава. Просто жить. И приносить пользу Родине. Ты говорила, что готова жертвовать своими интересами на благо всей страны?

— Говорила, — серьезно ответила Клава. — И не отказываюсь. Готова.

— Ну, вот. Будешь приносить пользу Родине, живя здесь рядом со мной и помогая мне. Я ведь не просто человек из будущего — я оченьмногополезногознающий человек из будущего. И так же, как и ты, я решил принести пользу Родине. Для этого, не предупредив тебя, я и поехал в Москву, пришел на Лубянку и открылся. Поверили мне не сразу. Но когда поверили — оценили мою значимость для страны и перевели из тюремной камеры сюда.

— Ты ведь знаешь будущее?

— Знаю, Клава. В прошлой жизни я был учителем истории и, кроме того, увлекался оружием и военной техникой. Давай лучше о наших отношениях поговорим. Я тебе признался, что я не твой Сашка, хоть и в его теле. Как ты к этому относишься?

— Как… — Клава погладила мужа по лицу. — А как я должна к этому относиться? Когда ты, якобы, память потерял, и я этому поверила — ты ведь тоже другим человеком из больницы вернулся. Ничего не помнил: ни того, что у нас с тобой раньше было, ни своих привычек, ни своих манер. Ты ведь даже кушать стал по-другому. И что? Разве я тебя тогда разлюбила? Я тебя приняла таким, каким ты стал, и была рада, что хоть живой после аварии остался. А потом, мне стыдно теперь в этом признаваться, но ты мне даже больше понравился своим новым характером, каким-то более культурным, что ли, более воспитанным и разумным. Правда, я ведь тогда считала, что это мой Саня так после удара головой изменился в еще лучшую сторону. Что же мне тебя теперь сторониться, когда мы мужем и женой, не стесняясь, пол-августа прожили? А я тебе не кажусь молодой дурочкой? Ты, вон, школьный учитель, да еще из будущего. Умный, интеллигентный, воспитанный, в два раза больше меня проживший? Разве тебе со мной интересно, как с человеком, как с женой?

— Ну, что ты, милая, — Алексей Валентинович мягко привлек Клаву к себе и поцеловал. — Я действительно в тебя влюбился. И не только в твою красоту, но и в твою чистую незамутненную душу. И… Ты извини, наверное, это не правильно и эгоистично, но я даже рад, что так все получилось, что я очутился в теле твоего мужа, что я могу обнимать тебя и целовать, что я могу просто быть рядом с тобой. Любить тебя.

— Мне стыдно, Алеша, но я тоже тебя полюбила. Именно тебя. Твой характер, проявившийся в августе. Как думаешь — это измена Сане?

— Клав, а давай договоримся об этом не думать и больше не говорить. А просто любить друг друга и все. Зачем самим себя изводить? Я ведь не могу обратно с твоим Сашей телами или сознанием поменяться. И к прежней своей жене вернуться не могу. Это ведь не от меня зависит. А что до того, что разумом я в два раза тебя старше, так что в этом плохого? Множество сорокапятилетних мужиков с радостью бы согласились на молоденькую красавицу-жену. А у меня к тому же и тело твоего ровесника. О большем и мечтать не приходится. Милая ты моя…

— Слушай, Алеша, а что нас ожидает, рассказать можешь.

— Война, Клава, — вздохнул Алексей Валентинович. — Вторая мировая, как считается, уже началась 1 сентября с нападения Гитлера на Польшу, 3 сентября, как ты знаешь, в нее уже вступили еще несколько стран и — понеслось. Потом, в моем времени, наступила и война Великая отечественная, когда фашисты, нарушив только что подписанный договор о ненападении, вторглись в Советский Союз. В моем времени немцы дошли аж до Волги, и мы их едва победили, потеряв десятки миллионов убитыми и покалеченными; получив разрушенные города и заводы, полностью сожженные села и заминированные поля с уничтоженным плодородным слоем. Я очень хочу переломить такую грядущую ситуацию. Для этого и открылся. Теперь товарищ Сталин знает о планах и будущих действиях, как наших врагов, так и тех, кто может стать нашим союзником.

— Ты говоришь, тебе в НКВД едва поверили.

— Едва, Клава. Я уже, было отчаялся тупоголовому следователю, который мной занимался, что-либо доказать. Но, помогла совершенно случайная встреча в коридоре Лубянки с умным человеком. Кстати, мой спаситель теперь меня и курирует. Он тоже в этом доме проживает и работает. Ты с ним познакомишься. Капитан госбезопасности Куевда Михаил Иванович. Я с ним уже на ты. Если бы не он — я бы или в карцере не выдержал и помер или напраслину бы на себя подписал и, как германский шпион, получил бы или лагерь или «вышку». Да и тебя бы тоже НКВД, как мою пособницу, или засудило или замучило. Ты, кстати, как, сильно у них настрадалась?

— Извини, Са…, Алеша, но я подписку давала о не разглашении.

— Я, милая, понимаю. Помнишь, я в саду Шевченко тебя спрашивал, согласна ли ты пострадать во имя Родины?

— Когда меня арестовали — я это вспомнила. Меня тот разговор поддерживал, если честно, я в НКВД как бы «играла» про себя: представляла, что меня схватили враги, что я не в советской, а в белогвардейской или фашистской тюрьме и должна все вытерпеть. Я не верила, что ты шпион и ничего лживого не подписывала, что мне велели.

— Умничка ты моя, — Алексей, ласково погладил Клаву по круглым мягким плечам. — Извини, за свои муки, но я не мог стоять в стороне от надвигающейся войны. Я должен был попробовать достучаться наверх со своими знаниями. И у меня это получилось.

— Ты до самого товарища Сталина достучался?

— До самого, — гордо кивнул Алексей. — Мы с товарищем Сталиным целую позапрошлую ночь у него в кабинете беседовали. И после беседы меня сразу из тюрьмы сюда перевели. А я в этот же день (вчера) попросил Михаила не дать мне пропасть без любви: воссоединить, так сказать, советскую семью — меня с тобой. И — вот. Руководство пошло на встречу — мы опять вместе. Я рад безмерно. А ты?

Вместо ответа Клава сама инициировала второе за сегодня наслаждение друг другом. К чему слова?

Когда усталые и проголодавшиеся супруги, наконец-то, привели себя в порядок и выползли в гостиную, в кресле они застали отложившего газету улыбающегося капитана госбезопасности.

— Ну, Миша, у меня просто нет слов, — Алексей подошел и крепко, хотя и контролируя свои силы, пожал ему руку.

— Да чего уж там, — встал ему навстречу Михаил. — Всегда, пожалуйста. Клава, я вижу по очаровательной улыбке, тоже довольна.

— Спасибо вам Михаил Иванович, — зардевшаяся Клава подошла и тоже протянула широкую ладошку. — Мне Са… Алеша (ой, извините, еще не привыкла) все рассказал. Вы просто его, даже не его, а наш с ним, ангел спаситель. Без вашего вмешательства, мы бы оба пропали.

— Я не только вам, я стране помогал. Знания Алексея действительно ценны для Советского Союза. Пусть пользу приносит. Алексей вам все рассказал?

— Вы имеете в виду, что в голове моего мужа поменялось сознание?

— Да, — посерьезнел Михаил.

— Рассказал, — кивнула Клава, не переставая улыбаться, — все равно я его люблю. Тело осталось прежним, нефедовским, а характер, личность… Когда я верила, что он потерял память при аварии, я ведь его не разлюбила. Хотя все его поведение, все его манеры полностью стали другими. Я это заметила, но думала: так при потере памяти и бывает. А потом, мне его «новый» характер еще тогда, в августе, понравился. Чего уж я теперь от Са… Алеши отказываться буду. Опять же — благо Родины. Если я ему нужна в качестве помощницы — сделаю все, что в моих силах.

— Вот и чудненько, — удовлетворенно потер ладони Михаил. — Вы, уверен, проголодались? Сейчас поужинаем. Я тоже не кушал — вас ждал. Татьяна, — он позвонил по телефону, — накрывай на стол, пожалуйста.

— Слушай, Миша, — спросил Алексей Валентинович присаживаясь на стул, — я, что-то, с временем ничего не понял. Вчера днем я тебя только попросил, насчет Клавы, а сегодня вечером она уже здесь. Как она на поезд успела?

— А что, в СССР уже отменили гражданскую авиацию? Или военно-транспортную? — улыбнулся Михаил. — Для хорошего человека нам ничего не жалко. Чего тебе лишний день по такой жене-красавице скучать? Надеюсь, стоимость перелета отработаешь?

— В многократном размере, — кивнул Алексей Валентинович. — Насколько я знаю, влюбленность увеличивает производительность труда и развивает таланты.

— Вот-вот, руководство так и посчитало, — подтвердил Михаил и, подойдя к лакированному корпусу радиоприемника, стоящему на тумбочке, принялся крутить верньер настройки, ловя подходящую волну. Остановился на какой-то явно иностранной радиостанции, передающей джаз. Приемник… Еще ламповый… Взбудораженного Клавиным появлением Алексея Валентиновича пробило:

— Миша! Хоть до Архимеда мне далеко, но «Эврика»! — засмеялся он. — Пошли в кабинет, ужин минут десять подождет. Клава, извини, но это очень важно!

— Да, я понимаю, — соглашаясь, кивнула Клава. — Я подожду. Идите. Раз важно.

Алексей Валентинович быстрым шагом поспешил в кабинет, едва не сбив по дороге красавицу Татьяну, катящую впереди себя сервировочный столик с ужином, распространяющим аппетитный аромат. На радостях он схватил опешившую Татьяну в охапку и чмокнул в пухленькую щечку:

— А ко мне жена приехала! — поделился с ней радостью, только потом сообразив, что Татьяна это узнала раньше его. И именно она встречала Клаву, пока они с Михаилом, не жалея, расходовали патроны в саду.

— Я рада за вас, Алексей, — ответила Татьяна, не спеша освободиться из его объятий. — Действительно рада. А куда вы с Михаилом Ивановичем спешите? А ужин?

— Татьяна, — вмешался подошедший Куевда, — Ты извини, у нас возник срочный вопрос, отвези пока тележку обратно. Я тебя позову.

— Как скажете.

— Ну, что у тебя за «Эврика»? — нетерпеливо спросил Михаил, когда они прошли к столу в кабинете.

— А, насчет радиоприемника. Да, и радиопередатчика тоже. И еще многого другого. Ты в электротехнике сечешь?

— Нет.

— Я тоже не очень. Но кое-что вот прямо сейчас, как ты включил приемник, вспомнил. Ты начинку приемника и передатчика представляешь? Видел когда-нибудь?

— Слабо представляю. Лампы там какие-то специальные и разные.

— Лампы… Где-то в 50-е годы радиолампы стали заменять, так называемыми транзисторами, маленькими такими штучками-дрючками. Получили значительный выигрыш в компактности, энергопотреблении, прочности, и даже себестоимости.

— Интересно. А конкретнее расшифровать определение «штучка-дрючка» можешь?

— Ты понимаешь, — Алексей Валентинович смущенно почухал затылок, — я, вообще-то, слабо этим интересовался. Так, где-то что-то слышал, что-то видел или читал… Помню, что открыли это чудо-юдо совершенно случайно. Суть такова. Ученые в разных странах много лет бились над заменой радиоламп. Слишком уж они хрупки, недолговечны, потребляют много энергии, дороги в производстве. Экспериментировали с полупроводниками. Знаешь, что это такое?

— Нет.

— Насколько я помню, все вещества в природе можно разделить на три вида: проводники (вещества со свободными электронами, которые проводят электрический ток), диэлектрики (нет свободных электронов и ток они не проводят) и полупроводники (они начинают проводить ток только при особых условиях, нагревании и еще чем-то). Так вот, группа американцев в конце сороковых, уже после войны, долго возилась с этими полупроводниками, но ничего у них не получалось. И тут совершенно случайно один из них перепутал полярность подаваемого на полупроводник тока и получил долгожданный эффект. Другой американец под этот получившийся эффект разработал теорию: почему так происходит. Короче, всем дали Нобелевскую премию и за несколько десятилетий полупроводниковые транзисторы окончательно вытеснили радиолампы. Потом они еще уменьшились, появились какие-то микросхемы, но в этом я уже совершенно ни черта не смыслю.

— Думаю, Леша, тебе лучше пообщаться со специалистом: он тебя лучше поймет, чем я. Штучки-дрючки, транзисторы-микросхемы… Если это записывать и передавать ученым — черт его знает, быстро ли они твои объяснения поймут. Давай лучше так: я сейчас позвоню начальству, обрисую твою идею и попрошу, чтобы нам кого-нибудь умного сюда побыстрее прислали. Вот ты этому умному лично, хоть на пальцах, попробуешь рассказать, что надо делать, в какую сторону двигаться.

— Правильно, Миша, вот и я об этом. В личном общении дело пойдет быстрее. Даже, если на пальцах. У нас анекдот на эту тему был. На профсоюзном собрании на трибуну вылезает работяга и орет, потрясая кулаками: «Если, мать его растудыть, не растудыть, то и мы, мать его растудыть, в бога, в душу, в дьявола не мать его растудыть». Из зала крик: «Правильно Петрович говорит. Если лопаты не выдадут — копать не пойдем». Только, кем я для этого ученого буду? Он же в разговоре поймет, что я ни бельмеса в нынешней электротехнике, а руководящие указания стану ему давать.

— А я тебя представлю почти тем, кем ты на сегодняшний момент и являешься, — работником иностранного отдела НКВД. Мы всем специалистам твои мемуары выдаем, как добычу нашей разведки, как секретные иностранные разработки. А ты думал, как что?

— Логично. Я мог бы и сам догадаться. Туплю. Наверное, от голода. Пошли — поужинаем.

— Пошли. А после ужина, привыкай, будем оружие чистить. Нельзя ствол после стрельбы в таком виде надолго оставлять: тебе ведь новый пистолет каждый месяц выделять не будут.

Глава 13

Полезные советы

На следующий день в кабинет к Максимову занесли еще один письменный стол, мягкий удобный стул с подлокотниками и немецкую пишущую машинку «Ундервуд» — Клавино рабочее место было готово. Где-то через час после обеда заглянул Куевда. Он был в фуражке и с кобурой на ремне.

— Дописывай до точки, Алексей и собирайся, — сказал он.

— Опять стрелять? — спросил Максимов.

— Понравилось? Размечтался. Пока нет. Специалист-радиотехник к тебе приехал. Пообщаешься.

— А-а… Ясно.

— Ты в форму переоденься. Полностью. Как положено. И оружие в кобуру возьми. Со специалистом будешь общаться не здесь — в здании, через которое мы сюда заезжали.

— Понял, — кивнул Алексей, дописал начатое предложение и убрал уже готовые материалы в сейф. Переоделся в еще не обмятую форму, нацепил на ремень кобуру и достал из ящика стола вороненый ТТ.

— Ты патрон в патронник загони, — посоветовал Михаил, — и поставь курок на предохранительный взвод.

— Хорошо, — сказал Алексей и зарядил пистолет. — А зачем? Есть какая-то опасность?

— А на всякий случай. Пусть, когда ты выходишь за пределы своего внутреннего двора, твой личный пистолет будет всегда готов к бою. Если возникнет какая-то нештатная ситуация — не надо будет затвор передергивать второй рукой. Большим пальцем курок взвел — и пали. Только, когда вернемся, не забудь его разрядить обратно. Сегодня я тебе напомню — в дальнейшем сам.

Выйдя за проходную, они пошли не по дороге, усыпанной втоптанным гравием, по которой их сюда доставила машина, а по спрямляющей повороты тропинке, проложенной прямо к нужному подъезду дома. Прошли, показав документы, пост охраны и поднялись по широкой деревянной, еще дореволюционной лестнице с фигурными балясинами перил на второй этаж.

Специалист, темноволосый мужчина с интеллигентным лицом и полуприкрытыми веками зрачками глаз уже был в комнате. Один.

— Лосев, — представился специалист. — Олег Владимирович.

— Из соображений секретности, мы себя назвать не имеем права, — опередил желающего представиться Алексея Куевда. — Просто, товарищ капитан и товарищ лейтенант госбезопасности. Но рукопожатие нам не запрещено. (Поздоровались за руку и сели за стол: Лосев с одной стороны — энкавэдисты напротив).

Итак, Олег Владимирович, объясняю, — заговорил капитан, — к нашему сотруднику, — он кивнул на Максимова, — попали сведения о разработках, ведущихся в, не имею права назвать, какой именно стране на предмет замены радиоламп более совершенными приспособлениями. Товарищ лейтенант не особо разбирается в электротехнике и радиоделе. Никаких письменных документов и схем ему, к сожалению, достать не удалось. Только подслушанные разговоры и подсмотренные приборы и рисунки. Но доверять этим сведениям можно и нужно. Это реальный свершившийся факт. Пока строго засекреченный. Поэтому было решено организовать товарищу лейтенанту встречу с талантливым специалистом в этой области, который, мы очень надеемся, сможет понять, о чем идет речь.

— Я понял свою задачу, — солидно кивнул Лосев. — Рассказывайте.

— Речь идет о замене радиоламп на более компактные, нехрупкие и надежные детали на основе полупроводников, — начал Алексей.

— Во многих странах, — прервал его Лосев, — уже несколько лет ученые безрезультатно бьются с полупроводниками. У кого-то получилось?

— Да, — кивнул Максимов. — У кого — сказать не имею права. Полупроводник из германия. В качестве диэлектрика он покрывается слоем оксида германия. Эффект обнаружился совершенно случайно, когда один экспериментатор на электродах перепутал полярность. Осциллограф тут же показал усиление тока. Его коллега под этот случай выдвинул теорию, что от электрода к электроду двигаются не только электроны, но и их противоположности, так называемые «дырки» (положительные заряды). В качестве замены для радиолампы они сконструировали прибор из трех полупроводников в одном корпусе: по краям пропускающие электроны, а между ними пропускающий «дырки». Или наоборот. К каждому полупроводнику прикреплена металлическая проволочка — контакт. Прижаты друг к другу эти противоположные полупроводники отполированными поверхностями. Весь эффект происходит на границе их соприкосновения. Какой-то там эффект перехода. Как я понял, воздействуя малым током, на выходе получают большой. Выглядит это примерно так. (Алексей Валентинович нарисовал грубую схему, когда-то виденную им в учебнике сына). Назвали это дело транзистором. В другом устройстве объединили два противоположных полупроводника. При этом произошло выпрямление переменного тока в постоянный. (Еще одна грубая схема). Но германий в качестве полупроводника — это только начальный этап. В перспективе идет разработка кремниевых полупроводников. Песка, в качестве сырья, больше и он почему-то гораздо дешевле. (Все улыбнулись).

— А какие примеси используются в кристалле германия? — поинтересовался Лосев.

— Не знаю, — пожал плечами Алексей.

— Так говорите, случайно изменил полярность на электродах — и ток увеличился?

— Да, — кивнул Максимов.

— Ну что ж, попробуем… Интересно… Спасибо за сведения, товарищ лейтенант. Еще, что-нибудь можете припомнить? Размер полупроводника? Силу подаваемого тока?

— Точный размер узнать не удалось, но я понял, что небольшой, с фалангу мизинца, думаю. Вашего мизинца, не моего. Силы тока не знаю. Еще могу сказать, что германий теряет свои полупроводниковые свойства где-то после нагрева до 50–60 градусов, а кремний — только после 150.

— Но и очищать кремний гораздо сложнее, чем германий.

— Сложнее. Но те ученые над этим работают и делают успехи. Вы, товарищ Лосев, представляете себе, что будет, если у нашего вероятного противника во время вероятных военных действий будут использоваться компактные радиостанции с твердыми долговечными и малопотребляющими энергию компонентами, а Красная Армия будет по старинке пользоваться ненадежными хрупкими радиолампами? Скольким десяткам или даже сотням тысяч наших красноармейцев это будет стоить жизни?

— Я понял, товарищи, — посерьезнел Лосев, — сделаю все, что в моих силах. Если, товарищ лейтенант госбезопасности, ваши сведения достоверны, и моим зарубежным коллегам действительно удалось добиться эффекта с германием, — я его добьюсь тоже. Я настырный и везучий. Буду следовать вашим указаниям, хотя они и достаточно обрывочны.

— Ну, — развел руками Куевда, — что узнали — тем с вами и делимся. А вообще, Олег Владимирович, отнеситесь чрезвычайно серьезно к этому заданию. Партия и правительство надеются на вас. Не подкачайте. Больше вопросов к товарищу лейтенанту госбезопасности у вас нет?

— Пока, нет.

— Я еще вспомнил, — подал голос Алексей. — Когда под полученный эффект создали теорию, там было что-то вроде «переходов» в разных полупроводниках. По-моему, р-n и n-p переходы. Позитив-негатив. Положительный-отрицательный. Ток появлялся не только от движения отрицательных электродов, но и от перемещения положительных «дырок». Как я понял, в зависимости от примесей, добавленных в кристалл германия, появлялись либо лишние электроны, либо «пустые» места от присоединенных к другому атому электронов — положительные «дырки». Такую теорию они под это подвели. Примерно так…

— Если, Олег Владимирович, у вас вопросов больше нет, — мы пойдем. Время дорого. И у вас, и у нас. На поезд вас проводят. До свидания.

— Как думаешь, — спросил Михаил Алексея, когда они шли по тропинке к своей усадьбечерез еще зеленеющие деревья, — он что-нибудь понял из твоих обрывков?

— Надеюсь. Большего я, к сожалению, на эту тему вспомнить не могу. Слушай, а в таком общении, мне кажется, что-то есть. Понимаешь, я ведь во многих областях не специалист и на бумаге, наверное, не полностью могу передать, что именно требуется сконструировать или изобрести.

— Согласен. Каких специалистов тебе еще пригласить в первую очередь?

— Ну-у… Слушай, есть такое новое оружие, я описывал, кумулятивное. Кстати, немцы им сейчас вплотную занимаются. Когда они в 40-ом году двинут на Бельгию — впервые применят его для взятия какого-то форта. Оно у них вначале будет громоздким, но потом этот принцип действия внедрят и в орудийные снаряды, и в ручные противотанковые гранаты, и в ручные гранатометы. Если вкратце, то представь обычный фугасный снаряд, только в его передней части остается пустое пространств с металлическим конусом, обращенным вершиной назад. Так вот, когда такой снаряд ударяет в броню и взрывается, большая часть энергии фокусируется конусной выемкой вперед. Металл конуса моментально испаряется и с огромной силой в виде расклеенной струи прожигает препятствие. Такому снаряду не важна скорость. У него гораздо большая бронепробиваемость, даже, правильнее назвать, бронепрожигаемость, чем у аналогичного простого бронебойного или даже подкалиберного.

— Как ты сказал? Подкалиберного? Что-то я о таком не слышал.

— Вот, лопух, — хлопнул себя ладонью по лбу Алексей. — Точно. Их еще тоже нет. У немцев они появятся, по-моему, при нападении на Францию. Лягушатники будут чрезвычайно удивлены.

— Что они из себя представляют? (Они зашли через калитку, минуя охрану, в свой внутренний дворик и замолчали. Продолжили только в кабинете, где тарахтящая, как пулеметчица, на пишущей машинке Клава нисколько им не мешала).

— Самая главная черта подкалиберного снаряда, — продолжил Максимов, набрасывая на бумаге рисунок, — сердечник раза в три меньший диаметром, чем корпус снаряда. Сердечник изготавливается или из крепкой стали или, лучше, из металлокерамики. Немцы использовали карбид вольфрама, пока он у них не кончился. Они его, в основном, в Китае покупали. Мягкий корпус снаряда или отделяется почти сразу после вылета из ствола, или уже при ударе о препятствие. Сердечник, меньший диаметром, имеет гораздо большую энергию при встрече с броней на единицу своей площади. Итог — пробивает большую толщину. У нас тоже такие снаряды появились еще в войну. И кумулятивные и подкалиберные. С немецких трофеев списали. Так зачем ждать? Лучше самим разработать. Кстати, когда в танк попадает кумулятивный снаряд, снаружи видна только маленькая дырочка, палец едва просунешь, а внутри — мертвый экипаж. Кумулятивная струя, прожигая броню, расширяется в середину на конус и расплавленные капли металла, как осколки, поражают танкистов. Страшная вещь.

— А защита от такого снаряда есть?

— А как же. Придумали. Чтобы прожечь броню, такая струя должна сформироваться на строго определенном расстоянии от препятствия. Стоит на танк приварить на расстоянии 10–20 см даже тонкие металлические экраны или вообще сетку — и взрыватель снаряда инициирует кумулятивную струю далеко от брони — она выдохнется, потеряет силу раньше времени. Извечное противостояние меча и доспеха. Конца-края нет, но отставать от немцев нельзя.

— Нельзя. Нужно опережать. Ладно, подберем тебе такого специалиста — пообщаешься — он тебя лучше, чем я, поймет.

— Еще нужно пораньше переходить на промежуточный патрон: средний по силе между винтовочным и пистолетным. Не помню, когда немцы такой разработали, но автомат под такой патрон они, впереди планеты всей, пустили в войска уже в середине войны. Хотя… Хотя и у американцев что-то такое в войну появилось. Не помню: раньше, чем у немцев или позже. Самозарядный карабин под патрон Винчестера.

— В твоих харьковских записях это есть?

— Есть. А еще, не знаю, успеем ли, но полезно перейти на меньший диаметр пули. У нас в 70-х годах перешли с 7,62 на 5,45 мм.

— А это еще зачем? Пуля большего калибра, насколько я понимаю, если не попадает в жизненно важный орган, а только ранит, отдает телу свою энергию — «ударяет». И чем больше ее калибр и масса, тем воздействие сильнее. Американцы утрируют, что если из их кольта М1911А1 45-го калибра попасть человеку даже в мизинец — он потеряет сознание от контузии.

— Малокалиберные пули тоже американцы разработали. Наши у них просто передрали, чуть изменив калибр (у них 5,56 мм). А дело тут вот в чем. Пульки эти махонькие имеют впереди небольшое пустое пространство между стальной оболочкой и свинцовым заполнением. Центр тяжести у них от этого смещается назад и, при ударе в препятствие (в тело), такая пулька начинает кувыркаться. Если обычная хоть остроконечная винтовочная, хоть тупоконечная пистолетная пуля просто пробивает тело насквозь или застревает в нем, оставляя после себя, как правило, ровный раневой канал, то эта подлая малокалиберная сволочь ровно летит только до удара, а потом начинает кувыркаться, разнося вдребезги все внутри. У нас рассказывали, что если в каску положить кочан капусты, а потом выстрелить, то такая пуля покрошит всю капусту — хоть в борщ клади.

— Но ведь у таких пуль должна быть меньшая пробиваемость. Скажем, выстрел из нашей трехлинейки пробивает три рельса подряд в его тонкой части, пробивает, уже не помню, сколько десятков сантиметров земли на бруствере окопа. Бревна и доски от нее не спасают. А твоя пулька, которая, ты говоришь, сразу от удара кувыркаться начинает. Она ведь, повернувшись боком, ни хрена не пробьет.

— А она для этого и не предназначена. Вдаль стрелять — пулеметы и снайперские винтовки остались под наш нынешний винтовочный патрон. А уж в ближнем бою, хоть в поле, в окопах, хоть в городе, на улицах и в зданиях, у этой пульки преимущество. Плюс меньший вес патрона и меньшая себестоимость. Это тоже в масштабах большой войны очень важно. Идеальное на все случаи боя оружие, как и идеальный для всех ситуаций патрон, наверное, невозможны. Но оружейники моего времени в разных странах, изучив прошлый опыт применения и делая прогнозы на будущее, остановились именно на малом калибре. Вот, давай для начала, поговорим о промежуточном патроне. Тут, кстати, всплывает и действие в бою германской и советской наименьшей пехотной единицы — отделения. У нас, да и, по-моему, во всех других странах, кроме Германии, в основе боевого действия пехотного отделения лежат действия рядовых солдат, вооруженных магазинными винтовками со штыками. Ручной пулемет им только помогает решать боевые задачи. Так? (Куевда, не сильно знакомый с это темой, только пожал плечами). Можешь мои слова потом у специалистов уточнить. На нашей трехлинейке прицельная планка проградуирована на 2000 м. Да, ее пуля на таком расстоянии еще имеет поражающее действие. Но ведь для поражения нужно еще и попасть. И даже, если винтовку намертво в станке зажать, у нее будет на таком расстоянии радиус рассеивания в несколько метров. Как ты думаешь, на каком расстоянии может попасть в наступающего врага, пусть даже из окопа, при стрельбе с упора, среднестатистический пехотинец, особенно, недавно мобилизованный?

— Думаю, метров с пятисот.

— А не больше трехсот не хочешь? Пехотинец ведь не в тире стреляет и даже не в саду, как мы с тобой. По нему ведь ответный огонь ведется. И из стрелкового оружия, и артиллерийский, и танки могут впереди вражьей пехоты ползти, «гремя огнем, сверкая блеском стали…». Получается, где-то четыре пятых всей мощи винтовочного патрона расходуется стрелком почем зря. А это зря потраченные ресурсы и человеко-часы, зря носимый в подсумках и возимый транспортом вес и объем. Условно говоря, солдат, при одном и том же весе амуниции сможет переносить больший боезапас промежуточных патронов. Плюс экономия. В масштабах страны это много значит.

— С этим ясно. А чем немцы от остальных отличаются? Ты начал говорить и ушел в сторону.

— А у них действие пехотного отделения строится вокруг пулеметного расчета. У них даже сам пулеметный расчет не два человека, как у нас, а три. Они таскают с собой два сменных пулеметных ствола и массу железных коробок с пулеметными лентами. А остальные солдаты отделения, вооруженные карабинами Маузера, на дальние расстояния почти и не стреляют. Вот немцы из этой концепции боя и ввели первыми промежуточный патрон и автомат (так называемую штурмовую винтовку) для него. А Красная Армия максимум, что в войну успела, — с 44-го года вместо винтовок пустила в войска более короткий карабин с не примыкаемым, а с откидным игольчатым штыком. И еще проходил войсковые испытания пулемет Дегтярева под промежуточный патрон. Этот пулемет потом, уже в 50-е годы был принят на вооружение. Кстати, товарищ Дегтярев кое-какие механизмы для своего агрегата позаимствовал у немцев. В частности, механизм подачи патронов из ленты. Да и хранение самой пулеметной ленты в приставном снизу барабане при пулемете — тоже от них.

— Так ты считаешь, что МГ-34 лучше нашего ДП?

— Определенно лучше. Но и он не идеал. Идеал немцы создадут через пару лет и назовут МГ-42. Этот пулемет будет оставаться на вооружении множества стран еще несколько десятилетий после войны.

— А его конструкцию ты описывал?

— Описывал, — кивнул Алексей Валентинович. — Я его в нашем школьном музее разбирал и собирал. И очень рекомендовал «изобрести» его раньше немцев. Хотя, не знаю, получится ли. У нас винтовочный патрон с выступающей закраиной, а у немцев без, с прорезью. Вот, скажем, наш авиационный ШКАС немцы так и не смогли скопировать именно из-за такого различия в патронах.

— Ладно, Алексей, — встал со стула Михаил, оправляя под ремнем гимнастерку, — с тобой, я вижу, об оружии можно до вечера говорить. Раз ты уже этот чудо-пулемет описал — не будем повторяться. Я пойду, а ты займись плановой работой. Кстати, — сказал, обернувшись уже от дверей, — пистолет не забудь разрядить.

За обедом слушали по приемнику Москву. Были и песни, и сообщения о рекордных урожаях и плавках металла, и об успешном призыве мужчин и народнохозяйственного транспорта на Большие учебные сборы (скрытая мобилизация). Опаньки. А ведь, если товарищ Сталин решил ничего не менять — скоро начнется Освободительный поход в Польшу. Так, так, так. А ведь есть еще, что сказать на эту тему Советскому руководству…

— Слушай, Михаил, — обратился Алексей Валентинович, дуя на обжигающую жирную уху в ложке, — после обеда, мне с тобой нужно будет поговорить. Я опять кое-что вспомнил. Надеюсь, не поздно.

— Ладно. Поговорим.

— Насколько я помню, — продолжил Алексей Валентинович уже в кабинете, — в эти дни товарищем Сталиным принимается окончательное решение о сроке вступления Красной Армии в Польшу, я думаю, сроки будут примерно теми же, что и в моем времени. 17 сентября.

— Я это читал в твоих мемуарах. Ты еще рекомендовал не обижать поляков, в том числе и офицеров, полицейских, чиновников, духовенство и даже капиталистов. И не возвеличивать братских освобождаемых украинцев, белорусов и литовцев.

— Все так. Рекомендовал. А сейчас я просто хочу рассказать о наших чисто военных ошибках, не о политических, которые, вполне можно избежать.

— То есть, ты этого еще не писал?

— Нет. Как-то упустил.

— Ладно. Клава, прервись на минутку. Ты умеешь быстро печатать то, что говорят вслух?

— Доводилось, — кивнула Клава.

— Тогда откладывай перепечатывание рукописей твоего супруга и вставь в машинку чистые листы с копиркой. Будешь печатать вслед за ним. Мои фразы вставлять не нужно.

— Хорошо, — Клава заменила бумагу, — я готова.

— Так вот, — начал, не спеша, чтобы жена успевала, Алексей Валентинович, — основная, я бы сказал, ошибка была в плохом взаимодействии наступающих частей. Танки рвались вперед зачастую без пехоты и без своих тыловых подразделений. Некоторые военачальники из второго эшелона упрямо не пропускали вслед за ушедшими вперед танками их тыловые службы подвоза горючего. Вместо этого они занимали дороги уже своими боевыми частями первого эшелона. Все «ура!» Все в атаку! «Даешь Варшаву, взят Берлин!» А в танковые баки передовых подразделений что заливать? Собственную мочу? И танки останавливались. В лучшем случае приходилось в танковом полку, допустим, сливать горючее у двух батальонов в баки третьего. Дальше. Танкам нужна моторизированная пехота, хотя бы на грузовом транспорте, и артиллерия, хотя бы полковые трехдюймовки. Боев в моем времени было не много, большинство польских войск сдались в плен, не сопротивляясь. Но потери убитыми и ранеными, конечно же, были. Цифры потерь я не помню: в разных источниках они в разы колебались. Давай-ка, Михаил, попробуем их еще уменьшить. Зачем платить солдатской кровью за ошибки командиров? Бои были и, так сказать, в поле, и в городах. И в поле, и особенно в городах, поляки массово применяли простое еще испанское противотанковое изобретение — бутылки с горючей смесью. Чаще всего они использовали смесь бензина с какой-нибудь менее горючей добавкой: нефтью, соляркой, мазутом, керосином. Видимость из танка, сам понимаешь, хреновая, и без сопровождения пехоты он просто обречен, особенно, повторюсь, в городах. Тактика штурмовой группы должна быть примерно следующая: по улице медленно, со скоростью пешехода движется танк, а вплотную за ним — рассредоточенная пехота. Пехотинцы внимательно следят, чтобы ни одна вражья зараза не приблизилась к танку или не бросила ничего сверху. Если где-нибудь в доме оживает огневая точка — снаряд туда посылает танк. Впереди баррикада — опять танк. Симбиоз. Взаимопомощь. У наших БТ и Т-26 пушки сравнительно малого калибра. Против каменных стен слабоваты будут. Лучше бы к ним на помощь плюс к пехотинцам добавить еще и полковые трехдюймовки, которые вполне можно катить по улицам силами расчетов. Вот при таком раскладе потери сведутся к минимуму. А за такими штурмовыми группами уже идет пехота второго эшелона и занимает город, при необходимости зачищая подозрительные здания. Да, если мне не изменяет память, самые кровопролитные городские бои были в моей истории в Гродно. Там кроме регулярных войск массово нападали на наши танки группы патриотично-романтично настроенной польской молодежи. Как и в Гражданскую войну, детишкам хотелось героически повоевать за правое, как им казалось, дело. Им раздали винтовки и зажигательные бутылки. Наши, оторвавшиеся от своей пехоты танки, горели, как свечки. Кстати, Михаил, можешь узнать по своим каналам. Хваленые немцы тоже сильно пострадали от польских гражданских жителей. Первый штурм Варшавы уже состоялся. И тоже фашистские передовые танки ворвались в город, не дожидаясь отставшей пехоты. Итог — единицы панцеров смогли выехать обратно. Остальных сожгли к такой-то матери, а сдавшиеся экипажи варшавяне, у нас писали, буквально разорвали голыми руками.

— Это интересно. Я узнаю.

— Узнай-узнай. При штурме полевых укреплений, окопов, пехота танкам также необходима. Если вражеский солдат не испугается громыхающей ему навстречу и стреляющей железяки (хотя, конечно, многие боятся), он спокойно пригнется в окопе и переждет, пока танк не проедет. А потом закинет ему сзади на моторное отделение опять же бутылку с горючкой. Идущая следом за танковой броней пехота ему бы в этом помешала.

— Вполне логично.

— Вот, вот. Логично. Но наши отцы-командиры (да, и немецкие тоже) пришли к этому не путем умозаключений, а путем подсчета потерь и солдат, и боевой техники…

— Еще что-нибудь?

— Пока нет. Если вспомню — добавлю.

— Ну, и то хлеб. Клава, успела напечатать?

— Вот, пожалуйста, — достала страницы, прокрутив барабан пишущей машинки, Клава.

— Ну, что ж. Я передам наверх. Думаю, еще успеют оценить и отреагировать.

17 сентября, выйдя с Клавой на завтрак, Алексей Валентинович застал в гостиной уже сидящего за столом с утренней «Правдой» Михаила.

— Доброе утро, — поприветствовал он его. — Что пишут? Началось?

— Доброе, — кивнул Михаил. — Началось. Но в газете об этом еще ничего. Ее ведь вчера в набор сдавали. Но я с утра позвонил, куда надо. Узнал. Все идет по плану. Границу перешли. В 12.00 по радио выступит Вячеслав Михайлович. Тогда и вся страна узнает. Вы с Клавой тоже прервитесь на это время — послушаете.

— Хорошо. Меня больше интересует официальное объяснение Молотовым мотивов похода в Польшу. Такое же, как в моем времени, или поменялось? Ты еще не в курсе?

— Об этом, — покачал головой Михаил, складывая газету, — мне не рассказали. Подождем — услышим. Потерпи.

Без пяти двенадцать, все трое опять собрались в гостиной перед включенным радиоприемником. «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути…» — своим характерным приятным тембром пел Утесов. Михаил уже сидел в черном кожаном кресле, приветливо глядя на вошедших супругов. Супруги расположились рядышком на диване. Диктор объявил о срочном правительственном сообщении. Из всех троих больше всего, по-видимому, переживал Алексей Валентинович. Капли пота непроизвольно выступили у него на широком лбу и висках, но он этого не замечал; по спине, вдоль позвоночника, пот тек буквально ручьем; сердце колотилось в груди в бешеном ритме. И товарищ Молотов заговорил.

Буквально после первого десятка фраз Алексей Валентинович успокоился, откинулся на прямую спинку и заулыбался: товарищ Сталин таки да, как говорят в Одессе, прислушался к его мнению. Точной речи Молотова в своей действительности он не то, что не помнил, — просто не знал. Но суть ее представлял. Речь должна была идти об освобождении братских украинского и белорусского народов от ига бело-панской Польши и счастливом воссоединении их с единокровными соплеменниками в Советском Союзе. Примерно так. Логика и знание истории подсказывают. Но сейчас Нарком иностранных дел говорил совершенно другое.

Красная Армия сегодня рано утром, оказывается, перешла свою западную границу совсем с другой целью: спасти весь многонациональный народ, населяющий Восточную Польшу от ужасов войны, преступно допущенной трусливо сбежавшим польским правительством и его недальновидной политикой; навести порядок на землях, оставшихся фактически в хаосе без управления и, кто бы мог подумать, остановить наступающие германские войска, хоть и дружественные Советскому Союзу, согласно недавно подписанному договору о ненападении, но в отношении Польши, все-таки, совершающие насильственные действия. (Интересно, а господин Риббентроп был заранее оповещен о содержании речи товарищи Молотова? С германскими друзьями ее согласовывали? Или для них это «приятная» неожиданность? Спасение восточных польских земель от германских насильственных действий…).

И ни слова об освобождении польских трудящихся от эксплуататоров помещиков и капиталистов. Тоже знаковое умолчание.

Дальше следовал насмешливый укор западным союзникам Польши, трусливо бросившим ее наедине с наступающими полчищами вермахта и даже запретившим, на всякий случай, выдавать боевые патроны своим передовым частям, самоотверженно, не щадя живота своего, «воюющим» с Германией, исключительно сидя в своих глубоких окопах и толстостенных комфортабельных многоэтажных дотах на линии Мажино.

Товарищ Молотов выразил дань уважения мужественным польским солдатам и офицерам, в неравных условиях пытающихся безуспешно отстоять родную землю и, особенно, Варшаву.

Высказал уверенную надежду, что польское население, независимо от своей национальной принадлежности, как гражданское, так и одетое в военную форму, не будет воспринимать Красную Армию в качестве врага. А, напротив, отнесется с пониманием и уважением к ее миролюбивой миссии по наведению порядка в восточных провинциях Польши. (ПОЛЬШИ!!! И никаких тебе захваченных белополяками еще в Гражданскую войну украинских и белорусских земель).

Минут двадцать говорил товарищ Молотов в таком духе. И с каждой фразой успокаивалось сердцебиение Алексея Валентиновича, и высыхал уже переставший выделяться пот на его позаимствованном молодом богатырском теле. Колесо истории с его помощью медленно начало поворачиваться на пользу, как он ее понимал, Советского Союза. Теперь ему, не верующему в Бога, в ближайшее время оставалось молиться и надеяться, что он не ошибся в своих расчетах по поводу реакции польского населения, особенно, военных…

Content

Павел Кольцов
Чем я хуже?

Глава 1 Молодая жена

Глава 2 Домашний уют

Глава 3 Два хватания за револьвер

Глава 4 Увлекательное общение с соседями

Глава 5 Тайный сообщник

Глава 6 Последние деньки на свежем воздухе

Глава 7 Невеселый Веселенький

Глава 8 Сила фамилий

Глава 9 Товарищи офицеры

Глава 10 Пенсне и трубка

Глава 11 Аванс и шутка

Глава 12 Призовая стрельба

Глава 13 Полезные советы