Из Еврейской Поэзии XX Века

Предисловие

В 1973 году в Киеве добрый знакомый предложил посетить семью Давида Гофштейна, с которой был дружен, — Фейгу, вдову поэта и дочь Левию. Поскольку имя Гофштейна я услышал впервые (мне было тогда девятнадцать лет), пролистал перед встречей его стихи (в переводах на русский с идиш) — ничем не приметный советский сборник. С таким впечатлением я и пошел к Гофштейнам. По ходу общения мне показали подстрочники нескольких стихотворений. Несоответствие читанного накануне подлинному Гофштейну было столь вопиющим, что, вернувшись к себе в Ленинград, я бросился восстанавливать справедливость[1]. По крайней мере, тогда для меня открылась проблема переводного наследия еврейских поэтов.

В 89-м году в Риге стал издаваться «ВЕК» — литературно-публицистический альманах «Вестник еврейской культуры». Даже в то время, на закате советской действительности, это был неправдоподобный прорыв — первый, единственный на Союз легальный и безцензурный еврейский русскоязычный журнал. Взвешенность и широта, вкус и открытость культурного диапазона оградили столь долгожданное начинание от возможных стереотипов. Со своей стороны, я благодарен «ВЕКу» не только за приглашение заведовать отделом поэзии, но также и за причину этого приглашения, — актуальность проблемы нашла понимание, — восстановить для тысяч людей адекватное представление о масштабе, корнях и содержании еврейской поэзии советского времени.

Но задача виделась и в другом — познакомить читателей с лучшими именами поэзии еврейского мира. Эту линию начинала публикация Гринберга.

Редакция остановилась на опыте монографического перевода, видя в нем возможность целостного прочтения, единой переводческой концепции. Желаемое совпало с действительным. Создание корпуса переводов (они выходили под рубрикой «Антология еврейской поэзии ХХ века») непосредственно связано с тем двухлетним периодом — существованием «ВЕКа». Предпоследний, седьмой, номер журнала («Антология» издавалась со второго номера по седьмой) я получил уже здесь, в Израиле.

В жизни намерение всегда идеальней осуществления. Часть из задуманного удалось воплотить. Она-то и составляет настоящую книгу.

Валерий Слуцкий

…В последнем письме ты обронил несколько слов о мучительных днях, о «теснине без выхода», о «погубленном смысле жизни». Эти глупости, откуда они у тебя, реб еврей?

Хаим Ленский

из письма Аврааму Кариву,

21 ноября 1933 г.

Ошер Шварцман

1889–1919

Корчма

Минуешь деревню, в полях за дворами

Корчма, покосившись, стоит, заперта,

В раздумье, как старец, который мирами,

Бывало, вертел в молодые лета.

— Ну, ветер, выдергивай с крыши солому,

Кружи в озорстве неуемной игры.

Увы, не дано возвратиться былому, —

Не вверх я иду, но спускаюсь с горы.

И вывески нет на истлевшем подъезде,

И пальцы не тронут дверного кольца,

И чудные россказни канули вместе

С кружком неизменным в луче каганца.

Не вторит струна подгулявшей ораве,

И споры в хмельной не сливаются крик;

И в дрожь не кидает, и мозг не буравит

От тайны, что пьяный доверил язык.

Безмолвна корчма, погруженная в дрему.

Помедлит проезжий, приблизившись к ней,

Но только острей затоскует по дому

И, кутаясь в бурку, погонит коней.

Лишь ветер смеется, корчму будоража,

И скрипнув утопшим в бурьяне крыльцом,

О давних грехах ей напомнит, она же

Стоит, как старик, что пристыжен юнцом…

1908–1909, Бердичев

«Целовал золотыми устами волну…»

Целовал золотыми устами волну

Луч из солнечного придела;

Обезумев, рванулась она в вышину

И уж более жить не хотела.

1908–1909, Бердичев

«Я видел меч: сверкал, звеня…»

Д.

Я видел меч: сверкал, звеня,

Его клинок — алмаз —

Небесным всполохом огня

Мне резануло глаз.

Я видел снег: безгрешно бел,

Едва с небес упал —

Никто коснуться не успел

Чистейших покрывал.

Но пригляделся, и печаль

Мне сжала грудь тотчас:

Запятнан снег, в щербинках сталь —

Прекрасный сон погас.

1909, Киев

«Где небеса окаймлены…»

Где небеса окаймлены

Голубоватыми лесами,

Струится пенье с вышины —

Там, неземными голосами

Земные дали напоя,

Ликуют ангельские хоры,

И вторят светлые просторы

Свободной песне бытия.

И вдруг в лучах изнемогли

И на мгновенье смолкли дали,

И, неподвижные, припали

К цветам не выпитым шмели…

Но дуновенье ветерка

Коснулось вновь земного лона,

И всё от солнца до цветка

Внимает песне удивленно.

И с ней, немолкнущей, слились,

Затрепетав в ожившем мире,

Простор полей, леса и высь,

Что стали вдруг светлей и шире.

И с песней жизни разделя

Размах безудержной свободы,

Звенят лучи, поет земля,

И ветры водят хороводы.

И я бегу, догнать спеша

Лавиной льющиеся звуки,

И к ним протягиваю руки,

И одурманена душа

Безумством радости! Играй

В лазури, скрипка золотая!

И счастье, в сердце нарастая,

Готово хлынуть через край!

1911, Киев

«Сестра, мне вдруг стеснило грудь…»

Сестра, мне вдруг стеснило грудь,

Не в силах горечи унять я,

Как-будто смерть нам застит путь,

Раскинув черные объятья;

Как-будто, сердце леденя,

Подстерегает дух лукавый

И за какой-то грех меня

Терзает с тайною забавой.

Он зазывает, пряча смех,

Чтоб угодил в силки к нему я,

И там когтил бы сердце «грех»

И пил по капле кровь немую.

Сестра, я верю — твой ответ

Поможет радость уберечь нам, —

Греха, скажи мне правду, нет

В блаженстве столь недолговечном.

1911 (?)

«И будет амбар твой без двери и крыши…»

И будет амбар твой без двери и крыши,

От дома останется кучка золы,

И зернышка там, где ломились столы,

Не выищут мыши.

Рассыпешься легче трухлявого пня,

Истлеешь, как платье, побитое молью,

За то, что кичился, народ мой казня

Неслыханною болью;

За дверь, что жестоко ты запер, когда

Ребенок, спасаясь, протягивал руки,

За то, что смеялся над голосом муки,

Над мукой стыда.

Твой дух испарится, как сырость от ветра,

И медленно сила твоя изойдет,

И сгинешь, отброшен, как выжатый плод.

И будет народ мой

Тебя провожать в молчаливой печали,

Как прежде — подобных тебе,

И бремя влача, что с твоим не сравнится,

Идти и идти.

Весна 1915

«Окутала ночь меня темным крылом…»

Окутала ночь меня темным крылом,

Опять о покое напомнив былом…

…И кажется, кто-то, затерянный в поле,

Взывает, молитвенно руки воздев:

«Мой Бог, снизойди к человеческой боли,

Будь милостив к тем, кто изведал Твой гнев.

Для всадника, что пробирается чащей,

Как прежде, окошко зажги на пути;

Немому местечку надежно светящий

Хотя бы один огонек возврати.

А те, кто оружье держа наготове,

Во мраке столкнулись теперь как враги,

Не шепчут ли втайне: „Мой Бог, помоги

Вернуться домой!.. Неповинен я в крови…“

Когда не осталось и зернышка впрок,

И гибнут местечки без хлеба, должно ли

Сегодня стоять невозделанным поле

В кольце загороженных страхом дорог?..»

Весна 1915

Видение

Теперь приди, возлюбленная!

Видишь,

Слова пророка поднимают их

Из ям и топей.

Из нищенских могил

На склонах гор и в сумрачных долинах

С хвалой и песней воинство встает.

И кто в слезах засеял поле смерти —

Ликуя, возвращается теперь

Для новой жатвы… Вот они идут,

Стремительны, как юные олени,

Как легионы ангелов, светлы.

И гордый дух

Ведет их молчаливые полки,

И гром орудий их сопровождает.

Лазурная невеста, обрати

Лицо навстречу лучезарным братьям.

И тело скорбное омой

Познаньем и прощеньем в море жизни,

Которая попрала смертью смерть

И вновь сверкающую чашу

Проносит сквозь огонь и кровь.

В предназначении высоком

Отныне ты едина с песней будь,

Что низвергается потоком,

Как водопад с небес.

1917–1918

«В поздний час, тревоге вторя…»

В поздний час, тревоге вторя,

Перед взором предстает

Чернота ночного моря,

Бури яростный налет.

Там, в кипящей круговерти

Вижу скопище голов —

Черный ящик тащат черти,

Адский празднуя улов.

А из ящика, истошен,

Крик простерся над волной,

Будто мир в пучину брошен

С грузом горести земной.

Вот проглочен, как могилой,

Вот возник из глубины

Ящик тот, и с прежней силой

Вопли скорбные слышны.

И, кипя в порыве диком,

Стонут пенные столбы,

Заглушаемые криком

Человеческой мольбы…

1918, Весна

«В осеннюю ночь за потоком дождя…»

В осеннюю ночь за потоком дождя —

Ни звездочки, лишь водяная завеса.

И вскрики возницы, во тьму уходя,

Стихают в безмолвии топкого леса.

Мой Боже, прости в эту пору меня

За блеск разожженного мною огня,

Веселость с которой поленья запели,

За это гляденье без смысла и цели…

Когда же усилится вой сквозняка,

А угли подернет налетом белёсым —

И в сердце мое погрузится тоска,

Подобно увязнувшим в топи колёсам…

Осень 1918, Киев

Из цикла «Суббота»

Блюме Яхнис

И уже утихает Самбатьон-река…

И степной горизонт золотят облака,

И, подобное зыблющейся пелене,

Темно-синее море в закатном огне.

Наклонился олень к лучезарной реке.

Чудный город мерещится мне вдалеке,

И мечтающий взор отвести не могу

От страны золотистой на том берегу…

1918, Киев

В темную ночь

Когда чернотой мои мысли объяты,

И я растворен в непроглядности мглы,

Я слышу вдали штормовые раскаты —

Дробятся валы.

Мне видится битва в кипении моря,

Летящие гребни теней —

Там черные всадники мчатся, пришпоря

Гигантский коней.

Несутся, сшибаясь, ряды исполинов —

С грядою — гряда.

Кто в беге промедлил, оружье не вскинув, —

Уже никогда

Его не нацелит. И в месиве битвы,

В сплетении тел и копыт —

Метущийся ропот проклятья-молитвы,

И ярость кипит…

Когда я во мраке, мне видится поле,

Где властвует смертная мгла,

И чудится стон человеческой боли,

Застывшие в корчах тела.

1918, Киев

«Со мною будь…»

Со мною будь,

Мечтой единственною будь,

Томящей далью всех осуществлений,

Неизъяснимостью метущихся стремлений.

Ты утомленное тоской

Мне сердце ясной песней тела

Сейчас наполнила — такой

В закатной алости покой

На поле битвы опустелом.

Где битва смертная прошла,

Теперь в безмолвии печали,

Подобьем черного орла

К закату сумерки припали,

И хищный клюв

В его багровость окунув,

Пьют кровь простертой дали…

Но и с тобой,

И в тихой близости с тобой

Не успокоиться мятущимся стремленьям,

Душе, охваченной неведомым томленьем.

1918, Киев

«В стране людской печали…»

В стране людской печали

Что в ответ

Скажу тому, кто изнемог от бед,

Кто пеплом гасит боль страданий?

Перед тем

Язык мой нем…

И гнев смиряя свой,

Я с непокрытой головой,

Нагим и нищим

В пустыню устремлюсь. И станет мне жилищем

Обитель ветра и песка,

Палящий небосвод заменит крышу.

И к людям не вернусь до той поры, пока

Я слово избавленья не услышу.

1919, Киев

Печаль

В светлейшей из моих улыбок

И в самом дружественном взгляде

Скрывается печаль, подобно вору.

Но, не таясь теперь,

В распахнутую дверь

Она ко мне вошла, как званый гость к застолью.

В ней боль ребенка, изгнанного прочь,

Когда отец проводит в блуде ночь.

Она спешит за мной по одиноким тропам,

Чтоб сердцем завладеть,

Как сумрак в зимний день — безмолвными полями.

Я нисхожу под кров

Страданий вековых, что на весах миров,

Не знаю, существует ли?.. Я вижу

Глаза простертых жертв, и древняя печаль

Врывается ко мне, как ветер в полночь,

Сказать:

«Ты обречен оплакивать себя,

Умом и сердцем в двух мирах скорбя,

И тихою овцой, прибившейся к ночлегу,

Войдет однажды смерть, чтобы уснуть с тобой…»

И больно мне за дни, что будут смертным мраком

Похищены, они встают, подобно знакам

На вековом пути, и горестно за мир,

С молитвой на устах идущий на закланье…

И я, припав к колоннам бытия

И веры, говорю:

«Я — жалкий человек, затерянный в полях,

Пронзенный скорбью и с неверьем в сердце —

Чего ж я жду?..»

1919, киев

Давид Гофштейн

1889–1952

«Еще глядится меркнущий закат…»

Еще глядится меркнущий закат

В чердачное окно.

Последний листопад.

Я, замерев, стою как бы на страже,

И взор мой дожидается, когда же

Украдкой поторопится опять

Земное притяженье

С влажной ветки

Еще один поблекший лист сорвать.

1909

В лесу

Полдневным солнцем взор мой утомлен.

Подобен лес лучистому виденью.

Я прохожу сквозь блеск его колонн,

Ложусь на тень и укрываюсь тенью.

Я уменьшаюсь. Братья муравьи

Неугомонным подняты набатом.

Из двери в дверь, по выступам и скатам

Стремится ток их дружной толчеи.

А этот отделился от ватаги.

Шутя я преградил малютке путь,

А он не соглашается свернуть,

И дорог мне напор его отваги.

И вновь я запрокидываю взгляд

К высокому слепящему проему.

Теперь в толпе деревьев меньший брат,

Я радуюсь их трепетному дому…

1912

Пушкину

Мы ночевали на казачьих постах.

А. С. Пушкин

И потому здесь боль моя легка мне,

И грусть моя мне часто дорога —

Его дыханье помнят эти камни,

Касалась этих троп его нога…

И с юности в полях моих скитаний

Целил меня его свободный дух,

И свет его покоя не потух

Средь рабских мук и тяжких испытаний.

Как прежде он, покинул я поля.

К лучам вершин и сумрачным долинам

И я вошел рабом и властелином,

С ним полноту восторга разделя.

1912

«О время, о пространство, о число!..»

О время, о пространство, о число!

Как на прибой, ступил на вашу грань я,

И юный взор мой ваше простиранье,

Как дали океана, увлекло…

По зыбкой кромке влажного песка,

Что вашей необъятностью объята,

За мною тень ступает воровато,

И удочка в руке моей легка.

Среди миров, стремясь постигнуть вас,

Я удочку мою в рассветный час

Закидываю с берега земного.

И в пламенную зоркость юных глаз

Стекают капли вечности с улова…

1917

«Моя мама в самом начале дней…»

Моя мама в самом начале дней

Показала однажды мне

Там, на синем бархате в вышине

Тарелочку — лунный круг.

И я тянулся туда за ней

Из крепости нежных рук,

Туда забросил я в первый раз

Искры жаждущих глаз…

Ах, тарелочка в небе!

Как в те года,

Я к тебе устремляю взгляд.

И по-детски беден я, как тогда,

Как тогда, по-детски богат.

И опять в синеву к твоему лучу

Я сегодня руку тяну

И небесную сеть всколыхнуть хочу,

Всполошить твою глубину…

И когда ты качнешься на той волне,

Ясный луч с небес оброня,

Погрозит в ответ звездный палец мне —

И довольно будет с меня…

1917

В пути

Клянусь, мне этот лес уже знаком,

И эту нисходящую покато

Долину видел я когда-то

И дно ее, покрытое песком.

Под колеса скрипучее болтанье

Во мне ликует память, сохранив

Любой ничтожнейший извив

На всех дорогах моего скитанья…

Клянусь я, этот миг воскрес!

В какой-то бытности старинной

Я этой двигался долиной,

И простирался

Этот лес…

1917

Яблоко

Ты снегом и вином наполненный сосуд.

О, сколько чистоты в пьянящем аромате,

В тончайшей кожице, чью свежесть берегут

Две нежные печати!

Чем утолят беснующийся пыл

Язык и нёбо? Жаждущему взгляду

Как приказать мне, чтобы не испил

Весеннюю усладу?

Ты память снежной белизны

Цветов и солнечного шквала!..

Но зубы ждут, занесены,

Укус — пропало…

1917

«Я увидел ее у реки…»

Я увидел ее у реки

Под нависшей

Из сплетенных ветвей зеленеющей крышей,

Что заплатана белизной облаков.

В двух десятках шагов,

Где листва поредела,

Там, к молчанью земному припав,

Немо камень чернел — распыленного тела

Моей родины древней упрямый сустав…

Я увидел — ликующе обнажена,

Шла в короне волос, что волной ниспадали,

И ко мне донеслось из воскреснувшей дали

Древне-юных времен:

— Ее имя Жена!

1917

«На строгих стульях…»

На строгих стульях

В полумгле каморки

Одежды наши — две невнятных горки…

Как на песке

Пустынного залива

Они

Нас поджидают терпеливо…

Там вдалеке

Покинутые стены,

А здесь — безумство волн, кипенье пены…

О, не спеши смежить усталый взгляд,

То трепетное зеркало, в котором

Сквозь влажный блеск еще стремлюсь я взором

В прекрасное забытое «назад»…

1917

«Тускнеют улицы в тумане…»

Тускнеют улицы в тумане —

Придушенно дрожит фонарный свет,

Исчезли выступы, и впадин больше нет,

Отрублены края, размыты грани…

У стен, сомкнувшихся плотней,

Стоит вода,

Я здесь хожу так много дней

Туда, сюда —

Безмолвный страж…

Но слышишь?!.

Там живое

Движение средь зябкой немоты,

В тумане юный смех —

Проходят двое…

……

Такой же точно вечер помнишь ты?..

1917

Вечер

Любимая,

Мы вновь одни. О нас

Не вспомнит мир, как мы о нем когда-то…

Над гулом алчной улицы погас

Последний луч

Усталого заката…

Закрытая на ключ

Белеет дверь, и мгла

На стареньком диване,

Окутав нас, по ало-красной ткани

Уже чернила ночи разлила…

Моя любовь!

В сомкнувшейся тиши

На голову мне руку положи

Вот так…

И, ощутив твою ладонь,

Навстречу ей пылает вновь огонь

В моей груди, где сердце слабо тлело…

Благодарю

Тебя, моя жена,

За жажду, что тобой напоена,

За вздрагиванье трепетного тела!..

1917

«Быть человеком так печально-сладко…»

Быть человеком так печально-сладко

В пять месяцев!

И целый мир — кроватка,

И собственные пальчики влекут,

В головке мягкой

Теплится щепотка

Сознания,

И возле подбородка —

Фланелевый лоскут,

И ротик полн искания немого

Сосать, сосать…

И, погружаясь снова

В единственное чувство,

В нем тонуть,

И клещиками губ с чистейшей жаждой

Захватывать и жать,

И знать частичкой каждой

О том, что неразлучны рот и грудь.

Быть человеком так печально-сладко!

Глубокой ночью

Вдруг открыть глаза

И, ручки протянув над одеялом,

Кричать, кричать, кричать,

Покуда в тельце малом

Быть человеком так печально-сладко!..

1917

Виолончель

Что унываешь ты, душа моя?..

Псалом 41, 6

Что ты гудишь, душа,

Из глубины груди?

И стены дрожат —

Оплот бытия.

И славы блеск твоей

То высоко вверху,

То, опустившись, сер

От пыли ног твоих.

Что ты гудишь, душа,

Из глубины груди,

Купаясь в пыли

И моясь в золе?

Так птицам, даже в зной

Боящимся воды,

Прохлада — от земли,

И свежесть — от песка.

Что ты гудишь, душа,

Из глубины груди?

Так кровь на немых

Каменьях кипит.

Так жертвенная кровь

Невинная кипит,

Стекая по камням,

Доверчиво-тепла.

Ну что ж! Гуди, душа,

И в глубине груди

Светлей от золы

И кровь оттирай.

От трепета — нежней,

От слез яснее стань.

Да будут для тебя

Как факел скорбь и боль!

1919

«На тихих пажитях весенних диких далей…»

На тихих пажитях весенних диких далей

Еще сочится трепетная кровь,

И к сердцу черному прижали ночи

Боль оскверненных дней…

Но лоно мягкое туманов прорезают

Полоски пламени и ожиданью

Вычерчивают огненные знаки

Грядущего страданья!

И у ворот прозрачного рассвета

Как-будто начеку

Звук мчащегося горна…

И к первому рывку

Вновь конница готова

В предчувствии удара битвы новой

И проносящихся равнин…

Я крикам радостей людских

В многоголосице внимаю,

Но неизменная проглядывает в них

Трепещущая боль немая…

Когда готова ночь в безмолвном лоне

Упрятать день, я неустанно к далям

Душою пламенеющей тянусь…

Желанья тысячами уз

Меня сковали,

И за колесами, усталыми от битв,

Шагаю пленный я в полях просторных.

И с ними я готов к бодрящим звукам горна

И к новым заревам грядущего огня,

К страданьям очищающего дня!..

1920

«Еще опоясаны стены лесами…»

Еще опоясаны стены лесами,

И гулки пустоты,

И сор под ногами,

И саднящий воздух

От извести серый —

Но дали миров обновленных

Открыты мне светлою верой…

Я их обновленными вижу

Над маревом пыли,

Где в зыбком развале

Клубы дымовые

Еще не опали…

Глазами лучистой любви я

Миры обновленные вижу

Сквозь дымные дали.

1922

«Поведай мне, мой друг…»

Скажи мне ты, кого любит душа моя…

Если ты не знаешь этого, прекраснейшая из женщин…

Песнь Песней 1, 6-7

Поведай мне, мой друг,

Нежнейшая средь женщин,

Отрада так пленит,

Иль плен твой так отраден?

К рассвету иль закату твой сад росой увенчан?

В нем день заночевал,

Иль ночь осталась на день?

Поведай мне, мой друг,

Нежнейшая средь женщин,

Где отыщу страну, край этих шей лебяжьих?

Молю тебя, доверь, кому тот край завещан?

Куда направлюсь я искать его, куда же?..

Так не стыдись, мой друг,

Нежнейшая средь женщин,

Коль нет земли такой,

Прошу тебя одну,

Позволь, на этой шее

Я буду безутешен,

Позволь на этой шее

Оплакать ту страну.

1927

«Предметы виснут и парят…»

Предметы виснут и парят

По одиночке, массой, в ряд…

Их набегающее море —

Цветная пена мелочей

В моем расширившемся взоре

Играет блестками лучей.

Волною собственной воздеты,

Переливаются предметы…

Кружится роем танцовщиц

Поток трепещущих вещиц…

Предметов радужная пена!

С утра мой взор у них в плену.

В их кружевную глубину

Бросаю сеть и постепенно

Мысль завершенную тяну.

Тащу из моря безделушек,

Мерцаний, граней, завитушек

Мысль завершенную одну,

Чтоб ей, родясь в их пестрой гуще,

Уловом радовать меня,

В сетях сознанья сохраня

Все то, что нежно, зыбко, суще…

1933

Ирпень

I

Я отпуск взял для творческих минут,

Когда покой готов включиться в труд…

Река Ирпень, лучистые опушки,

Лесных тропинок сбивчивая вязь…

И если верить голосу кукушки,

Здесь долголетье дарят не скупясь…

Простерлась даль зеленым полукругом,

Среди цветов гуденье ос над лугом…

Ах, разве от того, что минул год,

И мир — другой, и ты уже не тот?..

Я увидал, что постарел лицом…

И липа умирает над крыльцом…

И силы разрушенья непреклонны,

Но возле стен, где властвуют они,

Ликует жизнь, а сколько там, взгляни,

Деревьев старых бодро держат кроны!..

Нет, нет! Лишь в изменении сполна

Мне радость постоянства вручена!

ΙΙ

С добрым утром! И в ответ

Восклицанья слышу те же.

Снова делает рассвет

Ясной голову и свежей.

И веселая трава

Холодком приятна коже,

И роса и синева

Поступь делают моложе.

И кукушка, словно дар,

Обещает долголетье —

Ты еще совсем не стар,

Будешь долго жить на свете!..

1939

Из цикла «Молитвы»

I

Не допусти,

Отмеряющий дни,

Чтобы напрасными

Были они.

Я не прошу

Избавленья от бед,

Платы за скорбь

И продления лет.

Лишь об одном

Я сейчас бы просил:

В вихре игры

Сокрушительных сил

Проблеску цели

Позволь промелькнуть,

Черточке смысла,

Намеку на путь.

II

Я от страданий взор не прячу

И дней безоблачных не жду.

Ты свет дарил мне и удачу

И с ними новую беду.

И время пенилось кроваво,

И злоба целила в меня,

Но лучшим золотом для сплава

Я наполнял горнило дня…

Среди дымящихся развалин,

Встречая пламя новых гроз,

Я, обескровлен и печален,

Надежду прежнюю пронес.

В года отчаянья и муки,

Средь бурь и в горестной тиши

Я не сложил бессильно руки,

Не предал собственной души.

О Ты, в меня вдохнувший разум,

Передо мной разверзни тьму,

Чтоб хаос, высвеченный разом,

Дал путь единству моему!

1943

О жизнь моя!

Кратчайший миг не канет в бездну,

И умерев, я не исчезну,

Поскольку нет небытия.

Навеки воткан в круговерть

Земных надежд, любви и боли

Причастный той творящей воле,

Что воскрешает через смерть.

1943

Перец Маркиш

1895–1952

Галилея

Гора горе взбирается на спину,

Спуская сверху день паломникам и нищим,

Дороге, что ведет меня в долину

К арабским лавкам и простым жилищам.

О солнечные призраки! Куда-то

Дорога скрылась и неразличима…

Ночами в вашу гавань, скалы Цфата,

Приходит ветер из Ерусалима.

Лазурна грусть. Глазами даль окинув,

Вверяюсь дню. Вдвоем по изумрудным склонам,

Не мешкая, уверенно ступаем,

Примкнув к повозкам диких бедуинов,

К верблюдам опечаленно-влюбленным,

Шагающим к тебе, Ерушолаим!..

1922, Цфат

Иерусалим

Обращены к твоим камням и кущам,

В рубцах и ранах выпятив горбы,

Расселись горы и кричат идущим:

«Ерушолаим!» — скрежетом арбы.

И тьмы сожженных дней сползаются к горам

Давиться плотью их истерзанно-бескровной,

Скрежещущую боль их мертвой родословной

Швырнув боготорговцам и ворам.

Твоя земля, святой Ерушолаим,

Годится, чтоб святить лишь тех, кто распинаем —

Налоги, бурдюки, рабы, загоны, грязь…

Но из пещер спускаются к предгорьям

Босые пастухи и бодрствуют, склонясь

В мольбе о буре перед Мертвым морем…

1922, Иерусалим

«Я жив еще!..»

Я жив еще! И кровь, как прежде, горяча!

Кому я задолжал? Кто первый алчет крови?..

Восходит месяц твой — топор из-за плеча,

И мрак твоих ночей — как сдвинутые брови.

Подобно деревцам, назначенным на сруб,

Редеют дни мои, к которым нет возврата;

И слово осеклось, боясь сорваться с губ,

Стремлюсь и не могу в тебе увидеть брата.

Смертелен мой укус! В глазах застыла боль —

Пожары и резню в себя вобрать пришлось им!

И все равно с мольбой: «Любить тебя позволь!» —

Я льну к твоим ногам в самозабвеньи песьем.

Ты мне предначертал блуждать в зловещей мгле,

В меня из-под руки камнями злобы целишь…

И все равно, лицом припав к твоей земле,

Молю тебя: «Позволь быть преданным тебе лишь!..»

Накатывает страх, взметая вопль и вой…

Разгульная хула кипит до горизонта;

И слух не разберет в стихии ножевой —

Шевченко ли поют? Звенит ли саблей Гонта?

Ладонями знамен ласкает смерть. Она

Пьянит меня бедой и обнимает страхом;

Макушками лесов заточена луна,

И песня кобзаря летит над черным шляхом.

В тоске дразнящих струн — предгрозовая хмарь…

Припрятаны ножи и ждут призывных знаков.

На праздник в Чигирин сзываешь ли, кобзарь?

Не будишь ли игрой уснувших гайдамаков?

И кажется, меня, как жертву, сторожит

Фарфор звериных глаз, тупых, как бой баранов;

Кто знает, мне ли жизнь моя принадлежит?..

Но имя отобрать не сможет смерть, нагрянув…

Мне хочется плясать в сетях кровавых смут,

Победно примирясь с затребованной данью,

И звать к себе гостей, которые возьмут

Мой голос заодно с разрубленной гортанью.

Я жив еще! И кровь, как прежде, горяча!

Кому я задолжал? Кто первый алчет крови?..

Восходит месяц твой — топор из-за плеча,

И черною рукой ты закрываешь брови!..

1924

«Встречая ночь…»

Встречая ночь,

В одежды скорби кутаются дали.

Эй, призраки базаров, сгиньте прочь,

Вернув кладбищу прах изъеденной морали!

И ваши имена, чья древность — напоказ,

С себя сорвите вместе с головами, —

Мне нечего наследовать у вас,

Вам — завещать идущему за вами.

О круглая земля! Страданием казнима,

Варшава ли, Нью-Йорк — во всех приделах света —

От Вильны и Москвы до Иерусалима,

Как старые камеи, носишь гетто!

1932

Осколки

Сейчас, когда, прозрев, глаза велят: «Гляди!», —

Сквозь режущую боль в зрачке незамутненном

Я вижу, омрачась, что сердце из груди,

Как зеркало, упав, рассыпалось со звоном.

Я знаю, мне верна, черты мои храня,

Любая из частиц, разбросанных повсюду.

О время — мой судья, не растопчи меня,

Пока в пыли искать свои осколки буду…

И вместе их собрав, изрежусь в кровь стеклом, —

Чтоб цельность им придать стараньем напряженным, —

Но как бы ни сложил, приклеив к слому слом, —

В том зеркале себя увижу искаженным.

О, сколько хочешь раз его перекрои —

Лишь плавящая боль позволит возвратиться

Единству моему в той целостности, чьи

По всем семи морям рассеяны частицы.

1943

С. Михоэлсу — вечная свеча у гроба

1

Последний выход твой перед народом

Среди заснеженных руин.

Ни слова твоего, ни голоса — один

Застывший вздох под мерзлым небосводом…

Но и теперь мы слышим, как поет,

Взывая к нам, незримое движенье

Орлиных крыльев. Их вручил народ

Тебе, в ком отзвук бед его и утешенье.

Открыта сцена. Образы живой,

Забвенью не подвластной вереницей

Проходят над твоей, как прежде, яснолицей,

В сон погруженной львиной головой.

К тебе идущим нет конца,

Сюда, где ты дарил, властитель зала,

Слезой Шолом-Алейхема сердца,

Чтобы она алмазом заблистала…

2

Аншлаг. Последнее из действ. Перед тобой

Качнулись лица в скорбном гуле.

Твои герои призрачной гурьбой

Спускаются к одру в почетном карауле.

К чему теперь парик и мантия? Финал

Трагедии твоей величьем равен трону.

Ты сердцем — Лир, который обменял

На мудрость королевскую корону…

В гримерной плачут краски. Там темно.

Без лицедейства смерть, без бутафорской крови…

Лишь Гоцмах падает на полуслове —

Блуждать, не падать звездам суждено.

Они под траурные звуки

Очнутся и, тебя в сиянье облача,

Дрожащий взор опустят в муке

И в вечность гроб внесут на бархате луча.

3

На дорогом лице засыпал раны снег,

Чтоб не были они покрыты мраком ночи,

Но боль взывает сквозь недвижность мертвых век,

И скорбный крик в груди растоптанной клокочет:

«О Вечность, приглядись к кровавому клейму,

Свидетельством стою перед твоим порогом, —

Узнай, так суждено народу моему

Истерзанным брести по всем земным дорогам.

Мой крик в тебя вонзится, омрача

Покой твоей надмирности. Запомни,

Что каждая из ран, рассекшая лицо мне,

Мать и дитя спасла от палача…»

Не скроет снег следов злодейской своры,

И в миг убийства взор твой не погас;

Вздымаясь криком, боль разбитых глаз

Сквозь веки рвется, точно к небу — горы.

4

Поток прошел, и вновь поток. Скорбя,

Людская движется лавина.

Убитые встают почтить тебя,

Шесть миллионов — павшие безвинно.

Как ты почтил их, пав за них тогда

Среди руин пустынного квартала

На минский снег. И вьюга заметала

Осколки обагрившегося льда.

Не побежден злодейскою расправой,

К земле приникший мертвою щекой,

За память их вступившись, их покой,

Бросаешь миру ты укор кровавый.

И траурный поток не убывает, шквал

Народной боли в отворенном зале.

Тебя почтить шесть миллионов встали,

Как ты, чтоб их почтить, на минский снег упал.

5

Спи. Спи спокойно. Кажется, что ты

В раздумьи замер. Вспыхнувшей из мрака,

Еще ты озарен звездою доброты,

Внимая дудочке Леви Ицхака.

Любовь не гаснет в вихре снежной мглы,

И гнев не замести его налету…

Как две свечи, зажженные в субботу,

Над гробом руки трепетно-светлы.

Задумавшись, глаза ты закрывал подчас —

Так взору мысли виделось яснее.

А нынче боль хранишь под сном смеженных глаз,

Чтобы и в смерти не расстаться с нею.

Как в час премьеры, празднично чиста

Лучистость в глубине зеркал, продливших стены…

Еще мгновенье — оживут уста,

И «с правой» к звездам ты шагнешь со сцены…

6

Черты лица — увы, не уцелеть им,

Их смерть разрушит, праху возвратив;

В последний раз впитай любимый твой мотив,

Звучавший здесь в «Вениамине Третьем».

А ныне эта музыка скорбит

Над сном знакомых черт, и в смерти первозданных.

Твой выход! Не стыдись лица в жестоких ранах,

Того, что череп царственный пробит.

Последний выход. Вечность — твой помост,

Где крови суждено стать высочайшим гримом,

Быть голосом твоим, над смертью возносимым

Туда, где ждут тебя аплодисменты звезд.

Там вспыхнет твое имя в ореоле

Сияния, как новая звезда;

Иди и не стыдись попрания и боли,

Пусть Вечность содрогнется от стыда!

7

Открыта сцена. Взор твоих смеженных глаз

Над смертью жив. И мы, у изголовья стоя,

Вбираем, чтоб хранить, твой дар, как ты для нас

Воспринял и сберег наследство золотое.

Истоки смысла видевший в былом,

Ты в нас и с нами их несешь сквозь время, —

Так, в почву проникая, всходит семя,

Разбуженное солнечным теплом.

Твоим гостям в гримерной луч софита

Не высветит уже волшебной полутьмы, —

Без стука в твое сердце входим мы,

Которое для каждого открыто.

Оно, преодолев небытие,

Принадлежит нам, как моря и горы…

И в нем — с мечтой — в надзвездные просторы

Возносимся, как в золотой ладье.

1948

Самуил Галкин

1897–1960

Звезда

Та звезда влечет меня

Чистотой ее огня,

Тем, что, глядя сквозь века,

Светом собственным ярка,

Тем, что блещет, заключа,

Словно в капле, мощь луча.

Та звезда влечет меня

Неделимостью огня,

Тем, что дарит свет воде,

Неизменная везде,

Тем, что высветить вольна

Небосвод и сумрак дна.

Та звезда влечет меня

Тем, что, луч воспламеня,

В неоглядной глубине

Свет и меру дарит мне,

Тем, что свет ее во мгле

Отдан небу и земле.

1936

«И если здесь земля из льда…»

И если здесь земля из льда,

Замерзнуть сердце в ней должно ли?

Она судьбе моей чужда,

И лечь хочу я не сюда —

Не в землю ужаса и боли.

И если смертное копье

К ней пригвоздило и вогнали

И в плоть и в совесть острие,

Пронзив достоинство мое,

Что достигает звездной дали, —

Звезда ли дрогнет? Ясный взгляд

Померкнет ли у края мира?

Отпрянуть сердцу ль повелят

И штык, и вскинутый приклад,

И злобный окрик конвоира?

Душе ли быть в параличе

От стона мучимого тела,

Когда ты в шарящем луче,

И чертов номер на плече,

И нет страданиям предела? —

О сердце, сдашься ль мерзлоте

В труднейший час единоборства?

Еще нас жаждут слышать те,

К кому стремимся мы в мечте, —

Да служит им твое упорство!

Заложник счастья их, сейчас

Ты соучаствуешь в их горе,

Одно ласкало солнце нас,

Один и тот же мир погас

О одном и том же приговоре.

Не прячась в горечи слепой,

Неси им слово доброй вести

Тебе лишь ведомой тропой,

Чтобы, утешив их собой,

Себя утешить с ними вместе.

1950

«Пока мне светит день…»

Пока мне светит день, и северным сияньем

Встречает ночь, пока всевидящ небосвод, —

Я волен, как дитя, и взор не устает

С надеждою глядеть, не скован расстояньем,

На сотни лет назад и сотни лет вперед.

1952

Костер

Лишь камень и песок, пылающий огнем, —

Мой остров. Ни клочка зеленого на нем,

Чтоб глазу отдохнуть… Исчезнувший в волне

Мой ключик золотой покоится на дне;

И волны, чтобы весть могла достичь земли,

В простор кораблик мой последний унесли,

Его уже с трудом угадывает взор…

В спустившейся ночи я развожу костер,

Обломки корабля собрав на берегу,

И вслед за ним второй и третий разожгу,

Чтоб вы могли прочесть в затерянном огне,

Как близки вы сейчас, как дороги вы мне.

1953

В одиночке

А где-то звуки музыки слышны…

И взором я из черной глубины

Стремлюсь сквозь зарешеченный просвет,

Чтоб небо отыскать, но неба нет,

И падает обратно в сумрак дна

Мой взор, а где-то музыка слышна…

Все камеры как вымерли. Окно

И дверь, окно и снова дверь. Давно

Одни лишь, монотонны и строги,

Со мною говорят мои шаги.

До трещинки знакомая стена,

Но там, снаружи, музыка слышна,

И сквозь решетку рвется взор опять…

Нет, Галкин, надо бить тебя, пытать,

Чтоб выбить из сознанья этот вздор,

Виденье: отодвинется запор

На двери, что откроется, скрипя,

И добрый ангел за руку тебя

Возьмет тогда и скажет ангел тот:

«Иди и сей, ты видишь, поле ждет,

И жив еще твой образ в шуме дня,

Доныне твое имя сохраня,

И помнит мир о мученике том,

Кто шел к кресту, сгибаясь под крестом,

И кровь, что пролилась из-под гвоздей,

Посеял для тебя, для всех людей…

Живи для них, и твой не канет труд,

И снова зерна почву разорвут…»

Нет, — бить тебя, покуда не поймешь, —

Все то, что говорит твой ангел — ложь!

И будущее выглядит не так —

Крест, осквернив, забросят на чердак;

Ошибся ангел! Всходам не взойти,

И мост сожжен — обратно нет пути…

Но там, снаружи, музыка слышна,

И вновь не оторваться от окна

Глазам моим, что ищут отблеск звезд,

И вновь живет и ткется этот мост…

Лубянка. 1953 г., август, воскресенье.

Наверное, я слеп еще

Наверное, в плену самообмана,

Я слеп еще и верю до сих пор —

Народ мой жив, и песнь моя желанна,

И нас разъединивший приговор

Надежду из души моей не выжег,

Хоть сковывает мертвая земля,

Кордонами из проволок и вышек

Шаги мои от мира отделя…

Тому не приподняться над бараком

Ни мыслью, ни стремленьем, ни мольбой,

Кто брошен прозябать под черным знаком,

И чьей распоряжаются судьбой…

И все же — усыпившая унынье,

Ночами пробивается сквозь тьму

Надежда, что народ мой жив доныне

И рад еще поэту своему;

Мне видится: к груди моей припали

Жена и дочь, и канул мерзлый склеп…

Нет, нет, я отрезветь смогу едва ли,

Я все еще, как все слепые, слеп…

Инта, 1954

«В золотую дверь тук-тук…»

В золотую дверь тук-тук…

(Из народной песни)

В золотую дверь тук-тук —

Это мой стучится внук.

Нет минут отдохновенней

И нежней прикосновений,

Как беспечен этот звук —

В золотую дверь тук-тук.

— Можно, дедушка?

— Прошу!

Я нагнулся к малышу.

Смотрит он, усевшись рядом,

Мне в глаза лучистым взглядом,

А в моем — всю грусть измерь…

Ах, серебряная дверь!..

Я отвлекся, погоди…

Вот — охранник впереди,

По бокам другие двое,

На прицеле у конвоя

Я себя увидел вдруг…

Дверь железная, тук-тук.

За какую же вину

Я у двери той в плену?

Отворится ли когда-то?

В тишине шаги солдата.

И бежит слеза… Теперь

Постучат ли в эту дверь?

Сколько выпало чудес,

Чтобы страшный сон исчез,

То железо переплавя

В золотые створки яви

За чертой мытарств и мук…

И со мной играет внук —

В золотую дверь тук-тук…

1958

Если не я для себя…

Кто для тебя, когда не ты?..

Кому вручишь свои заботы?

Ведь время с каждым сводит счеты,

Однажды ставя у черты,

Где у тебя не спросят, кто ты,

И, всепрощенный, ты уйдешь…

Когда не я себе, то кто ж?

Смотри, покуда видит глаз,

И знай — не хватит жизни целой,

А потому сверх меры делай, —

Когда же, если не сейчас?

Ничтожен времени запас,

С числом и мерой будь на страже…

Коль не сегодня, то когда же?

Но от числа не опьяней,

А мера — главное не в ней;

Лишь для себя стараясь — что я?

Кто я такой? Чего я стою,

Когда себя в одном числе

Я утверждаю на земле?

И «что я есмь» легло в строку бы,

Но мне обида сжала губы

И, мысль перекроя,

Ведет моей рукою

И шепчет мне, что я —

Черт знает что такое…

1957

«Ты, — говорил он, — идолопоклонник…»

«Ты, — говорил он, — идолопоклонник», —

Мой старый папа, слушая меня.

Здесь на Талмуд сослался бы законник,

Десятками запретов приструня, —

Не по иным каким-нибудь мотивам,

Но почву из-под юношеских ног

Он вышибив, себя вполне счастливым,

Наверное, почувствовать бы мог.

Меня увещевал бы разъяренно,

За то бранил и втаптывал бы в грязь,

Что я предпочитаю Аполлона,

Кощунствую, Венерою пленясь,

Что греками посмел я искуситься,

Себя же выставляя на позор,

Что лезу в виноградник, как лисица,

Которой нипочем чужой забор,

Что бурей я утащен, что за тенью

Гоняюсь, что в сомнительном краю,

Подобный одичавшему растенью,

Я соки чужеродной почвы пью.

Но папу не смущали я и буря —

Существеннее был его подход,

Он только улыбался, глаз прищуря,

Когда ему по вкусу был мой плод.

Однажды лишь сказал: «Творенье — диво,

Затмившее в глазах твоих Творца.

Поёшь — „как это дерево красиво!“

Но это ль вдохновлять должно певца?

Ты, дерево почтив, его убранство,

К нему лишь обратил свое лицо,

Тому ж, Кто создал землю и пространство,

Не хочешь посвятить хотя б словцо.

И думаешь ты — нужно лишь для поля,

Чтоб в свой черед сменялись свет и мгла,

Но разве не Его на это воля —

Чтоб вовремя и песнь твоя пришла?

Был царь Давид, и дар его — от Бога,

Из сердца в сердце он вдыхает свет.

В сравненьи с ним тебе, мой сын, так много

Недостает — вот это был поэт!..»

А мама, за домашнею работой

В другие погруженная дела,

Прислушиваясь к нам, и доли сотой,

Наверно, из всего не поняла.

Она ко мне приблизилась: «Ты видишь,

За хлопотами мне не до бесед,

Ты маме объясни, сынок, на идиш —

Всё слышу я о вас: „поэт… поэт…“

На сколько, расскажи мне, классов это?..»

Ей, в четырех стенах проведшей дни,

Что я скажу? Оставлю без ответа? —

Когда за ней полмира — «Объясни,

Поэт… поэт… Что это?» — мне навстречу

Твердят на всех наречиях вопрос.

«О, если б знал, что миру я отвечу!..» —

Уже я в первой песне произнес.

Но с папой и с законником сегодня

Победно завершаю давний спор:

Коль дерево живое — тень Господня,

Я идолопоклонник до сих пор.

1958

«А души, полагал я с детских лет…»

А души, полагал я с детских лет, —

Те искры, что, блуждая в поднебесной

Бескрайности, дарить приходят свет,

Но меркнут, увлекаемые бездной.

Под грузом обретаемых телес,

Обросшие имуществом и ленью,

Чужды они сиянию небес

И прежнему высокому стремленью.

Сверкавшие — во мрак погружены,

Который в искры тьмы преобразил их,

Рожденные от света — столь черны,

Что их пронзить острейший взор не в силах.

Вы спросите, быть может: «Объясни,

Что проку в них, живущих в помраченьи?

Причастны лучезарности они

Иль вспомнят о своем предназначеньи?..»

Возможно, существуют потому,

Что мир себя по-детски вверил чуду:

«Чем глубже погружаюсь я во тьму,

Тем ярче озарен когда-то буду.

И души — мир, неужто небесам

Вновь не зажечь в них искорку живую?..»

Таким я видел мир, поскольку сам

Я тоже в этом мире существую.

1958

«Средь благословений тех…»

Средь благословений тех, что на рассвете

Повторял я в детстве, прочие слова

Мог скороговоркой пробежать, но эти

Выделял особо с чувством торжества:

«Будь благословен Ты, Царь миров от века,

Ты освобождаешь связанных…» И тут

Я перед собою видел человека

И — высвобожденье рук его из пут.

И о нем, свободном, — чтобы с той минуты

Сам искал он счастье, — я не думал днем.

Но, увы, назавтра снова те же путы

В миг благословенья видел я на нем.

В ком же, выяснял я, не во мне ли дело?

Не моя, так чья же, думал я, вина?

Может быть, дремота сердцем овладела,

Иль не пробудился мозг мой ото сна?

И молитву с новым я твердил стараньем,

Перед тем несчастным находясь в долгу,

И с мечтой о том, что завтра утром ранним

Увидать свободным я его смогу.

1958

«И если бы не было моря во мне…»

И если бы не было моря во мне

И лодки, скользящей навстречу волне, —

Не только б я двух берегов не связал,

Но слова бы «море» тогда не сказал.

Коль солнце во мне не струило бы свет,

То сколько стряслось бы от этого бед:

Хлеба не созрели бы в поле тогда,

Планета вращалась бы в панцире льда.

И если бы рядом с сиянием дня

Отсутствовал хаос в глубинах меня, —

Не знала бы новой звезды вышина,

Была бы земля только раз создана,

И мир не сверкал бы тогда новизной.

И если во мне бы… Но что же со мной?..

Все точки отсчета смешались в мозгу,

И собственных слов обуздать не могу…

Похоже, мой пыл осадив поделом,

Поздравил апрель меня с первым числом.

1959

Полная луна

Когда в ее власти приказывать водам,

Едва ли вы будете удивлены,

Что мальчик в Литве под ночным небосводом

Бродил, зачарован сияньем луны.

В местечке зима. И заснежена тропка,

И лунному я улыбаюсь лучу.

И собственной тени, чернеющей робко,

Приветливо «шолом алейхем» шепчу.

И, кажется, ярче луна не блестела,

И хоть собирайте иголки — светло.

Лицо запрокинув, я чувствую — тело

Само лучезарность в луче обрело.

И вдруг, замирая от внутренней дрожи,

Затерянным в мире себя сознаю…

Кто эту молитву услышит?.. И все же

Я должен закончить молитву мою.

Но смыслом она наполняется новым,

И сами собой произносят уста:

«Родные мне люди, пусть будет светло вам!

Вам — „шолом алейхем“, родные места!»

Спросите меня — объяснил бы едва ли

Те слезы, когда поздравлял с полнотой

Луну, и приветствие губы шептали

Родному местечку в ночи золотой.

А нынче июль — околдовано лето,

И тонет в сияньи — куда ни взгляну,

И каждая ветка к сиянью воздета.

Я вновь с полнотой поздравляю луну.

Хоть те же слова в полнолунье воскресли,

Молитва иной на устах предстает —

И как не заметить отличия, если

Иголки уже собирает не тот.

Но я не хочу поступиться ни словом,

И к небу молитвенно взор подниму:

«Родные мне люди, пусть будет светло вам!

Вам — „шолом алейхем“ и миру всему!»

1958

Хаим Ленский

1905–1943(?)

«Воет вьюга…»

Воет вьюга. Ворота скрипят на ветру.

Машет дерево скрюченной кроной.

Чьи-то окрики. Полночь. К какому одру

Припаду головой обнаженной?

Хлещет режущий снег по горячей щеке.

О, я знаю — меня поджидая,

Исполинской медведицей там, вдалеке

Притаилась Россия. Туда я

Устремлюсь. Буду схвачен. И в крике мой рот

Исказится от боли когтящей.

Так, настигнут, последний из зубров ревет,

Окружен Беловежскою чащей.

И тогда, белизну снеговой пелены

В муках брызгами крови усеяв,

Он припомнит о пасынке чуждой страны,

О последнем поэте евреев.

«Они насмешки мне бросали вслед…»

Они насмешки мне бросали вслед

Устами слепоты высокомерной.

Как птица — мясо, так для них поэт —

Лишь человек с ему присущей скверной.

Они меня просили: «Говори».

Я через силу «бэ» и «мэ» цедил им,

А боль мою, щемящую внутри,

Скрывал за бранью в их кругу постылом.

Я сквернословил в гуще их возни

Под стать базарной глотке. И на это

Кивали понимающе они, —

Его слова — расхожая монета.

Лишь к мороси да лужам обратив

Свои глаза, не ведают о безднах,

О том, как по ночам верхушки ив

Дрожат в мерцаньи всполохов небесных,

О молнии прозренья… Но молчи,

Довольно, не дозволены вторженья…

Почтение к поэту, что в ночи

Творит, скорбя, миры воображенья!

«Речь Хеймана…»

Речь Хеймана, владычица уст Галеви!

И меня овевает цветочная вьюга

Слов твоих, что горят, отзываясь в крови,

На губах поцелуями дочери юга.

Царствуй, древняя речь! Иордан и Евфрат

За спиной твоих войск, закаленных походом.

Твои буквы подобны построенным в ряд

Ассирийским героям квадратобородым.

Я себя полководцем твоим сознаю.

Прикажи, развернут боевое искусство

Ямб — в пехотном, хорей — в колесничном строю.

Впереди знаменосец решительный — чувство.

Из-за Немана, Дона, Невы их полки

Перевел я, победно командуя ими.

О царица! И ты из-за Леты-реки

Вслед за древними переведи мое имя.

«Склонился день в речной воде омыться…»

Склонился день в речной воде омыться

И утонул в зеркальной синеве —

Одевшаяся в траур вереница

Беззвучных волн проходит по Неве,

Оплакивая всплесками утрату.

И, встретив полутьму и тишину,

Исакий погрузился в глубину,

Как колокол, привязанный к канату.

В поток адмиралтейское копье

Вонзило золотое острие,

Колебля фосфорические нити.

Но поднят утонувший день, он тут,

Простерт, бледно-зеленый, на граните,

Тот день, что «белой ночью» назовут.

«Свет, лишенный тени…»

Свет, лишенный тени, эха — звук.

Трепетней небес конца элула,

Столь неизъяснима явь, что вдруг

О себе слова перечеркнула.

Только вздох из глубины груди,

Только лучезарность вознесений —

Сбросив тяжесть все летит… Гляди,

Дерево парит, как лист осенний.

Словно узы мир с себя совлек,

Ясный без затменья и границы…

Так освобождается от строк

Шелест перевернутой страницы.

«Что наколдовала мне полынь…»

Что наколдовала мне полынь,

Горечью дурманящего сока

Словно повелевшая: «Покинь

Свой очаг и странствуй одиноко»?

Дикий ветер в даль ее занес,

Чтобы у дорог под ноги бросить.

На зеленоватых листьях проседь

Для меня милей багрянца роз,

И не возмечтаю о кармине

Губ твоих, красавица. О, нет —

Вовсе я не скромник, не аскет,

Но — в плену у горечи полыни.

Ленинград, в тюрьме, 25.12.1934

«Я предрекал в зените дня…»

Я предрекал в зените дня

Закат ваш близкий. И от сброда

Злодеев, тычущих в меня,

Повсюду слышал: «Враг народа!»

И сколько раз гремел замок

Тюремной двери, стены злобы

Передо мной смыкались, чтобы

Закат увидеть я не мог.

И слабый отсвет не прорвется —

Моя тюрьма темна, в свечу

Я всматриваюсь и шепчу:

«То свет звезды на дне колодца,

Он возвещает в полдень тьму».

Я верил сердцу своему.

«Свет лимонных зорь конца элула…»

Аврааму Кариву

Свет лимонных зорь конца элула,

В небе нежность хрусталя.

В стылую бескрайность заглянула

Увлажненная земля.

Посвист ветра не угомонится

На взъерошенной стерне…

По другую сторону границы,

Друг мой, вспомни обо мне!

Ленинград, в тюрьме, 24.2.1935

«Гаснет день над заводью…»

Гаснет день над заводью. Покой

Не прорвется всплеском плавника.

Замолчали птицы над рекой.

Как печален шорох тростника!

Чьих стенаний еле уловим

В стеблях отзвук? Эти берега! —

Не ступала, кажется, по ним

С первобытных дней ничья нога.

В волнах грусти зыблясь и дрожа,

О невозвратимой череде

Давних дней, о странствии стрижа

Шепчут стебли меркнущей воде.

Ленинград, в тюрьме, 1935

Реквием

Это не вязы, глядящиеся в глубину,

Это не кроны дрожащие отражены,

Но — контрабасы… Их струны качнули волну —

Трепетный звук нарастает среди тишины.

Это не ветка взметнулась над зыбью пруда,

Но — дирижерскую палочку ветер вознес,

По мановенью ее всколыхнулась вода.

Между столбами, поднявшимися на откос,

Птицы пристроились, заполонив провода, —

То партитура. Прислушайся, многоголос

Всплеск мелодический. В два серебристых ряда

Встал на пригорке орган белоствольных берез.

Ветер, подуй! Устремись на мгновенье туда,

Пусть вострубит их сверкающий строй!

Дрогни, орган! Вдохновенной игрой

Вторьте ему, контрабасы пруда!

Ты ли, царица, зовешь меня?..

Тень набегает на берег дня.

Точно усталый гребец — весло,

Луч тускнеющий уронив,

Солнце клонится тяжело

К траурной кромке нив.

О царица, звезды твои взошли,

В их мерцаньи грусть и укор.

Три гонца твоих в темноту земли

Устремили прощальный взор…

Пьяные сквозь базарный ряд

Пробираются, в грязных руках горят

Подсвечники медные. По цене

Сходной их сбудут и медяки

Отнесут в ближайшие кабаки

И утопят память твою в вине.

Звуки имени позабудет речь,

И порастут быльем

Пути в твой храм, но его сберечь

Я сумею в сердце моем.

Не вернуть твоих догоревших свеч.

В немоте забвенья пропасть

Суждено твоему, о царица, дню,

Но священный мир твой в душе храню,

Над которым бессильна власть

Будничного на все времена.

И по праву ветхих страниц,

Сладких плодов в твою честь, пшена

На пороге твоем — для птиц,

По праву нежной твоей руки,

Что касалась моих волос, —

Во мне твоя песня. Вторьте, смычки!

Органный аккорд берез,

Вознеси безмолвье моей мольбы

О завершившей дни:

«Душу Субботы, Твоей рабы,

Господи, помяни!»

Ленинград, в тюрьме, 15.3.1935

«Если сумрак на двери умолкшего дня…»

Если сумрак на двери умолкшего дня

Опускает засов, от унынья лекарство

Предлагает сверчок. Он, ключами звеня,

Отпирает ворота запечного царства.

Ты в страну его, сняв башмаки, загляни.

Южный воздух ее отзовется былыми

Чудесами, и выплывут давние дни

В Иудее и Сирии, в Греции, в Риме.

Здесь вблизи огонька ханукальной свечи,

За волчком наблюдающий завороженно,

Твой отец. С бороды его льются лучи

На страницы раскрытого Иосипона.

Сибирь, 1935

Свет мой, свет

Свет мой, свет! Кто назначил затменье твое,

Повелел этой роще: «Редей!»?

На покинутом поле тускнеет жнивье

В послепраздничный месяц дождей.

Для того ли, Владыка, пишу у огня,

Чтоб, не веря, письмо перечесть

И, зевнув, завершить: «Передай от меня

Моему поколению весть»?

Маринск, Сибирь, 5.6.1935

«Слышу, папоротники шуршаньем листов…»

Слышу, папоротники шуршаньем листов

Шепчут ветру: «Потомки лесных исполинов,

Тех, что высились, мощные кроны раскинув,

Гордость чащ первобытных, — мы ниже кустов!»

Сибирь, 7.7.1935

«Хриплый ворон…»

Хриплый ворон, пророча, кружи и кричи,

Чтобы вера в возмездье окрепла! —

Из закатов рассветы возносят лучи,

Восставая, как Феникс из пепла.

Сибирь, 24.7.1935

По этой трассе

По этой трассе, что киркой

Я сам прокладывал, какой

Поток потянется? Колонна

Людская двинется ль по ней,

Подковы вспененных коней? —

Кто может знать определенно?

Гремящий борт грузовика?

Неторопливая клюка?

Сапог увесистый солдата?

И солнце утреннее свет

Прольет навстречу или вслед

Тому, кто здесь пройдет когда-то?

Сады откроются ему

Иль восходящие в дыму

Пожаров огненные дуги?

Присев на отдых, будет он

Цветами яблонь убелен

Иль сединой сибирской вьюги?

Никто не властен заглянуть —

Кому назначен этот путь?

Куда, откуда? Нет ответа.

Но ясно лишь: не мне, не мне —

К моей сияющей стране.

Я знаю это, знаю это.

Сибирь, 30.8.1935

«Не поведали сны и урим…»

Не поведали сны и урим,

Что сподоблюсь последнего шага,

Где в страданьи становится зрим

Скрытый свет, что промолвлю: «На благо

Эта боль…» И не гнев, клокоча,

И не скорбь переполнят мне душу,

Но услышу в ней скрежет ключа,

Говорящий — есть выход наружу.

Двери мира открыты. Вглядись,

Там светло зеленеющим купам,

И тропинка тенистая ввысь

Устремилась по горным уступам.

Продолженьем закатных лучей

Открывают рассветы объятья.

Там воскреснем, скорбящие братья,

Мы, как Феникс, из пепла ночей.

«Бреду, покорный приговору…»

Бреду, покорный приговору,

Сквозь отчужденье и вражду.

Кому доверюсь? В ком опору,

Подобный Каину, найду?

У края молодости взору

Открыв уральскую гряду,

Судьба моя, в сибирской сини

Таишь ли новую беду?

Не упрекну тебя отныне.

Невзгоды? Боль? В сияньи льдов

Пошли мне! Я готов, готов…

Сибирь, 31.12.1935

На севере мира

Там, на севере мира, где лед бирюзов,

Ощетинились соснами ночи лесов,

Искры бездны блуждают по топям болот,

Довременным туманом спеленут восход.

Ты не сына в края, где пустынность светла,

Но приверженца, южная речь, привела.

Сквозь завесы столетий открылась мне ты

В обаянии южной своей красоты.

И в сиянии льдов на сибирском ветру

Расцвела, и узнал в тебе Север сестру.

И, смягчась, повелел бесприютным краям

Уступить мое сердце твоим соловьям.

И ликуют они, на ветвях зазвенев.

Сквозь метели плывет соловьиный напев,

Колокольчиком санным гремит вдалеке,

Набегая, звучит в паровозном гудке,

Чтоб незримым мостом через бездны пролечь

Этих мук и надежд, расставаний и встреч.

Сибирь, 1936

Земля

Что им только не вздумается? «Седая…» —

Говорить о Земле?! Исчисляют они

Возраст мира по горным грядам, как цыгане,

По зубам узнающие возраст коня.

Белизна — не седины, не признак зимы

Лед вершин. Молоко на устах у младенца

Так белеет. Еще от небесной груди

Твои губы, Земля, не отнимут, пока

Млечный Путь по ночам перед входами в рощи

Изливает чистейшие струи берез.

Сибирь, 24 нисана 5697 (1937)

«Пустая кружка…»

Пустая кружка, больше губы друга

Не выпьют из тебя сибирских вод.

И в зеркальце качнувшегося круга

Угрюмый взор сапфиром не блеснет.

Твой темный обод холоден и крив,

Как рот его — от корч предсмертной боли,

В крови, что напоила жажду воли,

Тюремную ограду обагрив.

«Охранник юный…»

Охранник юный, черный зев ружья

Не наводи, моей горячей крови

Не проливай в дверях небытия,

Покуда немота на полуслове

Мой голос не сковала. Солнцу дня

Позволь мне гимн закончить вполнапева

И прошептать, чуть голову склоня:

«Шалом! Шалом!» — направо и налево.

Ури-Цви Гринберг

1898–1981

«На всех моих путях…»

На всех моих путях, простертых в мысли,

Печаль разлита золотом вечерним;

А прошлое мне видится вдали

Отрезанным, как остров…

Дальше — море.

Простерлись, перепутавшись, пути

Налево и направо. Я не знаю —

Каким идти. Но ясно лишь: ведет

Любой из них к черте последней, к смерти.

Варшава, 1921

«Нас на этой земле…»

Нас на этой земле

Столь одиноких,

Сотни тысяч.

Мы — для которых есть

Место в мире горестном,

Семь морей,

Простираясь, открыты нашему крику,

И от нашей боли, рвущейся из груди,

Содрогаются звезды.

Каждый из нас господин храма собственной плоти,

Голова любого из нас — башня радости, где

Раскачиваются колокола

Сумасшествия ночами терзаний.

Чистоте молитвенных сводов нашего сердца

Мы предпочли

Мировые кручи необузданных мыслей,

Те вершины,

Где уже не звучать голосам

Поющих девушек, и покоится страсть,

Перегоревшая в пепел.

Струны арфы там не дрожат,

И не сияет Геспер.

Только мертвенная луна

Отразилась в хищных рубинах

Волчьих глаз. И, головы обхватив,

Мы лежим с закушенными губами

У колодцев молчанья, покуда нас

Жутчайший из ужасов не разбудит…

Нам, карабкающимся на кручи,

Диким, воющим в темноту, —

Словно горные псы на скалах,

Ждать ли помощи от небес,

Что беременны сами скорбью,

И от страха черных ночей,

Обволакивающих вершины?!

Варшава-Берлин, 1922-23

Из поэмы «В царстве креста»

Вы, преградившие нам к солнцу дорогу, идущих

Убиваете прежде, чем с ресниц успевает опасть

Сон золотой, и молитва рассвету — затихнуть.

Сотни тысяч бегут в лес отчаянья, и ноябрь

Из овечьих глаз полыхает

Остриями ножей, наточенных для закланья.

И под кронами горя рождаются дети,

Кровь которых отравлена скорбью, —

Чтобы увянуть раньше, чем розы.

Я для вас не желаю сажать плодоносных деревьев,

Но деревья страданья пусть раскинут голые ветви

В царстве креста.

На заре и под вечер на ваших башнях

Хищно раскачиваются колокола,

Чьи звериные пасти

Разрывают мою беззащитную плоть.

Я развешу на голых ветвях мертвецов,

Я оставлю их гнить без присмотра

Напоказ перед всеми светилами неба…

Словно в темный колодец, я падаю в ночь,

И мне снятся кресты, на которых распяты евреи,

Вижу: в окна ваших домов

Те евреи просунули головы и на иврите

Одичало и жалобно стонут: «айегу пилатус?» —

«Где Пилат?»… И не знаете вы,

Что пророчеством черным отравлен ваш сон,

Что терзает вас ужас — не знаете, ибо

Заставляют забыть с наступлением утра

То виденье церковные колокола.

Но пророчу: поднимется облачный столп

Наших горестных вздохов и тяжких стенаний

И войдет в вашу плоть

Не распознанным горем,

И по-прежнему будете вы болтать

Воспаленными ртами: евреи! евреи! —

В ту минуту, когда в омраченных дворцах

Закричат на идиш иконы.

Берлин, 1923

Создание — человек

И спросил я у старцев, увенчанных снегом седин:

«Что есть тайна рожденья и тайна забвения в смерти,

И подобные солнцу, восход и закат человека?»

Мудрецы, только что совершив омовенье

(Их тела чистотой лихорадило), умные лбы

Над священными книгами молча склоняли.

И когда запылали в тускнеющем мире

Ярким отблеском вечера окна домов,

И глаза мудрецов притянуло закатное небо

(Что горело, как мысли в моем вопрошавшем сознаньи), —

«О дитя мое, — каждый ответил, —

Много лет я исследую эти священные книги

И толкую их смысл.

О созданьи написано там: человек.

О делах его, мудрости, кознях, плохом и хорошем…

Вот, что сказано там о восходе его и закате: Возведенье дворцов, колокольный трезвон торжества, Смех в беспечные ночи и чудо хожденья по морю, Обживанье распахнутых взору пространств, Истребленье людей и проклятия небу, Низвержение в прах, превращение в пищу червей…»

И оставил я старцев с их книгами и обаяньем

Лунных бликов на лицах и ночью в глазах.

(Старцы в водах реки, я уверен, пошли окунуться)…

Догорело уже в городах человеческой скорби

Пламя окон. Лишь камень безумья сверкал

У меня в изголовье, когда я усталое тело

Бросил горестно в угол ночной.

Берлин, 1923

Мученики молчания

Моя мама святая в лунную ночь

Моему святому отцу

Говорит: «Когда родился наш сын,

Сверкала в окне луна.

И младенец, тотчас открыв глаза,

Посмотрел на нее; с тех пор

Лунный луч в сыновней крови поет

И блуждает в его стихах…»

Наполняла мятущаяся тоска

Отцовское сердце. Но

Колесница странствия у дверей

Не ждала отца. Потому

Глубину молитвы умел постичь

Он в музыке тишины

И любил смотреть на парящих птиц:

«Куда влечет их — летят…»

Но тоска моей мамы была впряжена

В колесницу странствия: путь

Через море лунной дорожкой вел

Маму ко мне в Сион…

Но не встретив сына у кромки волн

Ждущим на берегу,

Она, изнемогшая от пути,

Вернулась под грустный кров…

Мученики молчанья теперь —

Моя мама и мой отец.

Есть дорожка лунная на волнах…

И — единственный сын,

Остающийся в мире…

1951

У края неба

Как внимающие в дубраве Мамре

Вести благой Авраам и Сара,

И Давид с Вирсавией в первую ночь

Любви в покоях царского дома, —

Так мои святые отец и мать

Предстают над западным краем моря

И под тяжестью красоты

Ореола божественного сиянья

Опускаются медленно в глубину

Моря, туда, где дом их…

Стен у этого дома нет —

Он в-воде-из-воды построен.

И вплывают со всех сторон

В него утопленники Израиля,

И звезда у каждого на устах…

А о чем они говорят — не знает

Моя песня, ибо ведать о том

Суждено только им — кто в море…

Словно арфа, чей светлый напев погас,

Добрый сын, над временем возвышаюсь

Я, стоящий на берегу.

Входит вечер с закатным морем

В мое сердце…

И словно взор

Призван видеть у края неба

В ореоле солнца отца и мать

С двух сторон заходящей сферы:

Справа — он, и слева — она;

Их босые ступни обняв,

Под ногами пылает море…

Средь воюющих призраков

И вино, обманув, не веселит человека

Перед тем, как на ложе бросит он свое тело.

Его ночи в комнате сновидений —

Продолжение нестерпимых дней

Средь воюющих призраков…

Что ему делать

В толпах людей его поколенья, пьющих отраву

из языческих чаш? —

Души их помрачились, а он — сын благородный,

И его душа высока,

И в крови его отсвет эпохи Первого Храма,

Где ликует его народ, возвышающийся над врагом;

Может ли он, своим царям и князьям подобный,

Жить сегодня и уцелеть?

Нет, не отсюда откроются времена и пространства.

Не поймет и не будет понят, покуда песня его

Не зазвучит на чужих языках, и придел свой

он не покинет,

Чтобы одним дыханьем с чуждым миром дышать;

И его одежда, сшитая по законам

Своего поколенья, будет на нем древней,

Чем на муже, спустившемся с Галаада…

Вот, окунувшись, из Иордана он

Вышел и, бросив там свою ветхость, побрел, гонимый

Ветром времен и пространств… И внезапно здесь

Оказавшийся, озирается в страхе

Средь воюющих призраков,

Обступивших его…

Из поэмы «Дождливые дни 1957 года»

Вот неспешно идет еврей в государстве еврейском.

Вечер, зелень деревьев с двух сторон песчаной дороги…

Прежде хаживал так еврей в Польше или в Литве —

Гойских странах — в осенней поблекшей одежде

Под крылами Шехины.

Ой, печальна была она, как голубица

Между нечистыми птицами, что ненавистью полны,

Наша добрая, милостивая Шехина!

Так прохаживается еврей, восклицая мысленно:

«Бог мой!

Вот бы в лазурном празднике чуда через море сюда

Все местечки смогли убежать вместе с сутолокой

еврейской:

Люди из вышнего мира, заучивающие нараспев;

Мелочь птичья, принцы без царства, еловая молодежь,

Сочно-ветвистая, будоражители вселенной,

Бунтари, способные строить и защищать;

Натрудившиеся сучковатые люди и неудачливые купцы,

Те, что долгие годы сохнут по доброй вести;

Знатоки мировых широт и глубин, служители мысли,

У которых нет под ногами собственной почвы, чтобы

творить…

Эх, местечки с ландшафтами их, деревьями и цветами,

Синевой и зноем небесных вод…

Миллионы теплых евреев с буднями и всем тарарамом,

Себе под нос напевающих „баби-бам“,

С субботне-праздничным их переходом-

к-Богу-благословен-Он!

Прилепились бы здесь к Яффе и Ашкелону, Кармиэлю и

Цфату, став

Периферией, полной любви к короне нашей —

Иерусалиму!

Бог мой! Увы, почему этого нет?

Что значит — нет? Почему этого нет?..»

1957

От переводчика

Предлагая подборку стихов шести еврейских поэтов, я хотел бы, насколько удастся, прояснить неизвестность, обычную для случая «в переводах». Адекватность прочтения требует адекватного представления о концепции переводчика, и не только в аспекте трактовки переводимого,[1] но и в плане живой проблемы диалектики подлинности — того, что понимать как существенное представительство.

Здравый смысл совершенно законно требует усомниться. Разве реально перевести стиховую форму со всеми ее особенностями и нюансами — рифмами, ритмом, музыкой, звукописью и проч.? Разумеется, нет. Значит, то, что получится — будет, — пусть художественно удачной, — выдумкой переводчика? Где провести уверенную границу между домыслами посредника и настоящим предметом культурного интереса — подлинным произведением? Можно ли в другом языке, тем более, с непохожим строем не утратить того, что называют (для меня загадочное понятие) «духом оригинала»? Эти сомнения справедливы вполне. Никаким старанием не создать достоверно копирующего перевода. И все же. Сама нужда в поэтическом переводе — есть уже усмотрение, пусть не всегда опознанного, его созидательного потенциала.

На пути поэзии языковой барьер — категория абсолютная. Нет и не может быть мостов и лазеек, позволяющих произведению напрямую, не расставшись со своим языковым бытием, перейти в другую языковую действительность.

Преодолеть невозможное возможно только тогда, когда в полной мере осознается необходимость нового через прерыв воссоздания поэтической вещи, стремящейся выразить оригинал в системе другой речевой среды, изнутри ее актуального и живого контекста.

Сконцентрированность на том, что с языка на язык непереводимо, куда продуктивней перевернуть в позитивную, творческую проблему: что есть предмет поэтического перевода? Что мы собственно переводим с языка на язык? Только этот подход делает нас хозяевами ситуации, вводит труд в созидательную колею, требуя и вместе с тем позволяя ясно определить, что является подлинным содержанием, а что — лишь средствами для его воплощения. Суть, очевидно, не в реалиях образов, аллитерациях и размерах, то есть не в средствах поэзии, верно, непереводимых, поскольку в конечном счете не они предмет перевода. Подчиненные главному — идее оригинала (на всех ее уровнях — и смысловых, и эстетических), они выражают произведение лишь в контексте своей языковой действительности. Существенный разворот или субъект межязыкового тождества заключен в идее произведения, соотносясь с которой, поэт творил необходимую эстетическую орудийность.

Автор свободен в выборе поэтических средств. Аналогичной свободой пользуется поэт-переводчик, поскольку свобода должна входить в содержание перевода, выражая подлинность внутренних взаимодействий. Отличаясь от своеволия, уводящего в сторону от идеи оригинала, переводческая свобода подчинена установке на подлинное содержание, на адекватность по существу. Степень свободы подсказывается художественной идеей, являющейся ориентиром в выборе воссоздающих средств.

Только наличие смыслового стержня, позволяет определить формообразующее начало не повреждающей подлинность эстетики воссоздания. Если выражен смысл, то и «дух» приложится. Отсюда, решающий для перевода творчески строящий момент — выявление идеи оригинала, внутренней взаимосвязи его содержательных линий.

Разумеется, интерпретация не означает полного совпадения, но наличие обоснованной версии, той, которая не утратила смысловой многомерности целого, есть ничто иное как воплотившаяся в переводе актуализация подлинника. Эллиптически свернутое в единственности оригинала разворачивается во множественности воссоздающих версий. Другими словами, поэтический перевод является формой множественной жизни оригинала.

Есть и еще одна существенная сторона, неотъемлемая от подлинника и подлинности перевода — это личностное начало. Здесь поэт-переводчик призван не себя выражать в ипостаси автора, но автора выразить как себя. Можно сказать, что по отношению к оригиналу он — переводчик, ибо делает оригинал достоянием иноязычного восприятия, по отношению к читателю он — поэт, ибо нет воссоздания без живой, поэтически-личностной орудийности, по отношению к творчеству он — соавтор, ибо это условие, без которого подлинность слова непереводима.

К переводам Давида Гофштейна

Поэзия Гофштейна чиста, непосредственна, искрометна и обаятельна. Но ее своеобразие выходит за рамки достоинств экзистенциональной лирики. Укорененная в еврейской духовной и культурной традиции, она раскрывается в двуединстве прямого поэтического видения и, часто не лежащего на поверхности, философского иносказания. Живая описательность у Гофштейна неотделима от символических параллелей, эмоциональность от аналитической выверенности смысла.

Гофштейн не прост для восприятия. Богатый подтекст его поэзии ненавязчиво воткан в прозрачную и всегда неожиданную своим разворотом изобразительность.

Я увидел ее у реки

Под ветвями,

Под зеленой, небом заплатанной крышей.

В двух десятках шагов,

На земном молчании

Немой там камень,

Упрямый сустав

Рассеянных, распыленных останков

моей издревней родины…

Я увидел ее в обнаженной радости ее тела,

В стекающей короне ее душистых волос,

Я услышал из глубин издревнеюных лет:

— Вот та, которую зовут Жена![1]

На первый взгляд — это лирическая зарисовка. Но в том-то и дело, что за раскованной описательностью прячется смысловой монолит, незыблемое единство образов-иносказаний, выражающих надлирическое содержание. «У реки» — это, конечно, у реки времени, на берегу которой «немой там камень». А почему именно «в двух десятках шагов», а не в полутора или не в трех? Случайность? Нет. Речь идет о двадцатом веке. В двух десятках столетий от ушедшей в рассеяние «моей издревней родины» лежит этот камень — «упрямый сустав» ее «рассеянных, распыленных останков». А почему «немой»? Да потому, должно быть, что он частица мертвого тела, распыленного праха… Но сейчас, здесь, в двадцатом столетии «я увидел ее» у реки времени. Мертвое тело «моей издревней родины» воскресло «в обнаженной радости ее тела». В сегодняшней реальности «она» — телесная ипостась «родины», ее продолжение, непрерывность. «Вот та, которую зовут Жена!», то есть родина осмысляется как жена, а в жене воскресает родина. Жизнью побеждается смерть. И немота камня «на земном молчании» сменяется заговорившими глубинами «издревнеюных лет», неотъемлемых от «моего» телесного и духовного существования. Любопытно к тому же, что «стекающая корона» волос — образ, соединяющий в себе «реку» и «ветви», поскольку «корона» и «крона» на идиш звучат одинаково («кройн»). «Она» как бы совпадает с пейзажем, вписывается в него как мысль, как видение.

Ключ к пониманию гофштейновской лирики нужно искать за пределами лирических стереотипов. Лишь вдумчивое прочтение, внимательное к смысловой многомерности поэтической ткани, позволяет приоткрыть глубину поэтической мысли Гофштейна.

В тесной комнате

На двух черных строгих стульях

В бессилии лежат наши помятые одежды…

Как на берегу

На песке,

Там ждут они,

Кучки оставленных одежд…

Я далеко от стен, от городов уплыл —

Вокруг мировое пространство,

И волны гонятся и дышат пеной…

Моя любимая, не спеши закрывать

свой томный взор —

В его измученном увлажненном зеркале

Я все еще гляжу туда,

В светлое забытое «назад»…

Гофштейн безошибочен в изобразительно-смысловых штрихах и нюансах, рисующих двухмерную — реально-зримую и символическую картину, мерцающую двояким, взаимопроницающим содержанием поэтических образов. В лаконичном описании «тесной комнаты» создается эффект полумглы от соседствования резкой контурности «двух черных строгих стульев» с неопределенностью, размытостью форм «в бессилии» лежащих «наших помятых одежд». Этот внешний образный ряд неотделим от возможности символического прочтения, подразумевающего «тесную комнату» обыденности с ее приземленностью и житейскими путами. Ее стражи — «черные строгие стулья», на которых «в бессильи лежат наши помятые одежды», — сброшенные «нами» бренные, внешние оболочки «нашего» «тесного» существования. Далее возникает образ берега, океанского или морского, поскольку только морской и океанский простор имеет глубину дали, врастающую в «мировое пространство». Образ океана (моря) связан с внешним изобразительным планом и всей направленностью многомерного смысла, то есть с «волнами», которые «гонятся и дышат пеной» и с философской символикой, распахивающимся перед взором любви морем сущности, полноты бытия, «мировым пространством». В завершающих строках стихотворения в «тесной» действительности возвратившейся комнаты открывается подаренная любовью безграничная глубина, — уходящая, но не гаснущая светлая реальность всеобъемлющего мгновения.

Во многих характерных для Гофштейна стихотворных произведениях живой, конкретный, современный мир осмысляется с библейской масштабностью. В отличие от привычной для русскоязычного читателя поэтической речи, где целое, как правило, складывается из отдельных, эстетически взаимодействующих образов, эти стихотворения сами являются укрупненными образами. Например, в стихотворении «Еще стены оплетены лесами…» художественно-содержательный разворот определяет моно-метафора — стройка.

Еще стены оплетены лесами,

Мусором старым

Завалены пороги,

И эхом отдает еще пустота…

Но я уже вижу вас, миры обновленные,

Глазами светлой веры…

В других случаях укрупненный образ как бы вплетен в изобразительно-смысловые ярусы поэтической ткани. Вот стихотворение, основа которого — картина проходящих суток.

(НОЧЬ) На тихом весеннем просторе диких далей

Все капает и капает моя старая трепетная

кровь.

К черному сердцу прижимают ночи

Боль дней оскверненных.

(ЗАРЯ) Но пламя раскалывает мягкое лоно туманов

И выжигает в огненном ожидании

Все новые знамения

Для следующего натиска затаившегося гнева…

(УТРО) У красных ворот прозрачного утра

Становится на вахту

Звук мчащегося горна…

А гривы готовы к первому рывку,

И копыта железные едва дождутся

Первой смены проносящихся далей,

Удара новых битв…

(ДЕНЬ) С сердечным трепетом я слушаю их,

Тысячедыханные крики радости,

С застывшим страданием я чувствую их,

Немые трепещущие боли…

(ВЕЧЕР) И когда ночь

Готова клонящийся день

В немом лоне укрыть, —

К далям тянет мою пламенеющую душу…

(НОЧЬ) Веревками тысяч желаний связан,

За колесами усталыми, пьяными от битв,

Пленный я шагаю среди полей широких.

(ЗАРЯ) И я с ними, всегда готовыми

К новым звукам бодрящего горна,

К новому пламени очищающего гнева…

Многоплановость этого стихотворения вынуждает нас обратиться к несколько условному, последовательному описанию его изобразительно-смысловых рядов, каковых в приведенном стихотворении нам видится по меньшей мере два. Внешний план стихотворения — восходящее новое бытие и жертвенность отжившего, умирающего мира, от которого неотделимо «мое» существование, «моя старая (т. е. ветхозаветная) кровь», сочащаяся на «весеннем просторе диких далей». «Ночи», прижимающие к «черному сердцу (траур)… боль дней оскверненных», «раскалывает пламя» зари (новой жизни), чьи огненные «знамения» возвещают «следующий натиск затаившегося гнева» (нового сознания, веры). Новая действительность, взявшая в плен «мое» существование, побеждает (образ Гражданской войны) в битве между радостью обретения и болью утраты, сметая прежнее, отжившее бытие «пламенем очищающего гнева». Должно быть не случайны в этом ряду «колеса усталые, пьяные от битв», «всегда готовые к новым звукам бодрящего горна». Здесь (не в ущерб, разумеется, образу тачанки) вполне правомочна ассоциация с огненной колесницей — солнцем. Любопытны также смысловые штрихи, раскрывающие стройность и глубину целого. Так в начале стихотворения пламя зари, вычерчивающее огненные знамения для натисков «затаившегося гнева», является символом очищения, а в финале, в знак совершившейся победы, «пламя очищающего гнева» символизирует зарю. Таким нам видится внешний план, далеко не исчерпывающий содержание стихотворения. Образ «моей пламенеющей души» переключает восприятие на новый смысловой регистр, подсказывая, что восходящее солнце, заря «раскалывающая мягкое лоно туманов» — «моя» душа. Ветхое и новое, отжившее и рождающееся, ночь и день в подобном прочтении могут пониматься как внутреннее напряженно-трагическое отношение двух сторон моего существа — «старой (вет-хозаветной) крови» и рассветной души, боли и радости, сражающихся «во мне» самом, чувства оскверненности («дней оскверненных» — в начале стихотворения) и пафоса очищения («очищающего гнева» — в финале). Указанием на то, что перед нами разворачивается мистерия внутренней жизни сознания, можно считать отсутствие в стихотворении других кроме «меня», «моей» души действующих лиц. Не горнист, но — «звук мчащегося горна», не всадники, не конница даже, но — «гривы, готовые к первому рывку» и «копыта железные», ждущие в нетерпении «первой смены проносящихся далей», не кричащие радостно или поверженные в страдании люди, но — «тысячедыханные крики радости» и «немые трепещущие боли», не герои-конармейцы, но — «колеса усталые, пьяные от битв». К тому же предельно абстрактен, обобщен и сам пейзаж — «простор диких далей», могущий трактоваться в данном контексте как духовное пространство сознания, охваченного пламенем внутренней борьбы, сознания, в котором совершается преображение личности. Стоит ли пояснять, что наше прочтение не исключает других аргументированных интерпретаций стихотворения. Принципиально одно — существенность у Гофштейна изобразительно-смысловых деталей, соотнесенных в каждом развороте содержания и, следовательно, сама возможность усмотрения таких разворотов, определяющих глубину и многомерность поэтического произведения.

Диалектичная мысль является сердцевиной, содержательной осью поэзии Гофштейна. Внутренне напряженные отношения смыслов сталкиваются, спорят, ищут разрешения. Вот, к примеру, одно из поздних стихотворений, тонкая лиричность которого пронизана смысловым драматизмом.

Три свободных, свободных дня я легко получил

Для творческого отдыха, для глубокого покоя,

Который вдруг включается в напряженный труд…

Река Ирпень, лес, лужайки — все здешнее…

Кругом светло, много раз кукует мне кукушка,

Долголетие, как видно, щедро дарят здесь…

Зеленый простор вновь стелится перед глазами,

Уйма цветов на лугу — желтые, желтые…

Так что же, так что же, если еще год пролетел,

И он, этот мир, и ты уже не те?..

Постаревшим я увидел себя в зеркале…

Молодая липа медленно умирает под окном…

Время раскрошило цемент на ступенях,

Измельчило также там немного красный кирпич…

Но жизнь цветет и нежно и твердо убеждает,

И много старых деревьев бодро держат голову!..

О, нет, мой счет с миром не закончен!

В изменении я чувствую большую радость постоянства!

В первых трех строках нам открывается смысловой зачин стихотворения — философская формула духовного процесса. Суть его Гофштейн выразил в простых словах, их диалектичность проглядывает сквозь лирическую повествовательность: «Три свободных… дня я легко получил… для глубокого покоя, который вдруг включается в напряженный труд…» Полнота существования связана с непрерывным созидательным взаимодействием созерцания и осмысления, самоощущения и самосознания. «Глубокий покой», то есть освобожденное ясное состояние духа, является диалектическим полюсом «напряженного труда», из их единства складывается подлинная жизнь личности. Композиция стихотворения как бы иллюстрирует эту мысль. Возникающая перед нашим взором картина: река Ирпень, лес, дарящая долголетие кукушка, простор, цветы — тот самый полюс «глубокого покоя», недостижимый при этом без «напряженного труда» всепроницающего осмысления. Так лирически умиротворенный пейзаж «вдруг включается» в скрытый драматизм смысловых столкновений, стремящихся к исчерпывающему мировоззренческому разрешению. «Так что же… — спрашивает сознание, в самой интонации вопроса подразумевая ответ, — если еще год пролетел, и он, этот мир, и ты уже не те?..» Конечно, все те же — и этот знакомый мне берег, и я, радостно узнающий «все здешнее». И тут же вопрос-утверждение сменяется своей смысловой противоположностью: «Постаревшим я увидел себя в зеркале (то есть — я изменился)… Молодая липа медленно умирает под окном… Время раскрошило цемент на ступенях („этот мир“ изменился)…» И вновь — смысловая противоположность: «Но жизнь цветет и нежно и твердо убеждает, и много старых деревьев бодро держат голову!..» Две отрицающие друг друга смысловые линии стихотворения: изменение — неизменность, сталкиваемые «напряженным трудом» сознания, приходят к сложному победительному единству. Две смысловые противоположности находят примирение в парадоксальной, мировоззренчески созидательной мысли: «В изменении я чувствую большую радость постоянства!» Это и есть «глубокий покой» — предтеча и одновременно дар не знающего покоя мировоззренческого «труда».

Понимание поэзии Гофштейна будет обедненным, если подходить к ней с традиционными для восприятия лирики мерками, предполагающими смысловую обособленность отдельных стихотворений, их независимость друг от друга в своем замкнутом содержании. Стихотворения, прочитанные в той последовательности, которую назначил им сам Гофштейн, определяя композицию своих книг и разделов, раскрываются в новой содержательной полноте, связанной с появлением сквозного, отчетливо прослеживающегося сюжета. Разрозненные на первый взгляд стихотворения предстают как моменты поэтического целого, не только проясняющего их внутренний смысл, но наделяющего их, так сказать, сверхсмыслом, то есть содержанием по отношению друг к другу и к самому объединяющему их сюжету. Более того, обнаруживается сквозная метафорика, получающая последовательное смысловое развитие в сменяющихся контекстах. И главное, жизнь личности — основная тема Гофштейна — приобретает зримость реального предстояния, духовный масштаб, многоплановость и динамичность. Такое прочтение позволяет увидеть поэзию Гофштейна как единое действо, лирическую мистерию — перед нами в последовательных картинах проходит жизнь личности, раскрывающаяся на языке поэтического исповедания. Возьмем для иллюстрации фрагмент раздела «Рассвет» из книги «У дорог», изданной Гофштейном в 1919 году. В стихотворении «Моя мама в самом начале моего существования…» переживаются воскресшие в «моем» сегодняшнем сознании младенческие впечатления — созидательная основа «моего» зрелого бытия. Следующее стихотворение «В пути» также о воскресшем во «мне» сегодняшнем «начале моего существования», но уже о том «начале», которое восходит к «глубинам издревнеюных лет», к «моей другой древней ипостаси». Затем «Яблоко» — соблазнительный плод от Древа Познания, вкушение которого связано с познанием жены и изгнанием из Рая. Далее «Я увидел ее у реки…» — стихотворение (к его самостоятельному содержанию мы уже обращались), где разворачиваются смыслы, подготовленные «Яблоком» — «Вот та, которую зовут Жена» и «Рассеянные, распыленные останки моей издревней родины». Затем следует стихотворение «В тесной комнате…» (также прочитанное выше в его независимом контексте), где «мы», сбросившие оболочки сегодняшнего — «наши помятые одежды» — возвращены «нашей» близостью в светлое забытое «назад», то есть в «глубины издревнеюных лет» (что было бы не понятно в отрыве от предыдущего стихотворения). Дальше — «Туман на улицах…». Это стихотворение переводит регистр видения в реальность сегодняшнего, к одиночеству любви, отсеченной, словно стеной тумана, немой действительностью от «издревнеюных лет». Дальше следует стихотворение «Вечер», где в забывшем о «нас» шумном и алчном мире «наша» близость возвращает «мне» любовь-родину. В следующем стихотворении «Как печально-сладко человеком быть!» предстает уже любовь воплотившаяся, телесная реальность «моей» будущей судьбы. Между этим стихотворением и стихотворением «Моя мама в самом начале моего существования…» видна ясная смысловая параллель, подсказанная общими в них обоих образами — «голубым бархатом» неба и «звездной сетью». Но здесь «начало моего существования» воскресает не во «мне», а передо «мной» как объективное, с которым «мы» вместе причаствуем одному сокровенно-неизъяснимому знанию «как печально-сладко человеком быть». «Начало существования» сына раздвигает пределы «моего» бытия, и от этого «я» чувствую, проснувшись глубокой ночью, «как шевелятся крылья вечности»…

И дальше, и дальше можно было бы наблюдать разворачивание поэтического действа. Разумеется, столь беглое описание фрагмента лирической мистерии позволяет лишь в малой степени прикоснуться к художественной и смысловой многомерности выявляющегося целого. Да и сам сюжет, как, впрочем, и каждое в отдельности стихотворение, неисчерпаемы для объективного и индивидуального толкования и осмысления. В этом подлинный масштаб, красота и уникальность поэзии Давида Гофштейна.

О Хаиме Ленском

Известно, что с иврита начинали многие еврейские поэты, писавшие впоследствии на идише. Для Хаима Ленского иврит стал языком поэтического самосознания, и за право писать на иврите, объявленном в СССР «мертвым» и «контрреволюционным» языком, поэт заплатил не только полной изоляцией от читателей и насильственным отрывом от литературных процессов, но и собственной жизнью.

Ленский стоит особняком в поэзии советского периода, и дело тут не в одном лишь выборе языка. Уникально поэтическое кредо Ленского, мировоззренческая установка его творчества.

Лирика нового времени сориентирована, как правило, на ярко выраженную различенность индивидуального мировосприятия. Метафора, эстетически трансформирующая действительность, призвана быть зеркалом, отображающим мысли и чувства автора, инструментом его самовыражения. Очевидно, что содержательная доминанта здесь — в пафосе отстаивания своей индивидуальности перед стремящимися поглотить, унифицировать ее внешними силами.

Поэзия Ленского имеет принципиально иную направленность. Ценностный ориентир его творчества — духовная сопричастность сакраментальному содержанию предметов и явлений объективной действительности, возможность прямого усмотрения в них онтологического смысла. Видение Ленского преодолевает двоение реальности на безусловную и эстетическую. Оно — не деформирующая призма, но увеличительное стекло, укрупняющее жизненную данность до метафорически-притчевого значения. Так, в миниатюре «Слышу, папоротники шуршаньем листов…» поэтическая констатация факта проясняет его бытийственный смысл. То, что на первый взгляд может представляться риторичным и отвлеченным, предполагает конкретную ситуацию, буквальное понимание, содержательно раскрывающееся в осмыслении. К примеру, в стихотворении «Охранник юный…» завершающая строка: «„Шалом! Шалом!“ — налево и направо», звучащая, казалось бы общо — предельно конкретна, поскольку помимо значения приветствия и прощания подразумевает идущего в колонне заключенных или конвоируемого человека, то есть ситуацию, где, по известному положению, шаг в сторону (вправо или влево) рассматривается как побег. Двоекратное «Шалом!» относится соответственно к правой и левой сторонам — свободе, не достижимой физически, но обретенной в акте духовного приятия.

Обращенность к сакраментально-бытийственному содержанию самой действительности снимает характерную для индивидуалистического творчества конфронтацию с внешним миром. Пафос утверждения собственной различенности уступает место опознанию провиденциального значения данностей, то есть жертвенному приятию, выражающему полноту духовной укорененности личности в бытии. В этом качестве, сформировавшись не сразу, поэтическое мировоззрение Ленского проявляется перед лицом предельных испытаний. Его ранним произведениям присущи все те черты, которыми заявляет себя традиционно индивидуалистическая установка: культивирование эстетической реальности, самоотстаивание и противостояние (см. «Воет вьюга. Ворота скрипят на ветру…», «Они насмешки мне бросали вслед…». Интересно сравнить стихотворение «Речь Хеймана, владычица уст Галеви!» со стихотворением лагерного периода «На севере мира», где важная для Ленского тема раскрывается в новом победительно-жертвенном осмыслении.

Примечания

1

Сноска отсутствует (прим. верстальщика).

Content

Из Еврейской Поэзии XX Века

Предисловие

Ошер Шварцман 1889–1919

Корчма

«Целовал золотыми устами волну…»

«Я видел меч: сверкал, звеня…»

«Где небеса окаймлены…»

«Сестра, мне вдруг стеснило грудь…»

«И будет амбар твой без двери и крыши…»

«Окутала ночь меня темным крылом…»

Видение

«В поздний час, тревоге вторя…»

«В осеннюю ночь за потоком дождя…»

Из цикла «Суббота»

В темную ночь

«Со мною будь…»

«В стране людской печали…»

Печаль

Давид Гофштейн 1889–1952

«Еще глядится меркнущий закат…»

В лесу

Пушкину

«О время, о пространство, о число!..»

«Моя мама в самом начале дней…»

В пути

Яблоко

«Я увидел ее у реки…»

«На строгих стульях…»

«Тускнеют улицы в тумане…»

Вечер

«Быть человеком так печально-сладко…»

Виолончель

«На тихих пажитях весенних диких далей…»

«Еще опоясаны стены лесами…»

«Поведай мне, мой друг…»

«Предметы виснут и парят…»

Ирпень

Из цикла «Молитвы»

О жизнь моя!

Перец Маркиш 1895–1952

Галилея

Иерусалим

«Я жив еще!..»

«Встречая ночь…»

Осколки

С. Михоэлсу — вечная свеча у гроба

Самуил Галкин 1897–1960

Звезда

«И если здесь земля из льда…»

«Пока мне светит день…»

Костер

В одиночке

Наверное, я слеп еще

«В золотую дверь тук-тук…»

Если не я для себя…

«Ты, — говорил он, — идолопоклонник…»

«А души, полагал я с детских лет…»

«Средь благословений тех…»

«И если бы не было моря во мне…»

Полная луна

Хаим Ленский 1905–1943(?)

«Воет вьюга…»

«Они насмешки мне бросали вслед…»

«Речь Хеймана…»

«Склонился день в речной воде омыться…»

«Свет, лишенный тени…»

«Что наколдовала мне полынь…»

«Я предрекал в зените дня…»

«Свет лимонных зорь конца элула…»

«Гаснет день над заводью…»

Реквием

«Если сумрак на двери умолкшего дня…»

Свет мой, свет

«Слышу, папоротники шуршаньем листов…»

«Хриплый ворон…»

По этой трассе

«Не поведали сны и урим…»

«Бреду, покорный приговору…»

На севере мира

Земля

«Пустая кружка…»

«Охранник юный…»

Ури-Цви Гринберг 1898–1981

«На всех моих путях…»

«Нас на этой земле…»

Из поэмы «В царстве креста»

Создание — человек

Мученики молчания

У края неба

Средь воюющих призраков

Из поэмы «Дождливые дни 1957 года»

От переводчика

К переводам Давида Гофштейна

О Хаиме Ленском

Примечания