Юрий Васильевич Буйда

Сады Виверны

Эрос, отважный и бездомный, вечный дух любви, pontifex, строитель мостов через Стикс и Ахерон, Флегетон, Лету и Коцит, мостов, соединяющих небо и землю, дух и плоть, рай и ад, ведет нас путями неведомыми и ненадежными в будущее, грозно пылающее там, на другом берегу…

Авсоний Сидонский

Ничто, когда-либо занимавшее живых людей, не может вполне утратить жизненную силу – ни один язык, на котором они говорили, ни один божественный глагол, при возвещении которого они умолкали, ни одна грёза, когда-либо пленявшая человеческий дух: ничто, чему люди когда-либо отдавались сильно и со всем пылом страсти.

Уолтер Патер

© Буйда Ю.В.

© Giorgio De Chirico, by SIAE 2021

© ООО «Издательство АСТ»

Часть I. Парабасис

Действующие лица

Дон Чема, мессер Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора, великий квалификатор святой инквизиции, доктор обоих прав, адамант Господень и мастер по бритью женских ног.

Его любознательный и похотливый секретарь Мазо, тахиграфист и книжник.

Статная мона Вера, милая хромоножка Нотта и мадонна Антонелла ди Ротта-Мональдески, прекрасные пленницы Эроса.

Фика, алчная и блудливая кухарка, мать Нотты.

Папа римский Климент VIII, в миру – Ипполито Альдобрандини, Pontifex Maximus, раб рабов Божьих, друг кофе, враг испанцев и евреев.

Камерленго Святой римской церкви Пьетро Альдобрандини ди Мадонна, могущественный кардинал-племянник и несчастный отец.

Субдатарий Римской курии дон Антонио дель Моцци, хозяин «ночных псов».

Джованни Кавальери, великий трансформатор.

Маруцца, ищейка, кипящая червями.

Свирепый Капата, капитан Саксонской дюжины и владелец мориона из цельного куска стали.

Веселый монах по прозвищу Басту и его возлюбленная Невидимка без когтей и крыльев.

Брат Уго, изобретатель amor machina и «ста гвоздей».

Джулио Романо, Маркантонио Раймонди, Пьетро Аретино и Агостино Карраччи, порнографы.

Кардинал Роберто Беллармино, профессор Ипполито Марсили и другие ученые мужи, которые уверенно вели святую инквизицию по пути прогресса, способствуя ее превращению в светоч гуманизма.

Каноник Марсилио Фичино, коротышка и заика, домашний врач Козимо Медичи и наставник Лоренцо Медичи, создатель платоновской версии христианского учения о душе: «Душа существует среди смертных вещей, сама не будучи смертной… Другие вещи под Богом – каждая в себе – суть отдельные предметы, она же является одновременно всеми вещами. В ней – образы вещей божественных, от которых она зависит, она же – причина и образец для всех вещей низшего порядка, которые некоторым образом сама же и производит. Будучи посредницей всех вещей, она обладает способностями всех вещей… Ее справедливо можно назвать центром природы, посредницей всех вещей, лицом всего, узлом и скрепой мироздания (copula mundi)».

* * *

Das Schöne ist nichts als des Schrecklichen Anfang[1].

R.M. Rilke

Голая женщина кормила голубей пшеницей.

Она лежала на боку, закинув правую руку за голову, а левую свесив почти до пола, и свет заходящего солнца, проникавший в зал через высокие окна, мягко обрисовывал ее безупречное тело, золотя холмы, растекаясь по пажитям и сгущаясь в ложбинах. Ее голова, подмышки и лобок были начисто выбриты.

Голуби громко ворковали и клевали зерно, рассыпанное на простынях, подушках, на женской груди, на животе и бедрах, выхватывали пищу из створок розовой раковины, всякий раз заставляя женщину вздрагивать.

Когда я шагнул к кровати, звякнув шпорами, птицы шумной стаей взлетели под купол, с которого взирал на людей разгневанный седобородый Творец, окруженный ангелами в пылающих одеждах.

Женщина легла на спину и разжала левый кулак – сквозь пальцы потекло на пол зерно, к которому из-под купола устремился самый отважный голубь.

Едва я наклонился к ней, как она открыла глаза, а рука ее скользнула в складки одеяла.

– Осторожнее, – сказал дон Чема за моей спиной, – нож!

Но женщина уже замерла, обмякла, словно лишившись сил, и взгляд ее узких глаз, вспыхнувших было адским пламенем, превратился в сонную зеленую воду.

Сейчас и я разглядел рукоятку ножа, спрятанного в складках шелка, и пятнышки крови на руках и груди красавицы.

– Неужели это Нелла? – спросил я в изумлении.

Дон Чема ловко перевернул женщину на живот, чтобы я мог разглядеть цепочку родинок, тянувшихся через ягодицу к бедру и похожих на следы птиц.

– Это она. Заверните ее в плащ и любовно свяжите. И обыщите дом. Поторопитесь – скоро стемнеет.

Он остался в спальне, а мы бросились выполнять приказ.

Здание было полуразрушенным, полурастащенным, полузагаженным: древний мавзолей богатой римской семьи, который много раз перестраивался, превратился в конце концов в жилой дом, служивший в последние годы притоном для отребья.

Десяток тесных каморок наверху, внизу – кухня с огромным очагом и горшками, полными куриных костей, чулан с повешенной женщиной, кипевшей червями, большой зал с топчаном, жаровнями, мольбертами, кусками мрамора и столом, заваленным объедками, бумагами, тряпками, засохшими кистями, и просторная спальня с шестью высокими окнами и широкой кроватью без балдахина, запах экскрементов, пятна крови…

Среди бумаг на столе обнаружилась также книга Авсония Сидонского в латинском переводе, название которой было наспех соскоблено, угадывались только два слова – amor и historia.

Добыча наша оказалась довольно скудной – несколько тетрадей, книга да холст, свернутый в трубочку и перевязанный грязной бечевкой. И никаких следов человека, кровью которого была забрызгана женщина в спальне.

– Поспешим, – сказал дон Чема.

Он взгромоздил связанную женщину на своего коня, мы зажгли факелы и рысью выехали на дорогу, ведущую в город.

Впереди скакали двое самых сильных воинов, позади – двое самых надежных, остальные держались по бокам, охраняя дона Чему, меня, спеленутую женщину, тетради и холст, свернутый в трубочку и перевязанный бечевкой.

Саксонская дюжина – так называли наших солдат. Они входили в охрану кардинала Альдобрандини, но всегда были к услугам дона Чемы. Их итальянский словарь сводился к нехитрому набору слов, относящихся к еде, деньгам и сексу, однако этого им хватало с лихвой. Эти парни плохо владели нашим языком, но очень хорошо – своим оружием, а в Риме это умение ценилось уж никак не меньше жизни.

Их капитан носил прозвище Капата[2], потому что в разгар драки пускал в ход свою голову, которой мог и убить: вместо лба, снесенного вражеским мечом, у него была толстая медная пластина.

Рим давно не был первым среди городов, золотой обителью богов, воспетой поэтами.

Неделю назад на Корсо, близ церкви Санта-Мария-ин-виа-Лата, средь бела дня был ограблен венецианский посол, карета которого провалилась в яму. Посла и его сундуки с серебром не спасли ни титулы, ни вооруженная до зубов охрана.

Что же тогда говорить о развалинах древних дворцов, терм и стадионов, где гнездились отъявленные злодеи, с наступлением темноты выходившие на охоту, как хищники в диких лесах.

Мавзолеи же и гробницы, стоявшие по обеим сторонам Аппиевой дороги, издавна населяли нищие, калеки, грабители, воры, торговцы краденым, убийцы и одноногие проститутки, безжалостные, как дети.

С тяжким звоном скакали мы по лощеным камням «царицы дорог», вздымая над головами факелы, ощетинившись копьями, сверкая доспехами, готовые в любой миг отразить нападение разбойников, которые следили за нами из-за кипарисов.

И даже когда вдали показались уродливые стены Колизея, над которыми поднимались печные дымы, мы не ослабили бдительности, хотя и были вынуждены сбавить шаг – мешали горы мусора, местами возвышавшиеся до лошадиных губ.

Мне казалось, что наш путь лежит на другой берег Тибра, в Ватикан, где папа Климент VIII ждал известий о судьбе своей внучатой племянницы, а камерленго Святой римской церкви кардинал Пьетро Альдобрандини ди Мадонна – доклада о злоключениях своей дочери, но дон Чема свернул к Авентинскому холму, где за воротами Сан-Паоло, неподалеку от базилики Святой Сабины, стоял его дом.

– Сегодня воскресенье, Мазо, – сказал он, заметив мое недоумение, – сегодня мы предаемся науке смирения.

Атлет Иисуса, подвижник Господа ради, страж добра, неуклонный враг Сатаны, неудержимый воин духа, неустрашимый и прямой, как его вера, мессер Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора по прозвищу дон Чема был терциарием Доминиканского ордена, великим квалификатором – следователем по особо важным делам Конгрегации священной канцелярии, авторитетным ересиологом, экспертом по духам двенадцати категорий и тварям неведомым, но существующим, доктором utroque iure[3] и доктором теологии, левой рукой всесильного кардинала-племянника Пьетро Альдобрандини и лучшим мастером по бритью женских ног.

Бритье женских ног входило в его ars humilitatis[4], которой он занимался по воскресеньям, и ничто не могло этому помешать.

Но тем вечером, прежде чем предаться ученым занятиям, дон Чема приказал устроить Неллу в комнате рядом с кухней под присмотром надежной и бодрой старушки, вооруженной четками и острым ножом, а потом продиктовал письмо, адресованное кардиналу-племяннику:

«Ваше высокопреосвященство, она жива и находится у меня. Однако ее состояние внушает опасения. Буду весьма и весьма признателен, если завтра пришлете ко мне сера Сантоцци, чтобы он осмотрел девушку и сделал необходимые распоряжения.

Datum Romae,

Aventinus,

28 августа 1601 года».

Обычно в коротких деловых посланиях кардиналу-племяннику обращение к нему по обоюдному согласию сокращалось до аббревиатуры V.E.D. – Vestra Eminentiam, Dominum[5], но на этот раз дон Чема решил, видимо, подчеркнуть эмоциональную и сюжетную значимость события, прибегнув к полному титулованию.

Письмо было вручено капитану саксонцев, который тотчас со своим отрядом отправился в Ватикан.

И только после этого дон Чема, убедившись, что ворота, двери и окна заперты на тридцать девять засовов и двенадцать замков, приказал подавать ужин.

Когда дон Чема уставал или был взволнован, он слегка прихрамывал – давала о себе знать старая рана.

Тем вечером он припадал на ногу сильнее обычного.

Воскресное меню вполне отражало характер хозяина, предпочитавшего простую речь, простую еду и простых женщин. Однако вечернее застолье редко сводилось к тривиальному приему пищи: как-то после ужина дон Чема заставил нас дышать дымом табачных листьев, привезенных из колоний, в другой раз мы давились горьким турецким кофе, который так понравился Клименту VIII, что он призвал «отнять этот чудесный напиток у дьявола», а в начале лета после трапезы хозяин угостил нас листьями растения, которое индейские короли называют «кока», после чего я оказался в некоей спальне, где раб рабов Божьих занимался иррумацией с его высокопреосвященством, и не знай я, что понтифик прикован к постели тяжелой подагрой, решил бы, что это происходит наяву…

Но тот вечер обошелся без сюрпризов.

На стол подавала милая хромоножка Нотта, рыжеволосая малышка с зелеными раскосыми глазами, которая, если верить сплетням, была прижита кухаркой от папского гвардейца. От нее пахло сушеными яблоками, ромашкой и теми особыми субстанциями, которые обычно источает манкое тело юной целки.

Я сидел по правую руку от хозяина, занимавшего место во главе стола, а по левую – мадонна Вероника, мона Вера, статная домоправительница дона Чемы, твердая духом и нежирная телом, которая, вопреки моде, не отбеливала лицо и не сбривала брови. Из почтения к хозяину она сидела на третьем от него стуле, пропустив два свободных. Ей было доверено разливать вино, которое, даже самое крепкое, было стократ безопаснее воды из Тибра.

Обычно после ужина хозяин приглашал меня в кабинет, где я отчитывался de usibus[6] – о книгах, которые пережил за то время, что минуло с нашей предыдущей встречи. О книгах из библиотеки дона Чемы.

Книжное собрание монастыря, где я провел детство и отрочество, содержало около двух сотен инкунабул, прикованных цепями к полкам. По большей части это были богословские труды, а также греческие манускрипты, из которых монахи тайком вырезали куски пергамента, чтобы изготовить маленькие молитвенники, пользовавшиеся спросом у крестьян.

Библиотека герцога Савойского, которую мне довелось мельком видеть, сопровождая нашего аббата, поражала воображение обилием и красотой книг, но я не принадлежал к тем, кто носил тяжелую османскую парчу, рыхлый венецианский бархат, китайские шелка и обладал правом жить без спроса.

Книгохранилище же сера Марио, нотариуса и ценителя прекрасного, родного брата нашего настоятеля, мне не удалось увидеть и одним глазком: его книги, как и его оружие и доспехи, хранились в комнате, обитой изнутри железом и запертой на семь замков.

Дон Чема в первый же день моего пребывания в его доме распахнул передо мной двери своей сокровищницы. Она, конечно, была гораздо меньше библиотеки герцога Савойского, но больше и богаче, чем книжное собрание нашего монастыря. Гомер и Вергилий, Аристотель и Платон, Августин и Фома, Данте и Отцы Церкви, толстые тома в переплетах из телячьей кожи и хрупкие пергаменты в свитках…

– Пируй, Мазо, – сказал дон Чема, – но проглатывай только то, что прожуешь.

И я принялся жевать и проглатывать книгу за книгой, а дон Чема проверял, справляется ли мое пищеварение с Платоном, Фомой и Боккаччо.

О характере этих бесед и особенностях наставника свидетельствует, например, наш разговор о Данте и его Комедии, а точнее – о пятнадцатой песни Ада, где говорится о седьмом круге с его тремя поясами.

Как известно, в первый пояс этого круга Данте поместил насильников над ближним и его достоянием, то есть тиранов и разбойников, во второй пояс – насильников над собой и своим достоянием, а именно самоубийц и мотов, а в третий – богохульников, содомитов и взяточников.

И среди всех этих насильников, среди всех этих мерзавцев волею автора обречен страданиям Брунетто Латини, учитель Данте, человек, который заменил поэту рано умершего отца. При этом автор Комедии ничего не рассказывает о прегрешениях Брунетто.

– А ведь мы, – сказал я, в очередной раз отчитываясь de usibus, – ценим Данте именно за прямоту и точность высказывания…

– Иногда мне кажется, – проговорил дон Чема, – что в Комедии словно просвечивает другая поэма, которую Данте мог бы написать, не чурайся он двусмысленности и обладай способностью смотреть на предметы с разных точек зрения. При первом чтении Комедии меня поразило – да и сейчас поражает – начало эпизода, когда Данте, собственноручно поместивший Брунетто в преисподнюю, при виде учителя вдруг восклицает с изумлением: «Вы ли это, господин Брунетто?» Это изумление – что оно значит? Лицемерие? В это невозможно поверить, имея представление о характере Данте и тех средствах, которые он использует для достижения своих целей. Но как бы то ни было, читатель смущен и взволнован этим риторическим приемом, неожиданным, раздражающим и словно призывающим к бдительности. Мы не знаем о Брунетто ничего плохого, он замечательный писатель и искренний патриот Флоренции, где занимал видные посты, что было бы невозможно, будь его репутация подмоченной. Выходит, Данте знал что-то очень дурное о своем учителе, раз поместил его среди мерзких грешников. Да при этом еще выставил на всеобщее обозрение! Он ничего не рассказывает нам о грехах Брунетто, но мы можем догадаться о них, поскольку среди тех, кто оказался в седьмом круге, встречаются содомиты. Так что же Данте, он честен или безжалостен? Почему он выдал тайну любимого учителя, которую, похоже, знали только они, он и Брунетто, и больше никто? При всем при том их встреча – это встреча отца и сына, которые беседуют так, словно никакого зла, никакой тайны между ними не было и нет. И его почтительный тон в разговоре с учителем вызывающе противоречит приговору, который Данте-сочинитель ему вынес. А когда их встреча заканчивается и Брунетто возвращается к бесцельному и вечному бегу по кругу среди грешников, Данте вдруг сравнивает его с веронскими бегунами и говорит, что Брунетто похож на героя: «Он обернулся как победитель, а не проигравший». Потрясающая сцена, в которой поэт демонстрирует способность к сомнению, отказ от окончательных диагнозов и приговоров. Наша бдительность оказывается вознагражденной. Мы с изумлением обнаруживаем, что Данте-персонаж ставит под сомнение суд Данте-писателя; Данте, который всегда старался исходить из должного, идеального, вдруг дал слово самой жизни, превратившись из моралиста в художника. Он без колебаний осуждает Паоло и Франческу, но в случае с любимым учителем позволяет победить волшебной сложности, и картина мира становится волнующе богатой, многомерной…

– Возможно ли, – после паузы заговорил я, тщательно подбирая слова, – что их, Данте и Брунетто, развело разное понимание любви, и в зрелости поэт возвращается к этому эпизоду, чтобы преодолеть наконец то, что когда-то их связывало и отталкивало, чтобы слиться с учителем в очищающем огне Господней любви, пусть и пылающей в аду?

Дон Чема взглянул на меня с доброжелательным удивлением, смешанным с грустью, и проговорил:

– Иногда мы любим Бога только потому, что любовь к человеку причиняет невыносимую боль. И очень часто думаем, что любовь к человеку дарит нам его cor, anima et caro[7], хотя получаем лишь cunnus, os et asinus[8]. Впрочем, у людей нередко это одно и то же. А ответы на все твои вопросы исчерпываются молитвой Господа нашего, который напоминает, что прощение выше справедливости…

После таких разговоров я особенно ясно понимал, почему дона Чему называли doctor subtilissimus[9].

Наши вечерние беседы длились иногда часами, но не в воскресенье.

В воскресенье после ужина хозяин уединялся в своих покоях, и вскоре из-за дверей доносился свист стали – дон Чема точил бритву.

Мой господин пользовался непререкаемым авторитетом среди инквизиторов всех степеней и возрастов, а также покровительством папы Климента VIII и могущественного кардинала Пьетро Альдобрандини, но осторожность в поступках и речах никогда не оставляла его.

Поэтому он строго-настрого запретил мне выносить из библиотеки книги сомнительного содержания – как те, что были включены в Index Librorum Prohibitorum[10], так и те, что хранились в шкафчике с дверцами розового цвета.

Для чтения таких книг предназначалась каморка за полками, где можно было уединиться на топчане, например, с «Золотым ослом», «Сатириконом» или каким-нибудь трактатом, украшенным грозными клеймами donec corrigatur или donec expurgetur[11].

Именно там я и открыл для себя скоромную книгу «De omnibus Veneris schematibus, или Любовные позы», состоящую из шестнадцати гравюр Маркантонио Раймонди по рисункам Джулио Романо, любимого ученика Рафаэля, и шестнадцати похабных сонетов Пьетро Аретино, написанных языком уличной шпаны.

Но поскольку книга была запрещена Церковью, эти рисунки не дошли бы до нас, не создай Агостино Карраччи свою серию гравюр по мотивам произведений Джулио Романо. А о первоисточнике напоминали только сонеты Аретино, героями которых были реальные куртизанки вроде Беатриче де Бонис, любовницы Лоренцо Медичи, а не боги и герои, как у Карраччи.

Но эти детали интересовали меня в последнюю очередь.

Персонажи этих гравюр – Марс, Антоний, Геракл, Дидона, Эней – сочетались с женами и любовницами в разных позах, будоража воображение, а сладостный яд сонетов побуждал к действию.

Покажи я эту книгу авентинским сверстникам, они удивились бы, узнав, что способ, при котором мужчина стоит, а женщина, обхватив его ногами вокруг пояса, обнимает партнера руками за шею, называется позой Геракла и Деяниры, тогда как нормальные люди в таком случае говорили, что «трахаются по-немецки». А позу Анжелики и Медора, когда женщина садится на пенис лежащего мужчины, во всех лупанариях называют «погасить свечу» или «сальной свечой» (дешевая сальная свеча гораздо толще восковой).

Каморка примыкала к кабинету дона Чемы, а от книжных полок отделялась плотным пологом, стены же ее были обтянуты темным сукном. Я ворочался на топчане, пытаясь устроиться поудобнее, как вдруг мой локоть попал в щель между кусками сукна, которые слегка разошлись, и я услышал звуки, природа которых не вызывала никаких сомнений.

Разведя сукно руками, я увидел дона Чему и мадонну Веронику.

Он, голый и с бритвой в руке, стоял на коленях перед ней; она сидела на низком пуфе, откинувшись назад и вытянув перед собой нагую ногу, которая была покрыта мыльной пеной, – судя по доходившему до меня запаху, это была классическая смесь оливкового масла, аммиака и уксуса.

Замерев и стараясь не дышать, я наблюдал за манипуляциями дона Чемы.

Царь Филипп Македонский лишился глаза, подглядывая за своей женой Олимпиадой, матерью Александра Великого, когда она совокуплялась с Юпитером, но в те минуты я был слишком захвачен открывшимся мне зрелищем, чтобы думать о возможных последствиях.

Дон Чема осторожно и ловко орудовал бритвой. Когда он выбрил и вторую ногу, мона Вера одним движением сняла с себя сорочку, потом легла на спину, широко раскинула ноги и приподняла таз, чтобы мужчине было удобнее брить ее высокий лобок, вспыхнувший вдруг как божий храм на холме в лучах закатного солнца…

Теперь я понял, почему при обсуждении священных бестиариев хозяин обходил молчанием слона – символ Спасителя. Ведь слон совокупляется лишь раз в жизни, чтобы зачать потомство, а мой хозяин, видать, в глубине души был согласен с каноником Лоренцо Валла, который утверждал, что melius merentur scorta et postibula de genere humano quam sanctimoniales virgines et contimentes[12].

Впрочем, как сказал однажды сам дон Чема, беда тела заключается в том, что ему приходится претерпевать жизнь духа.

Внезапно кто-то тронул мою голую пятку, и от этого робкого прикосновения у меня чуть не лопнуло сердце.

В слабом свете, проникавшем в каморку через раздвинутые куски сукна, я узнал малышку Нотту, кухаркину дочь. Знаками она дала понять, что хотела бы посмотреть, чем там занимаются дон Чема и домоправительница. Разумеется, я должен был прогнать ее, но шум мог привлечь внимание хозяина, и я был вынужден отступить.

Нотта протиснулась к занавесу, обдав меня будоражащим запахом своего тела, и, встав на четвереньки, приникла к щели. Вскоре по ее участившемуся дыханию я понял, что за стеной происходит нечто еще более интересное, чем бритье ног, и, раздосадованный, легонько шлепнул Нотту по ягодицам. Она не поняла намека, и тогда я попытался ущипнуть ее. Мои пальцы коснулись ее нежной горячей кожи. Нотта всем телом повернулась ко мне, нечаянно попав пухлыми губами в мой рот, и после этого нам не оставалось ничего другого, как слиться в поцелуе, а потом часть моего тела стала частью ее тела…

Не знаю, догадался ли дон Чема, что происходило в библиотеке, когда он ласкал бритвой прекрасный лобок моны Веры, но привычек своих хозяин не изменил.

А вот привычный образ моей жизни тем воскресным вечером оказался разрушен бесповоротно, и новый образ я пытался создать с помощью Нотты.

У нее были красивые волосы, красивое лицо, красивые руки, красивая маленькая грудь, которая целиком помещалась у меня во рту, и было в ее ладном гладком теле что-то мило-игрушечное и притягательно-детское – его не хотелось выпускать из объятий, а хотелось трогать, мять и целовать, и, когда я это делал, она тихонечко постанывала и дрожала, в зеленой глубине ее глаз загорался золотой огонек, а пот ее становился сладким и пьянящим.

Но ее левая нога была короче правой, поэтому все считали Нотту порченым товаром, и ее мать с нетерпением ждала, когда дочери исполнится тринадцать, чтобы выгнать ее на улицу с желтым бантом в волосах: «Много не заработает, но хоть жратву отобьет». Старуха и сама была не прочь при удобном случае подработать естеством – недаром соседи даже в глаза называли ее Фикой[13].

Моей малышке было судьбой уготовано влиться в несметную армию римских проституток, которые начинали заниматься этим ремеслом в девять-десять лет, в тринадцать рожали от авентинского или виминальского гопника, в двадцать становились беззубыми старухами, а потом умирали от люэса или проказы, не дотянув до тридцати.

Поскольку вскоре все в доме узнали, что секретарь Мазо сорвал розу, я предложил кухарке отступного из денег, которые ежемесячно выдавал мне дон Чема, не желавший, чтобы его секретарь щеголял в дырявых башмаках и куртке с протертыми локтями.

Поначалу хозяин платил мне пятнадцать дукатов в год, но со временем, когда я освоился и приобрел необходимую деловую сноровку, мое содержание выросло аж до шестидесяти дукатов, так что я даже стал относить небольшие суммы флорентийцам, которые жили на Банковской улице. Дом наш могли обокрасть, а флорентийцы хоть и не платили процентов, зато возвращали деньги по первому требованию.

Но Фика, получавшая двенадцать дукатов в год, об этом, слава богу, не знала.

Она поворчала, но деньги взяла, однако я понимал, что рано или поздно эта алчная тварь поднимет цену, а потом еще и еще раз. И тогда у меня не останется другого выхода, как пустить в ход кинжал.

Нотта одобрила мой план – мать ей было ничуть не жалко.

Но пока мы были предоставлены друг другу и пользовались любой возможностью, чтобы предаться изучению науки страсти.

По воскресеньям, затворившись в библиотечной каморке, мы следовали примеру дона Чемы и моны Веры, которые следовали наставлениям Агостино Карраччи и Пьетро Аретино: сначала я ласкал Нотту пальцем, как Эней Дидону, потом трахал ее, как Вакх Ариадну, то есть, говоря языком авентинских соседей, в позе «тачки», и завершали мы нашу любовную игру в позе Антония и Клеопатры. Моей малышке особенно нравилась поза Геракла и Деяниры, мне – поза Полиена и Хрисеиды.

Впрочем, любовь заставила нас переступить через стыд, и вскоре мы, свободные и отважные, превзошли и Карраччо с Аретино, и Кирену[14] с Элефантидой[15], научившись доставлять друг другу наслаждение способами, официально запрещенными даже в лупанариях и банях, хотя и обычными в семейных спальнях.

Одного мы не могли понять: зачем дон Чема бреет ноги моны Веры?

Понятно, что женщины удаляют волосы с лобка, чтобы избавиться от вшей, и носят меркин, но ноги – ноги-то зачем брить?..

Тем воскресным вечером, когда мы привезли в дом на Авентине Неллу, хозяин после ужина отправился к себе, чтобы наточить бритву, Нотта принялась за мытье посуды, а я пробрался в библиотеку, чтобы подобрать для малышки новую латинскую книгу.

Нотта оказалась способной ученицей не только в науке страсти – ее живой от природы ум, подстегиваемый сознанием физической ущербности, жадно впитывал все новое, что можно почерпнуть из книг. За три года нашей близости она освоила латынь настолько, что уже могла оценить стиль Цицерона, и взялась за изучение греческого, в чем я ей всячески помогал.

И как же я бывал счастлив, когда после любовных утех Нотта прижималась ко мне влажным дрожащим телом, закидывала на мои ноги свою тяжелую горячую ножку и шептала на ухо прерывающимся голосом какой-нибудь непристойный стишок Катулла Веронского или Гесперия Галльского, обдавая меня благоуханием меда и молока…

Дон Чема успел выбрить ноги моны Веры, когда в библиотеку влетела босая запыхавшаяся Нотта. От нее пахло лавандой – пучок сухой травы она носила под юбкой, чтобы отбить запах пота.

Пока мы целовались и раздевались, мона Вера легла на живот, широко раздвинула ноги, согнув их в коленях, и уперлась руками в пол, в то время как дон Чема подхватил руками ее бедра, как рукояти тачки, и потянул женщину на себя, приподнимая ее так, чтобы войти в нее из положения стоя, а тем временем Нотта легла на спину, высоко вскинув ножки, и ее жаркие алые врата открылись навстречу моему трепещущему языку, тогда как ее пальчики погрузились в мою шевелюру, но едва мужчины двинулись на приступ, а женщины судорожно сглотнули и затаили дыхание в предвкушении первого касания, как гармоничную тишину дома разорвал дикий крик – вопль такой силы, такого переворачивающего ужаса и такого отчаяния, что все мы бросились со всех ног на этот страшный звук, забыв об одежде.

Двое голых мужчин и две голые женщины бежали в темноте к лестнице, толкаясь и что-то крича, скатились вниз и, натыкаясь на мебель, ворвались в кухню, где на полу у горящего очага в черной блестящей луже лежало человеческое тело, и вдруг из черного угла кто-то метнулся к нам, дон Чема отлетел к столу, рухнул на колени, мона Вера согнулась пополам, подошла к стене, сползла на пол, я толкнул Нотту под стол, получил удар в плечо, полетел боком вперед, увидел высокую белую фигуру в дверном проеме, стукнулся лбом обо что-то, пал на четвереньки – голова пошла кругом…

Теперь крики доносились со двора, и дон Чема, накинув на плечо какую-то тряпку и схватив вертел, метнулся к двери, я – за ним, успев вытащить из очага пылающую головню, упал на ступеньках, растянулся на камнях, вскочил, увидел старика Дарио, привалившегося к стене, и глухонемого Луку, сына моны Веры, который ползал на карачках у распахнутых ворот, растерянного и перепуганного конюха, дона Чему с тряпкой на плече и вертелом в руке, сидевшего на земле за воротами и сплевывавшего, сплевывавшего, сплевывавшего…

Сзади подошла Нотта, прижалась к моей спине, и я почувствовал ее дрожь.

– Кто это был? – спросил я.

– Нелла, – сказал дон Чема.

– Но как… – Я запнулся. – Что же теперь делать?

– Надо закрыть ворота, – хрипло проговорил дон Чема. – Да закройте же эти чертовы ворота, наконец!..

Через час, пересчитав убитых и оказав помощь раненым, мы сошлись в столовой, чтобы перекусить сыром и выпить немного вина.

Нотта впервые сидела за одним столом с хозяином и была смущена. Она, слава богу, отделалась ушибами и царапинами, а вот мадонне Веронике повезло меньше: Нелла ударила ее ножом в плечо – домоправительница потеряла много крови. У дона Чемы распухло ухо, глаз заплыл, а я до крови сбил колени.

Дон Чема предположил, что старуха, которой велели присматривать за пленницей, сама развязала Неллу: веревки не были ни перегрызены, ни перерезаны.

Возможно, девушке захотелось справить нужду, а ее вялость обманула бдительность старухи, решившей, видать, что в таком состоянии девушка не опасна. Завладев ножом, Нелла одним ударом убила охранницу, которая даже пикнуть не успела, а потом покинула комнату и двинулась на свет – в кухню, где пылал очаг. Здесь она застала врасплох Фику и молодого конюха, предававшихся блуду.

Тело конюха мы обнаружили в луже собственной крови на полу, а труп Фики – с ног до головы она была искромсана ножом – Нелла бросила в огонь (выхватывая из очага головню, я заметил чьи-то пятки в пламени, но тотчас об этом забыл).

Во дворе Нелла ударила ножом в живот старика Дарио и полоснула глухонемого Луку по горлу, отчего он скончался в мучениях.

На домоправительницу было больно смотреть.

Мадонна Вероника любила своего несчастного Луку – он был смирным и красивым сыном. Вооруженный кинжалом и кастетом, Лука сопровождал ее в походах по лавкам, и никто не смел словом или делом оскорбить его статную мать, которая величественно шествовала по улице с корзинкой в руке. Рано овдовев, она была вынуждена поступить на службу к дону Чеме, и он помог ей вырастить дочерей, а потом удачно пристроить обеих замуж.

Мне трудно судить о чувствах, которые мона Вера питала к хозяину, но лицо ее чудесным образом преображалось, когда после соития дон Чема без сил откидывался на спину, а она вдруг приподнималась на локте и быстрым движением проводила кончиком языка по его губам…

Но бедный Лука – он был ее кровью и плотью…

Однако еще больше мои мысли занимала Нотта.

Теперь, после смерти матери, она осталась без защиты и опоры. Ее старшая сестра давно постриглась, братья промышляли воровством и разбоем, так что я был единственным человеком, который мог ее поддержать.

О женитьбе не могло быть и речи: я был бедным, бездомным и слишком юным, а она – хромоножкой. Однако пока я служил у дона Чемы и пользовался его благорасположением, ничто не мешало нам, мне и Нотте, держать наши башмаки под одной кроватью.

Вдобавок отношения наши не были омрачены детьми.

В течение трех лет мы сочетались каждый день, но беременность счастливо миновала Нотту. Однажды она со смущением призналась, что ежедневно читает молитву о чадородии задом наперед, чтобы не залететь, и, хотя я сурово отчитал ее за богохульство, в душе возблагодарил Господа, пасущего прекрасных хромоножек и похотливых секретарей.

Дон Чема вернул меня к действительности.

– Скоро рассветет, – сказал он. – А нам с Мазо надо кое-что обсудить.

Нотта взяла мону Веру под руку и бережно повела к лестнице.

Когда дверь за женщинами закрылась, дон Чема разлил вино по кружкам и сказал:

– Вижу, ты в растерянности, Мазо, и наверняка у тебя много вопросов…

– Вы правы, мессер, но мне не хотелось бы связывать ваши ответы моими вопросами: мое неведение и ваше знание могут находиться в разных местах.

– Тогда я расскажу тебе все, что знаю, дабы очертить границы нашего неведения. Но не будем при этом забывать, что границы истинного и границы реального почти никогда не совпадают.

– Что ж, – сказал я, поднимая кружку, – gradus per gradus![16]

– Что ж, – со вздохом сказал дон Чема, поднимая свою, – что ж…

Свой рассказ дон Чема начал с нашей прошлогодней поездки во Фраскати, городок к северу от Рима, где издавна селилась черная знать – князья Церкви. Именно там решил возвести загородный дворец и кардинал Пьетро Альдобрандини, поручивший строительство серу Джакомо делла Порта, который прославился возведением купола собора Святого Петра по проекту Микеланджело.

Кардинал-племянник вызвал дона Чему во Фраскати по какому-то неотложному делу, мы выехали затемно и к полудню въехали в ворота виллы, поражавшей благородством пропорций, хотя она еще и не была достроена.

Дон Чема тотчас отправился к кардиналу, а мне разрешил погулять по парку, который, впрочем, напоминал тогда огромную мусорную свалку: всюду высились кучи глины и камня, штабели досок, груды бочек и мешков, да и под ноги надо было смотреть внимательно, чтобы не сверзиться в какую-нибудь яму.

Майское солнце становилось все жарче, и в поисках тени я забрел в небольшую рощу, отделявшую стройплощадку от небольшого домика под черепичной крышей.

Пройдя через рощицу, я остановился, пораженный открывшимся зрелищем.

Посреди маленькой лужайки – в нескольких шагах от меня – стояло существо, опиравшееся на палку и взиравшее на меня исподлобья. Иначе у него не могло и получиться, поскольку лоб его съезжал на нос и раздавался в стороны, напоминая козырек. Через мгновение я понял, что это женщина, через два мгновения до меня дошло, что она молода. И, судя по одежде, принадлежит к знати.

Согбенная, кривобокая, горбатая, с руками необыкновенной длины и огромным ртом, она попыталась улыбнуться, но напугала меня еще больше.

В этот миг из домика вышел молодой человек – его узкое лицо с прямым носом и выдающимся подбородком, окаймленным тонкой бородкой, выражало досаду.

Я попятился, кланяясь, а когда оказался среди деревьев, припустил бегом.

До меня, разумеется, доходили слухи о дочери кардинала-племянника, которую он прятал от чужих глаз, но запомнился этот слух лишь потому, что такая скрытность показалась мне странной: внебрачные дети князей Церкви были обычным явлением, отцы признавали их и часто наделяли звучными титулами. Но эта девушка… эта уродина… уж не ошибся ли я?

– Не ошибся, – сказал дон Чема, когда я рассказал ему о странной незнакомке. – Это мадонна Антонелла ди Ротта-Мональдески, дочь его высокопреосвященства. Любимое дитя и turpis bastard[17].

А через неделю она исчезла из Фраскати.

Молодой человек с прямым носом, которого я успел разглядеть на крыльце домика с лужайкой, пропал в тот же день, поэтому его заподозрили в похищении Неллы.

– Его имя – Джованни Кавальери, – продолжал дон Чема, – он живописец, один из мастеров, которые должны заниматься внутренним убранством дворца. Сер Джакомо делла Порта пригласил его, поскольку был наслышан о немалом даровании и мастерстве Джованни. Поиски беглецов кардинал поручил мне, но они затерялись в бескрайнем Риме. И только два месяца назад одна из моих ищеек по прозвищу Маруцца случайно вышла на их след. Мы не торопились с арестом, чтобы выведать планы преступника и случайно не навредить Нелле. Остальное ты видел…

– Полтора года назад я видел уродину, а вчера – красавицу…

– Я тоже.

– Простите, мессер, но это был вопрос.

– Понимаю. Но чтобы отыскать ответ, нам придется пройти по грани между непознанным и непознаваемым…

– Вы всю жизнь имеете дело с демонами, ведьмами, суккубами, лютеранами, левшами и прочими порождениями ада…

– Тут что-то другое. Маруцца провела несколько месяцев в доме на Аппиевой дороге, но не заметила ничего подозрительного. То есть Джованни не прибегал ни к магии, ни к медицине, не произносил заклинаний и не трогал мону Неллу железом. Она употребляла ту же пищу и то же вино, что и Джованни. Пищу же готовила Маруцца, и она ручается, что никаких колдовских средств при этом не использовалось. Однако изо дня в день девушка менялась. Каждый день она становилась чуть-чуть выше, стройнее и красивее, пока не превратилась в женщину, которую мы нашли в доме на Аппиевой дороге. Несколько раз Джованни посылал Маруццу за новой одеждой для Неллы, и однажды ищейка не выдержала – прямо спросила, что происходит с девушкой. Любовь творит чудеса – таков был ответ Джованни…

– Но ведь никому и в голову не приходит понимать эти слова буквально! – вскричал я. – Когда говорят «он сгорает от любви», никто не бросается за водой, чтобы спасти несчастного от огня. Безногий может влюбиться, однако ноги у него не вырастут…

Дождавшись, когда я выдохнусь, дон Чема проговорил:

– Сказав, что любовь творит чудеса, Джованни добавил: «Стоит мне разлюбить ее, как чудо закончится, и с той поры пусть она ищет другого бога».

– Помилуйте, мессер! – воскликнул я. – Не хотите же вы сказать, что этот Джованни может изменить физическую природу человека силой чувства или мысли? Остановить солнце над Гаваоном, чтобы выиграть битву? Воскресить мертвого? О ком мы с вами говорим, мессер?

Дон Чема жестом остановил меня.

– Должен кое-что рассказать тебе, Мазо. Здесь, в Риме, никому нет дела до моего имени, а вот в Испании при упоминании Тенорьо многие крестятся. Все дело в моем далеком предке – доне Хуане де Тенорьо, который жил в Севилье во времена Педро Жестокого, короля Кастилии. Пользуясь его покровительством, дон Хуан распутничал, безнаказанно бесчестил девушек и женщин из знатных семей, издевался над их родителями и мужьями. Дошло до того, что он убил дона Гонзало де Ульоа, командора ордена Калатравы, чтобы завладеть его дочерью. – Дон Чема помолчал. – Если говорить всю правду, убивали двое – король Педро и дон Хуан. Монарх был таким же безрассудным и распутным чудовищем, как и его приятель дон Хуан. Поэтому правосудие и безмолвствовало. Тогда рыцари Калатравы решили сами отомстить за бесчестие и смерть командора. Они обманом заманили дона Хуана в глухое место и убили его. А вскоре от руки родного брата пал и король Педро…

Я молчал, не пытаясь даже гадать, к чему клонит дон Чема.

– В этой истории меня интересовали не соблазнители, а соблазненные, но только два года назад мне удалось познакомиться с документом, который рассказывает о судьбах некоторых женщин, совращенных доном Хуаном де Тенорьо. Как я и ожидал, несчастные почти всегда охотно откликались на голос зла, сулившего им радости любви, хотя в этой любви не было ни жалости, ни благоговения, ни стыда…

– То есть это была не любовь, а страсть…

– Дон Хуан ценил не qualitas mulieres[18], а их количество. Он пробуждал в женщинах желание, которое преображало их до неузнаваемости, как сообщается в документе. Они были желанными, а это часто важнее, чем быть любимыми. Рядом с ним, в его объятиях, они возносились на вершину сердца… но стоило ему покинуть их, как они увядали… они умирали, Мазо, умирали одна за другой! Некоторые налагали на себя руки, другие просто переставали жить…

– То есть они переставали жить, очнувшись от сна, от обмана…

– Как сказал поэт, we are such stuff as dreams are made on, and our little life is rounded with a sleep…[19]

– Спорить с поэтами, конечно, бессмысленно, – проворчал я, – однако это не снимает вины с вашего предка, который прибегнул к излюбленному оружию дьявола – лжи.

– В документе, разумеется, упоминается и дьявол. Перед смертью дон Хуан не раскаялся, однако признался, что продал дьяволу душу и подписал соответствующий договор. Вижу, ты смущен, Мазо. Мне тоже не хотелось бы ступать на эту скользкую дорожку, проторенную черным невежеством и низменным страхом. – Он брезгливо поморщился. – Красная книга Сатаны, «Малый ключ Соломона», дьявольские метки на теле, полеты на Лысую гору, и прочая, и прочая… Но давай взглянем на это иначе. Ведь нам всю жизнь приходится выбирать не между любовью и ненавистью, а между любовью и пустотой, и не между правдой и ложью, а между разными правдами. Это похоже на ересь, согласен, но именно неустанная борьба с еретиками и утвердила меня в этой мысли. Дьявол и есть великая пустота, вмещающая что угодно и тем привлекательная, а самым обольстительным образом пустоты является красота, дарованная просто так, ни за что…

– Мессер, только не говорите, что мы имеем дело с самим Сатаной!

– Поскольку мы пока не понимаем, каким образом Джованни Кавальери удалось изменить физическую природу мадонны Антонеллы, предлагаю считать его miraculum naturae…[20]

Я выдохнул с облегчением.

– То есть человеком с шестью пальцами…

– Или человеком, который от рождения обременен горбом. Джованни Кавальери горбат, хотя это и не сразу бросается в глаза. Разве я об этом не упоминал?

– Мессер!..

– Поспать уже не удастся. – Дон Чема встал. – Сегодня нам предстоит непростой разговор с человеком, который хотя бы выслушает нас, прежде чем повесить.

– Возможен и такой исход?

– Откуда мне знать, Мазо, к какому решению придет его высокопреосвященство?

– Но вы-то его давно знаете…

Дон Чема усмехнулся.

– О промысле Божьем мы знаем не больше, чем ложка о вкусе супа. Хвала Иисусу, Прометей отнял у людей способность к предвидению, даровав взамен слепую надежду и огонь, то есть наделил их свободой воли и возможностью влиять на историю. Но нельзя забывать, что чувства старше разума, а потому сильнее. Что нам остается? Слепо надеяться на Бога, конечно!

– Хвала Иисусу, – со вздохом подытожил я наш разговор.

– Не унывай, Мазо. – Дон Чема подмигнул. – Herr Gott ist raffiniert, aber boshaft ist er nicht[21].

Вымотанный физически и душевно, я допил вино и отправился спать.

Поднявшись в свою комнатку, я нашел Нотту крепко спящей, а ее туфли – под кроватью рядом с моими. Однако свой ночной горшок малышка поставила далеко от моего – у двери, словно спрашивая таким образом, надолго ли она тут.

Стараясь не шуметь, я поставил ее горшок рядом с моим и нырнул под одеяло.

Шесть лет назад, когда из захолустного монастыря я попал в Рим, в секретари к следователю по особо важным делам Конгрегации священной канцелярии, мне поручалось простое переписывание допросных листов, затем – составление обзоров наиболее типичных преступлений против веры, наконец – подготовка проектов аналитических записок о сомнительных истолкованиях Credo Apostolorum[22], создающих почву для ересей.

Участие в инквизиционных процессах заставило меня изменить мнение о земном правосудии и о тех, кто его правит.

В тех краях, где я жил до переезда в Рим, даже в наши просвещенные времена обыкновенным и распространенным был суд Божий, который называется также ордалиями, когда ответчик с самого начала считался виновным, а испытания водой или раскаленным железом признавались решающими средствами при добыче истины.

Дикие бароны и дикие епископы калечили и убивали людей без счета, если не успевала вмешаться инквизиция. Разумеется, она тоже использовала пытки, но благодаря усилиям профессора Ипполито Марсили и его последователей инквизиционный процесс стал не только рациональным, но и гораздо более гуманным, чем прежде. Суд исходил из презумпции невиновности ответчика, дознание тщательно документировалось, перекрестный допрос свидетелей был обязательным, а приговор инквизиционного суда основывался на вердикте присяжных.

Это была такая школа для ума и сердца, о которой многие могли только мечтать. Горжусь тем, что по поручению дона Чемы мне довелось готовить материалы для самого кардинала Роберто Беллармино, великого инквизитора, автора множества богословских сочинений и единственно верного перевода Святой Библии. Муж с золотым сердцем, изощреннейший ученый, воплощение доброты и сострадания к падшим – вот каким он запомнился. Слава этого выдающегося человека распространилась так широко, что его именем называют даже амулеты – беллармины, защищающие честных христиан от ведьм и прочей нечисти.

Меня судейские ценили прежде всего как тахиграфиста, говорю это без ложной скромности.

Многие грамотные монахи, занимающиеся перепиской книг и документов, владеют тахиграфией – скорописью, техника которой восходит то ли к Цицерону, то ли к Тирону, то ли к Сенеке.

Дон Чема усовершенствовал эту систему, приспособив к нашему языку, а я, как мне кажется, неплохо ее усвоил.

Вдобавок это занятие способствует развитию памяти, поскольку тахиграфисту приходится постоянно держать в уме сотни специальных знаков, позволяющих сокращать слова и фразы иногда до одного-двух символов.

Мне довелось записывать показания Беатриче Ченчи, дочери сенатора, которая даже под пытками продолжала изворачиваться и лгать, пытаясь уверить следователей в чрезмерной жестокости отца, заточившего ее в укромном замке и насиловавшего чуть не каждый день. Только поэтому, утверждала Беатриче, она и убила его.

Свидетели, однако, показали, что эта бесстыжая девка тайно вступила в связь с плебеем, сбиром – полицейской шестеркой, от которого и родила ребенка, и отец наказывал ее за грязное блядство, карая, может быть, слишком сурово, но не опускаясь до инцеста.

Красавицу Беатриче признали виновной в покушении на семейные ценности, завещанные Христом, и вместе с сообщниками казнили на мосту у замка Сант-Анджело.

Мне было поручено вести протоколы допросов глуповатого и косноязычного мельника Меноккио, отрицавшего божественность Христа, оправдание и предопределение, а когда его высокопреосвященство кардинал Роберто Беллармино задавал вопросы интеллектуалу Джордано Бруно, я записывал дерзкие ответы Ноланца о множественности миров, преосуществлении и непорочном зачатии Девы Марии.

Помню, как смеялись инквизиторы, когда выяснилось, что Джордано Бруно в Оксфорде выдал трактат Марсилио Фичино за свой. Впрочем, плагиат был наименьшим из его грехов.

И мельника, и Ноланца сожгли, и я при этом присутствовал, радуясь вместе со всеми за души счастливцев, которые освободились от этой скотины – мерзкой плоти, чтобы предстать перед Вышним Судией.

Хотя следствие завершилось справедливыми приговорами, дон Чема посчитал необходимым прокомментировать дела, отнявшие у нас так много сил и времени.

– Помнишь ли, Мазо, как мы обсуждали противостояние Сигера Брабантского и Фомы Аквинского? Сигер и его друзья утверждали, что материя вечна и не была сотворена Господом, бессмертие души – фикция, а значит, нет никаких оснований для веры в воздаяние и искупление, в райское блаженство и муки ада. Да и свобода воли не стоит ничего, поскольку идеи и вещи связаны всеобщей естественной закономерностью, не имеющей ничего общего с божественным Провидением…

– Помню, мессер, что вы цитировали Комедию, где говорится о Христе, который вывел дух из рабства на свободу… и еще мы говорили о двух Чезаре… Чезаре-бедняк не виноват в том, что ворует, потому что его заела бедность, а Чезаре-богач не виноват в том, что он убийца, потому что его родители не любили…

Дон Чема кивнул.

– Фома выступил против бесчеловечного детерминизма, в котором нет места ни выбору, ни свободе, ни ответственности. Он считал человека не тенью истории, но действующим лицом ее, учеником и соучастником Господа, личностью, которая несет ответственность за результаты своей деятельности, и любовь и ненависть такой личности стоят того, чтобы ради них жить, а если понадобится, то и сражаться, как Святая инквизиция сражается за души человеческие… – Дон Чема перевел дух. – Когда-то Пико делла Мирандола горделиво заявил, что он поставил человека в центр мира, назвав его copula mundi – связующим мир звеном. Не знаю, понял ли он хотя бы перед смертью, что на самом деле пытался заменить Бога хамелеоном? Любовь и ненависть – пустотой? Сталь – ртутью? Истинный свет Божий – обманчивым светом солнца? Понял ли он, что сам человек из зверя родиться не в состоянии? Пико и его единомышленники встали на сторону дьявола, провозглашая людоедский принцип homines hominum causa natos esse[23]. Попытки поставить человека в центр истории, позволив ему выбирать власть и форму правления, ввергают его в борьбу с тысячами других воль, стремящихся к другим формам правления, то есть безжалостно бросают людей в пучину хаоса, братоубийства, окончательно отвергая и дискредитируя самое понятие власти и ее божественную природу. И в той истории, где нет ни Бога, ни Провидения, нам не избежать великих потрясений. Негодяи вроде Меноккио и Ноланца, отвергающие традиции и пытающиеся разрушить устоявшуюся картину мира, ничем не лучше мерзавца Эпикура, утверждавшего, что после смерти погибают и плоть, и душа. Они разрушают норму, не думая о minores – малых сих, которые вынесут из ученых рассуждений только один вывод: если Земля круглая, значит, все дозволено. И тогда мир погрузится в кровавый хаос!..

– Но, мессер, однажды вы сами заметили, что человек, созданный по образу и подобию Божию, обладает врожденными правами, из числа которых невозможно исключить свободу слова, то есть право высказываться о происхождении и устройстве мира…

– Это опасное заблуждение, Мазо, и не случайно Церковь расценивает его как ересь. Свобода слова не дает права говорить все, что тебе заблагорассудится. Одно дело – высказываться относительно общего блага и наилучших способов решения проблем, стоящих перед государством, которое создано людьми, совсем другое – судить о творении Божьем, исполненном чуда!

– Мессер, бедняк, видевший в своей жизни только одно чудо – рождение своего ребенка, может славить Рождество нашего Спасителя, но ему трудно искренне славить Пасху, если все, кого он любил, ушли безвозвратно. У него не остается ничего, кроме слепой надежды на их воскресение…

Дон Чема бросил на меня благосклонный взгляд.

– Богачу, получившему хорошее образование, верить не легче, Мазо. Но вера – она требует всех наших сил и всего нашего мужества, и она поверх всего, и поэтому мы так ценим память, которая соединяет поколения, живых и мертвых. В юности я изощрялся в науках, посещая лекции в Парижском университете, который недаром называется «печью, где выпекается духовный хлеб латинского мира». Помню, как я впал в отчаяние, когда услышал от профессора, что теплота сама собой переходит лишь от тела с большей температурой к телу с меньшей температурой и не может самопроизвольно переходить в обратном направлении. Ведь из этого следует, что душа, возможно, и существует, но бессмертия души не может быть, и Христос не воскрес… и как после этого жить? Помню и ответ профессора: если вы верите, что Христос воскрес, значит, Христос воскрес, а наука без веры – она как пьяный слепец, размахивающий ножом в толпе…

Странно: пока мы с доном Чемой ехали рысью по малолюдным утренним улицам на встречу с кардиналом Альдобрандини, я вспоминал об этой и других таких же беседах, и постепенно моей душой овладел покой, поэтому, когда мы миновали мост Сант-Анджело с вывешенными напоказ преступниками и вдали показались мрачные стены и башни Ватикана, я уже не испытывал ни страха, ни даже волнения.

Когда мы отдавали поводья коней папским гвардейцам, я вдруг подумал о том, как удивится и обрадуется Нотта, проснувшись и обнаружив свой горшок рядом с моим, и лицо мое расплылось в улыбке…

Его Святейшество папа Климент VIII не любил евреев и испанцев, но если иудеев он громил буллами, защищая итальянских торговцев от конкурентов, то с испанцами развязал затяжную политическую войну. А поскольку болезнь все чаще приковывала его к постели, эту войну вел его любимый племянник – кардинал Альдобрандини, камерленго Святой римской церкви.

Именно он, его высокопреосвященство Пьетро Альдобрандини ди Мадонна, вернул в лоно Церкви французского короля и его подданных, присоединил к Папской области Феррару, благословил брак Генриха IV и Марии Медичи, помирил Испанию с Францией, предпринял шаги к ослаблению влияния испанцев в Италии и добился многих других успехов во славу Бога и Церкви.

А кроме того, он покровительствовал музыканту Фрескобальди, поэту Торквато Тассо, который посвятил кардиналу Альдобрандини поэму «Завоеванный Иерусалим», и сам написал книгу «Apophegmata de perfecto principe»[24], пользовавшуюся известностью в кругах итальянских и французских интеллектуалов.

Мне доводилось встречаться с ним, сопровождая дона Чему, и всякий раз я поражался способности кардинала одновременно писать, читать и внимательно слушать собеседника, не упуская мелочей. Недаром его иногда в шутку называли «Цезарь в дзуккетто»[25].

Он никогда не повышал голоса, а свое отношение к испанцам в присутствии дона Хосе-Марии Рамона де Тенорьо-и-Сомора выдавал лишь тем, что называл его иногда домашним прозвищем Чема, которое испанцы часто используют при обращении к людям по имени Хосе-Мария.

Кардинал принял нас в кабинете, стены которого были обиты желтой кожей, без слов предложил дону Чеме занять кресло у стола, а мне – любое место, каковым оказался табурет у двери.

Лицо Альдобрандини не выдавало его чувств, пока он слушал рассказ о приключениях своей дочери.

Когда же дон Чема завершил отчет, кардинал задумчиво переспросил:

– Miraculum naturae?

– Это, конечно, рабочее название…

– Она действительно стала выше?

– На две римских пяди, монсиньор.

– И она… – Кардинал вдруг запнулся. – Она стала красивой?

– Прекрасной, – сказал дон Чема, не любивший превосходных эпитетов.

Альдобрандини посмотрел на меня.

– Каллипигой[26], – ляпнул я. – Простите, я хотел сказать…

Но кардинал жестом остановил меня.

– Итак, мастеру Джованни Кавальери оказалось по силам изменить физический облик женщины. Не исключено, что его дар распространяется и на мужчин. И не на одного человека, а сразу на десять, сто или тысячу…

– Мы этого не знаем наверняка, ваше высокопреосвященство, – сдержанно возразил дон Чема.

– Но мы не можем судить о его намерениях, – продолжал кардинал, – а поскольку он горбун, то нельзя исключать, что он злобен и жесток, а значит, опасен. По каким-то причинам он оказался наделен даром, о природе которого мы ничего не ведаем. Он может совершить то, что мы называем чудом. Однако чудо – краеугольный камень нашей веры, и Церковь не вправе допустить, чтобы такой дар был использован во зло. Воздействуя на тело, вместилище души, он тем самым покушается на дух, а это недопустимо. При этом мы не знаем о других его способностях и не уверены, что он преследует благие цели. Его возможности слишком велики и таинственны, чтобы мы предавались бездействию…

– А Нелла?

Альдобрандини был слишком взволнован и не сразу понял вопрос дона Чемы.

– Что? О чем вы, дон Чема?

– Я говорю об Антонелле, монсиньор. Уверен, что мы должны бросить все силы на ее поиски.

Кардинал вышел из-за стола – мы встали.

– Нелла… – проговорил дон Пьетро, и в голосе его мне послышалась боль. – Но почему? Почему она бросилась зверем на людей? С кинжалом! Нелла – убийца! Вы же знаете, она никого не могла обидеть… Она была доброй девочкой, не способной причинить зло не то что человеку – лягушке! Воробью! Если этот Джованни Кавальери умеет менять не только внешность, но и души человеческие, то он опасен вдвойне!

– Думаю, ее душа попросту не успевает за телом, – сказал дон Чема, – и в образовавшийся зазор хлынул хаос. Это ее беда – не вина. Ее надо найти, ваше высокопреосвященство.

Альдобрандини вздохнул.

– Незадолго до вашего прихода дон Антонио доложил мне, что ее нашли возле Зеркальной башни и отнесли в монастырь. Сестры-облатки ухаживают за нею, она в сознании и невредима, но… я послал к ней доктора Сантоцци – она не узнала его… душа ее где-то далеко… – Кардинал помолчал. – В нескольких шагах от нее нашли ребенка… убитого ребенка… с ножом в сердце…

Дон Чема перекрестился.

– Мне хотелось бы увидеться с нею.

– Разумеется. Что вы намерены делать?

– Судя по записям в тетрадях, которые мы обнаружили в доме на Аппиевой дороге, Джованни интересуется известным вам монастырем Святого Вита близ Пармы…

– Садами Виверны?

Дон Чема кивнул.

– В Парме у нас одна проблема, – сказал кардинал, – герцог Рануччо Фарнезе, бабник, психопат и дурак, свихнувшийся на колдовстве…

– А герцогиня?

– Моей сестре всего тринадцать, мессер. Она милое, кроткое существо, волею судьбы оказавшееся среди бешеных Фарнезе, поэтому вам вряд ли стоит рассчитывать на нее. – Альдобрандини сел за стол, открыл бювар и взялся за перо. – С этой минуты вы наделяетесь чрезвычайными полномочиями, которые будут изложены в письме с личной подписью и личной печатью Его Святейшества. Письмо от кардинала Одоардо Фарнезе поможет вам, если потребуется искать поддержки у герцога. Действуйте, дон Чема, nihil obstat[27]. – Кардинал вдруг повернулся ко мне. – Белого пути, Томмазо.

От неожиданности я не нашел, что ответить, только низко поклонился его высокопреосвященству, впервые назвавшему меня полным именем.

Нам приказали ждать внизу, пока будут готовы письма, обещанные кардиналом.

В небольшом зале со щитами на стенах к нам подошел тот самый дон Антонио, которого упомянул монсиньор Альдобрандини.

Дон Антонио дель Моцци занимал должность субдатария Римской курии, то есть заместителя главы казначейства, но обязанности его имели мало общего с финансами Святого Престола.

Многие в Ватикане презирали его и побаивались – этот невысокий тощий мужчина в черной шляпе поверх черной кали, завязки которой болтались у его кадыка, возглавлял многочисленную стаю «ночных псов» – шпионов кардинала.

– Мессер Рамон де Тенорьо-и-Сомора, – проговорил он с поклоном тихим голосом, – мне велено оказывать вам любую помощь, какая только потребуется. Когда вы отправляетесь в Парму?

– Без промедления, – сказал дон Чема, ответив на поклон. – Какой путь посоветуете, дон Антонио, – через Пизу и Лукку или через Перуджу и Урбино?

– Через Урбино вы наверняка доберетесь до Пармы без потерь, – ответил главный шпион. – Тосканское же побережье по-прежнему опасно: болота Мареммы кишат бандитами, которых, как вы знаете, поддерживают испанцы. Если не возражаете, вас будут сопровождать саксонцы.

– Благодарю, дон Антонио.

– Я предупредил сестер-облаток о вашем посещении, вас ждут.

Главный шпион внимательно посмотрел на меня и с поклоном удалился.

– А что это за Виверна, мессер? – спросил я.

– Обитель святого Вита находится под особым покровительством кардинала-племянника, – сказал дон Чема. – В монастырском приюте собраны mirum populus, назовем их так. Диковинные люди. Калеки, уроды, которых отторгают, а иногда и преследуют люди обычные. Местные называют их виви. Там, в садах Виверны, содержатся и те, кто страдает болезнями разума. Но принимают туда только особ женского пола, поскольку они совершенно беззащитны и не могут постоять за себя. Приор монастыря – дон Эрманно – большой знаток таких болезней. А название свое приют получил от старинного названия горы – Монвиверна, на вершине которой стоит обитель.

– Полагаете, он там?

– Лучшего места для него не сыскать: там ведь почти каждый встречный – corpus vile…[28]

– Наверное, – задумчиво проговорил я, не глядя на дона Чему, – там находят приют и уродливые ведьмы, пораженные зломыслием и спасающиеся от инквизиции…

Инквизитор вздохнул.

– Святая Хильдегарда Бингенская, – сказал он, – полагает, что человек, изгнанный из рая, неизбежно портится, лишается смысла жизни, и его болезнь не событие и не процесс, но состояние дезинтеграции, а его воля к небытию сильнее стремления к божественному жизнетворчеству. Образ жизни такого человека и его содержание святая Хильдегарда связывает с modus deficiens – состоянием недостаточности, с дефицитом божественности, с выхолащиванием человеческого, и этот дефицит, как мы видим повсюду, только усугубляется, принимая все более изощренные формы. Его высокопреосвященство кардинал Альдобрандини отдает себе в этом отчет и не считает, что сожжение еще одной деревенской дурочки, нуждающейся в любви и лечении, стало бы полноценным восполнением этого дефицита. Символические жесты чрезвычайно важны, но лишаются силы, когда становятся частью рутинных ритуалов. – В голосе его явственно звучала печаль. – Все мы куплены дорогою ценою, говорит Апостол, который ни для кого не делает исключений. Иногда мне кажется, что жизнь тех, кто не может постоять за себя, жизнь дураков и уродов – последний бастион в нашей битве с дьяволом, и к этому-то, собственно, и сводится тот трагический оптимизм, который я пытаюсь исповедовать. – Он помолчал. – Но речь не обо мне, Мазо: у кардинала Альдобрандини в Риме немало врагов, и этим людям будет только на руку, если он проиграет схватку с колдуном…

– Мессер… – Я понизил голос, хотя в зале не было никого, кроме нас. – Не кажется ли вам, что его высокопреосвященство преувеличивает угрозу, исходящую от Джованни Кавальери?

Дон Чема повернулся ко мне всем телом.

– Ведь Джованни не сделал ей ничего плохого, – продолжал я, немного струхнув. – То есть он, конечно, похитил ее, хотя в точности и неизвестно, похитил ли, может, она сама решила сбежать от отца… Насколько я понимаю, Джованни не держал ее взаперти, в темнице и оковах… Он не ограбил ее, не убил – изменил ее внешность, превратив в красавицу. Узнай об этом другие женщины, они выстроились бы в очередь за красотой! Да и многие мужчины не устояли бы…

Дон Чема задумчиво кивнул.

– Греки считали, что красота и добро – одно и то же. Это у них мы заимствовали понятие о нравственно прекрасном человеке, это они придали красоте моральный смысл. Однако Аристотель в «Евдемовой этике», где он говорит о полноте жизни в полноте добродетели, замечает, что на это способны только мыслители, которые привыкли повиноваться не страху, как все, а стыду. Много ли ты знаешь людей, которые без страха повинуются стыду? Много ли ты знаешь таких, кто готов пожертвовать плотью и инстинктом, ссорящими людей, пожертвовать ради идеала, который – и только он – способен их объединить? – Он вдруг наклонился ко мне, и голос его упал до шепота. – Много ли ты знаешь людей, понимающих или хотя бы чувствующих разницу между тленной красотой мира, погрязшего в грехах, и вечной красотой Христа, которая спасет мир? Зло только укрепляется тленной красотой, чтобы с новой силой обратиться против Христа! Тебе не приходила в голову эта мысль, когда ты записывал показания прекрасной Беатриче Ченчи? – Он откинулся на спинку скамьи. – Мы живем во времена, когда все не то, чем кажется, Мазо… Женщины поднялись на каблуки и превратили свои лица в маски, они замачивают свои волосы в моче и подставляют их солнцу, чтобы превратиться в блондинок… Мужчины красят губы и не способны встретить врага лицом к лицу… Зачем, если достаточно нажать курок пистолета? Прямая речь не в чести – предпочтение отдается аллегориям и эмблемам, ложь окутана метафорами… Просто барокко какое-то! Тела дорожают, души обесцениваются. Царь зверей становится царем вещей. Интеллектуалы пытаются эмансипировать разум, то есть лишить его божественной силы. И в этом смысле Джованни Кавальери – герой нашего времени, хотя на самом деле – позорная версия человека. Мы знали Неллу уродливой, несчастной, но это была настоящая Нелла. И не уродство, а дефицит божественности сделал ее легкой добычей колдуна. Джованни превратил ее в красавицу, однако эта красавица – не Нелла, это подделка, analogia entis[29], и, раз ступив на этот неестественный путь, душа ее естественным и неизбежным образом оказалась во власти дьявола… красавица с ножом! Управлять красотой ничуть не легче, чем повелевать царством…

В зал вошел дон Антонио, и дон Чема умолк.

– Мессер, – проговорил субдатарий, с неглубоким поклоном протягивая инквизитору плоскую черную шкатулку, – вот документы, о которых говорил монсиньор кардинал. К письмам приложены векселя, которые вы можете предъявить нашим агентам в Урбино и Парме. Уверен, вы понимаете, что цель вашей поездки – поимка опасного еретика; содержание же миссии и ее детали, и в этом мы с его высокопреосвященством единодушны, разумно было бы оставить in petto[30]. – Он сладко улыбнулся. – Ну и на прощание помянем великого Помпея: «Navigare necesse est, vivere non est necesse»[31].

Еще раз поклонившись, он вышел из зала бесшумным воровским шагом.

Когда мы спустились к мосту Сант-Анджело, солнце скрылось, пошел дождь.

Трупы преступников, вонявшие на всю округу, с моста убрали – кардинал Альдобрандини, который вдобавок к прочим носил титул коменданта крепости Сант-Анджело, требовал, чтобы мост содержался в чистоте.

Теперь мы ехали не одни – в окружении саксонской дюжины.

Скакавший впереди Капата одним своим зверским видом обращал прохожих в бегство, и вскоре мы без помех добрались до Колизея, откуда рукой было подать до цели.

Монастырь, где находилась Нелла, оказался довольно неказистой постройкой, примыкавшей к церкви Санта-Мария-Нуово, и, конечно, не шел ни в какое сравнение с высившимся напротив, на вершине Капитолийского холма, палаццо семьи Орсини, которые возвели свой огромный дом на обломках древнего театра Марцелла.

Саксонцы спешились под навесом у входа, а нас, дона Чему и меня, пригласили внутрь.

Впереди шла монахиня со свечой в глиняной кружке.

У двери кельи нас ждал дюжий бородач в рясе с капюшоном.

– Navigare necesse est, – сказал он, испытующе глядя на инквизитора.

– Vivere non est necesse, – ответил дон Чема.

«Ночной пес» с поклоном открыл перед нами дверь.

В крошечное окно кельи едва проникал жидкий дневной свет.

Дон Чема взял у монахини кружку со свечой и поставил на столик у изголовья кровати, над которым висело распятие.

– Оставьте нас, сестра, – сказал инквизитор, а когда монахиня вышла, приказал «ночному псу»: – Никто не должен нас беспокоить.

Как только дверь закрылась, дон Чема откинул одеяло, и нашим взорам предстала Нелла, обнаженная, прекрасная и сонная.

– Какого цвета были ее волосы? – спросил дон Чема, низко склонившись над девушкой.

– Она была обрита наголо, мессер, а по отросшей щетине трудно судить…

– Да-да… тебе не кажется, что со вчерашнего дня она изменилась?

Я подошел ближе.

– Смелее, Мазо!

– Ну… бедра стали чуть шире… мессер, я не очень хорошо ее разглядел, поэтому могу и ошибаться… она как будто съежилась, стала меньше…

Дон Чема достал из кармана нитку с узелками и измерил Неллу.

– И пониже ростом, – сказал он. – Похоже, в отсутствие Джованни она опять стала меняться.

Нелла вдруг открыла глаза и приподнялась на локтях.

– Дети и собаки не доверяют тем, кто выше их, – сказал дон Чема, опускаясь на табурет. – Сядь, Мазо.

Мне пришлось устроиться на краешке кровати в ногах у Неллы.

– Ты помнишь, что произошло, Нелла? – спросил инквизитор, подавшись к ней. – Ты помнишь Джованни? Где он, Нелла?

Хотя голос дона Чемы звучал ласково, девушка испуганно сжалась, а потом вдруг метнулась в мою сторону, спряталась за меня, прижавшись всем телом к моему и крепко обняв обеими руками.

От ее запаха у меня закружилась голова.

Я попытался высвободиться из ее объятий, но безуспешно.

Дон Чема знаком велел мне сохранять спокойствие.

– Ты его знаешь, милая? – спросил он, указывая на меня. – Кто он?

Нелла как будто чуть-чуть успокоилась, ослабила объятия, а потом взяла меня за руку.

Меня ударила дрожь.

– Где ее сорочка? – спросил я потерянным голосом. – Нельзя ли ее одеть, мессер?

Дон Чема пошарил под подушкой, достал мятую сорочку из простого тонкого холста и протянул Нелле.

Поколебавшись, она взяла сорочку и, не выпуская моей руки, сползла с кровати.

Я был вынужден помочь ей.

Она повернулась ко мне, надела сорочку и вдруг улыбнулась.

– Виверна, – проговорила она, – сияние Виверны…

Мы с доном Чемой переглянулись.

– Виверна? – спросил инквизитор. – Что ты знаешь о Виверне, Нелла?

Но она игнорировала его вопрос, села рядом со мной и снова взяла за руку.

– Что делать, мессер? – спросил я. – Ведь так мы можем разговаривать хоть до Страшного Суда!

– Ты прав. – Дон Чема со вздохом встал. – Нам пора, Нелла, прощай.

Я встал, попытался отнять у Неллы свою руку, но она не отпускала. Я напряг силы, стараясь не причинить девушке боль, но Нелла вдруг застонала, потом закричала и бросилась на дона Чему. Мне удалось ее удержать, но при этом мы оба упали. Нелла ловко обвила меня руками, обхватила ногами, сорочка на ней задралась, обнажив бедра и ягодицы, и, когда я повернул лицо к ней, девушка впилась в мои губы с такой яростью, что я почувствовал вкус крови.

Не знаю, чем бы это кончилось, не раздайся с небес трубный глас инквизитора:

– Vade retro! Vade retro, satana![32]

Объятия ослабли, Нелла обмякла и отвалилась на спину.

Стоя на четвереньках, я с трудом перевел дух, дрожащими руками поправил сорочку, чтобы прикрыть если не пажити, то хотя бы храмы Неллы, и вопросительно посмотрел на хозяина.

– У нас нет выбора, Мазо, – сказал дон Чема, – не можем же мы бросить ее на съедение безумию.

Я горестно вздохнул.

Дон Чема постучал в дверь.

– Плащ с капюшоном, – приказал он «ночному псу». – И нашего капитана сюда. Живо! – Повернулся ко мне, топнул ногой. – За дело, Мазо, надо написать кардиналу, что мы везем Неллу в Виверну!

Поднявшись наконец на ноги, я сплюнул в ладонь – слюна была алой от крови, моей и ее крови, – и не раздумывая слизнул и проглотил плевок.

Мадонна Вероника, Нотта, наши конюхи, сторожа – все были немало удивлены, снова увидев Неллу, которая минувшей ночью в этом доме направо и налево разила железом людей, виноватых лишь в том, что попались ей на глаза.

Сомневаюсь, однако, что Нелла понимала, что делала ночью и где она находится сейчас.

Саксонцы сняли ее с коня и отнесли в комнату наверху.

Но даже в полубессознательном состоянии она держала меня за руку, поэтому мне пришлось подняться в ее спальню и дождаться, когда она забудется сном.

– А ведь нам понадобится хотя бы одна женщина, чтобы было кому ухаживать за Неллой, – сказал я, вернувшись к хозяину. – Путь предстоит долгий, и кто-то же должен все это время мыть ее, кормить, раздевать, одевать…

– Признаться, об этом я не подумал, – сказал дон Чема. – Можно попросить монахинь, но нам утром выезжать…

– Придумаем что-нибудь, – сказал я. – Доверьтесь мне, мессер.

Дон Чема удивленно хмыкнул, однако расспрашивать не стал.

У меня и впрямь был замысел, но его успех целиком зависел от Нотты.

Пока женщины хлопотали насчет ужина, дон Чема решил преподать мне урок военного дела: «Дорога – это всегда неизвестность».

Однажды, выпив за ужином лишнюю кружку красного «колли», он поведал, что носит на поясе кинжал, подчиняясь зову крови предков по отцовской линии – храбрых испанских вояк, но железу предпочитает слово Божье, как это было принято у предков по материнской линии – вестфальских католиков, восставших против безбожных мюнстерских коммунистов.

Дон Чема позвал меня в свой кабинет – огромную комнату со сводчатым потолком, где на столе, заваленном бумагами и книгами, меня ждал вместительный ларец с ручным оружием.

– Эти будут твоими, – сказал хозяин, выкладывая на стол два пистолета – маленький и большой. – Вот этот называется пуффер, его удобно прятать в одежде, но стрелять из него лучше в упор. – Дон Чема извлек из кармана ключ. – Этим ключиком заводишь пружину, после чего нажимаешь курок, колесико вращается, высекая из кремня искру, которая воспламеняет порох, и происходит выстрел. Надежное оружие, хотя приходится довольно часто менять колесико – оно истирается кремнем – и следить, чтобы в механизм не попадала грязь. Дорогая игрушка… – Он взял со стола большой пистолет. – А из этого можно убить врага за пятьдесят шагов. Ставишь курок с кремнем в такое положение – называется предохранительный взвод, – открываешь крышечку, насыпаешь на эту полку немного пороха – ближе к затравочному отверстию, опускаешь крышку, взводишь курок для выстрела… К сожалению, он часто дает осечки, зато прост, дешев и в отличие от безжалостного пуффера позволяет не видеть лицо человека, которого ты убиваешь…

Под руководством дона Чемы я чистил стволы пистолетов, заряжал, взводил курки, целился, а потом он позволил мне выстрелить в спинку кресла из пуффера и дважды в открытое окно – из большого рейтарского пистолета.

– Если, не дай бог, дойдет до драки, Мазо, ты должен поразить цель с первого выстрела, на второй у тебя не останется жизни. В таких делах важно не зевать и не пытаться превзойти в милосердии Господа. Ты должен все слышать, все видеть, и тогда чутье не подведет тебя. Понимаешь?

– Кажется, да, мессер. Раньше я не умел смотреть, но даже не подозревал об этом. Брат Ансельмо – он учил меня латыни – однажды подвел меня к фреске с волхвами и спросил, что тут изображено, а я даже не понял, о чем это он. Хорошо, сказал брат Ансельм, что это? И указал на животное. Вы не поверите, но я как будто ничего не видел! Это осел, сказал брат Ансельм, и тогда я увидел осла. Помню, как был удивлен… А потом с тем же самым я сталкивался, когда имел дело с простецами, minores. Они смотрели и не видели. В обычной жизни они видели осла, а на картине – нет…

– Хм, это не совсем то, что я имел в виду, но наблюдение любопытное, – сказал дон Чема. – Помнишь картину, которую ты нашел в доме Джованни Кавальери?

Он вытащил из вороха бумаг холст, свернутый в трубочку, и расправил его на столе.

Это был портрет большеголовой узкоплечей девушки в платье того красного цвета, который принято называть терракотовым, с синей шнуровкой на груди. Края ее рубашки были стянуты крошечной жемчужиной. Прямой пробор разделял гладко расчесанные каштановые волосы, два вьющихся локона спускались по обеим сторонам лба. Ее широкоскулое лицо с узкими глазами было бледно, как у больной, но при этом словно источало ровный неяркий свет.

– Это работа Леонардо?

– Леонардо обязательно написал бы ее с руками – он на них помешан, – возразил хозяин. – Что тебя смущает, Мазо?

– Взгляд, – пробормотал я.

– Взгляд, – сказал дон Чема. – Но это не равнодушие…

– В этом взгляде Бог не противостоит дьяволу, а как будто сливается с ним…

– Наверное, это и есть последняя правда о человеке ipse est[33], самая бесчеловечная правда, какую только мог выразить человек, и она ужасает. Впрочем, беда или счастье в том, что в точности мы никогда не узнаем, что хотел сказать художник и хотел ли, и так и будем болтаться между домыслом и вымыслом, догадкой и знанием…

– Может, это и к лучшему? Слава богу, Прометей лишил нас дара предвидения, говоря вашими же словами. А кто эта женщина?

– Не знаю. – Дон Чема усмехнулся. – Гораздо интереснее другой вопрос: откуда у Джованни Кавальери этот портрет? Это старая работа, уж поверь мне, и стоит она никак не меньше тысячи дукатов.

Я ахнул: за тысячу дукатов в Риме можно было купить четыре неплохих дома в районе рынка святой Агнессы, рядом с дворцами Памфили, а на сдачу создать запасы хорошего вина лет на пять-шесть.

– Вот вопрос: где и как он ее добыл? – продолжал дон Чема. – Украл? У кого?

– Если хотя бы один инквизитор из ста, – проворчал я, – обладает такой же широтой интересов и глубиной познаний, как вы, мессер, то Церкви не о чем беспокоиться.

Тем вечером я впервые своими глазами увидел хохочущего инквизитора.

За ужином дон Чема попросил мону Веру сесть не за два стула от него, а рядом с ним, весь вечер был особенно предупредителен, а после трапезы проводил домоправительницу в ее спальню, где и остался на ночь.

Это случилось впервые на моей памяти.

– Его не узнать, – пробормотал я.

– Тебя тоже, – сказала Нотта, и в ее голосе прозвучала обида. – Тебе не кажется, что нам надо поговорить?

– Конечно, – сказал я. – Не знаю, с чего начать…

– С ответов, – сказала она. – У меня много вопросов, Мазо.

Мы поднялись в спальню, и там-то и выяснилось, что ее вопросы не имели никакого отношения к поездке в Парму: Нотта изнывала от ревности.

Едва за нами закрылась дверь, как малышка набросилась на меня с упреками:

– Ты держал ее за руку! Ты поднялся с нею в спальню! Ты укладывал ее спать! Ты трогал ее? Целовал? Миловал? Я тебе больше не нужна! Конечно, она нормальная, а я…

Стоило большого труда унять ее, но когда она успокоилась, села ко мне на колени, обняла за шею и потребовала «всей правды», я вдруг понял, что попал в безвыходное положение.

Я не мог рассказать ей о Нелле, о том, что произошло с дочерью кардинала Альдобрандини, о Джованни Кавальери и о его способности преображать женщин. Я ведь и сам все еще не был до конца уверен, что он обладает этим даром. И мне не хотелось вселять в Нотту надежду на избавление от уродства, ибо только Богу ведомо, что с нами произойдет, окажись эта надежда несбыточной, ложной.

Ну и, конечно, я, как и дон Чема, был связан обетом молчания, нарушение которого превратило бы меня во врага Святого Престола, в изгоя и преступника, в добычу «ночных псов» дона Антонио. Но и об этом я не мог даже обмолвиться.

Я оказался между Сциллой и Харибдой.

У меня не было товарищей, которыми я мог бы пожертвовать, как Улисс, чтобы спастись от Сциллы; кощунственно было бы взывать к языческой Фетиде, которая помогла бы мне, как Ясону, избегнуть смерти в пасти Харибды; оставалось положиться на здравый смысл, который повел Энея окольным путем, чтобы миновать и Сциллу, и Харибду.

– Нотта, – сказал я, целуя ее детскую ручку, – выслушай меня, малышка, только выслушай внимательно, – сказал я, лаская правой рукой ее бедро, а губами касаясь ее душистого плечика и отгоняя видение нагой Неллы, – потому что это очень, очень важно, – сказал я, проникая в нее пальцем, как Эней в Дидону, а кончиком языка касаясь ее соска, – от этого зависит наша судьба, – сказал я, приподнимая ее бедра и, когда она обхватила меня за шею, входя в нее, как Ахиллес в Брисеиду, – поэтому ты должна верить мне, верить безоглядно, всей душой, всем существом, как верят любящие, сливающиеся, принимающие друг друга, как cunnus принимает penis, верить, верить, верить. – И на каждое мое слово она отвечала все громче, громче, громче, пока наши голоса не слились в вопле…

Не знаю, сколько прошло времени, но, когда мы очнулись, Нотта проговорила с тихим смехом:

– Верю, ибо абсурдно, даже если хозяин отправит меня на костер.

– Не отправит, – сказал я. – Ты ему нужна. Нам нужна. Ты поедешь с нами в Парму, будешь присматривать за нашей больной. И если все сложится, как я задумал, ты станешь самой счастливой женщиной на свете.

– Ты раздобыл секрет магистериума?

– Лучше, стократ лучше! Просто верь мне и ни о чем не спрашивай, потому что о самом важном я поклялся молчать, чтобы не навредить нам обоим.

– Хорошо, светлоликий мавр, – после непродолжительного раздумья сказала она, лукаво улыбаясь, – а теперь приготовься к встрече с дочерью катайского хана…

Я с облегчением вздохнул и лег на спину, чтобы в позе Медора сполна насладиться торжеством здравого смысла, пока Анжелика скачет верхом по цветущим лугам Амура.

Мы покинули дом затемно.

Мадонна Вероника заранее позаботилась о провизии, одежде и транспорте для нашей больной, поэтому утром нам осталось только усадить Неллу и Нотту в телегу, вскочить на коней, построиться в походный порядок и двинуться в путь – впереди меднолобый Капата, за ним дон Чема и я, окруженные саксонцами, за нами повозки с женщинами и дорожными припасами, а замыкали строй двое надежных воинов – тощий Крукко в островерхом шлеме и квадратный Калабрага в берете набекрень.

Я оглянулся, когда мы проезжали ворота, – посреди двора в окружении слуг стояла мона Вера – высокая, прямая, она смотрела нам вслед, но лицо ее было бесстрастным, как и у дона Чемы, который смотрел перед собой.

Это был тот редкий случай, когда домоправительница надела золотой наволосник – подарок хозяина, и все это заметили. А ее руки обтягивали наимоднейшие перчатки из куриной кожи, стоившие дону Чеме, наверное, не меньше, чем хороший пуффер.

Сердце мое сжалось, когда я подумал о доне Чеме и мадонне Веронике, не проронивших ни вздоха при прощании.

И никогда я не видел, чтобы дон Чема так сильно хромал, когда шел к своему коню.

Я замедлил ход, поравнялся с телегой и заглянул под навес, но Нотта и Нелла крепко спали, обнявшись во сне, и я пришпорил коня, чтобы догнать господина.

У подножия Авентинского холма Капата свернул в какой-то тесный проулок, и вскоре мы остановились, упершись в древние развалины, поросшие кустами и деревьями.

Капитан послал одного из саксонцев на разведку, а когда тот вернулся, зажег факел и медленно поехал вперед. Мы последовали за ним, то и дело уклоняясь от веток, и через сто шагов оказались под низкими сводами, с которых свисали пряди мха. Под ногами коней плескалась вода.

– Не хотелось бы привлекать внимание случайных людей, – невозмутимо объяснил дон Чема. – Мы должны остаться живыми, а не прославленными.

Забегая вперед, замечу, что этим принципом дон Чема руководствовался на протяжении всего нашего пути, поэтому мы объехали стороной и Перуджу, и Урбино, не стали появляться и в Парме.

Подземелье тянулось, кажется, подо всем Римом. По бокам то и дело открывались входы в другие тоннели, наш потолок то понижался, заставляя всадников ложиться на конские шеи, то вдруг пропадал высоко во тьме. В некоторых местах мы оказывались на пересечениях тоннелей с Великой Клоакой и ускоряли шаг, чтобы сбежать от запаха нечистот, бурлящими потоками стремившихся к Тибру. Несколько раз нам приходилось спешиваться, чтобы помочь лошадям, тянувшим повозки через каменные осыпи. Иногда на стенах встречались изображения креста и надписи по-гречески, по-еврейски и на неведомых языках. Под ногами хрустели черепа и кости безвестных мучеников, нашедших смерть в римских катакомбах. Журчала вода, попискивали летучие мыши, пахло гнилью.

Только в полдень мы выбрались к свету и оказались на Кассиевой дороге, которая вела на север. Нам была нужна Америнова дорога, ответвлявшаяся от Кассиевой и проложенная до Перуджи.

– Deus vult![34] – сказал дон Чема, пуская коня короткой рысью.

Я никак не ожидал, что дон Чема относится к нашей миссии с такой же серьезностью, с какой 26 ноября 1095 года христиане, участники Клермонского собора, на призыв папы Урбана II освободить Иерусалим и Гроб Господень ответили: «Deus vult!», таким образом объявив о начале Первого крестового похода. Враг наш был, конечно, человеком опасным, но не дьяволом же! Не магометанином!

От изумления я перекрестился.

Глядя на меня, осенили себя крестом и саксонцы.

Только после этого мы пришпорили коней, чтобы не отстать от дона Чемы.

Впрочем, мы не торопились, чтобы за нами успевали повозки с женщинами и припасами.

Едва начинало смеркаться, как отряд останавливался на ночлег. Загоняли телеги в рощу или древние развалины, ужинали и ложились спать, выставив караульных. Поднимались до света, чтобы к полудню одолеть большую часть намеченного пути.

Иногда капитан посылал в ближайшую деревню или городок лазутчиков, чтобы разузнать, не ждет ли нас встреча с каким-нибудь разорившимся дворянином, который во главе банды отчаянных молодчиков грабит проезжих, и, если такая опасность не исключалась, мы выбирали окольные пути и держали мушкеты и пистолеты наготове.

Недостатка в провизии и вине у нас не было: вяленое мясо и сыр мы везли с собой, а овощи наши лазутчики добывали в попутных деревнях. Дон Чема и вовсе обходился пищей бродячих студентов – горстью миндальных орехов, ломтем хлеба с салом и кружкой вина.

Поначалу мы с Ноттой устраивались на ночлег под повозкой, в которой спала Нелла, но кардинальская дочь даже сквозь сон слышала наше учащенное дыхание, начинала ворочаться и стонать, словно передразнивая мою малышку. Поэтому мы стали ложиться под телегой с припасами, занимались любовью, заботясь более о наслаждении, чем об искусстве, и засыпали, окутанные запахами ветчины и сыра.

Каждый день дон Чема готовил успокоительное питье для Неллы, которое Нотта давала ей с вином, после чего большую часть времени девушка проводила в полудреме. Если она начинала беспокоиться, Нотта звала на помощь меня. Я брал Неллу за руку, и она затихала.

Однако ни мелкие дорожные невзгоды, ни настоящие или мнимые опасности, ни ласки моей малышки, ни пейзажи Умбрии не могли отвлечь меня от мыслей о ближайшем будущем. Я думал только о том, как устроить встречу Нотты с Джованни Кавальери, не вызвав при этом неудовольствия дона Чемы, и нередко эти размышления доводили меня до отчаяния.

Слишком много неопределенного, смутного было в нашем деле.

Прежде всего, никто не был уверен, что Джованни Кавальери находится в монастыре Святого Вита. А если он там, то может сбежать, узнав о нашем прибытии.

Прямых доказательств его причастности к похищению Антонеллы ди Ротта-Мональдески и ее преображению у нас не было. Единственная живая свидетельница не помнила даже своего имени, а тетради с записями, обнаруженные в доме на Аппиевой дороге, могли и не принадлежать Джованни.

Ну и главное – мы не знали и не могли знать, обладает ли горбун волшебным даром, является ли он miraculum naturae, а если является, захочет ли в этом признаться. Он ведь может просто развести руками и сказать: «Сам не понимаю, как уродина превратилась в красавицу, но я тут ни при чем, синьоры». И ни арест, ни пытки не помогут, если он будет стоять на своем, уж я-то насмотрелся на упрямых еретиков, не боящихся ни железа, ни огня.

А тогда напрасны мои надежды на неведомую силу, которая помогла бы Нотте избавиться от уродства…

Эту страшную мысль я гнал от себя, но перед сном она неизменно посещала меня, повергая в печаль.

Воображение подсовывало картину за картиной моей встречи с Джованни втайне от дона Чемы. Я пытался склонить художника к помощи Нотте, расписывая ее мучения и достоинства; я умолял его, стоя на коленях и хватая за руки; я угрожал ему пуффером, как наяву слыша стрекочущий звук спускового механизма; я предлагал ему двести дукатов – все мои сбережения; он смеялся, требуя Нотту в безраздельное владение; он хмурился, сомневаясь в успехе; он был полон сочувствия; он был равнодушен; он превращал Нотту в Неллу; он соглашался; он отказывал…

Каждый день я заводил разговор с доном Чемой, пытаясь выведать его намерения. Больше всего я боялся, что, едва переступив порог монастыря Святого Вита, инквизитор набросится на Джованни, закует его в железо и запрет в клетке. Тогда мне придется вступить в сговор с опасным преступником, чтобы устроить его побег, а потом… но тут мой разум начинал топтаться на месте, останавливался на пороге безумия и трубил отступление…

Однако из слов дона Чемы я заключил, что у него нет ясного представления о судьбе Джованни, если он, по своей воле или нет, окажется во власти инквизиции.

– Одно несомненно, – сказал хозяин. – Я должен с ним обстоятельно поговорить, прежде чем предпринимать какие бы то ни было действия. И не думаю, что в данном случае следует прибегать к насилию, например к пыткам. Чудеса природы, может быть, и не взывают к благоговению, но внимания и понимания они заслуживают. Хотя пытки, например, «колыбель Иуды» или «аист», уж поверь, часто оказывают самое благотворное влияние на душу заблудшего, напоминая ему о пределах безблагодатной плоти…

Его слова, конечно, служили утешением, хотя и слабым.

Дни стояли дождливые, а когда выглядывало солнце, виноградники на холмах расцветали желтым и красным, масличные рощи окутывались тонким паром, морионы саксонцев и наконечники копий сверкали золотом и серебром, и в прозрачном осеннем воздухе плыли паутинки.

Солнце, впрочем, показывалось все реже.

Целыми днями я трясся в седле рядом с доном Чемой, под глухой стук копыт отдаваясь течению безрадостных мыслей.

Я пытался читать книгу Авсония Сидонского, которую нашел в доме на Аппиевой дороге. Сочинение это требовало сосредоточенного внимания, на которое, однако, я в те дни не всегда был способен.

Иногда набегали воспоминания о горном монастыре на севере Пьемонта, где я, не знавший родителей и в младенчестве воспитывавшийся в женской обители, жил до четырнадцати лет.

Скудная еда, плохая одежда, холодная пыльная библиотека, где я провел столько приятных часов, братья, учившие меня языкам и стрельбе из лука по птицам, которых монахи тайком от настоятеля жарили и пожирали в лесу, запивая пивом и приговаривая: «Больше всего бесов – в бороде святого».

Пиво приносили крестьянки – пожилая muddi[35] Марта и молодая muddi Катарина, про которых говорили, что они трудятся на благо монастыря по обету. Они занимались стиркой и починкой одежды, помогали в кухне брату Марко, а если после всех трудов их постигала беременность, то плоды ее они сбывали в монастырский пруд.

Однажды muddi Катарина заманила меня в кладовку, где хранились хомуты, веревки и мешки, и часа через два я знал о женщинах больше, чем хотелось бы.

Вспоминался аббат дон Умберто, гневливый, отходчивый и усталый толстяк, оживлявшийся лишь после стаканчика подогретого красного с пряностями.

Он был большим ценителем древностей. По поручению епископа аббат объезжал монастыри, нуждавшиеся в надзоре, и не было случая, чтобы он вернулся из поездки без добычи – манускриптов с трудами Аристотеля, Платона или Сенеки, каким-то образом попавших в пьемонтские и савойские обители. Дон Умберто попросту выносил книги из монастырских библиотек в глубоких карманах своей сутаны, называя свои деяния не воровством, а богоугодной translocatio[36].

Братья посмеивались над страстью дона Умберто к старым книгам, ничего не прибавляющим к знанию о мире, которым владеет Господь, на что аббат отвечал: «Богу не нужна память – Он наделил ею смертных, чтобы мы дорожили вечностью».

Это ведь он, дон Умберто, рекомендовал меня в качестве помощника своему старому другу дону Чеме, который увез юного послушника в Рим…

Наступил октябрь, ночи становились все холоднее, и наконец Нотта предложила перебраться в повозку, чтобы не спать на земле. Дождавшись, когда Нелла крепко уснет, мы сливались в объятиях. В тесноте, конечно, мы то и дело толкали ее, и она начинала мычать, метаться, срывать с себя одежду, хватать нас за руки и другие члены, и временами мне казалось, что я предаюсь усладам одновременно с двумя женщинами.

С ухудшением погоды посыпались жалобы на здоровье.

Саксонцы чихали, кашляли, у меня разболелись зубы, а Нотту то и дело рвало.

Пытаясь избавить ее от тошноты, я следовал совету Цельса, который от болей в животе и для улучшения пищеварения рекомендовал чтение вслух, однако ни Плиний, ни Данте не помогали.

Но когда я попросил дона Чему, служившего в нашем отряде еще и лекарем, заняться малышкой, раздался вдруг голос Неллы:

– Да ничего особенного с ней не случилось – просто она на сносях, мессер.

От неожиданности мы остолбенели.

Мы уже начинали терять надежду на выздоровление Неллы, и вдруг оказалось, что она все видела, все слышала, все понимала и легко могла все выразить.

Неужели она прикидывалась безумной?

Однако стоило дону Чеме подступить к ней с вопросами, как она снова впала в прежнее состояние.

За эти дни Нелла заметно изменилась – она убавила в росте, раздалась в бедрах, потеряла в груди, волосы ее приобрели золотистый оттенок – и стала еще больше похожа на Нотту.

Когда я сказал об этом малышке, она насмешливо фыркнула:

– Какой наблюдательный! Лучше следи за своим младшим другом, чтобы однажды ночью он не ошибся дверью!

Мне не понравилась шутка, во-первых, потому что Нотта угадала мое тайное желание, а во-вторых, из-за ее упорного нежелания открыть свою беременность. Скажи она мне, что у нас будет ребенок, я бы сделал все, что в моих силах, чтобы мысли о Нелле тихо сидели in der Möse an der Ratte[37], как выражался капитан Капата, когда хотел указать самое потаенное место на земле. Однако малышка молчала, да и внешне она ничуть не изменилась, и я начинал думать, уж не ошиблась ли Нелла, и из-за этого меня не покидало раздражение.

Полубольные, полусонные, обремененные двумя красавицами, якобы сумасшедшей и вроде бы беременной, в середине октября, когда Церковь поминает мучеников Асклепиада, Афинодора и Иуста, мы наконец увидели зубчатые стены и башни монастыря Святого Вита, выступавшие из вечернего тумана, который окутывал лесистый холм и клубился в низинах.

– Вот и завершились наши мучения! – воскликнул Капата, привстав в стременах.

– Кажется, они только начинаются, – процедил сквозь зубы дон Чема.

Вдруг из-за холма появилось некое длинношеее существо, которое, взмахивая громадными перепончатыми крыльями, сделало круг над башней и скрылось в тумане.

Но, кажется, видел это только я – остальные уже гнали коней вскачь, спеша к монастырским воротам.

Может быть, мне все это почудилось – немудрено после стольких тягот.

И я пришпорил лошадь.

Монастырь Святого Вита был основан братьями Гульельмо и Энрике из Пьяченцы, лекарями, которые помогали женщинам, подверженным alienatio mentis[38]. Вскоре, однако, сюда стали свозить не только тех, кто страдал эпилепсией, деменцией или умственным буйством, но и девочек с врожденным вывихом бедра, горбом или хейлосхизисом, называющимся также волчьей пастью, которых было проще бросить в лесу, чем выдать замуж.

Когда-то здесь, на холме, стоял храм Юноны. В Темные века он был превращен в замок мелкого феодала, погибшего в крестовом походе и не оставившего наследников. На его гербе была изображена красная виверна. Замок переходил из рук в руки и обветшал. Монахи привели его в порядок, возвели церковь во имя Богородицы и приют для больных с аптекой, садом и огородом, где выращивались лекарственные растения.

Над главным входом в монастырь висел большой щит, на котором были изображены святые братья-лекари, попирающие босыми ногами поверженную алую виверну, – она символизировала Болезнь.

Позднее к зданию приюта пристроили гостиницу, выходящую фасадом за стену монастыря, – в ней нас и поселили.

В монастыре были свободные кельи, но доступ в них нам был запрещен, поскольку мы не могли расстаться с оружием – и по соображениям безопасности, и по меркантильным причинам: наши мушкеты стоили сто дукатов каждый, за морион же капитана, по словам самого Капаты, он выложил аж десять флоринов, потому что его шлем был выкован из цельного куска испанской стали, а не склепан из железных ошметков, как дешевые доспехи новобранцев.

Днем мы могли свободно попасть в госпиталь по галерее, которая соединяла здания на высоте второго этажа, а оттуда – в монастырский двор, но после вечери дверь галереи запиралась, как и главные ворота обители, и постоялец гостиницы мог выйти только в лес, подступавший к зубчатым стенам со всех сторон.

На наше счастье, приют и гостиница хорошо отапливались, тогда как обитатели монастыря, включая приора, были вынуждены пользоваться жаровнями и кутаться в суконные плащи.

Нотта взялась за приготовление ужина и поставила воду на огонь, чтобы впервые за три недели женщины могли помыться.

Дон Чема отправился к приору, приказав мне, пока он будет беседовать с доном Эрманно, «разузнать, чем дышит монастырь».

Жители Бергамо называют дубину по-своему – bastu.

В монастыре Святого Вита это прозвище носил молодой бергамец огромного роста и свирепого вида, отличавшийся, однако, добрым и веселым нравом.

Брат Басту отвечал за гостиницу, жил в маленькой захламленной келье с окошком на лес, любил в хорошей компании поболтать о женщинах и чудесах.

Знакомство наше с чудес и началось: я рассказал о драконе с перепончатыми крыльями, который облетел монастырь и скрылся в тумане.

– Путь наш был нелегким, – добавил я, – может, моему усталому уму это пригрезилось…

– А может, и нет, – откликнулся брат Басту, доставая из бочонка, заваленного пустыми мешками, тяжелый кувшин и разливая вино по высоким кружкам. – Как появился у нас этот горбун, так все тут и стало меняться…

Сам он горбуна не видел – слышал о нем от брата Нанни, которому отец приор приказал врачевать пришельца: горбун потерял много крови, получив глубокое ножевое ранение. Поместили его не в госпитале – в келье, освободившейся после кончины брата Эмилио, давно страдавшего ветхостью. Вскоре горбун пошел на поправку, однако до сих пор он не появляется на людях.

– Может, он тут и ни при чем, – продолжал брат Басту, подливая в кружки вина, – но именно в тот день сперва я, а потом и брат Эннио увидели дракона, который пролетел над обителью так низко, что можно было сосчитать чешуйки на его брюхе. Мы, конечно, рассказали об этом отцу приору, но он сказал, что это был не дракон, а виверна, и велел нам помалкивать, чтобы не смущать братию и наших aegros[39]. А следующей ночью мне явилась женщина… – Басту помолчал. – Над бергамцами, конечно, принято подшучивать – нас считают вралями, недотепами и недоумками, – но дай слово, брат Мазо, и поклянись этим вином дружбы, что не станешь смеяться над моей историей…

Конечно же, я дал слово и поклялся, после чего мы снова выпили вина дружбы, и Басту, глядя мне в глаза и твердой рукой сотворив крестное знамение в знак того, что с этой минуты не скажет ничего, кроме правды, продолжал свой рассказ:

– Тутошняя жизнь, брат Мазо, исполнена соблазнительной двусмысленности. С одной стороны, мы живем в мужском монастыре, а с другой – ухаживаем за женщинами. И многим из нас приходится каждый день видеть женскую наготу, хотя чаще всего это ужасная, уродливая нагота, вызывающая отвращение, а не желание. Завтра после ранней заутрени ты и сам сможешь взглянуть на этих женщин – их привезут в обитель, чтобы вверить попечению братии. Не всех мы можем принять, ведь среди них немало и тех, кто нуждается только во внимании и терпении, и таких брат Уго – ему поручено заниматься отбором – либо отправляет восвояси, либо во чрево amor machina. Ее ты, может быть, увидишь в деле, но сейчас я не об этом. Иногда люди не хотят увозить отсюда отвергнутых нами женщин и бросают их неподалеку, в лесу, на съедение диким зверям, и это создает немалые трудности… Впрочем, об этом позже… – Брат Басту тяжело вздохнул. – Запомни, брат Мазо, о том, что произошло со мной, я никому не рассказывал. Никому.

На всякий случай я перекрестился.

– Тем вечером, когда это случилось, я готовился ко сну. Не выпил ни капли вина – не умею веселиться в одиночку. Помолился, разделся и уже собрался было задуть свечу, как вдруг нечто помешало мне. Свеча, как видишь, стоит в плошке у изголовья моего ложа. До нее – два шага. Я шагнул и уперся во что-то твердое, но мягкое… Провел рукой сверху вниз и остановился… Никого и ничего перед собой я не видел, но ладонь моя, брат Мазо, легла на голые ягодицы, в этом не было ни самомалейшего сомнения… Я отдернул руку, перевел дыхание, а потом, перекрестясь, снова коснулся незримой преграды – на этот раз выше… Пальцы мои почувствовали тепло, нежность и упругость женской груди… – Басту помолчал, пытаясь справиться с волнением. – И вдруг тот, кто стоял передо мной и кого я не видел, несильно толкнул меня, как человек, наклонившийся к свече, чтобы задуть огонек, а когда свеча погасла, обнял за шею… – Монах с силой провел ладонями по лицу, словно стирая с него что-то. – Я молился вслух, осеняя пустоту святым крестом, но ничего не помогало. Мы сочетались как мужчина и женщина, и это был не coitus[40], брат, а восхитительное confluens[41], уж поверь… – Он вдруг вскинул голову и посмотрел на меня расширенными глазами. – Кто это был? Кто, Мазо? Суккуб? Дьявол в женском обличии?

– Если верить ученым книгам, – заговорил я, тщательно подбирая слова, – дьявол в образе суккуба прельщает мужчину видимым образом, при этом суккуб, как правило, обладает когтистыми ступнями, а иногда и крыльями…

– Нет! – вскричал Басту. – Ни когтей, ни крыльев, поверь, друг Мазо, ни чешуи, ни шерсти! Я не видел ее, но сжимал в объятиях и готов даже на Страшном суде утверждать, что она – само совершенство, она безупречна, она… – Он вдруг поник.

– Брат, – сказал я как можно мягче, – если рассуждать здраво, твой грех не так и велик. Это не raptus, не stuprum, не incestus и не adulterium, а всего-навсего formicario[42], наименьший из грехов похоти. Аристотель относит такой грех к первому разряду, считая его результатом невоздержанности, а Данте…

– Я боюсь ада, – перебил меня Басту, внезапно побледнев, – боюсь до икоты, Мазо, до сердечной боли, до рвоты и поноса. Меня преследует видение обнаженной сисястой и жопастой Luxuria[43] с роскошными волосами, она сидит верхом на свинье, ее tits и cunnus[44] пожирают змеи и жабы, а я… – Он сглотнул. – А я люто завидую этим тварям и готов целовать и эту грязную свинью, и этих ужасных змей, и этих мерзких счастливых жаб…

Я молчал, пораженный: глаза Басту были полны слез.

– У меня под подушкой припрятан нож, но не хватает решимости проверить, горяча ли ее кровь… – Язык его заплетался, хотя выпил здоровяк не больше моего. – Душа моя сокрушена, брат Мазо, сама мысль о том, что я сошелся с бесплотным существом, с призраком, порождением ада, сводит меня с ума… и лишает сил…

Он уронил голову на руки и замер.

Немного выждав, я тронул его за плечо, но Басту не шелохнулся – он спал крепким сном мерзкой счастливой жабы.

Кувшин с вином я спрятал в бочонок, но свечку гасить не стал.

Разговор с Басту пробудил во мне голод, поэтому первым делом я решил подкрепиться остатками ужина, который приготовила Нотта, и отправился в кухню.

Рядом с очагом меня ждал горшок с кашей, заботливо укрытый тряпьем, а за столом – задумчивый дон Чема перед кувшином с вином.

– Что ж, – сказал он, когда я устроился с горшком и ложкой напротив него, – твоя очередь утолять голод, моя – рассказывать.

– Что-то вы невеселы, мессер, – заметил я, погружая ложку в кашу.

Он покачал головой.

– Приезд Джованни многое здесь изменил. Это беспокоит отца приора и усложняет решение задачи, поставленной перед нами его высокопреосвященством кардиналом Альдобрандини…

Оказалось, что в монастыре Святого Вита давно знают Джованни Кавальери: как рассказал дон Эрманно, лет пять назад этот художник с двумя помощниками занимался здесь росписью часовни при госпитале, а также обновлением фресок в монастырском храме Святой Девы.

По словам приора, уже тогда в нем замечались дерзость и высокомерие, однако результаты его работы были выше всяческих похвал.

Никто тогда не придал значения словам старого ворчуна брата Эмилио, который назвал изображенные мастером лица и фигуры «чересчур живыми».

Получив причитавшуюся ему плату, Джованни покинул монастырь, и только вечером обнаружилось, что из госпиталя пропала одна из пациенток – девушка по прозвищу Куколка, страдавшая редкой болезнью, которой присуща flexibilitas cerea – восковая гибкость. Ей можно было придать любую позу, даже самую неестественную, и Куколка оставалась в этой позе часами. Вдобавок она не умела говорить своими словами, а только повторяла чужие, как эхо.

По просьбе приора местные жители послали в погоню за Джованни крепких молодцев, и через два дня они вернулись с Куколкой, совершенно здоровой, веселой и в своем уме. Мастера же и его помощников след простыл.

Брат Нанни, осмотрев девушку, пришел к выводу, что она излечилась благодаря милости Божией и пережитому потрясению, хотя был вынужден признать, что впервые в жизни встречает такое зримое проявление воли Господней.

Вскоре, однако, выяснилось, что Куколка превратилась в одержимую – она приставала к мужчинам без разбору, молоды они или стары, монахи или крестьяне. В конце концов она сбежала с каким-то бродягой, за что братия возблагодарила Господа.

Спустя неделю брат Нанни доложил отцу приору, что фигуры на росписях в больничной часовне время от времени меняются местами. И если отсутствие Иосифа Аримафейского в сцене снятия Иисуса с креста смутило дона Эрманно, то Иуда на кресте вызвал приступ гнева. Приор приказал немедленно переосвятить часовню и сам возглавил службу. Фигуры вернулись на свои места и перестали смущать умы монахов и больных.

– Стоило, однако, Джованни вновь приехать в обитель, как опять начались неприятности, – сказал дон Чема. – Фигуры в часовне снова затеяли чехарду, обитательницы приюта взбудоражены, монахи растеряны, дон Эрманно озабочен…

– Ну да, – сказал я, вытирая губы рукавом, – post hoc ergo propter hoc…[45]

– Понимаю твою иронию, Мазо, но сейчас она мне кажется неуместной, особенно в свете событий, участниками которых мы с тобой были в Риме. И в данной ситуации опасно игнорировать мнение большинства, пусть даже ошибочное: пока человек думает, толпа действует.

В его голосе не было и тени раздражения – только усталость.

– Простите, мессер…

Дон Чема кивнул.

– Твоя очередь, Мазо. Что тебе удалось узнать?

Выслушав мой рассказ о горбуне, виверне и невидимой женщине, дон Чема сказал:

– В испанском языке встречается выражение a verguenza ajena – стыд за другого, за чужого. Британцы и немцы называют это испанским стыдом. Именно это чувство я испытываю, когда вижу и слышу, как люди – кто с наслаждением, кто со сладостным отвращением к себе – предаются греху. Все мы грешны, все мы рано или поздно, часто или однажды ступаем на путь греха. И тут важно помнить слова поэта: свободен первый шаг, но мы рабы второго. Мне стыдно за Басту, но я сочувствую ему, потому что он колеблется, мучается, сознавая греховность своих поступков, и все еще не сделал второго шага. Мне стыдно за Джованни Кавальери, но на сочувствие к нему у меня, кажется, не осталось сил…

– Понимаю, что мы уже не раз об этом говорили, – сказал я, – но все же снова спрошу, хоть и боюсь показаться назойливым, упрямым и нерадивым слушателем. Чем же грешен Джованни? И чем его поступки отличаются от того, что делает Церковь, взывающая к положительно прекрасному человеку в каждом человеке? Она ведь тоже настаивает на своем идеале, а иногда, уж простите меня, мессер, просто-таки навязывает его людям!..

Дон Чема выдержал паузу, прежде чем ответить.

– Ты ведь знаешь, Мазо, что евангелисты и апостолы употребляли разные слова, когда говорили об одном и том же, – о грехе, различая его формы, оттенки и степени…

– Хамартия, паракоэ, парабасис, параптома, аномия, офейлема, адикия, – перечислил я тоном первого ученика. – Слово «хамартия» греки употребляли, когда говорили о промахнувшемся лучнике, «офейлема» – о человеке, не способном вернуть долг…

Дон Чема поднял палец, и я умолк.

– По моему разумению, важнейшим следует считать понятие парабасиса. Во времена Аристотеля так назывался театральный прием – отступление от действия, никак не связанное с сюжетом пьесы, когда хор как бы в нарушение всех правил поворачивался лицом к зрителям и выступал от имени автора комедии, бичуя общественные пороки и воздавая хвалу языческим богам. Среди значений этого слова – «идти поперек», «выходить за пределы», «переступать черту», «сознательно нарушать закон», «вступать в запретную область». Вот почему апостол Павел в Посланиях к Римлянам и Галатам использует его как синоним понятия «преступление». Мы, грешники, еще не потеряны, если не переступили черту, не сделали второго шага ко злу, и до той поры нас можно мерить тою же мерою, что и Ангела. Мы отравлены dolus malus[46], но не погибли, нас еще можно вернуть к жизни. В каком-то смысле ты прав, когда говоришь, что Джованни и Церковь не различаются, взывая к положительно прекрасному человеку в каждом человеке. Однако идеал не может принадлежать одному человеку, сколь бы мудрым он ни был. Идеал есть отблеск света Господня, проливающегося на всех без исключения. Да, Церковь настаивает на этом идеале и даже навязывает его в соответствии с миссией, возложенной на нее Господом. Но при всем при том она оставляет выбор за человеком, кем бы и каким бы он ни был, тогда как Джованни делает второй шаг и физически меняет человека, не задумываясь о его душе. Он – деспот, тиран, переделывающий людей по своей воле, по тому образу, который принадлежит ему, а не тому, кого он меняет; он поступает с ним, как хозяин – с рабом. Захочу – изувечу, захочу – сделаю красивым, причем красивым по-моему, поскольку твой образ красоты, раб, ничего не стоит…

– Но если желания раба и хозяина совпадают?

– Повторяю, соблазн красоты – самый страшный из соблазнов дьявола. Нелла стала красавицей, но красавицей с ножом в руке, убийцей, которая лишила жизни невинное дитя! Убила просто так, походя, словно соринку стряхнула с рукава. – Он помолчал. – Желания раба и хозяина никогда не могут совпасть полностью, как две монеты одинакового достоинства, ибо все настоящее, все, что делает человека таким, каков он есть, таится в самых потаенных глубинах его души, о которых ведает только Бог! И никогда нельзя забывать, что грех – это восстание против Господа!..

Мне показалось, что я проваливаюсь в бездну, и глаза мои закрылись сами собой.

– Иди-ка ты спать, Мазо, – сказал дон Чема. – Не уверен, что мы сможем вымолить у Господа столько сил, сколько нам понадобится в ближайшие дни.

Мужской пенис, наполненный желанием, весит примерно столько же, сколько тридцать три золотых венецианских дуката. Об этом мы с Ноттой узнали из какой-то книги, хранившейся в библиотеке дона Чемы. С той поры малышка стала называть наши любовные утехи инвестициями в похотливую движимость.

Разговор с доном Чемой не остудил моего возбуждения, вызванного рассказом брата Басту о соблазнительных и опасных прелестях невидимой женщины.

Карабкаясь в темноте по крутой лестнице, ведущей в спальню, я снова думал о том, как устроить встречу Нотты и волшебника Джованни.

Теперь, когда до него было рукой подать, оставалось придумать предлог, чтобы проникнуть в его келью, а уж там – там я не позволю ему выскользнуть. Я был готов облечься aes triplex, говоря словами Горация, который под «тройной медью» подразумевал твердость духа, неустрашимость и телесную крепость. Лаской или таской я заставлю колдуна удлинить ножку Нотты ровно на величину моего большого пальца с обгрызенным ногтем, остальное у нее хоть куда – ничуть не хуже, чем у Неллы. Тем более что Нелла, как я уже говорил, с каждым днем становилась все более похожей на Нотту, даже число родинок, тянувшихся через ягодицу к бедру и похожих на следы птиц, у дочери кардинала поуменьшилось.

Возбуждение мое достигло апогея, когда я наконец добрался до спальни.

Это была небольшая комната с крошечным окном, низким потолком и широкой кроватью, сколоченной из дубовых брусьев и способной вместить пятерых крепких мужчин, лежащих на спине. Над изголовьем висело распятие, а в углу – икона греческого письма с лампадкой перед ней. Огонек лампадки был подобен одинокой звезде в черном небе, которая горит, но не способна осветить путь.

В комнате пахло лампадным маслом и горячим женским телом, и эти запахи окончательно свели меня с ума.

Скинув одежду, я взобрался на кровать, перекрестился и вдруг понял, что стою на коленях между двумя женщинами, которых в темноте не могу различить.

У Нотты левая нога была короче правой, а у Неллы на правой ноге было шесть пальцев. Но в смоляной тьме эти детали не имели значения.

К счастью, я вспомнил, что Нотта ложилась обычно слева от меня, потому что я был правшой. Лег на левый бок и, запустив руку под рубашку, коснулся нежной кожи. Женщина томно застонала, а когда я попытался пристроить свои дукаты в надежном месте, намереваясь заняться любовью в позе «ложек», легла на спину, с силой обняла меня и ответила с таким жаром, что запахло паленым волосом.

Мы славно потрудились, не издав при этом ни одного громкого звука, а когда я, тяжело дыша, лег на спину, держа за правую руку изнемогшую женщину, лежавшую слева, справа раздалось сонное бормотание Нотты: «Дидона заждалась, мой Эней», – и ошеломленному Энею не оставалось ничего другого, как, собрав остатки сил, ответить Дидоне всем своим поблекшим венецианским золотом…

До рассвета оставалось часа два, когда ворота монастыря распахнулись и по булыжнику загрохотали колеса крестьянских повозок, груженных женщинами. Одни тупо таращились из-под капюшонов, вцепившись в борта телег, другие, связанные, раскачивались из стороны в сторону, а третьи, спрятанные в мешках, лежали на соломе, тихо мыча.

Монахи с фонарями провожали повозки во двор под галереей, соединявшей лечебницу с гостиницей. Здесь женщин освобождали от пут и мешков и вели – иных приходилось нести на руках – в приемный покой, где их ждал невозмутимый гигант Уго. Именно ему отец приор поручил селекцию женщин, именно немец Уго решал, кого принять в приют, кого – нет, а кому назначить Hundert Nägel – «сто гвоздей».

При всей его зверовидности Уго обладал глубокими познаниями в медицине и был тонким знатоком человеческой души. Он безошибочно отделял женщин с умственными и душевными недугами от тех, кто страдал от absentia amorem[47]. Первых он передавал брату Нанни, остальных подвергал дополнительному обследованию. Брат Уго беседовал с несчастными, потом приказывал снять одежки до последней, и женщины, которых голыми видели только повитуха и мать, беспрекословно подчинялись немцу. После этого он отбирал из них двоих-троих с зачатками заболеваний, заслуживающих внимания брата Нанни, двоим-троим назначал «сто гвоздей», а прочих возвращал родным и близким.

– Отказницам приходится хуже всех, – сказал брат Басту. – Родные по дороге домой частенько бросают их в лесу на волю Божию. Если они не становятся добычей хищного зверя, то в лучшем случае опускаются до людоедства, в худшем же – объединяются в шайки, попрошайничают, воруют, грабят и убивают, чтобы добыть пропитание. Редко кому из них удается пристать к бродячему цирку или устроиться в лупанарий – этих можно считать счастливицами. Местные мужчины не ходят в лес поодиночке, чтобы не стать добычей похотливых баб. Иногда они пытаются проникнуть в нашу обитель, и тогда нам приходится вступать с ними в нешуточные сражения… Когда на приступ идет полсотни, а то и сотня голых женщин, вооруженных дубьём и сисьём, сердце уходит в пятки…

Невольно я рассмеялся.

Под утро, измученный совестью и похотью, я тихонько выскользнул из спальни и присоединился к Басту, который с фонарем в руках помогал принимать виви.

– Слушай, Мазо, – сказал Басту, – а эти красотки, что прибыли с вами, они твои или хозяйские?

– Они с нами, – уклончиво ответил я. – И поверь, друг, чем меньше ты о них узнаешь, тем лучше для тебя.

Басту ухмыльнулся, но по его лицу было понятно, что мой ответ его раздосадовал.

На пороге приемного покоя показался брат Уго, и Басту дернул меня за рукав:

– Начинается. Держись за мной!

Я бросился за ним.

В гостиничной стене, у которой были сложены дрова, темнела неприметная дверь.

Басту быстро открыл ее и нырнул в черный проем.

Мы пробежали по узкому коридору с низким потолком до следующей двери, но прежде чем открыть ее, Басту приложил палец к губам и проговорил шепотом:

– Запомни, про «сто гвоздей» говорить здесь не принято. Нельзя.

Помещение, в которое мы проникли, находилось прямо под галереей. Почти все пространство было загромождено какими-то балками, цепями, колесами, сверху свисали веревки, завязанные узлом.

Мы остановились перед узким ящиком, напоминающим гроб, который косо стоял на высоких опорах. К нижней части ящика, снабженной дверцей, вела лесенка, а верхняя едва угадывалась в темноте. На невысоком узком помосте стоял еще один ящик, накрытый тряпкой. Если верхний ящик опустить, прикинул я, он в точности совпадет с нижним.

– Amor machina, – прошептал Басту. – Построена по чертежам брата Уго, который из милосердия придумал процедуру «сто гвоздей»…

– Да что такое эти «сто гвоздей»? – спросил я.

Басту хихикнул:

– Ты своей красотке сколько за ночь гвоздей забиваешь? Уж никак не меньше ста, так ведь? Только машина устроена таким образом, чтобы любовники не могли видеть друг друга…

– Любовники?

– Ну, я неточно выразился…

Внезапно с шумом открылась дверь, и в зал вошел высокий человек с фонарем. За ним двое мужчин в капюшонах вели женщину.

– Если нас тут застукают, – сказал Басту, понизив голос, – нам придется несладко…

Оглядевшись, он толкнул меня к лесенке, и я не раздумывая вскарабкался наверх, залез в верхний гроб и замер.

Днище ящика оказалось матерчатым и дырявым.

Дверца гроба за мной вдруг закрылась.

– Басту! – позвал я.

– Молчи, – прошептал он откуда-то снизу, – и делай все, что прикажут! Главное – ни звука! Слышишь? Ни звука!

– Басту, – снова позвал я.

Но монах не откликнулся.

Оставалось смириться.

В дырочку напротив моих глаз я увидел мужчин, которые быстро и ловко раздели женщину – лицо ее сверху разглядеть было нельзя – и уложили в нижний ящик. Теперь я видел ее ноги, живот и грудь, а лицо женщины было закрыто тряпицей. Ее руки привязали веревками к прорезям в стенках ящика, а ноги раздвинули.

– Приступайте, – негромко приказал монах, лицо которого было скрыто капюшоном.

Громоздкое сочетание балок, цепей и веревок пришло в движение, и мой ящик стал опускаться навстречу обнаженной женщине, которая вдруг заерзала в своем гробу, подняла ноги и закинула их на стенки ящика. Ее кудрявое лоно неуклонно приближалось ко мне, угрожая через несколько мгновений поглотить тот из моих членов, который минувшей ночью доставил мне столько радости и столько душевных терзаний. А теперь в страхе перед разоблачением я должен был в лечебных целях добросовестно забить «сто гвоздей» незнакомой и наверняка уродливой женщине, извивавшейся в каких-нибудь трех пядях от меня… в двух пядях… Поклявшись отомстить Басту самой страшной местью, я быстро спустил штаны и, когда женское тело прижалось к моему, встретил вызов во всеоружии…

А машина оказалась не так проста, как я думал поначалу: она не только соединила любовников, но и всячески помогала, подталкивая их, заставляя менять позы, насколько позволяли границы гробов, и подбадривая эротическим дыханием, напоминавшим сопение кузнечных мехов. Через минуту к этому звуку присоединился голос трубы, а потом – хор, славящий Господа, и финальное «аллилуйя» заполнило весь объем помещения – от потолка, терявшегося в темноте, до пола, дрожавшего под тяжестью работающей amor machina…

Оглушенный, обессиленный и злой, я наконец выбрался из гроба.

Не сказать, что мне не понравилось бурное соитие с женщиной, которая была так распалена, что, не будь она привязана, попросту сожрала бы меня, но дважды за сутки играть роль любовника поневоле – это был перебор.

– Тебе повезло – сегодня «сто гвоздей» выписано только одной бабе, – такими словами встретил меня Басту, когда я спустился по лесенке. – Ну как, понравилось?

Я сунул руку в карман, где ждал своего часа испанский кастет, но внезапная мысль остановила меня.

– Ты поставил меня в безвыходное положение, дружище, – со скорбным вздохом проговорил я, состроив опечаленное лицо. – Хозяин строго-настрого приказал не вмешиваться в дела монастыря, а мне по твоей милости пришлось встрять в грязную историю. Не хотелось бы портить тебе жизнь, дружок, ты мне нравишься, но, увы, я вынужден доложить об этом нелепом происшествии мессеру Хосе-Марии Рамону де Тенорьо-и-Сомора, моему господину и великому квалификатору Конгрегации священной канцелярии…

Глаза у Басту полезли на лоб.

– Святая инквизиция не любит, когда ее слуги становятся объектами дурацких, а тем более скабрезных шуток…

– Ты… он… но я… – Басту вдруг рухнул на колени и обхватил ручищами мои ноги. – Мазо, любезный друг Мазо, клянусь Господом…

– Помолчи, Басту. – Я помог ему встать. – Знал бы ты, друг Басту, как не хочется мне портить твою жизнь. Ну совсем не хочется…

– Мазо, – пролепетал Басту, – я готов на все, чтобы заслужить твое прощение. Прикажи – убью, кого укажешь… только прикажи…

– Убивать пока никого не нужно, – задумчиво проговорил я, – но помочь ты мне можешь, пожалуй. Однако действовать предстоит и осторожно, и решительно. Готов ли ты к этому, Басту?

Он попытался снова рухнуть на колени, но я успел его подхватить.

– Осторожно и решительно, Басту, – повторил я твердо. – В хороших ли ты отношениях с братом Нанни? И как скоро ты можешь проникнуть в аптеку?

Не прошло и часа, как брат Басту принес пузырьки со средствами, которые были мне нужны для воплощения безумного плана.

Воодушевленный первым успехом, я без смущения встретил взгляды Нотты, Неллы, дона Чемы и Капаты, которые завтракали за длинным кухонным столом.

Капитан заканчивал рассказ о столкновении своих саксонцев с безумными бродячими женщинами в лесу неподалеку от монастыря.

– Двоих мы захватили, третью пришлось прирезать, уж больно она бесновалась. Пленницы сказали, что еще три дня назад она была уродиной, волочившей ногу, но видели б вы ее, мессер: с такой внешностью эта Weibsstück[48] могла бы стать украшением любого добродетельного мужчины… да и ее подруги достойны всяческих похвал что сзади, что спереди…

Нотта и Нелла захихикали, прикрывая лица рукавом.

– Где пленницы сейчас? – спросил дон Чема.

– По приказу дона Эрманно их отправили в приют.

Женщины бросали взгляды на меня, но при инквизиторе не осмеливались встревать в беседу.

Когда разговор иссяк и капитан с женщинами были вынуждены покинуть кухню, дон Чема поднял взгляд на меня.

– Знаете ли вы, мессер, о «ста гвоздях» и монастырской amor machina? – спросил я.

Он кивнул.

– Странная идея, – сказал я. – Многие делают то же самое на охапке соломы в темном чулане, и, как я слышал, никому еще это не мешало получать удовольствие. И эта анонимность, родная сестра лжи…

– Монастырь вынужден прибегать к паллиативным средствам, когда имеет дело с такими женщинами, – скучливым тоном сказал дон Чема. – Таинство, творящееся в недрах amor machina, напоминает о таинстве венчания и все такое…

– Скорее пародирует таинство совокупления, – пробурчал я.

Но дон Чема был не в том настроении, чтобы спорить.

– Кажется, влияние Джованни распространяется даже за стены обители, – сказал он. – И как далеко он зайдет, предугадать мы не в силах. Значит, медлить нельзя.

Я ждал, наклонив голову.

– Капата выяснил, что Джованни уже третий день обитает в монастырском саду… в садах Виверны, в домике у старой крепостной стены… Пора с ним встретиться, Мазо…

– Думаю, мессер, нам следует взять с собой Неллу. Мы ведь так и не знаем, на самом ли деле она невменяема или прикидывается…

Дон Чема кивнул.

– Несколько раз она вспоминала Виверну, которая, по всей видимости, в ее памяти связана с Джованни, – продолжал я. – А значит, встреча Неллы и художника может многое прояснить. Кто знает, может, она спровоцирует Джованни, выведет его из равновесия, что, как я понимаю, нам только на руку. При этом нам не придется нарушать устав обители, чтобы попасть в мужскую келью за компанию с женщиной, природа которой вызывает у нас обоснованные сомнения…

– Разумно, – сказал дон Чема, вставая. – Надень кольчугу под рясу и возьми пуффер, ножа может оказаться мало. Разумеется, это нарушение монастырского устава, но ведь и противник у нас, скажем так, своеобразный. – Он покачал головой. – Впрочем, надеюсь, что пускать оружие в ход и не потребуется…

Поднявшись наверх, я приказал Нелле собираться, а Нотту попросил помочь мне с кольчугой.

– Что произошло? – спросила она вполголоса, возясь с завязками кольчуги у меня за спиной.

– Это уже не важно, – сказал я. – Важно только то, что произойдет. Возможно, наша жизнь изменится уже сегодня, и ты должна быть готова к этому.

– К чему?

– Соберись и будь готова. Когда придет брат Басту, не задавай ему вопросов, просто следуй за ним, будь начеку и смиренно прими любой поворот судьбы. И молись, малышка, молись за нас от всего сердца.

Она побледнела, но кивнула.

Закрепив пуффер в правом рукаве рясы, где была пришита специальная петля, я пропустил Неллу вперед и последовал за нею, держась сбоку и сзади.

Когда мы вышли во двор, она вдруг повернулась ко мне и проговорила, глядя мне в глаза:

– Тебе не придется выбирать между мной и Ноттой, сер Томмазо, потому что у любви нет множественного числа, как у красоты, железа и Бога.

При иных обстоятельствах я был бы смущен двусмысленностью ее высказывания и принялся бы задавать вопросы, но на другой стороне двора, у ворот аптечного сада, нас ждал дон Чема, и я просто протянул Нелле фляжку с вином, чтобы она подкрепила силы перед важной встречей.

Она сделала глоток – этого было достаточно.

– Их тридцать девять, – сказал дон Чема, поймав мой взгляд. – Не считая невидимок.

Я таращился на женщин, которые работали в саду и на грядках. Многие из них стояли согнувшись, подоткнув платья и выставив напоказ голые ноги и ягодицы. И уродин среди них я не заметил: видать, сказывалось влияние Джованни.

Одна из женщин, немолодая, но очень красивая, вызвалась проводить нас к домику у старой крепостной стены.

Стена эта была крепкой и надежно защищала сад с севера и востока, а с юга и запада защитой служили здание госпиталя и церкви Святой Девы.

Заметив, что я не могу оторвать взгляд от стройных ног и крепких ягодиц нашей проводницы, Нелла улыбнулась.

– Их тридцать девять, – повторил дон Чема, когда мы поднялись на крыльцо домика, – и наверняка все как одна послушны своему повелителю.

В голосе его я уловил тревожные нотки.

– В другое время, – проговорил вдруг инквизитор, – мы могли бы провести в этих садах немало приятных часов. Их создавали Триболо и Амманнати, и разве они не прекрасны?

Но я видел окружающий мир как через мутное стекло – мне было не до красоты, не до аллей, скульптур, гротов и фонтанов, ибо все мои мысли были заняты предстоящей встречей с Джованни.

Он ждал нас в маленькой комнате у горящего камина.

На нем, как и на доне Чеме, был облегающий колет и короткий табар без пояса, но если инквизитор был с ног до головы в черном и высоких сапогах, то одежда художника, включая берет, о-де-шосс, ба-де-шосс и туфли, была выдержана в красных тонах.

Коротко поклонившись, он торопливо сел в кресло лицом к нам, чтобы, подумал я, не смущать нас видом своего горба.

Безымянный палец левой его руки был украшен перстнем с камнем, на котором было вырезано изображение виверны.

– Сер Джованни, – сказал дон Чема, – я представляю Святой Престол…

– Я знаю, кто вы, дон Рамон де Тенорьо-и-Сомора, – проговорил художник тонким голосом. – Кажется, вас прислал сюда монсиньор Альдобрандини…

Он кивнул Нелле, и она как ни в чем не бывало села у его ног на полу.

Глядя на них, невозможно было поверить, что несколько недель назад эта женщина чуть не убила художника, напав на него с ножом.

– Вы закуете меня в цепи и отвезете в Рим, мессер?

– Надеюсь, вы отправитесь туда по доброй воле.

– Какие же обвинения собирается предъявить мне его высокопреосвященство?

– Никаких, – спокойно ответил дон Чема. – Нам хотелось бы понять, не расходятся ли ваши поступки с представлениями Святой Церкви о границах человеческого.

– Ого! – Джованни расслабился и широко улыбнулся, показав отличные желтоватые зубы. – Границы человеческого, ни много ни мало!

– Нам представляется, – невозмутимо продолжал дон Чема, – что по милости Божией вы наделены неким редким даром, который позволяет вам преображать людей, точнее, женщин, превращая уродин в красавиц, а такие деяния всегда были и остаются исключительной прерогативой Господа. Нам хотелось бы понять, можете ли вы употребить свои способности во славу Божию или во вред Церкви и ее стаду. Сейчас мы можем только предполагать, но в таком важном деле Святой Церкви нужна полная ясность.

– То есть вы полагаете, что красота может быть злом?

– Нам хотелось бы понять, с какой целью вы употребляете красоту, меняя живых людей и оказывая тем самым влияние на их бессмертные души.

– Да мне плевать на красоту, мессер! – воскликнул Джованни. – Действительно, когда я испытываю влечение к женщине, она становится красавицей, но это происходит помимо моей воли. Я не желаю им красоты – я хочу, чтобы они любили. Мужчину, женщину, дьявола, ласточку, Христа, рассвет, бархат, меня – все равно!

– На один костер вы уже наговорили, сер Джованни, – проворчал я.

– Если бы на один! – со смехом сказал художник. – Вы за Христа обиделись, сер Томмазо? – И не успел я удивиться, откуда он знает мое имя, как он продолжил: – Да ведь Христос и не был красив. Красивый человек – он res in se, сосредоточен на себе, эгоист, и когда я говорю эгоист, то это не хула и не хвала, а простая констатация факта…

– Вы говорите о различиях между красотой внутренней и внешней, сер Джованни? – с надеждой спросил я.

– Я говорю о том, что Иисус Христос был уродом, и все Его слова и поступки – слова и поступки человека, родившегося по ту сторону красоты, в левом мире, захваченном уродством. Может быть, он был горбуном, как знать, или эпилептиком. Жаждать красоты так, как ее жаждал Иисус, может только тот, кто от рождения ее лишен, кто изувечен природой и Богом и навсегда лишен благодати нормы. Художники изображают его красавцем, потворствуя вкусам кухарок и подмастерьев, может быть, потому, что так кухаркам и подмастерьям проще смириться с его словами и поступками, с его требованием невозможного. Он ненормальный, потому-то нормальные люди с затаенным ужасом и склоняются перед ним, как жители покоренной страны перед драконом, захватившим их трон. – Джованни встал, подошел к окну и кивнул на женщин, склонившихся над грядками. – Он для них, для хромых, горбатых и припадочных, а не для вас, и не для вас Его царство, а для них, потому что они были унижены сначала во чреве матери, а потом и в презренном меньшинстве среди нормальных людей… И когда они пойдут крестовым походом на Рим, эту столицу нормы, чтобы утвердить новую норму, их возглавит Иисус Христос, мститель, воплощение вашего зла, всего зла, вонючий и презренный урод, царь уродов, в жилах которого течет кровь древних чудовищ, строитель царства новой красоты и новой свободы, которая вчера была уродством и ужасом…

Он остановился, чтобы перевести дыхание.

Джованни не столько поразил, сколько разочаровал меня: мне-то казалось, что дьявол умнее. Впрочем, это обычное заблуждение юности, не понимающей, что дьявол – такой же, как мы, и в этом его сила.

– Мне хотелось бы, сер Джованни, чтобы вы пошли со мной, – спокойным голосом проговорил дон Чема. – Я могу приказать вам именем Святой инквизиции, но мне не хотелось бы…

Внезапно Нелла жалобно вскрикнула, схватилась за грудь и растянулась на полу, суча ногами и извиваясь. Изо рта ее хлынула пена.

– Мазо! – крикнул дон Чема, пытаясь поднять ее бьющееся тело. – Ноги!

Я схватил извивающуюся Неллу за ноги, мы вынесли ее из домика и почти бегом направились к воротам.

– Скорее! Эй, кто-нибудь! Позовите брата Нанни!

Поджидавший за воротами брат Басту открыл створку и втолкнул Нотту в сад, я передал ему ноги Неллы, а сам схватил Нотту за руку и потащил к домику.

Дон Чема был слишком занят Неллой, которая билась в припадке, и, казалось, не обратил на нас внимания.

На крыльце нас встретил Джованни, не спускавший с нас взгляда, пока мы бежали через сад.

Он перевел взгляд с меня на Нотту, усмехнулся.

– Вы же понимаете, чего я хочу, – проговорил я. – Сер Джованни, я…

Художник покачал головой.

– Вы должны уйти, сер Томмазо, – сказал он. – Она останется, а вы уйдете. Сейчас же!

– Верь мне, Дидона, – сказал я, глядя в испуганные глаза Нотты. – Верь Энею, верь, что бы ни случилось!

Но было в ее взгляде нечто… что-то такое, от чего сердце мое перевернулось…

– Deus vult, – прохрипел я. – Deus vult…

Джованни нахмурился.

Я молча поклонился и быстро пошел к воротам, прилагая все силы, чтобы не обернуться.

Брат Басту украл в аптеке серотониус, настойку лунного корня и два грана марры – этого хватило, чтобы вино из моей фляжки довело Неллу до приступа. Гродониус в своей «Большой фармакопее» утверждает, что это сочетание опасно, но не смертельно.

Воспользовавшись замешательством, я сумел проводить Нотту к Джованни на глазах у дона Чемы, который, как я надеялся, в суматохе не придал этому значения.

Художник следил за нами, когда мы бежали от ворот к его дому, и, конечно, понял, зачем я привел к нему Нотту.

Теперь оставалось ждать, надеяться и мучиться неизвестностью.

Джованни мог помочь Нотте, а мог и посмеяться над секретарем инквизитора, угрожавшего ему арестом и принудительной доставкой в Рим. Пугало меня и признание художника, который назвал свое чувство к женщинам влечением, – как далеко оно могло зайти?

В общем, воодушевленный и измученный сомнениями, я вернулся в гостиницу, где меня ждал дон Чема.

Едва бросив взгляд на него, я понял, что мне не удалось перехитрить старика.

– Ты ведь это еще в Риме замыслил, Мазо? – спросил инквизитор, когда я переступил порог кухни. – Для этого и все свои сбережения у флорентийцев забрал? Ты уверен, что это существо… что этот человек поможет бедняжке Нотте?

– Нет, – честно ответил я.

– Она знает о твоем замысле?

– Догадывается… думаю, догадывается…

– Значит, ты все за нее решил…

– Мессер! – вскричал я. – Она много раз жаловалась на свое уродство и была готова пожертвовать чем угодно, даже свободой, лишь бы избавиться от него! Неужели вы думаете, что я прибегнул бы к помощи этого человека, будь у меня выбор!

– Но ей ты выбора не оставил.

– Мессер, я твердо убежден, – сказал я нетвердым голосом, – что она будет рада…

– Ну да, она тебя любит и готова ради тебя на все…

– Вы хотите сказать, что я руководствовался эгоистическими побуждениями? Но ведь это не так, мессер! Она для меня лучше хлеба! Ради нее я готов был остаться без гроша, я был готов…

Дон Чема глубоко вздохнул.

– Теперь их сорок, Мазо, – сказал он, не повышая голоса. – Или больше. Но сейчас меня больше заботит Джованни. Капата доложил, что его поклонницы заперли ворота, забаррикадировали галерею, выставили караулы и, похоже, готовы защищаться. А может быть, и нападать. Им ведь нечего терять…

– И у них есть оружие?

– Этого мы пока не знаем. Но можем догадываться, на что способны отчаявшиеся женщины, которым внушили, что у них отнимут чудо…

– Может быть, дон Эрманно переубедит их? Ведь он дал им кров, пищу, лечение, защиту от унижений…

– Он только что перенес удар, и неизвестно, дотянет ли до утра. Брат Нанни окружил старика заботой, но… но все в руках Божиих… В общем, не остается ничего другого, как дождаться утра, а тогда уж действовать по обстоятельствам. Капата расставил саксонцев так, чтобы никто из сада не выскользнул, ему помогают братья помоложе и местные крестьяне… Надеюсь, до восхода солнца Джованни не станет ничего предпринимать…

– Что вы теперь думаете об этом человеке, мессер? О Джованни? О том, что он говорил об Иисусе?

– С нами говорил не человек, а его горб. Горб хочет, чтобы его считали не болезнью, а достоинством, а человек – человек хочет, чтобы его любили.

– Кажется, ему это удалось…

– На самом деле он живет в вымышленном мире, в мире Als Ob, среди призраков любви…

– Мне всегда казалось, мессер, что вы, как Гомер, любите и победителей, и побежденных…

– Он сделал второй шаг не колеблясь – это ли не ужасно?

После непродолжительного молчания я спросил:

– А Нелла? Что с ней мессер?

– Пришла в себя, но пока слаба.

– Я был жесток с нею… – Я помолчал. – Мессер, у вас складывается впечатление, что я – нерадивый ученик, слушающий, но не слышащий, и все ваши уроки, все разговоры пошли не впрок… Но это не так, мессер! Мы ведь с вами говорили про обычных людей, нормальных, а Нотта принадлежит к тем, кто проклят от рождения, и ее это мучило… и меня это мучило… поэтому я и решил, что она заслуживает исключения из правил…

– Этого заслуживает любой человек, Мазо, и этого не заслуживает никто. Спокойной ночи, сынок, и да простит Господь нас, грешных.

Оглушенный, растерянный, вконец расстроенный, я поднялся в спальню, скинул сапоги, лег рядом с Неллой – она нащупала мою руку, сжала – и закрыл глаза.

Утренний туман был таким густым, что я не видел наконечника своего копья.

На другом краю двора, у ворот сада, что-то происходило – оттуда доносились постукивание, скрежет, шипение.

Капата предположил, что женщины побоятся нападать на свиту инквизитора, но на всякий случай выдвинул вперед своих саксонцев, вооруженных мушкетами и сетями. За ними переминались с ноги на ногу крепкие деревенские парни с пиками и дубинами в руках. Двое парней оказались неплохими лучниками – их Капата послал на крышу гостиницы, откуда был виден весь двор.

Главной целью был, разумеется, Джованни, но я честно предупредил дона Чему, что первым делом для меня будет вызволение Нотты.

Наконец вершины гор окрасились розовым, и мы услышали протяжный скрип ворот.

На мгновение мне стало страшно.

Дон Чема поймал мой взгляд и попытался приободрить:

– Navigare necesse est, vivere non est necesse, Мазо.

Моим ответом была кривая ухмылка.

Туман стремительно таял, и через минуту мы увидели противника.

Брюнетки и шатенки, блондинки и рыжие, голубоглазые и кареглазые, толстушки и худышки, пышногрудые и длинноногие – сорок прекрасных обнаженных женщин не торопясь двинулись к нам, покачивая бедрами.

Завороженные этим зрелищем, мы не сразу заметили ножи и серпы в их руках.

Первым опомнился Капата.

– Fertig! An![49] – прокричал он, выхватывая из ножен палаш.

Саксонцы вскинули мушкеты.

Женщины ускорили шаг.

– Feuer![50] – рявкнул Капата.

Прогремел залп, но было уже поздно: женщины бросились к нам, перепрыгивая через погибших, и через мгновение в монастырском дворе вскипел водоворот тел женских и мужских, нагих и одетых, видимых и незримых.

Саксонцы отбивались умело – прикладами мушкетов, шпагами, ножами, а вот крестьянам пришлось туго – их валили наземь, их топтали и душили, у них откусывали уши и отрывали гениталии.

Лучники на крыше выжидали, когда жертва окажется на открытом месте, и поражали женщин одну за другой.

Иногда стрела останавливалась в воздухе, исторгая из пустоты брызги крови, и тогда на несколько мгновений становились зримыми фигуры женщин-невидимок, умиравших под изумленными взглядами лучников.

Огромный Басту стоял на коленях возле лужи крови, над которой висела стрела, и содрогался в рыданиях, не обращая внимания на опасности, грозившие со всех сторон. Кажется, этот несчастный снова встретился со своей невидимкой.

Дон Чема, выстрелив из рейтарских пистолетов, выхватил шпагу и разил направо и налево.

Отшвырнув бесполезную пику, с пуффером в одной руке и с кинжалом в другой, я метался по двору, уворачивался от серпов и ножей, но в клубах пыли и дыма никак не мог разглядеть Нотту.

– Мазо! – услышал я вдруг голос дона Чемы. – Ко мне, Мазо!

Он сражался у ворот с тремя женщинами, разъяренными и окровавленными, и я вовремя оказался рядом. Рослая широкоплечая баба внезапно выбежала из толпы с пикой, нацеленной в спину инквизитора, и я убил ее выстрелом из пуффера. Дон Чема ударом шпаги в глаз уложил самую опасную из противниц, и мы, перепрыгнув через трупы, пробились в сад.

Домик у старой крепостной стены оказался пуст.

У камина валялись берет и плащ Джованни, самого же его мы не нашли.

Я поднял с пола кольцо с изображением виверны, примерил.

– Он не мог далеко уйти, – сказал дон Чема.

Перезарядив пистолеты, мы двинулись к выходу, как вдруг домик содрогнулся от фундамента до крыши, и с полок посыпалась посуда.

С крыльца мы увидели виверну, шагавшую через сад. Когда она подняла лапу, чтобы сделать очередной шаг, я разглядел осенний лист, прилипший к ее пятке. Крылья виверны волочились по земле, из ноздрей вырывались клубы дыма. Облитая с головы до кончика хвоста алой чешуей, она набирала ход, расшвыривая статуи и сокрушая фонтаны, наконец подпрыгнула и с протяжным криком взвилась в небо.

– Это он? – спросил я, задыхаясь. – Это Джованни? Боже!..

– Этого не может быть! Не должно быть! – воскликнул дон Чема. – Никогда не верил в эти сказки, и на́ тебе! Будь ты проклят! Бегом, Мазо!

Двор был устлан телами женщин, саксонцев и крестьян.

Басту лежал на боку, и рука его обнимала невидимую женщину, распростертую рядом в луже крови.

Капитан Капата сидел у телеги, раскинув ноги, и с брезгливым изумлением смотрел на свои кишки, стекавшие на землю.

Из келий доносились отчаянные крики – женщины, похоже, добрались до монахов.

– Мушкеты! – крикнул дон Чема, глядя в небо, где кружила алая виверна. – Заряжай мушкеты!

Но было поздно.

Чудовище взмахнуло крыльями и стремительно помчалось к земле, а когда поравнялось с крестом церкви Святой Девы, вдруг разинуло пасть и выпустило струю огня, потом вторую, третью, и вот уже полыхало все вокруг – гостиница, приют, церкви, монастырь, дерево и камень, земля и люди. Все, все было охвачено пламенем, бушующим, ревущим, безжалостным.

Дон Чема успел толкнуть меня за телегу, стоявшую у гостиничной стены, но огонь подступал со всех сторон, и я пополз к главным воротам монастыря, протиснулся в узкую щель между створками, попытался подняться на ноги и увидел женщин с копьями и луками, выбегающих из леса. Одна из них вскинула лук и не целясь выпустила в меня стрелу, но сил у меня оставалось лишь на то, чтобы упасть на колени…

Очнулся я от тряски, вызывавшей сильную боль во всем теле.

Я лежал в повозке, укрытый плащом, и надо мной горели бледные звезды.

Услыхав мой стон, возница остановил повозку и обернулся.

Это была Нелла.

Даже при слабом вечернем свете я различил бурые пятна на ее куртке, похожие на засохшую кровь. Под глазом у нее темнел синяк, а на губах запеклась кровь.

– Где мы? – спросил я, пытаясь подняться. – Почему мы здесь?

– Где мы – пока не знаю, – ответила Нелла, спрыгивая на землю. – А почему… спасаем свои жизни…

Она помогла мне выбраться из повозки, и я справил нужду в придорожных кустах.

Лицо, шея, руки мои были обожжены, висок глубоко рассечен, грудь и плечо болели, но я мог двигаться, думать и говорить.

Отсюда, с высоты, был виден горящий монастырь. Пламя поднималось к небу. Кажется, там горели даже камни.

– Где дон Чема… мессер Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора – что с ним?

– Не знаю, выжил ли там кто-нибудь… ничего не знаю…

Она достала из мешка сыр, хлеб, флягу с вином и, пока мы утоляли голод, рассказала о том, что видела своими глазами.

Нелла пришла в себя в разгар сражения и, когда попыталась выйти из гостиницы, чуть не стала жертвой разъяренных женщин. Но ей удалось отбиться от них и спрятаться.

Потом она увидела, как я пробрался сквозь щель в главных воротах и был сбит с ног стрелой…

– На ноготь вправо – и ты был бы убит. – Она коснулась моего раненого виска. – Тебе повезло.

Она вырвала меня из рук озверевших баб, нашла повозку и погнала мула прочь от монастыря, охваченного пламенем. При этом не забыла о моем дорожном мешке с двумя сотнями дукатов и тетрадями, которыми я дорожил.

– Значит, тебе тоже досталось, – сказал я. – Как тебе удалось с ними справиться?

– Я их просто убила, – сказала Нелла. – Всех, кто оказался рядом с тобой.

– И куда мы направимся? Возвращаться в монастырь, похоже, бессмысленно, ехать в Рим – опасно, мы не выполнили приказ кардинала-племянника, упустили Джованни, и никто не знает, где он сейчас… На север? На запад?

– Как прикажешь, – сказала Нелла.

– Значит, в Савойю, во Францию, лишь бы подальше от «ночных псов» дона Антонио, от виверн, от всех этих безумцев и безумств. У нас есть деньги – на первое время хватит. Я многому научился у хозяина, не пропадем. А ты…

– Если ты не против, – сказала Нелла, – мой ночной горшок всегда будет стоять рядом с твоим.

Она стала так похожа на Нотту – от нее даже пахло сушеным яблоком, как от моей малышки.

– Помню, ты сказала, что мне не придется выбирать между тобой и Ноттой…

– Я не думала, что все так обернется. Я думала, мы обе погибнем. Я думала, мы все погибнем. Но мы выжили, Эней.

– Что ж, Дидона, – сказал я, взяв ее за руку, – переступим и эту черту и посмотрим, что нас ждет там, на другом берегу…

Часть II. Лемаргия

Действующие лица

Арман де Брийе, шалопай из Гавра.

Папаша Пелетье, наследник Пуссена и Лесюэра, изобретатель и контрабандист.

Змееподобная мадам Жозефина д’Анжи и ее несчастный сын Мишель.

Граф М., капризный и развратный старикашка из славного дома Колиньи.

Белоногая белошвейка Заза, служанка Коллетт с вместительным ртом, мадемуазель Иветт с буржуазной грудью и другие гаврские женщины, которым нравилось, когда их педикабили, ирруматили и просто футуэрили.

Шарль-Анри Сансон, Великий Сансон, Monsieur de Paris, палач из династии палачей, казнивший короля Людовика XVI, королеву Марию-Антуанетту, Робеспьера, Дантона, а всего за карьеру около 3000 человек.

Луи Мишель Лепелетье, маркиз де Сен-Фаржо, голос которого решил судьбу Людовика XVI, первый мученик Великой французской революции, убитый гвардейцем-монархистом Николя де Пари за несколько часов до смерти короля на гильотине.

Маркиз де Бриссак из рода темных богов.

Его супруга Манон, неутомимая, как морская волна.

Лакей Анри, определяющий размер обуви по величине пениса.

Деревенский вампир Франсуа Гренье, потомок браконьеров.

Отец Фуко, кюре в горящей сутане.

Зловещий Дени, существо из бутыли.

Библиотекарь господин Боде, энциклопедист и пессимист.

Его сын гражданин Боде, таинственный Минотавр.

Анна Леру, зеленоглазая и коварная.

Электра, Психея, Филомела, Нюкта и другие жертвы искусства.

Мадемуазель Вонючка и ее роковая родинка.

* * *

Ибо вы куплены дорогою ценою.

1 Кор. 6:20

27 июля 1778 года мой отец Антуан де Брийе, офицер флота его величества, пал за короля и Францию в сражении с англичанами у острова Уэссан в устье Ла-Манша.

На поминках, однако, больше говорили о недавней смерти заклятых врагов – Вольтера и Руссо, чем о героической гибели моего батюшки.

Тон задавал господин де ля Пелетье, которого все называли папашей Пелетье, хотя был он немногим старше моего отца.

Папаша Пелетье был близким другом нашей семьи, поэтому никто не удивился, когда он женился на очаровательной вдове де Брийе, моей матушке.

Вскоре после свадьбы мы покинули Нижний город и поселились в Верхнем Гавре, среди состоятельных людей.

Меня отдали в школу к доминиканцам, где я считался довольно прилежным учеником, но по-настоящему я обретал себя дома, в обществе папаши Пелетье, который считал себя художником, наследником Пуссена и Лесюэра, а кроме того, был изобретателем и контрабандистом. Впрочем, о последней его ипостаси знали немногие.

По воскресеньям у нас собиралось общество любителей искусств, а летом многие из этих господ занимались живописью в садовом павильоне. Особенно нравилось им писать обнаженную натуру – в качестве моделей обычно выступали миленькая дочь садовника или белоногая белошвейка Заза, которые получали за это небольшие деньги и подарки.

Природа наделила меня чутким носом – я мог с закрытыми глазами отличить кровь курицы от крови кролика – и острым зрением, позволявшим с первого взгляда замечать даже мельчайшие недостатки натуры – слишком полные щиколотки, короткие пальцы или несовершенную кожу, даже если она была покрыта толстым слоем белил и умело припудрена.

А хороший слух доставлял неудобства, когда папаша Пелетье в садовой беседке тайком от жены занимался любовью с дочерью мадам Дюфур – длинноносой вдовой, гордившейся своими роскошными волосами, которые потоком золотых колец ниспадали до пояса.

Однажды после очередного занятия живописью в саду, когда я по просьбе гостей оценивал достоинства и недостатки новой натурщицы, папаша Пелетье позвал меня в свой кабинет, запер дверь и снял со стены огромный портрет какого-то вельможи, считавшегося предком хозяина дома.

В стене под портретом обнаружилась дверца, которую Пелетье открыл ключом причудливой формы. Извлек из глубин сейфа кожаный тубус и вытряхнул из него свернутый в трубку холст, перевязанный бечевкой.

– Взгляни-ка, Арман, – сказал он, разворачивая холст на большом столе. – Что ты об этом думаешь?

На холсте была изображена большеголовая узкоплечая девушка в платье цвета терракоты, с синей шнуровкой на груди. Края ее рубашки, выступающие из выреза платья, были стянуты жемчужиной. Прямой пробор разделял каштановые волосы, два вьющихся рыжих локона спускались по обеим сторонам бледного лба. Широкие скулы и узкие глаза придавали ее облику восточный колорит.

Даже мне было понятно, что портрет принадлежит кисти большого мастера, но имени его папаша Пелетье не знал.

– Один из моих предков, служивших у Мазарини, получил этот холст от некоего итальянца, который взял у него в долг пятьдесят экю. Этот холст служил залогом. А еще у того же итальянца он приобрел тетрадь с повестью о приключениях некоего инквизитора времен папы Климента VIII. Очень занимательное, хотя местами и неприличное чтение. – Он подмигнул мне. – Владей ты итальянским, я дал бы тебе почитать эту тетрадь, ну а пока вернемся к нашей даме. – Он склонился над портретом. – Так что ты о ней думаешь, дружок?

– Не сказал бы, что она писаная красавица, – смущенно проговорил я. – И вид больной…

– Однако взгляд оторвать невозможно. Иногда я запираюсь в кабинете и часами смотрю на нее, но не могу понять… Великолепная техника, хотя, может быть, даже чрезмерная, что было свойственно итальянцам той эпохи, когда они учились искусству масляной живописи у голландцев. Кто эта девушка? Что выражает ее взгляд? Точнее, что хотел сказать нам живописец? Какую идею, какую мысль хотел до нас донести?

– Может, никакой мысли и не было, а просто написал, чтобы было красиво?

– Ну уж нет! – Папаша Пелетье рассмеялся. – Так не бывает, дружок. Невозможно даже вообразить, чтобы величайшие гении Николя Пуссен и Эсташ Лесюэр взялись за кисть, чтобы было просто красиво! Да вспомним хотя бы палец Адама! Микеланджело в Сикстинской капелле изобразил Бога и Адама, протянувших руки друг к другу. Но если палец Творца прям, то палец Адама согнут и не касается пальца Бога. Адам может встретиться с Господом, а может и не захотеть этого. Согнутый палец символизирует свободу воли, которой Создатель наделил Адама. Неужели одной этой неслучайной, этой волнующей детали недостаточно, чтобы понять глубокую осмысленность и духовную насыщенность великого искусства? – Он хлопнул ладонью по холсту. – Наверное, ты прав, она вовсе не красавица, но картина околдовывает обаянием красоты. Так что же, призна́ем, что существует разница между красавицей и красотой? Вот в чем закавыка, дружок, вот в чем загадка. Сколько глубоких умов билось, чтобы найти отгадку! Казалось бы, итальянцы задолго до нас уловили главное в искусстве – linea serpentinata[51], которой поклонялись и Микеланджело, и Леонардо, и Рафаэль… Эту змееобразную линию называют линией красоты, потому что только она передает движение… И все они правы, но этого человеку мало, дружок! Можно полюбить безобразную женщину, которая обладает некоей специфической красотой, красотой не в общепринятом смысле… понимаешь? Я тоже не очень хорошо понимаю, но это так! Великий Пуссен говорил, что этому невозможно научиться. Великий Вуатюр перечислил множество свойств и примет красоты, подразумевая красивую женщину, но когда попытался передать словами, что же в конце концов неуловимым образом очаровывает и обольщает нас в ней, после долгих мучений был вынужден признать: «Не-знаю-что-это-такое», и это «не-знаю-что-это-такое» будет преследовать нас до скончания веков…

Я слушал его, открыв рот от удивления, потому что никак не ожидал таких речей от этого жулика, выпивохи и бабника.

В дверь постучали, папаша Пелетье бросил взгляд на часы, убрал портрет в сейф, взял с меня слово, что я никому не проболтаюсь о картине, и выпроводил из кабинета через дверь, скрытую портьерой.

С той поры папаша Пелетье стал все чаще поручать мне работу с моделью. Я должен был найти место, где натурщица может предстать в самом выгодном свете, и помочь ей принять самую удачную с точки зрения художника позу. Иногда в процессе работы приходилось трогать голые женские руки и ноги, а однажды мне пришлось коснуться голой груди.

Именно тогда я понял, что имел в виду Пуссен, когда в своем завещании писал: «Нет ничего видимого без расстояния». Близость женщины ослепляет – ее изъяны и достоинства видны только на расстоянии. Устроив модель на подиуме, я отходил на несколько шагов, чтобы взглянуть на нее другими глазами, а потом при помощи кисти и красок вносил небольшие изменения в ее облик – подчеркивал грудь, убирал складки, придавал четкости коленям, плечам и шее.

Заводилой в нашей компании был, конечно, папаша Пелетье, но крутилась она вокруг графа М., капризного и развратного старикашки, принадлежавшего, как говорили, к славному дому Колиньи. Его вкус считался безупречным, его остроты – смешными, его воля – законом. Он-то и предложил использовать в качестве очередной модели мадам Жозефину д’Анжи, бедную вдову, да вдобавок не очень красивую, искавшую покровительства графа.

Ее сын был моим соучеником, поэтому я смутился, когда папаша Пелетье велел мне поработать с натурщицей. Но мадам Жозефина ободрила меня чарующей улыбкой, разделась за ширмой и возлегла на софу.

Ей было за тридцать, и роды и лишения уже оставили свои следы на ее теле. Она смотрела на меня, как жертвенное животное на нож, и вдруг я понял, что надо делать. Я попросил ее лечь на бок, подперев голову рукой, и согнуть ноги в коленях, а потом взялся за кисть. Тело Жозефины немного расплылось, но фигура по-прежнему сохранила безупречность рисунка. Однако, понял я, если придать четкости ее очертаниям, зрители сосредоточат внимание на ее увядающей груди.

Папаша Пелетье рассказывал мне об итальянском приеме под названием сфумато, и мы с ним много раз пробовали смягчить, размыть очертания женской фигуры, добиваясь, чтобы она казалась как бы окутанной дымкой. Именно этот прием я и решил использовать.

Пока я работал за ширмой с телом модели, то и дело отходя от подиума, чтобы оценить результат, гости болтали, попивая вино.

Наконец я поднял кисть, чтобы нанести последний мазок, но вдруг, повинуясь зову более могучему, чем искусство, запечатлел поцелуй на пересохших губах мадам Жозефины, потом коснулся ее тела кистью и убрал ширму.

В павильоне вдруг воцарилась тишина.

Освещенная лучами солнца, проникавшими в павильон через затянутые тонким белым полотном окна, Жозефина несколько мгновений взирала на гостей с гневом и изумлением, вызванными моим поцелуем, и вдруг из груди ее вырвался вздох облегчения, а лицо озарилось улыбкой, и все мужчины в едином порыве встали и зааплодировали.

– Ты меня поразил, Арман, – сказал папаша Пелетье, похлопывая меня по плечу, и добавил вполголоса: – И изменил чью-то судьбу. Это талант, дружок!

Граф накинул на плечи Жозефины плащ и увел ее за ширму.

Той ночью возбуждение не позволило мне уснуть, а утром я получил письмо от Жозефины с приглашением на ужин. За столом мы были вдвоем. После ужина она пожелала, чтобы я «повторил чудо». В постели она обвивала меня, как змея, и одаривала всеми щедротами своего недорогого тела.

Чтобы отблагодарить госпожу д’Анжи, я посоветовал ей забыть о дорогих свинцовых белилах, которые со временем придают лицу болезненно-желтый цвет, а использовать средство для отбеливания, популярное у простых горожанок и сделанное из молока, нута и семян хрена, безвредных для кожи.

Жозефина стала официальной любовницей графа из дома Колиньи, а я – ее неофициальным любовником.

Милая дочка садовника и белошвейка вскоре в полной мере почувствовали, как обогатился мой мужской опыт.

Мало-помалу я сблизился с Мишелем, единственным сыном Жозефины. Юноша, впрочем, искусству предпочитал точные науки. Он с интересом наблюдал за работой папаши Пелетье, пытавшегося создать «железного коня» – экипаж, который приводился бы в движение без лошадей, – и даже подавал дельные советы, но не мог скрыть скуки, стоило мне завести речь о книгах Казота, Кребийона или Сен-Пьера.

Мои мечты о будущем были довольно расплывчатыми, тогда как Мишель твердо знал, чему посвятит свою жизнь: мести за унижения, причиненные ему и беднякам людьми вроде официального любовника его матери, поэтому он, в отличие от меня, знал, чем Дантон отличается от Демулена, а Бриссо от Бюзо.

Он ненавидел аристократов, хотя, если поставить нас рядом, любой встречный признал бы его принцем крови, а меня – этаким Жаком-простаком, слугой Мишеля. Впрочем, как уверяла матушка, я был самым красивым простаком на свете.

– Думаю, Мишель обижен не на всех аристократов, – сказал как-то папаша Пелетье, – а только на богатейшего графа Оноре Филиппа де Мазана, маркиза де Бриссака, которому было наплевать на своих бедных гаврских родственников, когда они особенно нуждались. Эка невидаль, ему всегда на все и на всех плевать!

На мое счастье, этот юноша свободно владел итальянским, и, когда мне удалось выпросить у отчима рукопись о похождениях его предка-инквизитора, Мишель оказался как нельзя кстати. Мы взахлеб прочли эту повесть, время от времени сверяясь с книгой Карраччи «De omnibus Veneris Schematibus»[52] из библиотеки папаши Пелетье.

Мишель был увлечен образом Джованни Кавальери, бросившего вызов Церкви и инквизиции – оплоту мракобесия, реакции и тирании, а мне нравился рассказчик Томмазо, который, невзирая на преклонение перед авторитетом дона Чемы, пустился во все тяжкие, чтобы избавить любимую женщину от природного недостатка. Да и господин инквизитор с его умом, сдержанным чувством юмора и эротическими причудами был мне скорее симпатичен.

Мишель же видел в нем врага, опасного именно потому, что он обладает умом, широтой познаний и вкусов, целеустремленностью и естественной способностью выходить за рамки догмы, если того требуют обстоятельства. Особенно же Мишеля злили попытки рассказчика представить инквизицию силой цивилизующей, которая с высот культуры настаивает на своих идеалах красоты и свободы.

Впрочем, он отдавал должное христианской религии и Церкви, которые предприняли первую в истории успешную попытку стереть границы между нациями.

– Осталось, – говорил он, – убрать различия между бедными и богатыми, а также границы между мужчинами и женщинами, между красотой и свободой, между реальностью и вымыслом, чтобы навсегда преодолеть историю, избавиться от всего человеческого и достигнуть всемирной гармонии. Таковы цели грядущих революций.

– Впечатляющий некролог человечеству, – заметил я.

Мишель только пожал плечами – он не считал меня достойным соперником, заслуживающим аргументированного ответа.

Расстояние от Гавра до Парижа составляет менее тридцати лье, поэтому вечерние новости столичной жизни становились известны у нас уже к следующему полудню.

Газеты, журналы, брошюры, прокламации, частные письма, сообщавшие о давлении на короля, бесчинствах санкюлотов и маневрах жирондистов, вызывали у одних восторг, у других – растерянность и ужас. Слухи о наших военных неудачах только усиливали напряжение.

10 августа 1792 года чернь захватила Тюильри и низложила короля, и уже утром следующего дня с улиц Гавра исчезли все кареты с гербами.

Папаша Пелетье почти каждый день бывал у графа – его сиятельству могла понадобиться помощь контрабандистов, чтобы в случае чего покинуть Францию.

Жозефина вернулась в свой дом, но по ночам по-прежнему принимала официального любовника. В моем же распоряжении она была весь день.

Мишель играл желваками, улыбка его становилась все более дерзкой.

Прусская армия приближалась к Парижу, воспаление умов достигло крайней степени, и в конце августа по приказу Коммуны были арестованы тысячи дворян и священников, которые могли ударить в спину Революции.

Друг народа Марат призвал уничтожить врагов, и в первых числах сентября в Париже и по всей Франции прокатилась волна массовых убийств заключенных. В тюрьмах убивали дворян, офицеров, священников, судей, в богадельне Сальпетриер перерезали проституток, а в Бисетре расстреляли из пушек душевнобольных.

У нас больше всего говорили о гибели герцога де Ларошфуко, первым среди аристократов переметнувшегося на сторону третьего сословия и убитого новыми друзьями, и о смерти кроткой принцессы де Ламбаль, голову которой насадили на пику и пронесли под окнами Тампля, где была заточена ее подруга Мария-Антуанетта.

В связи со смертью герцога Ларошфуко граф М. впервые на моей памяти изрек нечто небессмысленное и не совсем очевидное: «Встреча революционера с человеком, считающим себя революционером, всегда заканчивается кровавым конфузом».

Слушатели захохотали – тогда мне показалось, что их реакция не соответствовала трагизму истории. Но, как показало время, жутковатый комизм революции – это единственно возможный ответ истории на трагедию времени.

В Гавре до массовых убийств не дошло, но среди пострадавших в те сентябрьские дни оказался и человек из нашего округа. Как ни удивительно, им стал Мишель, причем досталось ему – вот уж ирония времени – за принадлежность к аристократии.

Дочь мадам Дюфур – та самая длинноносая вдова, тайная любовница папаши Пелетье, гордившаяся своими роскошными волосами, которые потоком золотых колец ниспадали до пояса, – вступила в перепалку с мясником, и он от слов перешел к делу – поднял на нее руку.

Проходивший мимо Мишель вступился за нее, сбежалась толпа черни, жаждавшая крови аристократов, и, если бы не патруль национальной гвардии, мадам Жозефине пришлось бы оплакивать сына. А так обошлось сломанной лодыжкой, выбитым зубом и вывихнутой рукой.

Доктор вправил руку, наложил на ногу лубок и велел соблюдать постельный режим.

Преданность златокудрой вдовы, которая взялась ухаживать за спасителем, не знала границ ниже пояса, и вскоре мадам Жозефина, заставшая вдову за мытьем юноши при помощи языка, смирилась с очередной причудой бытия.

Папаша Пелетье собрал, как он выразился, расширенный семейный совет с участием моей матушки, графа и мадам Жозефины, чтобы ввиду надвигающейся и несомненной опасности решить судьбу детей.

На совете обсуждались возможности бегства в деревню, эмиграции в Англию и даже поступления на службу Революции, и кто знает, к чему бы склонились собравшиеся, как вдруг слово взяла моя матушка.

– Если уж мы договорились до того, чтобы послать мальчиков в логово зверя, почему бы не вспомнить, что в этом логове у нас есть знакомая морда? Я имею в виду гражданина Лепелетье, члена Конвента, Луи Мишеля Лепелетье де Сен-Фаржо. Семья маркиза де Сен-Фаржо баснословно богата, а Луи Мишель пользуется популярностью в народе и доверием всех этих монтаньяров и якобинцев…

– Сомневаюсь, что он готов признать родство с нами, в котором я и сам до конца не уверен, – проворчал папаша Пелетье. – Но с другой стороны, речь идет о детях, об их судьбе, а он большой поклонник Руссо и его взглядов на воспитание молодежи… да и время сейчас в самый раз для ловли рыбки в мутной воде… Похоже, эта затея кажется безумной только на первый взгляд…

После всех сомнений, причитаний, охов и ахов семейный совет поручил моей матушке составить письмо от имени папаши Пелетье к депутату Конвента, с особенной силой напирая на чувства, а нам, мне и Мишелю, было приказано изучить все, что можно узнать о масонах и ложе Великого Востока Франции, в которой состоял гражданин Лепелетье.

– Им нет и восемнадцати, – напомнил граф, – а в ложу принимают с двадцати одного.

– Никто и не говорит о вступлении в ложу – они должны понимать, с кем им предстоит иметь дело! – воскликнул папаша Пелетье.

На том и порешили.

Отъезд наш откладывался сначала из-за болезни Мишеля, потом из-за простуды моей матушки, а главное – из-за событий, которые, по мнению старших, могли изменить смысл и цели нашей поездки, а то и вовсе ее отменить.

Наши семьи, разумеется, молились за герцога Брауншвейгского, который вторгся во Францию, чтобы вернуть Бурбонов на трон.

Враг теснил наши войска, предатели сдавали крепость за крепостью, открывая пруссакам дорогу на Париж, и наша поездка откладывалась «до прояснения обстоятельств».

Однако победа при Вальми ободрила революционеров, и уже на следующий день Конвент издал декрет об упразднении монархии и установлении во Франции Республики.

Парижский конфидент писал графу, что на самом деле никакой победы не было – герцога Брауншвейгского попросту подкупили. По словам парижанина, министр юстиции Дантон тайно выпустил из тюрьмы Ла Форс уголовников, чтобы они ограбили склады Гард-Мебль, где хранились сокровища Бурбонов. Несколько ночей подряд воры выносили со складов бриллианты и золото, каждое утро возвращаясь в тюрьму. Драгоценностей было украдено более чем на двадцать пять миллионов ливров – эти деньги и обеспечили победу при Вальми.

Понятно, что правда и факт не имеют между собой ничего общего, но в те дни эта очевидная истина вызывала болезненное раздражение. Поставленные перед выбором между жизнью и образом жизни, мы, как первые христиане, были погружены в пучину иррациональности, неопределенности и беззащитности. Однако если первые христиане имели право надеяться на Господа, то мы могли рассчитывать лишь на себя и близких, а также на силу обстоятельств, грозную, безмозглую и переменчивую.

Тем временем граф читал нам лекции о храме Соломона, Великом Архитекторе и Лучезарной дельте, то и дело сползая в алхимию и каббалу, вампиризм и красный меркурий, пока длинноносая вдова не приносила Мишелю питательный бульон.

Все свободные часы я посвящал живописи, итальянскому, фехтованию и стрельбе из пистолета, а также совершенствовался в искусстве любви со змееподобной мадам Жозефиной, нашей служанкой Коллетт, обладательницей вместительного рта, милой дочерью садовника и другими женщинами, которые с энтузиазмом спасались в моих объятиях от ужасов революции.

Сестра кюре мадемуазель Иветт называла меня miraculum naturae, считая, что я избран Господом, чтобы заставить ее забыть о слишком толстых ляжках и буржуазных грудях, которые были и впрямь огромными. Под этим псевдонимом я и стал известен среди гаврских женщин, отличавшихся неудержимой ебкостью, которых я с величайшей любовью и без устали педикабил, ирруматил и просто футуэрил.

Среди моих избранниц красавицы попадались не так уж и часто, но в каждой было некое «не-знаю-что-это-такое», и вскоре благодаря моим усилиям оно, хотелось мне верить, выходило наружу.

Но и я менялся, еще как менялся, и сегодня, много лет спустя после описываемых событий, могу заявить со всей искренностью, на какую только способен, что революции и женщинам удалось пробудить во мне все благое и все дурное – воловье упорство, бесстрашие бродячей собаки, обезьянью похоть, которые помогали мне преодолевать робость перед миром сложившихся форм ради создания собственного космоса, хотя в обыденной жизни иногда заводили в самые грязные углы.

В ноябре особняк графа подвергся нападению, хозяин чудом избежал гибели, но в схватке с грабителями был так избит, что с той поры мог передвигаться только в кресле на колесиках.

А в канун Рождества угроза нависла над папашей Пелетье: прибывшая из Парижа комиссия обвинила его в контрабанде и измене, поскольку контрабандные товары поступали главным образом из враждебной Англии.

До завершения следствия национальная гвардия взяла под стражу наш дом, разрешив покидать его только слугам, а в довершение всех бед у нас конфисковали лошадей.

– Сейчас или никогда! – вскричала моя матушка. – Но лошади! Надо во что бы ни стало добыть лошадей! Купить, украсть…

– Нет, – сказал Мишель. – Обойдемся без лошадей.

К тому времени он вполне выздоровел, и если что и напоминало о его болезни, так это легкая хромота.

План побега был тотчас разработан, и хотя в значительной мере опирался он на вдруг, вера в удачу оказалась сильнее страха.

Златокудрая вдова, представившись служанкой, уговорила суровых гвардейцев пропустить Мишеля «к брату», то есть ко мне, а под юбками принесла деньги, которые мадам Жозефина выдала сыну для поездки в Париж: теперь она была полновластной хозяйкой в доме графа, в его секретерах и сейфах.

Действуя в соответствии с замыслом Мишеля и пользуясь тем, что в каретный сарай можно было попасть не выходя из дома, мы перенесли туда необходимые вещи, обняли родных – Мишелю с трудом удалось вырваться из объятий вдовы, – взобрались на козлы железной повозки, приводившейся в движение педалями, которые надо было крутить ногами, и замерли в ожидании сигнала.

Служанка Коллетт, посланная якобы за священником, выстрелила в воздух из пистолета неподалеку от нашего дома, и гвардейцы бросились на улицу с ружьями наизготовку.

Папаша Пелетье у ворот, ведущих в город, и матушка с вдовой, занявшие позицию у ворот каретного сарая, одновременно открыли створки, мы с Мишелем привстали на педалях, и чудесная машина, скрипя пружинами, ремнями и шкивами, звеня железными ободьями, вылетела со двора на улицу, свернула направо, еще раз повернула и, отчаянно громыхая и подпрыгивая на булыжниках, под наши радостные крики и к ужасу редких прохожих помчалась на юго-восток – в Париж, в Париж…

Нашему энтузиазму противостояли январские дожди и бездорожье.

Отъехав от Гавра полтора лье, мы увязли в грязи и были вынуждены сделать остановку, чтобы вытащить повозку на обочину.

Перепачканные глиной, но бодрые, мы подкрепились сыром и вином и снова двинулись в путь.

Повозку швыряло из стороны в сторону, дождь усиливался, и к утру мы преодолели не больше пяти лье, совершенно выбившись из сил.

В деревнях на нас смотрели с удивлением, пытались остановить, а однажды даже выстрелили из ружья вслед, хотя скорее для острастки.

У въезда в Валь-де-Рей мы наткнулись на заставу и долго объяснялись с вооруженными людьми, пытаясь убедить их, что мы механики и хотим предъявить свое изобретение Парижской академии. На наше счастье, все эти люди торопились на свадьбу приятеля, поэтому нас даже не обыскали.

Мишель нервничал, его рука то и дело тянулась к пистолету, и иногда я начинал всерьез беспокоиться за успех нашего дела.

Стало понятно, что города и крупные селения лучше объезжать стороной.

Я беззлобно подшучивал над Мишелем – при встрече с живыми революционерами его революционный энтузиазм тотчас уступал место страху. Юноша морщился, но не спорил.

Вечером мы остановились на опушке леса, поужинали домашними припасами, провели ночь под телегой, закутавшись в плащи и держа пистолеты наготове.

Мы впервые покинули отчий дом и впервые оказались предоставлены сами себе. Прошлое осталось позади, будущее скрывалось в тумане, нас подстерегали опасности, мы были молоды – сближение наше было неизбежным.

Той ночью Мишель открыл мне, что протекция гражданина Лепелетье нужна ему лишь для того, чтобы занять достойное место среди сторонников революции.

Его кумиром был барон Анахарсис Клоотс, который называл себя оратором рода человеческого и личным врагом Иисуса Христа.

Барон прославился в 1790 году, когда привел в Национальное собрание делегацию из тридцати шести человек – представителей всего человечества – и призвал к мировой революции. Клоотс требовал объявить войну всем европейским державам и не останавливаться, пока не будет создана всемирная республика со столицей в Париже. На эти цели он пожертвовал огромные деньги, Клоотс был очень богат.

Якобинцы называли его безумцем, полагая, что осуществление мечты Клоотса приведет к войне со всей Европой, которой Франция не выдержит, но барон считал Францию расходным материалом и был готов пожертвовать миллионами жизней ради счастья человечества…

– Если взобраться на самую высокую в мире гору, – сказал я, – и крикнуть: «Эй, человечество!» – ни один Адам и ни одна Ева не откликнутся на этот зов…

– В истории бывают минуты, когда стоимость Адама и Евы падает до цены кирпича на строительстве моста в будущее! Пленники неизбежного, мы делаем выбор в пользу необходимости!..

Спорщик из меня всегда был никудышный – я натянул плащ на голову и погрузился в сон.

Путешествие в Париж, казавшееся нам веселым приключением, обернулось настоящим испытанием наших физических и моральных сил.

Только помощью небес можно объяснить тот факт, что мы не сломали ни одной косточки, когда повозка заваливалась набок и мы летели кувырком в канаву.

Только милость Святой Девы помогла нам обойти заслоны и заставы национальных гвардейцев и федератов, стороживших дальние подступы к Парижу.

Только гений папаши Пелетье спас наш механизм от серьезных поломок, позволив вечером 21 января настолько приблизиться к столице, что мы уже начали чуять запах жаркого в кабачках на окраине…

Но тут из темноты на дорогу вышел огромный мужчина в красном колпаке, вскинул ружье и прокричал во всю луженую глотку:

– Именем республики – стоять, сукины дети!

К нему на помощь бежали дружки – кто с ружьем, кто с пикой, кто с саблей.

И мы, грязные, промокшие, продрогшие, невыспавшиеся и голодные, впервые с той ночи, как покинули Гавр, поддались панике.

Мишель выхватил пистолет.

Я схватился за руль, продолжая крутить педали, мой друг пальнул наугад, я пригнулся, повозка вильнула, резко свернула влево, помчалась по полю, сзади раздались выстрелы и крики, Мишель обернулся, чтобы разрядить второй пистолет, но не выстрелил, вскрикнул, мы взлетели на холм, поднажали и помчались вниз, к черневшему вдали лесу, но управлять экипажем уже не могли, и он мчался сам по себе, бросаясь то вправо, то влево, то резко накрениваясь, то взлетая в воздух, пока не врезался в густые заросли и повалился набок, сбросив нас наземь…

Очнулся я в раю.

Белоснежные подушки, простыни, балдахин надо мной, потолок, поблескивающий золотом в свете свечи, горевшей у изголовья, наконец, ангел в простой белой сорочке с глубоким вырезом, отороченным тонким кружевом и бессильным скрыть тяжелые груди.

Ангел был красивой женщиной, которая со знанием дела и любовью обтирала мое просторное тело мягкой тряпицей, смоченной в какой-то ароматической жидкости.

Когда она оперлась коленом о край кровати, чтобы дотянуться до моего лица, я привлек ее к себе и овладел ею, причем с первых же движений стало понятно, что она готова сотрудничать с большим удовольствием и во всеоружии богатого опыта.

Сполна насладившись друг другом, мы лежали бок о бок, держась за руки, и вот тогда только я и спросил:

– Что скрывает твоя маска, прекрасная незнакомка? И где я? Как называется это райское место?

Это была даже не маска, а чехол для носа, державшийся благодаря заушникам из тонкого крученого шелка.

– Следы собачьих зубов, – ответила дама. – Находишься же ты, друг мой, в поместье маркиза де Бриссака, а я – его жена, но можешь звать меня просто Манон…

– Маркиза… – Я был растерян. – А что мой друг? Что с ним?

– Пуля попала ему в голову…

– Пуля! Боже правый, вот почему он вскрикнул!..

– Он не приходит в сознание, и доктор говорит, что сон его может длиться годами…

– То есть он…

– Увы, сейчас он – живой труп. Кто он? И как твое имя?

– Мишель, – сказал я, давая волю руке. – Мишель д’Анжи к вашим услугам, прекрасная маркиза! А шрамы на вашем волшебном теле тоже оставили собаки?

– Манон, – поправила меня маркиза, снимая сорочку. – Что ж, милый Эней, похоже, ты знаешь толк в Дидонах…

Поистине, она была ненасытна.

А я – я все еще не мог сообразить, правильно ли поступил, назвавшись именем ее дальнего родственника.

Мадам Жозефина несколько раз упоминала маркиза в разговорах, ругая его за бессердечие и скупость, но как-то призналась, что их родственная связь теряется в глубоком мраке ортокузенных и кросскузенных браков. По ее словам, в молодости де Бриссак был буйным распутником, но однажды в его жизни произошло нечто такое, что преобразило его: он женился на какой-то бедняжке и занялся науками. Мадам Жозефина именно науки и бедняжку винила в том, что маркиз перестал бывать в свете, не отвечал попрошайкам и вообще вел почти монашеский образ жизни.

Как он отнесется к дальнему родственнику, о котором ничего не знает, а возможно, и знать не хочет? И кой черт дернул меня за язык, заставив назваться чужим именем? Почему я это сделал? Инерция игры, заставлявшая меня представать перед каждой новой женщиной в новой роли? Возможно, маркиз и не выгонит нас сразу, учитывая ранение Мишеля, но как долго он будет терпеть двоих молодцов – ну пусть даже одного – рядом с женой, жаждущей любви, как пустыня дождя?

Впрочем, должен признать, что от всех этих вопросов я легко отмахнулся: юность уверена, что завтрашние счета придется оплачивать по вчерашним ценам.

– Надо тебя представить маркизу, – сказала Манон, дергая сонетку. – Ты как будто растерян, мой друг…

Дверь распахнулась – вошел лакей.

– Этого юношу необходимо одеть подобающим образом, – приказала маркиза.

– Мадам. – Слуга поклонился, потом обратился ко мне: – Не могли бы вы встать во весь рост, мой господин?

Я замешкался: мне еще не приходилось щеголять нагишом перед мужчинами.

– Да брось! – со смехом сказала маркиза. – Анри тебя не укусит!

Я встал.

Слуга сделал шаг к кровати, несколько мгновений вглядывался в меня, словно хотел запомнить навсегда, поклонился и вышел.

– Владеешь ли ты латынью? – внезапно спросила маркиза. – Другими языками? Хорош ли у тебя почерк? Умеешь ли хранить тайны?

Назвавшись Мишелем, я был вынужден вести себя как он, чтобы не сфальшивить в неподходящий момент. Манон, конечно, ничего не знала о моем друге, поэтому не могла понять мою игру, но я-то знал почти все, а потому и не мог выйти из образа.

– Да, мадам. Итальянским. Да и да.

– Секретарь маркиза уже лет пять мочится мимо горшка и пользуется лупой, чтобы разглядеть на глобусе Африку. Человек, который был нанят для его замены, оказался импотентом, и мы были вынуждены отказаться от его услуг…

– Мы? – почтительно переспросил я.

– Если ты справился со мной, справишься и с бумагами мужа. Я представлю тебя ему как своего официального любовника…

– Мадам…

– Манон! – Она топнула ножкой. – Но тебе придется держать своего жеребца в стойле. Узнаю, что ты с кем-нибудь путаешься, – убью!

И захохотала во все горло.

– Никому еще не удавалось уестествить меня так, чтобы я почувствовала себя желанной, так, словно я любима a capillo usque ad ungues[53], но тебе удалось, – проговорила она серьезным тоном. – Не разочаруй меня, Мишель, и все твои надежды оправдаются.

В дверь постучали – вошел слуга с одеждой для меня.

Одеваться мне пришлось под внимательным взглядом маркизы.

– Неплохо, – сказала она, потрепав меня по щеке. – А теперь, Анри, доложите о нас маркизу!

Догадываясь, что дом маркиза велик, я все же не предполагал, что он так огромен.

Коридоры, лестницы, залы следовали один за другим, наконец мы оказались в галерее, из которой открывался вид на парк, освещенный вдали красными всполохами. Какие-то люди брели за деревьями, толкая перед собой тачки с мешками. Из одного мешка торчала человеческая рука, но, скорее всего, мне это показалось – даже при моем идеальном зрении разглядеть детали на таком расстоянии было трудно.

– Там садовые печи, – сказала маркиза, поймав мой взгляд. – Садовники сжигают в них ветки и прочий мусор, нагревая котлы с водой. Горячая вода поступает в дом и сады Виверны – так называется наша оранжерея. Очень практично и удобно. Нам сюда.

Я насторожился, услыхав знакомое название – сады Виверны, но промолчал.

В приемной мы столкнулись с широкоплечим вислощеким господином, который вышел от маркиза, прижимая к груди шляпу с высокой тульей. Он окинул меня оценивающим взглядом, любезно с нами раскланялся и скрылся за дверью.

– Кто этот господин? – спросил я.

– Сансон, – небрежно ответила маркиза. – Палач. Некоторые называют его Великим Сансоном. Вчера он отрубил голову Луи Капету. Да не делайте вы такого лица, Мишель! Да, господин Сансон вчера казнил короля Франции, отрубив ему голову. У нас больше нет короля, мой друг, и никто не знает, хорошо это или плохо…

Голова у меня пошла кругом.

– Кстати, этот человек, к которому у вас рекомендательное письмо… маркиз Сен-Фаржо?

– Гражданин Лепелетье, так он себя теперь называет.

– Больше не называет. Позавчера в ресторане близ Лувра его зарубил саблей какой-то офицер… говорят, он из королевской гвардии…

– Кажется, я начинаю понимать, – с трудом выговорил я, – что подразумевают писатели, употребляя выражение «как громом пораженный»…

Лакей открыл перед нами дверь, и я с полупоклоном пропустил маркизу вперед: почтительное обхождение с женщиной, oris cavitatem[54] которой полчаса назад был занят твоим пенисом, придает эротизму гармоническую полноту и элегантную завершенность.

В кабинет де Бриссака я вошел с таким лицом, что маркиз вопросительно вскинул брови.

– Наш бедный Мишель ничего не знал о судьбе короля и маркиза Сен-Фаржо, – пояснила Манон, легко опускаясь в кресло. – Итак…

Низко поклонившись хозяину, я выпрямился и постарался придать своему лицу самое любезное выражение.

Маркиз был широкоплеч, высок, густобров, не по-мужски округл, безымянный палец на его правой руке украшал перстень с черным плоским камнем, на котором была изображена голова дракона.

На столе его я разглядел два тома «Трактата о явлении духов и о вампирах», принадлежащего перу некоего Кальме.

– Садитесь, господин д’Анжи. – Он кивком указал на кресло. – Да, друг мой, вчера на площади Людовика Пятнадцатого был казнен Людовик Шестнадцатый. Народ ликовал, мужчины пили кровь, которая стекала с эшафота, а женщины этой кровью золотили свои лица. – Маркиз указал на колбу с темной жидкостью, стоявшую рядом с опусом господина Кальме. – Господин Сансон подарил нам толику королевского ихора…

– То есть, ваша светлость, мы с вами вступаем в ту область, где все дозволено?

Маркиз вскинул бровь.

– Не уверен, друг мой, что речь идет о нас с вами. Просвещение выстраивает моральный мир демоса таким образом, чтобы его первой и важнейшей ценностью стал последовательный выход за рамки всех и всяческих запретов, и именно это мы и наблюдаем. Но ведь историю вообще можно рассматривать как смену одних запретов другими. Впрочем, вы, кажется, хотели поведать нам историю вашей жизни?

Я с облегчением поклонился.

Рассказ мой состоял из двух частей.

Первую, очень короткую, я посвятил своему детству и отрочеству, роли в моем воспитании строгой матери, которая исповедовала принцип debes ergo potes[55], а также рассказал об увлечении прикладной живописью – эта часть моей повести вызвала живейший интерес у маркизы.

– Как и все молодые люди, мы с Арманом испытывали cupiditas rerum novarum[56], однако покинуть Гавр нас заставила вовсе не любознательность, а предусмотрительность, не уступающая по силе страху, – такими словами я начал вторую часть своей истории, стараясь не смотреть на колбу с темной жидкостью.

Рассказ о бегстве из-под стражи и дорожных приключениях так захватил меня самого, что мое возбуждение передалось и слушателям. Маркиз то и дело поднимал брови и улыбался, а Манон хлопала себя по ляжкам и хохотала, как прачка.

– Ну а драматический финал этой истории, – завершил я с поклоном, – вам известен лучше, чем мне.

– Мы нашли вас в лесу, – сказал маркиз. – Ваш друг не подавал признаков жизни, а вы пытались сопротивляться, решив, видимо, что вас пытаются схватить разбойники. Экипаж ваш сегодня утром привезли в поместье, и, похоже, его можно починить. Сундук с вещами вам вернут, разумеется, но я был вынужден взглянуть на его содержимое, и меня заинтересовала рукопись…

– История инквизитора?

– Если не возражаете, я хотел бы прочесть ее с тем вниманием, какого она, несомненно, заслуживает…

Я молча поклонился маркизу.

– Но вы ни слова не сказали о своем отце, Мишель! – воскликнула Манон.

Поскольку о муже мадам Жозефины я только и знал, что он давно мертв, и предполагал, что маркизу и его жене известно о нем не больше моего, то решил рискнуть, использовав свою биографию.

– Он служил на военном корабле и погиб в сражении с англичанами. Я был мал, когда это случилось. В моей памяти он остался немногословным человеком, сдержанным в проявлении чувств. Клинок его шпаги был украшен девизом: «Navigare necesse est, vivere non est necesse». Матушка говорила, что он был стоиком…

Маркиз хмыкнул, маркиза сочувственно вздохнула.

– Думаю, Оноре, – сказала она, впервые обращаясь к мужу по имени, – пора наконец решить судьбу нашего бедного Огюста… – Она повернулась ко мне. – Это наш библиотекарь и секретарь его светлости, господин Боде. Возможно, Мишель, вы сможете заменить его…

Взгляд ее снова обратился к мужу.

– У нас достаточно времени, чтобы получше узнать друг друга, – уклончиво сказал маркиз. – А пока, мадам, надо бы позаботиться об устройстве нашего гостя…

– Нельзя ли мне взглянуть на Армана? – спросил я. – Мы ведь были как братья…

– Конечно, вас проводят к нему. – Де Бриссак встал из-за стола. – Надеюсь, мы поймем друг друга, господин д’Анжи.

Тон его, однако, выдавал настороженность.

Выходя из кабинета, я бросил взгляд на колбу с королевской кровью, но не испытал никаких чувств.

Мы спускались в подземелье.

Впереди шел слуга с фонарем, за ним мы с Манон, взявшей меня под руку.

– Сюда, – шепнула маркиза. – Ты повредил ногу?

Только сейчас я понял, что припадаю на правую ногу – на ту самую ногу, которую повредил Мишель, когда вступился за честь златокудрой вдовы.

– Ничего серьезного, – сказал я. – Где это мы?

– Сейчас увидишь.

Пока слуга возился с ключами от массивной двери, перекрывавшей наш путь, я привлек Манон к себе – ее тело источало волшебный запах пота.

– Прошу, мадам. – Слуга открыл дверь и согнулся в поклоне.

– Оставьте нас, Гастон, – приказала маркиза, не глядя на лакея.

Мы оставались на месте, пока не стихли шаги Гастона.

Но дело было, конечно, не в слуге – я замер и утратил дар речи при виде открывшейся моему взору картины.

Огромное помещение с низким сводчатым потолком было освещено большими бутылями – каждая, наверное, на два, а то и три карто[57]. Вокруг них были расставлены фонари. В этих бутылях, наполненных прозрачной жидкостью, были заключены голые мужчины. Они лежали вверх лицом, и их тела не касались стекла. Полуприкрытые глаза, безвольно висящие руки и ноги – казалось, будто они плывут куда-то, несомые самой вечностью.

Я склонился над первой бутылью – передо мной лежал мужчина с заостренным подбородком и перебитым носом.

– Шестой, – сказала Манон, указывая на последнюю в ряду бутыль. – Несчастный юноша…

Мишель лежал в такой же позе, что и остальные, и на лбу его, ближе к виску, виднелся звездчатый шрам – след пули.

Маркиза медленно приблизилась к бутыли и сняла через голову сорочку.

У Мишеля приподнялся пенис.

– Они живы, как видишь, – вполголоса проговорила Манон, не сводя взгляда с юноши, заключенного в бутыли, – но об этом знает только их естество… то темное и безмозглое, что спрятано глубоко в душе… или растворено в их существе…

– Но зачем… – Я с трудом находил слова. – Манон, какой наукой занимается маркиз? Он врач?

– Нет, – ответила она, по-прежнему не глядя на меня, – он изучает людей, которые умерли, не исполнив жизни. Преступники, самоубийцы, колдуны… или такие, как твой друг, впавший в кому… – Она повернулась ко мне. – Некоторые из них превращаются в вампиров…

– Вампиры…

– Слыхал?

– Краем уха…

– Кровососы. Они встают из могил, чтобы пить кровь из живых людей.

– Но, Манон, это же сказки! Ламия, дочь Посейдона, которая ела человечину…

Манон бесшумно приблизилась ко мне, обняла, прижалась.

– Дочь Посейдона, – прошептала она, – но настоящий ученый так уж устроен, что все подвергает сомнению… и ничего не исключает…

Мне показалось, что влажным стало не только ее тело, но и чехол для носа.

Устоять перед ней было невозможно, и мы устроились на полу, освещенные фонарями, которые были расставлены вокруг бутылей с мужчинами, чьи вздыбленные пенисы покачивались в такт нашим движениям.

Никогда еще мне не приходилось заниматься любовью в такой фантастической обстановке. Мороз пробегал по коже при одной мысли, что эти мужчины в бутылях все слышат, а может быть, и все видят.

– Потрясающе! – наконец сказал я, хотя хотел сказать: «Ужасно!»

– Будешь себя плохо вести, – промурлыкала она, – станешь седьмым.

– Манон…

– Ты, наверное, заметил, что у меня своеобразное чувство юмора…

Внезапно в дальнем углу подвала раздался какой-то звук.

– Ты слышала? – спросил я, вскакивая на ноги. – Здесь кто-то есть!

– Это старый дом, Мишель, – лениво ответила Манон. – Очень старый. Эти подвалы, кажется, помнят Карла Великого. Наверняка здесь живут призраки де Бриссаков, но они безобидны. А вот шпионы…

– Шпионы, – повторил я.

– Дантон как-то сказал маркизу, что в полиции и министерстве юстиции имеется пухлое досье де Бриссака, набитое доносами. В нашем доме живут шпионы, Мишель. И если тебе показалось, что маркиз поглядывал на тебя недоверчиво, то теперь ты знаешь причину. Поместье большое, мы вынуждены держать много слуг – нам есть что охранять и защищать, как видишь. Шпионам легко затеряться среди множества людей…

Я помог ей подняться.

– Что тебе нужно, Мишель, чтобы преобразить меня? Краски? Кисти?

– Краски и кисти.

– Значит, сегодня мы всей душой и всем телом предадимся искусству!

– Но заниматься этим лучше при свете дня, Манон…

– Будет тебе свет, поверь мне!

Было уже довольно поздно, когда я впервые переступил порог отведенных мне апартаментов.

Я рассчитывал на приличную комнату, но, похоже, маркиза де Бриссак решила поразить мое воображение. Уютная гостиная, большая спальня, кабинет, гардеробная и туалетная комнаты – лепные потолки, дриады и амуры, шелк, атлас, бархат, бронза и серебро.

Множество баночек и хрустальных флаконов в туалетной комнате недвусмысленно свидетельствовали о намерениях госпожи маркизы и ее правах на официального любовника. На табурете возле ванны стоял кувшин с горячей водой, которой я и воспользовался без промедления.

Мой сундук стоял в гардеробной, но одежда была мне не нужна – в шкафах было достаточно камзолов, кафтанов, кюлотов, сорочек, галстуков, плащей и шляп.

Я проверил, на месте ли мои пистолеты и картина: к стыду своему, должен сознаться, что накануне отъезда из Гавра я похитил женский портрет из потайного сейфа папаши Пелетье – уж больно он мне приглянулся. Правда, пришлось его обрезать сверху и по бокам, чтобы удобнее было прятать.

Носовые платки и рубашку с метками М.А. я тщательно изрезал на мелкие кусочки и сжег в камине: моя легенда гласила, что мы уезжали из дома Армана, поэтому моему другу пришлось довольствоваться моим бельем.

Все это заняло несколько минут – я не хотел заставлять маркизу ждать.

На софе был аккуратно разложен костюм художника, как его представляла себе госпожа де Бриссак: короткие атласные панталоны, кушак, просторная рубашка и бархатный берет с павлиньим, черт возьми, пером.

Однако настоящее потрясение ждало меня в покоях маркизы.

Когда Анри распахнул передо мною дверь, я на мгновение зажмурился от яркого света, лившегося со всех сторон. Фонари всех калибров, спермацетовые и восковые свечи, зеркала, искусно расположенные на стенах, потолках и на полу, превратили ночь в летний полдень на берегу моря.

Обнаженная маркиза возлежала на тахте, но слуги, деловито поправлявшие фонари и зеркала, как будто не обращали на нее внимания.

Мне требовалось тонкое белое полотно, чтобы пригасить слишком сильный свет, и полотно тотчас было доставлено и натянуто там, где я указал.

Задув свечу у изголовья тахты, я отпустил слуг.

Манон с интересом наблюдала, как я смешиваю краски, а потом послушно меняла позы, следуя моим приказаниям.

Мне, конечно, недоставало жизненного опыта, чтобы уверенно определить ее возраст. Тридцать пять? Сорок? Пятьдесят? У нее была превосходная кожа, а легкостью движений она могла бы поспорить с подростком.

Небольшие складки на боках и животе я убрал почти сразу, спрятал шрамы на плечах и груди, поправил руки и бедра, основательно проработал шею и, наконец, бережным движением снял с нее маску. Манон вздрогнула, но промолчала – только закрыла глаза.

Вместо носа у нее был ком жеваной плоти.

– Собака, – сказал я. – Ну надо же…

– Собака, – сказала она. – Рядом на полу в лужах крови лежала девушка, загрызенная псами насмерть, а я была голой, мне было шестнадцать, и я была напугана до смерти…

– Маркиз?

– Граф де Мазан получил титул маркиза через три года после этого.

– А девушка?

– Моя сестра. Но хватит об этом. Ты можешь что-нибудь сделать?

– Да, – сказал я, опуская палец в краску. – Молчи и повинуйся.

Это была чрезвычайно трудная задача, но я ее решил.

Около двух часов я обливался потом, сидя на корточках и втирая грунтовку и краску в складки кожи.

Манон вдруг понадобилось по нужде, но я довольно грубо велел ей сходить под себя, она улыбнулась и весело зажурчала, чуть приподняв ножку.

Наконец я выпрямился и потянулся, хрустя суставами.

– Зеркало, – приказала она с закрытыми глазами.

Я поднес зеркало, и она открыла глаза.

– Это надолго?

– Продержится неделю, если умываться с осторожностью и не попадать под дождь.

– И я буду свободна в движениях?

– Да.

– То есть мы можем заниматься любовью, и я могу не беспокоиться за него?

– Помни о нем, когда стоишь на четвереньках лицом к подушке или когда Вакх просит тебя принять позу Ариадны.

Она отбросила зеркало.

Веки ее набухли.

– Только не это! – Я протянул ей платок. – Женские слезы опаснее собак.

Под утро меня разбудил топот ног в коридоре и громкие крики вдали.

Выглянув в окно, я увидел мужчин в черном, бегущих вдогонку за людьми в белых балахонах, которые, кажется, пытались скрыться в глубине парка, там, где алели пасти садовых печей.

Ничего кроме легкого сонного недоумения эта картина у меня не вызвала, а будить расспросами Манон я счел поступком бессердечным: она так крепко спала, подложив сложенные ладони под щеку и выпустив на подбородок тонкую сладкую слюнку…

Завтрак Анри сервировал в моих апартаментах, в гостиной. Расставив приборы, он передал просьбу маркиза, который хотел бы встретиться со мной в библиотеке.

– Видимо, хочет познакомить тебя со старым пердуном Боде, – сказала Манон, которая завтракала в постели. – Этот Боде – незаконный сын де Бриссака-старшего, то есть сводный брат моего мужа. Милый, занудный, но неглупый книжный червь, друг Дидро и один из авторов Энциклопедии. В частности, он написал статью о Дон Жуане. Забавно, да? Но будь настороже – червь хорошо разбирается в людях…

– Мне нечего бояться, – сказал я. – Манон, у вас ведь нет детей…

– Дети от де Бриссака? – Она фыркнула так, что изо рта полетели крошки. – Ты не в своем уме, если считаешь, что я не в своем уме!

– Но ведь были же мужчины, которых ты любила…

– Ох, Мишель… – Она глубоко вздохнула. – Поздно об этом говорить. Поздно. Даже если я вдруг забеременею, кто знает, что появится на свет – чудо или чудовище… – Она вдруг встрепенулась. – Поможешь мне принять ванну? Надеюсь, ты окажешься более стойким, чем Анри: бедняга теряет голову, когда бреет мой лобок!

– С удовольствием, – сказал я. – А что стало с теми псами, которые тебя искусали?

Она бросила на меня испытующий взгляд, но не задержалась с ответом.

– Их сожгли. Живьем. В той самой садовой печи. Таково было мое условие.

Мне стало не по себе от ее тона – отчужденного, холодного.

– Прости… сегодня утром я видел, как в парке какие-то люди в черном гонялись за людьми в белом… в той стороне, где садовые печи… Впрочем, туман скрывал детали…

– Ах, Мишель! – С ленивой улыбкой она приложила к губам салфетку и почти пропела сладким голосом: – Прояви терпение, мой друг, и туман мало-помалу рассеется…

Библиотека находилась в другом крыле замка, неподалеку от кабинета маркиза, и напоминала церковь, заставленную книжными шкафами: кирпичные колонны, расширяющиеся кверху, образовывали ребра потолочных сводов, а беленые стены были прорезаны стрельчатыми витражными окнами.

Здесь царила приятная полутьма.

– Господин д’Анжи, – сказал маркиз, отвечая на мой поклон. – Позвольте представить вам господина Огюста Боде, нашего старинного и ближайшего друга, хранителя этих богатств.

Господин Боде полулежал в глубоком кресле у столика, уставленного чайными приборами, и разглядывал меня через синие стекла очков. Одет он был в некое подобие сутаны, а совершенно лысую его голову прикрывала черная шапочка с кисточкой.

– Прошу, господин д’Анжи, – проговорил он ясным голосом, – мы с маркизом как раз обсуждали рукопись, с которой вы любезно согласились нас познакомить…

– И которая многое прояснила в истории нашей семьи, – подхватил маркиз. – По перпиньянской линии наш род восходит к семейству де Тенорьо, поэтому вы можете понять мой интерес к этой повести…

– К сожалению, она осталась незавершенной, – сказал я.

– Рукопись, но не жизнь, – возразил господин Боде. – Кое-что о судьбе героев нам известно. – Он похлопал рукой по книге большого формата, лежавшей на столике. – Мы знаем, что Томмазо и Антонелла благополучно добрались до Савойи. К тому времени, когда кардинал Альдобрандини нашел свою дочь, она родила двоих детей. Кардинал их благословил. Молодые супруги не вернулись в Рим, перебрались в Бургундию, где и осели. Томмазо успел послужить у Ришелье, а его внук был преданным сторонником Мазарини. Дон Чема, как его называет рассказчик, то есть дон Хосе-Мария Рамон де Тенорьо-и-Сомора, которого Томмазо оставил в монастыре Святого Вита, охваченном пламенем…

– Выжил! – вскричал я. – Простите, господа, мою несдержанность!

– Понимаю, понимаю, – с улыбкой сказал маркиз. – Да, дон Рамон де Тенорьо-и-Сомора выжил, хотя и пострадал. Сведений о нем, впрочем, у нас очень мало. Известно, что в Рим он тоже не вернулся и больше никак не проявил себя на инквизиционном поприще. После пожара в монастыре он пропал из виду, а объявился только спустя два года в Испании, в своем родовом кастильском поместье. И не один, а с женой, о которой сообщается, что она была прекрасной хромоножкой…

Маркиз помолчал, наслаждаясь паузой.

– Голову готов дать на отсечение, что это была Нотта, – проговорил я, ничуть не боясь показаться наивным и восторженным простаком.

– Однако имя ее не упоминается, – продолжал маркиз. – В браке с доном Рамоном де Тенорьо-и-Сомора она произвела на свет пятерых детей: двоих мальчиков, двух девочек и – внимание – еще одного ребенка. О его природе мы можем только гадать. Но в тысяча шестьсот девятом году она погибла страшной смертью. Местные крестьяне утверждали, что по ночам донна Нотта оборачивалась крылатым вампиром и нападала на детей, выпивая у них кровь. Пойманная на месте преступления, она была привязана к лошадям и разорвана на куски, а останки ее бросили в печь для обжига кирпича…

Содрогнувшись от ужаса, я перекрестился.

Маркиз и господин Боде переглянулись.

– Решающим доказательством принадлежности к нечистой силе стали ее бритые ноги, – сказал господин Боде. – Бритый лобок ей простили, а бритые ноги – нет…

– Ваша светлость, – сказал я, – перстень с драконом, который вы носите на правой руке…

– Упоминается в рукописи Томмазо, – завершил маркиз. – Но это не дракон – виверна. Он достался мне от сына дона Чемы через его потомков. – Он усмехнулся. – Судя по выражению вашего лица, вы сомневаетесь, что Томмазо – сын инквизитора. Но логика, мой друг, и некоторые детали…

Его прервал громкий и настойчивый стук в дверь.

– Войдите, – сказал господин Боде.

Это был слуга в черном плаще и с черной шляпой в руках.

Маркиз перекинулся с ним несколькими словами и обернулся к нам.

– Вынужден вас покинуть, друзья, простите.

На минуту мне показалось, что этот слуга как две капли воды похож на мужчину из бутыли – этот заостренный подбородок и перебитый нос нельзя было забыть, – но я прогнал эту мысль.

– Не хотите ли капельку ликера, господин д’Анжи? – спросил Боде, когда за маркизом закрылась дверь.

– Предпочел бы капельку коньяку, господин Боде. Признаться, рассказ его светлости меня потряс.

Боде налил в рюмки коньяк.

– Ее светлость рассказала мне о вашей дружбе с Дидро, господин Боде, а также о том, что вы написали для Энциклопедии статью о Дон Жуане. А сегодня, сейчас вы написали бы ее в точности так же? Я имею в виду не биографию, разумеется, а трактовку этой фигуры. Или этого образа, если угодно. В рукописи, о которой мы только что говорили, появление этого образа не кажется случайным…

Если бы не синие стекла очков, я сказал бы, что собеседник взглянул на меня с интересом.

В ответ я попытался состроить физиономию человека, искренне заинтересованного в ответе, хотя боялся, что он спросит, читал ли я эту статью.

– А что бы вы сказали о нем, господин д’Анжи? Он давно перестал быть живым человеком, превратившись в литературный образ у Тирсо, Мольера, а недавно, как я слышал, у Моцарта… так кто он для вас? Ну же, sapere aude![58]

– Пожалуй, он – человек, извлекающий женщин из небытия, творящий их подобно художнику и распоряжающийся их судьбами, как бог.

Он снял очки, и только тогда я увидел, что он очень стар.

– То есть понятие греха для вас не имеет значения?

– Для него – не для меня, господин Боде.

Он кивнул.

– Признаться, своим вопросом вы застали меня врасплох, господин д’Анжи. Иногда я мысленно возвращаюсь к нему, и подчас возникает желание додумать и уточнить его образ, но силы мои, увы, небеспредельны… – Он помолчал. – Могу поделиться лишь разрозненными соображениями, если вы готовы терпеть стариковскую болтовню…

– Помилуйте, господин Боде!

– Образ художника, преображающего женщин, который пригрезился вам, думаю, под влиянием записок Томмазо, может быть принят только в обезбоженном мире, в мире, где мораль не значит ничего. Кстати, дон Хуан де Тенорьо именно потому и не мог продать душу дьяволу, что не верил в Бога. Фауст – верил, дон Хуан – не ставил ни во что. Ртутная природа человеческой души нашла в нем высшее и мерзейшее воплощение. Он сам был источником морали, его произвол и был моралью… А наша безгрешность, может быть, самое ужасное, что с нами произошло… Аномия, беззаконие – называйте как угодно…

– Вы ведь сейчас говорите не только о Дон Жуане, господин Боде? – спросил я.

Он вяло махнул рукой.

– Вы знаете, что математики называют дурной бесконечностью? Один плюс один, плюс один, плюс один и так до бесконечности. Примерно так. Я называю это самым ужасным из лабиринтов, где Дон Жуана ждет неизбежная встреча с Минотавром. Но найдется ли Ариадна, готовая вручить ему спасительную нить? Существует ли эта Ариадна? Жива ли ее душа, когда-то исполненная любви? Захочет ли помочь тому, кто предал и бросил ее псам на растерзание? – Старик надел очки. – Самый жуткий из лабиринтов – даже не круг, а бесконечная прямая, из ниоткуда в никуда. Подлинной зрелости – умения постигать все через немногое – ему не дано, такова одна из важных особенностей этого образа, может быть, даже главная и, думаю, роковая. Он – одинокий актер, играющий одновременно соблазнителя и соблазняемую, лишенный памяти Протей, удел которого – утраты и ожидания. Он сам выше сострадания, выше добра, как искомый, но так и не найденный Бог. На этом пути в обезбоженном мире уже никогда ничего не найти. Люди, которые верят в грех и воздаяние, говорят о Дон Жуане с омерзением, радуясь, что он был осужден, признан виновным и проклят навеки. Я же говорю: он умер. Его не убили – он покончил с собой, потому что только самоубийство является главным, а может быть, и единственным доказательством его свободы… Впрочем, некоторые мертвецы живут непростительно долго…

– Но его убили!

– Мертвые не умирают, мой друг.

Коньяк придал мне смелости, и я чуть ли не шепотом спросил:

– Вы любили ее, господин Боде?

– Я хотел бы стать радостно несчастным, как прежде, но мне уже не по силам роскошь расточительной игры и смены форм, господин д’Анжи. – Он откинулся на спинку кресла и стал как будто меньше. – Простите, мой друг, я очень устал…

Однако, когда я закрывал за собой дверь библиотеки, до меня донесся его голос:

– Я любил не ее – Маргариту, ее сестру, а ужас в том, что они были близнецами…

Вернувшись к себе, я оделся потеплее и на всякий случай положил в карман большой складной нож, привезенный из Гавра и служивший чем-то вроде амулета, когда я отправлялся на ночные свидания. К счастью, он мне ни разу не понадобился, но папаша Пелетье научил меня им пользоваться.

Мне хотелось развеяться и оглядеться, и я спустился в парк.

Ноги сами понесли меня в сторону садовых печей, но я старался идти медленно, как человек, гуляющий без всякой определенной цели.

Меня не покидало ощущение, что за мной следят, хотя никого вокруг не было, только вдали, за деревьями, двое мужчин грузили в тележку мешки.

Когда я приблизился, они сняли шапки и поклонились.

– Это мусор? – спросил я, чтобы не молчать.

Они переглянулись, и тот, что постарше, ответил:

– Si, signore, sfridi. – Он надел шапку. – Bruciano non bene, signore. Lungo e male[59].

– Sfridi?

Они снова переглянулись.

– Dobbiamo lavorare, signore, scuzi[60].

Они взялись за лямки и потащили тележку вверх, к печам.

Разговор оставил неприятное послевкусие, но преследовать итальянцев я не стал, чтобы не давать соглядатаям повода для подозрений.

Свернув на узкую тропинку, я вскоре оказался в зарослях бересклета, которые, похоже, никто никогда и не думал подстригать. Вообще, в этом месте парк производил впечатление заброшенности, дикости, английскости, если я правильно понял объяснения папаши Пелетье о разнице между французским и английским парками.

Январское тусклое солнце садилось за крышами замка, и в парке стремительно темнело.

За кустами бересклета обнаружилась скамья, и я воспользовался возможностью перевести дух.

Мне были неприятны все эти недоговоренности, умолчания, двусмысленности, с которыми я здесь сталкивался на каждом шагу, и я корил себя за отсутствие находчивости и умения вовремя задавать нужные вопросы. В самом деле, что мешало мне спросить у маркизы о мужчинах, заключенных в бутыли, которые были спрятаны в подземелье? Кто они? Почему оказались между жизнью и смертью? И эта история о сестре, затравленной псами… Почему я не настоял, чтобы господин Боде откровенно поведал о том, что произошло тогда на самом деле? Да и рассказ маркиза о Томмазо и доне Чеме прервался на самом интересном месте. А эти загадочные люди в белом, спасавшиеся бегством от слуг маркиза… И почему маркиз де Бриссак не проявляет никакого беспокойства о своем будущем, погруженный в какие-то ученые занятия, когда санкюлоты и федераты направо и налево режут его близких и дальних родственников, когда аристократы бегут из Франции без оглядки? Казнь короля, убийство герцога Ларошфуко и принцессы Ламбаль как будто совсем не взволновали ни маркиза, ни маркизу…

Тайны, тайны, тайны…

Под покровом неизвестности было скрыто и мое будущее…

Любовник похож на рудокопа, добывающего во тьме сокровища наслаждения, но это монотонный и изнурительный труд, который убивает, если рудокоп заперт в шахте, как я – в объятиях Манон, ревнивой и взбалмошной. Обязанности секретаря при ее муже соблазнительны, но и очень опасны: мои тощие знания и куцый опыт рано или поздно выдадут меня с головой.

Прожив в замке де Бриссака всего два дня, я уже был охвачен тревогой, природа которой мне была непонятна, и начинал подумывать о побеге. По словам маркиза, экипаж папаши Пелетье поврежден, но не уничтожен. Однако без средств и без протекции – куда бежать? Из замка де Бриссака в Париж? Из логова зверя в логово зверей? В Гавр? В Америку?

– Господин д’Анжи, прошу вас не оборачиваться, – раздался за моей спиной мужской голос. – Сделайте вид, что вы по-прежнему размышляете о своем бедственном положении, в которое попали, явившись в замок де Бриссака. Вы меня поняли?

– Кто вы? – хриплым от страха голосом спросил я. – И чего вы хотите?

– Того же, что и вы: ясности, – ответил незнакомец. – Тайны всегда скрывают зло, всегда враждебны человеку и всему подлинно человеческому, а здесь – тайна на тайне и тайной погоняет. Разве не это вас беспокоит, мой друг? Поверьте, меня это тревожит ничуть не меньше, чем вас, и в этом смысле между нами – никакой разницы, более того, можно сказать, мы единомышленники…

– Но вы же не знаете меня!

В голосе моем не было ни капли фальши, поскольку незнакомец называл меня именем Мишеля.

– Я знаю, кто вы на самом деле, господин д’Анжи, и этого достаточно.

– И кто же я на самом деле?

– Честный, чистый и, кажется, наивный юноша, которому не по себе в этом логове, не так ли?

– Ну допустим… и чего вы хотите? Чтобы я шпионил за маркизом?

– Боже упаси! Я хочу, чтобы вы сохраняли трезвость, оценивая этих людей, их слова и поступки. Кажется, маркиз в очередной раз хочет изменить modus vivendi, но к чему это приведет – непонятно…

– Ничего не знаю об этом, господин… Да как же вас называть?

– Ну, скажем, Минотавр. Тот, кто до поры до времени скрывается во тьме. Нет-нет, друг мой, я не кровожадный зверь, подстерегающий свои жертвы в лабиринте. Я такой же человек, как и вы. А если мы все и оказались в лабиринте, то не по моей вине, уверяю вас. Я лишь следую за теми, кто творит зло…

– Поверьте, господин Минотавр, ничего аморального или противозаконного я тут не видел и не слышал…

– Охотно верю, господин д’Анжи! Но мы обязаны предотвратить беду, и хорошо бы заранее знать, откуда ее ждать…

– Беду?

– В прошлом маркиз натворил немало бед, но, кажется, не исчерпал своей темной бездны. Уверен, вы поймете, когда появятся признаки… что-то странное, необычное…

– А потом?

– Давайте условимся, господин д’Анжи: время от времени мы с вами будем встречаться в парке, здесь или в других местах, чтобы обсудить новости. Я сам найду вас. И будьте начеку.

– Вы меня пугаете… вы из полиции? Кто вас прислал?

– Обратите внимание на оранжерею – когда-то именно там маркиз устроил нечто вроде общины для оргий. Дело, кажется, давнее, но в последнее время слуги зачастили туда – кто с инструментами, кто с одеялами и подушками… Может быть, ничего особенного там и не происходит, но кто знает… – На скамью рядом со мной с характерным звуком опустился мешочек. – Это задаток, господин д’Анжи. Можете отказаться, но если вдруг придется бежать, вам, безусловно, понадобятся деньги. Посидите здесь еще немного, а потом без спешки возвращайтесь к себе. Bonis auspiciis[61], мой друг…

Мешочек оказался увесистым – я спрятал его на поясе, приладив так, чтобы он не звенел при ходьбе.

Прежде чем переодеться и спуститься в столовую залу, я вытряхнул из мешочка на стол монеты и пересчитал их. Сто ливров. Золотых ливров, а не бумажных ассигнатов, которые в смутное время могут обесцениться в мгновение ока.

Матушка вручила мне три ассигната по пятьсот ливров каждый, но выпущены они были еще до казни короля, и теперь я не был уверен, что смогу обменять их по номиналу на золото или серебро.

Что ж, господин Минотавр не поскупился. Но меня, разумеется, мучил вопрос, правильно ли я поступил, взяв эти деньги. Ведь тем самым я заключил с ним договор, пусть и не на бумаге. Продал душу дьяволу, если говорить языком аббата Минье, духовника нашей семьи. Впрочем, подумал я, незнакомец был совершенно прав, когда сказал, что в случае побега мне первым делом понадобятся деньги, потом деньги, а затем снова деньги.

Спрятав золото в стол, я открыл окно нараспашку: в гостиной пахло каким-то зверем. Запах не был сильным, но докучал моему острому обонянию.

Сменив сорочку и камзол, я надел туфли с золотыми пряжками и в который раз мысленно поблагодарил Анри, с удивительной точностью угадавшего не только размер одежды, но и величину моей ступни, и все это – с одного взгляда!

Когда утром я сказал ему об этом, он ответил с невозмутимым видом: «Меня учили, что на чужие голые ноги глазеть неприлично, господин д’Анжи. Чтобы определить размер обуви мужчины, достаточно взглянуть на его пенис».

За ужином маркиз с оживлением рассказывал о встрече с местным кюре, который слезно просил о помощи в борьбе с деревенским вампиром: «Мы с вами, ваша светлость, образованные люди, понимающие, что вампиры – выдумки невежественных людей, но этот негодяй прошлой ночью покусал мою племянницу, и как быть? Как теперь сыскать ей приличного женишка?»

Господин Боде усмехался, а Манон хохотала, широко открывая рот.

На ней было палевое платье с глубоким вырезом, а стройную шею украшало колье с крошечным алмазным крестом в центре. И маска – чехол для носа.

Нет, подумал я, ей не может быть тридцать пять, но как ей удается в пятьдесят сохранять такую шею, такую упругую грудь и такие гладкие бедра?

– После обеда у нас важная встреча, – сказала она, поймав мой восхищенный взгляд. – Вернемся поздно.

– Ваша светлость, – сказал я, сделав вид, что не расслышал последние слова маркизы, – и чем же закончился ваш разговор с кюре?

– Разумеется, я обещал помощь! И мне будет приятно и лестно, господин д’Анжи, если вы выступите в роли моего ассистента. Отказа я не приму, мой друг!

– Боже правый, и что же мы будем делать? Изгонять дьявола?

– Усмирять кровососов, – ответил маркиз. – Они сводят людей с ума, значит, они существуют. Отец Фуко, наш бедный кюре, даже проявил теологическую отвагу, объявив, что вампиры предаются греху чревоугодия. Мне-то всегда казалось, что это исторический грех французов, а в каком-то смысле и причина нынешней революции, совершенной людьми, которым надоела невкусная еда. Святой отец, однако, напомнил, что, если человек просто набивает брюхо, не заботясь о вкусе пищи, он предается греху под названием гастримаргия, а вот если он наслаждается вкусом блюд, отдавая предпочтение тем, что изысканнее, то он погрязает в лемаргии. Так вот, по мнению отца Фуко, вампиры страдают именно лемаргией. – Маркиз от души рассмеялся. – Уверяю вас, мы прекрасно проведем время!

Я развел руками, смиренно склонив голову.

– Заговорив о вампирах, ваша светлость, вы напомнили мне о несчастной Нотте, героине рукописи Томмазо. Судьба ее ужасна, но известна. А что мы знаем о Джованни Кавальери, живописце и колдуне, который волшебным образом преображал женщин?

– Ничего, – сказал господин Боде, поднимая голову от тарелки. – Ни в Италии, ни в Испании, ни во Франции о нем не слыхали. Как и не было. Возможно, превратился в виверну и спрятался в какой-нибудь пещере до лучших времен…

Я неуверенно улыбнулся.

– Наверное, его необыкновенные способности, – сказал я, – не заслуживают обсуждения, но тогда как понять преображение Неллы? Или автор по каким-то причинам сознательно исказил ее первоначальный облик, или уродина и красавица – две разные женщины…

– Во всяком случае, – проговорил господин Боде с улыбкой, – наш Томмазо искренне верил в то, о чем писал, поэтому наша критика – критика с позиций разума – проваливается в пустоту, бьет мимо цели. Он жил в ином мире – в мире, где бесы были реальнее китайцев, земля – плоской, а Бог был не идеей, рожденной людьми, но их хлебом, кровью и мочой. – Улыбка на его лице погасла. – Таинство зачатия побуждало людей верить в непорочность Марии, матери Иисуса. Некий римский легионер, мускулистый вонючий красавец по прозвищу Пантера, обрюхатил наивную девочку, а родители выдали ее за старика Иосифа, возможно, посулив ему денег, мешок пшеницы или осла. Соседи, конечно, считали ее дурочкой, но с кем не бывает. Да и старик Иосиф под благовидным предлогом вскоре вместе с женой покинул деревню, сбежав от пересудов. Родился мальчуган со странностями, который положил всю жизнь на то, чтобы люди забыли настоящие обстоятельства его появления на свет, и это ему удалось. Ему удалось перейти границу и остаться в живых, хотя он и погиб на кресте. Фокусами и темными словами он отравил сотни людей, а уж они привлекли на свою сторону миллионы. Новый бог родился не из яйца, не от удара молнии – он вылупился из слова, и слово оказалось таким сильным, что оно, как семя, проросло в душах миллионов. Вот что самое поразительное в этой истории, так это не реальная история глупой девчонки и ее левого сынка, а сила веры, сила небесного огня, в котором сгорела ничтожная земная правда о слабости Марии. Это история о слабости, которая стала повестью о могуществе. – Господин Боде помолчал, словно собираясь с силами. – Как же все эти люди хотели верить в спасение, если готовы были вместе с любовью и красотой принять любой вымысел, порожденный страстью и силой воображения. И какой силой! Какой невероятной мощью! Этот вымысел преобразил историю, отменив прежнюю реальность и породив новый мир. Этот мир давно стряхнул с себя шелуху наивных фантазий, он много раз обновился, вырос, повзрослел и не нуждается более в помочах Бога, Церкви и кюре, а Иисус стал лишь одним из нас, хотя все же – одним из нас… но и в этом новом мире на небесах по-прежнему горит звезда Иисуса… и пусть она уже давно светит, но не греет, но ведь горит, горит, освещая наш путь и напоминая, что огонь истории чист, это мы смердим, дымясь и корчась…

Господин Боде вдруг умолк, поник, съежился.

– Боже, Огюст, – прошептала Манон, – дорогой мой Огюст…

– Друг мой… – Маркиз поднялся из-за стола, взял Боде под локоть. – Давай-ка я провожу тебя, дружище…

– Господин д’Анжи, – надтреснутым голосом проговорил Боде, – я не ответил на ваш вопрос о Джованни Кавальери, но, надеюсь, вы поймете и простите меня…

– Вы исчерпывающе ответили на мой вопрос, господин Боде, – сказал я с поклоном, – просто вы нашли ответ там, где я не разглядел вопроса.

Когда за ними закрылась дверь, я спросил:

– Чем он мучается? Какие призраки терзают господина Боде?

– Тебе мало меня? – капризно спросила Манон.

Я поперхнулся.

– О, прости! Но почему ты в маске?

– Сегодня мы встречаемся с людьми, которые никогда не видели меня без нее, и, явись я без маски, все внимание обратится на меня, а этого не нужно.

Манон подошла ко мне и подставила щеку для поцелуя.

– Надеюсь под утро тебя разбудить, дружок…

– От тебя пахнет кровью, – сказал я, нежно целуя ее. – Не твоей кровью.

– Всякий раз поражаюсь твоему вампирскому нюху!

– Увы. – Я склонился к ее груди. – Пахнет колье.

– А ведь меня уверяли, что его тщательно вымыли. – Она вздохнула. – Но не будем об этом.

Я согнулся в поклоне и не выпрямлялся, пока она шуршала юбками, направляясь к двери и волоча за собой запах чужой крови.

День выдался нелегким – с самого утра мне пришлось быть начеку, чтобы не попасть впросак и не выглядеть дураком. Это потребовало напряжения всех физических и хуже того – умственных сил, избытка которых у меня не было от природы. Но, кажется, я выдержал первое испытание. Мне даже удалось в разговоре к месту ввернуть несколько латинских выражений, валявшихся в каких-то пыльных чуланах памяти, за что я себя особенно хвалил.

Лежа в постели, я перебирал события истекшего дня.

Люди в черном, преследующие людей в белом; подземелье с бутылями, в которых заключены полуживые-полумертвые мужчины; разговор в библиотеке о судьбе Томмазо, а потом лекция господина Боде о Дон Жуане; хмурые итальянцы, жалующиеся на мусор, который долго и плохо горит; загадочный Минотавр с его страхами и ливрами; поэма библиотекаря об Иисусе и силе Его вымысла; колье Манон… колье, пахнущее кровью…

Внезапно в мою дремоту вторгся звук, донесшийся из гардеробной.

Схватив со столика заряженный пистолет, я зажег свечу от лампады и толкнул ногой дверь.

Запах зверя, встревоживший меня днем, в гардеробной был сильным, резким.

Подняв свечу повыше, я увидел девушку в белой сорочке до пят, замершую у открытой дверцы шкафа, и навел на нее пистолет.

Она сделала шаг ко мне, рухнула на колени, опустила голову и сложила ладони, как на молитве.

– Милосердия, – прошептала она, – не убивайте меня, господин д’Анжи…

– Кто вы и почему вы здесь?

– Анна… Анна Леру…

Я шагнул к ней – даже при свете свечи было видно, что она рыжая.

– Так что вы тут ищете, Анна Леру?

– Спасения, господин д’Анжи: моей жизни угрожает опасность. Я… меня хотят убить…

– Это вы сегодня утром были в парке?

– Я и еще три девушки, но, кажется, сбежать удалось только мне. Они не ожидали, что я брошусь навстречу опасности – сюда, в замок… Сначала я спряталась в чулане, а когда вы ушли – здесь… Простите, господин д’Анжи, но у меня не было выбора…

– Значит, вы проникли сюда, когда госпожа маркиза еще была здесь? И слышали…

– Да, но только потому, что пряталась под вашей кроватью… Поверьте, я умею хранить тайны, господин д’Анжи!..

– Встаньте, Анна Леру. – Я опустил пистолет. – И следуйте за мной. Вы голодны?

– Не знаю, что и ответить, господин д’Анжи…

На столике у окна стояла ваза с фруктами и сыром, а в шкафчике – несколько бутылок отличного вина.

Анна не заставила долго себя упрашивать – набросилась на еду, в мгновение ока проглотив сыр, который запила вином, а потом принялась за яблоки и виноград.

Я молча наблюдал за нею, потягивая вино и размышляя о ее судьбе.

Девушка напугана, возможно, лжет или привирает, но дела это не меняет: если что-то сводит ее с ума, значит, это существует. И что с ней делать? Не может же она оставаться в гардеробной до второго пришествия…

Наконец я понял, кого она мне напоминает: женщину с портрета, который до недавнего времени принадлежал папаше Пелетье. Вьющиеся рыжие локоны, бледное широкоскулое лицо, узкие зеленоватые глаза.

– Итак, Анна, – сказал я, когда она доела пятое яблоко, – господин д’Анжи весь внимание.

Она положила огрызок на салфетку и вздохнула.

– Спасибо, господин д’Анжи. А теперь, значит, вы хотите все знать… – Посмотрела на свои руки и спрятала их под стол. – Все просто, господин д’Анжи: мамаша продала меня его светлости, а за сколько – не знаю, она договаривалась с Дикарем без меня. Дикарь – посредник, агент. У него подбородок острый и нос перебит, а почему его так прозвали – тоже не знаю. Сначала Дикарь проверил, девственница ли я и хороши ли мои ноги, потому что у танцовщицы должны быть стройные ножки, как у меня… – Она подняла сорочку выше колен. – Ну а потом увез сюда. Поселили нас в оранжерее – ее называют садами Виверны…

– Нас?

– Нас тут поначалу штук двадцать было, это сейчас никого не осталось, кроме меня. Все было хорошо: кормили, поили, одевали… учили правильно говорить, ходить, стоять, сидеть, танцевать… Спектакли разыгрывали, как в театре… Я была Дианой, а господин маркиз – Актеоном, и я на него спускала собак, потому что он подсмотрел, как я во время купания занимаюсь любовью с подругами…

– Разве здесь есть собаки?

– Нет здесь никаких собак – в их ролях выступали девушки. Они догоняли Актеона и кусали, кусали, а он отбивался, а потом умирал… А Музыкант играл на фисгармонии – красиво играл…

– А имя у Музыканта есть?

– Он не говорил. Да и у нас не было имен – клички. Я – Диана, а еще были Сафо, Электра, Психея, Филомела, а одну черненькую звали Нюктой…

– Понятно. Так почему ты сбежала, Анна?

– Из-за быка, господин д’Анжи. Я должна была играть Пасифаю, а бык – быка…

– Я знаю, Анна, что там к чему. Посейдон наслал безумие на жену короля Миноса, и она воспылала страстью к быку, а чтобы соединиться с ним, залезла в чучело коровы…

Анна горестно вздохнула.

– Деметра, Электра, Гея, Нюкта – все погибли из-за этого быка… Он же огромный…

– Ты хочешь сказать, что его роль исполнял огромный мужчина?

– Если бы! Это был самый настоящий бык, господин д’Анжи, натуральный зверь, такие бывают у крестьян. Гигант с огромным… с огромными…

– Гениталиями, – подсказал я. – Боже мой, настоящий бык!..

Анна опять вздохнула.

– Но продолжай!

– Когда подошла моя очередь залезать в чучело, – сказала Анна, – я решила бежать. Подговорила Филомелу, Ифигению и Эринну, но нас заметили, как только мы выбрались из оранжереи…

– Ты знаешь, что с ними? Где их держат?

– Не знаю. Но они не вернутся. Еще никто не возвращался.

– С чего же ты взяла, что твоей жизни угрожает опасность? Тебя могут наказать и вернуть домой, к матери…

– Нет, – сказала она. – Убьют и сожгут.

– Боже правый, откуда тебе знать?

Она покачала головой.

– Убьют и сожгут. Как мусор.

– Sfridi, – пробормотал я. – Дети любят страшные сказки…

– Я не дитя, господин д’Анжи, мне скоро пятнадцать. Мать в моем возрасте родила третьего ребенка. И я знаю, о чем говорю. Никто не возвращается.

В ее голосе слышалась какая-то спокойная жуть, от которой у меня мурашки по спине побежали.

– Но что же нам делать, Анна? – Я прошелся по спальне, забыв, что на мне только ночная рубашка. – Я тут гость, как ты, наверное, уже догадалась, и должен подчиняться правилам, установленным хозяевами…

Она опустила голову.

– Однако это не значит, что я не хочу тебе помочь. Но что ты сама об этом думаешь?

– Переждать бы, пока шум уляжется, – сказала она, – а уж потом как-нибудь выбраться на волю…

– Как-нибудь не получится, – возразил я. – Здесь всюду шпионы. Но, кажется, я знаю способ, только надо все хорошенько обдумать. И запастись терпением. Поживешь в гардеробной, пледов у меня много. Голодной не останешься. А пока тебе надо принять ванну, а то тебя по запаху найдут… Но горячей воды у меня сейчас нет…

Она смущенно улыбнулась.

– Помогите мне, господин д’Анжи, – сказала она, снимая сорочку через голову, – одной мне не справиться.

У нее была маленькая грудь, широкие бедра и родинка на лопатке, с которой я не сводил взгляда, пока намыливал ее спину и лил из кувшина воду.

От холодной воды она покрылась мурашками.

Чтобы не выказать себя бессердечным чудовищем, я согрел ее в своих объятиях.

Анна оказалась девственницей, но очень одаренной от природы, и во второй раз она показала, что умеет быть не только благодарной, но изобретательной и самоотверженной. После третьего раза ей пришлось спрятаться под кроватью, чтобы не попасть на глаза маркизе, которая, как и обещала, появилась в моей спальне под утро.

Прекрасная Манон была идеальной любовницей – чуткой, нежной, страстной, щедрой, умной и опытной, а проще говоря – неутомимой, как морская волна, и похотливой, как обезьяна. Она подстраивалась под мужчину, при этом подстраивая его под себя, пока блуд не возвышался до гармонии. Тело ее соответствовало самым высоким и самым низменным представлениям о манкой женской плоти.

Неопытная Анна Леру с ее раскосыми зелеными глазами, широкими бедрами, маленькой грудью, целиком помещавшейся у меня во рту, была, казалось бы, полной противоположностью Манон, но занятие любовью с ней было захватывающим приключением, состоявшим из случайностей, сбоев, спешки, дрожи, всхлипов и криков, неловких движений и неуместных слез, что самым неожиданным образом превращало животную случку в насыщенный эмоциями акт физического и духовного единения, и в этом смысле она, безусловно, превосходила маркизу, как поэзия превосходит жизнь.

Говоря по правде, я не хотел привязываться к Анне, чтобы сохранить свободу на случай непредвиденного развития событий, но все произошло само собой, как революция, война или любовь, когда люди не сразу замечают, что подчиняются силе обстоятельств, забыв о своих правах и свободах.

Тем утром маркиза отказалась от завтрака и ушла, сославшись на головную боль, поэтому мы с Анной разделили трапезу, а потом занялись устройством девушки в гардеробной, и спустя час я вышел из своих апартаментов счастливым любовником двух очаровательных женщин, полным сил, отваги и решимости.

По совету Анри я обратился к каретнику Рене, смышленому малому с могучими плечами, и мы вместе тщательно обследовали чудо-экипаж, доставивший двух юнцов из Гавра в Париж.

Рене сразу разобрался в нехитрой механике нашего снаряда, приводившегося в движение при помощи педалей, ремней, шкивов и двух зубчатых колес или шестерней, заставлявших вращаться ось коляски.

– Ось погнута – тут потребуется кузнец, – сказал Рене, – два колеса надо бы заменить, и я бы их усилил, сделал потолще, попрочнее. Ремни, наверное, иногда проскальзывают в шкивах? Да и порваться могут в самый неподходящий момент. Заменить бы их, да пока не знаю чем, надо покумекать, господин д’Анжи.

– Спешить некуда, Рене, – сказал я, – покумекайте, может, что и надумаете. А когда все будет готово, прокатимся с вами в Париж… ну или хотя бы по парку…

Рене с достоинством поклонился.

В парке было тихо и пустынно.

Неподалеку от зарослей бересклета, где я встретил Минотавра, стояла тачка, прислоненная к дереву. Ветер трепал кусочек светлой тряпицы, зацепившейся за край тачки, и мне потребовалось усилие, чтобы прогнать мысли о судьбе девушек, подружек Анны, – Филомелы, Ифигении и Эринны, которые не смогли уйти от погони.

Опустившись на скамью, я снова стал обдумывать побег Анны из поместья.

Замысел мой был прост и дерзок.

Как только Рене починит чудо-экипаж, я тайно выведу Анну из замка и спрячу в ящике для багажа, который устроен между задними колесами. Дно ящика представляло собой решетку из перекрещивающихся ремней, на которой лежал прямоугольный кусок кожи, защищавшей багаж от грязи. Анне понадобится не так уж много времени и усилий, чтобы при помощи ножа проделать в коже отверстие и перерезать ремни, после чего она окажется на дороге. Может быть, она ушибется при падении и вываляется в грязи, но зато обретет свободу. Люди, восседающие на повозке спиной к ящику, то есть я и, возможно, Рене, даже не заметят беглянку. Потом она как-нибудь доберется до ближайшей деревни или до Парижа. Или я застрелю Рене, и мы вдвоем отправимся на поиски убежища. Денег на первое время хватит, а там что-нибудь придумаем. Не может быть, чтобы двое молодых людей, здоровых, сильных и неглупых, не нашли возможностей для счастливой жизни.

Ободренный этой мыслью, я отправился в библиотеку, чтобы осведомиться о здоровье господина Боде.

Старика я нашел в том же глубоком кресле. Закутанный в пледы, он при слабом свете лампы листал книгу большого формата, украшенную гравюрами.

– Как вы себя чувствуете, господин Боде? – почтительно поинтересовался я.

– Как старый башмак, – ответил он. – Поутру Господь шарит ногой по полу, пытаясь попасть в башмак, и промахивается, промахивается… Можно легко догадаться о самочувствии башмака…

– Радует, однако, что вы не утратили интереса к богословию…

– В полном одиночестве я брожу по пустынным равнинам и холмам ада, – продолжал старик тихим надтреснутым голосом, словно не расслышав моих слов, – спускаюсь в остывшие ямы и щели, касаюсь холодных стен, еще хранящих следы страшных ожогов, и под ногами моими хрустят крысиные кости, и запахи смолы и серы кружат голову, и все болит, все – кости, мышцы, сердце, и слезятся глаза, и отчаяние охватывает при мысли о том, что это навсегда, что ничего не вернуть, не переиграть, не изменить, и тоска, тоска тяжко влачится за мною… – Он вдруг подался ко мне. – Это ужасно, мой друг, обнаружить, что ад пуст. Пуст. Без границ жизнь немыслима, невозможна, но граница между адом и нашей жизнью утрачена, и это мы ее стерли, выпустив порождения ада на волю… – Он вдруг оживился. – Слыхали ли вы, мой друг, о Жеводанском звере?

– О да! Друг нашей семьи – аббат Минье – служил в те годы в Лангедоке и часто рассказывал об этом чудовище. По его словам, некий человек выдрессировал зверя, может быть волка, и научил нападать на людей, но мне кажется, что вся эта история смахивает на легенду, порожденную воображением испуганных невежд…

– Вы правы, господин д’Анжи, многие были напуганы. В тех краях издавна ходили легенды про оборотней, людей, которые по ночам превращаются в чудовищ. К моему великому сожалению, одна из этих легенд связана с де Бриссаками, точнее – с Жаком де Бриссаком из Лангедока, которого называли Черный Жак или Черный Маркиз. Он пожелал изысканной, необычной любви, той, что за гранью, и влюбился в прекрасную женщину-виверну, и она научила его превращаться в крылатого зверя. По ночам они крали смирный скот, убивали невинных детей…

– Аббат Минье говорил, что благодаря Людовику Пятнадцатому и Просвещению Франция первой в Европе вырвалась из плена суеверий…

Слабая улыбка тронула увядший рот господина Боде.

– Вера в чудеса угасает, но чудовища бессмертны…

– Какова же судьба Черного Жака?

– Он присоединился к графу Неверскому и вместе с другими бургундскими и венгерскими рыцарями пал в битве с турками при Никополе. Возможно, он поступил так потому, что наконец-то испытал страх Божий. Может быть, он наконец понял, что не люди заслуживают спасения, а только их души. – Он помолчал. – Мы живем в мире, где разум не всевластен, мой друг, и не потому, что незрел и слаб, а потому, что мы – люди, которые тем и отличаются от животных, что пытаются превзойти себя, свою природу, свой разум, и поэтому, приближаясь к границам непознанного, мы с особенной остротой чувствуем присутствие непознаваемого…

– Вы хотите сказать, что непознаваемое – такая же часть нашей жизни и нашей природы, как и непознанное? То есть мы говорим о Боге?

– Мы говорим о жизни, утратившей границы и подчинившейся беззаконию, и о людях, которые беззаконию противопоставляют произвол, считая, что спастись можно только таким способом, и иногда они спасаются, но всегда – ценой жизни людей невинных… Свободен первый шаг, но мы рабы второго, как сказал поэт… Наша природа ничем не отличается от животной, исполненной безотчетного зла, но мы наделены волей, которая удерживает нас от второго шага…

– Вы ведь пытаетесь навести меня на какую-то мысль, господин Боде, но, по чести говоря, не могу понять, куда вы клоните…

Он придвинул к себе глубокую миску, доверху наполненную рисом, и опустил в нее руку.

– Святость границ спасительна, если количеству вы предпочитаете качество… Если же нет, если вы готовы, как Дон Жуан, переступать любые границы, поддаваясь зову душевной лемаргии, то что ж, это ваш выбор, но пожелать удачи на этом пути, увы, не могу…

Голос его с каждым словом становился тише.

– Опять лемаргия! – воскликнул я. – Но если отбросить все это мракобесие, лемаргия и есть причина и следствие прогресса, основа гуманизма…

– Когда-нибудь избыток гуманизма на пути от Бога к бестии приведет нас на край пропасти, и это произойдет скорее, чем нам сегодня кажется… – Он достал из миски с рисом крошечный пузырек. – Много лет я занимался опытами, пытаясь найти средство от существ другой природы, и наконец случай подарил мне удачу…

– Существа другой природы? Боже правый, о ком вы говорите, господин Боде? О вампирах? О привидениях?

– О тех, кого можно считать versione vergognosa dell’uomo[62], – ответил старик. – В этом сосуде содержится красный меркурий, вещество, похожее на ртуть, но совершенно безвредное, если к нему не добавить истолченного корня колхинкума. Этот цветок пророс из крови Прометея. Этого сосуда хватит, чтобы в считанные минуты уничтожить дракона, вампира, любую нечисть. Красный меркурий испаряется, стоит только открыть пузырек. Для людей он опасен, но не смертелен. Возьмите, друг мой, и дай Бог, чтобы он вам не пригодился.

– Господин Боде, но зачем мне средство от несуществующих тварей?..

Я осекся, вдруг сообразив, что старик спит.

Дыхание его было слабым, но ровным, и оно не изменилось, когда я на цыпочках направился к двери.

Обычно с утра до вечера Манон не выходила из своих покоев – яркий свет вызывал у нее головные боли, и остаток дня я провел с Анной.

Она одобрила мой замысел побега, больше всего ей понравился второй финал – тот, где я убиваю Рене и мы вместе бежим в Париж.

– Моя тетка служит в «Белом петухе», можно остановиться там, – фантазировала она, – а потом уплывем в Америку, там нас никто искать не станет…

Анну нужно было во что-то одеть. Она щеголяла в моем халате, но для побега следовало подыскать что-нибудь более подходящее.

– У меня сложилось впечатление, что в замке нет служанок, – сказал я. – Маркиза как-то обходится без камеристки и горничной, вместо них у нее лакеи, но ведь должен же кто-то заниматься бельем, кухней и прочими женскими делами. Раз или два я видел чепчики, мелькавшие в глубине темных коридоров, но самих женщин разглядеть не успел…

– Таково требование маркизы, – сказала Анна. – Женщины чистят, моют, стирают, гладят, крахмалят, варят, парят, однако делают все это так, чтобы как можно реже попадаться на глаза. Но одна из них поднимается сюда утром и вечером, чтобы вычистить ночные вазы. Немая девушка, которую зовут Полетт. Глухонемая. Она и спит одна в чуланчике, и столуется отдельно – уж больно грязное у нее ремесло. А работы много. Если Анри заметит, что кто-нибудь из слуг отливает в парке, тому крепко попадет…

– Почему ты заговорила об этой девушке?

– Она меня сегодня чуть не застукала. У нее родинка во всю щеку, и держится она как тень.

Поскольку мы не могли разжиться женской одеждой, Анна взялась за мой гардероб. Она примеряла кюлоты, рубашки, камзолы, чулки, башмаки, сапоги, а я помогал ей, пока мы оба не выбились из сил.

Моя одежда и обувь были ей, конечно, велики, но вид юной женщины в камзоле на голое тело кружил голову сильнее вина.

– Ножницы, иголка и нитки – вот что мне нужно, – сказала Анна.

– Если дворянин попросит иголку и нитки у служанки, это вызовет подозрение, – сказал я. – Вот где пригодились бы свобода, равенство и братство!

Впрочем, близился час, когда я должен был присоединиться к маркизу, чтобы ассистировать ему в битве с деревенским вампиром.

– Маркиз обожает театр и театральность, – предупредила Анна, – поэтому отнесись к этому серьезно. Сыграй роль почтительного и бесстрастного ученика, не сомневающегося в важности дела, которым он занят.

Она настояла, чтобы я надел темно-красный камзол, черный с серебром кафтан, бордовые кюлоты, черные чулки и на всякий случай взял с собой заряженный пистолет. От пистолета я отказался, но пузырек господина Боде незаметно для Анны опустил в карман.

Маркиз одобрительно кивнул, увидев мой наряд.

Сам он был с ног до головы в черном, а его плащ отливал синевой, как вороново крыло. На поясе у него висел короткий меч в ножнах, обшитых бархатом.

В довершение всего мы сели в черную карету без герба, запряженную четверкой вороных.

Кучер был в черной полумаске, но этот острый подбородок и перебитый нос невозможно было не узнать.

От дверей замка мы проехали не меньше тысячи туазов[63], прежде чем перед нами открылись главные ворота поместья.

Сеял дождь.

Старые деревья вдоль сельской дороги шумели и гнулись под ветром, мутная луна то и дело скрывалась за черно-багровыми облаками, отороченными ядовито-синей бахромой.

– Кажется, гром, – сказал я. – Неужели в январе бывает гроза?

Маркиз не ответил, сосредоточенно глядя перед собой. Казалось, он весь ушел в подготовку к ужасному обряду, который нам предстояло провести на деревенском кладбище, но иногда его припудренное лицо дергалось, а накрашенные губы кривились в зловещей усмешке.

Окна дома кюре тускло светились, во дворе толпились угрюмые мужчины, прикрывавшие полами плащей фонари, чтобы их не погасил ветер. Многие держали в руках лопаты и деревянные кресты на длинном древке.

Пахло сальными свечами и горелым маслом.

Мы вышли из кареты, маркиз передал мне небольшой сундучок и вдруг подмигнул, хотя лицо его оставалось бесстрастным.

По спине моей пробежали мурашки, но я взял себя в руки.

– Даже природа пришла в смятение, – сказал толстенький кюре Фуко, спускаясь с крыльца. – Дело за вами, ваша светлость, и да услышит Господь наши молитвы.

Угрюмые мужчины разом перекрестились, один из них – тощий, в войлочной шляпе и кожаном жилете – высоко поднял фонарь и двинулся к воротам кладбища, черневшим неподалеку от дома священника.

Отец Фуко сжал в левой руке наперсный крест и поспешил за ним, окруженный мужчинами.

Мы с маркизом замыкали шествие, но, когда толпа миновала кладбищенские ворота, мужчины придержали шаг, чтобы пропустить нас вперед.

– Следуйте за мной, ваша светлость, – сказал кюре. – Жан-Батист приведет нас к цели.

Тощий мужчина в войлочной шляпе кивнул и зашагал по узкой дорожке, петлявшей между могилами.

– Как его имя? – спросил маркиз. – Как зовут того, кого мы ищем?

– При жизни его звали Франсуа, – сказал священник. – Франсуа Гренье, ваша светлость.

– Среди присутствующих много его родственников?

– Да почти все, ваша светлость. Здесь жили его отец, дед, прадед, а прапрадед был браконьером и утонул в мельничном пруду, и об этом у нас, разумеется, помнят…

Жан-Батист остановился, сделал шаг в сторону и трижды перекрестился.

Земляной холм с покосившимся крестом был изрыт, истоптан, вокруг валялись камни, ветки, какие-то тряпки.

Маркиз обошел холм, не сводя с него оценивающего взгляда, наконец кивнул и обернулся к мужчинам.

– Поставьте кресты там, там и с той стороны!

Крестьяне бросились выполнять его приказ.

Они воткнули в землю кресты таким образом, чтобы получился квадрат.

Сзади неслышно подошел наш кучер в черной маске, в руках он держал заостренный осиновый кол, завернутый в тряпку.

– Факелы! – крикнул де Бриссак.

Мужчины подожгли факелы и расставили их у могилы, образовав круг.

Вдали над вершинами деревьев сверкнула молния, прогремел гром – раз, еще раз…

– Копайте, – сказал маркиз.

Перекрестившись, трое крестьян взялись за лопаты.

Гроза приближалась, сверкая и гремя, но дождь прекратился.

Показалась крышка гроба.

Маркиз повернулся ко мне.

– Ваш черед, друг мой.

Он достал из сундучка стамеску, молоток и протянул мне.

Разумеется, я не был готов к такому повороту событий, но решил – как и советовала Анна – сыграть роль почтительного и бесстрастного ученика чародея, не сомневающегося в важности дела, которым он занят.

Крышка гроба едва держалась, я поддел ее стамеской и оторвал.

Полуистлевший труп вздрогнул, голова его повернулась набок, уставившись на меня пустыми глазницами.

Крестьяне попятились, крестясь и бормоча молитву, и только тощий Жан-Батист остался на месте, схватившись обеими руками за свою войлочную шляпу, словно боялся, что ее снесет ветром.

Маркиз вскинул руки – плащ разошелся в стороны широкими крыльями и вспыхнул в свете молнии – и заговорил громким голосом:

– Грешник Франсуа Гренье, внемли Господу нашему, ибо Он твой господин, ибо Он – твоя жизнь и твоя смерть! Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica, in nomine et virtute Domini Nostri Jesu Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem Dei conditis ac pretioso divini Agni sanguine redemptis…[64]

– Divini Agni sanguine redemptis! – подхватили крестьяне вслед за кюре.

– Non ultra audeas, – снова заговорил маркиз, – serpens callidissime, decipere humanum genus, Dei Ecclesiam persequi, ac Dei electos excutere et cribrare sicut triticum…[65]

Голос де Бриссака гремел, перекрывая звуки грозы, крестьяне вторили ему, молнии сверкали все ближе, раскаты грома над головой оглушали, сердце трепетало, я сжимал в кармане пузырек с красным меркурием, но не отваживался достать его, боясь осрамиться перед маркизом…

И вдруг – я видел это своими глазами – труп зашевелился. Кости с остатками мяса и сгнившей одежды затрепетали, руки начали подниматься, словно покойник хотел схватиться за стенки гроба, чтобы встать, в глазницах черепа вспыхнули огоньки, из открытого рта поползло что-то черное и мелкое, словно черви или жуки…

– Дени! – крикнул маркиз кучеру. – Ко мне!

Выхватив из ножен короткий меч, маркиз спрыгнул в могилу и одним взмахом отрубил у покойника голову. Схватил осиновый кол, который протянул ему Дени, и с силой вонзил его в грудь мертвеца.

– Sanctus, Sanctus, Sanctus Dominus Deus Sabaoth! – закричал де Бриссак. – Oremus![66]

И все, кто был на кладбище, во весь голос подхватили:

– Deus coeli, Deus terrae, Deus Angelorum, Deus Archangelorum, Deus Patriarcharum, Deus Prophetarum, Deus Apostolorum, Deus Martyrum, Deus Confessorum, Deus Virginum, Deus qui potestatem habes donare vitam post mortem, requiem post laborem; quia non est Deus praeter te, nec esse potest nisi tu creator omnium visibilium et invisibilium, cujus regni non erit finis: humiliter majestati gloriae tuae supplicamus, ut ab omni infernalium spirituum potestate, laqueo, deceptione et nequitia nos potenter liberare, et incolumes custodire digneris. Per Christum Dominum nostrum. Amen!..[67]

Маркиз выбрался из ямы, снял шляпу и с усмешкой обвел взглядом людей, деревья, кресты.

– Ну что, Сатана, – проговорил он почти спокойным голосом, – ты опять отступил, мерзкая скотина? И так будет всегда! – вдруг закричал он, воздев руки к небу. – Пока смерть не придет за мной, чтобы увести в пределы тьмы вечной, я буду побеждать, я, а не он и не ты! Я! Et nunc et semper et in saecula saeculorum, amen![68] Amen! Amen!

И перепуганные крестьяне повторили за ним: «Amen! Amen! Amen!»

Внезапно из глубины черно-багрового облака ударила молния. Она попала в де Бриссака, но не убила его, а облила синим сиянием, растеклась, как вода, по изрытой земле, зажгла кресты, подпалила подол сутаны кюре, сапоги тощего Жана-Батиста и погасла, вызвав такое содрогание земли, что все мы повалились ниц, все, кроме маркиза, который по-прежнему стоял у разверстой могилы, широко расставив ноги, в развевающемся черном плаще, с напудренным лицом и накрашенными губами, высоко вскинутой головой и безумными глазами…

Через минуту на кладбище не осталось никого, кроме маркиза, меня и кучера.

Воздух был неподвижен, но во внезапном спокойствии природы было что-то жуткое.

– Мы можем возвращаться, ваша светлость? – спросил Дени, ни разу за вечер не утративший невозмутимости.

– Конечно, – сказал маркиз, потирая руки. – Мы хорошо провели время, и у меня разыгрался аппетит. Сейчас я бы насладился обильным ужином. А вы, господин д’Анжи?

Он извлек из кармана небольшую серебряную фляжку и с поклоном протянул мне.

– Подкрепитесь, друг мой, обновите силы.

Я сделал солидный глоток, потом другой и только тогда почуял неладное.

Маркиз, который внимательно следил за мной, кивнул.

– Вы не ошиблись, господин д’Анжи: это ихор. Я добавил его в коньяк. И как вам вкус королевской крови?

Но в ту минуту Господь проявил милосердие, лишив меня дара речи.

Когда мы покинули деревню, снова пошел дождь.

Зимняя гроза прошлась и по поместью де Бриссака, и об этом мы узнали, едва в темноте появились смутные очертания замка, подсвеченные отблесками пожара.

Оказалось, сгорел дотла каретный сарай вместе с чудо-экипажем, на который мы с Анной возлагали такие надежды.

Однако ни встретивший нас Анри, ни Манон даже не заикнулись о пожаре, потрясенные известием о смерти господина Боде.

Узнав об этом, маркиз бегом бросился наверх – я едва поспевал за ним – и буквально ворвался в библиотеку, где его ждала Манон. Она с жалобным криком бросилась ему на грудь и заплакала навзрыд.

Слуги принесли несколько масляных ламп и свечи – никогда еще, наверное, в библиотеке не было так светло, как тем вечером.

Господин Боде сидел в глубоком кресле, закутанный в пледы, и правой рукой держал на коленях свою голову, левая же была опущена в миску с рисом. Все вокруг было заляпано кровью. На полу валялся такой же короткий меч, каким маркиз отсек голову Франсуа Гренье, деревенского вампира.

– Мерзкое убийство, мерзкий убийца, – проговорил маркиз глухим голосом. – Мы найдем тех, кто это сделал. Завтра же проведем тщательный обыск в замке и окрестностях. Проследите, чтобы никто не мог покинуть поместье. Ни человек, ни мышь, ни бесплотный дух. Поставьте стражу у всех входов и выходов. Вооружите всех, кого сочтете нужным вооружить, и прикажите стрелять в любого, кто после полуночи окажется у ограды с этой или с той стороны. И хорошенько разогрейте печи!

Анри и кучер Дени поклонились и вышли.

– Огюст… – Манон всхлипнула. – Боже, Огюст…

Муж бережно повел ее к выходу.

Я взял со стола книгу большого формата, которую перед смертью читал господин Боде, и с независимым видом направился к двери, гадая, что имел в виду маркиз, приказав разогреть печи…

Анна на удивление спокойно приняла весть о пожаре, сгубившем наши надежды, а вот предстоящий обыск ее встревожил.

– От них не спрятаться. Они знают замок от подвалов до флюгеров, а я – только несколько уголков. Если бежать, то сейчас!

– Помнишь Дикаря? Его зовут Дени, и в эти минуты он расставляет людей с ружьями по всему поместью. Не успеем пересечь двор, как нас подстрелят…

– Ты мог бы при помощи кисти и красок превратить меня в чумную…

– Они знают об этом и не попадутся на этот фокус. Но я могу нарисовать тебе родинку в половину лица…

– Родинку? Боже, Мишель, о чем ты?

– Глухонемая девушка – как ее имя?

– Полетт… ты хочешь превратить меня в Полетт?

– Для этого потребуется на время исключить ее из жизни – заманить в какой-нибудь темный угол, связать, заткнуть рот…

– И засунуть под топчан в ее чулане! Уж где-где, а там искать не станут. От нее же все нос воротят! Мадемуазель Вонючка – так ее все зовут!

– Ты знаешь, куда она выносит горшки?

– В бочку за каретным сараем. Она ставит горшки в тележку, спускается к сараю, моет их, а потом возвращается тем же путем.

– Кто за нею присматривает? Анри?

– Да, он умеет объясняться на пальцах. Но я тоже умею – мой младший брат родился глухонемым.

– Это опасно, Анна, но выхода у нас нет. Пока нет. Может быть, убийцу завтра же найдут, и тогда стражу снимут…

Анна взглянула на часы, стоявшие на столике в углу.

– Полетт вот-вот явится!

Она спряталась в гардеробной, а я устроился за столом в гостиной с книгой, позаимствованной у покойного старика Боде, и попытался углубиться в чтение.

Сделать это, однако, было нелегко. Тот, кто составлял этот манускрипт, жил в те времена, когда лошадь запросто могли назвать caballus.

Перевернув страницу с гравюрой, на которой красовался Жеводанский зверь, я замер, сразу обо всем забыв.

На гравюре, которая потрясла меня с первого взгляда, была изображена нагая девушка в окружении громадных псов, а на земле в луже крови лежала ее сестра. Именно так было написано под картинкой: «Несчастная Манон и ее сестра».

Но не изображение поразило меня, а дата – 1372 год. На титульной странице книги была поставлена другая дата – 1431 год.

По всему получалось, что автор создавал свой труд во времена Карла VII, а событие, о котором он рассказал, произошло в период правления Карла V Мудрого, спасителя короны Валуа.

Выходит, Манон водила меня за нос, рассказывая о жестокости мужа, который травил ее собаками и убил ее сестру. Если же допустить, что она не лгала, то ей не тридцать пять и даже не пятьдесят, а все четыреста – четыреста! – лет.

Четыреста!

Чушь и бред.

В дверь тихонько постучали – от неожиданности я вздрогнул и покрылся горячим потом.

Это была Полетт. Большой чепец, похожий скорее на капюшон, скрывал ее лицо. В руках она держала два чистых ночных горшка. Присев в полупоклоне, девушка бесшумно проскользнула в спальню и через минуту появилась вновь, уже с двумя полными горшками.

Как только за Полетт закрылась дверь, в гостиную влетела Анна.

– За ней! – крикнула она.

И мы последовали за Полетт, соблюдая все меры предосторожности.

Глухонемая собрала последние горшки, втолкнула тележку в маленькую дверь и спустила ее по узкому пандусу к лазу, у которого дежурил слуга с мушкетом. Он дважды хлопнул ее по заднице, второй раз – когда она вернулась к лазу. Полетт не обратила на него внимания. Она направила тележку в сторону кухни, свернула в длинный коридор, заканчивавшийся глухой стеной. Там, в тупике, она оставила тележку, сняла с веревки чистый передник и отправилась в свой чулан.

Щелястая дверь плохо закрывалась, и мы могли видеть и слышать все, что происходило в чулане. Полетт достала из шкафчика кусок сыра, хлеб, большой нож и бутылку вина. Но не успела приступить к ужину, как в коридоре послышались шаги.

Мы спрятались в нише.

Мимо нас прошагал Анри. Он без стука вошел в чулан.

Полетт встала, распустила шнуровку лифа, вытащила наружу груди.

Анри уже развязал штаны и ждал.

Когда Полетт повернулась к нему спиной и задрала юбку, он наклонился, взял в руки ее груди и без спешки вошел в девушку.

За все это время Полетт и Анри не обменялись ни словом, ни улыбкой, словно были не живыми людьми, а механическими куклами Вокансона.

Я взглянул на Анну – лицо ее окаменело.

Наконец Анри вышел из чулана и скрылся за углом.

Полетт засунула груди в платье, села за узкий столик и стала жевать сыр, запивая его вином. Лицо ее ничего не выражало.

– Сейчас, – сказала Анна, протягивая мне веревку. – У тебя платок с монограммой? Тогда засунем ей в рот чепец.

Она толкнула дверь, я шагнул к Полетт, рывком развернул ее лицом к двери и стал связывать руки за спиной. Девушка замычала – звук оказался громче, чем я мог предположить, и мне пришлось закрыть ее рот рукой. Она укусила меня в ладонь и попыталась вырваться. Полетт была довольно сильной и гибкой, а я не хотел причинять ей боль. Она лягнула меня, вырвалась, уронив чепец, но тут подоспела Анна. Левой рукой она схватила Полетт за волосы, быстрым движением перерезала ей горло ножом, опрокинула на пол, навалилась, потянула с топчана тряпье, накрыла девушку и держала, пока та не перестала сучить ногами.

– Все, – хрипло сказала Анна, отпуская Полетт. – Постой у двери.

Я выглянул в коридор, прислушался – в замке было тихо.

Анна сняла с девушки платье и башмаки, подняла ее чепец. Потом мы завернули Полетт в тряпье, с трудом затолкали тело под топчан, задули свечу и вернулись в мои апартаменты.

В туалетной комнате я вымыл Анну с ног до головы, а холодной водой вымылся сам.

В постели Анна прижалась ко мне и замычала, замычала, содрогаясь всем телом.

Я молча гладил ее по голове, пока она не затихла.

Утром я превратил ее левую щеку в сплошное родимое пятно, Анна надела платье, чепец и побежала вниз, к тележке с чистыми горшками.

Руссо, Гёте и Иоганн Мартин Миллер научили нас чувствовать и страдать, но никто еще не рассказал читателям, как правильно носить муки нечистой совести.

Перебирая в уме события минувшего вечера, я раз за разом приходил к выводу, от которого мне было не по себе: мы были вынуждены поступить так, а не иначе, и что случилось, того не воротить, словом, что сделано, то сделано.

Мы не хотели убивать эту девушку, но если кто и заслуживал упрека, так это не Анна, а я. Действуй я решительнее и ловчее, ей не пришлось бы убивать Полетт. Уж коли на то пошло, это я должен был полоснуть Полетт ножом по горлу, а не Анна, это я виноват в смерти несчастной мадемуазель Вонючки. Да и не могли мы поступить иначе, в противном случае Анна попала бы в лапы Дени, сам вид которого красноречиво свидетельствовал о его характере и наклонностях.

Мои размышления прервал Анри, который сообщил, что его светлость маркиз и ее светлость маркиза готовы к церемонии прощания с господином Боде и ждут меня внизу.

Вчера вечером с такой же невозмутимой физиономией Анри тискал груди Полетт, занимаясь с ней любовью, и это воспоминание развеселило меня.

Хотелось спросить, где пройдет отпевание господина Боде, но я придержал язык: негоже человеку, который несколько часов назад участвовал в непристойном спектакле на кладбище, настаивать на соблюдении приличий.

Однако именно я оказался единственным человеком, который тем утром оделся согласно правилам приличия – остальные были кто в чем, маркиз и маркиза – в белом и голубом. Рядом с ними держался незнакомый мужчина без шляпы, со шпагой у бедра.

– Это сын господина Боде, – вполголоса сказал Анри. – Гражданин Боде.

Нас представили – его голос показался мне знакомым, но не успела эта мысль возникнуть, как маркиз приказал начинать.

Оглядевшись, я не обнаружил ни одного вооруженного человека – ни у замка, ни в парке. Это могло означать лишь одно: убийца найден, и надобность в страже отпала. Выходит, мы напрасно лишили жизни бедняжку Полетт…

Хотя, спохватился я, возможно также, что Дени распорядился убрать сторожей только на время похорон.

– Наверное, я был последним, кроме убийцы, кто видел господина Боде живым, – сказал я. – Это было около полудня. Он спал, когда я покинул библиотеку.

Маркиз кивнул, маркиза зевнула, едва успев прикрыть рот перчаткой.

Они казались усталыми, но не опечаленными.

Никакого священника, никакой поездки на кладбище – четверо лакеев вынесли носилки с телом Огюста Боде, укрытым плащом, и двинулись вверх, в глубину парка, к садовым печам. «Хорошенько разогрейте печи!» – приказал вчера маркиз. Значит, господина Боде решили сжечь. Почему бы и нет, если гражданин Боде не против.

Мы поднялись на площадку, вымощенную булыжником, и остановились.

Две садовые печи, стоявшие бок о бок, производили сильное впечатление. Формой они напоминали колбы – широкие внизу и узкие наверху. В их огромные зевы, где бушевало пламя, можно было въехать верхом, чуть пригнувшись к шее лошади.

Носилки с телом поставили на салазки, и Дени при помощи длинного шеста отправил господина Боде, скрытого под ворохом черных роз, в лучший из миров.

Никто, кроме меня и гражданина Боде, не перекрестился.

Я стоял сбоку от печи, в стороне, и краем глаза наблюдал за итальянцами, которые за кустами набивали мешки грязным бельем, рваными женскими платьями, платками, чепчиками, туфлями, перчатками.

От этого занятия меня отвлек гражданин Боде, который взял меня за руку и увлек за собой.

– Проводите меня до экипажа, господин д’Анжи, – быстро проговорил он. – Мне нельзя здесь задерживаться.

Теперь никаких сомнений не оставалось: гражданин Боде и был Минотавром.

– Но какого черта вы прятались, если могли запросто явиться сюда, как сегодня?

– Долго объяснять, – сказал он. – У нас с отцом были сложные отношения, но, когда потребовалась моя помощь, он позвал меня, и я помог ему…

– Так это вы…

– Он этого хотел, и поверьте, отрубить голову собственному отцу труднее, чем королю. Но это в прошлом…

– Значит, вот почему сняли охрану!

– Да-да, такова была его последняя воля – я показал завещание маркизу. Но я тороплюсь, господин д’Анжи. – Он вдруг остановился и схватил меня за рукав. – Люди маркиза собирают детей по всему Парижу. Аристократы, лишенные возможности бежать от революции за границу, готовы на все, чтобы спасти своих отпрысков, и маркиз пользуется этим: золото в его карманы течет рекой. Но берет он девочек, только девочек, обещая спасти их от смерти. Маркиз де Бриссак – спаситель детей!..

– Почему вы ему не верите?

– Я верю отцу, который перед смертью просил меня сделать все, что в моих силах, чтобы спасти этих детей от де Бриссака.

– А вы…

– А я лишен такой возможности в силу разных причин…

– Погодите-ка, кажется, я начинаю догадываться… Вы занимаете важный пост в Конвенте? В Революционном трибунале? В Комитете общественного спасения?

Мы подошли к его карете.

– Не будем сейчас об этом, – сказал Боде-младший. – Понимаю, ваши силы ограничены, но, может быть, вам удастся спасти хотя бы одного ребенка. Отец сказал, что детям грозит не смерть, а нечто такое, что хуже смерти. Он всегда говорил загадками – я мало о нем знаю, но верю ему. Он сказал, что маркизу не страшна смерть, и именно это не сулит детям ничего хорошего. Что вы об этом думаете?

Тут я не выдержал и рассказал ему о книге 1431 года, в которой излагалась история Манон.

Боде-младший воззрился на меня с изумлением.

– Не хотите же вы сказать, что ей… что им четыреста лет? Они бессмертны? Они вампиры? Или что? То есть – кто? Агасфер, Картафил, Буттадеус, Малк, Ян Родуин, Исаак Лакедем? Но ведь это…

– Чушь и бред, – сказал я без всякого удовольствия.

Гражданин Боде глубоко вздохнул.

– Нет времени, чтобы предаваться сладостному безумию гаданий. – Протянул мне увесистый мешочек. – Здесь триста ливров, возьмите. Не уверен, что деньги стоят больше, чем отвага и воля, но во тьме они лучше яркого фонаря…

– Господин Боде! – воскликнул я. – Остановитесь, заклинаю вас всем святым! Вы ведь ничего не знаете обо мне. Почему же требуете от меня невозможного? Почему я?

– А почему Полетт?

Я замер, не веря своим ушам.

– Прощайте, господин д’Анжи! И помните, ворота поместья всегда открыты!

Он вскочил в карету, кучер хлестнул лошадей, и экипаж покатил по аллее к главным воротам.

Я огляделся – вокруг не было ни души.

Ни души.

До вечера я бродил по поместью.

Аллеи, дорожки, китайские павильоны, боскеты, овраги, ручьи, мостики, заросли орешника, гроты, ротонды, розарии, охотничьи домики, конюшни, оранжереи, откуда не доносилось ни звука…

Наверное, весной или в разгар лета этот огромный парк с его садами, рощами, фонтанами и цветниками мог бы соперничать с Эдемом, с садами Виверны, которые вскользь описывает Томмазо, да и сейчас, в январе, здесь было немало уголков, где можно было всей душой погрузиться в покой и красоту. Но меня здесь не оставляло чувство, которое я рискнул бы назвать чувством зла – зла, неотступно следовавшего за мною, куда бы я ни направлялся, зла текучего, изменчивого, проявлявшегося то прекрасным прудом, то запахом гниющей листвы, то приступами стыда, беспричинного и жгучего.

И о чем бы я ни думал, стоя на берегу ручья или поднимаясь по ступенькам в ротонду, все мои мысли были пропитаны раздражением и удивлением.

Почему этот гражданин Боде решил, что я стану выполнять его приказы или просьбы? Почему меня должна заботить судьба дочерей каких-то аристократов, заплативших де Бриссаку, чтобы он спас их детей от гибели? В конце концов, родители действовали хоть и под давлением обстоятельств, но по своей воле и осознанно, и даже если предположить, что маркиз превратит девочек в своих наложниц, они останутся живы. А именно этого и хотят их отцы и матери.

И что значит спасти? Вывести за ворота поместья, где их никто не ждет? Да первый встречный патруль национальной гвардии схватит их, и хорошо еще, если доведет до тюрьмы, а не перебьет по дороге. Или отправит в лупанарий.

В Гавре из уст в уста передавались ужасные истории о девушках из дворянских семей, которых революционеры сдавали в публичные дома для простонародья, называвшиеся «бойни», где проститутки трудились за гроши, принимая пятьдесят – семьдесят клиентов в день. Впрочем, в Париже, где каждая восьмая женщина занималась проституцией, такими историями трудно было кого-либо удивить или разжалобить.

Гражданин Боде не потрудился объяснить мотивы, которыми он руководствовался, и вряд ли они обусловлены чистым милосердием, однако мое представление о милосердии сейчас включало только Анну и меня, и расширять его границы я не мог и не хотел…

Промокший и подавленный, я вернулся в свои апартаменты и сказал Анри, что ужинать буду у себя.

Вскоре он принес, как я и просил, окорок, сыр, хлеб и фрукты.

Оставалось дождаться, когда придет Анна, и завершить наше дело.

Чтобы не вызвать подозрений, она должна была добросовестно исполнять обязанности мадемуазель Вонючки, поэтому встречи предстояло ждать довольно долго.

Вот сейчас – я взглянул на часы – она спускает тележку, нагруженную горшками, по пандусу к лазу, где вчера Полетт удостоилась дружеских шлепков по заднице. Ей предстояло опорожнить ночные вазы, вымыть их, вернуться тем же путем в замок, поставить тележку в тупике, зажечь свечу в чулане, постирать фартук, достать из шкафчика нож, сыр, хлеб и вино, но не успеет она приступить к трапезе, как явится Анри, и ей придется развязать шнуровку на лифе, чтобы…

Схватив складной нож, я выбежал в коридор и бросился к лестнице, ведущей вниз, к кухне.

Тележки в тупике не было, но приближающееся постукивание ее колес уже можно было различить среди слабых звуков засыпающего замка.

Я метнулся в нишу и замер.

Вскоре мимо меня прошла Анна, толкавшая перед собой дребезжащий снаряд с чистыми горшками.

Она постояла на пороге, вглядываясь во тьму коридора, прежде чем скрыться в чулане.

Наконец послышались шаги Анри.

Когда он поравнялся со мной, я ударил его ножом в шею. Он шарахнулся и упал на четвереньки, но на этот раз я не стал медлить – схватил его за волосы и с такой силой полоснул по горлу, что струя крови ударила в пол.

На шум из чулана выскочила Анна со свечой в одной руке и ножом в другой.

Я отпустил Анри – он плюхнулся плашмя на пол.

Анна присела на корточки, поднесла свечу к залитому кровью лицу и проговорила сквозь зубы:

– Теперь у нас два трупа. Но этого хватятся с утра пораньше.

Нам потребовалось не меньше двух часов, чтобы отвезти на тележке для горшков оба трупа к садовым печам. Кирпичные чудища еще дышали жаром, и, когда я при помощи длинного шеста кое-как затолкал в топку тела, предусмотрительно политые маслом, они тотчас вспыхнули. Впрочем, предусмотрительность – заслуга Анны.

Внезапно из-за деревьев нас окликнул встревоженный голос:

– Ehi, che state facendo?[69]

Мы прыгнули в кусты и побежали к замку.

О том, чтобы попасть в дом через главный вход, не могло быть и речи.

В свете луны я заметил узкую тропку, которая вела к дверце, подходящей разве что для собаки. Выбора, однако, у нас не было. Ногой выбив дверцу, я пробрался внутрь, Анна последовала за мной. Передвигаться приходилось на четвереньках, но вскоре лаз превратился в коридор, и мы смогли выпрямиться.

Когда глаза привыкли к темноте, стало понятно, что перед нами два пути – налево во тьму, где что-то булькало и урчало, или направо по коридору со сводчатым потолком и стенами, покрытыми слизью, которая поблескивала и переливалась, отражая слабый свет, проникавший сюда из глубины подземелья.

С ножом в правой руке я решительно двинулся направо, и вскоре мы оказались в том самом зале, где в огромных бутылях, освещенных фонарями, были заключены шестеро мужчин.

Анна была поражена этим зрелищем.

Бутыль, в которой лежал человек, как две капли воды похожий на кучера Дени, была пуста.

Я взял Анну за руку и подвел к последней в ряду бутыли.

– Это и есть Арман де Брийе, мой друг, о котором я тебе рассказывал.

Она присела на корточки перед бутылью и спросила:

– Как же он туда попал? В горлышко можно с трудом засунуть руку, но не человека… – Повернув голову, устремила взгляд в темноту, сгущавшуюся за дальними колоннами. – Там, кажется, кто-то есть!

Подхватив фонари, мы двинулись за колонны и вскоре увидели их – молодых женщин, девушек, девочек, которые сидели вдоль стены на скамье со связанными руками и ногами с мешками на головах. Одеты они были в одинаковые сорочки до пят.

Я снял мешок с ближайшей девушки – это была брюнетка с кляпом во рту, глаза ее сверкали гневом.

– Дочери аристократов, – сказал я, отвечая на взгляд Анны. – Родители отдали их маркизу, да еще заплатили, чтобы он спас их от неминуемой смерти. Гражданин Боде уверял меня, что на самом деле де Бриссак намерен воспользоваться ими в каких-то своих целях, не имеющих ничего общего со спасением. Он сказал, что их ждет нечто такое, что страшнее смерти…

– Что?

– Не знаю.

Анна вдруг приложила палец к губам и присела.

Я последовал ее примеру.

Мы погасили фонари и замерли.

Дверь бесшумно отворилась, и в зал вошел кучер Дени, а за ним – Манон.

Дени подошел к пустой бутыли и стал раздеваться.

Маркиза вдруг опустилась перед ним на колени и, когда кучер остался в костюме Адама, подалась к нему.

Мы не видели, что они делали, но догадывались.

Догадки наши, однако, оказались верны лишь отчасти.

Не прошло и минуты, как Дени стал уменьшаться в росте, а вдобавок как будто сузился, и маркиза, схватив его за ягодицы, принялась за дело с еще большей энергией, и вот уже кучера не было видно за ее спиной, а когда она поднялась на ноги, Дени исчез.

Манон подбежала к бутыли, прильнула губами к горлышку и выплюнула белую струю. Сосуд наполнился паром, который забурлил, всклубился, стал постепенно сгущаться, обретая форму, и через несколько мгновений в бутыли возник Дени с безвольно опущенными руками и ногами.

Тяжело дыша, маркиза выпрямилась и приложила к губам платок.

– Что же вы не аплодируете, господа? – раздался сзади голос маркиза. – Где еще вы могли бы насладиться таким зрелищем?

Мы вскочили, но де Бриссак остановил нас жестом.

За его спиной маячили слуги.

– Нет-нет, Мишель, уберите свой нож! Вам и вашей подруге никто и ничто не угрожает. Пришла пора объясниться, не так ли? Пойдемте-ка наверх, там и поговорим. – Он поймал мой взгляд. – Даю слово, что в наше отсутствие с этими девушками ничего не случится. – Маркиз с усмешкой поклонился. – Прошу, мадемуазель, и вы, господин д’Анжи!

Поднимаясь по лестнице, мы услышали какой-то шум за стенами, и маркиз взглядом приказал одному из слуг выяснить, что там происходит.

В кабинете де Бриссака, в простенке, висело большое зеркало, в котором я с содроганием не увидел ни маркиза, ни Манон, но зато увидел себя, залитого кровью, и Анну, пытавшуюся на ходу стереть с лица коричневую родинку. Маркиза протянула ей платок и шепнула что-то ободряющее, вызвав у девушки слабую улыбку.

Я опустился на диван, где было место и для Анны, но она предпочла кресло.

Не успел я обидеться, как маркиз с улыбкой протянул мне бокал.

– Старый арманьяк придаст вам сил, мой друг.

Прежде чем сделать глоток, я принюхался, но запаха крови не почувствовал.

Лицо де Бриссака, не спускавшего с меня взгляда, расплылось в улыбке.

Анна так увлеклась удалением родимого пятна, что не заметила моего взгляда.

Де Бриссак прошелся по кабинету и сел в кресло напротив меня.

– Всего несколько дней, как вы здесь, а сколько событий! – Он покачал головой. – Признаться, не ожидал, что вы проявите такую смекалку и настойчивость, дорогой Мишель. Все эти дни мы наблюдали за вами, пока не поняли, что вы достойны нашего доверия…

На всякий случай я учтиво поклонился.

– А когда вы добрались до книги Огюста, стало понятно, что скоро вы сами во всем разберетесь. Поэтому мне хотелось бы попросить вас об одном – воздержитесь от поспешных выводов…

– Честно говоря, – сказал я, – никаких выводов у меня пока нет.

– Тем лучше! – Маркиз согнал с лица улыбку. – Но вы ведь прочли историю о Манон и ее сестре? И, разумеется, обратили внимание на даты, которые не могут не шокировать…

Я нерешительно кивнул.

– Что ж, тогда скажу прямо: в книге написано о нас. Не о нашей семье вообще, а обо мне, Манон и ее сестре Маргарите. Именно тогда, после гибели Маргариты, мы стали мужем и женой, связанными не только любовью, но и пережитым ужасом, виной и состраданием. Именно тогда мы и стали другими… мы не первые в роду, восходящему к древним вивернам, и, полагаю, не последние…

– Виверны. – Я кивнул, пытаясь сохранить невозмутимость. – Ну конечно! Вампиры, оборотни, виверны… существа другой природы…

Маркиз продолжал с нарастающим воодушевлением, словно и не заметив моего сарказма:

– Я дышащий мертвец; мое могущество – кончившаяся греза; моя жизнь в ином мире; я воздыхаю под дебелой плотью, которую мудрые прекрасно называют мраком ума. Отрешившись от здешней жизни, от омрачающего зрения, от всего, что, пресмыкаясь по земле, блуждает и вводит в заблуждение, желаю чище приникнуть в постоянное, чтобы не в смеси с неясными образами, которыми зрение даже самого острого ума вводится в обман, но чистыми очами видеть самую истину. Вся эта жизнь – ничего не стоящий дым или прах для того, кто эту жизнь обменял на жизнь великую, жизнь скоропреходящую – на жизнь постоянную…

– Кажется, – пробормотал я, – эти слова я слышал от аббата Минье, нашего духовника…

– Значит, он цитировал Григория Богослова, но разве это важно? – Маркиз сменил тон. – Мы переходим из одной жизни в другую таким образом, чтобы никто этого не заметил. Для этой цели используются чужие тела, хранящиеся до поры до времени в сосудах, которые вы видели, мой друг. Их много – у нас должен быть выбор…

– А женщины? Женщин я там не видел…

– А чем плоха Диана? – Маркиз улыбнулся Анне. – Наша лучшая актриса, игру которой, Мишель, вы не могли не оценить! Она пока не до конца готова, чтобы вместить дух Манон, но это вопрос времени…

Я оцепенел.

– Мишель! – окликнула меня Манон. – Ради бога, неужели вы не догадывались? Нет? Правда? Если так, то я недооценила Диану!

Наконец я поднял взгляд на Анну.

– Ты ведь меня совсем не знаешь, Мишель, – пролепетала она.

Я покачал головой.

– Совсем не знаешь!

– Я помню, чем пахнут твои подмышки, твой рот, твоя cunnus…

– Ты хочешь сказать, что любишь меня?

Я молчал.

– Но ты же не знаешь меня! – в отчаянии повторила она.

– Когда тебя нет рядом, я хромаю.

В кабинете на минуту воцарилось молчание.

– М-да, – сказала Манон, – чего-чего, а этого даже я не ожидала…

– Тем лучше! – вскричал маркиз. – Вообрази, дорогая, как ярки и свежи будут наши чувства, когда мы встретимся в новой жизни!

Я подскочил.

– Вы хотите сказать…

– Вы, Мишель, – сказал маркиз, – понравились мне, и было бы верхом расточительности упускать такой шанс – возродиться в вашем теле, свежем и сильном…

– Но…

– Нет-нет, друг мой, ни крови, ни боли! Вы даже не вспомните об этой беседе, как забудете и свою прежнюю жизнь. Ну что там в ней было? Скучный Гавр с его набережными в тумане? Покойный отец, которого вы не помните? Может быть, девушка, которая через полгода выйдет замуж и станет толстой стервой? Страх перед будущим, нескончаемый, как осенний дождь? Люди, которые вспоминают о настоящей жизни, только когда им угрожает чума? Да это тьфу, а не жизнь! – Голос его задрожал. – С нами вы станете неотъемлемой частью древнего рода, который от начала начал воплощает связь времен и поколений – copula mundi, мы – темные боги, в жилах которых течет золотой ихор, а не мерзкая кровь, мы можем все – все! – попробовать, не думая о химерах вроде греха, совести, стыда, страха, потому что мы бессмертны, и бессмертны наши прекрасные женщины… – Он перевел дух. – Конечно, кое-какие издержки неизбежны… Скажем, в каком бы теле ни оказалась моя дорогая Манон, рано или поздно на нем появляются следы собачьих зубов – увы, это судьба… Но история не дает соскучиться, поверьте… и у нас всегда будет время, чтобы искупить любую вину – любую! Нам позволено все! Все! Мы хранители знаний, традиций, ценностей, мы…

– А эти девушки?

– Девушки? А, девушки… Ну должен же быть у нас под рукой материал, который пригодится в будущем. Запас карман не тянет, так ведь говорят? Отборный материал, голубая кровь – о таком можно только мечтать. Тела на рынке истории внезапно подешевели – как не воспользоваться такой возможностью? Если бы не революция, пришлось бы пускаться на ухищрения, рисковать, а тут – вот они! Да еще с благословения родителей!

– Но вы ведь не всех оставите, правда? Только тех, кто подойдет, правда? А остальные?

– Остальные?

– Sfridi. Обрезки, отходы – в печь?

– А разве сама жизнь не делает то же самое? Господь ведь тоже делит людей на тех, кто верен ему, и тех, кто против него, и грозит противникам карой, а часто и убивает. Для нас же это просто гигиена, мой друг. Мы не стремимся улучшать общество, пусть этим занимаются те, кто обречен смерти…

Я слушал его, чувствуя, что Анна не сводит с меня взгляда.

– Так, значит, вы все знали с самого начала?

– Ну что ты, Мишель, – сказала маркиза, – это случайность…

– Вы попали сюда случайно, – подхватил маркиз, – но не случайно мы обратили на вас внимание. Да и Огюст вас заметил…

– Господин Боде?

– Бедный Огюст… – Маркиз на минуту помрачнел. – Он тяготился своей кровью, нашей судьбой, все твердил, что душа одна, а границы ее неизменны… бедняга Огюст, несчастный Огюст, один из нас, тяготившийся нашей природой…

В дверь постучали.

– Войдите! – крикнул маркиз, нахмурившись.

Это был слуга.

– Простите, – сказал маркиз, стремительно покидая кабинет, – я на минуту!

– Значит, это вы отправите меня в подземелье? – Я перевел взгляд с маркизы на Анну. – Или ты?

– Ах, Мишель! – Манон улыбнулась. – Выбор за тобой, мой милый. Я сделаю это с наслаждением, Диана – с любовью…

– Ты любишь меня? – спросила Анна.

Я молчал, не сводя с нее взгляда.

– Ответьте же ей, Мишель, – сказала маркиза, прикладывая платок к глазам, – не то я сейчас разревусь от избытка чувств!

Я сунул руку в карман, нащупал пузырек.

Дверь открылась – вернулся де Бриссак.

– Ничего серьезного, – сказал он маркизе. – У ограды собралась толпа с оружием, ну так мы чего-то такого ждали, не правда ли? – Он обернулся ко мне, глаза его горели, как на кладбище, когда он высился над разверстой могилой, облитый молнией. – Вашего согласия никто не спрашивает, мой друг, так уж сложилось, но нам хотелось, чтобы вы хотя бы поняли, ради чего все это делается…

– Но я не хочу!

– Ах, боже мой! – Манон хлопнула себя по коленям. – Да неужели же тебе охота болеть, страдать, чтобы наконец в мучениях умереть, как муха или собака?

И тут мое терпение лопнуло.

– Vaffanculo! – вскричал я. – Vaffanculo! Понятно? Нет? Тогда французским языком вам говорю: идите в жопу, ваша светлость! В жопу!

Маркиз вздохнул.

Я достал из кармана пузырек, выдернул стеклянную пробку и встряхнул сосуд, над горлышком которого возникло облачко пара.

– Любопытно, – сказал де Бриссак насмешливо. – Это вам Огюст всучил? Ах, Огюст, бедный, наивный Огюст… О, черт!..

Манон вдруг побледнела, схватилась за горло, из глаз полились слезы, а нос превратился в жеваный ком.

Никакого запаха я не почувствовал, но у меня распухли губы и нос.

Маркиз взмахнул руками, попятился к окну и с изумленным лицом осел на пол, уронив столик с подсвечниками.

Вспыхнула штора.

Схватив Анну за руку, я увлек ее к двери.

– Мишель, я сейчас задохнусь! – прохрипела она, спотыкаясь и чуть не падая. – Боже, Мишель!..

Мне удалось вытащить ее в приемную и вытолкать в коридор.

– Куда? Куда мы?

– Туда! – с трудом выговорил я. – Отсюда!..

Девушки в подземелье дрожали и вскрикивали, когда мы с Анной – я не хотел называть ее Дианой – снимали с них мешки и веревки, а освободившись от кляпов, закричали в голос. Они обступили нас и выкрикивали наперебой: вопросы, проклятия, жалобы так и сыпались из их милых уст.

Наконец я не выдержал и призвал к тишине.

– Итак, мадемуазель, – сказал я, дождавшись, когда они успокоятся. – Перед вами выбор – остаться здесь и погибнуть или бежать с нами и, может быть, погибнуть. Хотя, если пойдете с нами, остается надежда на спасение. Кто-нибудь да спасется…

– Значит, выбора нет? – спросила черноокая красавица с гневным взглядом.

– Вы можете остаться здесь, и, возможно, кто-то выживет, а кто-то нет. Одни проведут остаток жизни в этих бутылях в ожидании воскрешения, других сожгут в печи, как отходы. У ворот замка бушует разъяренная толпа. Я не знаю, кто они и чего хотят. Возможно, это друзья, которые встретят нас с распростертыми объятиями. Но, может быть, это враги, которые попытаются убить нас. Не знаю. И нет времени выяснять. Позади Стикс, впереди – пылающий Флегетон. Мы можем попытаться пройти через огонь и обрести свободу. Кто-то погибнет… Может быть, вы… или вы… или я… возможно, все мы погибнем…

– Значит, выбора нет, – сказала черноокая.

– Нет, – сказал я. – Но я хотел бы попробовать…

– Да вы революционер! – насмешливо проговорила худощавая блондинка.

– Боже упаси, – сказал я. – Более того, мадемуазель, на самом деле я хочу, чтобы выжила лишь вот эта женщина, только она. Именно она превратила мою кровь в золотой ихор, и это стоит жизни. – Я взял Анну за руку. – А на остальных мне, по правде говоря, плевать.

Девушки притихли.

– До сегодняшнего дня, – сказал я, – да что там, до этой минуты я не знал, что у меня есть девиз. А теперь знаю. И звучит он так: «Navigare necesse est, vivere non est necesse». Так что вы как хотите, а мы пошли…

– Я с вами, – сказала черноокая. – Но мне бы хоть нож в руки…

– Наверху, может быть, найдется какое-нибудь оружие. Сколько вас?

– Девять, – сказала блондинка. – Но пойдут, возможно, не все.

– Что ж, – сказал я, – в путь, мои милые. А что нас ждет, узнаем там, на другом берегу…

Часть III. Урщух

Действующие лица

Помещик Яков Сергеевич Одново, обалдуй, тлетворная тля и сердечный друг Достоевского.

Его дочь Шурочка, Коринна Фиванская, красавица с обожженной коленкой.

Его жена Дашенька Дорн ан Дорндорф, могучая и ненасытная.

Его теща старуха Кокорина, известная домовладелица и живодерка.

Любвеобильная мадам Таллис, впоследствии мадам Одново.

Управляющий кирпичным заводом Владимир Преториус, рационалист и скептик.

Его жена Наталья Ивановна, домовитая и снисходительная.

Его сын Георгий, создатель детектора лжи.

Учитель Купорос, нигилист, богоискатель и сладострастная скотина.

Неистовый Осот, homo delinquent[70].

Знойная красавица Полина Вивиани де Брийе по прозвищу Кругленькая.

Ее любовник из второй спальни Павел Уствольский, загадочное лицо.

Ее сын Виктор по прозвищу Вивенький, донжуан и Copula Mundi.

Великий князь Павел и его наивная племянница Элиза.

Княгиня Сумарокова, известная фурия и труперда.

Варвара Дашевская, Эринна Лесбосская, нигилистка и небесная самка, впоследствии – Мадам Галифе.

Ее сын Иона Плачущий, командир эскадрона Первой конной армии РККА, босоногий заступник и целитель, и его верная жена – хроменькая Татьяна.

Княжна Софья Исупова, Сафо Митиленская, жена Виктора Вивиани де Брийе, слепая кокетка.

Герман Сарторио, магистр фармации, хозяин аптеки, его жена Елизавета (в девичестве Преториус) и их дети – Евгений и Мати.

Господин Дыдылдин, правая рука Сарторио, обладатель ученой степени провизора и убежденный либерал.

Мишель Малиновский, белогвардеец из бывших студентов, милый, но говорливый.

Сесиль Леру-Преториус, немецкая подстилка, кинозвезда и любящая дочь.

* * *

Гибнет моя Византия не потому что враги одолели а потому что состав земли изменился…

Михаил Кукин

28 января 1881 года в 8 часов 38 минут утра Анна Григорьевна Достоевская положила ладонь на глаза мужа и поняла, что он умер.

Смерть Достоевского стала настоящим счастьем для Якова Одново.

Наконец-то у него появился повод, чтобы сбежать из Знаменки, из дома, где с утра до вечера приходилось терпеть капризы беременной жены, скучищу долгих зимних вечеров, отсутствие развлечений, одиночество, которое не могли скрасить ни книги, ни наливки, ни тайные ласки горничной девушки Танечки и ее матери Татьяны.

Все в доме, все в уезде и почти все в губернии знали, что господин Одново состоял с Достоевским в переписке. Сомневающимся он был готов предъявить собственноручные письма писателя, а также письма Льва Толстого, Тургенева, Писемского, Гончарова и других властителей дум и душ, адресованных не обалдую Яшке, как соседи называли его за глаза и в глаза, а глубокоуважаемому Якову Сергеевичу.

Письма эти свидетельствовали, что их получатель интересуется не только картишками, смазливыми босоножками и выпивкой, но и бессмертием души, свободой воли и женским равноправием. Образ Одново мерцал, двоился, заставляя одних хмуриться, других хихикать, всех – держаться от него подальше.

В переписку с известными литераторами Яков Сергеевич вступал от скуки и склонности к фантазиям. Когда на него нападала хандра, он устраивался на диване и воображал себя то человеком, ищущим Бога, то идейным страдальцем, решившим свести счеты с жизнью, то мелким чиновником «с интересами», задыхающимся от пустоты провинциальной жизни, то измученным мужем, разочаровавшимся в семье и браке.

Чтобы дать выход душившим его фантазиям, Одново бросался к столу и принимался сочинять очередное письмо. Он упивался самим процессом вхождения в роль, подбором слов, скрипом пера, запахом сургуча, поиском жертвы, то есть адресата, понимая, что Толстому неинтересны страдания задыхающегося чиновника, а Писемскому – откровения провинциала, ищущего Бога.

Запечатав письмо, он сам отправлялся на почту, после чего заглядывал в трактир, чтобы вернуть душевное равновесие в обществе собутыльников. Затем следовали изнурительно-сладкие дни ожидания ответа, который, впрочем, к тому времени Якову Сергеевичу был уже и не очень-то нужен, поскольку он был занят другой ролью, другим письмом.

Два года назад он женился на Анне Кокориной, влюбившейся без памяти в отставного поручика, героя Шипки и Плевны, красавца и весельчака. Женитьба позволила Якову Сергеевичу поправить дела, но вскоре он понял, что попал в безвыходную кабалу, и затосковал.

Причиной тоски была старуха Кокорина, мать его жены, властная и суровая вдова, известная петербургская домовладелица и живодерка.

Зятя она считала вертопрахом и жуликом, нацелившимся на кокоринское состояние, а потому прислала в Знаменку своего сына Андрея, который не позволял Якову Сергеевичу вмешиваться в дела имения и ограничивал его личные расходы.

«Невыносимый воздух, – жаловался Одново собутыльникам, отправив очередное письмо Толстому или Тургеневу. – Каждому вздоху найдут место в бухгалтерской книге…»

Известие о смерти Достоевского Яков Сергеевич встретил с ликованием.

Никто не посмел усомниться в его праве «поклониться праху пророка и сердечного друга Федора Михайловича»; даже ядовитый надсмотрщик Андрей – зоркие глаза и загребущие руки старухи Кокориной – только взглянул на разложенные перед ним письма, вздохнул и выдал деньги на поездку в Петербург.

Так началась полоса везения в жизни Якова Сергеевича.

И какого везения!

Он впервые в жизни ехал в вагоне первого класса, со всеми удобствами, в хорошей компании, всю дорогу резавшейся в фараона. Яков Сергеевич остался в большом выигрыше и в кои-то веки не был бит: нужная карта шла в руки сама, как сом на тухлятину.

В Петербурге он остановился в «Англии», назвавшись бароном Одново, помещиком, и тотчас бросился к друзьям-интендантам, вместе с которыми обворовывал русскую армию под Плевной и на Шипке. Тем же вечером отправился в театр, а оттуда – к мадам Лилу, где и провел ночь в приятном обществе.

Он играл почти каждый день и ни разу не проигрался. Бывал в театрах, на вернисажах, в светских салонах и публичных домах, курил толстые сигары, пил французское вино и закатывал обеды для друзей в лучших ресторанах столицы. Все любили его, а он любил всех: с либералами он был за «униженных и оскорбленных», с консерваторами – за «православие, самодержавие и народность», в общем, как выразился один из его друзей, Яков Сергеевич был «водой в воде, огнем в огне, говном в говне».

Между делом он забежал в дом купеческой вдовы Клинкострём, стоявший в Кузнечном переулке, на углу Ямской, где оставил запись в книге посетителей, выражавших соболезнование вдове Достоевского, а потом исхитрился пробраться в квартиру, чтобы хоть краешком глаза взглянуть на смертное ложе писателя и те самые часы, которые показывали 8 часов 38 минут, когда остановилось сердце проницателя бездн.

Отъезд из Петербурга Яков Сергеевич наметил на начало марта с таким расчетом, чтобы забежать в Лавру и поклониться могиле «великого пророка и сердечного друга», но все его планы полетели кувырком, когда 1 марта в 15 часов 35 минут на флагштоке Зимнего дворца спустили императорский штандарт, известив мир о смерти Александра II, павшего жертвой злодейского покушения.

Не мог же он, верноподданный гражданин, уехать домой в такое время!

И Яков Сергеевич вновь полетел между столами карточными и обеденными. Он вместе со всеми возмущался Владимиром Соловьевым, который лишился кафедры в университете из-за призыва помиловать тех, кто отнял жизнь у государя. Вместе со всеми восхищался Львом Толстым, который в письме к наследнику престола потребовал помиловать несчастных убийц монарха.

И только дождавшись 3 апреля, когда на плацу Семеновского полка цареубийцы были повешены, он наконец покинул Санкт-Петербург.

По возвращении домой, в Знаменку, ему опять повезло: умерла жена, которая так и не оправилась после родов.

Умом Яков Сергеевич понимал, что радоваться этому нельзя, стыдно, вредно для поджелудочной железы, что Анна была хоть и плаксой и занудой, но страстно его любила, да вдобавок была красавицей.

Он пытался заставить себя страдать, даже завел дневник для «исповеди великого грешника», намереваясь открыть миру, какой он ужасный негодяй, бесчувственное чудовище и тлетворная тля, но после поминок в его спальню явились Танечка и Татьяна, которые всю ночь проявляли чудеса сострадания, и утром он забыл о дневнике и о том, какой он негодяй и тля, да и не было у него никогда протестантской тяги к упорядочению душевного хозяйства…

Через неделю после похорон Анны было решено, что следует наконец крестить младенца.

Во время крещения девочки в Ховринской церкви на священнике вспыхнула риза, случился пожар, батюшка и младенец получили ожоги.

Это событие было расценено, разумеется, как дурной знак, но на радостях уже на третий день о нем забыли.

Старуха Кокорина отозвала из Знаменки сына, назначила содержание для внучки, которую приказала назвать Александрой, Шурочкой, а не Сафо или Коринной, как хотел было отец, и прислала в помощь няньку – свою старшую дочь Дашеньку, которая должна была следить за хозяйством и воспитанием девочки.

Дарья Михайловна была отправлена в Знаменку, чтобы, как выразилась старуха Кокорина, отутмить, прийти в себя после безвременной кончины мужа, мануфактур-советника Дорн ан Дорндорфа.

Одново был поражен высоким ростом и широкими плечами свояченицы, ее хищными усиками, эпической грудью и пышной задницей, которые не могли скрыть никакие ухищрения портних.

Половицы под нею стонали и трещали, тогда как в ответ на шаги Якова Сергеевича лишь робко попискивали.

За ужином он попытался развеселить Дашеньку рассказами о забавных случаях из своей жизни, но она слушала молча, без улыбки, звучно перемалывая цыплячьи кости, и открывала рот только для того, чтобы опрокинуть в него очередную рюмку тминной. Пила она порядочно, но не пьянела.

После трапезы Яков Сергеевич снял было со стены гитару, чтобы развлечь каким-нибудь романсом госпожу Доннерветтер, как он ее мысленно окрестил, но Дашенька встала из-за стола, прямая как выстрел, и приказала гулким голосом: «А теперь – спать!»

Яков Сергеевич не осмелился перечить и зайчиком, зайчиком побежал в свои покои, подгоняемый стоном половиц, который следовал за ним по пятам.

Дашенька без церемоний вошла в его спальню, перекрестилась на образа и стала раздеваться.

Одново был так заворожен зрелищем рождения могучего женского тела из бурлящего облака черных шелков и белоснежных кружев, что до него не сразу дошли слова госпожи Доннерветтер, которая приказала ему занять position de départ[71], а когда дошли, он уже лежал навзничь без одежды, а Дашенька подпрыгивала на нем, всхрюкивая и взлаивая.

Госпожа Доннерветтер взяла на себя все заботы об имении, хозяине и его дочери, отстранив от дел старенькую домоправительницу Марью Власьевну.

Дашенька была справедливой, но строгой хозяйкой, ненасытной самкой, а кроме того, женщиной, которая умела за себя постоять. Первым делом она прищемила хвосты Татьяне и Танечке, а остальным женщинам показала красноречивый кулак величиной с кочан капусты.

Когда старуха Кокорина пожурила ее за связь с неженатым мужчиной, Дашенька в гневе схватила любимую старухину кошку, голыми руками разорвала несчастное животное пополам, обагрив его кровью свою эпическую грудь, и сказала, глядя матери в глаза: «Так будет со всяким, кто попытается меня обидеть».

– Теперь я понимаю, – сказала старуха, – почему твой муж упал с лестницы.

После того случая она перестала приезжать в Знаменку, но лишить Дашеньку наследства все-таки не отважилась.

Однако через два года Дашенька и Одново обвенчались, поскольку вдове мануфактур-советника предстояли роды, и вскоре она произвела на свет мальчика, названного Ильей. На его крестинах состоялось торжественное примирение старухи Кокориной с дочерью и зятем, все плакали, целовались и просили прощения.

После родов здоровье Дашеньки пошатнулось, явились головокружения, мигрени и дурные сны. Целыми днями она лежала в постели, раскладывала пасьянсы, пила пилюли и требовала, чтобы Марья Власьевна толковала сны тоненьким голосом, а не басом, как привыкла.

Ее муж с утра выпивал для аппетита, за обедом – для пищеварения, за ужином – для сна, а в промежутках – для бодрости.

В будние дни он принимал ласки Танечки и матери ее Татьяны, а по субботам и воскресеньям доставал из глубины шкафа книгу «L’Arétin d’Augustin Carrache, ou recueil de postures érotiques, d’après les gravures à l’eau-forte par cet artiste célèbre»[72], которую изучал в компании толстоногой немочки Луизы, гувернантки его жены. Луизе нравилось заниматься любовью в позе Брисеиды, обнимающей Ахиллеса ногами за поясницу, а руками за шею, Якову же Сергеевичу – во всех позах, не требующих чрезмерных физических усилий.

У него наконец-то наступила жизнь, о которой он всегда втайне мечтал: Яков Сергеевич стал счастливейшим из рабов.

Смерть же маленького Ильи, случившуюся через год, Яков Одново постарался не заметить, а такие штуки ему всегда удавались хорошо.

Вторая женитьба и второй ребенок сузили дружеский круг, в котором Яков Сергеевич вращался прежде, да и примирение с тещей, придерживавшейся реакционных убеждений, склоняло к соблюдению определенных границ, за которые нельзя было выходить явно.

Теперь светская жизнь семейства Одново сводилась к визитам в Ильинское – имение господина Вивиани де Брийе, давно обрусевшего француза-банкира, женатого на знойной красавице Полине Дмитриевне, о которой Яков Сергеевич сказал в изумлении после первой встречи: «Пушечный залп, а не женщина!»

Впрочем, супруги де Брийе по большей части жили в Петербурге и за границей, а вот мадам Таллис, занимавшаяся воспитанием их сына Виктора, с удовольствием приняла приглашение и стала запросто бывать в Знаменке.

Ну а с семьей Преториусов сближение было естественным, поскольку они жили под боком, в имении.

Владимир Никифорович Преториус управлял кирпичным заводом, принадлежавшим старухе Кокориной. Больше всего на свете, кроме своей семьи, он любил кирпичи и все, что было с ними связано. За столом он мог подолгу рассуждать о глинистых сланцах, тоншнейдерных машинах и кольцевых печах Гофмана.

Его жена Наталья Ивановна, воплощение домовитости и обаяния, занималась детьми, устраивала любительские спектакли и концерты.

Дашенька говорила, что с мадам Таллис ей интересно, а с Натальей Ивановной – уютно.

Якову Сергеевичу легко удалось найти общий язык с Натальей Ивановной, а вот сойтись с ее мужем никак не удавалось. Сосед одинаково плохо относился и к консерваторам, и к либералам, и даже позволил себе усомниться в том, что Яков Сергеевич слышал своими ушами, как наследник престола ответил тем, кто просил о помиловании цареубийц: «Пусть торжествует человечность, но царствует – закон». По пути из Петербурга Одново передавал эти слова партнерам по фараону, и все были растроганы, а Преториус-старший – обидно рассмеялся.

Зато мадам Таллис оказалась благодарной слушательницей, обладавшей отзывчивым телом и необыкновенно ловким языком, и вот с нею Яков Сергеевич сошелся близко, до щекотки.

Рыжекудрая, с раскосыми зелеными глазами, бойкая и пылкая Шурочка Одново, обстоятельный и сдержанный крепыш Георгий Преториус, артистичный и яркий Виктор Вивиани де Брийе подружились в раннем детстве, невзирая на разительное несходство характеров.

Верховодила в компании Шурочка, она звала Георгия только по фамилии, «чтобы не называть Жоржем», а Виктора Вивиани – Вивеньким, а если они почему-либо осмеливались на нее обижаться, топала ножкой, приказывала просить прощения и целовать ножку, и они просили прощения и с удовольствием целовали ее гладкую коленку, которая была украшена бледным следом ожога, полученного при крещении.

Когда пришло время для подготовки к гимназии, Наталья Ивановна собрала большой совет, на котором было решено заняться домашним обучением детей.

Под руководством Натальи Ивановны дети учились русскому и французскому, мадам Таллис преподавала латынь и математику, а греческий и общую историю – Куприян Полетаев, сельский учитель из семинаристов, которого за глаза звали Купоросом.

Историю он давал своеобразным способом – начинал, например, с крещения Руси, но в середине рассказа принимался рассуждать о расколе и петровских реформах.

– Россия, – говорил он, – существует и одновременно как бы не существует, поэтому рассказывать о ней можно с любого места, с любой точки – из будущего, из прошлого, сбоку и от горшка с кашей, и не ошибешься. Она есть явление космическое, непостижимая и ужасающая сфера Паскаля, центр которой всюду, а окружность нигде. И запомните: никаких отдельных темных богов истории, никакой изнанки истории не существует. Боги, воплощающие красоту и побуждающие нас к подвигам святости, и боги, которые насилуют детей и походя убивают невинных, это одни и те же боги. Они вне морали, они не меняются – меняются наши представления о них: они были силой, которая со временем выродилась в красоту, пока не стала неврозом…

Преториус-старший был убежден, что учитель из Полетаева никудышный. Наталья же Ивановна считала, что Купорос просто опережает возможности детей, рассуждая о судьбе России, Паскале и аморальности богов, но помалкивала, поскольку имела на него виды.

Он был высоким, широкоплечим, костлявым, с волосами до плеч и редкой бородой, свивавшейся в длинные тонкие косицы, носил черное пальто до пят и широкополую шляпу, а его глаза деревенские бабы называли угольями – взгляд его был пронзителен, испытующ и страшен.

Купорос был влюблен в дочь Преториусов – Елизавету, дарил ей полевые цветы, вырванные с корнями, и краснел всякий раз, когда хохотушка Лиза брала его за руку, чтобы увлечь на прогулку.

Он считался почти что членом семьи, обедал и ужинал у Преториусов, а после ужина, неловко держа в своих медвежьих лапах рюмочку с коньяком, беседовал с будущим тестем о конституции и кухаркиных детях, о Надсоне, Чехове и языке эсперанто…

Убеждения его, как говорил Владимир Никифорович, были ядовитой смесью нигилизма и богоискательства, все сильнее отравлявшей русское общество.

– Зачем искать Бога? – недоумевал Преториус-старший. – Займитесь делом, отдайтесь ему со всеми потрохами, чтобы некогда было вспоминать о Боге, и Он сам вас найдет!

Купорос не соглашался:

– Если следовать вашему правилу, то, значит, надо не строить историю, но лишь претерпевать ее. Тогда, Владимир Никифорович, однажды нам явится не Бог, а какой-нибудь внезапный урщух… Явится и сожрет нас с потрохами…

– Это пройдет, – сказала Наталья Ивановна, когда Купорос ушел, – женится, детишки пойдут – и все пройдет. А так-то он обычный говорун…

– «Où la force de l’esprit manque, les mots ne manquent jamais»[73], – ворчливо ответил Преториус-старший.

Однако оба ошибались.

На Троицу Купорос явился босым к Ховринской церкви с мертвой девочкой на руках, встал на колени и признался, что задушил четырнадцатилетнюю Верочку, дочь Осота, потому что испугался ее беременности.

Мужикам пришлось связать Осота, рвавшегося к Купоросу, а учитель так и стоял на коленях с девочкой на руках до приезда полиции, и люди обходили его стороной, с ужасом глядя на его пятки – плоские, белесые, с трещинами по краям…

После падения Купороса жизнь Преториусов резко изменилась: семья переехала в Петербург и поселилась в доме старухи Кокориной на Гороховой улице.

Елизавета вышла за аптекаря Сарторио, чтобы забыть навсегда о Купоросе, и сменила образ беззаботной хохотушки на роль любящей жены и матери.

Георгий, унаследовавший от отца целеустремленность и феноменальную память, а от матери ответственность и уважение к дисциплине, без каких-либо затруднений поступил в знаменитую Вторую гимназию. Она была известна высочайшим уровнем преподавателей, девизом «Вторая – всегда первая» и выпускниками – Анатолием Кони, Евгением Боткиным, Борисом Модзалевским, Яковом Тамаркиным, сенаторами и генералами. В учебе Георгий не был первым среди равных, но до самого выпуска оставался равным среди первых.

Виктор Вивиани де Брийе был зачислен в императорский Александровский лицей, славившийся консерватизмом, простиравшимся до реакционности, выпускники которого принадлежали к правящей элите Российской империи. Нельзя сказать, что учился Виктор блестяще, но директор лицея тайный советник Гартман был поклонником его матери, знойной красавицы Полины Дмитриевны, и считал за честь получить приглашение в ее дом.

Пока ее муж перебирался с одного немецкого курорта на другой, Полина Дмитриевна жила в свое удовольствие в особняке на Лиговке и за короткое время влюбила в себя множество блестящих мужчин – гвардейских офицеров, сенаторов, поэтов, музыкантов, художников и богатых купцов, а однажды у ее подъезда видели карету с великокняжеским гербом.

Шурочка училась в Александровской женской гимназии на Гороховой, а ее родители, отец и мачеха, поселились в том же доме, где проживали Преториусы.

По воскресеньям дети гуляли втроем.

Георгий прочел «Идиота» и повел компанию на перекресток Литейного и Владимирского проспектов, на пересечении с Пантелеймоновской улицей, где Достоевский устроил встречу князя Мышкина и Рогожина.

– Затем они по разным сторонам улицы идут к дому Рогожина на Гороховой, где и исполнился весь ужас их судеб, – заговорил Георгий, увлекая друзей за собой. – Принято считать, что Рогожин жил в доме Дурашкина. Если выбрать самый короткий путь, он составит примерно три версты, скорым шагом – около получаса. Если идти по Литейному и Владимирскому – минут на десять больше. Тридцать – сорок минут оставлены в романе незаполненными – тридцать – сорок минут страшного нервного напряжения, о котором у Достоевского – ни слова. Автор ничего не говорит о том, что думал Рогожин и что переживал князь Мышкин, а это, согласитесь, странно для дотошного Достоевского. Эта пауза – вот это психологизм, вот это вызов воображению читателя!

– Быть тебе, Преториус, сыщиком! – воскликнула Шурочка.

– А вот вам вызов похлеще! – Рослый Вивенький с коварной улыбкой склонился к Шурочке. – Мороженое или лимонад?

– Мороженое! – вскричала Шурочка.

И они побежали угощаться мороженым в ближайшее заведение.

Лето они проводили в Знаменке.

Когда им исполнилось по четырнадцать, Вивенький взял с друзей клятву молчания, после чего выложил на стол толстую книгу, содержавшую под одной обложкой две рукописи, итальянскую и французскую. Первая повествовала о похождениях инквизитора и его секретаря, охотившихся за художником, который обладал волшебным даром превращения дурнушек в красавиц, а вторая – о приключениях шалопая из Гавра, бежавшего от ужасов Французской революции и оказавшегося в замке злых колдунов.

Итальянскую рукопись читал вслух Вивенький, французскую – Георгий.

Дойдя до сцены с инквизитором и моной Верой, Вивенький остановился и посмотрел на Шурочку.

– Дальше, – сказал он, – следует непристойная иллюстрация к непристойной книжке «De omnibus Veneris schematibus, или Любовные позы», состоящей из шестнадцати похабных гравюр и шестнадцати похабных стишков.

Шурочка кивнула, вышла, но вскоре вернулась с книгой, утащенной из тайной библиотеки отца. Это была «L’Arétin d’Augustin Carrache, ou recueil de postures érotiques, d’après les gravures à l’eau-forte par cet artiste célèbre».

– Эта книга повторяет и дополняет твою, – сказала она. – Должны же мы понимать, о чем они говорят.

Вивенький и Георгий читали, не глядя на Шурочку.

– Такое чувство, будто все мы тут голые, – сказал Вивенький, когда отзвучали последние слова французской рукописи.

– А с меня как будто кожу содрали и выставили на мороз, – сказала Шурочка.

Георгий промолчал.

– Даже не знаю, – сказала Шурочка, – хотела ли бы я попасть в руки Джованни Кавальери или жить вечно, как прекрасная Манон…

– А вот мне по нраву роль Джованни! – воскликнул Вивенький. – А еще, наверное, здорово быть бессмертным, как маркиз де Бриссак! О такой власти даже цари не могут мечтать!

– Цена непомерна, – сказал Георгий. – Слишком дорого пришлось бы платить и за волшебный дар, и за бессмертие. Рано или поздно станешь versione vergognosa dell’uomo.

Вивенький презрительно фыркнул, Шурочка томно вздохнула.

– А как твои предки оказались в России? – спросила она.

– Папенька говорил, что де Брийе привез в Петербург пятерых беременных женщин, – сказал Вивенький. – Тогда ведь многие французы к нам перебрались, спасаясь от ужасов революции. Больше я ничего не знаю.

– А чем виверна отличается от дракона?

– У нее два крыла, – сказал Вивенький, – и две лапы.

– Змий, – сказал Преториус. – Георгий Победоносец сражается с виверной.

Их разговор прервала деревенская девчонка, которая сообщила, что Березка нашлась, она у Осота.

Шурочка сорвалась, за нею бросились Георгий и Вивенький.

Березкой звали спаниельку, которую Якову Сергеевичу подарил приятель-охотник, а он отдал дочери «на забаву». Шурочка любила гулять с Березкой, но ругала ее за непослушание. Собака убежала, заблудилась, наконец отыскалась. Но Шурочка испугалась, узнав, что она попала в руки Осота.

Осот был похож на цыгана или абрека – черный, кудрявый, горбоносый. Этот жилистый мужик был наделен огромной силой – руками гнул подковы. Женщинам не было от него прохода. Про него говорили: «Богатый тужит, что хуй не служит, а бедный плачет, что хуй не спрячет», – но говорили за глаза, шепотом. Казалось, он с трудом сдерживается, чтобы не закричать, не наброситься на кого попало, уничтожить, убить, и люди его побаивались, обходили стороной. Считалось, что у него дурной глаз. Иногда он запивал и в пьяном виде кричал: «Так больше нельзя, нельзя!» – но когда его трезвого спрашивали, что нельзя, только отмахивался. Он нанимался то на погрузку кирпича, то сторожем на железную дорогу, то живал по монастырям, но нигде ему не былось, нигде не задерживался, всюду запивал, дрался, мучился и мучил жену. Поговаривали, что после страшной смерти дочери от рук Купороса он и вовсе тронулся умом.

Завидев издали Шурочку, Осот вышел из дома, держа за шиворот Березку, а когда дети вбежали во двор, одним движением свернул собаке шею, швырнул наземь и с ухмылкой уставился на девочку.

Шурочка упала рядом с Березкой, но от волнения только открывала рот, не в силах вымолвить ни слова.

– Да как вы можете! – закричал Георгий.

– Могу, – спокойно ответил Осот. – А ты, сучонок, что можешь? Что? Барину пожалуешься?

Но не успел Георгий ответить, как Вивенький достал из кармана револьвер и выстрелил Осоту в ногу. Мужик упал, скорчился, протяжно застонал, обмочился от боли.

– Не будем мы никому жаловаться, – сказал Вивенький, оставаясь невозмутимым, – но запомни, мерзавец, в следующий раз убью безо всякой жалости!

Георгий поднял Шурочку, Вивенький взял на руки мертвую Березку, и они ушли не оглядываясь.

– С ними можно только так, – сказал Вивенький, когда они похоронили Березку в конце сада. – Можно и нужно. Иначе они сожрут нас с костями.

– Не знаю, – сказала Шурочка. – Не знаю…

– Почитайте Ницше, мои маленькие друзья, – снисходительным тоном проговорил Вивенький. – «Нет ничего страшнее варварского сословия рабов, научившегося смотреть на свое существование как на некоторую несправедливость и принимающего меры к тому, чтобы отомстить не только за себя, но и за все предшествовавшие поколения». И что тут можно добавить?

– Нет, – сказал Георгий. – И даже объяснять стыдно, почему нет. А твой Ницше на главный вопрос «что делать?» не отвечает, потому что он верхогляд, поэт и трус.

– Зато трусы долго живут, – сказал Вивенький. – Но это я не о Ницше, конечно, а про умных трусов.

– А книга Авсония Сидонского? – вспомнила вдруг Шурочка. – Она сохранилась?

Вивенький развел руками.

Вечером Шурочка рассказала о Березке мадам Таллис.

Ольгу Оскаровну уволили, когда отпрыск Вивиани де Брийе уехал в Петербург, и Дашенька Одново взяла ее к себе в качестве компаньонки: Марья Власьевна состарилась до глупости, а толстоногая Луиза только и знала, что пить да блудить.

Мадам Таллис стала второй женой господина Одново, поскольку первую все сильнее одолевали болести. Врачи уже без экивоков говорили Якову Сергеевичу, что ему надо свыкаться с мыслью о невозвратной потере, и мадам Таллис исподволь готовилась к первой роли.

Выпив рюмочку, Ольга Оскаровна говорила, что она красива почти как лошадь, а похотлива как обезьяна, но никто не мог отнять у нее ума, стойкости и животного обаяния. Дочь Якова Сергеевича ей нравилась, что должно было облегчить вхождение в первую роль.

– Видишь ли, Шурочка, – сказала мадам Таллис, выслушав историю о Березке и Осоте. – Мы и такие, как Осот, принадлежим не к разным сословиям, но к разным мирам. В их мире нет места ни «Федону», ни «Идиоту», ни даже Пушкину. Опыт, придающий реакции на жизнь безошибочность, ценится среди них не в пример выше, чем размышление и выбор. Чувствам они доверяют больше, чем доводам разума, а свободе, цинизму и революции предпочитают терпение, тайну и бунт. Если их поставить перед выбором между жизнью и mode de vie[74], они выберут голую жизнь. Они не верят в сказки, но чуда ждут. Однако они – это не то, что следует преодолевать. Мы – одно море. Русское море. Беда в том, что мы уже вышли на берег, а они еще там, в страшной глубине, и если когда-нибудь и выберутся на сушу, то это будет другой берег, не наш… Может быть, мы потому и боимся всего русского, всего православного, что оно полагается на животный инстинкт, тогда как мы тянемся к идеалу, который не требует крови…

– Но с Осотом-то что делать? Сейчас – что? Сейчас – где его место? Должно же у него быть свое место!

– В тюрьме, церкви и армии… или на строительстве железных дорог… – Мадам Таллис тяжело вздохнула. – Но этого, конечно, мало, чтобы обуздать эту святую скотину…

– И что же делать?

– Слепо полагаться на Бога.

Дарья Михайловна наконец отмучилась, и спустя год Яков Сергеевич женился на мадам Таллис. Он сдал, постарел, перестал читать газеты, в погожие дни сидел у пруда в Юсуповском саду, курил сигару и оживлялся только за ужином, выпив две-три рюмки перцовой.

По окончании гимназии Сашенька поступила на словесно-историческое отделение Бестужевских курсов.

Вивенькому прочили блестящую карьеру, в конце которой маячили звезды сенатора, члена Государственного совета, но он, ко всеобщему удивлению, подался в издатели, взялся за выпуск книг для народа.

Преториус в университете изучал естественные науки, медицину, слушал лекции на юридическом факультете, и многие гадали, какое поприще изберет этот одаренный юноша – станет ли врачом, адвокатом, ученым или последует совету гимназического учителя словесности и займется сочинительством.

Товарищи по университету называли Георгия уклонистом, размазней и Господином Ни-То-Ни-Се, поскольку он, по их мнению, пытался встать над схваткой, будучи и против революции, и против рабства. Но когда Капович убил министра народного просвещения Боголепова, повинного в том, что 183 студента Киевского университета были отданы в солдаты за участие в беспорядках, товарищи потребовали, чтобы Преториус определился, с кем он, – с палачами или с честными людьми.

Дело было у Варвары Дашевской, которая жила в свободном браке с Козьминым и Варфоломеевым. Умная и привлекательная, Дашевская притягивала мужские взгляды своими широкими бедрами, высокой прекрасной шеей и голосом – глубоким контральто. А вот ее снисходительный тон и всезнайство многих раздражали.

– Так вы с нами, Преториус, или с ними? – спросила она насмешливо. – Только не надо рассказывать байки о правде, которая у каждого своя. Где много правд, там одна ложь.

– Жить во лжи – естественное состояние животного человека, – сказал Георгий, – и потому-то, думаю, догадываясь о губительности этого состояния, человек бежит от всего естественного к Богу, к принуждению, к рабству в самом чистом, глубоком и положительном смысле этого слова, то есть к подчинению высшему началу, о существовании которого догадывается, хотя подчас ничего о нем и не ведает. И только этот путь, только эти неустанные попытки могут хоть в малой степени содействовать спасению души…

– Пошли плясать поповщина с достоевщиной! – закричал Козьмин. – Нет в мире виноватых, слезинка ребенка, тра-та-та и тру-ля-ля!..

– Так ведь слезинка ребенка и самому Достоевскому не нравилась. Это Иван Карамазов отказывается принимать Бога, если ради счастья человечества прольется хоть одна слезинка ребенка. Но ведь проливается, еще как проливается, и нравится нам это или нет, но мир стоит, и Бог правит, а остальные – живы. История принадлежит остальным. «Или – или» – это опасный максимализм, это не по-божески и не по-человечески. Максималист выбирает бунт и топор, потому что на остальных ему наплевать, ибо он – подросток, бунтующий ребенок, который уверен, что мир с него начался и им закончится. И если устройство жизни ему не нравится, он готов эту жизнь взорвать. А взрослый человек живет после конца света. – Георгий обвел взглядом товарищей, которые смотрели на него презрительно, как Дашевская, и усмехались, как она. – Что ж, скажу больше. Люди, которые верят в окончательное торжество справедливости, – идиоты, а те, кто считает, будто справедливость только на их стороне, – негодяи…

– К какому же классу вы относите нас, Преториус, к идиотам или к негодяям? – ласково спросила Дашевская. – Смелее, не стесняйтесь!

Георгий вздохнул.

– Все помнят, что Прометей даровал людям огонь, то есть возможность влиять на историю, но никто не вспоминает о том, что за это он лишил их дара предвидения, заменив его слепой надеждой, которую мы сейчас называем свободой воли. Наш выбор, к счастью, никогда не бывает окончательным…

Студенты загудели, послышались выкрики, но Дашевская взмахнула папиросой, как дирижерской палочкой, и в комнате стало тихо.

– Что ж, я всегда считала вас человеком… м-м… сложным, – сказала она. – И вы заслуживаете ответа от всего сердца, а не ригористической обструкции. – Она затянулась папиросой. – Басня Эзопа «Лиса и виноград» известна в нескольких версиях. В одной из них мораль не сводится к указанию на недостижимость желаний, мол, «зелен виноград, ну и черт с ним», а формулируется довольно неожиданным образом: «Так говорят все, кто жалуется на свое время, желая жить в другом времени, более благоприятном». Завораживающая мысль. Начиная, наверное, с Петрарки, каждое поколение сетовало на упадок и ничтожество своей эпохи. Это сознание упадка, похоже, соприродно самому гуманизму: размеры потерь известны, приобретения – нет. Но что, если суть эпохи и есть тот виноград, от которого гораздо легче отказаться, ссылаясь на его незрелость, чем дотянуться и действительно попробовать его на вкус? И «мы все» пытаемся вернуть «всех нас» к себе; из вечности, в которой Россия расположилась с комфортом, вернуть ее в настоящее время. Чтобы она не жила, как Жюстина у де Сада: ее хоть в cunnus, хоть в os, хоть в asinus, а душа ее остается девственно чистой. Обрыдла эта ангельская порнография! У нас нет потерянного рая, завещанного отцами, нам только предстоит его обрести и завещать детям. А что же мы хотим завещать сегодня? Терпение? Покорность? Жалкие будни рабов? Как говорил Сенека, non est vestrum ubicumque non estis – мы не можем жить сразу во всех комнатах этого дома. Надо жить здесь и сейчас, в этой комнате, где должен быть порядок. Наш порядок. Расставание с прошлым – это не утрата, а очищение. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное, поскольку только пустота может наполниться будущим! Лучше слепое Ничто, чем золотое Вчера, лучше погибнуть от крайностей, чем от отчаянья!

Студенты вскочили, зааплодировали.

– Реальность с ее косной мощью против нас, – продолжала Дашевская, – человек случаен в мире, лишенном какого-либо смысла, кроме того, который следует этому миру придать, и мы навяжем свой смысл этому миру… мы станем людьми, которые по ту сторону жалости и ужаса реализуют в себе вечную радость становления – радость, содержащую в себе радость разрушения!..

И снова ее наградили рукоплесканиями и криками.

– «Prends garde! Celui qui parle dans ton coeur n’en sait pas plus que toi»[75], – сказал Георгий. – Мы ничего не знаем о будущем, оно для нас – пустота. Летальное обаяние пустоты – разрушительный соблазн дьявола…

– Сердце! Мы вырвем сердце из своей груди, чтобы осветить дорогу будущему! – прокричал Козьмин. – А с Россией поступим по завету Ницше – падающего подтолкни!

– Но Ницше этого не говорил, – возразил Георгий. – Он говорил: «Was stürzt, soll man noch stoßen», то есть не падающего подтолкни, а то, что само падает, следует еще и подтолкнуть, а это другое дело…

– Вы просто старик, Преториус, – перебил его Варфоломеев. – Старый занудный старик. Только и знаете, что цепляться за слова! Соблазн, дьявол, спасение души – да вы из какого века явились? Или вы считаете себя гражданином вечности?

Дашевская поморщилась, но сдержать крикунов уже не могла.

Георгий взял фуражку и вышел.

На следующий день он отправился к Казанскому собору, где собралась огромная толпа возбужденных студентов. Они требовали восстановления академических свобод и выступали против законных установлений, позволявших властям отдавать в солдаты студентов, обвиняемых в антиправительственной деятельности. На митингующих напали жандармы и казаки. Началась свалка. Несколько армейских офицеров вступили в драку с казаками.

«Одного из этих офицеров я видел в момент, когда он прорвался сквозь цепь жандармов, – писал Горький Чехову. – Он весь был облит кровью, а лицо у него было буквально изувечено нагайками. О другом очевидцы говорят, что он бил по башкам казаков обухом шашки и кричал: бейте их, они пьяные! они не имеют права бить нас, мы публика! Какой-то артиллерист-офицер на моих глазах сшиб жандарма с коня ударом шашки (не обнаженной).

Во все время свалки офицерство вытаскивало женщин из-под лошадей, вырывало арестованных из рук полиции и вообще держалось прекрасно. То же и в Москве, где офицеры почти извинялись пред публикой, загнанной в Манеж, указывая на то, что они-де обязаны повиноваться распоряжениям полиции вследствие приказа командующего войсками, а не по воинскому уставу.

На Пасхе в Петербурге ждут новых беспорядков. Того же ожидают в Киеве, Екатеринославе, Харькове, Риге и Рязани…

Несмотря на репрессии и благодаря им оппозиционное настроение сильно растет.

Жизнь приняла характер напряженный, жуткий. Кажется, что где-то около тебя, в сумраке событий, притаился огромный черный зверь и ждет, и соображает, кого пожрать. А студентики – милые люди, славные люди. Лучшие люди в эти дни, ибо бесстрашно идут, дабы победить или погибнуть. Погибнут или победят – не важно, важна драка, ибо драка – жизнь. Хорошо живется!»

В той драке Преториус получил удар шашкой по голове.

Дашевская вывела его из толпы к ближайшей аптеке, где ему оказали помощь.

– Зачем ты сюда пришел? – спросила она, когда они вышли из аптеки. – Ведь не из солидарности же с нами? Ты же презираешь всех этих революционных эпилептиков, хористов революции…

– Рано или поздно приходится делать выбор.

– И с кем же ты? С нами или с ними?

– С меньшинством.

– Но сегодня в меньшинстве они, а не мы!

– С теми, кто всегда был и будет в меньшинстве.

Дашевская усмехнулась.

Преториус остановился на углу Гороховой.

– Спасибо за помощь. У тебя красивые руки… красивые детские руки… Могу ли я пригласить тебя на чай? Скажем, завтра у Бургардта?

Дашевская явилась в кофейню с накрашенными губами, в шубке и кокетливой шапочке. За чаем с пирожными они говорили о двойничестве и безумии – двух важнейших темах русской литературы. Варвара жаловалась на революционеров, которые по привычке, вынесенной из духовной семинарии, неспособны обсуждать Маркса, превращая любой его тезис в догму.

Георгий проводил ее до дома, и на прощание она как бы шутя поцеловала его в щеку – от нее пахнуло дорогими духами.

Наутро в университете только и разговоров было, что о Дашевской. Козьмин и Варфоломеев среди ночи затеяли из-за нее ссору, и она выгнала их в шею, после чего они пожаловались на нее городовому, который, пожурив, велел им идти вон.

Тем летом Шурочка не спешила уезжать из Знаменки.

Утро она проводила в купальне с Ольгой Оскаровной, после обеда гуляла в полях, вечером листала свои дневники, вздыхала, жгла в камине страницу за страницей. Перебирала в памяти разговоры с новыми петербургскими подругами, мечтавшими об идеальном «друге жизни», о будущем, которое не мыслилось без революции.

Шурочка понимала этих девочек из хороших семей, в которых было принято иметь передовые убеждения, презирать полицию и мечтать о светлом будущем, но вспоминала Осота, Березку, Вивенького с револьвером в руке, и это воспоминание удерживало ее от пустых мечтаний и порывов. Еще неизвестно, думала она, кто в случае революции возьмет верх, – мечтатели или Осот. А уж этот homo delinquent в таком деле ни за что не останется в стороне, и с ним справиться будет стократ труднее, чем с самодержавием, полицией и вашими сковородиями…

Она обрадовалась Вивенькому, который приехал по делам в свое Ильинское и заглянул в Знаменку. И хотя Шурочка уже знала, что он щедро расточает направо и налево свою красоту, блеск, остроумие, стремясь покорить всех и всякого, она не могла не подпасть под его обаяние – обаяние веселого, умного и циничного «идейного донжуана», как он сам себя иногда называл: «Человек, сохраняющий верность одному-единственному убеждению, ничем не лучше умственного кастрата, равнодушного к интеллектуальным богатствам мира. Это наш Преториус любит ходить пешком – я предпочитаю летать». И так заразительно при этом хохотал, показывая зубы хищника, что сердиться на него было невозможно.

С ним можно было и подурачиться, как в детстве, и повздыхать о былом, которое соединяло их почти родственной связью.

– А помнишь, как ты топала ножкой и требовала, чтобы мы целовали твой ожог? Как я скучаю по тем временам!

– Ах, милый, мы давно не дети, а чтобы оголить коленку, современной женщине пришлось бы столько с себя снять, что ты помер бы от скуки, ожидаючи…

– Ах, милая, да какой же я был бы русский человек, если б не любил скуки!..

Шурочке вдруг стало жарко, и она сменила тему разговора.

– А что слышно об Осоте?

– Жив-здоров, хотя и хромает. Нога плохо сгибается.

– Это правда, что он тогда в больницу не обращался?

– Правда. Нашел ведьму, которая высосала пулю из его ноги, и сошелся с ней, а жену прогнал. Теперь учительствует… не в школе, разумеется, в секте… И народ вокруг него крутится, собирается… Пророк! Его новым Христом называют!

– Хлысты, кажется, считают себя христами…

– Он не из хлыстов, он – en soi[76]. А хочешь – съездим к нему? Вот прямо сейчас. У меня и дрожки наготове. Или боишься?

Шурочка топнула ножкой:

– Да какая же я была бы русская баба, кабы не любила бояться! Сейчас же и едем!

Вивенький рассмеялся и низко поклонился, разведя руки в стороны.

Похоже, Осот давно перестал заниматься землей, и если раньше его дом стоял на отшибе, то сейчас разросшиеся бурьяны, черная ольха и рябина отгородили его от деревни такой стеной, что жилище оказалось как бы на острове.

– Случись что – не докричишься, – сказала Шурочка.

– А зачем ему? Теперь не он кричит – до него пытаются докричаться…

Осот сидел на крыльце, вытянув перед собой плохую ногу, и курил толстую папиросу.

Силы он явно не потерял, но лицо его заросло густой сединой до глаз.

Оставив дрожки за воротами, Шурочка и Вивенький вошли во двор.

– Здорово, Осот! – крикнул Вивенький. – Принимай гостей!

– Здорово, благодетель, – хриплым голосом откликнулся Осот. – И ты, барыня, будь здорова. Жарко тут – пойдемте-ка в дом.

В доме было, однако, душно, и Осот приказал женщине принести квасу. Она молча поклонилась и вышла.

– Языка у нее нет, – сказал Осот. – Мужики ее за колдовство выпороли, так она от злости язык откусила. Да вы садитесь.

Шурочка заметила картинку в том углу, где у крестьян принято ставить иконы.

– Боже, – прошептала она, наклоняясь к картине. – Откуда она у вас?

– Одна дамочка подарила, – сказал Осот. – Говорит, дорогая…

– Что ты там разглядела? – спросил Вивенький.

– Это очень старая работа, – сказала Шурочка. – Если бы я верила в чудеса, то приписала бы ее эпохе Леонардо…

– Да вы садитесь, барышня, – сказал Осот.

Сели вокруг непокрытого стола.

– Значит, жена – колдунья, а ты колдун? – спросил Вивенький, подмигнув хозяину. – Бога ты не боишься, Иван Петрович.

– А Бога у нас давно забрали, – почти равнодушно проговорил Осот. – И Бога, и Христа, и Духа Святого – всех господа забрали и заставили на своем языке говорить, мы этого языка не понимаем и не любим…

– Но в кого-то же ты веришь, кому-то же молишься! Как твоего бога зовут?

– Урщух.

– Где-то я это имя слышала, – сказала Шурочка. – А что оно значит?

– Антихрист, – подсказал Вивенький.

– Ничего не значит, – сказал Осот, кивком приказывая ведьме разлить квас по кружкам. – Не можем мы молиться старому богу, и Христу не можем молиться. Посмотри на него – красив! Христос – красив, аж глаз болит. А на нас глянь – урод на уроде, дурак на дураке, да у каждого на уме такое, что вслух стыдно сказать. Одна грязь. Хуже грязи. Как можно с этим молиться Христу? Мы же кающиеся животные, потому и не можем прийти в церковь – рога и копыта мешают. А Урщух – он хуже нас, такая дрянь, какой нигде не сыскать, потому он наш, свой, зверский…

– И на него вы возлагаете все свои упования? – спросила Шурочка. – Он и есть ваша надежда?

– А нет никакой надежды, – спокойно ответил Осот. – Когда понимаешь, что надежды нет, легче жить, барышня. Только тогда жизнь и начинается – после надежды.

– И что будет после надежды? Ваш новый мир – он какой?

– Не знаю, – сказал Осот. – Какой будет, такой и будет. Сперва надо этот снести…

– Вы о революции говорите?

– Не. Почем нам знать, что там будет? Что станет, то и станется. Само родится. А родится голое, стыдное, но живое…

– То-то исправник твердит, что всех вас надо бы на каторгу. – Вивенький повернулся к Шурочке. – Говорят, они на своих службах такое вытворяют, что стыдно сказать…

– Карпократ, – сказала Шурочка. – Был такой гностик – Карпократ. По его учению, лучший способ презирать материальный мир – это совершать все возможные плотские грехи, сохраняя свободу духа или бесстрастие, не привязываясь ни к какому отдельному бытию или вещам и внешнюю законность заменяя внутренней силой веры и любви. Карпократ считал, что необходимо изведать на собственном опыте все возможности греха, чтобы отделаться ото всех и получить свободу…

Осот усмехнулся.

– Это с Христом свобода, а с Урщухом – воля. Возвыситься до Христа у нас не выйдет, так мы снизимся, с исподу зайдем, от Урщуха нашего, от шутника и петрушки… Он над человеком любит подшутить, чтоб вытряхнуть из него нутро и показать, каков он на самом деле…

– Человеколюбием ты не страдаешь, – сказал Вивенький.

– А людей больше всего любят людоеды…

– Так, значит, не врет исправник? – спросил Вивенький, подмигивая Осоту. – Значит, и правда совершаете все возможные плотские грехи?

– Нет Христа – нет греха, страха нет. Урщух все позволяет. Да вы квас-то пейте – вкусный…

– А как он выглядит? – спросила Шурочка, с удовольствием прихлебывая квас. – Урщух – как он выглядит?

– А никак, – сказал Осот. – Вот твоя грязь, барыня, как выглядит? Та, которой ты стыдишься молча? Та, которая даже ниже стыда, которую ты прячешь глубже глубокого? О которой ты даже себе боишься сказать?

– Ну… – Шурочка помедлила. – Не знаю, не думала об этом… Может, у меня такого и нет? – Она попыталась улыбнуться. – Или плохо искала?

– Они полагаются на воображение, – сказал Вивенький. – Садятся в круг, накидывают на голову какую-нибудь тряпку и ждут, когда явится Урщух… Мычат, поют, раскачиваются… Женщины обычно набрасывают на головы юбки, под которыми ничего нет, чтобы потом мужчинам было легче до них добраться… У каждого свой Урщух… А икон или идолов и правда не имеют…

– Да ты знаток, – сказала Шурочка. – Что-то у меня голова кружится…

– Наверное, нам пора. – Вивенький попытался встать, но не смог. – Вот черт… мы так не договаривались, Осот…

– Маруся! – крикнул Осот. – Позови-ка нашего мальчишечку!

Кажется, Осот улыбался, подумала Шурочка, прежде чем уронить голову на стол.

Очнулась она в пустой риге на охапке соломы, покрытой рогожей. Провела рукой по груди, поняла, что на ней ничего нет, села, голова пошла кругом.

Рядом лежал молодой губастый мужчина, он тоже был без одежды и как будто спал.

Шурочка перевела взгляд с его пениса на свои бедра и все поняла.

В углу у стены кто-то застонал.

Шурочка опустилась на четвереньки и поползла к двери, по пути собирая свою одежду.

Из угла раздался голос Вивенького:

– Чертов Осот! Боже, какая мерзость…

Он вышел из полутьмы шаткой походкой, голый, с брюками в руках, и, не глядя на Шурочку, запрыгал на одной ноге, пытаясь другой попасть в штанину и чертыхаясь. Ягодицы его были испачканы кровью.

Повернувшись к нему спиной, Шурочка стала торопливо одеваться.

Вивенький достал из кармана пиджака маленький револьвер.

Шурочка вздрогнула от звука выстрела, но не обернулась.

– Иди к дрожкам, – приказал Вивенький.

Она вышла за ворота и села в дрожки, прижимая к груди шляпку в ожидании выстрелов, но выстрелов не было.

Вивенький вернулся с каменным лицом, протянул Шурочке свернутую в трубочку картину.

– Сбежали, – процедил он сквозь зубы, разбирая вожжи. – Н-но, черти! – Посмотрел на Шурочку. – Сегодня же в Петербург. Ты со мной?

Она кивнула и надела шляпку.

Шурочке нравилось бывать в доме Вивиани де Брийе на Лиговке – хозяйка принимала ее по-свойски, как родную.

Муж знойной красавицы умер в Мариенбаде, и тогда-то и выяснилось, что слухи о баснословном состоянии банкира преувеличены. Полине Дмитриевне пришлось многим пожертвовать, чтобы рассчитаться по долгам покойного мужа, хотя ей и удалось сохранить петербургский дом и имение. Но духом она не пала.

Как рассказывал со смехом Вивенький, поклонники его матушки составили что-то вроде союза пайщиков, допущенных во вторую спальню, что позволило прекрасной вдове вести прежний образ жизни.

– Первая спальня служит для приема мимолетных любовников, – объяснил Вивенький покрасневшей Шурочке, – а во вторую допускаются только избранные.

Никто не осмеливался вслух назвать Полину Дмитриевну содержанкой – ее обаяние, ловкий ум, умение ладить со всеми примиряли с нею даже старую труперду княгиню Сумарокову, язвительную, циничную и умную фурию, передвигавшуюся в инвалидном кресле и наводившую ужас на высшее петербургское общество.

Если консерватор князь Мещерский выбирал любовников, оценивая их задницы за бильярдным столом, то либералку Полину Дмитриевну физические достоинства претендентов интересовали мало. В одном она находила острый ум, в другом – талант, в третьем – деньги и с такой страстью отдавалась «предмету», что он отвечал пожаром на искру. Она одинаково не любила ни буйных, ни унылых, предпочитая мир, покой и улыбку, и умела одной гримаской утихомирить холериков и расшевелить флегматиков, за что ее прозвали Кругленькой.

Она бросила внимательный взгляд на сына и Шурочку, которые внезапно вернулись в Петербург, но вопросов задавать не стала. Велела прислуге приготовить ванну для сына и отнести в его комнату закуски.

Вивенький заставил Шурочку принять ванну, сам обтерся полотенцами, которые она использовала. Настоял, чтобы она съела хотя бы яблоко и выпила полбокала вина.

Сначала его забота раздражала Шурочку, но вскоре она поняла, что благодаря Вивенькому ей постепенно удалось успокоиться, взять себя в руки.

– Надеюсь, ты выдержишь последнее испытание, – сказал он, – и я тотчас отвезу тебя к тебе. Нас ждет Павел Иванович.

Шурочка вздохнула, но вниз спустилась с улыбкой на лице.

Павел Иванович Уствольский принадлежал как раз к самому узкому кругу мужчин из второй спальни; более того, он был единственным, кому позволялось держать свое платье в шкафах и носить домашнюю обувь. Те, кто знал, где и в каком качестве он служит, помалкивали, остальные – гадали. Говорили, что члены Государственного совета, министры, сенаторы, а иногда и сам государь в затруднительных случаях обращались к Павлу Ивановичу, и он всегда оказывался на высоте доверия.

При гостях он чаще всего молчал или бросал короткие реплики, а при своих мог и порассуждать.

На этот раз он заговорил о свободе, обращаясь к Шурочке:

– Видите ли, Александра Яковлевна, выступать за парламентаризм, женское равноправие, кремацию трупов, реформу орфографии и календаря – это еще не значит быть либералом. Свобода – бог либерализма – это не только высота человеческого духа, но и трагедия бытия, ибо бремя свободы невыносимо. Человек вообще жив только потому, что большую часть своей жизни, между короткими и смертельно опасными попаданиями в безвоздушное царство свободы, он находит приют на островках необходимости: семья, кровь, кусок хлеба, традиция. Все выработанные веками ритуалы – это спасение от беспощадной и жестокой свободы, которая ведет свою родословную от безмозглого и страшного хаоса. Но мы не бессильны! Экклезиаст считает, что человек – не скотина, он может и должен бросить вызов истории, пойти наперекор, и именно так действуют те, для кого гармония не может быть предустановленной, кого не смущают зло, разлитое в мире, господство порока, злодейства отдельных лиц, страдания невинных, физические бедствия, разрушающие нормальный строй природы, кто всецело полагается на Промысл Божий – непрестанное действие всемогущества, премудрости и благости Господней, которым Бог сохраняет бытие и силы тварей, направляет их к благим целям, всякому добру вспомоществует, а возникающее через удаление от добра зло пресекает или исправляет и обращает к добрым последствиям…

– Ты уже сто раз слышала этого синьора, – сказал Вивенький, поддерживая Шурочку под локоть, когда они спускались по лестнице к экипажу. – Неужели так и не поняла, где он служит?

– На Фурштатской? – предположила Шурочка. – Или на Гороховой? Удаление зла от добра – это как раз Гороховая.

На Фурштатской располагался штаб корпуса жандармов, а на пересечении Гороховой и Адмиралтейского проспекта – Охранное отделение.

– Но я-то ему зачем? Ни одна блоха не плоха?

– За такую блоху многие живое ухо отдали бы не раздумывая. – Вивенький помог ей забраться в коляску и протянул клочок бумаги. – Сделай одолжение, милая, забери коробку по этому адресу и, если не трудно, передай ее завтра в девять утра некоему Константину. Он будет ждать тебя на Певческом мосту. Высокий, в синих очках и гарибальдийской шляпе, не ошибешься. И о вчерашнем происшествии… – Он запнулся. – Это событие связало нас самым неожиданным и странным образом, но я предпочел бы хранить его в тайне, хотя и не могу требовать, чтобы ты поступила так же…

Она поманила его пальчиком и, когда он прыгнул на ступеньку коляски и склонился к ней, легко коснулась губами его щеки и шепнула:

– N’espère pas[77].

К двадцати годам Георгий Преториус обладал достаточным мужским опытом, приобретенным вопреки обыкновению, то есть не прибегая к услугам проституток.

Однажды летом, накануне отъезда с родителями в Крым, он жестоко простудился и вынужден был остаться дома, на Гороховой, под присмотром доктора, горничной мадам Обло и сестры Лизы. Ольга Оскаровна Одново заверила его мать, что будет навещать мальчика, и слово сдержала. Через неделю жар спал, но она не ослабила рвения, тем более что Лизе за беременностью было некогда, а мадам Обло то и дело отпрашивалась на свидания с ухажером.

Георгий чувствовал себя гораздо лучше, а Ольге Оскаровне было скучно, и, когда однажды юноша нечаянно опрокинул на себя чашку с молоком, мадам Одново просто вылизала его языком с ног до головы. Несколько месяцев они встречались в номерах, украшенных тряпичными розами, но постепенно их связь угасла.

Варвара Дашевская была старше его, но безоглядная половая жизнь не сделала ее maîtresse habile[78], и, когда Георгий при первой же встрече попытался выступить в роли Геркулеса, до Деяниры не сразу дошло, чего он хочет. Она не понимала, зачем тратить столько фантазии, сил и времени на простое удовлетворение скотской потребности в ущерб духовной общности, но вскоре вошла во вкус, а через месяц умоляла любовника побрить ее ноги и лобок.

Они вместе прочли манускрипт о похождениях итальянского инквизитора и французского шалопая, и Варвара по-матерински пожурила Георгия за пустую трату времени на такую литературу.

– Видишь ли, Жорж, – сказала она, – вот тут мы с тобой расходимся совершенно. Я невысоко ставлю литературу, преследующую дидактические цели, и никакой Курочкин в моих глазах никогда не будет выше Фета, но красота отдельного человека, даже если это Иисус Христос, ничего не стоит в мире денег, невозможных без лжи и насилия. Красоту надо не искать, не выявлять, а созидать…

– Мы навяжем свой смысл этому миру, – процитировал Георгий, – мы станем людьми, которые по ту сторону жалости и ужаса реализуют в себе вечную радость становления – радость, содержащую в себе радость разрушения…

– Хорошая у тебя память. – Она поцеловала его в макушку. – А другого пути и нет, Жорж. Мы навяжем свою красоту миру, и, если нам это удастся, в мире останется только она, наша красота, настоящая, и это будет торжество справедливости. Навяжем, как Микеланджело навязывал красоту камню, как мужчина навязывает женщине ребенка…

– Но и Микеланджело, и мужчина приходят с любовью, моя Анжелика, а любовь, как утверждал Аристотель, не нуждается в справедливости!

– Любовь в истории называется революцией, мой Медор! Недаром же Ломброзо считал, что революция как историческое выражение эволюции – явление физиологическое, а бунт – патологическое. Христос освободил душу, Ренессанс – человека, Великая французская революция – общество, русская революция освободит и преобразит весь Космос!..

– Что ж, – сказал Георгий, целуя ее в плечо, – снова мы согласны в несогласии.

– Это у нас с тобой хорошо получается. – Варвара откинула одеяло. – И это…

Она сняла другую квартиру, не такую аскетическую, как прежняя, и больше не устраивала студенческих сходок.

Иногда она пропадала на несколько дней, а то и на неделю-другую, но сразу по возвращении в Петербург давала о себе знать, и всякий раз Георгий замечал изменения в ее облике: подведенные глаза, кружевные чулки, локоны до плеч, приятная полнота…

В августе она предупредила, что вернется не раньше середины сентября, и Георгий погрузился в книги, которые откладывал на потом, а утром и вечером взял привычку прогуливаться в одиночестве по набережной Мойки.

Утром 8 сентября 1901 года, в воскресенье, Георгий Преториус энергичным шагом двигался по набережной Мойки в сторону Невского проспекта.

Термометр показывал чуть больше восьми градусов тепла.

Было сухо и пасмурно.

По Певческому мосту прогуливался мужчина в широкополой шляпе.

Вдали на набережной показалась группа всадников, за которыми следовала карета.

С другой стороны Мойки на мост взбежала девушка, которую мужчина, по всей видимости, и ждал.

Когда карета въехала на мост, мужчина в широкополой шляпе бросился ей наперерез. Всадники прибавили ходу, что-то крича. Экипаж замедлил ход – на его дверце можно было разглядеть герб с короной. Пригнувшись, мужчина бросил что-то в сторону кареты. Девушка метнулась в сторону, побежала к Капелле, и в этот миг раздался взрыв.

От неожиданности Георгий присел, прикрыв голову руками, а когда выпрямился, увидел дым, лежащих людей, бьющуюся на мостовой лошадь, развороченную карету, колесо, катившееся в сторону Капеллы, и девушку, с диким воем убегающую от колеса.

Когда она приблизилась, Георгий узнал Шурочку.

Он схватил ее, встряхнул, взял за руку и потянул за собой.

Они свернули в Волынский переулок, выбежали на Большую Конюшенную, перешли на шаг, на Невском зашли в полупустую кофейню, Георгий заказал две рюмки коньяку, Шурочка сняла перчатку с левой руки, рюмку взяла правой, выпила коньяк одним глотком, надела перчатку и замерла, уставившись перед собой в пустоту.

– Не могу никого видеть, – наконец проговорила она. – Как представлю папеньку, Ольгу Оскаровну… Говорить с ними, видеть их… нет, не могу…

– Можем пойти к нам, – сказал Георгий. – Дома никого, кроме прислуги, а родители в Италии…

Ему хотелось взять ее за руку, но он боялся, что от неожиданного прикосновения Шурочка разрыдается.

– Куда-нибудь, – сказала она.

В кофейню вбежал какой-то господин спортивного вида – в клетчатой кепке, полосатых гетрах – и радостно крикнул во весь голос:

– Павел убит! Великий князь Павел!

Посетители загомонили, Георгий взял Шурочку за руку и решительно увлек за собой.

В Юсуповском саду они сели на лавочку, и Шурочка вдруг спросила, нет ли у Георгия папироски. Он открыл портсигар с монограммой, подаренный Варварой, девушка взяла негнущимися пальцами папиросу.

– Понимаю, что сейчас тебе не до разговоров, – проговорил Георгий, поднося спичку к ее папиросе, – но тут как в шахматах: тронул – ходи…

Шурочка кивнула, неумело затянулась папиросой, кашлянула.

– Ничего не понимаю, ни-че-го, – сказала она. – Вчера Вивенький попросил забрать коробку на Лиговке, и я забрала. Это даже не коробка – книга, обернутая бумагой. Сегодня, как он и просил, отдала книгу Константину… который в шляпе… а он…

– Он бросил ее в карету?

– Нет. Он спрятал ее в холщовый мешок и бросил его… но в мешке уже что-то было…

Она откинулась на спинку скамейки и закрыла глаза.

– Если не возражаешь, я буду рассуждать вслух, – сказал Георгий. – По просьбе Вивенького ты передала некий сверток господину в шляпе, но в карету он бросил мешок, где уже что-то лежало…

Шурочка молчала.

– Возможно, Вивенький имеет отношение к этому бомбисту, а может быть, и нет. Возможно, это цепочка совпадений, случайностей. Не исключено, что в свертке, который ты забрала на Лиговке, действительно была книга… или что-нибудь вроде книги… Возможно, Вивенький знает этого Константина, но не знает, что тот – бомбист… – Он вдруг встрепенулся. – Шурочка, а ты уверена, что этот господин в шляпе… этот Константин… ты можешь утверждать, что он спрятал книгу в мешок? Именно в мешок?

– Он стоял боком ко мне, когда прятал книгу… Сейчас я не уверена… Может быть, он опустил ее в карман…

– Что ж, – как можно более мягким голосом проговорил Преториус, – немудрено, что при таком потрясении твоя память сбивается…

– Возможно, я ошиблась, – сказала Шурочка, не открывая глаз, – но погибли люди…

– Пока это слухи. Может, они ранены… или и вовсе живы-здоровы… обыватель поверит любому слуху, любой лжи, лишь бы она была страшной, пугающей…

– Что-то мне стало зябко. – Шурочка взяла Георгия под руку. – Пройдемся-ка…

Ее рука была такой твердой, словно принадлежала мраморной статуе.

– Ложь распознать трудно, потому что это одна из основ нашей жизни. В старину китайцы считали, что от страха у человека прекращается выделение слюны, а честный человек страха не испытывает. Поэтому заставляли подозреваемого в преступлении наполнять рот сухим рисом, и если рис оставался сухим, пока подозреваемому зачитывали обвинение, этот человек признавался виновным…

– Пойдем к тебе, – сказала Шурочка.

В его комнате она попросила выключить электричество и стала расстегивать его рубашку, потом повернулась к нему спиной, чтобы было удобнее, и он помог ей освободиться от платья, ругая себя за то, что не может остановиться, дрожа от нетерпения, а потом она снова помогла ему, а потом ее тело перестало быть твердым как мрамор…

Наверное, они были единственной парой в Петербурге, а может быть, и во всем цивилизованном мире, которая легла в постель полностью раздетой.

Утром Георгий сказал Шурочке, что через год станет совершеннолетним и получит право не только управлять своим имением, но и делать долги, давать письменные обязательства и совершать акты и сделки всякого рода, не спрашивая согласия попечителей, поэтому он просит ее стать его женой, чтобы вместе, рука об руку, пройти жизненный путь и в конце концов упокоиться под сенью смертной…

– Не надо мне никакой сени, – сказала Шурочка, глядя на него с сонной улыбкой, – я всегда думала, что стану твоей женой, с детства думала, Преториус, потому что ни один мужчина из всех, кого я знаю, не годится на роль моего мужа…

– Даже Вивенький?

– Боже сохрани! Никто не знает, сколько в Вивеньком вивеньких, кого он сыграет через минуту – Раскольникова, Фигаро или Акакия Акакиевича. Иногда мне кажется, что он одержим кастрированным Эросом, который не способен любить и поэтому стремится к уничтожению предмета любви…

– Ох, ты, конечно, фантазируешь!

– Ты и впрямь уверен, что он не причастен к тому, что произошло на Певческом мосту?

– Слишком мало фактов…

– Помнишь Купороса? Он все твердил, что у истории нет изнанки. А я вот именно сейчас готова голову дать на отсечение, что это не так. Именно сейчас я чувствую себя куклой, насаженной на чужую руку, и это не Божья рука…

Георгий склонился над ней.

– Мне кажется или ты пытаешься уйти от прямого ответа?

Она вздохнула и закрыла глаза.

– Я согласна стать твоей женой, но должна быть честна с тобой, как ни с кем и никогда. – Помолчала, собираясь с духом. – Позавчера в Знаменку приехал Вивенький, и мы отправились проведать Осота. Помнишь его?

– Конечно.

И Шурочка, не открывая глаз, рассказала обо всем, что произошло в тот день: о разговоре с Осотом, о квасе с приятным привкусом, о парне с огромным пенисом, о бегстве в Петербург и разговоре с Вивеньким на пороге коляски.

– Теперь, – сказала она, открыв глаза, – ты имеешь право требовать, чтобы я вернула тебе твое слово, и мне не остается ничего другого, как вернуть тебе его…

Он склонился над нею.

– Ну уж нет, – сказал он, – тронул – ходи. Таковы мои правила, Дидона.

– Что ж, Эней, – сказала она, обнимая его за шею, – тронул – ходи…

Газеты писали, что при взрыве на Певческом мосту погибли великий князь Павел, его супруга и их дети одиннадцати и тринадцати лет, а также их пятнадцатилетняя племянница и двое конвойных казаков. Преступникам удалось сбежать.

Либеральная пресса констатировала, что власть, которая не слышит голоса общества и не соглашается на уступки духу времени, пожинает горькие плоды своей самонадеянности. Однако террористические акции дискредитируют и тех, кто привержен реформам, и тех, кто настроен более радикально, потому что оправдать убийство невинных детей – слезинку ребенка – решительно невозможно.

Реакционные издания цитировали Ломброзо, который полагал миносеизм – ненависть ко всему новому – врожденным свойством человеческой природы, тогда как филонеизм – любовь ко всему новому – считал болезнью гениев и аффективных дегенератов. И если с гениями, каковых в мире единицы, при определенных условиях еще можно мириться, то дегенераты ввиду их неизлечимости подлежат диссолюции[79].

– Врут и те, и эти, – резюмировал Георгий. – А уж ссылки на Ломброзо, завзятого врага здравого смысла, и вовсе за рамками приличий. Он – артист, фокусник, старающийся всеми способами привлечь к себе внимание, чтобы удержаться на плаву и набить мошну. Хотя и у него есть заслуги. Первая – интерес к преступнику, а не только к преступлению, и вторая – попытка опытным путем, при помощи надежных приборов, установить с достаточной точностью, лжет человек или нет…

И он стал рассказывать Шурочке об испытаниях плетизмографа и гидросмигмографа – приборов для измерения кровенаполнения сосудов и изменений пульса, при помощи которых Моссо и Ломброзо иногда удавалось отличить преступника от невинного человека.

– Мне кажется, следует учитывать не только кровяное давление, но и частоту пульса и дыхания, а может быть, и электрическое сопротивление кожных покровов. Но, разумеется, невозможно все свести к физиологии. Важен не столько сам прибор, сколько правильно составленные вопросы. Иногда ответ на невинный вопрос может выдать преступника с головой…

Шурочка была благодарна Георгию за попытки отвлечь ее от мрачных мыслей, но успокаивалась только ночью, когда могла всем своим голым телом почувствовать его голое тело. Одежда мешала, превращала ее в жертву. Не будь рядом прислуги, она разгуливала бы par le nu[80] по всей квартире, а не только в спальне.

– В этом есть что-то болезненное, наверное, – говорила она. – Хочется содрать с себя кожу и прижаться к тебе всем своим кровоточащим мясом. Это и называется карнальным чувством?

– Если верить Сенеке, грации, дочери Зевса, обнажались, когда желали показать, что в них нет обмана. В других случаях они надевали полупрозрачные одежды, чтобы подчеркнуть свои прелести…

– А ты не находишь странным, что твое занудство меня возбуждает?

И еще одну странность заметила за собой Шурочка: чем необычнее был способ удовлетворения любовной потребности, тем лучше она себя чувствовала. Поэтому все, о чем Георгий стеснялся просить, она в первые же дни предложила сама и испытала небывалое чувств обновления, когда он выбрил ее ноги и лобок.

А самой странной странностью была ее неудержимая тяга к обсуждению не только чувств, но и мельчайших обстоятельств полового акта, хотя она видела, что Преториусу приходится прилагать усилия, чтобы не обидеть ее молчанием.

– Мне все кажется, что я оказалась в саду, – сказала как-то Шурочка. – В садах Виверны. Помнишь сад в том монастыре, где скрывался волшебник Джованни? Там так хорошо, так красиво и так страшно… И ведь понимаешь, что рядом ужасный Змий, и хаос, и безумие, и ведь знаешь, чем все кончится, но нет сил, как хорошо…

Она остановилась в двух шагах от высокого зеркала.

– Я как будто я и не я, – проговорила она, поворачиваясь боком. – Впервые в жизни вижу себя голой с головы до пят, и мне не стыдно. Удивительное чувство: словно читала о себе в какой-то книге, но ничего о себе не знала, а теперь вижу воочию, и открывается нечто необыкновенное, невыразимое и нестыдное…

Через неделю вернулись из Италии родители Георгия, и тем же вечером, в присутствии Якова Сергеевича и Ольги Оскаровны Одново, молодые люди объявили о своих чувствах и намерениях.

Когда буря отбушевала, решили, что поженятся молодые не в следующем году, а в 1904-м, когда Георгий закончит университет, а в остальном – положиться на волю Божью.

Имплементация воли Божьей требовала расходов, потому что Шурочке хотелось физической близости никак не меньше и не реже, чем Георгию, и они стали давать уроки, чтобы оплачивать номер в приличной гостинице.

Счастью Георгия, однако, мешала ложь.

Он не осмеливался рассказать Шурочке о былой связи с ее мачехой, а пуще всего боялся возвращения Дашевской, мучительного разрыва с ней, а потому радовался каждому дню молчания Варвары. Она обещала вернуться во второй половине сентября, но уже минул ноябрь, а никаких вестей от нее не было.

В середине декабря Шурочка в сопровождении Ольги Оскаровны внезапно уехала в Германию, не сказав Преториусу ни слова.

Мадам Обло вручила Георгию письмо и картину, свернутую трубочкой, но отвечать на вопросы отказалась.

Шурочка писала: «Умоляю, верь мне, но не терзай вопросами, на которые я пока не в силах ответить. Я и сама измучена до боли, до крика, до слез разлукой с тобой, возлюбленным мною, как никакой другой возлюблен не будет. Придет время, и все прояснится. Твоя до ногтей и ресниц Ш.».

Развернув картину, переданную мадам Обло, он чуть не упал в обморок. Шурочка как-то со смехом обмолвилась, что дама на портрете похожа на нее, но такого сходства Георгий не ожидал. Эти узкие зеленоватые глаза, высокие скулы, губы, подбородок, вьющиеся рыжеватые локоны, обрамляющие чистый лоб, он целовал по сто раз на дню, и вот ее нет, и он растерян, огорчен, одинок…

А в конце декабря в университете к нему подошел Варфоломеев и с кривой усмешкой протянул немецкую газету. В заметке, отчеркнутой карандашом, говорилось о некоей Барбаре Д., которая была застрелена на террасе цюрихского кафе. Это случилось в полдень. Высокий мужчина в шляпе приблизился к госпоже Д. и трижды выстрелил из револьвера ей в голову, после чего, воспользовавшись суматохой, скрылся. Тело госпожи Д. доставлено в больницу святого Георгия.

– Это Дашевская, – сказал Варфоломеев. – Оказывается, наша Варвара была агентом-провокатором охранки, но товарищи ее раскрыли. Справедливость, как говорится, восторжествовала.

– Откуда вам известно, что это была именно она?

Варфоломеев загадочно улыбнулся.

– Не сомневайтесь, Преториус, сведения из надежных рук.

– Она погибла? Здесь не сообщается…

– Три пули в голову, Преториус! – воскликнул Варфоломеев. – Три пули! Да и не пишут о живом человеке «тело», а здесь написано «тело доставлено в больницу».

Очнулся он на скамейке в Юсуповском саду, на той самой скамейке, на которой Шурочка рассказывала ему о покушении на великого князя, на той же скамейке, где месяцем раньше Варвара вдруг прильнула к нему и прошептала: «С тобой я стала одержимой самкой. На мне только юбка и чулки. Мы можем сделать это где-нибудь здесь? Я готова хоть в кустах, как последняя блядь, ну пожалуйста, Жорж!»

Он потерял и Варвару, и Шурочку, и любовницу, и любовь.

Встал и пошагал к выходу, волоча за собой горбатую тень.

Княжна Софья Исупова была очень хороша собой, довольно умна, но слепа от рождения. Много лет за нею неотступно следовала пастушка – Аннушка, девушка из деревенских, всегда готовая прийти на помощь госпоже.

Софье покровительствовала известная фурия и труперда княгиня Сумарокова, которая передвигалась в инвалидном кресле и своей безжалостной язвительностью наводила ужас на высшее петербургское общество.

Однокашник Вивенького по лицею Мишель Исупов, представляя его сестре, назвал приятеля «Казановой и Протеем нашего времени».

– Так значит, вы бабник, Виктор? – спросила Софья, выговаривая немножко в нос, как делала всегда, когда пыталась спрятать смущение или хотела кого-нибудь уколоть. – И разбираетесь в женщинах? А как на ваш вкус – правда ли, что у меня пленительный стан?

– Безусловно, – ответил Вивенький. – Но в какой же дурацкой книге вы это выражение вычитали, Софья Михайловна?

Она рассмеялась.

– Зовите меня Сафо, хотя стихов я не пишу, а из-за своей красоты и кротости к сафической любви неспособна. Прикажите, пожалуйста, принести вина – выпьем за знакомство.

Оказалось, что Сафо любила театр. По ее словам, обычно все первое действие она напряженно соображала, кто кому кем приходится, а уж потом отдавалась спектаклю без остатка. Ее не волновали декорации и костюмы – она вся обращалась в слух.

– Если судить по вашему опыту, театр – искусство для слепых, кинематограф – для глухих, – заметил Вивенький.

– Ну, по известной причине в кинематографе я и не бываю, – сказала она, тронув пальцем свои очки с синими стеклами. – Братец говорил, что вы занимаетесь книгами…

– Главным образом книгами для народа.

– Лубком?

– Просветительской литературой.

– А вы впрямь донжуан или Мишель, как всегда, приврал?

– Скажите, Сафо, что я должен ответить, и я отвечу.

– Да вы хитрец!

– А вы кокетка.

– Боже мой, я?! – Она протянула ему свой бокал. – Впрочем, это вы на меня так действуете. От вас веет чем-то таким… таким этаким… Научите меня целоваться?

– Сафо… – Вивенький запнулся. – Ваше сиятельство…

– Наше сиятельство вас оскорбило? Или я попросила о чем-то невозможном? Аннушка тоже говорила «невозможно», но ведь я ее выучила по-французски, и она даже не забрюхатела!

Из дальнего угла гостиной к ним подъехала в своем кресле княгиня Сумарокова.

– Чем это ты, милая, так поразила господина де Брийе? Мне казалось, это невозможно…

– Спросила, не научит ли он меня целоваться, а месье вдруг скуксилось.

– Ох, уж это обсуждайте без меня. – Старуха развернула кресло. – Одно скажу: с огнем играете, детки!

– Приходите в субботу, мы будем ждать вас, господин де Брийе, – сказала Сафо, протягивая руку для поцелуя, а другую – Аннушке. – До встречи, Виктор Евгеньевич.

Он молча поклонился.

Друзья, знакомые, сослуживцы, любовницы и начальники – все восхищались его самообладанием и находчивостью, но тем вечером Вивенький до того растерялся, что по возвращении домой рассказал обо всем матери.

– Ей скоро тридцать, ни о каком замужестве и мечтать не могла, – задумчиво проговорила Полина Дмитриевна, – и мужчин она, разумеется, не знала. А жаль: очень уж хороша, в опытных руках могла бы стать садом наслаждений. Немножко взбалмошна, любит дразнить гусей. Помню, как-то пригласила к себе множество светских дам на литературный вечер и устроила громкую читку «Капитала». Ты, милый, конечно, донжуан, но интрижкой тут не обойдется, разрыва она тебе не простит ни за что. И своей слепоты не простит…

– В мыслях не было никакой интрижки! – воскликнул Вивенький. – Мы и виделись-то от силы полчаса. Она бесспорная красавица и безусловная кокетка, но не до такой же степени! А может, зря я тут понапридумывал и она просто пошутила?

– А что же Шурочка?

Он бросил на мать быстрый взгляд.

– А что Шурочка?

– Я-то не слепая, милый.

– Да что толку? – проворчал Вивенький. – Но мы сейчас не о ней – что делать с этой Сафо? Как быть, черт побери?

– Не жди от меня совета, – сказала мать. – Ты всегда полагался на вдруг, так почему же не сейчас? Она ведь тебе понравилась?

– Очень, – со вздохом признал он. – Но разве влечение к слепой девушке не кажется тебе нездоровым?

Мать с улыбкой поцеловала его в щеку и вышла.

Мало того что он растерялся в тот вечер, так еще и истерзался в ожидании субботы.

Он попытался описать на бумаге свои чувства и мысли, но в конце концов пришел к выводу, что старые добрые выражения вроде «бури чувств» лучше всего – потому что не вдаются в детали – передают то, что с ним происходит, а термин fuga idearum, которым пользуются психиатры для обозначения резкого ускорения мышления с непрерывной сменой одной незаконченной мысли другой, дает исчерпывающее представление о том бешеном потоке бессвязных образов, перед которыми пасует речь.

Вивенький приехал к Исуповым после полудня.

Аннушка проводила его к княжне, которая ждала его в малой гостиной, и удалилась.

Она провела ладонью по его голове, склонившейся к ее руке, и проговорила, чуть гнусавя:

– Простите меня, гоподин Вивиани, за дурацкую выходку. Прощаете?

Он обеими руками взял ее лицо и поцеловал, обнял, она прижалась к нему так, что почувствовала его, а он не мог отпрянуть, чтобы не показаться смешным, и поэтому стал целовать ее с силой, всасывая ее губы, и тогда она, не отрываясь от него, потянула его к дивану, упала, и, пока он снимал с нее туфли и панталоны, пока отстегивал чулки, рвала на груди пуговицы, а когда добралась до лифчика, то просто спустила его на живот и, схватив Вивенького за волосы, выгнулась и заставила его целовать ее грудь, разводя ноги, чтобы он наконец вошел в нее, и широко открыла рот, но не закричала, а застонала с облегчением, подаваясь и подаваясь ему навстречу, а когда все закончилось, с нежностью провела языком по его губам, вся дрожа и дыша счастьем, и он ей отвечал, весь дрожа и дыша счастьем…

Тем же вечером они открылись ее родителям, и князь Михаил Петрович пожелал поговорить с Вивеньким с глазу на глаз.

– Вы сами понимаете, милый, что так дела не делаются, – сказал он. – Однако Софья Михайловна – случай совершенно из ряда вон. Не могу знать, надолго ли вас хватит, но выше всего для меня – ее счастье, а там будь что будет, Бог не выдаст, свинья не съест. По моему разумению, поступить нам с вами должно следующим образом. Вы отправитесь за границу, скажем, в Швейцарию или Францию, но уедете по отдельности, а встретитесь уже там. О деньгах не беспокойтесь. Государь, само собой, будет недоволен, но поймет, а через годик-другой и простит. Ну а тем временем Катерина Ивановна займется общественным мнением… Я разумею княгиню Сумарокову, известную вам…

– Князь Михаил Петрович, я располагаю средствами, достаточными для счастья вашей дочери, – сказал Вивенький. – Я люблю ее, ваше сиятельство, и, поверьте, приложу все силы…

– Верю, верю, милый! – Князь махнул пухлой рукой. – Кабы у вас с нашей Софьей Михайловной случился ребеночек, то и всем было бы счастье, и вернетесь, и поженитесь, и будем с вами в подкидного играть да чаи распивать. А теперь собирайтесь, дружок, и с Богом! Пока же можете у нас бывать, но явно и с умом. С умом, Виктор Евгеньевич!

Спустя две недели Вивенький уехал в Цюрих, где и встретил Сафо, прибывшую через несколько дней в сопровождении Аннушки.

В январе 1903 года они обосновались в Париже, в просторной квартире неподалеку от Фобур-Сент-Оноре.

Вивенький поступил в распоряжение господина Ратаева, заведующего заграничной агентурой департамента полиции Российской империи, и занялся русскими делами во Франции.

В конце года Сафо родила двойню, мальчика и девочку.

В детстве Вивенький считал отца героем только потому, что его левую руку украшал перстень с черным плоским камнем, на котором была изображена красная голова дракона. Маленький пузатый банкир, однако, объяснил сыну, что никакой его заслуги в этом нет – перстень с виверной в их семье переходит от отца к сыну вот уже четыреста лет, и разочарованный мальчик передал титул героя сначала д’Артаньяну, затем графу Монте-Кристо, а потом Лекоку, Рультабию, Шерлоку Холмсу и Нату Пинкертону.

Лицеистом он мечтал о карьере сыщика, но однажды узнал, что следствием и дознанием в России имеют право заниматься только люди в погонах и мундирах, то есть полицейские, жандармские, судебные и прокурорские чиновники, а лицензии на занятие частным сыском вообще не предусмотрены российскими законами.

Сильный, рослый, красивый, неглупый, он больше всего хотел внимания, но отец бывал дома лишь от случая к случаю, а мать неустанно боролась за поддержание мировой гармонии, разрываясь между первой и второй спальнями.

Он стал героем горничных, умилявшихся, когда «мой красавчик» целовал их ножки, скользя губами выше, выше и выше, и героем лицея – никто не умел так ловко запустить камнем в городового, а потом пройти мимо него с невинной физиономией, никто не мог так стремительно промчаться по неокрепшему льду и выскочить на берег, не замочив даже подошв, и никто не понимал, как у него получается снять связку ключей с пояса лицейского сторожа, не разбудив старика.

В шестнадцать лет он проследил за Преториусом до гостиницы, а когда тот вышел из номера, украшенного тряпичными розами, проскользнул внутрь, и Ольге Оскаровне не оставалось ничего другого, как снова откинуть одеяло. А Георгий так никогда и не узнал о проделке друга-соперника.

Застав замужнюю подругу матери полураздетой в объятиях мужчины, он запросто явился к ней потом домой и назначил цену за молчание. Вивенький овладел жертвой, упиравшейся руками в стену, за которой ее муж обсуждал с гостями условия банковского кредита, и испытал истинное наслаждение при мысли, что его могут поймать с поличным.

Он легко заводил знакомства в самых разных слоях общества – у него были приятели среди маклаков, извозчиков, почтальонов, буфетчиков, проституток, уранистов, карманников, дворников, городовых полицейских и даже среди халат-халатов, как в Петербурге называли татар-старьевщиков. С ними он находил общий язык лучше, чем с людьми своего круга, которые дня прожить не могли без разговоров о язвах монархии, преимуществах конституции и судьбах апофатической России.

Вечерами он бродил по самым опасным местам, словно испытывая себя, готовый в любой миг бежать или пустить в ход револьвер, который всегда носил в кармане.

Он чего-то боялся, но не понимал чего, он мечтал о другом будущем, не о том, которое было предначертано выпускнику Александровского лицея, но каким оно должно быть – тоже не понимал, и это мучило его.

Все изменил Чехов.

Вивенький прочел рассказ Чехова «Ионыч», и перед ним разверзлась бездна.

Прочитав рассказ с лету, он тряхнул головой и вернулся к первой странице, и так перечитывал это небольшое произведение раз за разом, с утра до вечера, а потом и всю ночь до утра, пока не обнаружил, что губы его искусаны в кровь, пальцы дрожат, а икры сводит судорогой…

Этот довольно небрежно, словно между делом написанный рассказ с его героями, характеры которых были очерчены пунктиром, как будто и не предполагая никакой глубины, – этот рассказ втянул, всосал, вожрал его, грубо перемолол и выплюнул, превратив в другого, окончательного человека.

Казалось бы, и персонажи, и обстановка, и весь строй этого рассказа ничем не выделяли его из чеховских произведений, но именно «Ионыч» был пережит Вивеньким как откровение о нем, Викторе Вивиани де Брийе, и ничего стыднее, позорнее, ничего жесточе, безжалостнее он до того не слыхал о себе.

Он проживал этот рассказ в роли доктора Старцева, одинокого, неглупого, чуткого к пошлости, хотя и неглубокого человека, который сначала вел себя как все русские идеалисты, а потом – как все проигравшие русские идеалисты, сожранные обыденностью и превращающиеся со временем в оппортунистов, циников и пессимистов.

Он проживал рассказ в роли Ивана Петровича Туркина, пошлого острослова, который всю жизнь боится даже приблизиться к подлинной жизни с ее болью, проживал в роли его жены-графоманки, в роли его дочери с ее глупыми мечтами о сценической карьере, капризностью и страхами, в роли лакея Павы, в роли кучера Пантелеймона, и эти прожитые Вивеньким жизни были бездарны, пусты, мертвы, ничтожны…

Тогда-то он и понял, чего на самом деле боится больше всего, какой страх превосходит все его страхи, и это был не страх смерти, не страх показаться смешным, не страх перед насилием – это был страх Раскольникова перед ничтожностью: мечтая вознестись до Наполеона, он убил всего-навсего жалкую старуху-процентщицу, а потом был вынужден лгать и оправдываться перед заурядными людишками.

Вся жизнь, вдруг понял Вивенький, весь космос, от звезд до червей, устроен против человека, против его чувств и мыслей, против того, чтобы он вырвался из ничтожного своего состояния, позволяющего сохранять жизнь, но ведущего прямиком к деградации, против того, чтобы он вырвался из времени, чтобы его выбором был не выбор рода деятельности, места жительства, друзей или врагов, но выбор места в жизни, места, достойного его царственного величия…

Он хотел быть повелителем своей жизни, а не травоядным пользователем своего тела. Он не желал влачить существование адвоката, генерала, сенатора, мужа, отца, законопослушного подданного, чтобы потом быть похороненным на кладбище губернского города С., где пошлый доктор ждет пошлую дурочку, разглядывая пошлые надгробия и проникаясь пошлым «поэтическим чувством»…

Все эти законы – законы звезд и червей – продиктованы смертью, и хоть ты упейся Софоклом и Монтескье, Платоном и Толстым, они, эти плоскостопые законы, так и будут сводиться к одному и тому же – к die Ordnung und der Gehorsam[81], а значит, нужно стремиться к другим, новым, небывалым законам и не возрождать справедливость, потому что в прошлом ее не было, а устанавливать ее, учреждать, следуя к ней путями произвола.

Теперь он понимал, почему Гюго, несколько раз пытавшийся написать предисловие к «Отверженным», остановился на самой лаконичной версии: «Ce livre n’est pas autre chose qu’une protestation contre l’inexorable»[82].

Губернский город С. клокотал и гноился, его улицы пылали стыдом, его обыватели, покрытые невидимыми струпьями и язвами, отравляли воздух дыханием мировой чумы, вселенской холеры, кладбищенская земля тряслась, из могил выбирались мертвецы, воющие, плачущие, взывающие к последней справедливости, Вивенький задыхался в этом мире, сидя за письменным столом и глядя в окно на тусклые краски петербургского рассвета…

Именно тогда он понял, что униженные и оскорбленные – вовсе не только бедняки, неимущие классы, нет и нет, униженные и оскорбленные – все, от царя до нищего, от Сына Божьего до амебы, все – жертвы существующего порядка вещей, который поэтому и должен быть уничтожен…

Паталогоанатомия Чехова оказалась страшнее пустынь Иезекииля и чудовищ Апокалипсиса, страшнее дантовского Ада и достоевского Мертвого Дома.

Краснорожий Ионыч воссел жутким ангелом на вершинах его сердца, ангелом, напоминающим о смерти, а у порога души разверзлась русская бездна…

Отныне, думал он, его судьба может быть именно и только либо ничтожной, либо protestation contre l’inexorable.

После такого потрясения идут либо в полицию, либо в революцию, и Вивенький смутно догадывался, каким будет его выбор.

Тем вечером, одевшись попроще, он направился в сторону Сенной, в район Вяземской лавры, – так назывались трущобы, тянувшиеся до Фонтанки.

Когда-то эти места славились ночлежками, борделями под вывеской семейных бань, знаменитым «Малинником», где женщины – они стоили тридцать копеек и встречали клиентов с одним полотенцем вокруг бедер – обслуживали по пятьдесят клиентов в день. И хотя давно прошли те времена, когда полицейские считали отправкой на театр военных действий назначение в Спасскую часть, куда входил район Сенной площади и Вяземской лавры, здесь по-прежнему роились воры, нищие, проститутки, грабители, убийцы и прочие виви.

Внезапно кто-то схватил его за руку, и он услышал женский голос: «Не желаете ль свежатинки, господин барин?»

И в этот миг Вивенький почувствовал себя словно сорвавшимся с привязи, внутри вскипело веселое и злое бесстрашие, и казалось, что бы он ни сделал, ему за это ничего не будет, потому что можно.

В каморке наверху ждала толстенькая девушка лет двенадцати – тринадцати, едва освещенная сальной свечой, оплывавшей в глиняной кружке. Размалеванное ее лицо было круглым и тупым. Хозяйка сунула деньги в карман и вышла, закрыв за собой дверь. Девчонка скинула одежду и по приказу клиента закрыла глаза и открыла рот. Вивенький вставил ствол револьвера в ее рот, нажал курок, взял кружку со свечой и вышел не оглядываясь. Снизу по лестнице навстречу бежали двое. Он застрелил и их. Спустившись на улицу, прикурил от свечи и не торопясь двинулся домой.

Никогда еще не испытывал он такой отрешенной легкости и радости, и никогда на его памяти в Петербурге не было такой безветренной погоды: пока он шел от Сенной до Лиговки, язычок пламени в кружке ни разу не отклонился.

В вестибюле он столкнулся с Уствольским, молча обошел его и поднялся к себе, и только тогда погасил огонек свечи.

Павел Иванович посмотрел ему вслед, но не стал задавать вопросов.

Через несколько дней, когда утихла газетная шумиха по поводу очередной «слезинки ребенка» – убийства в Вяземской лавре, Уствольский пригласил Вивенького в библиотеку и без предисловий предложил ему вступить в Отделение по охранению общественной безопасности и порядка:

– Убийство вяземской блядчонки – это проба сил, но в отличие от героев Достоевского вы только переполнены желанием жить поверх законов и морали, не имея, однако, ни идеала, ни цели. У нас вы все это обретете в полной мере, а при этом – широкие возможности для проявления всех сторон вашей незаурядной личности. И только от вас будет зависеть, умрете ли вы куклой или станете кукловодом, повелевающим миром. Поверьте, у секретного агента больше возможностей для изменения хода истории, чем у монарха, генерала или банкира…

– А как же народ, о котором говорят революционеры?

– Народ? – Павел Иванович вскинул брови. – Но мы и есть народ!

Закончив лицей, Вивенький, к удивлению всех, кто его знал, отказался от государственной службы. При содействии друзей Уствольского он устроился в издательство, где вскоре стал незаменимым человеком – ловким администратором и редактором. Его выступления в печати принесли ему некоторую известность.

Виктор Вивиани – теперь он писался без де Брийе – искал авторов среди тех, кто стремился к свержению монархии, пусть на словах, сколачивал кружки и общества, обзаводился связями среди социал-демократов, социалистов-революционеров, участвовал в тайных сходках, дружил с Михайловским и Пешехоновым, Гершуни и Азефом, составлял отчеты в Охранное отделение, подписывая их псевдонимом Виверна.

Его протеическая натура наконец-то нашла выход, но подлинную свободу давала власть над женщинами. Он легко соблазнял анархисток и социалисток, кухарок и баронесс, матерей в присутствии дочерей, дочерей в присутствии матерей, худых и толстых, девственниц и молодящихся старух, русских и евреек. Стоило ему поговорить с ними несколько минут, случайно коснуться руки, улыбнуться, и женщины начинали нервничать, опускать глаза, учащенно дышать, и через час-другой они уже принадлежали ему целиком, до ногтей и ресниц.

Немногие из них становились его любовницами, другие исчезали из его жизни навсегда – их судьба не интересовала его ничуть.

Эта безоглядность чуть не обернулась бедой.

Одна из его бывших жертв вдруг попросила о встрече и в его объятиях призналась, что ей не шестнадцать, а пятнадцать и что она, кажется, encein-te[83], о чем вынуждена сообщить своим ближайшим родственникам, заменившим ей родителей, то есть великому князю Павлу и его супруге.

Она была чрезвычайно наивной девочкой, которая не могла оценить важности того, что сказала, но Вивенький сразу понял, что это катастрофа. Он не стал выяснять, как ей удалось на балу-маскараде остаться наедине с незнакомым мужчиной, а потом еще три или четыре раза встречаться с ним в гостиницах, и куда смотрели гувернантки, лакеи, жандармы, казаки и филеры из охранки. Сейчас это было не важно. А вот что было действительно важно, так это его судьба, его будущее.

Ему удалось склонить Элизу к молчанию, но, если она и впрямь беременна, действовать нужно было безотлагательно. Застрелить ее? Задушить? Утопить? Чушь, бред и дичь. Да случись что-нибудь с Элизой, все европейские газеты поднимут шум до небес, вся полиция, жандармерия, разведка и контрразведка Российской империи расшибутся в лепешку, чтобы поймать и наказать злодея, покусившегося на невинное дитя.

Следовало срочно придумать выход, и той же ночью на него снизошло озарение, сначала напугавшее его до полусмерти, а потом заставившее составить план действий – немедленных и безошибочных.

Потом, годы спустя, он несколько раз принимался за написание книги о человеке, которому удалось в безвыходном положении на одном вдохновении перехитрить судьбу, прибегнув к самым ненадежным средствам, которые неожиданно даже для него оказались самыми результативными.

Главный герой книги за несколько дней создал на пустом месте террористическую сеть из случайных людей, которые ничего не знали ни о конечной цели плана, ни друг о друге.

Благодаря своему положению и умению заводить связи он нашел поставщика материалов, студента-химика и провизора, которые доставили и изготовили части взрывного устройства, хотя по отдельности каждая часть не вызывала никаких подозрений.

Он изучил все пути великого князя Павла, установив, что по воскресеньям он с семьей обязательно отправляется в Зимний дворец через Певческий мост.

Он обольстил и уговорил бывшего студента, обиженного на начальство и впавшего в ничтожество из-за пристрастия к морфию, решить раз и навсегда, тварь он дрожащая или право имеет, и тот согласился бросить бомбу в карету.

Девушка, никогда не вызывавшая у полиции даже малейших подозрений, доставила на Певческий мост важнейшую часть бомбы, которой студент-морфинист подорвал карету.

В тот же день поставщик, студент-химик, провизор и бомбист были застрелены из разных револьверов в разных местах Петербурга, а их тела спрятаны.

Не тронул он только девушку, хотя именно она могла привести полицию к организатору покушения. Быть может, он любил ее, а может быть, рассчитывал на родовую болезнь русского интеллигентного человека, который, как всякий незаконнорожденный, ненавидит закон, боится его и в случае чего не выдаст преступника, а уж политического и подавно.

Розыск злодеев оказался безрезультатным.

Террористический акт потряс Европу, но никому и в голову не пришло, что его целью был не член царской семьи, а пятнадцатилетняя девочка, племянница великого князя, забеременевшая от секретного агента Охранного отделения. И никто не мог и подумать, что это убийство за несколько дней подготовил и осуществил один человек, да что там – молокосос, а не грозная тайная организация.

План мог провалиться в любой миг. Поставщик мог не раздобыть вовремя все необходимые материалы. Студент-химик или провизор могли проболтаться друзьям о простом заказе, который стоил несоразмерно больших денег. Конвой в последнюю минуту мог изменить маршрут. Девушка могла заболеть или проспать встречу с морфинистом, а он – передумать, струсить или привлечь внимание полиции. Наконец, бомба могла не убить, а только ранить тех, кто находился в карете, и все усилия пошли бы прахом.

Успех зависел от случая, дело висело на волоске, однако надежда на русский авось и достоевское вдруг оправдала себя полностью.

Впрочем, книга так и не была написана.

Вивенький подолгу сидел за письменным столом с пером в руке, глядя на чистый лист бумаги и перебирая в памяти события тех дней.

Уже через час после взрыва на Певческом мосту он, как и сотни полицейских и жандармов, занялся поиском злоумышленников.

Поиски оказались тщетными, но одного важного побочного результата Вивенький добился.

Он не мог забыть того, что сделал с ним Осот, и ждал случая, чтобы поквитаться.

Они договаривались, что Шурочка окажется во внезапном положении, из которого ее выручит Вивенький. Разумеется, вслух об этом не говорили, однако границы допустимого были очевидны обеим сторонам. Осот нарушил договор, забыв о том, что нарушение незримых границ стократ опаснее, чем покушение на границы явные.

Исподволь Вивенький продолжал следить за домом Осота и, как только узнал, что тот вернулся восвояси, устроил налет на «гнездо подозрительных элементов». Правильно организованный выстрел со стороны гнезда, уложивший одного из нижних чинов жандармерии, вызвал ответный огонь. Осота добили шашками. Его немой жены среди трупов не оказалось, но в таком деле не обходится без мелких издержек.

А вскоре случилась встреча с Сафо, любовь к которой он пронес через всю жизнь, и об этом он мог вспоминать бесконечно.

Но рассказать всю правду о том, что предшествовало событиям 8 сентября 1901 года, он так и не решился.

Его останавливали не моральные соображения, не реакция возможных читателей, которые могли назвать эту историю фантастической или лживой. На это ему было наплевать. Вивенький много раз пытался рассказать эту историю, но от раза к разу, от попытки к попытке все глубже сознавал, что именно тогда он совершил нечто совершенно невозможное, небывалое, внеразумное, достиг небесного пика или адского дна, недоступных для простых смертных, стал copula mundi – звеном, связующим мир в его вершинных и в его низменных проявлениях, обрел подлинное величие за гранью добра и зла, и это чувство собственной божественности или инфернальности, озарявшее всю его жизнь и придававшее ей священную значимость, следовало хранить нерасплесканным, в тайне до той минуты, когда его черная кровь превратится в золотой ихор и он займет место ошую Господа или одесную Сатаны…

Аптека Сарторио находилась в первом этаже дома Кокориной и считалась образцовым заведением, которое отваживалось конкурировать с аптекой самого Пеля, поставщика Двора.

О характере Германа Ивановича Сарторио и его убеждениях, наверное, лучше всего свидетельствовал тот факт, что во время уличных волнений он с одинаковым рвением подавал медицинскую помощь и пострадавшим революционерам, и раненым полицейским.

Квартира Сарторио, находившаяся этажом выше, сообщалась с аптекой посредством лестницы, которую по традиции называли черной, хотя она была всегда идеально чистой и хорошо освещенной.

Каждое утро хозяин, тщательно одетый и гладко выбритый, спускался по этой лестнице в аптеку, распахивал дверь и являлся своим служащим и коллегам, сияя улыбкой и благоухая одеколоном собственной марки.

Сарторио совершал обход, заглядывая во все углы и не пропуская даже ледника, после чего возвращался наверх, чтобы позавтракать в кругу семьи.

Вокруг стола – серебро, хрусталь, фарфор, белоснежные салфетки – в ожидании хозяина стояли домочадцы. Они садились только после того, как глава семьи опускался в свое кресло. Таков был заведенный раз и навсегда порядок.

Место по правую руку от хозяина занимала его жена – Елизавета Владимировна, в девичестве Преториус, которую за любовь к черным платьям муж называл Одеттой.

Слева от господина Сарторио располагался старший сын – Евгений, гимназист, высокий, длиннорукий, унаследовавший от матери голубые глаза и тонкий нос с горбинкой, напротив него – младшая, всеобщая любимица Матильда, Мати.

Иногда отец разрешал Мати вставать за прилавок, и она отпускала посетителям мятные пастилки, фруктовую воду, саше с душистыми травами и цветные карточки с видами. Возле нее постоянно толпились молодые люди, с которыми улыбчивая Мати, раскрасневшаяся, в кружевном фартучке, с пышным бантом в волосах, кокетничала напропалую.

К ужину обязательно приглашали Ивана Ивановича Дыдылдина, плечистого молодого мужчину, солидного, но смешливого господина с ранними залысинами, которые немцы называют Geheimratsecken – уголками тайного советника.

После окончания реального училища он поступил к Сарторио аптекарским учеником, через три года сдал экзамен при университете, получив звание аптекарского помощника, а еще через три года был допущен к университетскому фармацевтическому курсу, по окончании которого удостоился степени провизора, приобретя право управления аптекой. Герман Иванович имел степень более высокую – он был магистром фармации и занимался научными исследованиями и общим руководством аптекой, доверяя Дыдылдину все текущие дела.

После внезапного бегства невесты Георгий Преториус несколько раз бывал у ее отца, пытаясь узнать адрес Шурочки в Швейцарии, но Яков Сергеевич оказался на удивление неуступчив:

– Нет, нет и нет, дорогой Георгий Владимирович. Я дал слово дочери и Ольге Оскаровне. Проявимте терпение, так будет лучше и для Шурочки, и для нас с вами. И поверьте, ото всего этого тумана жизни страдаю не меньше вашего!

Страдал он в обществе гувернантки мадам Обло, которая трогательно заботилась о Якове Сергеевиче, разделяя его горести и за столом, и в постели.

Родители все больше времени проводили в Италии и Франции, и никого ближе сестры Лизы в Петербурге у Георгия не осталось, поэтому субботними вечерами он все чаще отправлялся к Сарторио.

По окончании университета Георгий поступил в Департамент полиции, служил сначала в отделе шифров, а потом перешел в сыскную полицию, стал заместителем начальника справочного регистрационного бюро.

Эта новость взбудоражила семейство Сарторио.

– Вы успели мне понравиться, Преториус, – с горечью сказал Евгений. – А вы… Как можно! Почему вы служите в полиции? Вы же типичный интеллигент, либерал, человек, преданный идеалам свободы…

– Точнее, человек, который не раз видел, как идеалы свободы подавляют свободу личности.

– Но разве вам не противно иметь дело с подлецами?

– Подлецы – самые строгие наши судьи, потому что только при столкновении с чистой подлостью мы осознаем свое несовершенство. Ну и потом, еще Иоанн Лествичник заповедал пить поругание от всякого человека, как воду жизни…

– Георгий Владимирович, дорогой, – проворчал Герман Иванович, – да у вас Иоанн Лествичник выходит небесным покровителем жандармов и палачей…

Дыдылдин отложил салфетку и впервые за вечер заговорил.

– Один мой знакомый, главный врач психиатрической лечебницы, уволил ничтожного санитара только за то, что тот выпивал с жандармским унтер-офицером, двоюродным братом его жены-калеки, и никто не осудил доктора, потому что он поступил так, как должен поступать любой порядочный человек…

– Лишив бедную семью средств к существованию? – Преториус жестом остановил вскинувшегося было Дыдылдина. – Существует и признается всеми извечный конфликт между lege lata, действующим законом, и lege ferenda, законом, каким он мог бы быть, и об этом пишет известный вам господин Кони: «Судье легко и извинительно увлечься представлением о том новом, которому следовало бы быть на месте существующего старого, – и в рамки настоящего постараться втиснуть предполагаемые веления желанного будущего. Этот прием приложения закона с точки зрения de lege ferenda вместо de lege lata, однако грозит правосудию опасностью крайней неустойчивости и случайности, так как каждый судья будет склонен невольно вносить в толкование закона свои личные вкусы, симпатии и антипатии – и равномерность приложения закона заменять произволом и неравномерностью усмотрения». Разумеется, действующий закон всегда основывается на реалиях прошлого, – продолжал Георгий, – поэтому законотворчество не останавливается ни на минуту, стремясь угнаться за настоящим положением вещей и угадать их будущее…

– Но пока правоведы гонятся за будущим, тысячи людей страдают сегодня! – вскричал Евгений.

– Даже если бы это было так, страдают они на корабле плывущем, а не тонущем.

– Корабль с пьяной командой и рваными парусами! – с сарказмом заметил Дыдылдин.

– Magnus gubernator et scisso navigat velo[84].

– Но верен ли курс, избранный кормчим? – задумчиво проговорил Герман Иванович, покачивая головой.

– Это уже политика, и хотя она, безусловно, глубоко связана с жизнью законов, но совпадает с ними далеко не полностью… приходится сообразовывать свои мечты с действительностью…

– И долго еще сообразовывать? – язвительно поинтересовался Дыдылдин. – Пока Балмашёвы и Сипягины[85] не закончатся?

– Русские быстро впитывают, но долго переваривают.

– Друзья мои, – вступила Лиза, – а не пора ли пить чай?

За чаем в доме Сарторио не было принято говорить о политике.

– Если нас это примирит, – сказал Георгий, – то в строгом смысле я не полицейский, а гражданский служащий полиции, который занимается научной стороной сыска – дактилоскопией, антропометрией, графологией и так далее. Я не бегаю за убийцами. А пожелай я носить оружие, как полицейский, мне пришлось бы покупать его за свои кровные. И скажу вам по секрету, друзья мои, у нас многие чрезвычайно недовольны тем, что их вовлекают в слежку за политическими, поскольку это противоречит задачам сыскной полиции.

– Разве наша полиция использует дактилоскопию? – спросил Герман Иванович. – Мне казалось, это только у французов да у англичан…

– Мы занимаемся опытной проверкой этого метода, – сказал Георгий, – и результаты обнадеживают.

Кажется, оружейный аргумент оказался самым весомым в глазах Евгения, да и остальные после этого поумерили пыл.

Заговорили о Горьком и его новой пьесе «На дне», которую репетировали у Станиславского, а Евгений снизошел до разговора с «господином сыщиком» о свежеиспеченном романе Конан Дойля «The Hound of the Baskervilles»[86].

– Ба! – вскричал Дыдылдин. – Да вы поклонник полицейских романов!

– Видите ли, Иван Иванович, – сказал Георгий, – сегодня только полицейский роман и Церковь помнят о грехопадении и воспринимают мир как место преступления. Полицейский роман – это открытие сокрытого, то есть откровение, апокалипсис. В конце каждой книги случается Страшный Суд, когда сыщик подводит итоги, разоблачая все тайны. А кроме того, где еще осталась завершенная история? У кого? Ни у Чехова, ни у Толстого, ни у Андреева, ни у Горького этого нет и в помине. Сегодня только автор полицейского романа может позволить себе свести концы с концами, назвать злодеев злодеями и поставить точку…

Дыдылдин был готов с этим утверждением поспорить, и тут кстати подали чай.

Ольга Оскаровна потеряла молодого любовника, обвинившего ее в скупости, а вдобавок получила телеграмму от мадам Обло, которая сообщала об ухудшении здоровья господина Одново: «Доктора опасаются близкого удара».

Расстроенная Ольга Оскаровна отплыла из Марселя в Одессу, оставив Шурочку с Георгием-младшим на русских и французских нянь, бонн и горничных.

В апреле Шурочка с сыном уехала из Парижа на юг, в тепло, к морю.

Светский сезон близился к завершению, аристократы и дорогие проститутки из «Шабане» покидали Лазурный берег, уступая место буржуазии, и Шурочке удалось недорого снять домик в Ницце.

Устроившись, она спустилась в кафе на набережной, заказала вина, закурила.

В Париже дни ее были расписаны, и она старалась соблюдать часы, чтобы не впасть в меланхолию и не сойти с ума.

В тот же день и час, как она узнала о беременности, ее охватил ужас. Она не знала, кто отец будущего ребенка – Преториус или тот мерзавец с огромным пенисом, который изнасиловал бесчувственную девушку по приказу Осота. А поскольку она обещала Георгию быть честной с ним, то и не могла твердо объявить его отцовство. Да наверняка и он, думала она, до конца жизни мучился бы сомнениями, которые способны отравить их жизнь.

В конце концов, не выдержав мучений, она открылась мачехе, попросив ее узнать у хорошего доктора, основательны ли эти сомнения. Мадам Одново сумела добраться до самого Отта, лейб-акушера Двора и самого авторитетного гинеколога Петербурга, директора Повивального института. Дамы из высшего общества готовы были платить любые деньги, чтобы попасть к нему на прием.

– Науке пока неизвестны способы, которые позволили бы точно установить отцовство ребенка, особенно если половые акты совершены с небольшим промежутком, – сказал доктор Отт, выслушав рассказ мадам Одново, состоявший большей частью из намеков. – Недавно доктор Ландштайнер из Вены установил так называемые Blutgruppe – группы крови, но если у отцов группы крови совпадают, то это вам ничего не даст. Да и взять пробу крови у первого претендента на отцовство, если я правильно вас понял, уже невозможно. Статистика утверждает, что одного полового акта чаще всего недостаточно для зачатия, поэтому высока вероятность, что отцом является второй мужчина, имевший с дамой многократные сношения. Но статистика – не гарантия, мадам, поэтому проблема у вас не медицинская, а моральная.

После этого Шурочка решилась на отчаянный шаг – рожать вдали от Петербурга и воспитывать ребенка до тех пор, пока не проявятся отчетливые отцовские черты.

Ребенок появился на свет в Цюрихе, а как окреп, решено было перебраться с ним в Париж.

Не было дня, чтобы Шурочка не плакала, чтобы не вспоминала Георгия, почти каждый день писала ему письма, которые потом сжигала. Глядя на малыша, гнала прочь мысли о самоубийстве. Жила по часам, пытаясь занять каждую минуту. Занялась переводами Бодлера и Гюисманса, требовавшими напряжения всех сил. Через три года сорвалась – познакомилась в кафе с итальянцем и отдалась ему, но испытала только боль, стыд и отчаяние. Узнав Ольгу Оскаровну получше, она перестала изливать ей душу, а к кушеточникам, входившим в моду, не пошла, потому что не могла откровенничать с чужими людьми. Наказание молчанием стало таким же тяжелым, как невозможность установить отцовство Георгия-младшего…

На столик упала тень, и Шурочка подняла голову.

Перед нею стоял подвыпивший господин в канотье, который явно хотел завязать с ней знакомство. Краснолицый, высокий, с наглыми усиками, он вызвал у нее прилив отвращения.

– Laissez-moi vous tenir compagnie, ma belle femme aux yeux verts?[87]

– Non, s’il vous plaît, non![88]

Но он уже взялся за спинку стула, намереваясь сесть напротив.

И вдруг за его спиной раздался голос:

– Ouste, salaud![89]

Господин в канотье резко обернулся – перед ним стояла дама с тростью в руке, лицо ее было наполовину закрыто шелковой белой маской. Голос ее был спокоен, но тон не оставлял сомнений, и канотье, что-то пробормотав, вприпрыжку удалилось.

– Merci beaucoup, madame, – пролепетала Шурочка. – Vous m’avez sauvé du méchant…[90]

– Да он просто пьяница, милая, пьяница и глупец. – Женщина опустилась на стул и представилась: – Варвара Петровская, укротительница дураков. Извините, что заняла место без приглашения, – устала.

– Это честь для меня, мадам…

– Однако дурак-то он дурак, а цвет ваших глаз сразу схватил!

Шурочка с облегчением рассмеялась.

К вечеру они были на «ты», а уже на следующий день Шурочка с радостью поняла, что наконец-то встретила родственную душу. Варваре можно было рассказать все без утайки, даже стыдное, и стыд уже не казался стыдом.

– Господи, Шурочка, давным-давно я влюбилась в студента, – вспоминала она, – и так влюбилась, что однажды умоляла его взять меня средь бела дня в Юсуповском саду! В кустах, как распоследнюю блядь! И если бы нас застали врасплох, поверь, мне было бы наплевать. Я шла на свидание, не надевая панталон, чтобы в случае чего быть готовой исполнить любое его желание в любом месте. Да со мной такого никогда не бывало – ни до, ни после него!

– Но ведь любовь нельзя свести к животному, самочьему чувству…

– Важнее помнить, что любовь и стыд несовместимы. Самочье чувство… Ах, милая, я чувствовала себя бессмертной небесной самкой, а иногда даже каким-то бесполым существом вроде Эроса, и это было такое счастье…

Варвара, по ее словам, потеряла свою любовь, попав в страшную железнодорожную катастрофу, после чего была вынуждена скрывать лицо под маской.

Шурочка с наслаждением пила вино на террасе с видом на море, лежа на широкой тахте. Варвара лежала рядом, и Шурочка не стала скрывать от подруги, что немножко завидует ее ногам – стройным, крепким, и Варвара, рассмеявшись, подняла подол еще выше, обнажив прекрасные бедра, а потом нежно поцеловала Шурочку, и та ответила, Варвара расстегнула ее блузку и приникла губами к ее груди, и Шурочка зарылась лицом в ее волосы, и когда рука Варвары легла ниже ее живота, не сдержалась и лизнула грубый шрам, уродовавший лицо подруги…

В мае на набережной появилась молодая русская женщина в очках с синими стеклами.

Княжна Софья после скандала с Вивеньким – он мимоходом соблазнил ее пастушку Аннушку – нуждалась в отдыхе. Сафо не собиралась расставаться с отцом своих детей, нет и нет, но хотела сделать паузу, и Вивенький отнесся к этому с пониманием. Договорились, что в сентябре он привезет детей в Ниццу, где они вместе проведут две недели, а потом вернутся в Париж.

По приезде в Ниццу, тем же вечером, немолодая монахиня, нанятая взамен Аннушки, подвела Сафо к столику, за которым пили вино Варвара и Шурочка.

– Вы так заразительно смеетесь, словно ваши бокалы полны счастья, – сказала она. – Можете звать меня Сафо. Сафо Митиленская.

– Эринна, – представилась Варвара. – Эринна Лесбосская.

– Коринна, – поддержала игру Шурочка. – Коринна Фиванская.

Лето 1907 года стало самым счастливым в их жизни.

В самом начале карьеры Вивенький думал, что секретный агент – лицо совершенно анонимное, вроде Железной Маски или Гомера, известное под настоящим именем самому узкому кругу посвященных. А как еще понимать слова Павла Ивановича Уствольского о кукловодах, повелевающих миром?

На деле же оказалось, что о секретных агентах знали не только их начальники и бухгалтеры, но и их заместители, помощники, ревизоры, архивариусы, хранящие досье агентов с фотографическими портретами и характеристиками. И в любую минуту какой-нибудь обиженный чиновник, будь то делопроизводитель или отставной директор Департамента полиции, мог распубликовать в газетах сведения о секретном агенте, превратив его в мишень для клеветников и убийц.

Такие случаи бывали, теперь они участились.

В 1908 году был разоблачен Евно Азеф, главный русский революционер и террорист, организатор убийства великого князя Сергея и шефа корпуса жандармов Плеве, оказавшийся секретным агентом охранки. Его называли провокатором, обвиняли в двурушничестве и аморальности.

Эти обвинения вызвали у Вивенького улыбку – он считал меркурианскую, ртутную природу человека огромным преимуществом, полагая, что хороший секретный агент должен быть водой в воде, огнем в огне, говном в говне.

Но в 1909 году был разоблачен Гартинг, шеф тайной заграничной агентуры в Париже, и Вивенький понял, что недалек тот час, когда доберутся и до него.

Его псевдоним уже появлялся в списках агентов полиции, преданных огласке, но все считали, что Виверна – женщина. На всякий случай он избавился от семейной реликвии – перстня с головой виверны, сбыв его антиквару за сущие гроши, однако спокойствия это не принесло.

Вскоре после спешного отъезда Гартинга из Франции его сотрудников стали переводить кого в Рим, кого в Лондон, кого в Вену. Вивенький был отозван в Петербург.

Наконец-то Виктор Вивиани де Брийе и княжна Исупова смогли обвенчаться и узаконить детей, приобретенных в сожительстве.

Государь выразил высочайшую благосклонность, произведя тридцатилетнего господина де Брийе в статские советники.

Молодая пара – рослый красавец и его прекрасная слепая жена – была нарасхват в петербургском обществе. Возвращаясь с очередного приема, Вивенький набрасывался на Сафо со страстью, как при первом знакомстве, и она отвечала ему всем телом и всем сердцем и вскоре опять понесла – к радости мужа и старенького князя Михаила Петровича.

Вечерами Сафо, поглаживая живот, вспоминала упоительное лето, проведенное в обществе Эринны и Коринны, и ее глаза набухали слезами. Они не знали и знать не хотели о прошлом друг друга, наслаждаясь каждым глотком вина, каждым поцелуем, каждой минутой счастья.

Вивенькому, который наблюдал за нею из кресла, хотелось только одного – чтобы с лица Сафо никогда не сходила эта томная полуулыбка, озаряющая адские пропасти нежным сиянием любви…

По ночам же, когда Сафо и дети спали, он составлял список людей, которые могли бы предать его, и первым в этом списке стоял Павел Иванович Уствольский, вторым – красавец Глаголев, опекавший Вивенького в Петербурге, а где-то в середине – Георгий Преториус, имевший когда-то отношение к секретной картотеке Департамента полиции.

Уствольского проще простого было пристрелить в доме на Лиговке, Глаголева – в его квартире на Васильевском или у аптекаря Сарторио, которому он приходится зятем, ну а Преториуса, может быть, лучше сдать наемному убийце: все-таки они с детства связаны Шурочкой, ее коленкой, которую они целовали, чтобы вымолить прощение за то, чего не совершали, связаны непристойной книгой, а это дороже игры в прятки или рыбалки у старой мельницы.

Он долго колебался, не решаясь внести в список имя матери, – Уствольский как пить дать проболтался Полине Дмитриевне о роде занятий ее сына. Кроме того, Вивенькому не понравился поступок матери, которая тайком от него вступила в связь с Осотом и даже подарила этому урщуху фамильную реликвию – фрагмент старинного портрета зеленоглазой красавицы. Когда он прямо спросил мать об этой связи, Полина Дмитриевна залепетала о духовных потребностях, и тут он впервые в жизни не сдержался и сказал, что все ее духовные потребности всегда сводились к вкусной еде и животной baisage[91]. После этого они перестали видеться. Впрочем, Кругленькая все чаще болела и могла покинуть этот мир без вмешательства сына.

Однако еще важнее было уничтожение документов, которые позволили бы раскрыть Виверну. На Гороховой все знали, где хранится секретная картотека, но агент не мог получить доступ к делам коллег, а тем более – к своему досье.

В Петербурге нашлись бы ловкие воры, но ни один из них не отважится на кражу важных бумаг из Охранного отделения. И хотя в штате Санкт-Петербургского охранного отделения – самого крупного в России – состояло всего пятнадцать человек, без боя они не сдадутся. Нужна спаянная и хорошо подготовленная банда из людей, которые без раздумий убьют любого, кто встанет на их пути, взломают сейфы и скроются.

Но тогда, во-первых, придется самому возглавить это предприятие, а потом уничтожить всех подельников. Во-вторых, их должно быть много, потому что полицейские окажут сопротивление, а рядом, на Фурштатской, – штаб жандармского корпуса, откуда тотчас явятся силы для помощи полиции, и эти силы придется сдерживать.

Успех возможен только во время хаоса, но хаоса посильнее того, что был в 1905 году.

А в том, что это возможно, убеждали полицейские отчеты, которые разными путями доходили до Вивенького: «К концу 1907 года число государственных чиновников, убитых или покалеченных террористами, достигло почти 4500. Если прибавить к этому 2180 убитых и 2530 раненых частных лиц, то общее число жертв в 1905–1907 годах составляет более 9000 человек… Подробная полицейская статистика показывает, что, несмотря на общий спад революционных беспорядков к концу 1907 года (года, в течение которого, по некоторым данным, на счету террористов было в среднем 18 ежедневных жертв), количество убийств оставалось почти таким же, как в разгар революционной анархии в 1905 году. С начала января 1908 года по середину мая 1910 года было зафиксировано 19 957 терактов и революционных грабежей, в результате которых погибло 732 государственных чиновника и 3051 частное лицо, а 1022 чиновника и 2829 частных лиц были ранены. За весь этот период по всей стране на счету террористов было 7634 жертвы»[92].

В стране не было ни двоевластия, ни гражданской войны – были импотенция власти и воспаление умов, и в этих условиях исход мог стать летальным. А значит, думал Вивенький, пора присматривать место в рядах победителей, чтобы не погибнуть вместе с кающимися дворянами.

Общество больше всего боялось эсеров, но встречи Вивенького с их лидерами оставляли тягостное впечатление: их деятельность он сравнивал с сухой грозой – много молний, но ни капли дождя. Не похоже, чтобы в решающий час они отважились вскочить на взбесившегося русского коня…

Владимир Львович Бурцев, «Шерлок Холмс русской революции», прославившийся разоблачением Азефа и Гартинга, как-то сказал Вивенькому, что кадеты, октябристы, даже эсеры на самом деле хотят превращения России в Англию, Германию, Францию, на худой конец – в Америку, но только большевики мечтают о сохранении России как таковой и готовы ради достижения своей цели переступить любую черту, пожертвовав ради России даже самой Россией: «Россия перестала быть одной семьей, но они отказываются это понимать и принимать, и в этом самым странным образом совпадают с нашим монархом. На самом деле они не хотят ни империи, ни республики, их мечта – orbis terrae, круг земной, о котором писал Августин, весь мир – мир без границ между раем и адом. Новая семья – вот о чем их самая сокровенная мечта».

«Жандармы говорят, что революционеры бывают трех видов: наши агенты, циничные негодяи и просто дураки, – сказал Бурцев. – Большевики как раз из циничных негодяев. Они громче других кричат об идеалах, но на самом деле идеала у них нет – они взывают к инстинкту. Отсутствие цели иногда может быть даже спасительным, а вот отсутствие идеала – смертельно опасно, ибо стирает границу между человеком и вещью».

Вивенькому доводилось разговаривать с большевиками – они показались ему ницшеанствующими сектантами. Впрочем, они знали, чего хотят, среди них было немало прагматиков, которые ради достижения цели были готовы без колебаний преодолеть величайшее русское зло – безоглядный гуманизм, и это обнадеживало.

Пока в пепельнице горели списки и планы, он курил у окна, бормоча себе под нос:

– Давай, старый крот, давай, хорошо роешь, но можно и веселее…

25 октября 1917 года в Петрограде пошел желтый снег.

Тем вечером в Народном доме императора Николая II давали Верди – «Дона Карлоса» с Шаляпиным в главной роли.

Столичная публика, равнодушная к итальянцам и давно привыкшая к тому, что величайшим на свете композитором является Вагнер, была покорена волшебной игрой русского великана, который был облачен в царственный пурпур и очень реалистично приволакивал ногу, как настоящий подагрик.

Ни отключение электричества, ни пушечные выстрелы с Нарышкинского бастиона и крейсера «Аврора» не помешали гению оперной сцены довести спектакль до конца и насладиться овациями и визгом поклонниц.

После представления Преториус помедлил на лестнице, закуривая папиросу и выглядывая извозчика, но извозчиков не было, и неторопливо двинулся через Александровский парк к проспекту.

У выхода из парка его догнал Дыдылдин.

– Если не возражаете, составлю вам компанию, Георгий Владимирович?

– Пожалуйста. Мне кажется, Иван Иванович, или снег действительно желтый?

– Желтый, Георгий Владимирович, как в «Записках из подполья».

– И у Анненкова «желтый снег, облипающий плиты».

– В детстве желтый казался мне таким счастливым цветом… Кажется, трамвай! Поспешим?

Они втиснулись в переполненный вагон, за ними вскочили два матроса – рослые, красивые, спокойные, с красными бантами на бушлатах, с винтовками.

– Ну и запах, – вполголоса проговорил Дыдылдин, кивая на матросов.

– Паленая шерсть, – сказал Преториус. – Стояли слишком близко к костру.

Когда трамвай взлетел на Дворцовый мост, в вагоне стало тихо. Все смотрели на военных, сгрудившихся у костров, которые бросали блики на стены Зимнего.

– Юнкера, – сказал кто-то.

Матросы переглянулись.

Не снижая скорости, трамвай промчался мимо Адмиралтейства и вдруг затормозил у Александровского сада.

– Удачно, – сказал Дыдылдин.

Люди молча высыпали из вагона и бросились в темноту.

– Что ж, – сказал Преториус, натягивая перчатку, – прогуляемся.

Они быстрым шагом пересекли пустынный Адмиралтейский проспект, миновали здание Охранного отделения – окна его были непривычно темными – и свернули в Гороховую.

Сзади, со стороны Дворцовой площади, донеслись выстрелы.

– Чем-то закончится на этот раз? – пробормотал Дыдылдин.

– О промысле Божием мы знаем не больше, чем ложка о вкусе супа, – сказал Преториус. – Одно очевидно: нет сейчас в России хозяина мертвой воды…

– С чего б это вы вдруг вспомнили о сказках, Георгий Владимирович? Времена ныне вроде совсем не сказочные…

– Сказочного покойника сначала окропляют мертвой водой, чтобы прекратились его блуждания между жизнью и смертью и чтобы он таким образом избавился от всех ран и болезней, обрел целостность, а уж потом поливают водой живой. Живой воды у нас, кажется, море разливанное, а вот мертвой – недостача…

– М-да, тут вы, похоже, правы, – сказал Дыдылдин, – нынешнее правительство – да простят мне боги либерализма – является уж скорее постыдным воплощением торжествующего гуманизма, чем хозяином мертвой воды. Как говорит наш дворник Алабай, бабство у власти…

– Так и хочется сказать, что избыток человеколюбия хуже, чем его недостаток, но это было бы чересчур. – Преториус замедлил шаг. – Что-то не так, Иван Иванович…

Гороховая была пустынна и темна – лишь у входа в аптеку Сарторио горели матовые шары с красными крестами.

– А дверь-то не заперта, – проговорил Преториус. – Может быть, дежурный забыл закрыть?

– Дежурных у нас сейчас двое – Герман Иванович да я…

Преториус решительно шагнул к двери.

В глубине аптеки горела синяя лампочка, забранная металлической сеткой.

За рядом конторок, которые делили помещение на две неравные части, между шкафом для ядовитых веществ и шкафом для патентованных лекарств виднелась распахнутая дверь кабинета.

Там-то, в кабинете, они и нашли Германа Ивановича Сарторио, хозяина аптеки.

Одетый в домашний халат, он сидел в кресле за письменным столом, уронив голову на руки. Его убили выстрелом в затылок. Пуля вышла через левый глаз, почти не повредив лица. Бумаги, стол и абажур настольной лампы были забрызганы кровью.

Кабинет имел шага три в ширину и четыре в длину, и большую его часть занимали шкафы с фармакопеями, рецептурными книгами и прочей полезной литературой. Здесь же, как объяснил Дыдылдин, хранились прошнурованные книги для ядов, книги ручной продажи и лабораторные книги, папки со списками докторов, имеющих право врачебной практики, аптекарские таксы и фармацевтические журналы за несколько лет. Маленький письменный стол с настольной лампой, кресло и столик с графинами дополняли обстановку.

Не снимая перчаток, Преториус осмотрел кабинет, тело Сарторио, после чего присел на корточки у шкафа, достал перочинный ножик и выковырнул из корешка толстой книги кусочек металла.

– Пуля из браунинга эм нойнцен нуль-нуль, – сказал он. – Практически не деформирована. Такой же убили эрцгерцога Фердинанда.

Свернул бумажный кулек, в который и спрятал пулю.

Никакой необходимости в этом не было – просто сказалась привычка, выработавшаяся за годы службы в полиции.

– А сейчас необходимо осмотреть другие помещения аптеки.

Он направился к двери в дальнем углу зала.

Дыдылдин поспешил за ним.

Дверь, которая вела в подсобные помещения, оказалась запертой.

– Что там? – спросил Преториус.

– Рецептурная комната, коктория, лаборатория, сушильня, кладовая, сухой подвал, ледник, – быстро перечислил Дыдылдин.

– Ну что ж, Иван Иванович, пойдемте? – Преториус кивнул на дверь, ведущую к черной лестнице. – Револьвер у вас при себе?

Дыдылдин хлопнул себя по карману.

– Тогда с Богом.

Поднявшись по черной лестнице, они с трудом открыли дверь в кухню – мешало тело горничной, лежавшее в луже крови.

Держа оружие наготове, они обошли комнаты.

Страшный итог был таков: все обитатели квартиры были убиты – жена Сарторио Елизавета Владимировна, их дочь Мати, ее муж Глаголев и ее старший брат Евгений, отпущенный с фронта по причине ранения.

Дыдылдин плюхнулся на стул, снял котелок.

Преториус достал из шкафчика графин, налил в рюмку водки, протянул Ивану Ивановичу, Дыдылдин выпил, замер.

– Шубы на месте, часы, драгоценности в шкатулке… – Преториус вздохнул. – Не удивлюсь, если и деньги на месте…

– Это же какой-то ужасный ужас… за что их всех, Георгий Владимирович, а? Мати – за что? Она же на сносях, боже мой!..

– Могу только предположить. Либо убийца охотился за одним человеком, а остальные оказались нежелательными свидетелями, либо… либо звери потешились…

– Звери? Потешились? Что значит потешились? Кто потешился?

– Люди, Иван Иванович, или один человек, которому нравится убивать…

– Психический?

– Возможно, мы имеем дело с маньяком. Помните дело Вадима Кровяника? Это было, кажется, году в девятом или десятом. Убивал проституток одну за другой. Одни доктора считали его садистом, другие – дегенератом, а он называл себя мстителем. Но маньяк…

– Георгий Владимирович, да ради бога! – взмолился Дыдылдин. – У меня кровь стынет в жилах, а вы о проститутках! Надо караул кричать, звать на помощь…

– Так ведь некого звать, Иван Иванович, – тихо сказал Преториус. – Вы же помните февраль – дворники затаились, полицейские разбежались, вовсю полыхал хаос… Неизвестно, чем сегодняшняя пальба закончится, но, что бы ни случилось, вряд ли в ближайшие дни кому-нибудь, кроме меня, будет дело до несчастных…

– Господи, простите меня, дурака, ведь Елизавета Владимировна ваша сестра…

– Идите-ка вы домой, Иван Иванович, а я уж тут…

– Нет-нет, что вы! Было бы бессовестно бросить вас тут одного!

– Хорошо, но все равно идите… да хотя бы в детскую – там и поспите. А утром поищем батюшку, чтоб похоронить по-человечески… Не хотите ли еще рюмочку? Я бы с вами тоже выпил…

После второй рюмки Дыдылдина сморило, и он улегся в детской.

Преториус проверил входную дверь – замок был невредим. Значит, преступники, как он и предполагал, проникли в квартиру из аптеки. Возможно, Сарторио засиделся допоздна в кабинете, забыв запереть входную дверь, чем злоумышленники и воспользовались.

Он устроился на диване в кабинете хозяина.

Обычно после ужина здесь собирались мужчины.

Уютные кожаные кресла, приглушенный свет, коньяк, кофе, сигары, неспешные разговоры, которые с течением времени приобретали все более мрачные тона.

Недели две назад Сарторио подвел итог своих размышлений о «людях нашей закваски»:

«Беда в том, что русская интеллигенция принесла целительное слово в жертву разрушительной силе духа, а спасительному бремени серости предпочла невыносимое бремя свободы».

«Беда в том, что сейчас мы сомневаемся в самом существовании интеллигенции. – Дыдылдин развел руками. – Когда-то все одной ноздрей чуяли, кто интеллигент, а кто нет, а сегодня под этой шляпой столько чужих голов, что и своей не сыщешь…»

«Беда в том, – сказал Евгений, – что we have no power, no will, no sense»[93].

«Беда в том, – сказал Преториус, – что Россия оказалась нам не по плечу. Может быть, потому что способность к мышлению мы подменили способностью к писанью».

А если кому и по плечу, так это Осоту, подумал он вдруг, но говорить об этом не стал.

Турецкая подушка под головой сохранила запах французских сигар.

Что-то подсказывало Георгию, что в аптеке и квартире Сарторио орудовал не маньяк – это был хладнокровный убийца, охотившийся не за деньгами, а за людьми. Его целью определенно не могли быть ни Лиза, ни Мати, ни горничная. Остаются хозяин аптеки, его сын и зять. Жизнь, взгляды и характер Германа Ивановича Сарторио были настолько ясными, прозрачными, что не давали никакой возможности связать его с чем бы то ни было подозрительным. Евгений был военным авиатором, участвовал, по его же словам, в солдатских комитетах, но его взгляды вряд ли могли послужить причиной насильственной смерти, да еще окруженной кровавым ожерельем чужих смертей.

А вот о Глаголеве, муже Мати, было известно, что служил он сначала в статистическом отделе Главного штаба, а с середины 1916-го – в Департаменте полиции. Поскольку статистический отдел ведал военной разведкой и контрразведкой, можно предположить, что Глаголев занимался тем же самым и в Департаменте полиции – в Особом отделе. После отречения государя он несколько месяцев скрывался, меняя имена и квартиры, но в середине лета вернулся к Мати. Возможно, он и был целью убийцы – шпиона, предателя или сослуживца, избавляющегося от свидетелей какого-то преступления.

Но чтобы проверить эту версию, необходимо было перво-наперво иметь доступ к секретным документам Департамента полиции, разгромленного и упраздненного Февральской революцией. Похоже, истории этой суждено повиснуть между домыслом и вымыслом.

Ясно, что убийца давно наметил цель, готовился, следил за аптекой Сарторио, чтобы, воспользовавшись смутой, нанести удар.

Георгий попытался представить себе этого холодного, расчетливого имморалиста с револьвером, который без колебаний стреляет в лицо беременной Мати, зная наверняка, что останется безнаказанным, и содрогнулся от стыда.

В июне 1916 года войска генерала Брусилова, успешно применив снаряды с хлорпикрином, фосгеном и венсенитом, перешли в наступление на Юго-Западном фронте и одержали верх в Четвертой Галицийской битве, пленив к сентябрю четыреста тысяч солдат и офицеров австро-венгерской армии.

В июле англо-французские войска начали битву на Сомме – самое кровопролитное сражение в истории, в котором к ноябрю было убито и ранено более миллиона человек.

В октябре социалист Фридрих Адлер в венском ресторане «Meissl und Schadn» выпустил четыре пули в голову министра-президента Австрии графа Карла фон Штюркга, после чего прокричал: «Долой абсолютизм, мы хотим мира!»

21 ноября умер Франц Иосиф I, император Австрии, король Венгрии, Богемии, Хорватии, Славонии, Галиции и Лодомерии, правивший 68 лет.

23 ноября в Петроград из Франции вернулась Шурочка Одново с сыном.

Мадам Одново неважно себя чувствовала, поэтому попросила Георгия съездить на вокзал.

При виде Георгия у Шурочки подкосились ноги, но и ему, и Георгию-младшему показалось, что она хочет пасть на колени. Преториус успел подхватить ее, а четырнадцатилетний мальчик пережил вспышку ненависти к незнакомцу, смешанную со стыдом за мать.

Всю дорогу от вокзала до Гороховой они говорили о покойном Якове Сергеевиче и родителях Преториуса, умерших в прошлом году в один день.

После обеда Шурочка сказала, что ей необходимо поговорить с Георгием, и они отправились в пустынный Юсуповский сад, сели на ту самую скамейку и закурили.

Он ждал объяснений, может быть, извинений, глядя искоса на ее дрожащие пальцы и боясь разрыдаться: роды и испытания превратили Шурочку в ослепительную красавицу.

Наконец она отбросила папироску, повернулась к нему, хотела сказать: «У меня под юбкой только чулки. Пожалуйста, давай сделаем это прямо сейчас. В кустах, на аллее – где прикажешь. Я ждала этой минуты пятнадцать лет, Георгий, ну пожалуйста!» – но с огромным трудом выдавила из себя:

– Ну пожалуйста…

И этого ее ну пожалуйста, от которого у него перехватило дыхание, Георгию хватило до конца жизни.

Ночью в постели она рассказала ему о сыне, своих терзаниях, о письмах, которые писала все эти годы, но сжигала, однако умолчала об Эринне, Сафо и Коринне.

– Мизинец на твоей левой ноге меньше, чем на правой, – сказал он, – бедра – как у индийской танцовщицы, а левая грудь целиком помещается у меня во рту.

– Ты хочешь сказать, что любишь меня?

– Когда тебя нет рядом, я хромаю.

Обвенчались они в канун Рождества.

Поздней осенью 1916 года все умы, все чувства, все жизни были захвачены Эросом истории, который не знал границ между либералами и консерваторами, революционерами и охранителями, крестьянами и аристократами, поэтами и извозчиками. Любовные ласки, гром пушек на Западном фронте, политика, салонные разговоры, дворцовые интриги, убийство Распутина, цвет неба, воздух, вино, стихи – события, чувства, идеи – все, все, казалось, имело одну и единую природу, все было раздражено и воспалено, все изнывало и клокотало, все содрогалось в эротическом экстазе, требующем разрядки, взрыва, вопля, облегчения, наконец, потому что на эту жизнь between the dragon and his wrath[94] уже не хватало сил…

И, кажется, никому и в голову не приходило, что Эрос истории не имеет ничего общего с милыми крылатыми существами – амурами и купидонами, вооруженными игрушечными луками, какими их изображают на открытках, что на самом деле он ничем не отличается от всех этих зевсов и аполлонов – грозных и грязных древних богов, смрадных порождений мрака и хаоса, неудержимых, безжалостных и безмозглых, которые рыщут в поисках жертв, а не сторонников или противников.

Все болело, все горело, все рушилось, но при всей готовности к действию люди как будто ждали разрешения, команды «можно», хотя каждый понимал под этим «можно» что-то свое, особенное, иногда страшное, но всегда – стыдное, потому что свободу можно обрести, только переступив через стыд.

Это «можно» прозвучало в феврале семнадцатого, когда в Петрограде на всех углах висели афиши с броской надписью: «Николай отрекся в пользу Михаила, Михаил отрекся в пользу народа».

На улицах бушевали возбужденные толпы, городовых и околоточных хватали на улицах, вытаскивали из квартир, ловили по чердакам и подвалам, избивали и убивали сотнями. Их трупы плавали в Неве и Обводном канале, висели на фонарях и валялись в подворотнях.

Но самое сильное впечатление производили уличные казни, когда живых полицейских привязывали к железным кроватям, обливали керосином и поджигали, а вокруг приплясывала и улюлюкала толпа, наслаждавшаяся воплями несчастных и запахом горелого мяса. И в этой толпе были не только солдаты и матросы, разграбившие винный магазин, не только уголовники и бродяги, но и гимназисты, и университетские студенты, и семинаристы, и дамы в мехах, с томиком Блока в сумочке…

А вокруг беснующейся толпы бегал оборванный дурачок, который выкрикивал только одно слово:

– Леворюция! Леворюция!

Ему со смехом кричали:

– Да революция, дурень! Ре-во-лю-ци-я!

Но он по-прежнему гнул свое:

– Леворюция! Леворюция!..

– Это у других народов революция, – проговорил солидным басом господин в дорогой шубе и мурмолке, похожий на профессора, – а у нас, конечно, самая настоящая леворюция. – И со вздохом добавил: – Сон разума на Западе порождает чудовищ на Востоке…

Профессор вдруг погрозил Преториусу пальцем и удалился, заложив руки за спину и тяжело раскачиваясь из стороны в сторону.

Именно тогда Георгий начал по-настоящему понимать Токвиля, который утверждал, что революции и войны не ломают стиля народной жизни, но восстанавливают его. Собственно, из этого следовало, что и восстает народ не для того, чтобы добиться справедливости и таким образом улучшить жизнь, а только затем, чтобы жизнь упростить.

Необходимое во всем его ветхом великолепии рухнуло под натиском неизбежного, лишив власть остатков здравомыслия.

Тела и души упали в цене, дух опасно подорожал.

Полиция развалилась, и Преториус остался без дела. Однако гораздо больше его беспокоили Шурочка и сын. Георгий-младший рвался на улицу, хотел участвовать в событиях, и родителям едва удавалось удерживать его дома. В Петербурге было опасно, и Георгий предложил жене уехать на время в Знаменку.

Ольга Оскаровна уезжать из Петрограда не захотела.

– Вчера видела вашего друга детства – красавчика Вивиани, – вдруг вспомнила она, – он спрашивал, нельзя ли его супруге переждать смутные времена в Знаменке. Говорят, она очаровательное создание, хоть и слепая…

– Слепая! Как ее зовут? – спросила Шурочка.

– Софья… Он называл ее Сафо…

– Ты ее знаешь? – спросил Георгий.

– Если это та Сафо, с которой я познакомилась во Франции, то да, знаю, – сказала Шурочка, растерянно добавив: – Она прелесть…

– Значит, ты не против?

– Нет, конечно!

При встрече дамы поцеловались, стараясь не испачкать друг дружку помадой, и глаза у Шурочки блестели – она была взволнована.

Вивенький каким-то чудом раздобыл два крытых лимузина и маленький грузовик для поклажи. Из прислуги взяли с собой только няньку и гувернантку.

Пять лет назад, незадолго до своей смерти, старуха Кокорина подписала окончательную версию духовной, разделив деньги и имущество между сыном, Яковом Одново, и Шурочкой – ей досталось больше всех. Кирпичный завод, который после отставки Преториуса-старшего переходил от одного арендатора к другому, давно захирел и однажды был продан с концами. Имение же стало служить летней дачей.

По приезде в Знаменку решили занять флигель, где когда-то жила семья Преториусов: большой помещичий дом за безлюдьем обветшал и прогнил, а флигель оставался жилым.

Георгий-младший с увлечением участвовал в растопке печей, старшие дети Вивиани ему помогали, переговариваясь по-французски.

Вивенький заметил, что Георгий-младший, сталкиваясь с отцом, опускает глаза и обходит его стороной, но промолчал.

К вечеру в доме стало тепло, но женщины и дети так устали, что сразу после ужина легли спать, оставив мужчин в гостиной за коньяком.

– Слыхал, тебя позвали в комиссию Муравьева[95], – сказал Вивенький, протягивая Преториусу портсигар. – И в каком качестве, позволь спросить?

– В роли эксперта или следователя, но не у Муравьева, а у Щеголева. Особая комиссия по расследованию деятельности Департамента полиции. Я отказался.

– Щеголев – он же, кажется, литератор? Небось участвовал в смутах, был притянут к Иисусу, потому и считается знатоком полицейской службы…

– Знаток Пушкина и чрезвычайно эрудированный господин.

– Ну хорошо, что господин, а не товарищ. Почему отказался-то? Какая-никакая, а служба – женатому человеку это нужно. Или кокоринское наследство позволяет жить без забот? Это правда, что перед смертью она все продала, кроме дома на Гороховой, и поместила деньги в швейцарский банк? Значит, в случае чего вы с Шурочкой и в Европе не пропадете?

– В случае чего?

Вивенький согнал с лица ухмылку.

– Неужели ты думаешь, что все эти профессора, журналисты и знатоки Пушкина справятся с Россией? Неужели не видишь, не чувствуешь, какой урщух голову поднял?

– Когда-то я слышал это слово – урщух…

– Покойный Осот его очень любил.

– Нет-нет, не от Осота – от Куприяна… Помнишь, может быть, у нашей Лизы была романтическая история с учителем Полетаевым? Куприян Полетаев, а все его звали Купоросом…

– Ага, точно, а потом он изнасиловал и задушил дочку Осота! Вот откуда у Осота это слово! Подхватил, усвоил и превратил в бога. Его сторонники молились Урщуху. Похоже, он у них воплощал все зло, а может, хаос. Скорее – хаос. Осот говорил, что его не устраивает красота Христа, что она не для тех, кто живет во зле, как он и его дружки, а вот Урщух – в самый раз, потому что он хуже грязи, хуже дряни, он – кающаяся скотина, ничто и так далее…

– И потому ты не веришь в профессоров и знатоков Пушкина?

– Французские знатоки развязали террор и приветствовали гильотину, а вскоре сами оказались на эшафоте. Якобинцы боялись Анахарсиса Клоотса, который призывал к мировой революции, и отправили его под топор, а потом и сами лишились голов. Наконец явился господин Порядок – у них это был Наполеон, а кто у нас обуздает распоясавшуюся толпу – одному богу ведомо…

– Хозяин мертвой воды…

– Мертвой воды? Ты же это про Наполеона? Хм, отлично сказано! Но его-то у нас и нет!

– Аналогии опасны.

– Но полезны. – Вивенький встал. – Скажу тебе одно: сейчас мы боимся, что нас ограбят и побьют, но поверь моему чутью: когда придет русский Наполеон или Урщух, мы станем виви, и нас всех просто в печах сожгут, как мусор, sfridi. Ты, может быть, знал княгиню Сумарокову? Старуха в инвалидном кресле, гроза высшего света…

– Слыхал.

– Ее захватили в собственном поместье. Сначала выкололи глаза, потом отрубили ноги, руки… ну а потом вместе с креслом бросили в яму, закидали землей и сплясали на том месте, утрамбовав могилу. Из-под земли доносились ее крики, а они пели и плясали…

Они помолчали.

– Это правда, что друга твоей матушки убили? Павла Ивановича… фамилию забыл…

– Уствольский. Не повезло бедняге. Да, Георгий! Все хотел спросить, откуда у тебя этот перстень с драконом? Такой же был у моего папеньки…

– Шурочка купила в Париже у антиквара. Наверное, не такая уж и редкость…

– Наверное… Думаю, пригласили тебя в комиссию из-за твоего прибора… инспектор лжи? Или как он там называется? Полезная штука? Слыхал, военная контрразведка была довольна…

– Тебе-то откуда знать о контрразведке?

– Ты даже вообразить не можешь, какие широкие знакомства у издателей. Пойдем спать, что ли…

Шурочка не шелохнулась, когда он лег рядом, но через минуту вдруг проговорила:

– Я еще вполне способна к родам. Могу родить хотя бы двоих-троих… или четверых – девочку и троих мальчиков…

Георгий нащупал ее руку, сжал и со счастливым вздохом погрузился в сон.

За годы Гражданской войны Георгий Преториус многому научился – спать стоя, греться в снегу, стрелять на скаку, мочиться лежа, лечиться спиртом, жрать сало, докуривать за товарищем, притворяться мертвым, не думать о прошлом – и был уверен, что его уже нельзя ничем обрадовать, огорчить или удивить.

Но встреча с Шурочкой в Севастополе ноября 1920 года потрясла его.

Они встретились в тюремной камере, где ждали расстрела офицеры, адвокаты, проститутки, монахини и контрабандисты.

Шурочка была не в себе и не сразу узнала мужа. Когда разум ее прояснялся, она рассказывала о своих скитаниях после гибели Георгия-младшего, о Харькове и Киеве, о севастопольском публичном доме «Утопия», который содержал Вивенький, насиловавший ее почти каждый день и злившийся, что ему приходится выступать в роли труположца, а потом снова впадала в тихое безумие…

Все, что она сохранила из прежней жизни, – клочок холста, огрызок старинной картины, на котором можно было разглядеть фрагмент лица рыжеволосой красавицы.

Оказавшись между тем светом и этим, она выбрала свет.

Георгий пытался расспрашивать ее о том, что произошло весной семнадцатого в Знаменке, но Шурочка только улыбалась той странной, той волшебной улыбкой, как в те дни, когда они впервые познали друг друга в садах Виверны.

Они часами лежали неподвижно на соломе, рука в руку, и Георгию было тепло при мысли, что теперь они снова принадлежали друг другу целиком, до ногтей и ресниц.

Рядом с ними заходился кашлем бывший петербургский студент Мишель Малиновский, который от скуки и по извечной русской привычке изливал душу.

– Будущее, прекрасное будущее, кто ж мог знать тогда, что к нему придется добираться через моря крови! Через pix, nix, nox, vermis, flagra, vincula, pus, pudor, horror[96]. Как бы я хотел сейчас хоть одним глазком заглянуть в это будущее… Ведь вовсе не исключено, что все эти моря крови не только неизбежны, но и необходимы, ведь, чтобы попасть в рай, Данте пришлось спуститься в ад, и это входит в замысел Божий о нас, о России…

– У Фомы Аквинского Бог видит события прошлого, настоящего и будущего в едином Сейчас, – проговорил Преториус. – Богу можно только позавидовать – Он не может сойти с ума…

– Осенью шестнадцатого, – продолжал Мишель, – я влюбился без памяти, ее звали Ольгой, однажды я увидел, как она, поддернув юбку, подтягивает чулок… Она думала, что никто не видит, а я видел и чуть не сошел с ума от нежности… Где-то сейчас ее сладкая ножка? В Париже? В братской могиле? Обглодана диким зверем? Неужели мы это заслужили? Батюшка говорил, что корень всех несчастий России – в нежелании претерпевать заслуженные страдания. Но почему? За что? И будет ли избавление? Успокоится ли душа?

– Со времен Платона говорят про строй души, но душа – это выведение из строя во всех смыслах, полное расстройство. Вы обнаруживаете в себе душу, лишь пережив боль. Какого же избавления вы хотите, Мишель?

– А вы, Георгий Владимирович, разве вас не заботит судьба России? О чем вы думаете?

– Давным-давно я читал в каких-то мемуарах о Великой французской революции об аристократе, который – а его вот-вот должны были казнить – у гильотины сделал выговор палачу, надевшему рубашку с грязным воротничком. Как я понял, эта деталь была призвана подчеркнуть незаурядное мужество аристократа, не утратившего самообладания даже перед лицом смерти. Но мне кажется, дело тут в том, что человек не в силах постоянно находиться в состоянии ужаса. С какого-то момента ужас начинает распадаться на фрагменты, мелочи, становится не то чтобы привычным, а утрачивает масштаб, снижается до грязного воротничка, отвлекая от страха смерти, который растворяется в деталях… Это не философское рассуждение, Мишель, а просто – нечто человеческое…

Мишель боялся смерти и на время умолкал.

Расстрел все откладывался.

Часовые на вопрос о причинах отсрочки отвечали одно и то же:

– Приедет Мадам Галифе – расстреляют, не бойсь.

Преториус сидел на соломе, привалившись спиной к стене, держал Шурочку за руку и думал о прошлом, которого теперь не боялся.

Они надеялись прожить в Знаменке месяца два-три, но Вивенький уехал через неделю, а на следующий день явился Куницын, бывший начальник Георгия.

– Готов был на край света за вами ехать, Георгий Владимирович, – сказал он. – Выручайте, друг мой. Комиссия вязнет, никто по-настоящему не понимает, чем сыскная полиция отличается от политической, и всех пытаются стричь под одну гребенку. Да и дела-то от силы на неделю, ну на две. Мы, слава богу, уберегли свою картотеку, а вот охранка пострадала. На них бандами нападали, со стрельбой, с гранатами, а как-то раз даже с пулеметом – рвались в архив. Ну и народ побили, и пограбили: пропали многие бумаги из секретного делопроизводства. – Он понизил голос. – Видать, кто-то из новых героев боялся разоблачения. – Вздохнул. – Жаль, если невинные люди пострадают за то, что ловили убийц да разбойников…

Дело, однако, затянулось, и в Знаменку он выбрался только в середине апреля.

Увидев в воротах Вивенького и троих типов в котелках, Георгий почувствовал неладное.

– Беда, Преториус, – сквозь зубы проговорил Вивенький. – Все убиты. Все. – Заступил Георгию дорогу. – Да постой же! Выслушай!

Преториус обошел его и бегом бросился к флигелю.

– Их там нет! – крикнул Вивенький. – Да остановите же вы его, черти!

Типы в котелках только переглянулись, но с места не тронулись.

Георгий обошел комнаты, забрызганные кровью, вернулся во двор, опустился на скамейку, закурил.

Вивенький сел рядом и стал рассказывать, глядя в землю.

Беда пришла откуда не ждали. Вынырнула из небытия немая вдова Осота, да не одна – привела с собой толпу пьяных дезертиров. Может быть, она их и напоила. Ворвались в имение, открыли пальбу. Убили Сафо, убили ее детей, убили Георгия-младшего, убили няньку и горничную. Шурочки среди убитых не оказалось.

Анастасия, внучка покойной домоправительницы, которая жила в комнатке наверху, спряталась в кустах за старой баней и все видела и слышала.

Пьяные дезертиры не стали обыскивать сад, пограбили и ушли.

– Где она?

– Никто не знает, – ответил Вивенький. – Анастасия видела в поле какую-то женщину, направлявшуюся к лесу, говорит, похожа на Шурочку, но поди знай…

– А эта вдова Осота… как ее? Маруся?

– С ней покончено.

– Сами? Без суда?

Вивенький посмотрел на него со злобой.

– Ты с ума, наверное, сошел, Преториус. Сейчас кто прав, тот и суд. А прав – я. – Помолчал. – Сафо была формой моей жизни, ее границами… последней границей… Понимаешь?

– Пытаюсь…

Вивенький хотел сказать что-то еще, но не сказал.

Похоронив Георгия-младшего, Преториус пустился на поиски Шурочки, но они оказались безрезультатными.

22 ноября, в понедельник, дверь в камере распахнулась, и часовой крикнул:

– Кто тут Преториус? Ты Преториус? Выходи!

Поцеловав Шурочку, он провел ладонью по встрепанной голове Мишеля и вышел.

– Мадам Галифе явилась, – сказал часовой, – так что не бойсь, у нее все быстро…

– Комиссарша?

– Из Чека она. Шевелись, барин!

На двери, перед которой они остановились, было написано мелом «ВЧК».

Пропустив Преториуса вперед, часовой доложил:

– Гражданин Преториус по вашему приказанию…

– Свободен!

Когда часовой закрыл за собой дверь, Мадам Галифе вышла из-за стола на свет и остановилась в шаге от Преториуса. Половина ее лица была скрыта черной повязкой.

– Редкая у тебя фамилия, – сказала она. – Здравствуй, Жорж.

– Варвара, боже мой… – Он покачал головой. – Извини, отвык удивляться… Рад, что ты жива…

– Хорошие врачи.

– Чем же ты занималась все эти годы?

– Жила. А ты?

– Пытался жить.

– И что дальше?

– Об этом, наверное, тебе лучше знать.

Варвара фыркнула.

– Здесь со мной Шурочка, жена… Александра Яковлевна… Три года ее искал, наконец встретил… Бывают же чудеса…

– У Шурочки твоя фамилия?

– Да, но у вас она записалась под девичьей – Одново.

Варвара прерывисто вздохнула, усмехнулась.

Значит, когда Эринна и Коринна в Ницце рассказывали друг дружке о своих любовниках, они вели речь об одном и том же человеке – Георгии Преториусе.

– We are such stuff as dreams are made on, – проговорила Варвара, – and our little life is rounded with a sleep…

– Little life, – сказал Георгий, – она даже меньше, чем мы думали.

– Если я тебя отпущу, пропадешь, – сказала Варвара. – Расстреляют – не здесь, так в другом месте. Пройдет немало времени, прежде чем будущее вернется в настоящее. Но ты можешь уехать за границу, в Константинополь, с женой…

Он молчал.

– При одном условии, – продолжала Варвара. – С тобой отправятся четыре человека – капитан, механик и двое наших… Я говорю откровенно, Жорж…

Он кивнул.

– Ты же помнишь полковника Навму? В шестнадцатом году ты спас его от обвинения в шпионаже…

– Ты преувеличиваешь мою роль в том деле, Варвара…

– Как бы то ни было, он считает, что обязан тебе честным именем. Сейчас Навма командует контрразведкой у врангелевцев. Мы хотим, чтобы ты всячески рекомендовал ему тех двоих, что отправятся с тобой в Константинополь. Тебе он поверит. После этого можешь располагать собой как угодно. Если примешь это условие, завтра же утром с женой отплывешь из Севастополя.

– И с сыном.

Она ждала, вопросительно глядя на него.

– Его зовут Михаилом… Мишель… Он ранен, не знаю, доживет ли до Константинополя…

Она кивнула.

– Но я должен знать, кто эти двое.

– Петр Балмасов, бывший офицер, надежный человек, и Виктор Вивиани…

Преториус переменился в лице.

– Ты знаешь Вивиани? Вивиани де Брийе?

– Когда-то во Франции я знала его жену. Его рекомендовали люди, которым я полностью доверяю. А ты с ним знаком? Что можешь рассказать о нем?

– Не все мы умрем, но все изменимся.

– А в переводе на русский?

– Друг детства. Похоже, он сильно изменился после того, как весной семнадцатого пьяные дезертиры убили единственного человека, которого он любил, Сафо…

Варвара кашлянула.

– Софья Михайловна, его жена, – пояснил Преториус, – он звал ее Сафо.

– Little life… – Варвара со странной улыбкой покачала головой. – Так ты согласен?

– Navigare necesse est, vivere non est necesse.

– Резонером ты был, резонером и остался… – Голос ее дрогнул. – Но ведь мне нравилось, черт возьми, ведь с ума сходила, ведь все помню, все еще как помню…

Голос ее прервался.

Георгий молчал.

– Впрочем, прости… можешь идти…

– У этих двоих, у Балмасова и Вивиани, будет с собой оружие?

– Возможно.

– Тогда и у меня должно быть. Это единственное мое условие.

Варвара нахмурилась, но кивнула.

Когда он взялся за ручку двери, Варвара окликнула его:

– Жорж!

Преториус обернулся.

После долгого молчания, словно переборов себя, она сказала:

– Однажды ты сказал, что смысл рая не в том, чтобы туда попасть, а в том, чтобы о нем помнить. – И с усталой улыбкой добавила: – Может быть, мы еще и встретимся там, на другом берегу…

Во второй половине ноября 1920 года из Крыма в турецкие порты под охраной военных кораблей Антанты прибыли более ста сорока судов, на которых находилось около ста пятидесяти тысяч русских беженцев.

В этой огромной толпе легко затерялись шестеро мужчин и женщина, прибывшие из Севастополя на зачуханном буксире.

Устроив Мишеля в госпиталь, Преториус встретился с полковником Навмой, представил ему своих товарищей – Вивиани и Балмасова, желавших служить белому делу, и поручился за них честным словом.

Рождество Преториусы встретили в Константинополе, а в начале января, когда выздоровление Мишеля стало очевидным, выехали в Швейцарию.

Старуха Кокорина завещала внучке и ее мужу значительную сумму – эти твердые деньги позволили Преториусам с удобством устроиться в Париже, в просторной квартире с видом на Люксембургский сад.

Стоило им зарегистрироваться в полиции, как Георгий получил приглашение в Direction générale de la Sûreté publique[97], где, как оказалось, были неплохо осведомлены о его исследованиях, связанных с аппаратом для выявления лжи. Через год по ходатайству Сюрте Преториус, его жена и Мишель в обход всех правил получили французские паспорта.

Мишель поступил на философский факультет Сорбонны, через три года женился, уехал в Южную Америку и спустя несколько лет, сражаясь под началом генерала Беляева, погиб в Чакской войне.

В 1930 году полиция задержала в Париже одного из участников похищения и убийства генерала Кутепова, руководителя Российского общевоинского союза.

Подозреваемый был доставлен на допрос.

Преториус узнал Вивенького, но не выдал и даже помог выйти сухим из воды.

Через несколько дней они встретились в маленьком кафе с видом на сквер Вивиани и Ситэ.

Георгий спросил, имел ли Вивенький отношение к покушению на великого князя Павла на Певческом мосту.

– В карете были дети, если мне не изменяет память, – сказал Вивенький. – Нет-нет, никакая революция не стоит слезинки ребенка! Да и далек я тогда был от всего этого… от бомбистов, их идей и их страстей…

Преториусу удалось сдержаться, хотя это стоило ему немалых усилий.

– Этот перстень с драконом я помню, – сказал Вивенький, кивая на руку Преториуса. – А это новый… похож на деформированную пулю… браунинг?

– Эм нойнцен нуль-нуль, – сказал Георгий. – Этой пулей в семнадцатом убили Германа Сарторио. Двадцать пятого октября семнадцатого года. Помнишь Лизу, сестру мою? Это был ее муж, аптекарь.

– А что Лиза?

– Убита той же ночью. И их дети.

– Ужасные времена, ужасные…

На следующий день Вивенький отбыл в Москву.

Спустя год он женился на молодой женщине, служившей в секретариате Бухарина, но рождения их ребенка не дождался. Посланный с очередным заданием во Францию, он попросил политического убежища и стал сотрудничать с французской полицией и контрразведкой.

Его советская жена затерялась в ГУЛАГе, а дочь оказалась в приюте, где ей дали другую фамилию, и умерла в блокадном Ленинграде.

Во время оккупации Преториусы помогали участникам Сопротивления, дважды чудом избежали ареста, а в сорок четвертом спасли пятнадцатилетнюю проститутку, которую толпа пыталась линчевать «за сотрудничество с оккупантами». Она выросла в их доме, училась в университете, в середине пятидесятых стала актрисой, вдохновлявшей Годара, Шаброля и Трюффо, в шестидесятых получила Гонкуровскую премию за автобиографический роман «Дурочка Сесиль».

Вивенький сотрудничал с гестапо, где его знали как Райнера Цуфалля, а в Сопротивлении был известен под псевдонимом Виверна. Он помогал легендарной Элен Студлер устраивать побеги военнопленных из немецких лагерей.

В декабре сорок первого он был вынужден бежать на юг, в Виши, где стал помощником Франсуа Морлана, возглавлявшего движение военнопленных и перемещенных лиц: Вивенький отвечал, в частности, за изготовление фальшивых документов.

В сорок третьем, когда немцы попытались разгромить вишистское сопротивление, Вивенький организовал бегство Морлана в Англию. Вернувшись в Париж, сблизился с Анри Лафоном, главой французского гестапо. В сорок четвертом на процессе против Лафона выступал в качестве свидетеля обвинения. В сороковых – пятидесятых выполнял различные поручения Морлана в Алжире и Индокитае.

Виктор Вивиани де Брийе умер от сердечного приступа осенью семьдесят первого, наказав всех, кого хотел наказать, и оставшись безнаказанным. В его доме не нашли никаких личных бумаг – ни писем, ни дневников. Он был похоронен с воинскими почестями. В прощальной речи президент Морлан назвал его «настоящим героем и выдающимся патриотом Франции».

Георгий и Шурочка Преториусы возложили к его могиле венок с надписью «От друзей детства», после чего Сесиль отвезла их в загородный дом, где в последние годы они жили почти безвыходно.

Вскоре Преториус умер, так и не узнав, что в 1901 году Варвара Дашевская родила от него сына. Она хотела рассказать об этом перед отплытием Преториусов из Севастополя, но в последнее мгновение решила не открывать ворота в ад.

Мальчик появился на свет незадолго до того, как на террасе цюрихского кафе высокий мужчина в шляпе приблизился к Варваре и трижды выстрелил из револьвера ей в голову.

Георгий-младший воспитывался в швейцарских, а потом во французских пансионах.

В 1917 году Варвара привезла сына в Петроград. Через год он ушел добровольцем в Красную армию, и больше они не виделись.

В конце февраля – начале марта 1920 года в грандиозном Егорлыкском сражении, в котором с обеих сторон участвовало двадцать пять тысяч одних только кавалеристов, Красная армия одержала верх над Вооруженными силами Юга России и начала наступление по всему фронту на Северном Кавказе, стремительно приближая финал Гражданской войны.

Тяжело раненный и контуженый командир эскадрона Георгий Дашевский сумел доползти до оврага и потерял сознание. Там на следующий день его и нашла Татьяна, хроменькая молодуха, потерявшая родителей и братьев.

Солдатик выздоровел, но память к нему так и не вернулась. Татьяне нравилось, как он с нею обходился днем и ночью. Она назвала его Ионой Непомнящим, за бутыль самогона выправила документы, а потом отвела Иону в церковь, где священник сочетал их браком.

Через десять лет семью Непомнящих раскулачили и выслали на Северный Урал.

В сороковом году Иона встретил в лесу Богородицу, после чего стал Ионой Заступником или Плачущим, потому что с того дня глаза его беспрестанно сочились слезами. Он молился за воинов, сражавшихся с фашистами, исцелял страждущих, проходил сквозь стены и гасил огонь силой мысли. Его не брали ни нож, ни пуля, ни болезни, хотя и зимой, и летом он ходил босиком.

Лишь незадолго до смерти он узнал, что в тридцать седьмом, за две недели до ареста, Варвара покончила с собой, и чекистам, взломавшим дверь, досталось только ее тело, кипящее червями. Душа же ее отправилась к тем берегам, где ее ждал Георгий Преториус, возлюбленный ею, как никакой другой возлюблен не был.

В 1962 году Иона вознесся на небеса на глазах у сотен людей, и за ним последовала верная его жена, хромоножка Татьяна, прижимавшая к груди мужские неношеные ботинки сорок четвертого размера.

В 1921-м, едва устроившись в Париже, Преториус отвел жену к доктору Кассовицу, одному из лучших французских психиатров.

Поговорив с Шурочкой, врач сказал:

– Я называю это синдромом Эпицелиуса – по имени воина, который участвовал в Марафонском сражении. Геродот пишет, что Эпицелиус не получил в битве ни одной царапины, однако ни с того ни с сего потерял зрение. Сегодня мы называем это травматическим неврозом – можете вообразить, сколько у нас пациентов с таким диагнозом после Вердена и Соммы. Одни лекарства тут не помогут.

Тогда-то доктор Кассовиц и посоветовал Шурочке заняться живописью, чтобы при помощи кистей и красок рассказать о своей жизни.

– Можно было бы, конечно, обратиться к перу и бумаге, – сказал доктор, – но, боюсь, мы получим еще одного Лотреамона или какого-нибудь Арагона.

В начале тридцатых Преториус купил домик в О-де-Сан, где Шурочке для занятий живописью была выделена просторная светлая комната на втором этаже. На одну из стен набили деревянные бруски, на которые натянули огромный холст. В центре его Шурочка приклеила клочок старинной картины с фрагментом лица и глазом рыжеволосой женщины, обвела его густой красной краской, села в кресло напротив и прошептала: «Ну вот я и вернулась».

Поначалу она пыталась по фрагменту восстановить портрет рыжеволосой женщины, но вскоре поняла, что это пустая трата времени. И тогда Шурочка решила последовать совету доктора Кассовица.

Пятьдесят лет она пыталась воссоздать свою жизнь, собирая ее по кусочкам. Бралась за кисти, вспоминая, как была счастлива в садах Виверны с Георгием, когда его тело становилось частью ее тела, как была несчастна, пытаясь разглядеть черты отца на сморщенном личике Георгия-младшего, как испугалась, когда в публичном доме «Утопия» Вивенький впервые ее изнасиловал, и как страдала, получив известие о гибели Мишеля Малиновского в Парагвае… Воспоминания детства мешались с повседневностью, видения – с реальностью…

В начале сорок первого доктор Кассовиц с женой и дочерьми перебрался в дом Преториусов, где провел почти три года, прячась за фальшивой стеной в подвале, когда хозяина предупреждали о предстоящей облаве на евреев.

Иногда доктор заходил в мастерскую и подолгу разглядывал огромное полотно, покрытое пятнами, линиями, кляксами, набросками портретов, изображениями рук, ног, окровавленных торсов, летящих над черепичными крышами, пока его взгляд не возвращался в центр картины, где находился клочок старинной картины с фрагментом лица и глазом рыжеволосой женщины, обведенный красной краской, и сердце его замирало…

– Я не принадлежу к знатокам живописи, – сказал он однажды Преториусу, – да ваша жена, кажется, и не претендует на титул художника, но у нее получается выразительный образ мира, стремящегося все разрушить и все сохранить. Но откуда у вас этот клочок холста?

– Copula mundi – так мы его называем, – ответил Преториус. – Это долгая история, Морис…

В начале сорок четвертого Георгию пришлось взяться за оружие, чтобы не допустить гестаповцев в свой дом. Его спасли подпольщики, которые подоспели вовремя, но дом пришлось покинуть. А когда осенью хозяева вернулись, Преториус обнаружил следы пуль, пробивших полотно в мастерской на втором этаже. Шурочка обвела отверстия черной краской, однако заделывать не стала.

В последний раз она взялась за кисти на следующий день после похорон Вивенького. Больная, полуослепшая, с трудом передвигающая ноги, она поднялась на второй этаж, чтобы взять в руки кисть и «сказать что-то в последний раз». Так она говорила, когда бралась за работу: «В последний раз». Потому что если не в последний раз, то работать не стоит.

– Иногда мне кажется, – сказала она как-то доктору Кассовицу, – что по-настоящему может получиться только у человека, корчащегося в огне.

И огонь откликнулся.

Преториус вернулся из Парижа, когда пожарные уже потушили пламя, а тело Шурочки увезли.

Сесиль помогла отцу подняться в мастерскую, превратившуюся в выжженную пещеру.

От огромного холста осталось несколько кусков черного вещества, прилипших к стене.

Преториус тронул тростью тот, что в центре, и кусок упал на пол.

– Уголь, – сказала Сесиль, подняв с пола то, что когда-то было, видимо, клочком старинной картины с фрагментом лица и глазом рыжеволосой женщины. – Ничего не осталось.

– Но мы знаем, что это было, – возразил отец. – И мы знаем, что любовь была прежде жизни. Может быть, этот эротизм избыточен, но божественное всегда несоразмерно и непосильно человеку. Что ж, мы уже не можем ничего изменить, но рассказать об этом – можем…

Через четыре месяца Георгий Преториус, слегка прихрамывая, ушел вслед за Шурочкой, ожидавшей его там, на другом берегу, и навсегда остался в том бессмертном мире, центр которого всюду, а окружность нигде, ибо ничто когда-либо занимавшее живых людей не может вполне утратить жизненную силу – ни один язык, на котором они говорили, ни один божественный глагол, при возвещении которого они умолкали, ни одна грёза, когда-либо пленявшая человеческий дух: ничто, чему люди когда-либо отдавались сильно и со всем пылом страсти…

Примечания

1

Прекрасное – то начало ужасного, которое мы еще способны вынести. Р.М. Рильке (нем.).

2

Capata – удар головой (итал.).

3

Доктор обоих прав, гражданского и церковного (лат.).

4

Наука смирения (лат.).

5

Ваше высокопреосвященство (лат.).

6

О пережитом (лат.).

7

Сердце, душу и тело (лат.).

8

Вагину, рот и задницу (лат.).

9

Изощреннейший, утонченнейший (лат.).

10

Индекс запрещенных книг (лат.).

11

Запрещено, если не исправлено; запрещено, если не очищено (лат.).

12

Разврат и публичные дома много более заслуживают перед родом человеческим, чем набожное целомудрие и воздержанность (лат.).

13

Fica – вагина (итал.).

14

Гетера из «Лягушек» Аристофана, которая знала двадцать любовных поз.

15

Александрийская гетера и поэтесса III века до н. э., сочинявшая эротические руководства.

16

Шаг за шагом (лат.).

17

Уродливый ублюдок (лат.).

18

Качество женщин (лат.).

19

«Мы сделаны из вещества того же, что наши сны, и сном окружена вся наша маленькая жизнь» (англ.). (Шекспир У. Буря. Перевод М. Донского.)

20

Чудо природы (лат.).

21

Господь изощрен, но не злонамерен (нем.).

22

Апостольский «Символ веры» (лат.).

23

Люди сотворены для людей (лат.).

24

«Парадоксы о совершенном властителе» (лат.).

25

Zucchetto – кардинальская шапочка (итал.).

26

Один из титулов Афродиты (Венеры); букв.: с красивым задом.

27

«Никаких препятствий» – термин, означающий, что цензор разрешает печатать и распространять книгу (лат.).

28

Тело для медицинских опытов; букв.: дешевое тело (лат.).

29

Подобие бытия (лат.).

30

В тайне; букв.: в груди (лат.).

31

«Плыть необходимо, а жить – нет» (лат.). Слова Помпея Великого, который в бурю отправился на корабле в Рим с продовольствием для голодающих соотечественников.

32

Изыди, сатана! (лат.)

33

Каков он есть (лат.).

34

Такова воля Божья! (лат.)

35

Мамаша (нем.).

36

Перемещение (лат.).

37

В пизде у крысы (нем.).

38

Помрачение рассудка (лат.).

39

Подопечные (лат.).

40

Соитие (лат.).

41

Слияние (лат.).

42

Изнасилование, совращение, кровосмешение, прелюбодеяние, блуд (лат.).

43

Похоть (лат.).

44

Груди и вагина (лат.).

45

После этого, следовательно, по причине этого (лат.). Школьный пример типичной логической ошибки.

46

Злой умысел (лат.).

47

Недостаток любви (лат.).

48

Баба (нем.).

49

Товсь! (нем.)

50

Пли! (нем.)

51

Змееобразная линия (итал.).

52

«Любовные позы» (лат.).

53

С головы до ног (лат.).

54

Рот, ротовая полость (лат.).

55

Должен – значит, можешь (лат.).

56

Страсть ко всему новому (лат.).

57

Один карто (бочонок) – 67,06 литра.

58

Дерзай знать! (лат.)

59

Да, синьор, отходы. Плохо горят, синьор. Долго и плохо (итал.).

60

Нам надо работать, синьор, извините (итал.).

61

Доброго пути (лат.).

62

Позорная версия человека (итал.).

63

Один туаз – 1,949 метра.

64

Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание диавольское, именем и добродетелью Господа нашего Иисуса Христа, искоренись и беги от Церкви Божией, от душ по образу Божию сотворенных и драгоценной кровью Агнца искупленных (лат.).

65

Не смеешь боле, змий хитрейший, обманывать род человеческий, Церковь Божию преследовать и избранников Божиих отторгать и развеивать, как пшеницу (лат.).

66

Свят, свят, свят Господь Бог Саваоф! Помолимся! (лат.)

67

Боже небес, Боже земли, Боже ангелов, Боже архангелов, Бо- же патриархов, Боже пророков, Боже апостолов, Боже мучеников, Боже исповедников, Боже дев, Боже, власть имеющий жизнь по смерти и отдых по трудам даровать, ибо нет иного Бога, кроме Тебя, и не может быть иного, ибо Ты еси Создатель видимого всего и невидимого, и царствию Твоему не будет конца: смиренно пред величием славы Твоей молим, да благоволишь освободить нас властию Своею от всяческого обладания духов адских, от козней их, от обманов и нечестия и сохранить нас целыми и невредимыми через Христа, Господа нашего. Аминь!.. (лат.)

68

И ныне, и присно, и во веки веков, аминь! (лат.)

69

Эй, что вы там делаете? (итал.)

70

Человек виновный, преступный (лат.).

71

Исходное положение (фр.).

72

«Аретино с иллюстрациями Агостино Карраччи, или Книга эротических поз по офортам знаменитого художника» (фр.).

73

«Недостаток ума наверстывают словами». Реми де Гурне (фр.).

74

Образ жизни (фр.).

75

«Осторожно! Тот, кто говорит в твоем сердце, знает не больше твоего» (фр.). (Валери П. Тетради.)

76

Сам по себе (фр.).

77

Не надейся (фр.).

78

Искусной любовницей (фр.).

79

Dissolution – ликвидация, уничтожение (фр.).

80

Голышом (фр.).

81

Порядок и послушание (нем.).

82

«Эта книга не что иное, как протест против неизбежного» (фр.).

83

Беременна (фр.).

84

Хороший кормчий будет продолжать свой путь и под рваными парусами (лат.).

85

15 апреля 1902 года бывший студент Балмашёв убил министра внутренних дел Сипягина и после суда в мае 1902 года был повешен в Шлиссельбургской крепости: первая казнь политического преступника во время царствования Николая II.

86

«Собака Баскервилей» (англ.).

87

Могу ли я составить вам компанию, моя зеленоглазая красавица? (фр.)

88

Нет, прошу вас, нет! (фр.)

89

Пошел прочь, мерзавец! (фр.)

90

Большое спасибо, мадам, вы спасли меня от негодяя (фр.).

91

Случка (фр.).

92

Из книги Анны Гейфман «Революционный террор в России. 1894–1917» (М.: Крон-Пресс, 1997).

93

«У нас нет ни сил, ни воли, ни чувств» (англ.). (Донн Дж. Штиль.)

94

«Между драконом и его гневом» (англ.). (Шекспир У. Король Лир.)

95

Комиссия Временного правительства для расследования противозаконных действий бывших высших должностных лиц императорской России во главе с Н.К. Муравьевым.

96

Смола, снег, тьма, червь, плети, цепи, гной, стыд, ужас (лат.).

97

Главное управление общественной безопасности – французская полиция.

Content

Юрий Васильевич Буйда
Сады Виверны

Часть I. Парабасис

Часть II. Лемаргия

Часть III. Урщух

Примечания