Номинация «Поэзия»

Короткий список премии «Лицей» 2019

Авторы: Азаренков Антон, Баранова Евгения, Безносов Денис, Васякина Оксана, Герасимова Александра, Горон Евгений, Нацентов Василий, Правкина Ксения, Фет Эгвина, Шалашова Александра

© Антон Азаренков, 2021

© Евгения Баранова, 2021

© Денис Безносов, 2021

© Оксана Васякина, 2021

© Александра Герасимова, 2021

© Евгений Горон, 2021

© Василий Нацентов, 2021

© Ксения Правкина, 2021

© Эгвина Фет, 2021

© Александра Шалашова, 2021

ISBN 978-5-4496-8525-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Антон Азаренков

Отплытие

Там кабинет лечебных процедур,

там царство стёклышек, иголок,

как в запорошенном саду.

Наталья-отоларинголог

вставляет в носовой проход

негибкий шланг, но я не струшу,

за нею повторяя «пааа-рррааа-ход»

(не слоге «ход» надавливает грушу,

и в голове растет воздушный шар

непо-меща-юща-яся душа).

А я на незаправленном снегу

назло Наталье уши отморожу

и шапку неудобную сниму:

так лучше слышно осторожное

постукивание веток, мерный скрип

промёрзших досок, свист в газопроводе…

Ещё гудок на нашем пароходе.

И чаек удаляющихся всхлип.

Небесные ласточки

О.М.

Здесь был дом.

Ты проводишь меня на ощупь

по невидимым комнатам, расчерченным на песке.

Вот хороший ориентир —

два старинных древесных стража

по бокам от «Крыльца».

Ты проводишь меня по памяти.

Это «Кухня»

(и слышно, как

наливают стакан шипучий… и гул конфорок).

Вот «Прихожая», «Детская», «Папа».

Осторожно обходим «Папу».

Здесь, кажется, «Телевизор»…

Это в тесном кольце новостроек высокий забор

пансиона «Небесные ласточки».

Он стоит над тобой, как погода,

как радужный дождь,

прозрачный и неохватный.

И у этой черты — знаки ёлочек, грустных кавычек

придомового «Сада».

Промелькнёт вслепую маленькая пичуга.

Вот качели,

красивый ребёнок

(это девочка),

босоногое па в опрокинутость мокрого неба…

Карауля на взлёте,

каждый раз озорная собака

прыгает:

хочет цапнуть за палец.

Клац!

Но «Ты» ускользаешь.

Всегда

навсегда

ускользаешь.

«Энциклопедия детских страхов…»

Энциклопедия детских страхов:

меня маленьким мама водила в секту.

Я до сих пор помню этот запах

дешёвой мебели. И все, кто

собирался в обычной двушке за чудесами

к вечеру обговорённой даты,

это толстые женщины с заплаканными глазами

и какие-то бородатые.

Всё начиналось с магнитофонной проповеди,

и, если мешал неугомонно кричащий

ребёнок, мне иногда давали попробовать

вина из старой церковной чаши.

И уводили в другую комнату.

Хозяйские дети очень любили,

когда большие-и-незнакомые

люди давали нам в руки библии.

Мы начинали и спотыкались

на каждом слове. В уютном шуме

за стенкой бубнили про апокалипсис

и долго шуршали шубами.

То ли от страха, то ли от гордости

она останавливалась на пролёте

и говорила: «Когда соберёшься в гости,

не рассказывай папе и той — другой — тёте».

…Ночью душно даже с открытой форточкой.

Из-под курток в прихожей торчат не вешалки, а рога.

Часто-часто по сухой и шершавой жёрдочке

перебирает лапками попугай.

* * *

Какой тёплый вечер, мурза вечеров!

И тысячей разных соков

повисла тугая лоза его…

Сушёных едим осьминогов

мы вместе с отцом в придомовом саду

и пьём запотевшее пиво

(как будто предвидя, что в гости приду,

хорошего взял). Половина

восьмого, и он говорит,

жуя. Припозднившийся сводный

калитку скрипучую брат отворит,

холёный подросток Вова.

Мы трое в беседке, в стемневшем саду,

в тревожном приёмном покое.

Но станет чужое родным, когда

в тяжёлом небесном разводе

прольётся по всем нам одна звезда.

— Саша, Антоша, Володя…

«Антошка, Антошка…»

Антошка, Антошка…

Будет твоя душа

как жареная картошка.

Вынут червивый клубень,

отмоют и приготовят

с пряным чесноком,

базиликом душистым.

Носят тебя, Антошка,

по воздуху за подтяжки —

от дома и до работы,

от работы до гроба.

Сучишь замлелыми ножками

во сне, а думаешь — по земле.

Ох, Антошка, Антоний,

Тоша, Антонция, Тонче,

Антон Александрович, Тоха —

кто ты для них ещё?.. —

спи в тёплой персти и прахе,

спи до последнего вздоха,

спи и не думай,

что ты прощён.

Па-рам-пам-пам.

Палочка от детского барабана

такое в прощёное не простят

это хуже чем котят

это хуже чем в мелкой луже

такое сделаю ну ТАКОЕ

ох как же у меня трясутся руки

я вам тут отвечаю блин всё испорчу

а то мир говорите у вас тут правильный

смотрите тут советские водевили

и прочие мультики

говорите халё-ё-ёсий мой и тяка-тяка

взрослые

благополучные

православные

поначитаются толстых книжек

понавыпускают своих брошюрок

напонапозаканчивают филфаков

и все такие с переподвыподвертом

вот доем свой последний

истекающий тёплым жиром

блинчик

и порву ваш пластмассовый барабанчик

а в прощёное

а в прощёное

потечет молоко сгущённое

Колыбельная русского кладбища

Ходил, качался в сосновой гуще,

ходил заросший.

Мерещились сумраки стерегущие…

О, гороухща!

На старом кладбище, у опушки,

лежит брательник,

и над евойной крышкой растёт-колышется

можжевельник.

Пришёл и, глядя слезоточаще,

достал чекушку.

Не спит весною, в сосновой чаще

частит кукушка.

«Ну, здравствуй, Сенечка», — говорит.

Присел, покушал.

«И мамка скоро уж», — говорит.

Шумит опушка.

Трещат стволы на опушке той,

трещат, качаясь.

Стоят кресты вдоль опушки той,

не кончаясь.

Ищи, свищи — всё большой страны

глухие дебри;

шевелит ветер сухой травы

пустые стебли.

Иди, гляди в горизонт. С трудом

иди, шатаясь

и в том сиянии голубом

р а с т в о р я я с ь

Гнёздово

«Этой рябью на чёрной воде…»

Этой рябью на чёрной воде…

И ноябрьским гулом.

Сапогом, поскользнувшимся в борозде,

заброшенным лугом.

У сквозного забора, в какой-нибудь слободе,

под какой-нибудь Вязьмой.

Навсегда, навсегда, навсегда-везде.

Налипающей грязью —

на колёса, копыта и сапоги —

чёрной, скользкой.

Этим замершим воздухом западни,

этой погодой польской.

От кольцевого шоссе

потусторонним гулом.

Под дождем с характерным пше

гаснущим поцелуем.

И строкою Целана. Ein Dröhnen: es ist…

И щавелевым лугом детским,

что теперь в полуснеге лежит, нечист,

и очнуться не с кем.

Этой рябью… и взвесью… и белой мглой.

Черно-белым военным снимком.

Это же не затменье, а свет контровой!

Кто-то, кажется, с нимбом…

Паше Ковардакову

Коммуналку в каком-нибудь Заднепровье,

где унижен быт, высосанный из пальца,

и в зерцало пеняет само здоровье:

повеситься, чтобы выспаться.

Пир ночной перманентного Колхозона.

Постучится мент — никаких гарантий.

На коврах, обоях в разгар сезона

подрагивает орнамент.

Где любовь… Только что с любовью?

Проползают бабы, замызган Ясперс.

Ночью храп и скрежет зубовный,

перекур между сном и явью.

И орёшь в просвет: «Ерихона б! Землетрясенья!» —

в стихаре одеял… Но жестоко утро.

Вот и местные фарисеи

не веруют, ибо и так разруха.

Спальный

НИКИТА МЫ ТЕБЯ УБЬЁМ

краснеет надпись на подъезде.

То не в подпитии бабьё —

то неизбежное возмездье.

То мене, текел, упарсин

последней ночи вавилона

среди черёмух и россий

горит в преддверьи перелома.

Никита, мы тебя убьём.

Храпят усталые хрущобы,

и переваривать живьём

горазды ихние утробы.

Из страшной огненной пещи

на высоту наглядно солнца

его хотя бы утащи,

угомони, когда проснётся.

«Когда с неба вопросительно промычит сирена…»

Когда с неба вопросительно промычит сирена,

нужно будет отвечать за слова,

многочисленные слова —

отвечать не словами.

Когда медленно

спустится

на развёрнутом звёздном куполе

блистательный парашютист,

устыдимся своих розоватых складок,

но всё равно

не издадим ни звука.

И даже тогда,

когда будут привязывать к нам —

к этой, к этой, и к той, и к тому —

воздушные шарики,

увлекающие в безвоздушную тьму

наших любимых,

не поднимем глаза:

бойкот.

Пусть берут, что хотят.

Пусть кидают нам сверху бомбу

сердобольного солнца с гвоздём внутри.

Пусть старается этот экзюпери,

мы не слышим пронзительный гул самолёта.

Нас не связывает высота.

Этот, этот, и тот, и та —

мы неслышимнеслышимнеслышим,

винта

вашего мы не слышим!

И тише,

тише там.

Тсс…

Скольжение

И кто нас в итоге поймёт и полечит?

ни строгие музы в струящихся платьях,

ни музы попроще.

О, не кружевницы, что тише воды,

а нали́вницы случайной браги

брожения ночи.

И даже не эти. Такие есть раны,

такие дыры… —

что льётся из крана, из полного рога

и падает в жадном водовороте,

в вакуумном ча́вке.

И мы почему-то туда утекаем,

где нас, почемучек, — простят ли, утешат?

и крикнет надсадно в тоннель на прощанье

смущённая уточка.

Кардиограмма

в разрезе инжир

солнце, потерянное в Алжире

Альбером Марке

разрежённый

альбомный лист

и люди тают в пейзаже

как портовые дымки́

как слякоть пространства вдоль набережной

реки

времён

когда уже не родился

радио ретро, радио ностальжи

кардиовертер

не выровнял

ритм

— сбитым дыханием

с вами по-прежнему говорит

ветер

«Пейзаж по-прежнему спокоен и ленив…»

Пейзаж по-прежнему спокоен и ленив.

Плетутся дворники, сплошь беженцы с Донбасса,

в костры свои последние подбрасывать

просроченный новокаин.

День-призрак: сон не сон: феназепам.

Звонят Покров. Прилипли мухи к стёклам —

четыре ноты на стекле: до-ре-ми-фа

на фоне сна. Зудёж кровоподтёка.

Запомнил всё, проникся, наглотался.

Спасибо, что остался.

14.10.2015, рославльская ЦРБ

«Лунная ночь в квартирке…»

Лунная ночь в квартирке:

холодная тень треноги,

картинки на всех булавках,

столбики на страницах…

Зрение меньше веры.

Луч из слегка приоткрытой двери

становится толщиною с волос

с головы отвернувшейся Ариадны,

с золотой поясок Мадонны.

Нет, ничего не видел —

за глаза хватило намёка

(разводы на зеркалах и стёклах,

свет на щеке у Ани).

Хорошо из меня поэта

серьёзного не получилось.

Всё что ни делается — всё к лучшему,

как говорят христиане.

Евгения Баранова

«Переводи меня на свет…»

Переводи меня на свет,

на снег и воду.

Так паучок слюною лет

плетёт свободу.

Так улыбаются киты,

когда их будят.

Так персонажами Толстых

выходят в люди.

Переводи меня на слух.

Из школы в школу.

Так водят маленьких старух

за корвалолом.

Так замирает над гудком

автоответчик.

Переводи меня тайком

на человечий.

«Несоответствия зимы…»

Несоответствия зимы,

её пронзительная прелесть,

в пересечении прямых

под снегоборческую ересь,

в натёртом дочиста окне,

в непротивлении грязице,

в ботинок хриплой болтовне

с неопалимой голубицей,

в коротких встречах, в огоньках,

в морозной памяти подъезда,

в снежинках, снятых с языка,

не успевающих исчезнуть,

в таком немыслимом, простом,

в таком забытом, изначальном,

как будто перепутал дом,

а там встречают.

«Когда происходило всякое…»

Когда происходило всякое

и тучи с городом дрались,

больной по лестнице Иакова

то вверх подпрыгивал, то вниз.

То разгонялся мимо ампулы,

то ставил йодистый узор

на грудь прожаренную камбалы,

на вермишелевый забор.

Бледнел до творога зернистого,

гонял таблеточную кровь.

И сердце ухало неистово,

как раздраженная свекровь.

Просил прощения у капельниц,

бахилам вежливо кивал.

И думал — как-нибудь наладится.

И ничего не забывал.

Дом на набережной

Время уходит.

Время.

Время всегда уходит.

Девочками на пляже

просит не провожать.

Путается в тельняшке тканевый пароходик.

Падает на лужайку чистый чужой пиджак.

Дети кремлёвских спален слушают пианино.

Радионяня Сталин ловит остывший дым.

Время летит над всеми набережной недлинной.

Время летит над нами Чкаловым молодым.

Фабрика-комсомолка не выключает примус.

Главная рыба рыщет, маленькая клюёт.

Скоро шальную шею у головы отнимут.

Синий платочек треплет радуга-самолёт.

«Над жизнью плачет индивид…»

Над жизнью плачет индивид,

а дом его клюёт,

жестяным носиком стучит,

бурчит водопровод.

Куда-куда ты уходил?

Куда-куда пришёл?

А человек ревёт, дебил,

ему нехорошо.

Прости, он дому говорит,

я шел, куда нельзя.

Я наблюдал метеорит,

выпиливал ферзя.

Я вырубал газетный лес,

я не жалел подошв.

Я добирался, я воскрес,

зачем меня клюёшь?

Затем что слаб, затем что впрок,

затем что жизнь легка,

что тишиной изъеден бок

что твой, что пиджака.

«Запомни, сын…»

Запомни, сын,

льняные крылья

не подчиняются уму,

они хрустят небесной пылью

от никого до никому.

Они скользят по снежной кашке,

глядят на транспорт свысока.

Да что там выкройка — рубашка,

халат, футболка, облака.

Да что там падать — так, катиться,

журить прохожих за испуг.

На белом теле лебедицы

выискивать чернильный пух.

Славе Ставецкому

И ты б заискивал, и ты бы

не мог расправиться с собой,

когда б графитовая глыба

вдруг оказалась голубой,

когда б сквозь тело вечер хлынул,

неудержимый, как пчела,

и ты б отыскивал глубины,

учился странного желать.

И обнаружив нож опрятный

и ванну, полную воды,

и ты б давился вероятной

предотвратимостью беды.

Потом курил бы на балконе,

следил за падалками звёзд.

Да, ты бы понял, ты бы понял,

что пережить мне удалось.

«Поезд дальше не поедет…»

Поезд дальше не поедет.

Просьба выйти из вагона.

Чай, не маленькая. Чаю!

с медом, с мятой, с молоком.

Черепна моя коробка.

Тяжела моя попона.

Кто там щёлкает грозою?

Кто хрустит дождевиком?

Кто мелькает в сиплых тучах,

притворившись гражданином

с нижней лестничной площадки?

Или, скажешь, не похож?

Поезд дальше не поедет.

Забирай своё, рванина.

И вот этого Ивана,

И Степановну — под дождь.

И пошли они отрядом,

кто с пакетами, кто с внуком,

кто с тележкой продуктовой,

кто с ровесником вдвоём.

И остались только пятна.

И осталась сетка с луком.

И остался тихий поезд

под невидимым дождём.

«Слова текут, как очередь в музей…»

Слова текут, как очередь в музей.

Возьми билет, на статуи глазей.

Нащупай шаг, привыкни, пристыдись.

Не жалуйся смотрителю на жисть.

По леднику ступай, по леднику.

Посверкивая ножичком в боку.

Поигрывая в салочки с людьми.

Слова растут — ты с ложечки корми.

Молчанием, болезнью, суетой,

бескормицей и комнатой пустой.

И завистью без толку/без вины.

Слова не для тебя тебе даны.

«Туда, где кормят гречкой…»

Туда, где кормят гречкой,

где жёрдочка тонка,

стирает человечка

тяжелая река.

И линиями ножек,

и кляксой головы

он хочет быть продолжен

такими же, как вы.

Он хочет быть повсюду.

Упрятаться, живой,

за бабкину посуду,

за шкафчик угловой.

Работать на контрасте.

Плясать издалека.

Но не теряет ластик

волшебная рука.

Херсон

Солят рыбу. В воздухе прогретом

тонкая сияет чешуя.

Ловит, ловит паутина веток

солнечную простынь за края.

Мне четыре. Я не знаю способ,

как без боя косточку извлечь.

Катятся цветные абрикосы.

Катятся по небу абрикосы,

успевая пятнами обжечь.

Год стоит на редкость урожайный.

Трут малину, выбирают мёд.

Мне четыре. Я узнала тайну.

В том окошке бабушка живёт.

Робкая старушка золотая.

«Съешь три ложки, а потом ложись».

Посмотри-ка, вот она моргает.

Посмотри-ка, вот она бежит.

Неужели вы её не знали?

Кто тогда нам выключает свет?

Кто нашёл потерянный сандалик?

Трёхколёсный дал велосипед?

С Тошиком возиться без опаски

кто позволил?…

Вечер далеко.

Жизнь сошла коричневою краской

по осколкам дедовых очков.

«Заливал певцу штабному…»

Заливал певцу штабному

беглый инвалид:

«Человек один другому

не принадлежит».

В этой музычке кондовой

средство от потерь.

Человек подобен совам.

Заполярный зверь.

Только крылья промелькнули,

только вымок взгляд…

Но совсем не верить, Юля,

иногда so hard.

Так ли больно? по-другому?

больно — вообще?

Человек — труба без дома.

Ящик без вещей.

«Не смей-не смей, не говори…»

Не смей-не смей, не говори,

покуда красота

ползёт от Рима до Твери,

от круга до креста.

Щербатый дождь башку расшиб

о каменный живот.

Здесь всё вода, кумыс-кувшин,

здесь всё водопровод.

Вода поёт, вода прочтёт,

вода тебя простит.

Живая хмарь, живой расчёт,

живой надежды щит.

И рыба — рыбе, и звезда,

и жгут насквозь лучи.

А ты молчи, пока вода.

Пока живёшь, молчи.

«Он произносит, и происходит шум…»

Она произносит: лес

Сергей Шестаков

Он произносит, и происходит шум.

Цапелька-искра роется в облаках.

Капли туристов перетекают в ГУМ.

Лобного платья вспыхивает рукав.

Он произносит, и наступает жар.

Влажными пальцами не оставляя след,

сны собирает — или приносит в дар

чабер, лаванду, клевер и бересклет.

Он произносит, и вызревает день.

Это ведь просто — дни пришивать ко дням.

Выгладить реку, пересадить сирень,

клипсы акаций в мелкий ручей ронять.

Он понимает, мало в тебе огня.

Ходишь вдоль клетки, разыскиваешь ключи.

Вдруг выдыхаешь: «Отче, помилуй мя»,

но никакого звука не различить.

«Что будет, если я тебе скажу…»

Что будет, если я тебе скажу,

мол, катится сентябрь по этажу,

в капрон скрывая ласточки лодыжек?

Тепло уходит, мало ли нам бед,

зато приходит маленький сосед,

раскутывает маленькие лыжи.

Консьержка заменяет сухостой

на астры, в их строении простом

присутствует желание пробиться.

А я, скорее, бархатец. В дожди

я погибаю с легкостью в груди,

подобно миллионам чернобривцев.

Отставить меланхолию зовут

день города, день выборов, салют.

Оставим их для грусти разрешённой.

Что будет, если я тебе солгу,

мол, солнце не останется в долгу

и вытеплит ложбинку для влюблённых?

Колобок

Унеси меня, лиса.

Ты не видишь, что ли,

замыкает полюса

от ресничной соли.

Заблудился, занемог

маменькин разведчик.

Преврати меня в замок

на воротах речи.

Где приставок тополя,

где глаголов корень,

где купается земля

в громе колоколен,

всякий светел, всяк спасён,

всякий безупречен.

Унеси меня, лисён.

Мне спасаться нечем.

«Когда был маленьким…»

Когда был маленьким,

то всё казалось длинным.

Фонарь, линейка, мусоропровод.

Теперь всё коротко: летит июль пчелиный,

колючий март царапает живот.

Сиди себя тихохонько да слушай,

как пух пылинки городу сдаёт.

Когда был маленьким,

хотелось лампу-грушу.

Теперь не хочется,

теперь не до неё.

Ни вафельку, ни жареного хлеба,

ни белого мороженого литр.

Когда был маленьким.

А разве я им не был?

А разве я с ошибкой не делил?

Ни контурная карта Ленинграда,

ни Майн, ни Рид, ни Витя Коробков

не помогают выжившим пиратам,

хозяевам цветных грузовиков.

«— Что за холмик на картоне?..»

— Что за холмик на картоне?

нарисован как?

— Это леший пни хоронит

в юбках сосняка.

Как схоронит, на поляну

вынырнут свои —

дятлы, иволги, жуланы,

сойки, соловьи.

Как запляшут для потехи,

как возьмут в полёт…

Плащ полуденницы ветхий

огоньком мелькнёт.

Выйдет в косах, выйдет в белых,

поцелует в лоб.

И останется от тела

кожаный сугроб.

***

Вот так и проплыву тебя во сне,

как вздох над нет, как статую на дне,

как вытертую в табеле отметку.

Звенит крылом комарик-звездочёт,

густая кровь сквозь сумерки течёт

и капает с небес на табуретку.

Мы никогда не будем — «я проспал!» —

терять такси на аэровокзал

и по-французски спрашивать прохожих.

Мы никогда не будем спать вдвоём.

Глядит лицо на новый водоём,

на хлопок, на синтетику, на кожу.

Не завтракать расплавленной лапшой,

не спрашивать кота, куда он шёл,

не радоваться музыке знакомой…

Тебе не слышно, слышно только мне,

как комары целуются в окне,

как жалуется муж на насекомых.

«Где же всё, что мы любили…»

Где же всё, что мы любили.

Где же всё?

Земляника в горьком мыле,

шарф с лосём.

(лОсем, лОсем, так учили

в третьем Б).

Кто остался — А. в могиле —

на трубе?

Буквы долго руки мыли,

ка-я-лись.

Не пересеклись прямые —

пресеклись.

Заливало солнце кашу,

жгло сорняк.

А теперь команда наша —

ты да я.

Не кузнечик ждёт за печкой —

мертвецы.

Что рассказывал о вечном

Лао-цзы?

Кто там, кто на фотоснимке

в Рождество?

Зайки, клоуны, снежинки. —

Никого.

«Как искренне вдыхает человек…»

Как искренне вдыхает человек

пар тонкорунных, временных акаций,

когда, тридцатилетен, робок, пег,

идёт к прудам водою надышаться.

Когда осознаёт, что он разбит

лебяжьим небом, говором синичьим,

и всё, что он неслышимо хранит,

вторично, одинаково, вторично.

Вот он дрожал, вот обнимаем был,

вот тёр лопатки синим полотенцем.

Всё ждал, и ждал, и жаждал что есть сил

какого-то нездешнего сюжетца.

Какого-то прохладного огня,

какого-то необщего рисунка.

Но не нашёл и вышел, полупьян

от августа, с собакой на прогулку.

Пойдёт ли он за чипсами в «Фасоль»?

возьмёт ли овощей (морковь, горошек)?

Он чувствует, что вымышлен и зол,

но ничего почувствовать не может.

Как искренне не жалко никого.

Купить ли замороженную клюкву?

Идёт домой простое существо,

бестрепетно привязанное к буквам.

Мурава

Дано мне тело, что мне делать с,

когда вокруг поэты собрались

и спорят в любознательности гадкой.

Я существую дольше, чем живу.

Осталось наблюдать сквозь мураву,

как время прорастает сквозь лопатки.

Зачем балет с игрою на губе,

когда предмет не равен сам себе,

но равен отражению кирпичик.

Зови меня по имени, я — хор

капризных братьев, вымерших сестёр,

жаль, страх не избавляет от привычек.

Как маленький порок у соловья,

как мышцы от движения болят,

как раскалённым дням циклона темя,

дано мне тело. Разве что взамен.

Уходит в воду трезвый Диоген.

И ничего не остаётся, Женя.

Денис Безносов

каждое утро

исходят там высокие бетонные трубы

сгустившимся на холоде расплесканным дымом

уткнув лицо в округлое нависшее сверху

вцепившись ртом в упругие по-над кровлей ткани

подножья их корнями вниз в асфальт укрыты

тяжелые там здания согбенно дышат

задрав язык колебля дым бесшумные знаки

из воздуха над городом распухшие видно

там есть внизу укромные подъезды проходы

промозглые окраины дороги есть и те кто

живут недопробудившись или те кто больше

не могут пробуждение свое наяву видеть

скрываются безротые в задумчивых толпах

вдоль них плывут дремотные хрипя механизмы

туда идти приходится каждый день а после

обратный путь сюда искать потом под вечер

эсквилин в разрезе

спрямлённые тропы

некогда поперёк продетые изгибом пренебрегая

очередным продления

своеобычия пород

почвенных ради теперь выхолощены

но упорядочены не вызывать в памяти дабы свидетельства

инакообитавших на заселённой

ныне территории

не пробуждать утраченных значений но

предъявлять понятное

вместо руин извлечённых частично запрятанных в склон

прослойками туфа

почвенный изнутри послушными расчерчен профиль от палой

перегнивать останками

предполагающей листвы

выпуклый мягкий под ним выпраставшийся

дерн под прогалинами где переход к зыбкому глубже где смешаны

коричневато чёрный с мучнисто белым

ярус помещается

мелкозернист к поверхности отмерший слой

за другим подъемлется

плодонося через толщу породы втоптавшись в неё

за стенами прежде

многие свезены покоились в разбухшем грунте сюда же

кто второпях опознан был

тех с безымянными внутри

верхнего слоя затем пригородами

и поселениями плотно покрыв там помещали дальнейшие

препроводя останки к колодцам ямы

роя где ни попадя

прочих туда из города слагая не

указав надгробием

где кто лежит не приметив иные на склоне места

морщины рельефа

схмурены по краям поверхности заросшей садом чащобой

пиний травы расчерканы

исполосованы промеж

нитками вьются стволов выстроенные

в гущу закопанные тропы теперь около прежних некрополей

располагались чьи-то среди жилища

зарослей кустарника

известняка и нынешней возникшей вне

тишины спокойствия

сгладив ландшафт порождая постройки дорожки дворы

потом появились

линии вертикалям вторящи стремящим кверху затылки

опорожнить влекомые

переворочанную глубь

плоскости встали дома спрятавшиеся

между развалинами прежних вокруг пустошей возле фундаментов

и полуглыб где вспряла над смыслом память

загодя конструкцию

предположив несущую того что есть

первоочерёдное

перед другим по порядку под кожу вживляясь ему

продолженным вместо

точного промежутком времени насытив землю скрепляет

пласты руин с остатками

невосполняемый процесс

лепки вершимый поверх судорогами

звука оставленного кем-то внутри сдавленный вертит окружности

перемещает ткани затем сличая

прежние строения

с тем что теперь поставлено на каждый склон

скорлупы надтреснувшей

сладив вокзал привокзальную площадь скульптуры людей

повторение эдипа

в плотные вмешавшись волокна

шелухи толщина которой

с возрастом увеличилась

внутренность исследуя сферы

острием расщепляя сетку

тесную эпителия

скользкую минуя сетчатку

в стекловидный и влажный сгусток

зрительный надрывая нерв

ввинчена ударом наотмашь

от застежки игла в глазницу

жертвуя наблюдением

должного и дальше смиренно

исполняет сюжет а после

действие повторяется

иное ходит то стоит

здесь поодаль либо затмивши зыбкий

на подставке гладкий экран в каком бы

спрятать лица но поместили в раму

скопище масок

зритель каждый ходит стоит и дышит

хмуро возле входа скуля и скаля

зубы тихо ждёт размышляя вот им

дверь отпирают

хранилище

стен унылых вдоль завозят в помещение

где повсюду на больничных койках лёжа те

средь немых быв симметрично сшитых накрепко

дни длить тщетно предпочетших распознав нутро

форм пространств и мер пространства русл поверхностью

поглощённых влаги сеять обходя вокруг

всхлип свой снулый в тьме теряться с ней не свыкнувшись

кто под простыни в укромных чащах свален внутрь

оказался по итогам а уйти не смог

стен шершавых вдоль ведомы прежде будучи

по кроватям гнёт законов тяготения

и распада ежечасно на груди неся

накрывая веки марлей хрип лежат сглотнув

неспособны на ступни встать распрямиться ни

опереться весом хрупким о конечности

из отверстых челюстей глух меж губ стиснут гул

протяжённый от прохода вдоль бетонных стен

к койкам в волглых окоёмах к подоконникам

к стёклам мутным что граничат с коридором где

тусклы лампы с потолка вниз жёлтый сыплют свет

изо дня в день новых груды в помещение

где промозгл стон привезённых запах с силой сжат

всеобъемлющ и с изнанки вкус слюны впитал

внутрь завозят по проходам еле тянут груз

на носилках обо швы плит об порог стуча

прочих после кто ввезён был оставался здесь

присмирен ждал прилепивши к потолку свой взгляд

перевозят молча дальше массу их учтя

а снаружи в коридорах и за ними вне

стен не слышно тех кто ходит кто считает их

хуцинь

на углу где вниз узкий спуск под землю

из тугих двух струн звуки извлекая

шелковых смычком с ним взвывает хриплым

голосом но слов не понять из глотки

что ползут перил липких не касаясь

по шлифованным желобам и трубам

жилистый старик сев на табуретке

песнь крича трясет бородой козлиной

сбоку вслед толпе мимо суетливо

но медлительно в переход плывущей

по пути плюясь схаркивая влагу

под ноги себе пряча рты в повязки

то ли будучи знаниям свидетель

тайным но изречь выразить не в силах

их значение то ли одержим став

бредом спутав сплошь мысли повторяет

нечто по слогам собранное скопом

в плотный текст из недр черепной коробки

запечатаны веками незрячи

вогнуты глаза лысина лоснится

от жары струясь пот ползет на щеки

покрывает лоб заплетаясь губы

от усталости воют с отстраненным

звоном струн стремясь сопрягать напевы

сумасшедший вопль алчущий продраться

в слух направленных из одной в другую

точку или песнь мудреца к оглохшим

не умеющим распознать смысл оной

шевелясь ползет растворяясь в гвалте

переулка где шелестя ступнями

говорливых сонм многоног всеяден

лотофагов вниз по крутым ступеням

организм несет свой един из множеств

на отдельные лики неделимый

воплотясь в поток потеряв способность

струнам внять смычку счесть слова слепого

длинная стена

в морщинистую поверхность земной коры

погрузившись по щиколотки

рассчитывая остаться поверх хребтов

над холмами изломанными

наращивая кубами суставы гор

меж отрогов вытягиваясь

чешуйчатые под солнце и дождь бока

подставляет выныривая

из внутренностей рельефа вспоров ландшафт

опадая развалинами

задумчивая на склонах крутых прижав

к почве тело беспамятствует

изогнутые фаланги вплетая в дно

перспективы бездельничая

с окрестностями сливаясь и шум подошв

проглотив переваривает

величественна размером но вместе с тем

не способна растрачиваясь

обязанностей исполнить и просто так

о прошедшем свидетельствует

разросшимися ветвями уходит вглубь

горизонта разомкнутого

в бессмысленности исконной погрязнув впредь

притворяется памятником

каркас. оболочка

дырявый мир с приплюснутым небом

висит покачиваясь на ветру

в нем виден дым спокойные рыбы

и гул вращающихся на краях

простейших в нем за лампочкой стрекот

пружин просвечивает пустоту

никто из тех кто выведал страхи

идей ветшающие кто корпел

над дном графем не вытерпел массы

последствий тянущихся по пятам

за всяким но беспомощный слушал

и смысл нащупывая говорил

хор

обезмолвлены хрустят пальцами

обездвижены сидят голые

на развалинах сырых щуря взгляд

одинаковы сидят с кляпами

в безучастных ртах бубнят громкий гул

и медлительно зрачки двигают

лбы наморщены у них бледные

напряженные сопят ноздри их

проглотить стремясь еще времени

пробубнить еще в тугой ткани ком

сквозь отверстие провыть а затем

обессмыслившись пресечь зрение

ветхой устлан пол кругом мебелью

полны утварью в углах ящики

и громоздкими бумаг кипами

наводненные столы спины гнут

повернувшись в центр сырой плоскости

монотонный рой гудит гомоном

оглушенные сидят бледные

каждый смотрит вверх стремясь выяснить

смысл реченного вверху тих висит

потолок щербат покрыт плесенью

а вокруг со всех сторон тесное

средоточие чужих ртов и глаз

громче рой гудит глухой давящий

нарастает гул среди ящиков

полных утварью среди мебели

растекается водой по полу

продолжают петь из-под кляпов рты

и медлительно зрачки вертятся

тяжело сопя хрустят пальцами

одинаковы сидят голые

вой сгущается плывет вязкий вой

поднимаясь вверх к сырой плоскости

не смолкает гул из ртов с кляпами

нарастает вой среди кип бумаг

проглотить стремясь еще воздуха

повторяя вопль в губах крепко сжав

монотонный звук стремясь выведать

на развалинах итог времени

каждый смотрит вверх где сплошь плесенью

потолок покрыт и там ищет грань

не смолкает вопль гудит вертится

не способные сомкнуть губ сухих

не способны гул прервать голые

обездвижены сидят щуря взгляд

а вокруг со всех сторон тесное

средоточие других ртов и глаз

опись

в одном из одинаковых кабинетов

где есть окно стол и пара стульев

(один для обитателя кабинета

другой для вошедшего из коридора

неизвестного который не по своей воле

будучи отправлен сюда деликатно

постучав в дверь спросив разрешенья

заходит здоровается и садится

на стул напротив обитателя кабинета

с тем чтобы передать ему бумаги

по истечению времени надеясь

получить переданное обратно

с подписью обитателя кабинета

однако оправдаются ли надежды

не знает а потому молча смотрит

через стол на многочисленные папки

с бумагами на обитателя кабинета

послушно ожидая подписи опасаясь

отказа) ползет замедленное время

побледневшие жужжат лампы

сидит посреди его обитатель

разглядывает себя напротив

натюрморт с фигурой

подобно объекту на ковре перед послами гольбейна

фигура расположенная по центру ровно посередине

небольшого участка земли засыпанного вероятно

палой листвой снегом каким-то мусором и судя

по всему испортившейся пищей несколько размыта

искажена если смотреть прямо и способна

преобразиться в фигуру обрести осязаемую форму

вылупиться из фона исключительно при плавном

перемещении объектива справа налево или слева

направо изображена как нечто инородное даже

искусственно выращенное посреди небольшого

участка земли сплошь засыпанного снегом каким-то

мусором и палой листвой оттого вероятно прежде

приобретшего разноцветную структуру как нечто

подобно черепу на ковре перед послами гольбейна

лишнее но не противоречащее изображению в целом

своим присутствием поскольку вероятно не предполагает

вмешательства но призвана дополнять оное и вместе

с тем создавать контраст как нечто оттого вероятно

не могущее оставаться незамеченным лежит посередине

ничком раскинув конечности упакованная в одежду

застегнутая на восемь пуговиц с всклокоченными волосами

в истоптанной обуви вцепившись ногтями в землю

посреди участка в листве лежит лица не поднимая

пейзаж с фигурой

и опять происходит практически то же самое

из распухшей воронки впопыхах густую скользкую

землю ртом разверстым собирая нелепое движется

дабы напитать желудок высосать влагу ползает

в густой грязи подобно губке впитывая в себя вязкое

вещество после несомое сплюснутым телом которое

пузырем надуваясь не способно замечать трение

кожи о поверхность оттерпев посреди безлюдного

места весь отведенный ему отрезок настоящего

теперь пресыщенное иного исхода не предчувствует

кроме смирения и следует вдоль мелом начертанной

линии утыкаясь взглядом истощенным в размякшие

силуэты деревьев меж собой слившихся одинаковых

прямоугольных домов прямоходящих зверей сжатые

от холода челюсти рассматривая их внимательно

не то изучая причины со следствиями не то исследуя

структуру движения либо измеряя здесь непрерывную

продолжительность очередного кадра внутри которого

в сущности ничего осязаемого нет но есть утомительное

нагромождение фраз лишенных всякого содержания

схевенинген

вблизи воды перемешанной с ветром на вязком

песке следы многочисленны видно где прежде

вчерашним вечером ночью или сегодняшним

утром чая не забыть обратный путь

чредились вдоль отражающей глади сливаясь

в рисунок длясь по касательной знакоподобны

в глуши разбросаны всюду предупреждением

прочим если кто решит сюда зайти

в туман густой вознамерившись выбраться скопом

глотая выспрь набухающий воздух сплотняя

остатки сплюснутых капель сцеженной сырости

мысля выйти извлекать из мглы себя

вблизи воды где осколки собачьего лая

и вопли птиц проступают сквозь бледную простынь

тумана скомканным всхлипом в пар перемолоты

волн о берег чередой несомых вспять

пока вдали от безликого города разве

артиклем что примечателен парой полотен

и морем около края видно вдоль берега

тех кто бродит по песку размыт дождем

а здесь внутри прорастающих в кожу молочно

густых паров различимы извилины пирса

но кроме этого пустошь где ослепленные

вьются формы наугад летящих птиц

во тьме семян животны скрыты

животны скрыты которы зерна смертных

ростки живые укромна сумма клеток

из них вздыхают червочеловеки

животны рыщут носами роют землю

а в землю скрыты другие кто избавлен

кто может больше ничего не делать

семян обрубки остатки рыхлых плевел

находят оны но там другие скрыты

пусты нелепы разновидны кости

сейчас и после из фона выникая

что им потребно исходят между прочим

спокойным вздохом или изреченьем

животны смотрят и видят предыдущих

спокойно смотрят сплошные горсти массы

нелепы разновидны роют рыщут

в простенке слышно стучат облезлы стрелки

повсюду видно идут по половице

расплывчатые точки насекомых

а в землю скрыты иные кто не видит

к кому потребно спокойно обратившись

исконное понять предупрежденье

пока животны вздыхают роют землю

приходит утро потом приходит вечер

потом проходит утро день и вечер

рассуждение о доме

взаимопроникающи цилиндры слитые

решетками вбирающи потоки воздуха

на пустыре где некогда срезано было

между соседних и разрушено здание

по спаянным окружностям восьмерки сотами

прозрачны шестигранники иные спрятаны

за белизной надтреснутой слажены чуять

сквозь крестовины освещение местности

внизу нагромождение проходов комнаток

свидетельств обитания вверху по лестнице

второй этаж с гостиной и каменной спальней

где постаменты в половицу врастающи

на третьем полукруглое пространство светлое

ничем не оскверненное ни сном ни мебелью

взойдя сюда над утварью всякой поднявшись

от тела к мыслям обращаясь бездействуешь

окружностью стесненные ища укромного

местечка где б изъять никто не мог спокойствие

по этажам расходятся в пол прорастая

вблизи решеток с шевелящимся воздухом

медлительны усталые зрачки у каждого

медлительно конечностей у них движение

из них никто не чувствует более срока

сливаясь с домом испаряясь из памяти

метафора пчелы

чтобы застыть неподвижно в воздухе

пчеле необходимо изо всех сил

махать крылышками и тогда однажды

она застынет опровергнув существование

движения вероятность бегства из одной

точки в другую ибо лишенное вовсе

движения время более не следует

никуда неспособное ни на что влиять

так пожалуй возможно не исчезнуть

шесть важных пейзажей

wearing square hats

wallace stevens

постепенно поднимаясь по ступенькам

под весом многим покосившимся тех кто прежде

считал их десятками и сотнями куда

порой стремясь многие искушенные ростом

собора чая разглядеть оттуда

город что невзрачным вблизи пожалуй кажется

послушно идут к намеченной вершине

достигнув ступеньку пятьсот девятую

вдруг славящих плодородие наверху образы

на стене начерканных встретят там трех букв

ежедневно из-под тени от столовой

горы под солнце выбирается расставляет

на маленькой улочке у площади столы

коробки и ветхие извлекает из оных

наружу книги чтобы понемногу

всюду по столам разложить но после каждые

пятнадцать минут сменяет их другими

а те убирает и аккуратно их

в коробках располагая пыль протерев прежде чем

в темноте покинуть свой после пяти пост

это место называли дымной бухтой

когда прибывши обнаружили поселенцы

что всюду исходит почернелая земля

среди камней пятнами уплотненного дыма

расширив поры надувая ноздри

после возвели на земле пропахшей сыростью

постройки дороги площади причалы

склады для припасов лишив исконного

значения заселенную пустоту разве что

сохранив название но исчерпав дым

прихотлива паутина переходов

в утробе темной многоглазого небоскреба

стоит муравейником который над витым

колонн промеж кованых лабиринтом

где рядом театр карреньо беллас артес

в гулких уголках закоулках там проводят дни

и ночи они лишенные жилища

на грязных подстилках лежат оставлены

под многими этажами заполонив выходы

притаясь на корточках молча сидят ждут

нависая над разломами каньона

скелет подъемника разрушенного у края

над бездной изогнутой оставленный стоять

стремит ко дну щупальца указующе между

утесов рваных к красной колорадо

ибо в глубине говорят пещера полная

отходов была ценнейших но добраться

к запасам заветным тогда не смог никто

над вспоротым и пустынным теперь плато высится

на кривых конечностях сплюснут стальной горб

ранним утром по безлюдной сан витале

вблизи сплошного терракотового фасада

по плоским булыжникам задумчиво везет

перед собой старое инвалидное кресло

вцепившись крепко в ручки опираясь

дабы самому не упасть слегка седеющий

мужчина в очках в потрепанном костюме

и шляпе а в кресле сидит бездвижная

разбитая вероятно параличом девушка

с широко распахнутым наискосок ртом

эпитафия

день за днем бродили толпы каждый слеп и безъязык

но внимательна к деталям среди них стояла вещь

повседневности чураясь обихода сторонясь

достоверностью распада увлекаясь длился год

тонки пористы пластины под ступнями ходуном

в тяжких судорогах корчась в толщу пепла погрузясь

ради дольнего смиренья и привычной доли для

наблюдала за вращением всего согбенна вещь

по истоптанной брусчатке по искрошенной земле

день за днем бродили толпы каждый глух и безымян

на развалинах громоздких на руинах на камнях

вещь спокойно умирала неодушевленная

статус кво

начнет по кромке ходить и слушать

зря между делом на ветхи вещи

ибо так гвалт посередь померкнув

примется выть проникнув сквозь ухо

нынче ворчит шум роняя челюсть

и испещренна умами бродит

мысль скребя почву боле не в силах

истощив мышцы иным перечить

гимн ацтекскому камню

dormí sueños de pierda que no sueña

o. paz

незримых камней густота руины

незрячих глазниц на лице скуластом

пейзажа куда совокупность в крошку

истертых ведет разномастных лестниц

зияющи рты испещренны зубы

вращают вотще часовую стрелку

померкнувшу пыль исторгая разве

над глухонемым основаньем медля

пророс сквозь стекло письменами сытый

собой просверлив корневище крика

чтоб развоплотясь не изведав меры

божеств обрести прихотливый образ

метафоры в центр заплетенной круга

несомый к краям на усталых спинах

сумм всех величин продолжатель формы

очнувшись среди по-над ветром пляски

прогорклых пустот окаймленных капсул

запаянных впредь ибо так в дальнейшем

удобнее им сохранить структуру

материи суть из лучей назревшей

сменяемых солнц на плите округлой

где то ли землей то ли сном исторгнут

пробивши базальт орлорукий грозный

язык изогнув возгнещенный жаждой

четырежды был истреблен порядок

вещей дабы всех принесенных в жертву

стихиям скормить после ягуарам

иных превратив в обезьян а прочих

утопленных в рыб но теперь под пятым

светилом живым и голодным снова

на каменный диск нанесен последний

вращается век прерываясь ночью

по собственному продолжая следу

везти колесо и подспудно корчась

в усмешке живет истязаем светом

воссозданный род на пустых озерах

на зыбком сукне насыпая сушу

в охапку собрав сочлененья мифа

вспоенного для постоянства ибо

горсть знаков тогда не прервется видеть

взращенные из затвердевшей магмы

змеиной слюны дождевого сгустка

в расселинах где под присмотром круглой

венеры едва в глинобитных скрывшись

жилищах в траве в многотелом пепле

измученные шевеля губами

приникнув к земле изучая запах

точили ножи и менялись кожей

оставлен тогда вдалеке двугорбый

с проспектом прямым поперек с пустыми

домами по двум сторонам безлюдный

зажатый стоял меж горами город

увидев его размозженный череп

фундаментов вдоль перебиты кости

священным его нарекли принявши

останки жилищ за гробницы древни

вращается круг ископаем после

освоенного с непривычки века

чешуйчатых лап позвонки сверлящих

оберток и шкур затаивши ужас

среди мошкары истязаем жидким

иссохшу траву пожиравшим солнцем

бездвижна плита по краям пришита

задумчиво ждет запрокинув ноздри

воссозданный род напитавшись пеплом

стремится ядро обнаружить вызреть

пространства вертясь припадая слухом

к шершавым локтям искривленным спинам

построек пока перетерта тлеет

привычная речь оседая в связках

а вместо нее по зубам наружу

сползается хрип ничего не знача

ни этих ни тех не осталось только

округлой плиты колесо измяты

ступнями зевак пирамиды возле

больших городов и ряды в витринах

сплошные стоят погребальных масок

а вместо одних по кругам другие

подобные тем на веревках тащат

лишенное цифр чуть живое время

теночтитлан

по какой-то случайности никто никогда толком не интересовался

а потому не предпринимал попыток разобраться в содержимом

этой небольшой возвышенности в самом центре города у края

главной площади возле ничем не примечательного внутри собора

с резным фасадом зажатого меж шумных торговых улиц зачастую

затопляемых августовскими ливнями в результате чего опасаясь

случайно утонуть сюда сбегались бездомные собаки со всей округи

отчего жители соседних домов звали пологий холм собачьим

островом но потом при прокладке электрокабеля был обнаружен

грузный диск с изображением лунной покровительницы на части

составные разрубленного туловища а после тщательных раскопок

из-под асфальта глины камней котлованов снулых жилых построек

разрушенных некогда из глубин на поверхность поднялся главный

храм краткосрочной цивилизации прежде населявшей местность

почившей после вмешательства извне и теперь распластан перед

многочисленными фотоаппаратами стоит скормленный музею

остров

почти незаметное издалека поросшее жухлой травой

лишенное какой бы то ни было иной поросли тесное пологое

посреди промерзшего на сквозняке залива между заостренных зубьев

двух полуостровов исторгнутое вулканом но в дальнейшем частично

погрузившееся под воду продолговатое пятно суши из двух неравных

частей одна из которых пожалуй напоминает баранью голову

клочок сырого неуютного нелепого пространства порой служащего

перевалочным пунктом для птиц щетинистую плиту с несколькими

водоемами редкими наростами скал каменной церквушкой

одноэтажным домом где располагается крохотное кафе кладбищем

развалинами форта и одиноким причалом можно пересечь

пешком от одного до другого края примерно за пятнадцать минут

во время отливов по всему контуру на поверхность взбираются

некогда прибитые к берегу изъеденные ржавчиной остовы кораблей

обгрызенные винты якоря циклопических размеров наполовину

врытые в грунт подъемные механизмы искривленные когти мачт

с налипшими водорослями панцирями моллюсков переломленные

хребты металлических трубок полые цилиндры лебедочных барабанов

с ошметками тросов и прочие разбросанные в грязи обломки

рыболовецких и грузовых суден вздымаются над плоскостью

наподобие не то оборонительных сооружений не то эксгумированных

во имя пристального исследования древних захоронений дабы позднее

вернуться в промозглую тяжелую воду смиренно пропадая из поля

зрения оставаясь однако там ожидать следующего оборота цикла

также смиренно ворочающего грузные туловища волн

по выходным с октября по май трижды в день сюда и трижды

обратно ходит небольшой паром вмещающий около пятнадцати

человек на котором помимо немногочисленных желающих увидеть

пустоту то есть в сущности не увидеть ничего кроме скромных

построек пожелтевшей травы почернелых камней ветра скал

пожелтевшей травы камней скал ветра построек обрывающихся

троп беспорядочно разбросанных повсюду на остров отправляются

смотритель церкви официант он же повар и управляющий кафе

а обратно последний паром отходит от причала в полпятого вечера

но никто не считает прибывших никто не делает обхода никто никого

не ищет никому ни до кого нет дела на посадку отводится семь минут

кинг уильям стрит

здесь или в любой другой части города

где по выпрямленным улицам изо дня

в день движутся минуя безликие здания

с безликими вывесками магазины кафе

банки музеи цветочные лавки станции

метро сосредоточившись на ступнях

в гуще сырой измороси на фоне зимнего

солнца с коричневым контуром на ходу

спешно глотая воздух опустошая легкие

от белого пара стараясь попасть в такт

походке вколоченной в асфальт движутся

стремящиеся раствориться в коробах

помещений с потрескивающими лампами

и монотонным освещением где говорить

не следует разве что для приумножения

сплошного шума где дальнейшее едва

ли имеет смысл где проживая денное-

нощное подобные им присутствуем мы

растворенные в стуке клавиш лишенные

прямой речи беспомощные переменить

порядок вещей неспособные выбраться

наружу где всходят над переулками тела

посаженные в почву и сбившись в целое

идут по знакомым траекториям а потом

их отправляют в обратном направлении

столь многих обученных внимать любым

инструкциям ибо неровен час думают

от нас избавятся мы останемся не у дел

будем вынуждены исчезнуть послушные

они возвращаются в медленной темноте

по спокойным улицам за ними движемся

мы сосредоточенные на ступнях боясь

выбиться из ритма выпасть из привычного

распорядка там неотличимые от других

мы повторяемся ибо были хорошо обучены

повторять присутствовать не смотреть

ирландские реки

по слоистым породам мимо евы адама

хоутского замка окрестностей

вдоль нетронутых пастбищ огибая развалин

серые груды по скомканной

скорлупе проползая спотыкаясь о город

ребра рельефа о впадины

и разломы щербатой испещренной сплошными

меж берегами потоками

коже дна рукавами расходясь расползаясь

множась холодными реками

воды грузные вязкой переливчатой массой

ходят спокойно безмолвствуя

неспособные выбрать направление либо

следуя правилам времени

сквозь пространство от лиффи к гаравог и обратно

сеткой округлой расставлены

к прихотливому либо замышляя рисунку

суши продрогшей приблизиться

скачет волнами корриб сонно ширится шэннон

нор змеетелая тянется

прорезая равнину через бурную барроу

к кельтскому морю где тихая

ли и прочие слиты так исчерчена местность

стоя по горло в атлантике

оставаясь бездвижной неотъемлемой частью

дна пребывая проникнутой

по периметру швами скреплена на поверхность

скалы зажаты заливами

поднимая вцепившись корневищем в дно дремлет

без настоящего прошлого

и любого другого продолжаются реки

в руслах слагая конечности

распрямленное тащат от истока до устья

множество якобы призваны

подтвердить вероятность завершения цикла

но утверждают обратное

Оксана Васякина

Когда мы жили в Сибири

Фаине, Гале, матери, отцу, бабушке, Вале,

Свете и всем другим, мертвым и живым

1

Когда мы жили в Сибири,

Денег ни у кого не было,

И мать ходила на завод просто так, чтобы не потерять работу.

Она поднималась в шесть утра,

На кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету,

Потом надевала дубленку и выходила на темную остановку Дружба,

Ждать заводского автобуса.

Я не помню, какое в Сибири лето,

Но помню страшные ослепительные зимы,

И в моих воспоминаниях мать

Всегда в заиндевевшем автобусе смотрит

Сквозь мутное стекло на дорогу.

У нее губы в жирной бордовой помаде,

И над губами светлые усики покрыты инеем.

Она смотрит перед собой

На дорогу.

Наверное, все было совсем по-другому,

И она в своем автобусе говорила с бригадиром и работницей столовой,

Или вообще, может быть, она никогда не работала на заводе,

Сейчас мне кажется, что она никогда

Не работала на заводе, и мы никогда не жили в Сибири,

Никто никогда не жили в Сибири,

А Сибирь — это такое место, где никто никогда не бывали,

А только и знают, что говорить:

«Вот когда мы жили в Сибири и строили ГЭС…»

Я люблю еще рассказывать,

Как мы детьми ходили на плотину

В минус тридцать, чтобы быть на льду,

На большой белой равнине.

Но это все неправда,

Потому что память намного сложнее,

И она сама в себя влагает разные вещи

Про мою мать, про меня, про моего отца,

Который Сибирь ненавидел.

И я думаю, что память — это такое место,

Где ненависть и злоба превращаются в сантименты и боль,

И память вмещает в себя все вещи,

Которые никогда, никогда, никогда не случались с нами.

1

Отец Сибирь ненавидел,

Он так и говорил:

«Я тридцать лет был в ссылке,

Страшная, страшная земля», — он говорил.

Он говорил: «Я приходил с работы,

Ложился к стене лицом, лишь бы ее не видеть,

Сибирь,

Лишь бы на нее не смотреть,

Сибирь,

И думал

О степи,

О белой, белой степной выгоревшей траве,

О мякоти алой растрескавшегося арбуза,

Только бы не смотреть на тесноту Сибири…»

Мы жили в этом смертоносном тесном краю,

Мы жили и видели сосны,

Мы собирали подснежники на горе,

А когда спускали воду на ГЭС,

Мы смотрели на белую воду, и на лицах

Она оставалась

Сложной влагой забытия и боли.

1

Из окна его машины

Были деревья,

Была серая асфальтовая дуга

В белых голодных сугробах,

И он кричал:

«Это наша страна!

Это наши бесконечно жестокие сибирские земли!

Это все, на что хватает глаз,

Все это нам принадлежит,

И я это все ненавижу…»

1

Это была Сибирь,

И ее не назвать одним словом,

Только словом «Сибирь»,

Но по отдельности если мы называли ее:

Вот Ангара,

Вот Братское шоссе,

Вот Три сестры,

Вот Лысая гора,

Вот Усть-Илимская ГЭС,

Вот Усть-Илим,

То Сибирь рассыпалась.

Даже если мы говорили:

Вот это наша тайга,

И тогда Сибирь рассыпалась.

1

Когда мы жили в Сибири, у нас не было денег,

У нас не было памяти и не было любви,

А был только один

Длинный душный тяжелый день,

В котором мы жили все вместе

В одном беспредельном теле

И были одним взглядом,

И были одной болью.

А еще мы бесконечно ели,

И покупали еду,

И готовили еду,

И говорили о еде,

И боялись, что еда закончится,

И боялись, что она исчезнет,

Боялись за еду.

1

Когда мы жили в Сибири, у нас не было любви,

Было одно бесподобное длинное тело на всех,

Оно, тесное и многоротое,

Всегда было голодным и злым.

Сейчас мы не живем в Сибири,

У нас совсем не стало любви,

Потому что любовь

Это маленькая невидимая вещь,

Почти как Сибирь или память,

Или еще что-то такое,

Саднящее,

Непохожее на людей

И людям не принадлежит.

1

Когда мы жили в Сибири,

В нас ничего не было,

Мы все были затонувшие деревья,

Мы были распахнуты,

Мы были скованы холодом,

Мы были страшные люди,

Как дерево неуклюжее,

Слепленные между друг другом

И темного цвета намокшей бездомной коры.

Мы жили в Сибири, и в нас ничего не бывало,

Потому что не было ни нас, ни Сибири,

Но у нас был тяжелый, тяжелый, тяжелый

Бессмысленный труд,

Мы производили существ

И погибали в пространстве.

1

Когда мы были сытыми,

Мы были счастливыми,

Так мы и говорили,

Что если ты сыта,

Значит в тебе живет радость,

И больше ничего не нужно.

Мы выходили из дома и шли на остановку Обелиск,

Мы выходили из дома и шли через пустырь к магазину Тридцатка,

Мы выходили из дома

И шли на гору за подснежниками и смотреть на ГЭС,

Тогда мы говорили о еде,

Как мать станет делать кабачковую икру,

Как бабка купит мешок сахара и наварит самогону,

И еще вот так:

Берешь сухарики кириешки со вкусом бекон,

Берешь картошку, берешь майонез, берешь огурцы,

Если тебе нравятся фрукты в салате,

Тогда берешь половинку зеленого яблока,

Только кириешки сразу не высыпай,

Когда поставишь на стол, только тогда кириешки

И бери обязательно из черного хлеба.

1

Когда мы жили в Сибири,

Бабка покупала на всю зиму коробку окорочков

И хранила ее на балконе,

Оберегала ее от голодных замерзших птиц,

Она надевала фиолетовую кофту,

Брала топор и шла разделывать окорочка,

А потом говорила:

«Приходите на окорочка!

Берешь окорочка,

Маринуешь с лимоном и майонезом,

Потом натираешь перцем, и в духовку.

Суп сварила с ножками!

Приезжайте на рулетики из окорочков!

Приезжайте на пирожки с окорочками!

Потушила картошку с окорочками!

Приезжайте есть!»

1

Когда мы жили в Сибири,

Мы ходили на могилы

И оставляли там еду,

А когда возвращались домой,

Я тосковала по котлеткам

И конфетам, оставленным на земле.

1

Когда мы жили в Сибири,

У нас не было времени,

Вообще никакого времени.

Все ориентировались по настенным часам,

По башенным часам на остановке Яросама,

По наручным часам,

И все были вовремя,

Вовремя приходили на работy,

Никто никогда не опаздывали,

Потому что в пустоте

Мы были быстрые и точные,

Мы были пустые и быстрые,

Мы были бессмысленные,

Как шарики воздушные

На сером ветру.

Александра Герасимова

«я голос своего голоса…»

я голос своего голоса

язычник своего колокола

стекла на краю сколотого

сечение

острота

во мне говорят трещины

расхлёстаны перекрещены

и вещи ещё не вещные

горят

не раскрыв рта

бредут винтовой лестницей

ровесницы мне крестницы

две давние околесицы —

немолчность

и немота

я плод своего дерева

ядро своего плевела

и чем бы я ни сделалась

во мне пустота белая

бескрайная пустота

дочкиматери

— 1 —

это было странно и хорошо

мы стояли бок о бок

и снег пошёл

ты стряхнула колкую пыль с моего пальто

как никто

и я стала маленькой вовсе

как крошка льда

я была вода и ты мне была вода

мы текли и не было в нас начала

ты молчала

но в тебе о главном шептал цветок

стеблем вросший вглубь тебя

в кровоток

распустившийся у тебя на груди пунцом

напоённый твоим сосцом

и я знала

я — твои семена

подбирала тебе названия имена

целовала тебя в пульсирующий висок

и пила твой сок

это было странно и далеко

пригорало выкипевшее молоко

за окном большая текла вода

ты была и было легко-легко

как никогда

— 2 —

не перечь мне вздорная

горя не буди

хорошо укромно мне

у тебя в груди

лепестка магнолии

вмиг не оборвать

пустит руки голые

в летний зной трава

зазвенит над липами

жаркая стреха

вспыхнет за калиткою

мать-и-мачеха

сбудется да сложится

станешь мне земля

черноплодка-роженица

печная зола

запоёшь на ивовом

о тени ракит

будешь переливами

медленной реки

будешь круглым камешком

в прибережном дне

кислицей обманешься

упадёшь на снег

притворишься мятликом

тронешь мне ладонь

стану непонятливой

маленькой родной

умещусь как родинка

на твоём плече

стало тише вроде бы

не перечь мне гордая

горек вкус смородинный

плачь о нём горчей

«и автострады шум в простенке…»

и автострады шум в простенке

и гул осиного гнезда

мне в небе видится звезда

о ночь разбившая коленки

и мнится ива у реки

ранимая у водной кромки

и бледно-жёлтые воронки

в ночных потёмках —

мотыльки

и кажется — возьмёшь один —

распустит крылья на ладони

но шаришь темь — всё пусто

кроме

глухих асфальтовых глубин

но будто звук

как будто шорох

во мгле кирпичного угла

что ночь сумела — сберегла

раскрой ладонь ночная мгла

что прячешь ты —

жар мотылька? —

ладонь пуста

сгоревший порох

«и поскольку тело твоё — вода…»

и поскольку тело твоё — вода

ты течёшь без берега и стыда

и в твоей горсти оживают камни

слюдяными нитями льётся речь

проступаешь солью на дне стакана

зацветаешь вишней на пустыре

и поскольку время твоё — гранит

переранено слово твоё саднит

проступает жилками в междуречьях

меловых запястий вишнёвый сок

за окном так жарко цветёт черешня

лепестки влюбляет в себя песок

и поскольку эхо твоё — война

ты — прогорклое семя

горчинка льна

и земля тебе — не земля — огарок

и вдыхать тебе не свободу — слом

на столе стакан

звон стакана жарок

стук вишнёвой косточки о стекло

колыбельная

/дом стоит свет горит

из окна видна даль /

виктор цой

— 1 —

это всем нам когда-нибудь будет стыд

дом стоит но свет уже не горит

не видна ни даль ни глазницы дно

ничего одно

это всех нас когда-нибудь поглотит

проплывает над городом рыба-кит

дом стоит в котельной котёл кипит

город спит

это всем нам когда-нибудь

никогда

бронзовеет остуженная вода

вот был дом

вот был его едкий след

вот и следа нет

— 2 —

станут они травой-муравой

с буйною головой

выйдут они в поля взойдут

лезвийной тетивой

высушит солнце их острия

станет черстветь земля

а голоса их всё будут петь

росы на них — зиять

всё возвращается всё звенит

солнце восходит горит зенит

и не бывает ни войн ни резни

спи мой родной

усни

«такая братец истерия…»

такая братец истерия

аве мария алегрия

приснись мне гоголевским вием

моя неласковая русь

так чтоб кипел котёл в котельной

чтоб зубоскалил крест нательный

да чтоб в перине колыбельной

всё матерел сердечный хруст

посредь земли обетованной

пейзаж с перержавелой ванной

а подле в нежности диванной

не то кентавр не то циклоп

и ходят ходят кругом люди

в руках подобия орудий

апокалиптий мерехлюндий

всё оземь разбивают лоб

не снись мне милая не надо

поди родная за ограду

милуйся там с овечьим стадом

не дуя в отсыревший ус

я нехорошая прислуга

с меня добра как шерсти с плуга

тебе я больше не подруга

к тебе я больше не вернусь

«столичный чад опрелый и хмельной…»

столичный чад опрелый и хмельной

настурциями напоённый зной

вгрызается блестя стальной десной

в асфальтовое яблоко бульдозер

мне здесь не место

здешние места

затачивают одного из ста

до грифельных острот чтобы сверстать

и камнем бросить в воды тёмных озер

здесь всяк едва ли вымолвивший — бог

морозный выдох

грозовой сполох

и у брусчатых гробовых дорог

стоят они фонарными столбами

сверкая нецелованными лбами

я — не один из них

мне имя — терн

дикорастущий в облой темноте

ладонь моя пуста

мой корень — тлен

и голос мой иссохшийся неточен

мой плод фальшив и полон червоточин

минуй меня столичная жара

крошись асфальта жертвенно кора

для всякого другого — горлового

немило мне твоё любое слово

— бульдозер эскалатор парапет —

я распадаюсь на росу и свет

и мне не нужно ничего иного

«так входят в тёмный кабинет…»

так входят в тёмный кабинет

с мигающей свечой

так эхо осязает мрак

предвосхищая твердь

пройди здесь ощупью

звеня цикадой за плечом

сбываясь в этой пустоте

не больше чем на треть

не нарушай её — смотрись

в лиловую сурьму

и прорастай в неё нутром

как те кто были до

как неестественно тебе

в отеческом дыму

как в доме этом нетепло

какой постылый дом

так закрывают за собой

на третий оборот

так замолкают не сомкнув

на тихом слоге губ

побудь здесь — эта немота

тебя не переврёт

перерастёт и прорастёт

на дальнем берегу

на пряжке

— 1 —

пришли в половине пятого

/на выход!/

в котомке мель

закатный пунец залатывал

оконной холстины щель

прощанию час не выдался

покуда судим —

один

над чашкой кофейной высился

очерченный паром нимб

покорно ступил с порога и

был в каждом движенье твёрд

и сладостно пчёлы трогали

цветки

и рождался мёд

— 2 —

а прежде чадила лампочка

в железной ладони бра

он сцеживал безостаточно

до сухости у ребра

свой сок

и купал в нём лезвие

сухого карандаша

и жарко бумагу резали

зловонно свинцом дыша

безвременные и прошлые

остуженные землёй

и волосы им ерошили

пресыпанные золой

их матушки побелевшие

солёные как моря

и он их ловил

прореживал

и сбрасывал якоря

в сердца их такие алые

как вишни в ином саду

и звонкие зёрна падали

в надежде что прорастут

— 3 —

и снится —

стоит он маленький

за чудищем лопуха

и видит

смеётся маменька

пьёт солнечный сок ольха

и волос седой всё крутится

у женской тугой скулы

он кличет

/мамуль! капустница!/

журавлик! курлы! курлы!/

да только она не слушает

не видит —

всё смех да смех

и нет её вдруг —

дремучая

чащоба

и тонкий снег

и мёрзлые корни скручены

в узлы будто змеи в ком

проржавленными уключинами

древесный взвывает сонм

и в этом бессвязном гомоне

всё чудится на родном

/красивая птичка —

дома мне

расскажешь

потом

потом/

— 4 —

распахнуты веки в чёрное

по ноющим скулам пот

и словно бы улей с пчёлами

звенит голова —

/идёт!/

и дверь отворяя набело

роняя на кафель хрип

дебелая и одряблая

по-сестрински говорит —

/вставай!

а ну живо!

сучий сын!/

мотает его в тряпьё

бессонны в ночном часу часы

поёт соловей поёт

— 5 —

она причитает

/птенчик мой!/

промакивает лицо

о фартук

и сруб бревенчатый

закатным горит пунцом

/куда же его?

за что ж они?/

и рушится на софу

галдят сквозняком встревожены

листы на сухом шкафу

и кофе на дне эмалевом

остужен и недвижим

в девятом часу без малого

в нежизнь обернулась жизнь

— 6 —

и полдень звенел несдержанно

и вишни рождала ветвь

нехоженно да неезженно

кругом занимался цвет

и пел соловей в ольшаннике

и мёдом сгущался свет

и будто бы слышалось

/маменька../

и

/маленький мой../

в ответ

«в арбатском темени клокочет толчея…»

в арбатском темени клокочет толчея

вот ты бессмысленный стоишь вот рядом я

вот эти нашими не ставшие качели

берут окольный необузданный разбег

вот здесь читал свою поэму человек

пока над ним стрекозьи выстрелы звенели

а это камень не брусчатый не цепной

поговори о нём с невысказанной мной

найди во мне своё больное ножевое

как мы нелепы белокаменные двое

как ты мне чужд покуда я тебе чужда

ещё блеснёт свинцом за деревом вражда

ещё с полей предсмертных эхо пронесётся

ещё твой говор сотворю ребром от солнца

ещё тобой увековечу города

но только здесь и только ныне в этом пепле

пообещай что мы не глухи не ослепли

что если ты промолвишь — я перемолчу

мы так знакомы как знакомы палачу

полночной дымкой обрисованные петли

«давно ли стала я тебе — полынь…»

давно ли стала я тебе — полынь

горчащая на всяком полуслове?

побег мой срежь у щиколот и внове

прильни ко мне

прими меня

прихлынь

тревожат горизонт и голосят

стозевно перецветы травостоя

что мы такое?

кто тебе и что я?

ладонь обжегший слог

дар водопоя

взошедший на остывших золах сад

«минует ночь не ведавшая сна…»

минует ночь не ведавшая сна

простонет бесприютная сосна

створожится туман молочной пеной

настанет день

ресницы вскинет ветвь

заговорит на тарабарском верфь

парадные задребезжат ступени

и выгнут спины всякие мосты

протянут ости

навострят хвосты

перетечёт порожнее в пустое

так вспыхивает алым в травостое

рассветный мак

чтоб к вечеру остыть

всё близится к концу начав сначала

отходят пароходы от причала

и стон сосновый слышится в гудке

а после ночь

разверзнувшая бездну

перед парадной лестницей подъезда

и привкус толуола и железа

в молочном обжигающем глотке

Евгений Горон

«Не осилю понять…»

Не осилю понять,

На что это все похоже:

Ты стоишь перед залом,

В зале — полно прохожих,

Пара прочных друзей

И с десяток еще таких же, Как

и ты, собирателей Точных

и емких слов.

По-хорошему, вряд ли улов

Будет стоить и сотой клева.

Потому, что есть те, Кто

решили остаться дома.

Потому что ты видишь пустующие места…

Неспроста ведь в конце — заглавная тишина И

закадровый голос пишет:

«Все персонажи — вымышлены, Все

события — сплошь — случайны».

Им не стоит смотреть,

Как открыто, легко, отчаянно

Ты, читая, снимаешь кожу,

Прижигая к себе слова.

Все персонажи — вымышлены,

Все события здесь — случайны…

Черта с два, хорошие, Черта

с два.

Пловцы

Бирюзовый бассейн

(Так кажется от воды),

Вдоль прозрачных дорожек

Расходится рябь с прохладцей.

Наблюдаю за тем,

Как выходят на старт пловцы,

Надевают очки и шапочки

И бояться

Коль скоро вышел, Уже нельзя:

Не проплыл — пролетишь

Мимо ценных наград и сборных.

Проигрыш — тоже победа?

Предположим, что так, друзья,

Только мир и без вас

Дознавался таких покорных, Смиренных,

Чаянных простаков:

Списан — проще — забыт,

В лучшем — тренерская работа,

А еще — этот острый,

Глубокий,

Безумный стыд

Потому, что ответ

На извечный вопрос «а кто ты?»

Вряд ли выгнется

В восклицательный, бодрый знак — Нерадивый студент,

Будешь вечно тянуть и плавать.

Я очнулся от выстрела:

Оживала трибуна,

Толпа, орава,

Беспристрастные судьи —

Всем так хотелось знать,

Чей вывешивать флаг, К кому приставлять медали И

пьедестал.

Не дождался — Сбежал, достало;

Жалкий трус,

Ротозей, босяк,

Что пришел на паперть.

Ну скажи мне:

Чего мы с тобой не знали?..

Ну послушай:

Ответь мне, как?..

И каким драматичным

Должен быть сей сценарий,

Если я абсолютно, Совсем, дурак, Не умею

плавать.

Передэтим

Говорят, что в конце

Нажимается тайная кнопка, Начинается лента,

Где в рекордно-короткие — Сжато, доступно, емко

— Тебе крутят твою же жизнь,

Но не всю — фрагменты; Дневники; Осколки…

Параллельный монтаж: Кадры, копии, Ctrl C…

Откровения,

Что не пишутся На лице.

Нет, совсем не шучу,

Не ломаю «поэтской драмы».

Мне рассказывал врач,

Что когда истекала мама,

Мне рассказывал Игорь,

Изливая второй инстульт,

Что пока я в приемной ждал,

Что ее спасут,

Что «пока я смотрю в потолок, А меня везут»,

Они оба не видели

Ни коридоры света,

Ни — тем более — частный суд.

Никаких тебе ангелов,

Бесов, Пения херувимов…

Только эту нарезку: Дубли счастья,

Репиты слов. Голоса,

Голоса…

Голоса — у живых. Значит, там

— Отголоски любимых.

Обращаюсь к тому

(который из вас — Прокатчик?):

Обойдемся без фокусов,

Ложных жестов,

Услуг,

Подачек.

Ты же сам убедил меня в том,

Что я — взрослый мальчик,

Так чего ты теперь суешь

Эту сдачу, гроши,

Запоздалый блестящий фантик?

Ведь никто не уйдет, Не

откупится

(Пожил — хватит):

Атеист убежденный, Сбивающий лоб

фанатик — Мы же все у тебя под счет.

Каждый — в башне,

В метро,

В самолете — В одной гребенке

Будет видеть себя Постфактум

На этой пленке.

Будет видеть любимых,

Данных на время только

(Извини, я не помню, все ли успел сказать…).

А теперь — с Тобой.

Не увиливай и — в глаза, я сказал, — в глаза.

Не прошу обращать меня вспять, возвращать назад:

Ни пощады, ни милости в виде земной отсрочки…

Но когда на меня укажет лихой наводчик,

Пусть приходит, итожит — делает все, что хочет,

Пусть придет, уничтожит, выставит длинный

прочерк — Во спасенье моей души, Но не

крутит кино.

Пожалуйста,

Не морочьте Мне

голову тем, Как я

сладко жил.

«Как будто приходит мама…»

Как будто приходит мама

И просит с порога спичку.

Корит меня: «Женя,

Ну что за дурная привычка

Оставлять сигареты,

Но не оставлять огня».

Я смотрю на нее и думаю:

Вот же суки,

Почему я тогда не смог?

Почему на ней эта старая юбка,

Неподходящая блузка,

Слишком блядский оттенок помады?

Я же все расписал им

По пунктам; Помню,

просил: не надо

Покрывать ей голову.

Она не любила ни шляпок, Ни пестрых

платков.

А теперь вот пришла,

Закурила,

Задумалась

И сказала,

Что в тот день,

Когда все случилось,

Она больше всего боялась,

Что когда врачи

Доставят ее в больницу,

Разрежут на ней одежду,

То увидят,

Что там у нее

Не только

Все-все в крови,

Но еще и

«Поехавшие» Колготки.

Заклинание

Люби меня, люби. Не то вот-вот Пойду к старухе,

мнущей у ворот

Пчелиный мякиш — будущее дело.

Слова ее — пронзительнее тела,

Верней целованных под веткою омелы, Отчетливей:

клеймо или каблук. «И в крайнем случае — сама

идет на звук, А в первом — прикипает, что ни

делай». Как жажду утоляет жадный рот, Отчаянье —

любовный приворот.

Так заговаривают плачущих детей,

Зашептывают надобность в молитву, Заштопывают

сказанное с бритвой Дурное слово на святой воде.

Так в тайне отнимается у дев Смешной тайник —

укромная работа: Записка, волосы, возлюбленное

фото,

Ручное зеркальце, заколка, нитка бус. Как

обещание, что я еще вернусь, По праву

выбора, по правилам ухода.

Пронзала куколку и требовала крови, Как точной

рифмы к будущей любови.

Так говорит — отныне — до конца

Зверь будет жить в объятиях ловца:

Ручная пума, шелковая львица.

Как месяц выгнется, снесешь ее наверх, Где пух и

крах, и драгоценный мех;

Всего, чему не быть — тому случиться.

Куда бы не отправились глаза —

Олений мох, морская бирюза,

Пески латунные, — чернее всякой ночи,

Ты будешь обступать со всех сторон — Игольный

воздух, оголенный стон; Такая тьма — веди, куда

захочешь.

Как эта куколка — сомлевшая — слаба, Пусть млеет

(Имя Божьего раба).

За приручение, за маревый марьяж

Старуха спрашивала то, чего не дашь

Ценой за подвиги во имя жженой кожи:

Ни кражи сказочной верхом на том волчке, Ни

смерти, спрятанной в яичном сундучке, Но дар

выдумывать и эти сказки тоже.

Живому, мертвому — отныне — до конца

Ни красной буквицы, ни круглого словца — Живую,

мертвую лить воду на страницу.

Водить по белому белесым плавником, Не помня

как, не зная, на каком Захлебываться, если говорится.

Отель

Мы стоим в проходе

Между двумя кроватями И, обнявшись,

молчим.

Окрана города. Пошлый отель: Бордовое, золотое…

Нет времени объяснять, Вдаваться в детали:

Вескость любых причин — Нас двое, а мы —

одно. Ты говоришь: «Какое-то все кино…»

Не спорю.

Да и пусть оно будет так;

Мне впервые не хочется знать, Каким оно

будет, Чем кончится.

Я — чувствую.

Обнимаю тебя и чувствую: Все на своих

местах.

И такое —

Каждую Нашу Ночь.

Жажда

Все мое тело — жажда воды. Все мое

тело — ты.

Жажда пить —

Это значит представить твой рот

Ярко-красной гвоздикой;

Себя — синеглазым и тучным бражником;

Зависать над тобой в грабительской темноте,

Высасывать, изымать из твоей слюны Сладкий сок,

— эту вязкую патоку, Послевкусье военных

действий.

А затем наблюдать,

Как ты обессиленно падаешь —

Свежесрезанный, влажный цветок — На

морщины и шрамы простыни,

Вспоминаешь святых

И, напротив, — стираешь из памяти смертных.

И одними губами просишь меня: «Воды…»

Я встаю,

Не смущаясь впервые своей и твоей наготы, —

Наших общих, телесных несовершенств

И, бредя к умывальнику,

Чувствую Привкус Моря.

Предатель

Ему — простительно, а мне не сходит с рук;

Прообраз Каина, нагрудная гадюка. Нагое

яблоко, надкушенная скука:

Я помню нас в Таврическом саду,

Лежащими, как друг напротив друга;

Ты — с лебединым перышком за ухом,

Я — с косточкой черешневой во рту; И

женский хор, что подле нас аукал, И

угольную птицу на лету.

И ту, которая предвестница беды:

Ату ее, но селится меж ребер:

Поет, сердечная, внутри на все лады,

Чревовещает, хордовая скорби, О том

предательстве, которое в крови.

Жизнь с той поры не линия — кольцо, В чей

обод вправлено одно его лицо.

Таким, как мы, певцам воскресных школ,

Пунцовым мальчикам с опущенными долу,

Спрягавшим яростно французские глаголы,

Немецкие и русские глаголы,

Уже треть жизни выдавшим словам, На

очной ставке полнословым, нам Не удалось

сухого разговора.

Шит белой ниткою, стою в горящей шапке В

глазах того, которого не жалко.

Он поясняет мне обычай этой кражи:

Ни сожаления, ни боли нет, ни даже

Бессильной жалобости — всё — на одного;

Такая полая бессмысленность всего,

Слепое, непроглядное уродство; Он будто смотрится

в дрожащий глаз колодца

С бездонной просьбою — хоть эхом, да утешь.

Но в том молчании — винительный падеж:

Нет никого. Ничто не отзовется.

Теперь бессмысленно пенять на ложный выбор:

Всегда есть тот, кто проиграл и выбыл.

Ведь что твое, само идет к рукам,

Незримо тянется преследующей тенью;

Нет ни замка, ни сени во спасение — Нигде не

спрячешься, но ты мне выдал сам Любовь и

жизнь, и перышко, и птицу.

И холод откровенного листа:

Вины не чувствую. И нужно расходиться.

***

Много думал о том,

Что бы было — Поддайся мне

это счастье.

Иными словами,

Будь ты сейчас со мной,

Войди в мой состав

неотъемлемой, важной

частью меня, как

Замысла;

Словно птичье крыло,

Словно времени час,

Словно стены ли, крыша — дом…

Потом

Мы бы были бесстрашны

И страшно счастливы,

Мы бы думали — все сошлось:

Каждый спасся и каждый спас.

Но сейчас

Ни размаха,

Ни времени,

Ни — тем более — крова…

Ничего,

Ничего, Ничего такого.

Останься

Останься со мной.

Здесь, в этом городе Есть все, что нам

нужно.

Никаких людей,

Никакой смерти —

Лишь звезды,

Чьи падшие души пьем, Принимая их за росу

После ночи любви.

Мы с тобой,

Как пара борзых В осеннем лесу

Без хозяев и правил приличий.

Скоро все кончится.

Останься со мной.

Я жду, когда ты ляжешь на живот,

Чтобы течь по твоему телу,

Как водоросли — вдоль воды, Как ток — вдоль

кабеля, Как кровь.

На все, Что я просил у жизни,

Она ответила:

«Прости, но для тебя совсем ничего нет».

И только синоптики обещают завтра туман.

Останься со мной.

Здесь и сейчас

Я хочу принимать тебя

Вместо лекарств, Поводка

И свободы.

Сад

У каждого внутри есть этот сад —

Клочок земли, туманная лощина, Деревья, за

которыми мужчины

И женщины и день, и ночь стоят.

Все золотые — будто из молчанья —

Я отливал их, будучи в отчаянии,

С жестоким, детским, давящим «хочу».

Они сдавались моему мечу, Ложась на щит,

спускались ниже, ниже… Мои апостолы, никто из

вас не выжил.

Я предал вас, прекрасных и бесстыжих, Во имя

страсти, красоты, в угоду чувств.

Для каждого, кто пишет, — сущий ад, Когда не

можешь записать словами: Зерну пшеничному —

удушье жерновами, Защите Лужина — досадный

шах и мат. Когда пакуется с приданым чемодан И

от тебя уходят, от урода:

«Ведь жить с тобой — тяжелая работа.

Как будто кроме нас всегда был кто-то:

Стоял над душами и жаждал перевода.

Вся жизнь — сплошные переводы на слова».

Они уходят, а больная голова Фиксирует

детали их ухода.

Я не люблю твоей иронии. Притом,

Что тенью к ней пришиты боль и горечь. Кто здесь

святой, пусть первый… Бог им в помощь, А ты пока

подумай о простом.

А ты пока припомни все слова,

Куда я вплел тебя узором тонких кружев;

Всю эту магию, которую не сдюжит, Не

сможет выдумать простая голова. Настанет

день — я буду в нем прощен И вместо сада

у меня случится море.

Ну а пока ни слова о покое:

Цвети мой сад, мой ад,

Еще,

Еще, Еще.

Василий Нацентов

Игольчатый свет

«Рубили сливу, ветки я носил…»

Рубили сливу, ветки я носил,

к себе прижав, на мусорную кучу,

и набирались зрения и сил

они — сухие —

ветер, пыль и Тютчев.

Не высмотреть, не выплакать, в глазу

размером со слезу клочок ландшафта.

Я слово через смерть свою несу

и возвращаю музыкой обратно

дорогу, дым и шелест рук, и труд,

и мир, и май как триединство света.

Так после слова повториться тут

на крыльях ласточек сквозь сад

и страшный суд

и вылететь в распахнутое лето.

«А таять начинало в феврале…»

А таять начинало в феврале,

в десятых числах, к Сретенью Господню.

Я жил гораздо меньше на земле,

чем не́ жил. То, чего я стою,

уместится в синичий черный клюв,

да выпадет, да вырастет, согнется.

И будет снег и солнце к февралю,

и снова снег, и снова будет солнце.

А таять начинало. И в дыму —

цигарочном, густеющем, тягучем —

мы уходили вдаль по одному,

но оставляли след. На всякий случай.

«Я молод. И мне нечего сказать…»

Я молод. И мне нечего сказать

о имени и времени своём.

Как ветка жилиста, повёрнутая вспять

сочувствием воды, когда вдвоём

проходим сквером оттепельным, где

скворец не-прилетевший говорит.

Он замер. Он по клювик в воздух вбит.

А наши речи и верней, и глуше:

как холодно в России, как светло

и как могло быть хуже.

«Влажный ветер в сирени …»

Влажный ветер в сирени —

через время и слёзы —

белизна белизной.

Тонкий голос прабабушки Лены —

дрожащий, резной.

Я не слышу его, я не слышу,

только видится он —

бахромой, лепестками —

на покатую мокрую крышу,

в синем сумраке ломких окон —

руками,

невесомыми, сонными, тёплыми.

«На тихой даче в мокрой темноте…»

На тихой даче в мокрой темноте

горчит доска от старости и скуки,

в железный ковш, как в маленький предел,

сочится небо, воплощаясь в звуки.

Я знаю свет далёкого окна,

кривые ветки вечера и груши.

Шумит весна, нездешняя весна,

шумит она, а мне — сидеть и слушать,

как смысл и звук съедает тишину,

как рыжий кот по чердаку крадётся.

Шумит весна. Не чувствую весну.

Так чувство смерти слабым не даётся.

Настольной лампы мутное пятно

лежит клеймом печально и знакомо.

И светится далёкое окно —

окно любви, усталости и дома.

«Растаял снег, и обнажился двор…»

Растаял снег, и обнажился двор.

Тепло и серо. Мокрые собаки

из будки в будку важный разговор

ведут лениво. Символы и знаки

весны и сна меняются вдали,

и катится промасленное слово.

Живи и ничего не говори,

храни тепло немыслимого крова,

крахмальной скатерти простую наготу,

пустую вазу, пепельницу, лица,

слезу в глазу, большую темноту.

Не говори. Нам не наговориться.

«Холодная и долгая весна…»

И до любви душе один лишь шаг…

Зоя Колесникова

Холодная и долгая весна.

Вечерний свет на улице Шишкова.

И комната укромна и грустна

от музыки и скомканного слова.

И немо, и подробно, и мало

пространство от стола и до кровати.

Качают капли сонное стекло,

как водомерки гладь воды. Некстати

часы ударят, тени вороша

и музыку притихшую тревожа.

И до любви душе, наверно, шаг,

который совершить она не может.

«Семафоры. Серафимы. Одиночество в снегу…»

Семафоры. Серафимы. Одиночество в снегу.

Горький шёпот шестикрылый светлым словом берегу.

В умирающих ладонях, в рыхлом воздухе видны

недоступные перроны неслучившейся страны.

Плачет женщина, — я с нею должен быть. От долгих слёз

даль двоится талым стуком утекающих колес.

По высотам, по пределам, по горбатым городам

отступающее тело — наступающим снегам.

О, душа! Глаза и голос — ломких локтем — в пепел, в плен

о весне, о первом платье выше смерти и колен.

«Сад был чёрен и чист…»

Сад был чёрен и чист,

где-то за или над, —

гладко выбрит, плечист, —

дом стерёг этот сад.

Потных окон огни

желтым жаром вовне.

Уходя, подмигни

опустевшей весне.

Ворон рвано лежит,

выгнув крылья назад,

на снегу, у межи,

где кончается сад.

Где кончается час,

чем кончается он?

Поздний ветер, мечась,

чешет ёжики крон.

И виляет хвостом,

заметая следы,

твой затылок ведом —

кем — сквозь яблонь ряды?

И куда? — только дом

не моргает. И сад,

растянувшись пластом,

не пропустит назад.

«Лето. Вечер. Свет игольчат…»

Лето. Вечер. Свет игольчат

между липами в цвету.

Гладкий стриж в корявый почерк

размечает высоту.

На лету, в пике — рывками —

рвёт тугую синеву,

и из порванного края

краска капает в траву.

И зализывают тучи,

буркнув громом на стрижа,

рваной раны след пахучий

от стрижиного ножа.

Дребезжат железом лужи

и «УАЗик» дребезжит,

путь извилистей и уже

у заброшенной межи.

В березняк, кривой и тонкий,

мочажины миновав,

заезжаем и по стопке

опрокидываем вмах.

Между первой и последней —

долгий взгляд, короткий вздох.

Я — родившийся намедни —

ещё помню слово «Бог».

Ты — невдолге — уходящий

Бога слышишь, Бога ждёшь.

Подмигнёт из чащи пращур.

Фыркнет ёж.

«О боли, о добре, о сигаретах «Прима…»

О боли, о добре, о сигаретах «Прима»,

о том, что человек уходит налегке,

печально и светло, строкой, полоской дыма,

на ясном и простом, на птичьем языке.

И след его, и слог не рассекает света,

горчит по деревам не музыка листвы,

не смерть его, но звук зеленого завета,

но долгое дыхание стареющей травы.

По жилистым ветвям выстукивать, молиться.

Окраина небес в протянутой руке

о том, что человек — не человек, но птица,

не птица, но строка на птичьем языке.

«Дешевых дач, нахохлившихся, чубы…»

Дешевых дач, нахохлившихся, чубы,

где виноград чумной, упавший ниц,

где ждут дождя, как смерти или чуда.

И дождь везут. И грохот колесниц.

И длинных рук, рабочих, постаревших,

десяток рук заштопывают даль.

И друг о друга — высохший орешник,

и о фасад — со скрежетом — миндаль.

Подперт забор оставленным поленом

на всякий случай — мало ли чего.

Не мало. И целует баба Лена,

меня целует в жаркое чело.

«Переводить вечерний дождь…»

Переводить вечерний дождь

на свой язык синиц и листьев.

Дорога лёгкая, как дрожь,

и длинная, как выстрел.

Наш паровоз вперед летит

уже без остановки.

И ни винтовки впереди,

и ни одной Каховки.

Так никогда не умирать —

лететь, лететь и таять.

Какая чистая тетрадь! —

тяжёлая, как память.

Речь становится талым снегом

«Ни о детстве, ни о солнечном детстве…»

Ни о детстве, ни о солнечном детстве,

ни о городе — дымном, сыром и чужом —

о снежинке, на которой такой же Нацентов,

стол и лампа — за окном, будто за рубежом,

где пространства вполне — широка моя родина снега.

Только времени нет. Запятая и белая боль

забирают меня одного —

перепончатой тенью стрекоз,

крутобровым обрывом реки

забирают с собой.

Потому ни о детстве, ни о городе, ни о реке —

о весне, неизбежной и рыхлой, о седом мотыльке

и о том, что оттаяла речь и горчит на моём языке.

И шершава она. И печальна.

«…И соскользнет по долго́там лиловая капля…»

…И соскользнет по долго́там лиловая капля

старческой теплой слезой в золотой океан,

дрогнет на ржавом карнизе в сомнении, так я —

дрогну на ржавом карнизе, а там, по краям,

там по краям черноземно-казенного поля

стынут осины, синея на паперти, там

поле — не воля, там поле — то боли, то боя,

капля на почке осенней — ресницам, стогам.

Капля на почке осенней — лиловая, словом

плюхнись в покинутый дом из протянутых рук,

и назовись то ли Божьей слезой, то ли Богом,

и воплотись в голубой торжествующий звук.

«странные эти слова грядушка амбар вехотка…»

странные эти слова грядушка амбар вехотка

выткались паутиной ласточкиным крылом

сколько прошло но так же памятливо и строго

время и пыль вжались в следы голубых слёз

за спину руки ходишь комнату расширяя

шёпотом и шагами комкаешь тишину

если и было счастье в этой стране великой

то это было счастье снега любви и слов

пахнет палёной водкой на глубине стакана

на глубине и в горе вечнозелёных глаз

значит так надо надо бледные и немые

абрисы человечков кружатся на столе

тают и умирают

тают и умирают

тушью весенней грязью веточкой каблучком

только слова садятся

на освещенном крае

только слова садятся

только слова молчат

смотрят и не моргают

смотрят и не моргают

будто цветок последний в детской моей руке

«Нашёл тебя в распахнутой листве…»

Нашёл тебя в распахнутой листве,

рифмуя травы с птицами в траве,

а птиц с рассветным воздухом и светом.

Я знаю это. Знаю только это.

Приходит в мир иное вещество,

и слог его, и музыка его

во всем — слегка касаясь белой смерти,

чтоб понимали ангелы и дети —

до нас с тобой, до губ и до строки

стихи сегодня пишут дураки —

счастливые и вечные, однако.

«любовь и речь…»

любовь и речь

и расставанье раннее

и остыванье воздуха вдвоём

мы ранены мы ранены мы ранены

мы никогда с тобою не умрём

косым лучом

густым сплетённым туго

на влажный чернозём беды и сна

по ломким линиям созвучий и друг друга

поляна полная ромашками ясна

лесная теплая

не вдоль не поперёк

не вверх не вверх

я украду словами

я украду всё то что не сберёг

все то что мы и всё что будет нами

синицы наши и стога невстреч

ведут за руку музыку руками

любовь и речь любовь моя и речь

короткими глотками

«след крыла и далёкого крика…»

след крыла и далёкого крика

земляника в ладонях и хруст сигарет

хруст ночных сигарет

и в ладонях твоих земляника

на две тысячи слов или лет

на две тысячи взмахов и выдохов

по седым мотылькам по стогам

молчаливым и строгим как свечи

в золотой паутине невесомого ангела речи

я тебя не отдам

не отдам

в сигарете в пунктире

в нашей тихой вечерней квартире

на каких неземных языках

слово волосы в сонных губах

на каких неземных языках

мы с тобою молчим и стареем

«Снег такой, что нельзя различить…»

Мы с тобой на кухне посидим…

О.М.

Снег такой, что нельзя различить

верхушки деревьев и старой котельной трубу.

Год закончился, перешел в лабуду,

в лай собак, воробьёв перебранку,

лампы пухлой таинственный горб.

Вечер долог, медов.

Хорошо нам сидится на кухне,

будто зёрнышку в клюве,

подперевши ладонью щеку: лю-ли, лю-ли.

Воронеж в снегу.

Ты поёшь: а на том берегу!

Ничего нет на том берегу.

Время вышло. Страна обалдела и несёт

елки, по небу катят машины.

Я не знаю, какой сейчас год

в болтовне петушиной и глупой куриной возне

буду я говорить о тебе,

будешь ты говорить обо мне,

а снежинки дрожать от мороза.

Дом наш только снаружи нелеп,

он внутри, как язык первоклассника, розов.

«Когда чёрная птица над белым летит снегом…»

Когда чёрная птица над белым летит снегом

и пахнет мокрой корой и зацветающим мхом,

я кажусь себе выродком и лохом,

засохшим виноградным побегом,

до сих пор пытающимся достать

чердака, где хранятся тяпки, ключи, лопаты,

взгляд и выдох, моя тетрадь,

воздух мятый.

Это всё о весне и твоей руке,

о чёрной весне и белой твоей руке.

И уходят прочь налегке — легке.

Только речь становится талым снегом.

«На берегу реки — кусты, костёр…»

На берегу реки — кусты, костёр,

на берегу строки — синицы.

Стоишь и упираешься в простор

не в состояньи в слово воплотиться.

Но травы и деревья чередой,

как музыка по нотам, — вдоль забора

над чёрной и тяжёлою водой

за такт, за рифму до зимы и хора

промокших веток, ветра и моста,

под лбом широким в плоскости листа,

в предчувствии любви и снегопада.

«О, ты не бережешь последних пчел страны…»

О, ты не бережешь последних пчел страны

земного заколоченного лета,

и пуговки на детской рубашонке

смеются, отлетают и звенят.

Нательный крестик колется, и я

поверх рубашки надеваю крестик,

когда иду от солнечной реки,

на брызги разлетевшейся и ставшей

то окриком, то взглядом рыбака.

Тропинка безъязыка и легка,

как лист бумаги,

но глаголют травы,

жуки и птицы

о любви моей.

Молчат о равнодушии твоем.

«Какое лето — лето мотылька…»

Какое лето — лето мотылька,

недужный шум на скошенных ресницах,

от тесноты и немоты не спится,

и в рифму упирается строка,

как луч вечерний в бледные колени

и влажным носом постаревший пёс:

и одиночества и нежности боясь.

О благодать молчания и август —

для молодости — страх и удивленье,

предчувствие грядущей немоты.

Изгиб коленей, поворот строки,

в несмерть всего несказанного вера.

Мычу травой, но звук неповторим,

гляжу стрекозами, но взгляд неповторим,

и проще быть не встреченным, одним,

и знать наверняка,

что знает только ветер —

какое лето — лето мотылька

в чужом саду, на слишком белом свете.

«А мы хорошо и грустно…»

Мы жили весело и плохо…

Борис Слуцкий

А мы хорошо и грустно

живём. Зреет бабье лето.

Вот росчерк крыла и крыши застряли в моём окне.

Вот воздух — просохший войлок —

шершавый, седой, прошедший —

как валенки ранним утром, как дедовская щека.

Наверное, были войны, платки, перегоны, плечи,

наверно, осенний ветер и смерть заходили в дом,

а я ничего не помню — я видел на даче солнце,

стрекоз и большие груши, горящие, как слова.

Проходит трава по свету, проходит страна по миру

руками умерших предков и следующих, иных,

но холод ещё не скоро, не скоро слепое небо

опустится на квартиру и лира затихнет — нет —

в кулак зажимая букву, свечу зажимая будто,

живём хорошо и грустно и верим в последний свет.

«Купить билет до Таловой. Устало…»

Купить билет до Таловой. Устало

в синичьей перекличке плыть туда,

где для меня пол-осени болтало

чахоточную даль. Стоит вода.

Ждёт холодов хиреющий, сипящий,

не спящий лес без снега. Без следа —

на дальний свет, знакомый, говорящий

за всех ушедших. Первая звезда,

зеленая с тоски и перепоя,

качается, чему-то вопреки,

у нищего вечернего покоя

на берегу руки или реки.

Всё плыть да плыть под шорохи и охи

червонных вётел, горьких, гулевых,

куда-нибудь к скончавшейся эпохе,

лежащей на развалинах живых.

«Запрусь на кухне, выкурю одну…»

Запрусь на кухне, выкурю одну,

как сигарету, — длинную страну.

Её не выбирал и я, но как

в хрущёвке невесомо и светло,

молчит окно, в которое мело

со всей земли и свет, и мрак.

Я на засохшем дереве — в кулак —

живая ветвь зажатая — никак

не выпрямиться — упираюсь в твердь

небесную, в белёный потолок

дурною головой, но между строк

пространства столько, что любовь и смерть

одно и то же, если посмотреть,

что умирать, да вот не умереть.

Четыре на шесть — кухонька легка,

как дождь и дрожь зелёного листка,

и может аккуратная рука

его сорвать и в небо запустить.

А я хочу спокойно докурить.

«Нам сойтись в палисаде глухом…»

Нам сойтись в палисаде глухом

лепестками, листвой и сиренью,

робкой веткой на ветре верхом,

птичьей тенью.

Потому что уже не спасти

никого.

Золотое. Земное.

Чтобы сквозь листопад перейти

и отчизне служить перегноем,

я прошу вашей твёрдой руки,

дорогие мои старики.

Ангелок с неисправной трубой,

как ребёнок, который не к месту на свете,

я осенний цветок голубой,

говорящий о смерти.

«А если завтра снег, закрой глаза, …»

А если завтра снег, закрой глаза, —

осенний сад на солнечные пятна

рассыплется. Останется слеза,

как музыка, светла и непонятна.

Подумаешь о чём-нибудь ином,

но всё вокруг и глупо, и неважно.

Плывёт по саду, листьями ведом,

вечерний дом с зашторенным окном,

и дому страшно,

холодно и страшно.

Во сне и слове — время темноты —

как ветка голый, я дрожу и плачу.

Прижмись ко мне, безумцу немоты,

я ничего не знаю и не значу.

«мы двое мотыльков растерянные возле…»

«ямб шестистопный — александрийский прочерк, брошенный с яхты спасательный лёгкий круг»

Евгений Рейн

мы двое мотыльков растерянные возле

вечерних тихих свеч похожих на стога

о том что будет сын сиреневый как воздух

о том что нам с тобой лететь на берега

ладошками листвы на ангельские плечи

ты знаешь умирать нельзя по одному

тебя ревную к рифме своей же странной речи

к лежащей сигарете к раскрытому окну

и долгая река рукав рубашки хочет

о чёрная вода о белая строка

я оказался вот александрийский прочерк

но верная рука но верная рука

ещё чего-то значит и веткой спорит с ветром

и веткой спорит с ветром и деревом стоит

«Осенней бабочки неровен час полёта…»

Осенней бабочки неровен час полёта,

в ней, безъязыкой, тишина и свет.

Я вместе с бабочкой родился для чего-то

надмирного. Меня, наверно, нет.

До слов о смерти и до всех смертей —

пророчества незримая работа —

седьмое небо от седьмого пота

за письменным столом моих локтей.

Бессмысленный уют, но мы вдвоём

ещё не знаем,

что дом, несокрушимый дом,

с огромным деревом

уже построен нами.

Вместо послесловия

***

Василий Нацентов — один из самых ярких поэтов Воронежа. В его стихах обращает на себя внимание внутренняя свобода автора и способность найти с завидной легкостью необходимые слова для того, чтобы точно выразить мысль или передать чувство. Для литературной молодости такое качество таланта — редкость.

Вячеслав Лютый, литературный и театральный критик,

зам. гл. редактора журнала «Подъём»

(г. Воронеж)

***

В моём восприятии стихи Василия Нацентова уподобляются японским гравюрам с их обобщённо-символическим изображением мира или даже икебане («вертикаль человека и дыма», «на глубине и в горе», где «горе» можно соотнести с омографом, означающим направление вверх, «по высотам, по пределам» — обозначение вертикали и горизонтали). Для поэта направленность взгляда, возможно, важнее увиденного («недоступные перроны неслучившейся страны»).

Людмила Казарян, поэт и литературный критик (г. Тарту, Эстония)

***

У Нацентова важен не сам объект действия, важно коллективное, противопоставленное романтической индивидуализации, и связь его со всем, которая и располагает к выходу за пределы слова и говорению о недоступном.

Борис Кутенков, поэт и литературный критик (г. Москва)

***

Нацентов — поэт гармонический, как бы аннигилирующий столь милую сердцам молодых поэтов «поэтику дискомфорта». Главное в его стихах — бытийная уравновешенность, сосуществование на равных правах «сада» и «страшного суда», «смерти» и «коленей», умение грамотно поставить себя в ту трудноуловимую точку равновеса, в тот час тоски невыразимой, когда «всё во мне и я во всем», и начать в этой точки разворачивать речь.

Константин Комаров, поэт, литературовед и литературный критик,

член Союза российских писателей

Эгвина Фет

Отчественные записки

Цикл стихов

I

ходили через улицу на львовну

смотреть и дуги выгибать надбровные.

и неподвижно просидели час,

пока не попросили нас.

а там под звуки сладкой мандолины

качнулся пол,

и дудка ту-ту-ту.

кружилось и металось на свету,

что к полу не привинчено гвоздями,

не выдавало слуха бедноту.

врезался через форточку, с вокзала,

от поезда прибы́вшего гудок.

и так, и эдак львовна исчезала,

как отзвуки последние стихов.

одёрнув их за тонкий поводок,

им львовна возвращаться приказала

туда, откуда стрелки у часов,

и львов на

тигров львовна променяла —

непросто укрощенье львовной львов

проистекало.

и львы на львовну бросились из зала,

альты запели, львовна закричала.

поэзия свершилась.

мы домой

идём,

и снег ложится, как попало,

на мех, на хвост, на гриву, и с тоской:

— нам хорошо, а львовны вот не стало,

ну что ж, ну что ж.

II

жаль наблюдать, но неизбежно что ли,

досада — стой, смотри —

не хватит воли,

и зрелище бесплатное, увы:

олеговы

стояли сапоги

на месте неуместном

для сапог —

уместном месте

для хождения ног.

шёл пятый час,

и песенка неслась,

кружился снег,

выписывая дуги,

сорвался с шеи шарф

в немом испуге,

в асбестовые тучи облачась.

шум позабыв, шум оставляя,

шум оставляя позади.

но на олеге, между прочим,

ещё немало из вещей.

домой исправно он приходит

в одном плаще.

порой олег за деревом скучает,

и только видит тонкий силуэт,

плаща слегка распахивает полы,

в фонарный оборачиваясь свет.

олеговы забавы безобидны.

и разве что не каждый в них готов.

без четверти одиннадцать, при этом,

он был таков.

олеговна тем временем слагала,

как репа неподвижна и тиха,

и музыка неслышная слетала

от неподвижного олеговны стиха.

и отчего бы ей ни быть собою,

и улицы собой ни наполнять,

тем более что

есть чем наполнять —

в отсутствии движенья

располнела

олеговна,

олеговна — как пять.

не будемте же узниками

плена и принципов чужих

исповедать —

не будемте стоять

на тротуаре

и тихо ждать.

III

неясная забрезжила надежда,

и тусклый знак подался изнутри,

и сверху свет пролился на одежду —

на новую рубашку, на пальто —

пойду я завтра их сдавать в химчистку

зато!

надежду леопольдовну возможность

представится увидеть. как бы так

случайно я вываливаюсь в сажу

с завидной регулярностью —

дурак!

она пройдёт,

слегка заденет локтем,

невинно опустив глаза,

измажет сажей или чем угодно —

клиентов упускать теперь нельзя.

и в этот раз, когда она пройдётся,

я хвать её с поличным

и в тюрьму —

надежду леопольдовну такую

мне отпускать, конечно, не с руки —

я мысленно заведомо ликую

и вопреки.

зачем она мне сердца не откроет,

пройтись не согласится под луной,

тогда б я смог порядочно увлечься

другой.

…

с какой другой — значенья не имеет,

решительно, любая подойдёт —

степановна, арнольдовна и даже

с андреевной мне б было по плечу.

IV

сидели на концерте. вышли с тем —

освобождённый каждый от фонем,

от колебаний воздуха и просто

соотношенья собственного роста

с андреевной.

андреевна в длину

как есть маяк,

что светит на луну.

луна молчит,

андреевна, напротив,

словоохотлива,

что с деревом пила,

но с нею мы коро́тко повстречались —

она пила.

…

V

на промытом ветром небосклоне

охристая в крапину форель

облаком плыла в одеколоне

за прокопий валентинычем.

мимо клубов, мимо канделябров

пар струился из трубы ноздрей,

набирая в легкие, как в жабры,

растворимый кислород полей.

небо это тема непростая —

рыбы в кислороде не живут,

облако побудет и растает

или растворится, как мазут.

шёл домой прокопий валентиныч,

взглядом провожая лебедей,

этих лебедей летело столько,

сколько он не видывал за жизнь.

вспомнилась по случаю Анфиса,

по пути как раз сегодня к ней.

чтоб не пропадать одеколону,

и форели чтоб не растворять,

смело направляется к притону

улицы мясницкой 25.

тут из-за угла выходит лама,

перегородив к притону путь,

только эта лама плод обмана,

в деле лама курит-курит ртуть,

сквозь усы выходит пар, и разве

разуму такое обмануть —

синие чулки на ней с подвязкой,

значит, если видно, что чулки,

выше взгляд уже не поднимался,

чем запястье ла́мовой руки.

лама-лама-лама-лама-лама,

вовсе и не лама, а ламак,

как гусак-гусыня, голубыня,

голубь, а в итоге голубак.

ничего поделать невозможно,

чувство любопытства утолить,

если у дверей диковин столько,

то внутри притона — ча-ча-ча —

увлекают звуки к барной стойке

и прокопий валентиныча.

…

э п и л о г

как хорошо устроена планета —

сама она вокруг своей оси

вращается,

а нам не надо это

проделывать вокруг своей оси.

но это совершенно не мешает

вращаться нам вокруг друг друга так,

что искры нам дорогу освещают

сквозь мрак.

ноябрь 2018 — январь 2019

Шарф на воздухе кружится

Цикл стихов

«простынь белая ложится…»

простынь белая ложится

шарф на воздухе кружится

на излёте лета вслед

щёлкнет фотопистолет

шарф шифоновый алеет

в изумрудном льне аллеи

и белеет неба простынь

за стволами в полный рост их

…… … … … ……

щёлкнет фотопистолет

уходящему в ответ

за его упрямый нрав

точно вечность даровав

под ребром сквозя навылет

из груди бумажной вынет

сердца слабый механизм

увлекая тело вниз

…… … … … ……

вопреки закону впрочем

силу тяжести отсрочив

в узкой раме на стене

растянулся по струне

силуэт с дырой в спине

…… … … … ……

и его уже не гложет

как он глупо расположен

на отравленной стене

2018 год

«пластинка обегает полный круг…»

пластинка обегает полный круг

и приседает всякий раз как в танце

над голосом гудящим дальних станций

в холодной комнате с себя снимая слух

…

чтоб тишина её вступила вместо

всех прошлых пустяков из-за

и боль свою на нитку привязав

раскручивает с камерным оркестром

…

бездушный механизм казалось бы

но заполняет лёгочную колбу

и позабыв дыханье ненадолго

в неё впускает музыки столбы

…

летает человек в оконной раме

раскачивая люстры тусклый свет

среди шкафов комодов табурет

небрежно опрокинут над мирами

…

так навсегда запечатлён его полёт

в таблице сборной звуковых частот

разверстый между трубами-альта́ми

он изгибает тело в полукруг

и палочка в руке его как кнут

свистит-свистит над нотными листами

2018 год

«снег промерзал а в углях фонарей…»

снег промерзал а в углях фонарей

вдоль стен почтамта гусениц траншея

ни бабочка ни рыжий муравей

зимой деревья голые по шею

и лыжник с голым торсом режет снег

как штанговый токоприёмник воздух

на раннем небе лунный обруч пег

в мерцанье еле различимом звёздном

спит машинист на станции конечной

и женщина-кондуктор рядом с ним

в обнимку с сумкой из которой мелочь

тихонько подавала голос им

и снится машинисту как сверчок

поёт и муравей идёт на ужин

и как жена ложится на плечо

сквозь белый снег проваливаясь глубже

2018 год

«вснегумилёв…»

вснегумилёв

вснекружится и лнёт

к плечу плечо

а слово к слову

моей руке нет большего улова

чем тёплая твоя ладонь

…… ……

вснегуполя

твои ресницы шапка

я ем лицо твоё

глазами как облатку

ест прихожанин

на воскресной службе

…… ……

вснегубыгубы

ими в губы буду

не ранен не убит

а поцелован

не дрогнет ветка

не сорвется птица

их много здесь

сомкнуты веки

плотно их

и снится

как пар взмывает

над озёрной чашкой

немного медлит

а потом садится

и поезд в хвост

себе дымя

увозит

туда за горизонт

где нет таких же

как я и птицы

птицы как и я

растают с первыми лучами

не печалься

нас снова встретишь

возвратясь случайно

…… ……

вснегумилёв

вснепризрак и стена

высматривать

их до утра

как до утраты

и только спичкой

в воздухе черкнёшь

как надо

брать всё что можно

взять и уходить

тебявсю взглядом

нет не унести

как только тень

исчезнет в первых солнцах

всё это вовсе

может не вернётся

со следующим

снегомдекабря

…… ……

45-я параллель, №23 (443)

от 11 августа 2018 г.

«потянув за тонкий поводок…»

потянув за тонкий поводок

рыбы спящей губы растопырив

падает звезда наискосок

от хвоста линяя шлейфом пыли

кажется всё это не всерьёз

вёсел лопасть плюхает об воду

в рыбе содержанье углеводов

ра́вно содержанью в рыбе слёз

так непониманье матерьяла

с жестяной посудой разговор

туго шёл наружный свой покров

пленница стремительно теряла

2018 год

«проспект смешался грязь текла комками…»

проспект смешался грязь текла комками

потоком грёз разлуки рук с руками

и глаз не прячь возлюбленных сквозь мрак

омыть ступни́ разбитые в погоне

их ноги длинны, шеи и хвосты

мелькали обнажаясь сквозь кусты

ласкаясь в можжевельниковой куще

и час за часом прежнего лишь пуще

пусть что-нибудь мани́т отсюда вдаль

за русским словом Михельсон и Даль

всё было ма́ло то что жало и мало́

перерасти отбросить прежнее число

перешагнуть уйти за баррикаду

лет

вниз головой и шапка в бурый снег

слетела и лежит никто не хочет

подать руки и только глубже топчет

45-я параллель, №23 (443)

от 11 августа 2018 г.

«только ли перегоны метро и поплавский сам…»

только ли перегоны метро и поплавский сам

вынырнул в станции гул в дребезжанье оконных рам

лязг и возня уходить убегать дворами

выдавив тело из света полоски во тьму

угольной семечки гуще тугую жижу

подлым упрямцем спускались по одному

влажные тени как будто по жёлобу крыши

во́рот и шея мелькнули полу́ночный час мертвел

ахнула птица завидев как шарф метнулся

ку́чера лошадь и буквы заглавной мел

вырвало прочь из сада и сад замкнулся

вырвало клёном в шапку из гнёзд ледяных оме́л

чах и черствел серповидный конец на небе

вздыбилось слово когда он его вкатил

вздыбилось слово и потекло по вене

Журнал «Вещество», №3, 2018.

Подписано в печать 13.01.2018 г.

«невидимая птица одинока…»

невидимая птица одинока

невидимая птица некрасива

ложится тень на тонкие перила

холодным телом каменного блока

ложится тень холодным телом на

а помнишь как вчера ещё идёшь

и в слово птица входит слово нож

и видно как от клюва до хвоста

она линяет образом креста

на тонкие перила птицы тень

вчера ещё идёшь сегодня лень

холодным телом каменного блока

ещё идёшь вынашивая бога

потом еще… и улица летит

и бог летит над птицею бездвижной

свернёшь в проулок но шагов не слышно

посмотришь вниз а улица летит

45-я параллель, №23 (443)

от 11 августа 2018 г.

Животное явление

Цикл стихов

1

у меня спросила речка,

у меня спросил кузнечик,

от чего сирень линяет,

кони по полю гуляют,

совы песни не поют,

знают только у да у,

лев рычит и ловит ланей —

узник низменных желаний,

кони, совы, лев и я,

лани, в поле полынья, —

ничего не смыслим в этом

содержаньи бытия.

2

я состою из этого стекла

вагона тусклого купе,

железа скрипа,

холодного стекла

и монолита,

запечатлевшего,

как вертится земля,

и поезд, отрезвлённый

клубом дыма,

скользит по рельсам

в хвойные леса.

такая, впрочем, в жизни полоса —

как бы режим холодного отжима.

3

и лиса хотела тоже

на оленя быть похожей

и стремительной походкой

удаляться прочь, но лось

проявил настойчивость,

и лиса теперь как лось

на деревьях сводит злость.

4

лось представил, окунь — это,

что на ниточке дрожит.

лев представил заяц — это

лист осиновый дрожит.

подчинив существованье,

лес разлёгся поперёк,

как в стекле у речки дальней,

отразился василёк.

на одно мгновенье, после

сон другое показал:

лошадь оголила дёсны,

укатилась на вокзал,

что-то, что уже не помню,

мне хотелось ей сказать,

били бубны, кошки пели,

осень плавала в метро,

из вагона вышли ели,

с ними Агния Барто,

по полям иное дело,

ноги чешешь об траву:

— как поэт мне ближе Бэлла

«вы протянуты к тому», —

говорит она неясно,

— собеседник я прекрасный

только Бэлле ни к чему.

разве стыдно быть поэтом,

мухам кукиши крутить,

сочинять про то, про это,

шапку набекрень носить.

так тоскливо шла беседа,

лучше б с лошадью про лето,

я про жулика-соседа,

а она про область света

«между нами и людьми».

словно окунь, словно заяц,

словно лось и царь зверей,

я дрожу пред мирозданьем

с лёгким, впрочем, опозданьем.

укрывает утро твердь.

ни одно, увы, созданье

не оправдывает смерть.

2018 год

Ксения Правкина

«нельзя называть даже шепотом…»

нельзя называть даже шепотом

непослушный рот держи за зубами

язык без костей на тяжелом замке

я не знаю кто станет ими нами

алфавит вокруг расходится пузырьками

заливается внутрь с перемолотыми мальками

не произносимый никем

нельзя плавать в воду

падать пить из колодца ручья копытца

были молоко с кровью

стали ледяные спины бока

искривленные лица

вода-вода приглушенная синева

незачем широко закрывать глаза

глазам ничего не снится

прозрачные угловатые полулюди

плачут куда-то в себя глубоко

чтобы не видел никто-никто

набухают наливаются изнутри

мутным тяжелым

это не избавляет не очищает ни от чего

коллективное бессознательное

глядит отовсюду черным-черно

обретает прозрачность

всякое неприкаянное

упавшее уставшее тело

плеск такая тоска темень

в отчаянье немоте

словно рыбы в воде

плавают вверх животами

подводные люди

сплошная водичка вода вода

расходитесь

если вам еще есть куда

«Пятнистая Земун шевелит ушами, говорит о непознанном…»

Пятнистая Земун шевелит ушами, говорит о непознанном

на допредметном простом языке.

Говядина шкварчит на тефлоновом подсолнечном

о скорой внутриутробной тьме.

Механистический кайнозой —

рецессивный ген эпохи оледенения —

денно и нощно гудит,

утрачивая всякую тишину, как рудимент.

Мы впитали артикуляцию насилия

с горьковатым кроманьонским молоком матери,

впитали артикуляцию отчаянья

с гортанными звуками колыбельных,

словно белковый фермент.

Заря-заряница уводит облачное пушистое стадо

туда, где непрерывная длительность,

туда, где с криком прорастала

доэволюционная первобытная речь.

Туда, где что-то на получеловечьем-полузверином пело, рыдало,

прежде чем себя размытое в скелеты облечь.

Заря-заряница по небу гуляла, ключи потеряла,

мать сыру землю золой посыпала.

Мать сыра земля всех принимала,

в глубине материковых слоев в мягкое кутала,

собой укрывала — нечем дышать, устала.

Сросшиеся с базальтом, гранитом окостеневшие формы жизни

веками хранили структуру времени, органическую память.

Литосфера прятала изрытое тельце в разноцветные мягкие мхи,

чтобы спокойнее погружаться в ничто, легче падать.

Мать сыра земля, пора все забывать,

нежилое древней тьме возвращать,

становясь просто ядрышко, круглый прозрачный камень.

Заря-заряница, не хочу больше ни с кем водиться…

забери бессонницу, энтропию — дай сон.

Молочная Земун говорит о простом,

шевеля шерстяными ушами…

я говорю не о том.

«память утрачивает слоистую выпуклость…»

память утрачивает слоистую выпуклость,

обретая гремящие, нежилые развалины.

неоформленное, доречевое

по вершку-корешку прорастает,

то, чему еще нет никакого названия.

неявное, безымянное каждый раз по молекуле

создает себя заново.

дымится, шипит, как в неподъемном чугунном котле

кипящее варево.

это другая местность, предсонная территория,

обратная сторона зрачка.

шершавая, узловатая, темная изнанка

не этого, непроявленного тебя.

проступает медленно, мягко,

обволакивая руины.

учит слушать-слушать, молчать.

растворяет знакомое, вещное,

бормоча, постукивая, скрипя.

можно ненадолго открыть глаза

из сознательного, обжитого себя,

туда, где древняя память, тьма.

эмбрионы блестящие, разноцветные… ты и я.

плавают, хлопают ртами, совсем как рыбы.

и яблоки падают-падают нам на головы,

создавая ямку, вмятинку родничка.

много яблок, не нужно срывать.

кислые, сладкие, наливные.

«Кто там, в мерцающей полумгле болотца…»

Кто там, в мерцающей полумгле болотца,

наливается зеленой жижей до глазных яблок? Кто там, в гулкой полумгле болотца,

покачиваясь, плывет, одинок,

словно погребальный кораблик?

Ржавеет насквозь, до суставов, уходит в трясину,

по капельке истлевая в культурный слой. Небо смыкается ряской,

когда погружаешься в мутное варево страха,

становясь внутри нежилой.

Поднимайся, соберем еловые да сосновые ветви,

прокоптим смерть до косточек, до медовых косичек. Сядем у хвойного костерка,

я разотру в тыквенной корке снадобье,

и мир перестанет быть мертв и токсичен.

Поднимайся, распутывай водяные лилии,

отрывай онемевшие лапы от волнистого,

марианского дна.

Слушай, как потрескивают поленья,

как фениксы напевают из пепла

о не обретенном своем никогда.

Тише-тише, я варю из ошметков предрассветной тьмы,

из пыльной разрухи целительное зелье. С каждым глотком небо перестает быть ряской,

становится синеватой густой акварелью.

Тише-тише, к дымному костру, пряному запаху

сходятся вымершие от водорослевой тоски звери. Тощими клубками сворачиваются у огня,

чувствуя, как прекращается кайнозой,

как застывает время.

«Воздух — полынный густой непокой…»

Воздух — полынный густой непокой,

крик звериный, чаячий, нутряной

предшествует выходу сквозь материю

чужого окостеневшего языка,

покрытого рунами неместного словаря,

мясным-костяным пеплом, сырой землей,

накопленными сквозь вой других воплощений.

Реинтеграция опыта здесь невозможна,

не хватает серого вещества

или совсем иного биологией не задуманного сырья —

механизм нездешнего знания стерт, потерян.

Целительное, чуть вязкое молоко

смывает с беззубых розовых десен мягко, легко

комья подземной памяти, человеческий порошок

тщательно замурованных — вершок за вершком —

в гранитный переработанный щебень.

Деформация в сложное из простого

происходит в попытке преодолеть

протяженность времени, органическую смерть,

осязая слоистую речь, выкликая фактуру слова.

Многоязыкое прошлое наблюдает

чистый необработанный страх, как он есть,

смотрит-смотрит, пока не появится кожа, шерсть,

пока не получит прочный скелет, свеженький, новый.

Концентрированная память ужаса

потихоньку исчезает из головы,

создавая тоненькие извилины,

будто хирургически-осторожные швы,

стирает другие миры, пряча в ладони

древние карты, ветхие фрески.

Теснота черепной коробки, регенерация клеток —

учат хрупкое, слабое тельце мудрому ремеслу забывать.

Открываешь глаза, словно никогда не умел умирать,

становясь легкий, пустой, нерезкий.

«Сколько веков уже ни вдохнуть поглубже…»

Сколько веков уже ни вдохнуть поглубже,

ни толком пошевелиться,

мысль о покое пульсирует гарпуном в голове.

Три кита вытягивают серебристые лопасти плавников,

расслабляют сведенные мышцы,

шепчут друг другу — так будет лучше, поверь, просто поверь.

Три кита шепчут друг другу на своем китовом — хватит.

Выгибают огромные, истертые спины —

через минуту свободы позвоночники с хрустом вдавливаются

в их тяжелые, распадающиеся тела.

Погружаются на прохладное дно гулкие новостройки, просыпающиеся дома, тихие лофтовые кофейни, чей-то любимый винный.

Cтарухам обратно в глотки заталкивает ругань вода,

Триер не успевает схватить камеру, но успевает подумать,

что, в общем-то, концептуальный финал.

Мясному крошеву городов на завтрак приносит водоросли,

приправленные подводной тоской, седой Магеллан.

Косточки памяти, слов, смыслов доедают беспокойные, вертлявые

то ли головастики, то ли мальки.

Человечьи позвоночники сжимаются в рыбьи, легкие становятся жабры,

руки-ноги — ребристые, скользкие плавники.

Кожа зарастает разноцветными чешуйками.

Три кита падают в глубь мутной воды уснувшими баржами —

донные рыбы заботливо их укутывают в вязкий, прохладный,

приятный уставшему телу ил.

Летучий Голландец расправляет рваные сухожилия парусов,

отрывает от липкого дна заржавленный киль.

«голубой вагон летит-качается…»

голубой вагон летит-качается

там, где самый край света,

точнее, твердого тела.

истаивающие ландшафты кожи,

некогда уютные бока-берега.

там, где рай развоплотившейся тесной формы,

обрыв беззащитного скелета.

там, где костяная крепкая береста

редуцируется до несозданной, невесомой себя.

незачем больше в гравитацию

неподъемными пористыми туловами врастать.

точнее, попросту нечем.

скатертью-скатертью, шершавой клеенкой,

невыстиранной пеленкой

стелется дальний путь.

там, где кончается неосознанное, звонкое, человечье

начинается что-нибудь…

другая музыка. другая одушевленность.

мысль трансформируется в звук сама по себе,

не нуждаясь в таком атавизме, как речь,

не выбирая транслятором теплокровную емкость.

время растворяет всякую плотность,

вбирая зернистую память распадающихся вещей.

и тебя успокоит да приберет

в теплое нутро голубого вагона,

когда-нибудь и тебя

хрустящий комочек нервов-сказок-хрящей,

поизносившийся с изнаночных, лицевых,

весь такой непричесанный, ломкий.

«Просто катиться без мыслей в промозглый лес…»

Просто катиться без мыслей в промозглый лес,

отбивая обожженное тельце об острые камни.

Просто катиться в быстрый прохладный ручей,

остывать, размокать в хлебный безвкусный мякиш.

Наскребли по углам плесневелой грязной муки —

румяный рот набит теперь пылью, клопами, жуками.

По сусекам мели, в сметане валяли,

раскаленным маслом глаза заливали…

говорили — ну вот, скоро ты у нас

таким круглым, таким сытным станешь —

будет сегодня праздник, будет горячая еда папе-маме.

Просто катиться, прикрыв мучные глаза,

вспоминать темный сырой уют покосившегося амбара.

Нет, тогда я не слышал, как собирают дрова,

как по сусекам слоеных детишек метут.

Как их ставят студить на окошко, а те что-то плачут,

кого-то зовут, щурятся от липкого пара.

Нет, я не слышал, лежал в расфокусе,

в густой паутине раздет, разут,

точнее, разобран на незаметные глазу крошки.

В необитаемой тьме, пшеничное послесмертие

темней, чем мазут.

Нет, я не слышал, как они топят печь,

как просеивают сквозь сито муку,

шепча — тихо ты, осторожно.

Нет-нет, вы жуйте — медведь, заяц, лиса, не бойтесь,

так быстрее в мягкое злаковое небытие катиться.

И они, озираясь, жуют хрустящие глазки, сметанные бока,

приговаривая — это пшеница, просто пшеница.

«те, которые неотсюда…»

те, которые неотсюда,

бесформенные на первый взгляд,

гудящие или тихие, все в подпалинах и разломах.

ходят неслышно, шумно вздыхают,

бесплотными ртами по привычке хватают спертый воздух.

ничего не надо. зачем их всех привели… братья-сестры? они? вот эти?

такие прозрачные — просвечивают деформированные кишки

и все рваное, что еще уцелело.

металлический кислый запах заброшенности, старости, смерти —

загустевший, душный, пропитывает насквозь

все, что смеялось, тревожилось, елось, пилось.

никто не уйдет целым, ровненьким, герметичным.

ходят-ходят такие крошечные, немного грязные, невнятное говоря,

избывая рыхлую липкую тяжесть себя.

вытаскивают мутные сгустки того, тугие обломки этого,

криво торчащие там и сям.

складывают пыльной горкой к другим утраченным сокровищам-мелочам.

что-то невыразимое тихонечко завывают, но чаще теперь молчат,

становясь объемнее, чище тебя и меня.

становясь больше антропоморфной заданной анатомии.

«привычный непроницаемый мрак…»

привычный непроницаемый мрак

обволакивает от макушки до самых пяток.

ничего не убрать под цветное стеклышко,

не скрыть, не запрятать.

всякий будет лежать беззащитен, податлив —

сплошная мякоть.

ничего не зарыть поглубже,

чтобы после вырыть живым, а не вынуть душу.

никаких секретиков, никаких больше пряток.

вышел месяц из тумана, вынул ночь тягучую из кармана.

никому не водить, туда-нибудь медленно уходить.

обесцеленные обживаем подветренные уголки

дремлющего распада.

все уже здесь, обитает в тебе и во мне —

говорит, танцует, смеется,

сипло дышит на ладан.

палка-палка-огуречик, вот и вышел из себя человечек…

тяжелый, нескладный.

тише, глупенький, не плачь, жуй подгнивший калач,

не родиться — вовсе не то, что родиться обратно.

странно, все время странно.

в липком неврозе сидит кузнечик —

угрюмый-маленький-человечек.

состоит из мяса, кожи, костей, многослойной херни,

мутной соленой хлюп-хлюп воды.

непроизносимых прости-спасибо во рту,

завывающих гласных не могу-не могу,

ужасов черных, ужасов красных.

человечек мертвый-живой,

тепленький-ледяной,

разный…

непрочный совсем…

напрасный.

«Они обычно приходят к утру…»

Они обычно приходят к утру,

приносят в стеклянных банках всякую ерунду —

толстых мух, жирных червей и называют это наживкой. Раздирают нам раскрытые рты, вспарывают

стальными крюками тощие животы. Страх врастает в липкие плавники,

тянется вдоль позвоночника тонкой прожилкой.

Они счищают блестящую чешую, коптят нас в горячей золе,

машут в воздухе нашими безжизненными хвостами.

Женщины делают тяжелые, молочного цвета подвески,

нанизывая рыбьи кости на крепкие лески — эти косточки когда-то были живыми,

были живыми нами.

Некоторых рыб отпускают обратно в зеленую воду —

немного поплавать, немного пожить, поплеваться жиденькой кровью, подышать речной смертью,

своим же распадом, насладиться всем этим донным, кувшинковым адом.

Мне остается только по-рыбьи выть,

заплывать в каждую иловую, коралловую складку

и безболезненный переход в другой мир ворожить.

Я плаваю в нантакетских водах уже чертову сотню лет,

учусь меньше болтать, больше —

каждого двуногого идиота слушать.

Так нелепо у них меняются лица,

когда они видят мою золотистую чешую,

когда требуют денег, больше денег,

и вернуться с победой на сушу.

Я отправляю их к чертовым моби-дикам, раз они так хотят.

В Нантакете, кроме китовой зрелищной смерти,

мало других желаний.

Пружинистая морская вода, беззубая, тупая цинга

вымывают из них оставшуюся жизнь,

из костей вынимают кальций.

Корабли идут на дно целыми стайками, встретив кита,

потому что на этом шарике еще не родился второй Иона.

Я разгребаю плавниками соленую воду,

плывя в очередной Нантакет,

и вокруг меня ничего нет — лишь океан и тягучий хронос.

«выцветая из себя самого…»

выцветая из себя самого

тело становится телу малым-мало

в наполненной пустоте смутно дремалось

совсем не спалось

виделось размытое всякое-разное

пронизывало насквозь

свет нерезкий чуть осязаемый этот и тот

долго-долго в оба смотрелось

ну пойдем скорее пойдем

разница условная небольшая

живой-неживой

вся тоска от избытка непонятного

неопрятного тела

оболочка глупенькая глухая

мяско больное слоеное тили-тесто

выходи подышать кому стало тесно

надмирна спокойна первобытная тишина

можно не производить ничего

не произносить неулыбчивым ртом слова

никакие такие-сякие слова

но что-то еще здесь что-то еще там

мается говорит мешает

просыпаешься обратно в себя

сквозь расплывчатую текстуру небытия

обретая заново беспокойный шумный

биологический материал

«я другое, невнятное, больше, громче меня…»

я другое, невнятное, больше, громче меня

шепчет, шуршит изнутри.

падает вглубь, где все во всем,

смотрит из неразбавленной темноты.

говорит, говорит, говорит.

я вогнулось в себя, я себе много.

ничего никуда не вмещается.

от излишка памяти собирается

в слезных мешочках подсоленная,

непригодная для питья вода,

всхлипывает, ждет…

ну когда уже можно, когда.

преодолевая запутанную архитектуру

воплощенного я,

образуется недолгая легкая тишина.

хорошо, спокойно быть хрупким

биологическим веществом,

зная, что есть что-то помимо тела.

хорошо, спокойно, невозможно темно —

немножко об этом, немножко о том,

и музыка где-то.

Александра Шалашова

предприятие связи

решила к весне разобраться в ящиках письменного стола,

ибо накопилось столько пыли и памяти, что ни словом унять, ни платком утереть.

я вынимаю старые записные книжки, перемежающиеся с договорами на кредиты

в северлесбанке

и промсвязьбанке

и стальинвестбанке,

вынимаю открытки, подаренные одноклассницами,

конспекты по обществознанию,

руководство

по эксплуатации

электрической кофемолки.

но неожиданно вижу пожелтевший конверт

с надписью

игры двадцать второй олимпиады

и нарисованным юношей в синем спортивном трико.

в конверте одна фотография,

на которой незнакомые люди: старуха с суровым лицом, взрослый полноватый мужчина в очках в модной тогда тяжёлой чёрной оправе;

девочка, в которой минуту тщетно пытаюсь узнать себя.

так стираю пыль с мебели, вешаю занавески, мою посуду, жду мужа с работы,

не зная

ни индекса предприятия связи,

ни адреса отправителя.

***

Здесь что ни день — тоска пустая неизъяснима.

Преображенья храм в Песках и в эту зиму

зелёный, белый, один стоящий противу ночи.

Мы здесь чужие, мы здесь случайные, помилуй, Отче.

Мы скоро вырастем, мы скоро станем глазами листьев. И испарится тоска пустая, и будет жизнь нам

среди холмов, где львиный зев, где мак, где мальвы

в неосвящённой лежат земле и жаждут мая.

Заплачет небо густою синью с потекшей ручки,

и память будет пустой и стылой, а дождь беззвучно

щекочет кожу и щиплет губы, колотит в кровли,

кропит дорогу, окурки в клумбах и каждый корень.

Мы стали тихие; ни сна, ни голоса, ни прав, ни ярости,

сто лет подряд у нас под окнами горел боярышник.

И только птицы дворов, завьюженных страшным времени —

клевали ягоды, роняя в лужи сухие семечки.

***

Шли через поле, поросшее иван-чаем, шли от автобусной остановки, обходили лужи молочно-серые, светлые, с невидимыми затаившимися лягушками. Я скоро устала, но папа не брал на плечи.

Видели речку, тревожно бегущую сверху вниз по склизким камням, поросшим от времени точно собачьей шерстью. Видели мостик — бетонные плиты и второпях приделанные перила, на которые страшно облокотиться. Наша дорогая старая, непроезжая, позабытая.

Быт северный, деревенский, и здесь — того гляди разглядишь в траве красную вышивку земляники, майолику незабудок.

Будто последнее дерево в срубленной роще — колокольня из серого дерева, серебра и лучей предутренних высится. Так и мы должны выстоять — когда исполнится двадцать, тридцать и сорок пять, и ветер сорвёт с головы косынку хлопчатобумажную, белую.

Папа стоит под тысячелетним небом у деревенской церкви, крестится.

Я повторяю его движения: сначала на лобик, потом на животик, потом — на плечико…

И мир отзывается медвежьей, и заячьей, и голубиной, и яблоневой, и земляничной речью, звонкою и отрывистой.

И нет слов

человеческих.

Ни следа человечьего.

Ныне и присно.

Триптих

1.

Я свидетельствую о сыне, который остался один в квартире — на ковре деревянные кубики перекладывал, строил башни. Утром не ел молочную кашу, по краю размазывал, корчил рожи, расковыривал ссадины.

Мне сказали в садике воспитатели — странный какой у вас, сидит над рисунками или пластилиновыми фигурками, говорит: марко поло не знаю зачем плывёт, магеллан не знаю зачем плывёт.

Я объясняю, что с ним читали про великие географические открытия.

Я свидетельствую о рынке, на который пришла, чтобы сыну купить ботиночки из кожзама. Продавщица сказала: возьмите эти, на два размера

больше, чем нужно, потому что вырастет, не заметите. Верно, уже лежит в тумбочке груда обуви, не успевшей потрескаться и порваться. Я купила ботинки — их в пакетик тоненький упаковали.

Я свидетельствую о праве всего живого произрастать из бетона заплёванного, из развалин краснокирпичных, из вулканического песка.

Я возвращаюсь обратно к сыну и свидетельствую о духе. Я возвращаюсь

готовить ужин, сушить бельё.

магеллан не знаю зачем плывет

христофор не знаю зачем плывёт

марко поло не знаю зачем плывёт

2.

Собирала камешки в сырой полосе прибоя, собирала ракушки, складывала в карманы, радовалась — привезу чёрное море в свою однокомнатную, в ванну выплесну.

Собиралась с мыслями, собиралась вырасти в космонавта, собиралась сделать татуировки в виде очертания континентов, чтобы при холодных лампах дневного света разглядывать, вспоминая.

Совершая здешняя привычная жизнь, выражающаяся в приливах и ржавых водорослях.

В возрасте пяти лет я нашла на морском берегу маленькое и остывшее — кто-то похоронил любимую кошку у самого синего моря, потому что был страшный дождливый день.

С тех пор я вижу, как носится по воде

божий ветер.

А земля лежит, на атомы разобщённая,

несотворённая.

единосущная

мёртвым.

3.

Всматриваюсь в иконы, точно в фотографии далёких родственников, собранных в обтянутый красным бархатом фотоальбом.

Узнаю не по облику, а по смутному ощущению — в детстве водили в церковь, показывали: вот Николай Угодник, вот Пантелеимон Целитель, вот Ксения Петербуржская. Запоминай имена, закрывай волосы шарфом из искусственного шёлка, вдыхай запах свечного нагара, мытого пола, немытых тел стариковских.

И теперь вглядываюсь, стараясь узнать — видела эту икону? а эту?

Но когда Всевышний даёт мне имя —

становлюсь вишенкой

у самой ограды

периферии.

Я чувствую — сроки вышли, окончательно сроки вышли.

Но когда в меня смотрит Богородица непрестанным вишнёвым взглядом,

я констатирую

смерть истории.

Время моё впереди,

Всё время моё впереди.

«смородина, нападавшая в траву…»

смородина, нападавшая в траву,

пахнет приторно-сладким.

похолодало. не сладить с августом.

трехцветная кошка сидит

на тёплом люке ливнёвки,

щурит ясные, голубые глаза

автобус на остановке

лишней секунды не простоит,

отправится.

женщина держит за руку мужа,

после второго инсульта

потерянного и подавленного.

помилуй мя,

когда следующая остановка —

площадь свободной России.

когда что-то кончается, я помятые ягоды

в пластиковом стакане

перебираю.

«Полные ветви белого яда, яда…»

Полные ветви белого яда, яда.

Выстоял парк в жемчугах несъедобных ягод,

в ссохшейся краске ржавых кривых качелей,

в речке, в тонких морщинках её течений.

Вспорот асфальт тополиным корявым корнем.

Тихая женщина не голубей тут кормит —

роется в мусоре. Я узнаю по платью —

споротый бисер ранит глухую память.

Я узнаю, но в миру никого не помню,

жемчуг травы осторожно держу в ладонях.

Память скрывает новая злая зелень —

это брустверы разом ушли под землю.

Пахнет от женщины смертью и острым потом —

ногти срываю о серые камни дота.

Сколько ещё нам опушек, костров и виселиц?

Женщина ходит трухою сгоревших листьев.

Сделайте так, чтобы пахло весной и щами,

чтобы одноклассницы да по углам трещали,

чтобы никто нас делением здесь не мучил,

чтобы в тетради не было красной ручки.

Кто это в школе тревожный, и злой, и ловкий?

Два девяносто за пирожок в столовке,

рубль за чай — остывающий, слабый, мутный.

В парке глазеем на прилетевших уток.

Женщина в платье — кажется, чья-то мама.

Не жемчуга да в дырявых её карманах —

бусины глаз вскипячённых умерших рыбок.

Что-то случилось. Страшное было, было,

так как блиндаж изошёл и истёк травою.

пахнет земля похоронным тяжелым воем.

так про войну ничего, ничего не помню.

Волчьего лыка жемчуг в моих ладонях.

«Гранаты горели в горячей резной листве…»

Гранаты горели в горячей резной листве,

царапала щиколотки выгоревшая трава.

Цикады сбрасывали кожу и сидели на ветках — лёгкие и пустые.

Звёзды срывались и падали, оставляя следы, похожие на коровьи жилы.

Мама шила.

Мама шила льняные скатерти, тоненькие салфетки, ибо скоро во двор выносить и столы, и стулья, чтоб усадить родню. Скоро раскладывать на полу матрасы и здороваться с тётей Софией, пахнущей рыбой и острым потом. Помнить бы всех двоюродных и троюродных, вышедших замуж в дальние рыбацкие деревушки, беременных третьим или четвёртым. Сестрицы скажут, что август выдался сухим и неурожайным, а сколько пыли привезли их мужья на руках и шинах!

Мама шила.

Мама шила широкое море, похожее на платьице-солнцеклёш, на донышко пластмассового стакана с апельсиновым соком. Самого синего моря нам, ожидающим свадьбы, вышивающим платочки инициалами, спрашивающим у соседей лишние раскладушки.

Гранаты горели, текли по плиткам двора. Уши закладывало, но мы твердили, что здесь грозы не бывает, что обвалов в горах не бывает, но что-то сломалось в воздухе, что-то рухнуло.

Полоска заката стала страшнее, шире.

Мама шила.

Мама шила.

А потом входили они и, коверкая наш язык, говорили, чтоб оставляли дома, и сады, и пироги на столе, чтоб уносили, что можно на себе унести, чтобы брали побольше тёплого, ибо присутствуем при смене эпохи, при свержении всех режимов.

Мама шила.

Мама шила мне платье белое, мастерила венок из бумажного флёрдоранжа.

А назавтра я шла через восточную часть города, ещё не занятую оккупантами, и тащила кожаный чемодан, набитый бельём и книгами, а белое платье несла на себе, потому что боялась помять. Потому что надеялась, что соберёмся снова, и будут нам звёзды, и ночь, и цикады, и будем ещё живы.

Если будем ещё живы, когда гранат терпким соком пальцы насквозь изранит.

Мама шьёт, и работе не видно края.

Когда меня не было

Когда меня не было, распустились цветы с чашечками, травы благоуханные.

Чернозём собирал себя — капельки и песчинки, стрекозиные

крылышки, лапки паучьи, брусничные косточки. Я смотрю в землю,

полную существ, отживших и нерождённых.

Мы созданы по образу и подобию глиняной сферы вокруг пылающего ядра,

под садами и водоёмами — сердце любящее, кровоточащее.

Когда меня не было, были и люди — рыбами. Мыкались, кистепёрые,

в солёной воде, а потом прибой их швырнул на берег — оказались голенькими

среди древовидных папоротников и бамбука.

Стали делать гребни из кости и бусы из косточек,

оделись в тёплое, хоронили своих мертвецов.

Так солнце всходило, пока меня не было,

и встречали приветственной песней, называли разными именами,

стряхивали чешую, набившуюся под ногти. И тропический лес

перестал быть единой родиной, так как пошли в города,

где ни восхода, ни зарева, ни игуан, похожих на листья, ни листьев,

похожих на птичьи перья. Когда меня не было,

люди вышли в аллеи парка и запрокинули в небо головы.

Они спрашивали — как получились цветы с широкими чашами,

травы благоуханные: любисток, кориандр, тимьян?

Как земля собралась из пыли и праха растений, растущих в земле,

и как заронила первое семя в себя, чтобы проклюнулось, выросло стеблем и снова стало землей?

Мы статуи в тёмных аллеях, и каждый из нас — горнист с забинтованным локтем, женщина в платье со складками, неизвестный герой войны, писатель, которого со школы не перечитывал, вождь страны, у которой отняли имя — смотрит в небо каменными глазами, в которых лежит земля для нового поколения.

Пусть трава наших глаз разрастётся и станет лесом, за которым и самых страшных грехов не видно.

«Глаза открывай — начинаем заново…»

Глаза открывай — начинаем заново.

Сколько их, гулких холодных залов,

где собираются на восьмое?

Где напиваются на двадцать третье?

Куда приходят, заспанные и бедные, ожидая начала благотворительного концерта.

Целое лето, проведённое в огороде, легло под ногти тёмной глиной.

Длинный стол, покрытый клеёнкой-скатертью, украшен пластиковыми васильками.

Капельки

ползут по окнам, батареи воздух тяжёлый греют.

Вижу себя

в зеркале — тоненькой и накрашенной. Страшно, как же мне страшно, страшно —

вдруг поползёт по лицу паутина трещинок? Стану замужней женщиной, научусь выходить красиво, легко и ровно. Доля мне — петь, даже если никто не слушает. Нашиваю на платье рюши-оборки в ряд, выхожу на тоненьких каблуках.

Но нет мне сцены и бархатных занавесок, место мне — в гулком холодном зале,

где если и соберутся зрители, то из жалости.

Потому песни одни и те же,

потому что небо одно и имя.

Дай нам, Господи, лица детские, безмятежные,

чтоб без страха на люди выходили.

Память

никого у нас не было, только мы,

а теперь — одна память.

старая память — на простыни бязевые, на рубашки грязные, на чужих детей, приходивших

в квартиру, тихонько разувавшихся в коридоре.

можешь вспомнить?

осталась ты — не вдовою,

а маленьким часовым

его книжных полок,

черновиков,

писем.

много всего утрачено.

потому что ведь как иначе —

человек тебе предназначен,

у вас и тарелки были фаянсовые, новокупленые — но придут, всенепременно придут и скажут — хватит маяться, выходи опять

замуж.

ты ответишь — как же я,

не только фото его храня,

но и пиджак, ношеный-переношенный, и ботинки

из искусственной кожи —

брошу,

из памяти вычеркну?

на дороге ледок

колок.

а любовь — это на сколько?

на чью долгую-долгую,

на чью легкую-лёгкую,

на чью быструю-быструю

жизнь?

но на всю мою, целиком.

потому что когда музыка кончится и остановится

танец,

что-то останется

что-то останется

такое важное,

тёплое —

и ты везёшь, как ребёнка

на саночках, своё горе,

чтобы град

не хлестнул, не настиг,

стараясь каждое слово вытвердить,

стараясь память не растрясти.

«На этой кассе — слабослышащий сотрудник. На этой — женщина с усталыми глазами…»

На этой кассе — слабослышащий сотрудник. На этой — женщина с усталыми глазами.

И если её вдруг сейчас не станет, то наших легионов не убудет.

Встречаюсь взглядом с мёрзлой мёртвой рыбой, что купят, станут потрошить и чистить.

И если мы с тобой простые числа, то нам положен и покой, и выдох.

Стою всю очередь от водки до батона, в глаза не глядя оттого, что плакать стыдно,

с коробочкой расплавленного сыра. Мороженые рыбы тонут, тонут.

Нам выставлять израненные ноздри за долею благого кислорода.

Я к старости всё ближе год от года, но всё ещё не знаю, что там после

того, как нас зажарят и разложат по белым, чисто вымытым тарелкам.

Кому молиться, что с собой делать в текущий здесь период многобожья?

Как раздувать поломанные рёбра и петь многоголосые хоралы?

Их колотые, резаные раны, и губы их, охрипшие от рёва

по четвергам — на каждой в мире кухне. Как денег по карманам не нашарю —

то пробираюсь тропами «Ашана». Мы все до воскресения протухнем

и не придём в отглаженных рубахах, и не воссядем в праздничном и алом,

не будет ни Петра, ни Иоанна, ни гнева, ни сомнения, ни страха.

Не будет почерневших виноградин, ячменных перемолотых колосьев,

(На МКАДе так накрапывает осень, что никому из нас с войной не сладить)

ни моря, что не помнит и не снится, и набегает пеною на насыпь…

А будет только писк открытой кассы. И крошки льда в продавленных глазницах.

Аня

В некотором царстве небо светлей и чище,

там и узнаем — где и зачем, и кто мы.

Аня живёт на станции Омутище,

одиннадцать лет глядится в безвидный омут.

Аня в школу не ходит — родителям дела нету,

электричка поля разрезает, кричит и мчится —

Аня едет до платформы сто тринадцатый километр,

повторяя, точно молитву, за продавщицей,

что проходит насквозь вагоны с заплечным скарбом.

Остановится, тёплую куртку скинет

и скажет здесь перед всеми, храбро,

что предлагаю платочки, носки мужские

и женские, нитки, ремни и бусы,

и кошельки разноцветной теснённой кожи.

И да проследует поезд февральским курсом,

и да приидет когда-нибудь царство Божье.

Я предлагаю воду и мятный «Орбит»…

Через сто километром будет Москва в тумане,

но Аня выходит на обезлюдевшую платформу.

Только Господь непременно придёт за Аней.

Аню давно по оврагам никто не ищет,

за листовки и информацию никому не платят.

Аня жила на станции Омутище —

Аня ушла в самом лучшем зелёном платье.

Пили, я помню, пиво в холодных банках —

губы насквозь жестяной язычок изранил.

Так у «Пятёрочки» тихо стоял и плакал —

только Господь непременно придёт за Аней.

Белое поле скоро пройдёт и стает,

птицы под небом будут, и будут кедры —

если Господь непременно придёт за нами.

Если Господь непременно придёт за нами…

Я выхожу на платформу в дырявых кедах.

«Спросили: если пропустишь, не жаль будет?..»

Спросили: если пропустишь, не жаль будет?

Кто знает, как скоро сможем собраться снова?

Я приезжаю.

Я надеваю узкую юбку и мою голову.

Гонит по тропке ветер всякий декабрьский мусор,

пусто мне в городе, невыносимо пусто,

от фонарей да по снегу — жёлтые искры.

Десять лет выпуску.

Десять лет выпуску.

Я — беззаботная и бездетная, в юбку узенькую одета,

качаюсь на пластмассовых каблуках.

Как прошло моё лето? Как прошло наше лето, за которое

не сделались ни космонавтами, ни поэтами?

Дым из огромной трубы завода вливается в сумерки;

сумки идущих навстречу женщин руки оттягивают, калечат.

На втором этаже моей школы окна светятся — белёсые, тусклые.

Может быть, снова учитель русского проверяет тетради?

фальшива

у пришедших на смену нам юных, новых.

Знаете, мы работали над ошибками,

каждый день работали над ошибками,

неустанно работали над ошибками,

точно сами были в себе виновны.

***

грудь незрелая, развивающаяся;

грудь обвисшая, белая-белая на фоне тела

и розового приспущенного купальника;

тёмная родинка на плече — такая же, как у мамы,

красные пятнышки раздражения, мокрый пластырь.

неровная кожа, высвеченная белым светом дневных ламп,

свешивающихся с потолка.

если вы наблюдаете:

— боль или дискомфорт в левой половине грудной клетки,

— ощущение головокружения, неустойчивости или

предобморочного состояния,

— другие настораживающие симптомы,

то постарайтесь вытерпеть, никому не звоните.

шрамы, шрамы по телу — от ожогов, аппендэктомии,

кесарева сечения, всего нестрашного.

так сама стоишь без футболки

в раздевалке бассейна «Чайка»

и кругом замечаешь

жизнь.

***

Сколько себя помню — в июне вечно горело мазутохранилище.

Лишь появится над берёзовой рощей, что лежит вдалеке от страдания,

вдалеке от панельных пятиэтажек, чёрный дым — так выходим на улицу.

Нас на фотографии чёрно-белый газетной хроники ровный ряд.

Может быть, я

до сих пор стою там, среди мальчишек, непрестанно лезущих

не в своё дело, среди домохозяек и праздношатающихся,

потому что добрые люди в это время отсыпаются после смены

или идут на смену. А мы наблюдаем над городом чёрный дым,

за которым не видно радости.

Может быть, я

до сих пор стою там,

напряженно всматриваясь —

где бабушка, что вышла до магазина

за молоком и песочным печеньем?

где дедушка, отправившийся на почту

заплатить за газ и холодную воду?

где мама, ещё недавно читавшая

на скамеечке в парке Гоголя?

где папа, ещё недавно ждущий меня

на выходе, в зелени трав и листьев?

Я до сих пор не могу понять —

куда

они

все

запропастились?..

***

Я рассыпаю птицам крупу пшеничную и перловую, крупу длиннозерную и округлую, разную — развесную, расфасованную по пакетам.

Ждём лета с резными листами, тоненькими прожилками. Если будем ещё живы к концу осени, то звери придут без страха к человеческому жилищу. Не ищут ни тёплых картофелин, ни свекольной ботвы, ни просроченных рыбных консервов — все ожидаем странника в пыльных дырявых кедах, с глазами самой северной высоты, лазури ангеловой.

А где ты был, когда мой дедушка горел в танке?

Где ты был, когда бабушка руками замершими, заиндевевшими, рубила ветви огромных деревьев, поваленных взрослыми? Воздух колюч был и ослепителен, в нём звенели слова русского, украинского, идиша — всех языков моей необъятной родины. Бабушка слушала; летела в глаза ей пыль.

Где ты был, когда отец шёл под жёлтыми абрикосами, горной дорогой, степными минами?

В спину глядели дула винтовок американского производства. Солнце Кабула и Джелалабада солнце глядело ему в глаза. Солнце мальчиков выровняло в ряды.

Где ты был, когда после седьмого урока били за гаражами?

Ржавое время сжалось до ободка прабабушкиного колечка, которое мама достала однажды из коробки с иголками, выкройками, тесьмой и открытками двадцатилетней давности, и сказала — вот, хотели, чтобы тебе досталось.

С тех пор ношу, не снимая, точно бабушка смотрит зорко из небесного синего леса.

Всматриваюсь до рези в глазах в линию горизонта, и так далеко до города и до лета, что внутри прорастает тоненькое, живое. На траве моей тёмный свинцовый иней.

Где ты?

Где ты?

Для тебя надела платье белое, кружевное,

а тебя ни в земле,

ни в воздухе,

ни в помине.

***

Каблучками порчу рыжую краску, ржавую краску пола (гляньте, давно не красили и с веником не ходили). Дили-дили, а сегодня я в длинном платье в ярких пунцовых розах. Голос мой будет звенеть подобно малому колоколу с самой вершины звонницы. Сонную одурь стряхиваю, становлюсь возле зеркала и рисую лицо — взрослое и красивое. Голос мой скоро будет звенеть под потолком с побелкой, слезающей клочьями.

Отче, я обещаю, что буду им петь в горе и в радости, в залах с бархатным занавесом, в комнате с засаленными обоями. Буду всматриваться в лица, больные и бледные после долгой тяжелой ночи. Отче, я обещаю, что буду думать не о том, как красиво стою на сцене; а как давно они не видели солнца, не открывали лучам глаза.

Время идти. Выхожу медленно, качаясь на тоненьких каблучках. Стану петь, что звонче пенье жаворонка, звонче…

Я пойду по Москве, Отче. Я пойду по Москве рыдать, Отче, потому что рябью по лицам первого ряда сороковые прошли, шестидесятые, девяностые.

И вот дожили до двухтысячных, правнуков вырастили, потеряли и радость, и смысл, и зрение — а перед ними стоит девочка в платье в пунцовых розах и звонким голосом поёт, что небо весной красотою полнится, и пеньем жаворонка, и прочих небесных птиц трелями.

Когда песня моя прозвенит и кончится, то пройтись бы по полу мокрым веником.

Так виновата, Отче, так виновата, Отче, что меня слушают и не верят.

«Иду по траве, что не стала ещё перегноем…»

Иду по траве, что не стала ещё перегноем,

иду по мосткам, иссушенным хозяйственным мылом,

каналы пропахли рябиной, войною и пылью.

У нас есть ведро. И поэтому скоро отмоем

большой коридор, что в занозах рябого паркета,

и комнату в лоскутах хлипких бумажных обоев.

И если бы мог я выдумать время другое,

то вышло назло бы мне именно, именно это,

в котором ледок на Фонтанке ладони увечит,

в котором у мамы — не пудра, а жёлтая манка,

и даже и мама уже непохожа на маму —

так много тут бледных, платками укутанных, женщин.

Но вижу я птиц, вижу птиц я, великих и малых,

в глазах их горят белым цинком последние вёдра

стоящих в хвосте за живою водой водоёма.

А мама ледок голубыми руками ломала.

Я мыл коридор ветхой тряпкой — и вроде при деле,

но думал, но думал, но думал сквозь сонную одурь,

что страшно смотреться в истории грязную воду

и трудно дышать так всегда накануне рожденья.

***

Почему мальчик, с которым сидели в пропахшем мочой подъезде и пили рябину на коньяке, каждый день приезжает к заводской проходной на красном трамвае с дребезжащими заиндевевшими окнами? Окриком толстой кондукторши с фиолетовой проседью, сыростью демисезонных ботинок начинается утро. Муторно слушать механический голос, объявляющий остановку, пока на ладони считаешь сдачу.

Почему мальчик, который носил куртку из коричневого кожзама и тяжелые ботинки, надевает рабочий комбинезон и заходит в цех, где воздух горячее, чем июль в Краснодарском крае? Раньше думала, что в плеере Джим Моррисон будет петь вечно и никогда не умолкнет, не сдастся и не заплачет.

Почему мальчик приходит домой, а дома пахнет тоской и супом? Жена говорит, что не дозвонилась маме, что картошка под крышкою выкипает, что в пятницу нужно платить за садик, и что без счёта и слёз, и ссадин. За фанерной стеною лаёт сторожевая. У тебя на ладонях раны не заживают, а скоро красить забор на даче.

Почему мальчик, с которым гуляла в тринадцать или в четырнадцать, вырос, а я осталась?

Думали доехать с тобой до юга,

но потом дорога легла иная.

Ни любви, ни компота мне в многолюдной столовой,

ни города, ни трамвая.

***

Ищите Анну на конечной трамвая номер четыре, где обочина в жёлтых сугробах и чёрных лужах, у второй проходной, на которую в шесть утра очередь незнакомых друг с другом, собранных вместе по случаю, недомыслию, обстоятельствам.

Ищите Анну на бульваре Доменщиков, в переулке Сталепрокатчиков, на площади Металлургов, среди фонарей и пивных ларьков, магазинов, в которые ходят все жители микрорайона. Может быть, и Анна купила у грустной сорокалетней продавщицы двухсотграммовый кусок колбасы, половинку чёрного и бутылку советского лимонада в стеклянной бутылке — «Буратино» или «Крем-сода»? «Буратино» или «Крем-сода»? Не разобрать. Но продавщица не помнит Анну, она глаз от кассы не поднимала.

Ищите Анну там, где горят над городом трубы сталепрокатного, где стоят над городом здания администрации и медсанчасти, где трамвайные рельсы заканчиваются, истончаются.

Ищите Анну среди женщин с голубыми губами, идущих, словно на казнь

по серому снегу,

по серому снегу.

Но когда всматриваюсь в их лица хмурые, озабоченные предстоящим долгим, тяжёлым временем, собираясь с силами

для дальнейшего поиска,

то вижу сиянье

нездешнее

фаворское

светло-синее.

«я сегодня слышала, как она поёт…»

я сегодня слышала, как она поёт

в зале маленькой библиотеки

на кудрях седых — золотая пудра,

на открытых плечах — бронзовые веснушки,

случающиеся от возраста, от самого

существования.

ей кажется — что выходит хуже,

с каждым годом неизменно

выходит хуже, тише.

всякий раз спрашивает у мужа —

скажи, что изменилось, что изменилось, а?

муж торопится по делам, уверяет —

всё по-прежнему, мужу не вслушиваться легко.

кот сидит на подлокотнике кресла,

она гладит-гладит, не перестанет.

а потом вдруг возьмёт зеркало и начнёт разглядывать

кольца на шее. и подумает: как у столетней ветлы,

расколотой в грозу надвое,

опустившей в пруд серебристую голову

скоро мы выйдем новые

выйдем на сцену новые

и платье, которое на заказ шили

в восемьдесят четвёртом

будет впору.

***

Я сижу на крыльце деревянного дома с расписными наличниками, тонким резным коньком и пыльными окнами. Думала, что оставила ненадолго — но десять лет как выросла. Переросла и бабушку, которой в сентябре будет двадцать (ибо время пошло по-новому), и деда, которого никогда не видела. Кругом неоглядная ширь и белёсое поле трав, точно находимся на самой северной широте. Я плыла теплоходом, сошла на восьмом причале. Здесь кончается память, я по крошечке собираю — налево или направо? Налево или направо? Иду по стерне, опасаясь ссадин. Ноги выводят сами. Травы не скошены, рамы не крашены.

Я звоню маме, я спрашиваю: «Раньше ключи лежали в щели между бревен, а где теперь?»

Дверь в землю вросла, краска сквозь ржавчину проступила — стыдно соседям смотреть в глаза. Десять лет назад и дом был, и двор у каждого. Я звоню маме, я спрашиваю: «Как мыть окна, чтобы разводов не оставалось?» В спальне кровать железная без матраса — всё вывезли, раздарили, едва возвратившись с кладбища. Я спрашиваю: «В какой ящик лучше положить „Геркулес“, и варенье, и хлеб, что привезла из города?» Гонит по небе ветер облака перистые, разноцветные, и мне на миру не страшно.

Я спрашиваю: «В каком году от нас ушёл папа, что нам осталось после?»

Пахнет смородиной в тёплом воздухе. Лодочка, на которой плавали в райцентр, в магазины и поликлинику, рыбьим скелетом гниёт на восьмом причале.

Мама не отвечает.

«Я выхожу на вокзале, с которого уезжала…»

Я выхожу на вокзале, с которого уезжала

одиннадцать лет назад, и всматриваюсь

в прошлое.

У киоска с надписью «Товары в дорогу»

воробьи доедают хлебные крошки.

Милиционер — кажется, тот же, что был раньше

смотрит пристально, с интересом.

Я перешагиваю рельсы, иду дорогой,

обсаженной кустами снежноягодника,

вчитываюсь в рекламу. Река проглядывает

сквозь пятиэтажные здания, но я никак

не вспомню её названия. Кажется, Яхрома.

Я хромаю на пластмассовых каблуках,

что недавно были красивыми и удобными.

Двор не изменился. Стоят остовы

проржавевших качелей и турников,

звенящих на ветру верёвками.

У подъезда молчат две женщины

с нераспустившимися глазами,

с губами в черничную синеву,

с усталыми лицами.

Я реву,

как будто несут выкидывать

бабушкину хрустальную люстру,

и никак

не могу

остановиться.

Открытого космоса

Скоро придётся считать потери

от нечувствия и душевной лености —

но мы бежим рука об руку в темноте

бесконечно расширяющейся Вселенной,

бежим бездумно, не глядя под ноги,

не всматриваясь в звёздную божию даль.

царапают щиколотки ветви колкие,

трава цепляется за сандалии.

На коленках белеют кусочки пластыря,

космос пахнет яблоками и зелёнкой.

Равносердие, нетерпение или праздность

— не всё равно ли? Идём расхлёбывать,

идём в хлопчатобумажных майках,

со списком на мятом тетрадном листике.

Космос пахнет дачей, костром и маем,

космос пахнет сериалом «Простые истины».

Но куда идём, там не станут злиться

за то, что склочные мы, недобрые.

А попросят только нарвать кислицы

и чёрной смородины для компота.

И будут наши ладони полными

вольного ветра и сладких ягод —

мы

идём

рука об руку

чистым полем

открытого космоса неоглядного.

дэвид боуи

ты, конечно, знаешь, что дома на марсе хрустально-светлые и огромные,

что деревья на марсе жёлтые, точно осенью.

ты, конечно, знаешь, что мы отобраны в космос

не по росту и не по возрасту — а просто спросили: кто здесь

самый смелый? Нас сотни ребят, подтянутых, широкоплечих.

но мы сказали — я, одновременно сказали — я.

потому что хотели взглянуть на вечность, хотели марсианский песок

вытряхивать из ботинок.

ты знаешь, конечно, что мы наизусть учили дхаммападу, евангелие от луки

и апрельские тезисы —

чтобы не растеряться и быть готовыми к разговору любому и храму всякому.

рюкзаки паковали. весело

было нам. скоро в кресла сядем и заглянем в полную звезд бездну.

слышишь гром? то скорлупка крошечная, железная, бьётся о небо.

на земле родились и умерли будда, христос и ленин —

у астронавта в наушниках дэвид боуи

у астронавта в наушниках дэвид боуи

миллионы лет в наушниках дэвид боуи

и нет надежды

на благополучное

приземление.

***

Здравствуйте, как вы относитесь к теплоцентрали, которую станут строить не позднее, чем через два месяца, и не ранее, чем через две недели?

Теплоцентраль пройдёт рядом с вашим домом, рядом с детской площадкой,

но никого не порадует,

не согреет.

Здравствуйте, как вы относитесь к огромной свалке, на которую жёлтые мусоровозы утром везут всякий хлам, но не вами выброшенный?

(Вы не знаете, как быть с лыжами, на балконе похороненными рядом с: эмалированным тазиком, банками с краской, отцовскими инструментами).

Здравствуйте, как вы оцениваете качество услуг управляющей компании в этом и в прошлом месяце? Разве рухнули лестницы, разве отключили горячую воду, осыпалась штукатурка, лампочки перегорели?

Каждому — да по вере

его.

Здравствуйте, как вы относитесь к удивительному — прямо-таки небывалому — нашествию белых бабочек, которые разбиваются о ветровые стёкла, прилипают к выкрашенным скамейкам, лезут в глаза и рот?

Здравствуйте, что вы думаете о влюблённых школьниках, что живут через стенку, в соседних домах, на знакомых улицах?

Мне плевать, что вы думаете.

Я буду

слушать ваше дыхание,

которым полнится магнитная лента кассеты, вставленной в диктофон. Когда-то на ней был Высоцкий, но я столько раз стирал информацию и записывал заново, что у меня не осталось

ни цели,

ни города,

ни фамилии,

ни адреса

редакции,

в которой уже два года

работаю вне штата

корреспондентом.

«Полиэтиленовый пакет вмёрз в лёд, в серую воду, в самую толщу…»

Полиэтиленовый пакет вмёрз в лёд, в серую воду, в самую толщу.

Я стою на самой красивой площади

моего государства

и спрашиваю: есть здесь кто-нибудь?

Ветер гонит скомканные и смятые стаканчики из «Макдональдса».

Вспомнилось, как на избирательном участке нас угощали жвачкой — восемнадцатилетних студенток, приличных тётенек с пакетами из «Пятёрочки», стариков в вычищенных пиджаках.

Мы уходили домой счастливыми.

Вспомнилось, как мы скользили по обледеневшей проезжей части, ежесекундно рискуя быть сбитыми, потому что на тротуаре не было места от припаркованных автомобилей.

Мы поддерживали друг друга и обходили.

Вспомнилось, как пришла однажды в контактный зоопарк,

но, вернувшись домой,

чистила морковку для супа — и плакала,

смотрела новости — плакала,

укладывала спать детей — плакала.

Я смотрю, как

полиэтиленовый пакет вмёрз в лёд, в серую воду,

как катают туристов обколотые транквилизатором лошади.

Я стою на самой красивой площади

моего государства,

моей родины.

Кто-нибудь.

Кто-нибудь.

***

Узнаёшь себя медленно.

Когда продаёшь сборник стихов, а на вырученные деньги покупаешь в «Пятёрочке» кока-колу и сладкую слоёную булочку.

Или когда идёшь по подземному переходу, а у стены, выложенной пожелтевшим кафелем, стоит женщина с большим животом и держит картонку с надписью чёрным маркером:

помогите,

помогите уехать

обратно

У женщины жёлтые волосы, сожженные пергидролем, у женщины под глазами тени невыплаканной утраты.

помогите уехать,

помогите уехать

обратно

Я представляю, как женщина садится в поезд и едет до самой конечной станции, до поля жёлтенькой мать-и-мачехи. Там женщина снимет туфли и пойдет по земле, которая помнит

её бабушку пятилетней,

помнит маму её незамужней,

помнит её в ситцевом пёстром платье.

Так бы шла по полю жёлтенькой мать-и-мачехи, а теперь плачет в переходе на Библиотеку имени Ленина.

Я не верю, что мы когда-нибудь поедем обратно, ибо друг друга из виду потеряли, пока шли московскими подземельями.

Узнаешь себя медленно,

в каждого пытливо всматриваешься.

«Кошка мяукает, Мурка мяукает…»

Кошка мяукает, Мурка мяукает.

Баба Аня сегодня сидит с внуками,

звенят чашки, приготовленные для чая.

Она каждому мальчику отвечает, что мама сегодня до ночи на работе,

и что у мамы всё, как у прочих взрослых. Ничего грустного.

Львы и тигры будут стоять у дверей — они ни сна дурного

не впустят, ни папашу вашего, алкоголика.

Долго ли, Господи? Долго ли?

В квартире напротив живут жена с мужем

— тоненькие, бездетные,

занимаются естественными науками.

Кошка мяукает. Мурка мяукает.

Жена вынимает из холодильника варёную колбасу,

режет хлеб — днём столько дел, что пообедать

не успеваешь, вот и заканчиваешь гастритом.

Или язвой. В раковине нет грязной посуды, ванна вымыта,

на подоконниках — ни пылинки. Женщина говорит:

«А если б родился тогда — был бы ты вылитый».

Женщина скоро имя выдумает для нерождённого,

безвестно сгинувшего в девяностые.

Дальше детей не было — ибо сила Твоя, Господи,

в немощи совершается.

Этажом выше живёт девушка — полная, близорукая.

Кошка мяукает. Мурка мяукает.

Девушка в этом году заканчивается одиннадцатый, но я

не знаю её родителей — не прошли мимо,

в глаза не бросились.

Этой осенью девушка впервые в жизни

ощутила в себе что-то больное и звонкое, радостное.

Заметит ли кто-нибудь, что на уроках сидит,

к себе прислушиваясь, а не к нудному голосу

исторички?

«Россия в эпоху правления…»

Кошка мяукает. Мурка мяукает.

А я слушаю, как живут люди,

как плачут, как мирятся.

Что ты сделаешь, когда выяснишь, кто

жил в квартире твоей до тебя,

двадцать лет назад?

Ибо всегда, закрывая глаза,

чтобы кругом стало черным-черно,

со всей своей верой

будешь слышать, как мяукает кошка.

И ничего-то с этим

не сделаешь.

Ничего.

***

Она ехала, неизвестно откуда ехала, села рядом со мной. А я отодвинулась, потому что запаха ни духов застарелых, ни синтетической олимпийки, ни прорастающих цветочных луковиц чувствовать не хотела. Сидит с внуками, на дачу ездит каждое воскресенье, дом обустраивает — боится чувствовать себя ненужной.

У меня в наушниках кто-то плачет под восьмизвучное ломаное арпеджио. Я сижу рядом со старой женщиной, одетой в старомодный спортивный костюм, в брюки с вытянутыми коленями. Женщина смотрит на двери, которые закрываются, на смеющихся школьниц в расстёгнутых куртках; на молодого мужчину, который что-то невидимое разглядывает в телефоне. У мужчины в глазах тихая тайна.

Женщина спрашивает — что там, в начале второго тайма? Мужчина говорит: Габриэль Жезуз бьёт левой ногой из штрафной в створ ворот. Мяч отбит вратарём.

Высоко над нами Москва — бессолнечная, бескрайняя.

Женщина спрашивает — что там, в начале второго тайма? Мирандо Жоао бьёт правой ногой в створ ворот. Бразилия открывает счёт.

Женщина улыбается и смотрит прямо перед собой — куда ей смотреть ещё? — вот двери, которые закрываются, вот юноша со светловолосой девушкой стоят, целуются. Мы едем до Киевской и там расходимся

в город,

на синюю

и кольцевую.

На синей поезд до станции Партизанская следует,

на кольцевой две маленькие таджички в розовых сланцах на непонятном своём беседуют.

В городе трава пробивается

из-под снега.

«Теперь никто на нотном мне листе…»

Теперь никто на нотном мне листе

ключей Марии не споёт и напишет —

иду сдирать с краснокирпичных стен

трехлетние поблёкшие афиши.

Дано мне время — канцелярский клей,

который забивается под ногти.

И я стою здесь столько, столько лет,

что ничему не больно. И не помню

как с мамой собирались в зоопарк

смотреть на птиц — и плачущих, и льнущих

к забору птичьего огромного двора.

Не помню, чем кормили их. И пуще

того — не помню, как ходили корабли

из «Комсомольской правды» и тетрадных

измятых листьев. Два месяца не спит

Москва-река, и воскресают травы.

На литургии тихо плакали и пели,

а дома ставили накрытый белым стол.

И облака, крепки и корабельны,

неслись, неслись над перестроечной Москвой.

И в темноте стоял нарядным левый клирос,

и я ждала — верб, времени и волн.

И кругляшок апрельского пломбира

не капал

мне

на ситцевый

подол.

«Тётя Вера думает — выглядят влюблёнными и счастливыми…»

Тётя Вера думает — выглядят влюблёнными и счастливыми,

держатся близко, локоть к локтю, ладонь к ладони. Дай Бог,

проживёте хорошую, долгую

жизнь, полную радостных

откровений.

Тётя Аня думает — придёт время, осточертеете,

разругаетесь, как мы с Вовкой. До слёз дойдёте,

до кардиологического

отделения.

Галина Семёновна думает — им сняли квартиру в Южном Бутово,

в новостройке, будто собранной из разноцветных квадратиков, из мозаики. Говорят, что в таких квартирах отвратительная

шумоизоляция и всюду вонь забитого мусоропровода.

Дядя Ваня думает: скоро ты бля прекратишься скоро ли бля скоро

бля так устало болеть так болеть устал, что лучше бы положили на операционный стол

и вырезали

из меня

меня

мне ничего

не оставив.

Дядя Вова думает — хватит, хватит вам со старухами и стариками праздновать, бегите, пока не вручили набора ситцевого постельного белья, фарфорового сервиза, где каждая чашка в бумагу серую упакована.

У дяди Вовы лицо доброе, испитое, жёлтое.

А что думают

молодожёны,

в пыли июня,

в выжженном воздухе

стоя,

в разнотравье,

в тщательно вычищенных ботинках,

в белом платье,

напрокат взятом

на два дня?

И один день уже миновал,

весь вышел —

от беспрестанно трезвонящего телефона,

от полных пакетов из виноводочного отдела,

оттого, что миски салатов выставлены на стол.

Я хочу, чтоб меня море в янтарь одело,

я хочу, чтоб меня в янтарь одело,

так хочу, чтобы море в янтарь одело,

по течению

понесло.

«Я шла, радуясь солнцу, упругому шагу…»

Я шла, радуясь солнцу, упругому шагу,

новеньким босоножкам — и вдруг поравнялась

с женщиной в длинном плаще из непромокаемого материала,

с женщиной в вязаной шапке,

в очках, замотанных изолентой.

И никого с ней — ни рядом, ни в отдалении.

Мы встретились взглядами, а над нами цвела черемуха,

распространяя запах, сладкий и нестерпимый.

Как мы выдержали, не заплакав, а прошли мимо,

мимо друг друга, мимо панельной пятиэтажки,

мимо детской площадки, мимо звонницы

Святителя Спиридона, затканной липовым цветом,

листами весенними, тоненькими прожилками?

И тогда я решила, что буду писать про неё всеми словами,

которые выучу по книжкам и словарям, по письмам и разговорам —

правильными словами, самыми верными и выразительными,

отточенными и резкими.

На женщине сапоги синие и резиновые,

но на всё здесь — май и Господня воля —

как будто шла она морем Генисаретским,

как будто шла она морем Генисаретским,

как будто шла она морем Генисаретским,

гладкой седой водою.

***

Я держу в руках книгу семьдесят седьмого года издания — сколько стояло их на полках гэдээровского серванта, под светом чехословацкой люстры, в комнате, пахнущей пылью и одеколоном «Шипр»?

Я представляю, как они жили — приходили с работы, ели суп с мелкой яичной лапшой, пересаживали цветы, вешали занавески, воспитывали сына с дочерью, слушали, как ветер мая

в открытую форточку

дует.

Я представляю, как они думали — переживём, перебедуем: расправу девяноста четвёртого, запах обвалившейся штукатурки девяноста девятого, зарево нового тысячелетия; будем в школу водить детей кленовой аллеей и собирать букеты опавших листьев, яркие, многоцветным, до лета хранить,

до новой

осени.

Я представляю, как они думали — непременно дождёмся, когда сын, улыбчивый, лопоухий, поступит на первый курс авиационного института; когда дочка, круглолицая и застенчивая, придёт домой с накрашенными губами и ярко-жёлтой герберой. Они спрашивали — почему не пригласила мальчика выпить чаю, а она смеялась, не отвечала.

Положили герберу между страниц «Антологии западноевропейском поэзии» и сорок лет не перечитывали.

Так беру книгу с нижней полки в букинистическом магазине

и чувствую

острый запах

времени — лепестков бесцветных когда-то ярко-жёлтой герберы,

так не идущей

к их двухкомнатной квартире с окнами

на проспект Победы,

на синие клумбы,

на тополиные кроны,

на чёрные провода.

Наугад открываю книгу,

ни верлена,

ни йейтса не разбирая.

«Здесь памятью пропитан каждый метр …»

Здесь памятью пропитан каждый метр —

бредут мальцы, не сдавшие экзамен,

молочной смеси нет в универсаме.

А где-то там, внизу, мне двадцать лет.

Расшатаны перила, вымыт двор,

Апрашка, семь утра, соленья в банках,

но я несу в горсти муку и манку,

и страшно не войти живой в метро.

Иду по стружкам, брошенным к ногам,

молочным лужам и говяжьей крови —

когда настанет время колоколен,

себя я по кирпичику раздам.

Теперь гляди — мы выжили в дефолт,

ходили вместе с первого по третий,

и небо в сизом ультрафиолете,

и журавлей плывет бесшумный флот.

Есть сто рублей — мне нечего терять,

куплю у бабки молоко и ливер,

и будут маяки гореть в заливе,

и будут маяки глядеть в меня.

На Малой Невке божий тихий снег.

Я клею пластырь к каждой новой ранке.

Безвременье вскипает в коммуналке.

И дочке скоро будет двадцать семь.

«неделя неотключенной воды …»

неделя неотключенной воды —

отмытые каёмочки от чая.

и крылышек стрекозьих различаю.

я на лице отчётливей следы.

сервант заставлен нажитым добром,

оставленным до времени хозяйкой.

фужеры первомайские не взяли

в квартиру новую и с лоджией во двор.

оставили меня, чтоб горевала.

но я хожу бессонной, но не квёлой.

на через комнату протянутых верёвках

развешаны цветные покрывала.

Площадь Гагарина

Мы трясёмся в старом вагоне с коричневыми сиденьями, исцарапанным полом,

друг на друга не глядя. Мы читаем надписи, попавшиеся на глаза —

безлимитный тариф для вашего телефона,

конкурс видеороликов социальной рекламы,

что делать, если вами обнаружен подозрительный или

бесхозный предмет

меняй мир к лучшему

меняй мир к лучшему

Минуту назад ты говорил, что ядерные реакции приводят к образованию большого количества электронных нейтрино.

В вагон зашёл парень в синей джинсовке, в измятых брюках, с чёрным кожаным дипломатом — мы давно наблюдаем такое смешение тем и стилей.

Ты говорил, что всему виною — непрерывно происходящие мелкомасштабные вспышки, но окончательной ясности в этом вопросе мы не достигли.

Ты говорил — только представь, что он не полетел в ледяное и страшное, не улыбался газетчикам красиво и белозубо, не говорил:

наблюдаю облака над Землёй, мелкие кучевые, и тени от них.

Парень в джинсовой куртке толкнул меня локтем, но не заметила и не больно.

Подумать только — через пять миллиардов лет

у тебя не будет солнца,

у меня не будет солнца,

а будет только воздух, пахнущий гарью.

Следующая станция — Ленинский проспект,

переход на станцию

Площадь Гагарина.

Пентаптих

1.

Озеро пахнет живыми рыбами, сухими листьями, стоялой водой — ныряй за тайной, великой тайной, которую страшно вымолвить.

Вымоли себе храбрости — выйдешь словно бы из купели, облицованной фарфоровой плиткой, в которой тебя, полуслепого и голого, крестили во имя Отца и Сына,

и Святого духа,

а ты только куксился и ревел,

ничего не понял,

ни единого слова не разобрал.

2.

Мы идём с мороженым и прохладительными напитками, с детьми дошкольного и младшего школьного возраста и совсем взрослыми сыновьями — идём тёплой галькой, отшлифованной прикосновениями, идём волнами, что столетия из берегов не выходили.

А кем ты была, Анна-Мария, какого цвета носила ленточки в волосах?

Мы идём, и нас окружают цветущие липы, бронзовый колокольный звон, спутниковые тарелки, леденцы на длинных деревянных палочках, рыба, жаренная на углях.

А кем ты была, Анна-Мария, покинувшая этот мир на четырнадцатом году жизни?

Твоя мама купила в универмаге платье, сшитое в народной республике Бангладеш, розы лежали свежие, а в горах догорала сухая зелень.

Кто-то ещё плачет над тобой в маленькой церкви, сложенной из серых камней, но остальные уже выбирают из обширного ассортимента блюд средиземноморской и местной кухни и не могут никак выбрать.

Кем ты была, Анна-Мария, и почему я имя твоё точно коробочку с бисером перетряхиваю, в звон напряжённо вслушиваюсь?

3.

Но когда я вхожу в храм без фресок и позолоты, без картин с Христом, вечно и неизменно претерпевающем крестные муки, без богато украшенных исповедален, без мраморной купели с тремя ступеньками, то вижу только вместилище, первопристанище — пещеру с закопчёнными стенами, на которых ногтями выцарапаны имена:

Анастасия, Анна. И так по святцам дальше, насколько хватило времени и отваги.

Я всё ещё выцарапываю,

мне много ещё осталось.

4.

А потом наблюдаю, как розовеют горы у самого горизонта, как дымка ложится на пики, на которые не поднималась, на козьи тропки, тропинки, кручи — не кончается паста в старенькой авторучке, которую мама купила, кажется, ещё перед моим первым классом.

(На школьной ярмарке внимательно выбирали — ручки фирмы Corbina, зелёные гнущиеся карандаши, прозрачные обложки на учебники и тетради. И решили на семейном совете вечером, что чёрную юбку покупать необязательно, что можно старую мамину перешить).

Ни души кругом, только камешки полосы прибоя — белые, желтоватые, прозрачно-опаловые, разные…

не кончается паста,

не кончается паста,

не кончается.

5.

Гуляешь один по городу, разрекламированному в путеводителях — кругом орнаментальная каменная неживая зелень. Стоишь в темноте музея, вглядываясь в отполированные сосновые доски, в золотой оклад, инкрустированный зелёными и голубыми камешками, названий которых никак не выучишь — и тут на выручку тебе приходит академические труды

по семиотике иконы,

по символике цвета,

по семантике композиции —

и вот уже ты оперируешь терминами, не имеющими ни значения, ни света истинного.

Так, среди орнаментальных листьев виноградной лозы проступает лик Богородицы,

заключённой в безвременье,

наряженной в золото,

и глаза её полны нежности невыразимой.

Я выхожу на солнце, под тихую божью зелень,

стараясь не щуриться,

пытаясь

каждую

веточку

разглядеть.

«проводишь пальцем по крышке пианино «Заря…»

проводишь пальцем по крышке пианино «Заря»,

тщательно вытертому ветошками от пыли.

двадцать лет назад Сеня играл ми-минорную

прелюдию, да так и не выучил. вскоре съехал.

они не настраивали — да и не знали, что нужно —

выбросить не хотели из-за узких дверных проёмов.

мама уборку делает по воскресеньям,

как привыкла с замужества — протирает

внимательно каждую полку, дверцу,

а в конце пианино — чистой тряпкой,

чтобы не смешивать пыль и память.

мама в субботу рвёт на узкие ленты

простыни и пододеяльники в мелкий цветочек,

ни золототысячника, ни медуницы не различая.

«Нам с тобой выстроили речной порт…»

Нам с тобой выстроили речной порт

из мешков с песком,

из ржавых перил,

из жестяных банок,

из тёмной воды.

Дым от котлов с битумом поднимается вверх,

в космос, в который попасть мечтали с десяти лет.

Ты спрашиваешь — на какой мы северной широте,

на какой мы северной широте?

Я не знаю.

Нам с тобой выстроили речной порт

из жёлтых окурков,

из собачьего лая,

из запаха сырости,

из страха старости.

Я иду под набережной и замечаю мальчика с девочкой,

сидящих на грязных ступеньках, ведущих в воду.

Мальчик с девочкой молча смотрят, как лучи заката

по тёмной воде рябят.

Но я до сих пор не знаю, о чём они говорили

до этого выхваченного из шума молчания.

О том, что нужно сбежать из этого города,

из этого порта?

Или о том, как страшно им друг без друга

на перемене после шестого урока, в столовой,

в спортивной зале,

среди женщин с обесцвеченными волосами

и седых мужчин?

Так сидели, влюблённые, беззащитные —

и не знали, что делать с огромным счастьем

размером с улицу Ленина,

размером со сто третий микрорайон,

размером с город населением в двести тысяч,

размером с планету, которую нам выстроили

из школьной формы,

из больших кораблей,

из яблоневых садов.

«в первом сидела за последней партой…»

в первом сидела за последней партой,

но очень скоро привыкла щуриться —

не разбирала ни букв, ни чисел.

блузка из ацетатного шёлка

не станет чистой, сколько ни перестирывай.

в третьем глядела на разбухшую

молочную колбасу и белые макароны

и думала: сколько ещё продлится,

забери меня. кто-нибудь, забери.

в пятом сидела дома, потому что

цвело внутри, хрипами фарингита,

одуванчиками прорастало. будто

не стало вдруг разом языка и речи,

молчала. в седьмом — самая высокая

из всех девочек, стояла первой на физкультуре.

одноклассники курят, и лежит на дороге

изморозь. я дрожу в перешитой юбке,

из которой успела вырасти,

и чувствую горькую непохожесть.

сашенька, ты целовалась уже с ребятами?

я в одиннадцатом разрезала

папиной бритвой кожу,

я до сих пор хожу

кровоточащей,

незамкнутой и разъятой.

«Третий раз за десять минут смотрю время …»

Третий раз за десять минут смотрю время —

меняется медленно, не течёт, захлёбывается.

В окнах горят деревья, движется поезд, собирая жизни мышей, кроликов и лисиц, и всех,

кого угораздило.

Мы едем в чужую страну.

Мы едем в незнакомое государство,

нарядное

украшенное к празднику.

Мы хотим остаться,

хотим стать причастными к чистому полу, к горящим лампочкам,

ко всем гражданским правам —

но едва переступим границу,

смахнём со щеки

колкий снег —

скажем

друг другу:

Учи язык

Получи вид на жительство

Найди работу

Кто ты,

Кто ты, говорящий со мной на заснеженном поле перрона,

расстилающегося

насколько хватает глаз, белого и красивого?

И как я расскажу тебе о России,

где мама стирала хозяйственным мылом,

где мама коленку разбитую мазала йодом и приговаривала —

у кисы боли,

у собаки боли,

А у нашей девочки давно зажило и забылось.

«когда кровь в первый раз пошла — подумала, что умираю, два раза ходила в ванную…»

когда кровь в первый раз пошла — подумала, что умираю, два раза ходила в ванную,

держала простыню под холодной водой.

лежала на мокром и прислушивалась к шагам.

завтра будет четырнадцать, родители обещали купить сименс ка-триста.

на уроке достану и положу на стол, чтобы не лучше всех,

но хотя бы не хуже прочих.

отпусти меня, Отче, из однокомнатной в большую и светлую жизнь.

учительница биологии отставляет после урока девочек и рассказывает

о методах контрацепции.

телефон соседки по парте вспыхивает сообщением:

как дела, чё делаешь, пошли в парк.

дует изо всех-то щелей, из-за рассохшихся рам,

сидит на шкафу чучело глухаря и слушает.

(как кричит глухарь среди лиственниц

и осин?

— тэкэ, тэкэ, тэкэ,

дзи, дзи).

а мы разве слышали?

только пальцем показывали

и стреляли.

в окнах — деревья, спиленные по корень,

в окнах — белое-белое поле города.

учительнице шестьдесят, она всё помнит.

прихожу домой к ужину, снимаю простыню с батареи,

сухую, мятую, но так и не отстиравшуюся до конца.

на столе лежит бело-голубая коробка.

с днём рождения, говорят,

а сами тихие и усталые.

скоро пойдём золотым незнакомым садом,

увидим залитые солнцем крыши,

светлые, беспечальные, полные

новых сил —

тэкэ, тэкэ, тэкэ,

дзи, дзи —

поднимем головы и услышим.

«это дневник наблюдений за природой ученицы седьмого класса…»

это дневник наблюдений за природой ученицы седьмого класса

фамилия имя

в окнах стоят серебряные деревья, из темноты фонарями выхваченные.

желтеет акация, и чувствуешь сладость на языке, возвращающую к далёким

воспоминаниям —

как с Сашей Сторожевым стояли в луже по щиколотку,

висели на турнике, а потом больно падали

лицом вниз.

или как с Ниной Беляевой нанизывали рябину на белую нитку —

играли, бусы оставили на веранде. А потом нашли в начале зимы — порыжевшие, исклёванные,

полусгнившие.

Так стояли, не решаясь выбросить, так остро чувствовали наше горе

среди заиндевевших трав участка старшей группы детского сада «Золотая рыбка».

сегодня двадцать первое мая,

преимущественно солнечно,

закат в двадцать сорок две.

это дневник бед

и радостей ученицы седьмого класса,

школы с углублённым изучением отдельных предметов.

в рыжей глине следы чёрных шин до краёв голубой водою заполнились.

в листве тополя застрял розовый шарик, наполненный лёгким воздухом —

вспоминаю, как была девочкой с длинными косами, как стояла на школьном крыльце

и оглядывалась на родителей, затерявшихся среди незнакомых тётенек и взрослых девочек, наряженных в чёрно-белое. Было холодно, ясно.

мамочка, я такая несчастная — что по росту сижу за последней партой, с мальчиком в толстых очках, странным и неулыбчивым. Сколько сидеть нам, не глядя в окна, на птиц небесных не отвлекаясь? Школьный двор весь в яблоневом цвету, и мы после звонка выйдем — молчаливые, побеждённые.

сегодня двадцать второе мая,

облачно,

дует юго-восточный ветер

это дневник наблюдений за смертью

и жизнью. Сегодня увидела на улице молодую женщину,

толкающую перед собой коляску с шестимесячным сыном.

и я впервые подумала,

что завтра ничего не кончится,

что завтра ничего не кончится,

что завтра не кончится никогда.

тетрадь школьная

18 листов

Краснокамский

полиграфический

комбинат

Content

Номинация «Поэзия»
Короткий список премии «Лицей» 2019

Антон Азаренков

Отплытие

Небесные ласточки

«Энциклопедия детских страхов…»

«Антошка, Антошка…»

Палочка от детского барабана

Колыбельная русского кладбища

«Этой рябью на чёрной воде…»

Паше Ковардакову

Спальный

«Когда с неба вопросительно промычит сирена…»

Скольжение

Кардиограмма

«Пейзаж по-прежнему спокоен и ленив…»

«Лунная ночь в квартирке…»

Евгения Баранова

«Переводи меня на свет…»

«Несоответствия зимы…»

«Когда происходило всякое…»

Дом на набережной

«Над жизнью плачет индивид…»

«Запомни, сын…»

Славе Ставецкому

«Поезд дальше не поедет…»

«Слова текут, как очередь в музей…»

«Туда, где кормят гречкой…»

Херсон

«Заливал певцу штабному…»

«Не смей-не смей, не говори…»

«Он произносит, и происходит шум…»

«Что будет, если я тебе скажу…»

Колобок

«Когда был маленьким…»

«— Что за холмик на картоне?..»

«Где же всё, что мы любили…»

«Как искренне вдыхает человек…»

Мурава

Денис Безносов

каждое утро

эсквилин в разрезе

повторение эдипа

иное ходит то стоит

хранилище

хуцинь

длинная стена

каркас. оболочка

хор

опись

натюрморт с фигурой

пейзаж с фигурой

схевенинген

во тьме семян животны скрыты

рассуждение о доме

метафора пчелы

шесть важных пейзажей

эпитафия

статус кво

гимн ацтекскому камню

теночтитлан

остров

кинг уильям стрит

ирландские реки

Оксана Васякина

Когда мы жили в Сибири

Александра Герасимова

«я голос своего голоса…»

дочкиматери

«и автострады шум в простенке…»

«и поскольку тело твоё — вода…»

колыбельная

«такая братец истерия…»

«столичный чад опрелый и хмельной…»

«так входят в тёмный кабинет…»

на пряжке

«в арбатском темени клокочет толчея…»

«давно ли стала я тебе — полынь…»

«минует ночь не ведавшая сна…»

Евгений Горон

«Не осилю понять…»

Пловцы

Передэтим

«Как будто приходит мама…»

Заклинание

Отель

Жажда

Предатель

Останься

Сад

Василий Нацентов

Игольчатый свет

«Рубили сливу, ветки я носил…»

«А таять начинало в феврале…»

«Я молод. И мне нечего сказать…»

«Влажный ветер в сирени …»

«На тихой даче в мокрой темноте…»

«Растаял снег, и обнажился двор…»

«Холодная и долгая весна…»

«Семафоры. Серафимы. Одиночество в снегу…»

«Сад был чёрен и чист…»

«Лето. Вечер. Свет игольчат…»

«О боли, о добре, о сигаретах «Прима…»

«Дешевых дач, нахохлившихся, чубы…»

«Переводить вечерний дождь…»

Речь становится талым снегом

«Ни о детстве, ни о солнечном детстве…»

«…И соскользнет по долго́там лиловая капля…»

«странные эти слова грядушка амбар вехотка…»

«Нашёл тебя в распахнутой листве…»

«любовь и речь…»

«след крыла и далёкого крика…»

«Снег такой, что нельзя различить…»

«Когда чёрная птица над белым летит снегом…»

«На берегу реки — кусты, костёр…»

«О, ты не бережешь последних пчел страны…»

«Какое лето — лето мотылька…»

«А мы хорошо и грустно…»

«Купить билет до Таловой. Устало…»

«Запрусь на кухне, выкурю одну…»

«Нам сойтись в палисаде глухом…»

«А если завтра снег, закрой глаза, …»

«мы двое мотыльков растерянные возле…»

«Осенней бабочки неровен час полёта…»

Вместо послесловия

Эгвина Фет

Отчественные записки Цикл стихов

Шарф на воздухе кружится Цикл стихов

«простынь белая ложится…»

«пластинка обегает полный круг…»

«снег промерзал а в углях фонарей…»

«вснегумилёв…»

«потянув за тонкий поводок…»

«проспект смешался грязь текла комками…»

«только ли перегоны метро и поплавский сам…»

«невидимая птица одинока…»

Животное явление Цикл стихов

Ксения Правкина

«нельзя называть даже шепотом…»

«Пятнистая Земун шевелит ушами, говорит о непознанном…»

«память утрачивает слоистую выпуклость…»

«Кто там, в мерцающей полумгле болотца…»

«Воздух — полынный густой непокой…»

«Сколько веков уже ни вдохнуть поглубже…»

«голубой вагон летит-качается…»

«Просто катиться без мыслей в промозглый лес…»

«те, которые неотсюда…»

«привычный непроницаемый мрак…»

«Они обычно приходят к утру…»

«выцветая из себя самого…»

«я другое, невнятное, больше, громче меня…»

Александра Шалашова

предприятие связи

Триптих

«смородина, нападавшая в траву…»

«Полные ветви белого яда, яда…»

«Гранаты горели в горячей резной листве…»

Когда меня не было

«Глаза открывай — начинаем заново…»

Память

«На этой кассе — слабослышащий сотрудник. На этой — женщина с усталыми глазами…»

Аня

«Спросили: если пропустишь, не жаль будет?..»

«Иду по траве, что не стала ещё перегноем…»

«я сегодня слышала, как она поёт…»

«Я выхожу на вокзале, с которого уезжала…»

Открытого космоса

дэвид боуи

«Полиэтиленовый пакет вмёрз в лёд, в серую воду, в самую толщу…»

«Кошка мяукает, Мурка мяукает…»

«Теперь никто на нотном мне листе…»

«Тётя Вера думает — выглядят влюблёнными и счастливыми…»

«Я шла, радуясь солнцу, упругому шагу…»

«Здесь памятью пропитан каждый метр …»

«неделя неотключенной воды …»

Площадь Гагарина

Пентаптих

«проводишь пальцем по крышке пианино «Заря…»

«Нам с тобой выстроили речной порт…»

«в первом сидела за последней партой…»

«Третий раз за десять минут смотрю время …»

«когда кровь в первый раз пошла — подумала, что умираю, два раза ходила в ванную…»

«это дневник наблюдений за природой ученицы седьмого класса…»