Майкл Макдауэлл

Элементали

Пролог

В самый разгар унылого полудня среды, в один из последних душных майских дней, горстка скорбящих собралась в церкви Святого Иуды Фаддея в Мобиле, штат Алабама. Кондиционер в небольшом святилище не всегда перекрывал шум перекрестка, и резкие автомобильные гудки вплетались в музыку органа, словно искаженные ноты. Место это было тусклым, влажно прохладным и пахло цветами из холодильника. Позади алтаря сходящимися линиями расположились две дюжины громадных дорогущих букетов. Огромное одеяло серебряных роз, ниспадая, раскинулось поперек голубого гроба, лепестки рассыпались по белой сатиновой обивке. В гробу лежало тело женщины чуть за пятьдесят. Черты ее лица были неподвижными и несколько квадратными, от уголков рта к челюсти шли глубокие борозды. Смерть настигла Мэриэн Сэвидж не в самый счастливый период жизни.

На скамье слева от гроба сидел Дофин Сэвидж, сын усопшей. На нем был темно-синий костюм, плотно облегавший его по прошлогодней мерке, на руке черная шелковая лента, похожая скорее на жгут. Справа от него в черном платье и черной вуали стояла его жена Ли. Ли приподняла подбородок, чтобы видеть профиль мертвой свекрови в голубом гробу. Дофин и Ли унаследуют почти все.

Большая Барбара МакКрэй, мать Ли и лучшая подруга усопшей, сидела на скамье прямо позади и громко плакала. Ее черное шелковое платье поскуливало вместе с хозяйкой, скрючившейся от горя на полированной дубовой скамье. Подле нее с раздражением закатывал глаза от нелепого поведения матери Люкер МакКрэй. Люкер считал, что для покойницы сложно было бы сыскать лучшее место, кроме как в этом гробу. Рядом с Люкером сидела его тринадцатилетняя дочь Индия, которая не знала Мэриэн при жизни. Девочка занимала себя разглядыванием церковных занавесок, чтобы потом воспроизвести орнаменты в вышивке.

По другую сторону центрального прохода сидела единственная дочь усопшей, монахиня. Сестра Мэри-Скот не плакала, но время от времени слышалось слабое постукивание ее четок о деревянную скамью. На несколько скамеек позади монахини сидела Одесса Ред, худая, мрачная чернокожая женщина, которая работала на умершую три десятка лет. На Одессе была крошечная синяя вельветовая шляпка с пером, выкрашенным индийскими чернилами.

Перед началом похоронной церемонии Большая Барбара МакКрэй толкнула дочь и спросила, почему не было печатного приглашения на службу. Ли пожала плечами.

– Дофин сказал, что так лучше. Меньше суеты для всех, поэтому я никому не говорила.

– И никого не пригласила! – воскликнула Большая Барбара.

– Дофин даже заставил носильщиков ждать снаружи, – добавила Ли.

– Может, ты знаешь почему? – потребовала ответа мать.

– Нет, – ответила Ли, не ведающая, но и не заинтересованная. – Почему бы тебе не спросить Дофина, мама? Он сидит рядом с тобой и слышит каждое твое слово.

– Дорогая, я думала, ты знаешь. Я не хочу беспокоить Дофина, ему и так несладко.

– Заткнись, Барбара, – сказал ее сын Люкер. – Ты прекрасно знаешь, почему это закрытые похороны.

– Почему?

– Потому что мы единственные во всем Мобиле, кто пришел бы. Нет смысла рекламировать цирк, если все ненавидят клоуна.

– Но Мэриэн Сэвидж была моей лучшей подругой, – запротестовала Большая Барбара.

Дофин Сэвидж, не слишком внимательно следивший за перебранкой, обернулся и без злости сказал:

– Тише, вы, пожалуйста, священник уже здесь.

Они встали на колени, получили краткое благословение священника, поднялись и спели гимн «Пребудь со мной».

Между второй и третьей строфами Большая Барбара МакКрэй громко вставила: «Это была ее любимая!» Она взглянула на Одессу через проход, и короткий кивок крашеного пера подтвердил ее слова.

Пока другие пели «Аминь», Большая Барбара МакКрэй сказала: «Я уже по ней скучаю!»

Священник прочитал службу по усопшей быстро, но не без симпатии. Дофин Сэвидж поднялся, подошел к краю скамьи, как будто был недостоин занять место поближе к гробу, и произнес краткую речь о своей матери.

– Все, кому посчастливилось по-настоящему узнать маму, были от нее без ума. Я мог бы сказать, что она была счастлива, но увы, это далеко от правды. Ее счастливая жизнь закончилась после того, как умер папа. Она вырастила Мэри-Скот, и Дарнли, и меня, подарив всю любовь мира, даже несмотря на то, что часто приговаривала, что должна была умереть в день, когда папу похоронили. А потом и Дарнли тоже умер. Все знают, как тяжело ей было в последние годы – ведь химиотерапия имеет множество побочных эффектов, и даже тогда нельзя быть уверенным, что она сработает. Конечно, нам всем очень жаль, что мама умерла, но мы не можем сожалеть о том, что ее боль утихла.

Он вздохнул и посмотрел на Мэриэн Сэвидж в гробу. Отвернувшись, продолжил более грустным и мягким тоном.

– Сейчас она в том самом платье, в котором была на нашей с Ли свадьбе. Она говорила, что это самое красивое платье из всех, что у нее были. После приема она сняла его, повесила на вешалку и сказала, что хранила именно для этого момента. Она была бы счастлива увидеть, сколько цветов здесь сегодня, увидеть, насколько она была небезразлична людям. С самого момента ее смерти люди звонили и спрашивали, нужно ли им принести цветы или отправить пожертвование на исследование рака, а Ли и я – кто бы ни взял трубку – говорили: «Ох, пришлите цветы, маму никогда не интересовала благотворительность, но она так надеялась на то, что, когда умрет, в церкви для нее будет множество цветов. Она хотела, чтобы их аромат доходил до небес!»

Большая Барбара МакКрэй энергично закивала и громко прошептала: «Прямо как Мэриэн… прямо как она!»

Дофин продолжал:

– До визита в похоронное бюро я был очень расстроен смертью мамы. Но вчера я вошел туда, увидел ее, и теперь я в порядке. Она выглядит такой счастливой! Такой естественной! Я смотрю на нее и думаю, что она ушла, сидит теперь на небесах и переживает за меня! – Дофин повернулся к гробу и нежно улыбнулся мертвой матери.

Большая Барбара МакКрэй обняла дочь за плечо.

– Ты приложила руку к написанию поминальной речи, Ли?

– Заткнись, Барбара! – сказал Люкер.

– Мэри-Скот, – Дофин обратился к монахине, – хочешь что-нибудь сказать о маме?

Сестра Мэри-Скот покачала головой.

– Бедняжка! – прошептала Большая Барбара. – Могу поклясться, что она просто раздавлена горем.

Повисла тревожная пауза. Священник уставился на Дофина, который все еще стоял у края скамьи. Дофин смотрел на сестру, которая возилась с четками. Органист разглядывал их со своего балкона, будто ожидая сигнала.

– Вот поэтому и нужна распечатанная программка! – прошептала Большая Барбара сыну, посмотрев на него осуждающе. – Когда распечатанной программы нет, никто просто не имеет понятия, что делать дальше. Я могла бы вставить ее в свой памятный альбом.

Сестра Мэри-Скот внезапно поднялась со скамьи.

– Она все-таки собралась говорить? – спросила Большая Барбара с ноткой надежды в голосе, которую все услышали.

Сестра Мэри-Скот не заговорила, но ее подъем определенно был сигналом. Органист, пару раз неуклюже задев ногой по педалям органа, вылез из своего чердака и скрылся за маленькой боковой дверью.

Кивнув Дофину и сестре Мэри-Скот в заговорщическом молчании, священник резко повернулся на каблуках. Его шаги эхом вторили органисту, удаляющемуся из святилища.

Эти двое служащих как будто внезапно решили по исключительной и непреодолимой причине покинуть церемонию до ее завершения. А похороны, конечно же, еще не закончились: не было ни второго гимна, ни благословений, ни постлюдии. Носильщики все еще ждали снаружи храма. Скорбящие остались наедине с телом усопшей.

В крайнем удивлении от такого необъяснимого происшествия Большая Барбара обернулась и громко сказала Одессе, которая сидела в десятке метров от нее:

– Одесса, что они себе позволяют? Куда ушел отец Нэлти? Почему этот мальчик перестал играть на органе – когда ему платят за похороны, он всегда играет, я знаю!

– Миз Барбара… – умоляюще проговорила Одесса.

– Барбара, – тихо сказал Люкер, – отвернись и просто замолчи.

Она начала протестовать, но Дофин с горечью одернул ее:

– Большая Барбара, прошу…

Большая Барбара, любившая своего зятя, застыла на скамье, хоть это и стоило ей усилий.

– Пожалуйста, давайте все вместе помолимся за маму пару минут, – сказал Дофин. Остальные послушно склонили головы.

Краем глаза Индия МакКрэй заметила, как сестра Мэри-Скот достала из-под своего скапулярия[1] узкий черный ящик. Она крепко держала его в руках перед собой.

Индия слегка щелкнула длинным накрашенным ногтем тыльную сторону ладони отца. «Что там у нее?» – спросила его шепотом.

Люкер взглянул на монахиню, озадаченно покачал головой и прошептал в ответ: «Не знаю».

Долгие секунды в святилище не было ни единого движения. Неожиданно запустился кондиционер, заглушая уличный шум. Никто не молился. Дофин и Мэри-Скот, потрясенные и явно более всех смущенные, стояли, глядя друг на друга через центральный проход. Ли немного наклонилась и повернулась боком. Положив локоть на спинку скамьи, она приподняла вуаль, чтобы обменяться недоуменными взглядами с матерью. Люкер с дочерью сжали ладони друг друга, выражая свое изумление. Одесса пристально смотрела перед собой, словно от нее не стоило ожидать удивления по поводу того, что происходило на похоронах такой своенравной женщины, как Мэриэн Сэвидж.

Дофин громко вздохнул и кивнул сестре. Они медленно двинулись к алтарю и заняли места за гробом, не глядя на мать, мрачно уставившись перед собой. Дофин взял у монахини узкий черный ящик, сдвинул защелку и приподнял крышку. Все МакКрэи вытянули шеи, но не смогли разглядеть, что внутри. На лицах брата и сестры было что-то одновременно настолько испуганное и торжественное, что даже Большая Барбара воздержалась от замечаний.

Из ящика Мэри-Скот достала сверкающий кинжал с узким лезвием длиной около двадцати сантиметров. Дофин и сестра Мэри-Скот вместе держали оружие за отполированную рукоять. Дважды они провели им над открытым гробом, а затем направили острие прямо на небьющееся сердце матери.

Удивление Большой Барбары было настолько велико, что ей пришлось встать; Ли схватила ее за руку и вскочила. Люкер и Индия последовали примеру, как и Одесса, сидевшая через проход. Встав, скорбящие смогли заглянуть в гроб. Они почти ожидали, что Мэриэн Сэвидж приподнимется в знак протеста против таких необычайных процедур.

Сестра Мэри-Скот отпустила рукоять ножа. Ее руки дрожали над гробом, а губы двигались в молитве. Ее глаза широко раскрылись, когда она наклонилась к гробу и разорвала льняные погребальные одежды. Неприукрашенная плоть Мэриэн Сэвидж была отчетливо желтой; сестра Мэри-Скот сдвинула протез и обнажила шрамы от мастэктомии. Резко вздохнув, Дофин высоко поднял нож.

– Господи, Дофин! – воскликнула Мэри-Скот. – Покончи с этим!

Дофин вдавил клинок на пару сантиметров во впалую грудь Мэриэн. Он держал его там, пока не перестал дрожать.

Дофин вынимал нож медленно, словно боясь причинить Мэриэн Сэвидж боль. Лезвие покрылось смесью свернувшихся жидкостей небальзамированного тела. Снова вздрогнув от прикосновения к трупу, он вложил нож в холодные жесткие руки матери.

Сестра Мэри-Скот отшвырнула пустой черный ящик, и он загрохотал по полированному деревянному полу. Она быстро подобрала погребальные одежды и без церемоний бросила крышку гроба на изуродованное тело матери. Затем трижды громко стукнула по крышке. Звук раздавался удручающе пустой.

Священник и органист появились через маленькую боковую дверь. Дофин и Мэри-Скот бросились к задней части церкви и раскрыли огромные деревянные створки, чтобы впустить носильщиков. Шестеро мужчин пробежали по проходу, водрузили гроб на плечи и под аккомпанемент оглушительной постлюдии понесли его на огненное солнце в неистовую майскую жару полудня среды.

Часть I

Мамаши Сэвиджей

Глава 1

Дом, в котором жили Дофин и Ли Сэвидж, был построен в 1906 году; большой, удобный, с просторными комнатами и аккуратными симпатичными деталями на каминах, лепнине, рамах и остеклении. Из окон второго этажа можно было увидеть заднюю часть большого особняка Сэвиджей на бульваре Говернмент. Дом Дофина был второй резиденцией Сэвиджей, предназначенной для младших сыновей и их жен. Патриархи, старшие сыновья и вдовцы получали Большой дом, как его называли. Мэриэн Сэвидж хотела, чтобы новобрачные Дофин и Ли оставались с ней в Большом доме, пока не заведут детей – к младенцам и маленьким детям сердце у нее не лежало, – но Ли вежливо отказалась от этого предложения. Невестка сказала Мэриэн Сэвидж, что ей не терпится поселиться в своем собственном гнездышке, отметив, насколько лучше работает кондиционер в Малом доме.

И, несмотря на полуденную жару в эту среду, когда температура на кладбище поднялась до сорока градусов, застекленное крыльцо на заднем фасаде дома Дофина и Ли было почти до неприятия прохладным. Резкий солнечный свет, заливавший передний фасад дома, здесь затеняли два огромных дуба, которые отделяли задний двор Маленького дома от обширной территории особняка. В этом просторном помещении, заполненном плотно обитой узорным ситцем мебелью, Большая Барбара сняла туфли и чулки. Под ногами ее была холодная плитка, а в скотче – много льда.

Прямо сейчас в доме были только Люкер, Большая Барбара и Индия. Две горничные получили выходной в знак почтения к умершей. Большая Барбара сидела в углу обширного мягкого дивана и пролистывала каталог бытовой техники, загибая страницы так, чтобы Ли не пропустила. Люкер, снявший туфли, растянулся на диване, положив ступни на колени матери. Индия сидела позади дивана за длинным столом на козлах, перерисовывая на миллиметровой бумаге узоры, которые запомнила в церкви.

– Дом кажется таким пустым, – заметил Люкер.

– Потому что кто-то больше не с нами, – ответила мать. – Дома всегда кажутся опустевшими после похорон.

– А где Дофин?

– Дофин отвозит Мэри-Скот обратно в Пенсаколу. Надеемся, что он вернется к ужину. Ли и Одесса хлопочут в церкви. Люкер, послушай…

– Что?

– Я не хочу, чтобы кто-то из вас умер, пока я жива, потому что просто не могу выразить словами, насколько хлопотно устраивать похороны.

Люкер не ответил.

– Большая Барбара? – окликнула Индия бабушку, когда та стучала в стакане последним кубиком льда.

– Что, деточка?

– Здесь всегда на похоронах делают так?

– Как? – не оборачиваясь, беспокойно спросила Большая Барбара.

– Втыкают ножи в мертвецов.

– Я надеялась, что ты не обратила на это внимания, – ответила Большая Барбара. – Но, уверяю тебя, это не входит в обычные процедуры. Я вообще никогда до этого не видела, чтобы так делали. И мне несказанно жаль, что тебе пришлось за этим наблюдать.

– Меня не очень-то побеспокоило, – пожала плечами Индия. – Она же мертвая была, так ведь?

– Да, – ответила Большая Барбара, глядя на сына в надежде, что он прервет их неуместный диалог. Глаза Люкера были закрыты, и Большая Барбара поняла, что он хотел притвориться спящим. – Но ты еще слишком мала, чтобы знать о таких вещах. Я побывала на первой свадьбе, когда мне было девять, а на похороны меня не пускали до пятнадцати – и это было после урагана «Делия», когда половину людей, которых я знала, подняло в воздух километров на сорок, а телефонные столбы были все утыканы зубочистками. Много похорон было в том месяце, ой много!

– Я видела мертвых раньше, – сказала Индия. – Однажды я шла в школу и увидела в дверном проеме мертвеца. Мы с другом потыкали в него палкой. Пошевелили его ногу, а потом убежали. А еще как-то раз мы с Люкером заказали дим самы в Чайнатауне…

– Что заказали? Это потроха какие-то?

– Мы обедали в Чайнатауне, – упростила Индия, – а потом вышли из ресторана и увидели двух маленьких китаянок, которых переехала водовозка. Так мерзко – их мозги были повсюду. После этого я сказала Люкеру, что больше никогда не буду есть мозги – до сих пор не ем.

– Это ужасно! – воскликнула Большая Барбара. – Эти бедные маленькие девочки – Индия, они что, были близняшками?

Индия не знала.

– Какая жуткая история! – воскликнула Большая Барбара, скидывая ноги Люкера с колен. – Вот такие вещи и происходят в Нью-Йорке. Ты же уже развелся, не понимаю, почему до сих пор там живешь.

– Я люблю Нью-Йорк, – ответил Люкер, не открывая глаза.

– И я, – подхватила Индия.

– Когда ты развелся с… той женщиной, тебе следовало бы вернуться жить домой.

– Ненавижу Алабаму, – ответил Люкер.

Индия промолчала.

– Люкер, – Большая Барбара перешла к своей любимой теме, – самым счастливым в моей жизни был день, когда ты позвонил и сказал, что разводишься. Я рассказала Лоутону. «Лоутон, – говорю, – я…»

– Не начинай, – предупредил Люкер. – Мы все знаем, что ты думаешь о… той женщине.

– Тогда поднимись и налей мне еще скотча. От горя всегда – с самого раннего детства, – от горя у меня всегда пересыхает в горле.

Люкер медленно поднялся.

– Барбара, еще даже не четыре. Ты высосала первый стакан…

– Я просто пыталась добраться до льда, так хотелось пить. На кладбище должен быть фонтанчик. Ума не приложу, почему его нет. Люди хотят пить на похоронах точно так же, как и везде.

Уже из кухни Люкер закричал: «Ты пьяница, Барбара, и с этим пора что-то делать!»

– Как ты с отцом разговариваешь! – Большая Барбара повернулась к Индии. – Ты с ним обращаешься так же плохо, как он со мной?

Индия оторвала красный карандаш от миллиметровки.

– Да.

– Испорченный ты ребенок! – возопила Большая Барбара. – Не знаю, зачем я растрачиваю любовь на вас обоих!

Люкер принес матери напиток.

– Сделал слабенький. Лед да вода. Тебе незачем напиваться, пока не зашло солнце.

– Моя лучшая в мире подруга умерла, – ответила Барбара. – Я ее поминаю.

– Ее и без тебя помянут, – тихо сказал Люкер. Он плюхнулся обратно на диван и снова уронил ноги на колени матери.

– Ровно положи! – скомандовала Большая Барбара. – Чтобы я могла опустить каталог.

Несколько минут стояла тишина. Индия продолжала свою кропотливую работу горсткой цветных карандашей, Люкер, видимо, спал, Большая Барбара потягивала напиток и переворачивала страницы каталога, прислонив его к ногам Люкера.

– Боже святый! – обратилась Большая Барбара к Люкеру и ударила его кулаком по коленям. – Ты видел, Люкер?

– Видел что? – пробормотал он без интереса.

– Тут есть мороженица за семьсот долларов. Ей даже не нужна соль. Может быть, даже молоко и сливки не надо. За такие деньги она должна включаться в розетку и через четыре минуты выдавать полкило вишнево-персиково-ванильного пломбира.

– Я удивлен, что Ли такую не купила.

– Так купила! – ответила Большая Барбара. – Но я-то не знала, что она стоит целых семьсот долларов! На семьсот долларов можно внести первоначальный взнос за дом на колесах!

– Покупать дома на колесах – моветон, Барбара. Мороженицу, по крайней мере, можно спрятать в шкафу. Тем более, у Дофина денег не занимать. А теперь, когда Мэриэн Сэвидж наконец так удачно и изящно откинула копыта, у него их еще прибавится. Они собираются переехать в Большой дом?

– Я не знаю, они еще не решили. И не решат, пока мы не вернемся из Бельдама.

– Барбара, – сказал Люкер, – кому в голову пришла идея поехать всем вместе в Бельдам? Я про то, что Мэриэн Сэвидж умерла в Бельдаме. Ты правда думаешь, что Дофину пойдет на пользу находиться там, где умерла его мать всего три дня назад?

Барбара пожала плечами.

– Ты же не думаешь, что я могла предложить что-то подобное? И Ли тоже нет. Это идея Дофина – Дофина и Одессы. Одесса была там с Мэриэн, конечно же, ведь в те дни Мэриэн настолько ослабла, что не могла даже пройтись по коридору без помощи Одессы. И так или иначе, Дофин и Одесса, судя по всему, считают, что нам всем пойдет на пользу съездить туда и выбраться из привычной обстановки. Ты ж помнишь, когда Ботвелл умер там, никто оттуда не уезжал полгода – а в том году было прекрасное лето!

– Ботвелл – это отец Дофина? – спросила Индия.

Барбара кивнула.

– Сколько было Дофину, когда Ботвелл умер, а, Люкер?

– Пять. Шесть. Семь, – ответил Люкер. – Не помню. Я даже не помнил, что он умер в Бельдаме.

– Знаю, – ответила Барбара. – Кто вообще теперь вспоминает бедного старого Ботвелла? Во всяком случае, Мэриэн пробыла там не так уж и долго, чтобы говорить, что все ее страдания пришлись на Бельдам. Они с Одессой провели там не больше полутора дней, когда Мэриэн скончалась. Это очень странно. Она жила в Большом доме почти два года, едва ли выходя из комнаты, спала днями и скулила ночами. А потом однажды встала и сказала, что хочет поехать в Бельдам. Я пыталась ее отговорить, но если Мэриэн что-то взбредет в голову, то это уже не выбить. И она просто встает и уезжает в Бельдам. Дофин хотел с ней поехать, но Мэриэн ему не позволила. Не разрешила даже отвезти. Джонни Ред отвозил ее и Одессу. Не прошло и суток, как патрульный постучал в дверь и сказал Дофину, что Мэриэн скончалась. Просто ужас.

– А от чего она умерла? – спросила Индия.

– От рака, – ответила Большая Барбара. – Он просто пожирал ее. Так странно – она смогла продержаться здесь два года, а потом внезапно умерла, как только добралась до Бельдама.

– Одесса была с ней в момент смерти? – спросил Люкер.

Барбара покачала головой.

– Одесса наверху убиралась или еще что-то, а у Мэриэн на веранде случился инсульт. Когда Одесса спустилась вниз, качели все еще раскачивались, но Мэриэн лежала замертво на паркете. Одесса занесла ее в дом, положила в гамак, отправилась в Гаск и вызвала дорожный патруль. Она пыталась позвонить Дофину, но никого не было дома. Послушай, Люкер, – сказала Большая Барбара чуть тише, – Индия заставила меня задуматься – ты понял, что это за ритуал с ножом?

Люкер повернулся так, чтобы его лицо оказалось зажатым между подушкой и спинкой дивана. Большая Барбара развернула его обратно.

– Да, понял, – ответил он.

– И?

– Дофину и Мэри-Скот было просто очень жаль, что они не успели вонзить нож, пока та была еще жива, и поэтому воспользовались последним шансом.

В углу комнаты, в клетке, подвешенной в двух метрах от пола, сидел большой красный попугай. Он вскрикнул.

Большая Барбара кивнула.

– Видишь. Нэйлз понимает каждое твое слово. Мэриэн любила эту птицу, не смей говорить о Мэриэн гадости при Нэйлзе! Ему это не нравится.

– Что он вообще тут делает?

– Ну, они не могли оставить его в Большом доме, он бы истосковался по Мэриэн за три часа.

– С ней бы и похоронили.

– Я думала, попугаи умеют разговаривать, – сказала Индия.

Нэйлз просунул клюв сквозь прутья клетки и снова закричал.

– Этот прямо сейчас очень точно имитирует Мэриэн Сэвидж, – сказал Люкер.

– Люкер! – воскликнула Большая Барбара, хватая его за пальцы ноги и выкручивая их. – Я не понимаю, почему ты так плохо отзываешься о женщине, которая была моим самым лучшим другом в мире.

– Потому что она была самой отъявленной сукой, что когда-либо ходила по улицам Мобила.

– Тебе не следует использовать такие выражения при тринадцатилетней дочери.

– Она меня не видит, – ответил Люкер, скрытый из поля зрения Индии, – и не знает, кто это сказал.

– Знаю, – сказала Индия, но потом добавила, обратившись к своей бабушке: – Он и похуже говорил. Впрочем, как и я.

– И не сомневаюсь, – вздохнула Большая Барбара.

– Барбара, ты же знаешь, какой она была мегерой, – сказал Люкер. – Бедняга Дофин, она относилась к нему, как к грязи, пока Мэри-Скот была рядом. А потом, когда Мэри-Скот ушла в монастырь, она его с говном сравняла.

– Ш-ш-ш!

– Ты же знаешь, что это правда, – Люкер пожал плечами. – И так было в течение двухсот лет в этой семье. Все мужчины очень милые и добросердечные, а женщины разгуливают в броне.

– Но из них получаются хорошие жены! – возразила Большая Барбара. – Мэриэн была хорошей женой Ботвеллу, пока тот не ушел в мир иной. Она сделала его счастливым.

– И ему, судя по всему, нравилось быть пригвожденным к стене и избитым велосипедной цепью.

– Как и тебе, – сказала Индия отцу.

Большая Барбара встревоженно повернула голову.

– Индия врет и не краснеет, – спокойно ответил Люкер. – Она ничего не знает о моей половой жизни. Ей всего тринадцать, – сказал он, приподнимаясь, чтобы ухмыльнуться в сторону дочери. – Она даже не знает, что такое трахаться.

– Люкер!

– Ох, Барбара, послушай, пока мои ноги у тебя на коленях, почему бы тебе не размять их? Эти туфли так давят весь день.

Большая Барбара стянула с сына носки и начала массировать ноги.

– Ну, – сказал Люкер, – то, что из Сэвиджей получаются хорошие жены, не отменяет того факта, что как матери они не лучше выгребных ям.

– Это не так!

– Барбара, ты не знаешь, о чем говоришь. Почему ты пытаешься защитить мертвую женщину?

– Мэриэн Сэвидж….

– Мамаши Сэвиджей жрут своих детей! – заорал Люкер, и попугай снова вскрикнул.

Глава 2

Большая Барбара, Люкер и Индия провели на застекленной веранде еще час, ожидая возвращения Ли. Люкер спал, все еще разложив ноги на коленях матери, беспокойно поворачиваясь, только когда кричал попугай Нэйлз. Индия принесла бабушке стопку каталогов для просмотра, пока сама вышивала зелеными и фиолетовыми нитями по голубой рубашке. Изумрудные солнечные лучи светили сквозь листья дубов позади дома. Перед одним из окон болтался квадрат свинцового витража, и временами солнце, на мгновение пробиваясь сквозь волнующуюся листву, пронзало этот квадрат стекла и окрашивало лицо Индии в золотой, синий и красный.

Наконец приехала Ли: они услышали машину на гравийной подъездной дорожке, услышали хлопки дверей машины, услышали, как внизу открылась дверь в прачечную.

– Было так много работы? – спросила Большая Барбара у дочери, которая прошла через кухню. – Тебя так долго не было.

– Поднимайся, Люкер! – сказала Ли. – Я весь день на ногах.

Люкер, устало пошатываясь, встал с дивана. Ли скинула туфли и заняла его место. Она отцепила вуаль и бросила ее на журнальный столик.

– Мама, держу пари, ты сидела здесь весь день, наминая ему ноги. А теперь немного разомни мои.

– Ты хочешь в чулках или без?

– Ох, пусть остаются. У меня сил нет их сейчас снимать.

– Ты привела Одессу с собой? – спросил Люкер, который теперь сидел за столом и изучал работу дочери на миллиметровке.

– Я здесь, – сказала Одесса из кухни.

– Это то, что заняло у нас так много времени, – сказала Ли. – Мы вернулись в церковь, позаботились там обо всем, хотя, когда всего семеро гостей и только один гроб, дел не так уж и много.

– Что вы сделали с лишними цветами?

– Мы отвезли их в церковь Одессы. Вчера вечером там скончалась старая монахиня, а у семьи ничего не было, поэтому мы перенесли цветы и поставили в церкви.

– Хотите что-нибудь выпить? – спросила Одесса.

– Чай со льдом, – сказала Ли, – пожалуйста.

– Скотч и много льда, – попросила Большая Барбара.

– Вот этим лучше я займусь, – сказал Люкер Одессе. – Себе сам что-нибудь соображу. Хочешь чего-нибудь, Индия?

Индия, не одобрявшая семейную прислугу, покачала головой на предложение Одессы, но отцу ответила:

– Может, немного хереса…

– У Дофина есть Пунт э Мес[2], – сказал Люкер.

– О, круто! С кубиком льда.

Большая Барбара обернулась.

– Люкер, этот ребенок пьет?

– С тех пор как мы сняли ее с наркотиков, – ответил Люкер и подмигнул Одессе.

– Но ты слишком мала, чтобы пить! – закричала Большая Барбара на свою внучку.

– А я говорю, нет, – спокойно ответила Индия.

– Но слишком мала, чтобы пить у меня на глазах!

– Тогда отвернись.

– Так и сделаю, – сказала Барбара и сделала. Она посмотрела на Ли. – Ты представляешь, этот ребенок постоянно видит мертвых людей в Нью-Йорке – прямо на улице. Мертвые на улице, слышала о таком когда-нибудь? Люди умирают в таких местах, где ты их видишь, да еще и можешь палкой потыкать!

– Индия гораздо взрослее, чем я была в ее возрасте, мама, – ответила Ли. – Не думаю, что тебе следует излишне о таком беспокоиться.

– Отец из Люкера просто ужасный, как по мне. Он самый гадкий человек в мире, кого угодно спроси.

– Это поэтому ты любишь его больше, чем меня? – спросила Ли.

Большая Барбара не ответила, а Индия засмеялась.

– Люкер не плохой, – ответила она.

Люкер появился с подносом с напитками. Первым делом он подошел к Индии.

– Смотри, Барбара, – сказал он, – смотри, как хорошо я ее выдрессировал. Что надо сказать, Индия?

Индия встала из-за стола, отвесила поклон и проговорила, давясь от смеха:

– Благодарю вас, отец, за то, что принесли мне бокал Пунт э Мес со льдом.

Индия снова села, но Большую Барбару это не убедило.

– Манеры у нее есть, но что насчет морали?

– О, – беспечно ответил Люкер, – у нас с ней нет никакой морали. Всего лишь парочка угрызений совести.

– Так и думала, – сказала Большая Барбара. – Из вас обоих ничего не выйдет.

Индия повернулась к бабушке.

– Мы отличаемся от тебя, – только и сказала она.

Большая Барбара покачала головой.

– Слышала ли ты когда-нибудь более правдивые слова, Ли?

– Нет, – сказала Ли, случайно пролив половину чая со льдом на свое черное платье. Покачав головой от собственной неуклюжести, она встала и пошла переодеваться. Когда она вернулась через несколько минут, Люкер снова занял свое место на диване; он игриво предложил ей вернуть его обратно.

– Ну что, – сказала Ли, садясь в кресло, стоящее перед всеми, – вы ведь до смерти хотите узнать тайну ножа, так?

– Ты знаешь?! – воскликнула Большая Барбара.

– Одесса рассказала мне на обратном пути в церковь.

– Как вышло, что Одесса знала, а ты нет? – спросил Люкер.

– Потому что это семейный секрет Сэвиджей и нет ничего, что Одесса не знала бы о Сэвиджах.

– Мэриэн Сэвидж мне все рассказывала, – возразила Большая Барбара, – но она никогда ни слова не проронила о втыкании ножей в мертвецов. Я бы такое запомнила.

– Давай поведай нам, – голос Люкера звучал нетерпеливо, несмотря на его расслабленную позу.

– Принеси мне выпить, Люкер, и я расскажу вам то, что услышала от Одессы. И когда вы всё узнаете, не смейте упоминать об этом при Дофине, понятно? Ему не нравилось это делать, он не хотел вонзать нож в грудь Мэриэн.

– Меня надо было попросить! – сказал Люкер.

В клетке закричал Нэйлз.

– Ненавижу эту птицу, – устало сказала Ли.

Люкер ушел за выпивкой, вернулся уже с Одессой.

– Ты хочешь убедиться, что она рассказывает все правильно? – спросил Люкер через плечо, и та кивнула.

Перебирая вверх-вниз костлявыми черными пальцами по стакану с чаем, Одесса уселась в дальнем углу стола, где Индия вплотную склонилась над блокнотом с миллиметровой бумагой.

Ли оглядела всех с серьезным выражением лица.

– Одесса, ты же прервешь меня, если я скажу что-нибудь неправильно, да?

– Да, мэм, разумеется, – ответила Одесса, закрепив сделку глотком чая.

– Что ж, – начала Ли, – мы все знаем, как давно Сэвиджи живут в Мобиле…

– С тех самых пор, как появился Мобил, – подхватила Большая Барбара. – Они были французами. Французы первые сюда пришли – после испанцев. Первоначально они звались Соваж. – Это маленькое отступление было сделано для Индии, которая закивала над своим альбомом.

– Так вот, примерно в то время – примерно двести пятьдесят лет назад – Мобилом управляли французы, и Сэвиджи уже тогда имели вес. Губернатором всей французской области был Сэвидж, и у него была дочь, не знаю ее имени, может, ты знаешь, Одесса?

Одесса покачала головой.

– Итак, эта дочь умерла при родах. Ребенок тоже умер, и их похоронили в семейном мавзолее. Не в этом, в котором мы сегодня хоронили Мэриэн, тот был до него, и его больше нет. В общем, на следующий год умер ее муж, и они снова открыли мавзолей.

Она сделала паузу.

– И вы знаете, что там нашли? – подсказала Одесса.

Никто не имел ни малейшего представления.

– Оказалось, что они похоронили эту девушку заживо, – сказала Ли. – Она очнулась в гробу, сдвинула крышку и кричала, и кричала, но никто не слышал, и она ссадила себе руки, пытаясь открыть дверь, но так и не смогла, а еще ей нечего было есть, так что она съела своего мертвого ребенка. А когда она ела ребенка, складывала его кости в углу и затем накрыла их его одеждой. А потом умерла от голода, вот что нашли, когда открыли мавзолей.

– Этого бы не случилось, если бы ее забальзамировали, – сказала Большая Барбара. – Часто люди чернеют за минуту на столе для бальзамирования, и это значит, что в них осталось немного жизни, но после того, как входит жидкость для бальзамирования, никто уже не просыпается. Кто бы ни был рядом, когда я умру, прошу, позаботьтесь о том, чтобы меня забальзамировали.

– Не думаю, что это конец истории, Барбара, – упрекнул ее Люкер за вмешательство.

– Ну, – сказала Большая Барбара в свою защиту, – история и так ужасающая, не знаю, что еще может случиться.

– Так вот, когда обнаружили мертвую женщину и кучку костей на полу мавзолея, все были так расстроены, что решили сделать все, чтобы в будущем такого не допустить. С тех пор на каждых похоронах глава семьи вонзает нож в сердце покойного, чтобы удостовериться, что тот точно умер. Они всегда проделывали это во время службы, чтобы все видели и больше не волновались, что мертвец очнется в мавзолее. Идея была не такая уж и плохая, если учесть, что в те времена, скорее всего, не знали о жидкости для бальзамирования.

Индия оторвалась от миллиметровки и внимательно слушала Ли. Однако ее карандаш увлеченно скользил по странице, и время от времени она смотрела вниз и как будто удивлялась картине, которая там вырисовывалась.

– С тех пор каждый, кто рождался в семье Сэвиджей, получал на крещение нож, и этот нож оставался с ним до конца жизни. После смерти этот нож вонзали в грудь, а затем клали ему в гроб.

– А потом это стало ритуалом, – сказал Люкер. – Я про то, что Дофин ведь не вонзил нож полностью, да? Он просто чуть-чуть ее надрезал.

– Правильно, – подтвердила Одесса, – но и это еще не все.

– Не могу поверить, что это не конец! – воскликнула Большая Барбара.

– Незадолго до Гражданской войны, – продолжила Ли, – жила-была девушка, которая вышла замуж за Сэвиджа, и у них родилось двое детей, девочки, а третий ребенок был бы мальчиком, но умер при рождении. И его мать умерла следом за ним. Их хоронили вместе в одном гробу, прямо как в первый раз.

– Они и в младенца нож воткнули? – спросила Индия. Ее карандаш выводил в блокноте штриховку, но хозяйка не обращала на него внимания.

– Да, – сказала Одесса.

– Да, – подтвердила Ли, – разумеется. Отец мальчика сначала воткнул нож в ребенка, а затем вытащил – должно быть, было ужасно даже осознавать, что это придется сделать. Церковь была полна, и отец вынул нож из маленького ребенка. Он плакал, но собрался, поднял кинжал высоко и опустил в грудь своей жены…

– И? – подтолкнул Люкер, когда она остановилась.

– И она с криком очнулась, – тихо сказала Ли. – Она очнулась от входящего в нее ножа. Кровь брызнула во все стороны, залила похоронные одежды, ребенка и мужа. Она схватила его за шею и притянула к себе в гроб, а затем гроб перевернулся, и все трое выкатились в проход. Она сжала руки у него на шее и так и умерла. Потом у них были настоящие похороны…

– А что случилось с мужем? – полюбопытствовала Индия.

– Женился второй раз, – сказала Ли. – Это был прапрадедушка Дофина, и именно он построил Бельдам.

Большая Барбара начала рыдать, не только под влиянием истории, но и из-за уходящего дня, выпитого скотча и растущего чувства потери. Люкер, заметивший это, в утешение разминал бедра матери ступнями ног.

– Так вот почему они теперь больше не втыкают нож до конца? – тихо спросил Люкер.

– Верно, – сказала Одесса.

– Они всего-навсего касаются груди острием – это символическая часть, – продолжила Ли. – Но мертвецу вкладывают нож в руки, и это уже не часть ритуала. Предполагается, что если кто-то очнется в гробу, то сможет убить себя ножом.

– А Мэриэн Сэвидж не забальзамировали? – спросил Люкер?

– Нет, – ответила Барбара, – Ботвелла не бальзамировали, и она сказала, что тоже не хочет.

– Что ж, – прагматично заметил Люкер, – если бы всех Сэвиджей просто бальзамировали, не пришлось бы беспокоиться о ноже.

– Ты теперь Сэвидж, – обратилась Индия к Ли. – А у тебя есть нож?

– Нет, – ответила Ли удивленно, потому что раньше об этом не думала. – У меня нет, я не знаю, что они сделают…

– Мэм, – сказала Одесса, – у вас есть нож.

Ли подняла голову.

– Правда? И где он, Одесса, я не знаю…

– Миз Сэвидж подарила его вам на свадьбу, но мистер Дофин не хотел, чтобы вы видели. Он спрятал его. Он знает, где искать, и я знаю, где искать. Могу показать вам, если хотите посмотреть.

Она направилась за ножом.

– Нет, – закричала Большая Барбара, – оставь это, Одесса.

Одесса села.

– Как-то жутко, – сказала Ли, чуть вздрогнув. – Я не знаю, я…

– Я не хочу, чтобы они это сделали с тобой, – сказала Большая Барбара.

– Она теперь Сэвидж, Большая Барбара, – заметила Индия. – Так нужно сделать – я имею в виду, когда она умрет.

Карандаш Индии молнией перемещался по листку под большим углом. Она все еще не видела того, что нарисовала.

– Нет! – закричала Большая Барбара. – Дофин не вонзит в тебя нож, он…

– Барбара, – сказал Люкер, – не заводись. Если она мертва, ей это не навредит. Ли еще не мертва, да и к тому же ты вряд ли будешь рядом, когда это случится.

– Мне все равно не нравится.

– Что ты, мама, не беспокойся об этом. Я просто хотела, чтобы вы все узнали о ноже, чтобы потом не спрашивали Дофина, когда он придет. Он был к нам очень добр уже тем, что позволил присутствовать на службе. Похороны в семье Сэвиджей всегда были полностью приватными из-за ножей, но он показал, как сильно нам доверяет. Он знал, что мы не будем распространять по всему белу свету, что Мэри-Скот воткнула кинжал в грудь Мэриэн после смерти…

– Конечно, не будем! – закричала Большая Барбара и пролила последний растаявший лед.

– Дофин знает, что мы знаем? – спросил Люкер.

– Он попросил меня рассказать миз Ли, чтобы она могла рассказать вам всем, – ответила Одесса, – так что да, он знает.

– Хорошо, – сказал Люкер, пристально глядя на мать, – тогда мы больше никогда об этом не упомянем. Дофин – милейший человек на земле, и никто из нас не скажет ничего, что могло бы даже самую малость поставить его в неловкое положение, да, Барбара?

– Само собой!

– Я пошла готовить ужин на всех, – сказала Одесса и отправилась на кухню.

Ли с матерью пошли в спальню, чтобы поискать для Большой Барбары наряд поудобнее. Близость матери и дочери МакКрэй держалась главным образом на том, что они помогали друг другу одеваться и раздеваться.

Люкер ушел на кухню наполнить стаканы себе и Индии. Когда он вернулся, то сел на скамейку рядом с дочерью и сказал:

– Дай посмотреть, что ты нарисовала.

Она удержала рисунок.

– Это не я, – сказала Индия.

– В смысле?

– То есть это не я рисовала, я просто держала карандаш.

Люкер тупо посмотрел на нее.

– Показывай рисунок.

Она передала ему лист.

– Я даже не смотрела. Я что-то рисовала, но потом остановилась, чтобы послушать историю, а карандаш продолжал двигаться. Посмотри, – она указала на несколько отдельных линий, – вот тут я начала рисовать, но теперь все перекрыто.

– Это не твой стиль, – с любопытством заметил Люкер.

Рисунок был выполнен красным карандашом на обратной стороне листа миллиметровой бумаги – до странного академическое построение, портрет полной дамы с угрюмым лицом, скованно сидящей в кресле, едва различимом за ее пышными формами. На ней было платье с тугим корсажем и невероятно широкая юбка. Она вытянула руки перед собой.

– Что у нее в руках, Индия?

– Это не я рисовала, – сказала Индия. – Думаю, это куклы. Такие уродливые! Как будто восковые фигуры, забытые на солнце – расплывшиеся и деформированные. Помнишь в музее Нью-Йорка этих ужасных немецких кукол, которые были срисованы с настоящих детей, – ты сказал, это самое уродливое, что ты когда-либо видел? Наверное, это они и есть – наверное, я вспоминала их, когда…

– Когда что?

– Когда рисовала это, – озадаченно проговорила она. – Только вот не я рисовала – оно нарисовалось само.

Индия покачала головой и сделала глоток хереса.

– Это платье на женщине, Индия, какой оно эпохи?

– Эм… – она засомневалась. – 1920-е?

– Холодно, – сказал Люкер, – такое носили примерно в 1875-м. Собственно говоря, это именно 1875-й, ты правда не знала?

– Нет, – ответила Индия. – Я просто сидела, слушала историю Ли, а рисунок получился сам собой, – она взглянула на лист с отвращением. – И мне он не нравится.

– Да, – сказал Люкер, – мне тоже.

Глава 3

В тот вечер, когда Дофин вернулся после того, как отвез Мэри-Скот в монастырь в Пенсаколу, никто не заговорил о похоронах или ноже, и Ли спрятала пачку извлеченных из почтового ящика писем с соболезнованиями. Ужин прошел достаточно тихо, и, хотя все, кроме Дофина, переоделись, у всех было ощущение, будто их накрахмалили и прижали к стульям. Даже Дофин выпил слишком много вина и просил вернуть третью бутылку, когда Одесса с неодобрением унесла ее. За ужином они решили покинуть Мобил на следующий день: выбирали, чьи машины взять на побережье, кто пойдет за покупками, в какое время выехать, что делать с почтой, делами и Лоутоном МакКрэем. Смерть Мэриэн Сэвидж была изначальной причиной поездки, но о ней не говорили. Большой дом находился так близко, и главная спальня, из которой умирающая женщина почти не выходила два года из-за болезни, теперь, казалось, дрожала от непривычной пустоты всю ночь.

За столом Дофин то и дело наклонялся в сторону, чтобы разглядеть видимое только из столовой окно материной спальни – как будто ожидая или опасаясь увидеть свет, горевший в этой комнате каждый ужин с тех пор, как они с Ли вернулись после медового месяца.

Они засиделись за десертом и кофе, и ужин уже порядком затянулся, когда наконец начали вставать из-за стола. Ли сразу пошла спать, а Большая Барбара отправилась на кухню помогать Одессе загрузить посудомоечную машину. Проследовав за отцом и Дофином на веранду, Индия растянулась на диване, положив голову Люкеру на колени, и заснула, не потревожив блюдце и чашку остывающего кофе, стоявшую у нее на животе.

Немного позже в дверях кухни появилась Большая Барбара и устало сказала:

– Дофин, Люкер, я отвезу Одессу домой, а потом вернусь. Увидимся рано утром.

– Большая Барбара, – сказал Дофин, – давай лучше я отвезу Одессу. Ты остаешься здесь с Люкером, остаешься на всю ночь. Тебе нет причин ехать.

– Увидимся с вами обоими утром ни свет ни заря, – ответила Большая Барбара. – Подозреваю, что Лоутон уже дома, и он захочет послушать, – она избегала упоминать о похоронах, – он захочет рассказать, как у него прошел день.

– Ладно, – сказал Дофин, – точно не хочешь, чтобы я тебя отвез?

– Точно, – ответила Большая Барбара. – Люкер, твой отец не отказался бы повидаться с тобой и Индией перед тем, как мы уедем завтра в Бельдам. Что ему передать?

– Скажи, что я заеду утром, перед тем, как мы начнем собираться.

– Он сказал, что хочет с тобой кое о чем поговорить.

– Наверное, хочет, чтобы я сменил фамилию, – тихо сказал Люкер Дофину и погладил Индию по волосам. – Доброй ночи, Барбара, – продолжил он громко, – увидимся утром.

Индия спала, а двое мужчин сидели молча. Ночь за окнами была совершенно черная. Облака затмили луну и звезды, листва затушевывала уличные фонари. Как-то, по одной только степени кондиционирования воздуха в доме, они понимали, что снаружи все еще тепло и неприятно влажно. В углу, вдали от кресла Дофина, горела единственная лампа. Люкер осторожно извлек блюдце из пальцев Индии и убрал его на журнальный столик; кивнув, он принял портвейн, принесенный зятем.

– Я рад, что ты решил приехать, Люкер, – тихо сказал Дофин, садясь.

– Время непростое, я понимаю.

Дофин кивнул.

– Мама болела около двух лет, но последние восемь месяцев она по-настоящему умирала. Это было заметно. Ей становилось все хуже и хуже с каждым днем. Кто знает, сколько бы она продержалась, если бы не поехала в Бельдам. Я хотел сказать ей «нет»… я даже сказал ей «нет», но она все равно поехала. И это ее убило.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось это пережить, – сказал Люкер. Его симпатия к Дофину не распространялась на выдумывание лицемерных добрых речей в адрес мертвой женщины, и он знал, что Дофин от него этого и не ждет. – Но ты уверен, что поехать в Бельдам прямо сейчас – лучшее решение? Сейчас нужно разобраться с сотней вещей – завещание и все такое. А когда на кону столько денег, столько денег и недвижимости, работы предстоит много – и ты единственный, кто может со всем разобраться.

– Я знал, что это произойдет, – Дофин пожал плечами. – И уже сделал все необходимое. Я знаю, что́ в завещании, и все прочтут его через пару недель – вернусь к этому моменту. Но ты прав, еще много нужно сделать.

– Даже если ты уже обо всем позаботился, уверен ли, что уехать в отпуск – правильное решение? Видит Бог, в Бельдаме делать нечего – чем ты займешься, будешь сидеть целыми днями и думать о Мэриэн? Не лучше ли остаться здесь, заниматься какими-нибудь ежедневными делами, привыкать к тому, что Большой дом опустел? Привыкать к тому, что Мэриэн больше нет рядом?

– Возможно, – согласился Дофин, – но, Люкер, говорю тебе, я варился в этом два года, а мама никогда не была приветливейшим человеком, даже когда не болела. Так ужасно – из нас, троих детей, больше всего она любила Дарнли, но однажды Дарнли отправился в плавание и больше не вернулся. Знаешь, мама всегда искала парус Дарнли, когда вода появлялась в поле зрения. Не думаю, что она смогла избавиться от ощущения, что однажды он просто пришвартуется на пляже Бельдама и скажет: «Здорово, когда там ужин?» А после Дарнли она любила Мэри-Скот. А потом Мэри-Скот ушла в монастырь – ты помнишь, как сильно они из-за этого ссорились. И остался только я, но мама никогда не любила меня так, как Дарнли и Мэри-Скот. Нет, я не жалуюсь. Мама не могла выбирать, кого любить. Но я всегда жалел о том, что никто из них не остался присматривать за ней. Ухаживать за мамой нелегко, но я сделал все, что мог. Думаю, мне было бы намного лучше, если бы она умерла в Большом доме, а не в Бельдаме. Люди говорят, что мне не следовало отпускать ее туда, но хотел бы я посмотреть на тех, кто попытался бы помешать маме сделать то, что она вбила себе в голову! Одесса говорит, что ничего нельзя было поделать – пришел мамин черед умирать, и она просто выскочила из качелей на веранду, и на этом все. Люкер, мне нужно развеяться, и я рад, что мы все вместе едем в Бельдам. Я не хотел тащить с собой только Ли, совсем одну, – я знаю, что действовал бы на нервы, если бы мы были в одиночестве, поэтому попросил Большую Барбару поехать с нами, но не был уверен, что она согласится, учитывая кампанию Лоутона…

– Погоди-ка, – сказал Люкер, – позволь мне кое-что спросить…

– Что?

– Ты даешь Лоутону деньги на кампанию?

– Чуть-чуть, – ответил Дофин.

– Чуть-чуть – это сколько? Больше десяти тысяч?

– Да.

– Больше пятидесяти?

– Нет.

– Всё равно ты дурак, Дофин.

– Не понимаю, почему ты так говоришь, – сказал Дофин без обиды. – Он баллотируется в Конгресс и сможет воспользоваться деньгами. Я вовсе не выкидываю их на ветер. Лоутон еще никогда не проигрывал кампании. Он стал членом городского совета с первого раза, потом представителем штата с первого раза, а сенатором штата… не вижу причин не верить в то, что он попадет в Белый дом в следующем году. Это не Ли попросила дать ему денег, и не Большая Барбара. Даже Лоутон не просил. Это была моя идея, и я ни капли не жалею, что пожертвовал ему деньги, что бы ты там ни говорил.

– Что ж, надеюсь, ты хотя бы получаешь с этого большие вычеты.

Дофин неловко поерзал.

– В некоторых случаях да, – в части, которая регулируется законами о кампании. Нужно быть осторожным.

– Ты хочешь сказать, что даешь ему больше, чем разрешено законом?

Дофин кивнул.

– Все не так просто. На самом деле Ли дает ему деньги. Я отдаю ей, она передает Большой Барбаре, а Большая Барбара зачисляет на общий счет, и Лоутон снимает. Они очень щепетильно относятся к фондам кампании. На самом деле я не делаю вычетов на сумму больше, чем несколько тысяч. Но, – он улыбнулся, – я счастлив, что так поступаю. Было бы неплохо иметь тестя в Конгрессе. Разве ты не будешь с гордостью рассказывать друзьям, что твой отец состоит в Палате представителей?

– Карьера Лоутона никогда не была для меня источником особой гордости, – сухо ответил Люкер. – Как жаль, что я не родился с твоими деньгами. Меня бы не поймали на перечислении средств на кампанию Лоутона МакКрэя.

Он взял Индию на руки и отнес в ближайшую из двух отведенных им смежных спален. Вернувшись, Люкер обнаружил, как Дофин накрывает клетку Нэйлза.

– Ты еще не хочешь идти спать, верно? – спросил Люкер.

– Но мне нужно, – сказал Дофин. – Сегодня был долгий день, тяжелый день. Завтра тоже будет долгим, мне уже надо быть в постели, но я здесь. Останься и поговори со мной, если хочешь. Ты не часто бываешь здесь, Люкер.

– Почему бы тебе с Ли не приехать ко мне в Нью-Йорк? Я могу вас принять – или снимете отель. Ли смогла бы почувствовать, что значит делать покупки в настоящих магазинах, а не из каталога.

– Уверен, ей бы понравилось, – мягко сказал Дофин. – Я бы приехал к тебе, но мама…

Люкер кивнул.

– Если бы мама не была такой занозой, – закончил Дофин смелее. – Мы не могли просто так уехать. Я предлагал Ли поехать повидаться с тобой, но она решила остаться со мной. Ей и не нужно было, но я был рад, что она осталась. Ли очень сильно помогала, хотя всегда притворялась, что просто мешает и что маму терпеть не может…

Люкер любезно позволил Дофину продолжить, рассказать о Мэриэн Сэвидж, о ее болезни, о ее смерти. Скорбящий сын описал подробности ухудшения состояния матери, но ни разу не упомянул о своих чувствах. Люкер подозревал, что Дофин в своей скромной манере считал, что они не имели никакого значения в свете ужасающего, ошеломляющего факта смерти. Но искренняя любовь Дофина к своей жестокосердной, неуступчивой матери невидимым шлейфом тянулась за каждой произнесенной им фразой.

Ночью дом затих. Скрипы раздавались в коридорах, словно шаги заблудших, окна потрескивали в рамах, фарфор побрякивал в шкафах, картины на стенах внезапно покосились набок. В это время двое мужчин пили портвейн, Дофин говорил, а Люкер слушал. Последний очень хорошо понимал, что у Дофина больше не было друзей-мужчин, одни деловые партнеры, и те подхалимы, которые заводили с ним дружбу из-за денег или привилегированного положения. Люкер любил Дофина и знал, что помочь тому могла только возможность выговориться. У бедняги не было никого, кому он мог бы излить душу, и, хотя он доверял и любил и Ли, и Большую Барбару, застенчивость Дофина не могла противостоять их сокрушительной болтливости.

К половине третьего Дофин истощил запас горя, накопившийся за этот ужасный день, хотя Люкер был уверен, что он полностью возобновится за завтрашний и все последующие дни. Люкер перевел разговор на менее печальные темы: ход избирательной кампании Лоутона МакКрэя, вероятность появления москитов в Бельдаме и недавняя фото-командировка Люкера в Коста-Рику. Вскоре стало ясно, что им пора отправляться спать: Люкер уже свернулся в углу дивана и игрался с пустым липким стаканом.

– Еще? – спросил Дофин, подняв свой.

– Лучше убери, – сказал Люкер. Дофин отнес оба стакана в темную кухню, а Люкер закрыл глаза, ожидая прихода зятя – он надеялся, что Дофин поймет: пора ко сну.

– Что это? – спросил Дофин таким тоном, что Люкер моментально открыл глаза. Дофин стоял у длинного стола, держа в руках стопку миллиметровок и наклоняя их к свету.

– Это Индия рисовала днем, незадолго до твоего возвращения из Пенсаколы. Так странно, она…

– Почему она это нарисовала? – спросил Дофин с заметной – хоть и необъяснимой – болью.

– Не знаю, – растерянно ответил Люкер. – Она рисовала это, когда…

– Когда что?

– Когда Ли рассказывала нам историю.

– Какую?

– Которую ей рассказала Одесса, – уклончиво ответил Люкер. Дофин понимающе кивнул. – И она сказала, что это не ее рисунок, сказала, что карандаш сам нарисовал. Совсем странно то, что это совсем не похоже на стиль Индии. Она никогда не рисует ничего настолько детального. Я сам видел – Индия рисовала в блокноте, карандаш двигался с запредельной скоростью, а она даже не смотрела. Я думал, она просто рисует каракули. Если бы я не знал Индию, сказал бы, что она лжет, что это кто-то другой нарисовал, а она просто черкала на другой странице…

Дофин быстро перелистал оставшиеся листы.

– Все остальные страницы пустые.

– Я знаю. Рисовала она, но я правда не думаю, что осознанно. Взять тех же кукол…

– Это не куклы, – сказал Дофин с какой-то резкостью.

– Они похожи на кукол, даже ирландские младенцы не такие уродливые, я…

– Послушай, – сказал Дофин, – почему бы тебе не пойти готовиться ко сну? Возьми, – он передал рисунок Люкеру, – и я буду в твоей комнате через пять минут.

Много позже Люкер сидел на краю кровати рядом с рисунком Индии. Он рассматривал портрет угрюмой полной женщины, держащей двух кукол – которые, по мнению Дофина, вовсе не куклы – на массивных ладонях вытянутых рук.

Все в том же костюме с похорон и все еще с черной повязкой на руке, Дофин вошел в комнату. Из нагрудного кармана он вынул маленькую фотографию на жестком картоне и протянул Люкеру.

Это была карточка размером с визитку, которую Люкер, сведущий в истории фотографии, инстинктивно датировал Гражданской войной[3] или, может быть, годом позже. Он внимательно изучил обратную сторону, логотип и информацию о фотографе, прежде чем позволил смыслу изображения проникнуть в его разум.

На снимке, выцветшем, но все еще четком, была изображена огромная полная женщина с завитой гривой волос, в платье с кринолином и широкой черной каймой на юбке и рукавах. Дама сидела в кресле, незаметном за ее громадным телом. В вытянутых руках она держала два комочка деформированной плоти, которые были отнюдь не куклами.

– Это моя прапрабабушка, – сказал Дофин. – Младенцы были близнецами, родились мертвыми. Она сделала эту фотографию перед их похоронами. Оба мальчики, их звали Дарнли и Дофин.

– Зачем ей фотографировать мертворожденных детей? – спросил Люкер.

– Как только появилась возможность фотографировать, Сэвиджи начали делать фото трупов. У меня там их целая коробка. Младенцы похоронены на кладбище, и, я полагаю, если тогда ценились надгробия, то точно так же ценились и фотографии.

Люкер перевернул фотографию и снова совершенно бездумно изучил обратную сторону.

– Должно быть, Индия ее видела… – наконец сказал он, лежа в кровати в полный рост и держа перед лицом фотокарточку на расстоянии вытянутой руки. Он повернул ее так, чтобы отражаемый свет заслонял изображение.

Дофин забрал фотографию.

– Нет, она не могла. Старые семейные фотографии хранятся в закрытом шкафу для документов у меня в кабинете. Мне пришлось открыть его ключом, чтобы достать.

– Может быть, кто-то ей рассказал, – настаивал Люкер.

– Никто не знает об этой фотографии, никто, кроме меня и Одессы. Я сам не видел ее много лет. Просто вспомнил, потому что раньше из-за нее мне снились кошмары. В детстве мы с Дарнли вынимали все фотографии мертвых Сэвиджей и рассматривали их, и эта пугала меня больше всех. Это моя прапрабабушка, и она была первой, кто жил в доме в Бельдаме. А фотография и рисунок, который нарисовала Индия, так похожи.

– Не совсем, – сказал Люкер. – Платья разные. Наряд на фотографии явно относится к более раннему периоду, чем тот, что нарисовала Индия. Фотография сделана примерно в 1865 году, а рисунок Индии – на десять лет позже.

– Откуда ты знаешь?

Люкер пожал плечами.

– Я знаю кое-что об американском костюме, вот и все, и это очевидно. Если бы Индия просто копировала фотографию, она бы и платье скопировала. Она не могла сама придумать другое платье, которое вошло в моду через десять лет, – Индия, к моему сожалению, ничего не знает об истории моды.

– Но что это значит, почему платья разные? – недоуменно спросил Дофин.

– Понятия не имею, – ответил Люкер, – я ничего не понимаю.

Люкер оставил рисунок Индии и пообещал Дофину, что на следующий день тщательнее ее расспросит – что это могло значить, никто из них не понимал. Люкер выразил надежду, что это портвейн сбивает их с толку, а утром загадка разрешится каким-нибудь простым и благополучным образом.

Дофин отнес фотокарточку в кабинет и поместил в шкатулку с фотографиями трупов всех Сэвиджей, умерших за последние сто тридцать лет. Через неделю к ним добавится и его мать, так как фотограф посетил церковь Святого Иуды Фаддея за час до похорон. Он повернул ключ в замке шкатулки и спрятал его в другом ящичке шкафа для документов. Задумчиво и медленно Дофин прошел через темные коридоры дома обратно на застекленную веранду. Он выключил свет, но затем, в темноте и легком опьянении, ударился головой о клетку с попугаем.

– Ой, – прошептал он, – прости, Нэйлз, ты в порядке?

Дофин улыбнулся, вспомнив, с какой любовью мать относилась к крикливой птице, несмотря на разочаровывающую бессловесность той. Он поднял чехол и заглянул внутрь.

Попугай взмахнул переливающимися кроваво-красными крыльями и просунул клюв между прутьев. Его плоский черный глаз отражал свет, которого не было в комнате. Впервые за восемь лет жизни попугай заговорил. Холодно подражая голосу Люкера МакКрэя, попугай закричал:

– Мамаши Сэвиджей жрут своих детей!

Глава 4

Так как следующее утро было потрачено на подготовку к поездке в Бельдам, о настораживающем совпадении вековой фотографии и бессознательного рисунка Индии позабыли. Дневной свет не принес решения, но даровал безразличие.

Прибыв в Алабаму лишь накануне, Люкер и Индия даже не распаковывали вещи, поэтому им не составило труда подготовиться к следующему путешествию. А Одессе было почти нечего брать с собой: Ли привезла ее в Малый дом с одним плетеным чемоданчиком. Но Дофина ожидали неизбежные ранние звонки, и это замедлило последующие дела, так что Ли и Большой Барбаре пришлось какое-то время бегать по друзьям, прощаться, возвращать взятые взаймы вещи и умолять, чтобы некоторые мелкие, но важные дела были решены в их, возможно, продолжительное отсутствие. Ли не могла поверить, что Мэриэн Сэвидж умерла всего четыре дня назад. Иногда во время визитов ее осаживали, напоминая, что она должна горевать, и та отвечала, что да, поэтому им просто необходимо сбежать от всего этого ненадолго, а куда еще поехать, кроме как в Бельдам, место настолько удаленное, что с таким же успехом можно оказаться на краю света?

Индия разбудила Люкера в девять, пошла на кухню и приготовила кофе – слугам в этом она не доверяла, – отнесла в комнату и опять его разбудила.

– О боже, – прошептал он, – спасибо.

Люкер отхлебнул кофе, отставил чашку в сторону, встал и несколько минут, спотыкаясь, бродил по комнате голым.

– Если хочешь в ванную, – сказала Индия, сидя в глубоком кресле с кофе, аккуратно поставленным на узкий подлокотник, – она там, – и указала в сторону.

Когда Люкер вернулся, Индия разложила его одежду.

– Мы сегодня увидимся с твоим отцом? – спросила она. Индия предпочитала не называть этого человека ни по христианскому имени, ни по тошнотворному, обременительному обращению «дедушка».

– Да, – ответил Люкер. – Ты сильно против?

– Даже если бы и была, нам все равно пришлось бы идти, правильно?

– Пожалуй, я мог бы сказать ему, что ты блюешь кровью или что-нибудь такое, а ты оставайся в машине.

– Все в порядке, – сказала Индия, – я пойду и поговорю с ним, если ты пообещаешь, что мы не задержимся надолго.

– Конечно нет, – сказал Люкер, застегивая джинсы.

– Если его изберут в Конгресс, Большая Барбара поедет в Вашингтон? Тогда она была бы намного ближе к нам.

– Не знаю, – сказал Люкер, – зависит от обстоятельств. Ты правда хочешь, чтобы она была ближе к нам? – Люкер расстегнул джинсы, чтобы заправить рубашку.

– Да, – ответила Индия, – я вообще-то очень люблю Большую Барбару.

– Ну, – ответил Люкер, – маленькие девочки должны любить своих бабушек.

Индия кисло отвернулась.

– От каких обстоятельств?

– От того, насколько у Большой Барбары ладятся дела. От того, насколько они с Лоутоном ладят друг с другом.

– Большая Барбара – алкоголичка, да?

– Да, – ответил Люкер. – И, к сожалению, метадона[4] для алкашей нет.

Через несколько минут позвонила Большая Барбара и сообщила, что рано утром Лоутон уехал на ферму. Если они не поймают его там в ближайшие пару часов, то придется ждать до середины дня, когда тот вернется с обеденной речи перед матерями Радужных девушек[5]. Затем тщательно продуманный прошлой ночью план был забракован, и Индия с Люкером, не желая откладывать тягостный визит, отправились на ферму. Одесса, набив багажник многочисленными ящиками с едой для Бельдама, поехала с ними. Они сели в «Форд Фэйрлэйн», купленный Дофином примерно год назад исключительно для гостей и знакомых, которые, по той или иной причине, временно оказались без транспорта.

Алабамская «ручка кастрюли», состоящая только из округов Мобил и Болдуин, по форме скорее напоминает зуб после сильного абсцесса. Бухта Мобил представляет собой крупный кариозный дефект, разделяющий половины, которые на северных оконечностях округа еще больше разделены сложной системой извилистых рек и болот.

Земли МакКрэев расположились вдоль реки Фиш примерно в тридцати километрах от Мобила, но на другой стороне бухты Мобил, в округе Болдуин. Плодородные суглинистые равнины, идеально подходящие для скотоводства, выращивания фруктовых деревьев и практически любых товарных культур, какие только ни посадишь. В дополнение к сельскохозяйственной деятельности, которая полностью велась семьей фермеров по фамилии Дуайт, освобожденной Лоутоном МакКрэем от банкротства, МакКрэй владел предприятием по поставке удобрений, расположенным в соседнем едва приметном городе Белфорест. Несмотря на недавнее резкое повышение цен на фосфор, производство удобрений продолжало приносить МакКрэям большие деньги.

Концерн находился на расчищенном участке площадью около ста квадратных метров, рядом с железной дорогой, но поезд больше не останавливался в Белфоресте. Там было три больших складских помещения, парочка старых амбаров, переоборудованных для тех же целей, и мощеная площадка, на которой расположилось множество грузовиков, прицепов и распылителей удобрений. С краю примостился офис – маленькое невысокое здание из бетонных блоков с сине-зелеными стенами и грязными окнами. К опоре провисающего крыльца была привязана лающая дворняга. Люкер проехал бы мимо этого места прямо на ферму, если бы не заметил розовый «Линкольн Континенталь», припаркованный возле офиса. Когда Люкер опустил стекло, они услышали злобные крики Лоутона МакКрэя, спорившего в офисе с обедневшим родственником, который вел для него дела довольно прибыльно. Как только Люкер вылез из «Фэйрлэйна», отец заметил его через заляпанное грязью окно. Лоутон МакКрэй вышел поприветствовать сына. Крупный мужчина с красивыми белыми волосами, но избытком лишней плоти – в виде отвисших щек, большого носа и нескольких подбородков – таких, что хватило бы еще на одно лицо. Костюм на нем – дорогой, плохо сидящий, нуждающийся в небольшой чистке. Лоутон обнялся с Люкером для вида, а затем рванул вокруг «Фэйрлэйна» и резко постучал в окно, через которое на него недоверчиво смотрела единственная внучка. Индия нерешительно опустила стекло и сжалась, когда Лоутон МакКрэй просунул голову и плечи, чтобы поцеловать ее.

– Ты как, Индия? – проревел дед.

Его рот растянулся, а глаза пугающе сузились. Индия не знала, нравится ли он ей меньше как родственник или как политик.

– Очень хорошо, спасибо – ответила она.

– Одесса, – выкрутив громадную голову на массивной шее, он крикнул в сторону заднего сиденья, – а ты как?

– Хорошо, мистер Лоутон.

– Одесса, – спросил он, – ты видела когда-нибудь настолько красивую девчушку, как наша?

– Никогда, – спокойно ответила Одесса.

– И я тоже! С этой девчушкой нужно считаться. Моя единственная внучка, люблю ее, как свою душу! Она – отрада моей старости!

– Вы не старый, мистер Лоутон, – покорно ответила Одесса.

– Ты проголосуешь за меня? – улыбнулся он.

– Ох, ну конечно.

– Ты и Джонни Реда попросишь проголосовать за меня, этого раздолбая?

– Мистер Лоутон, я пыталась заставить Джонни зарегистрироваться, но он твердит о подушном налоге. Я ему говорю, что такого больше нет, а он все равно не регистрируется. Вам нужно поговорить с ним, если хотите, чтобы он проголосовал за вас!

– Скажи ему, что я больше никогда не буду вытаскивать его из тюрьмы, если он не пойдет и не зарегистрируется.

– Я передам, – сказала Одесса.

Лоутон МакКрэй мрачно улыбнулся, затем повернулся к Индии, съежившейся от напора и грубости дедовского голоса.

– Как тебе вчерашние похороны? Большая Барбара сказала, что это твой первый раз. Я никогда не видел мертвых, пока не попал на службу, но, сдается мне, дети в наши дни растут быстро. Тебе было интересно? Ты расскажешь друзьям о похоронах на Юге? Сделаешь доклад об этом в классе, Индия?

– Было очень интересно, – сказала Индия. Она осторожно потянулась к нему тоненькой ручкой. – Не против, если я подниму стекло? – проговорила она с холодной улыбкой. – Весь прохладный воздух уходит наружу. – И она начала вертеть ручку, прежде чем тот успел высунуть голову и плечи.

– Люкер! – крикнул Лоутон МакКрэй сыну, который был всего в метре от него, – а дитятко-то выросло! Стала на голову выше с тех пор, как мы последний раз виделись. Такая куколка! Рад, что она не унаследовала твою внешность. С тебя уже ростом, да? С каждым днем все больше и больше похожа на маму, сдается мне.

– Да, – безразлично согласился Люкер, – сдается мне, так и есть.

– Пойдем, хочу поговорить с тобой минутку.

Лоутон МакКрэй затащил сына в тень желтого трактора, хотя это место, воняющее химикатами, дизельным топливом и фосфорной пылью, вряд ли могло обеспечить защиту от солнца Алабамы. Стоя одной ногой на зубчатой пасти трактора, словно собираясь запустить его и швырнуть высоко в воздух, Лоутон МакКрэй вел с Люкером неохотный разговор почти десять минут.

Каждый раз, когда Индия выглядывала на отца и деда, она все больше и больше удивлялась, как Люкер продержался так долго. Под благовидным предлогом, что весь холодный воздух в машине уже рассеялся, Индия опустила стекло. Но даже теперь она не слышала ни слова из того, о чем говорили двое мужчин. Голос Лоутона был нехарактерно сдержанным.

– О чем они говорят? – спросила она Одессу. Ее любопытство пересилило нежелание разговаривать с чернокожей женщиной.

– О чем им еще говорить? – риторически ответила Одесса. – Они говорят о миз Барбаре.

Индия кивнула: похоже на правду. В следующие несколько минут двое мужчин – один коренастый, краснолицый, тучный и медлительный, а другой маленький, быстрый, смуглый, но не обгоревший, настолько же похожие на отца и сына, как Индия и Одесса походили на дочь и мать, – двинулись обратно к машине. Лоутон МакКрэй просунул толстую руку в окно, схватил Индию за подбородок и почти наполовину вытащил наружу.

– В голове не укладывается, насколько ты похожа на мать. Твоя мама была красивейшей из всех женщин, что я когда-либо видел.

– Я и близко на нее не похожа!

Лоутон МакКрэй громко засмеялся ей в лицо.

– Да ты и говоришь, как она! Мне было так жаль, что твой папочка развелся. Но право, она ему не нужна, когда у него есть ты!

Индия была слишком смущена, чтобы говорить.

– Как там у нее дела, у твоей мамы?

– Не знаю, – соврала Индия. – Я не виделась с ней семь лет. Я уже даже не помню, как она выглядит.

– Посмотрись в зеркало, Индия, посмотрись в чертово зеркало!

– Лоутон, – сказал Люкер, – нам надо ехать, если мы хотим приехать в Бельдам до прилива.

– Тогда поезжайте! – закричал отец. – И послушай, Люкер, дай мне знать, как у вас идут дела, понятно? Я полагаюсь на тебя!

Люкер многозначительно кивнул. Фраза «как идут дела», казалось, имела конкретное и важное значение для обоих мужчин.

Когда Люкер выезжал с территории компании по производству удобрений МакКрэя, Лоутон МакКрэй высоко вскинул руку и долго держал ее в облаке пыли.

– Послушай, – сказала Индия отцу, – если его изберут, я ведь не обязана рассказывать об этом друзьям?

Глава 5

Их путь пролегал на юг через внутренние районы округа Болдуин по узкой незатененной проселочной дороге, окаймленной неглубокими канавами, заросшими травой и какими-то некрасивыми желтыми цветами. За невысокими ветхими заборчиками из колышков или проволоки лежали обширные поля бобовых культур, которые прилегали к земле, казались очень дешевыми и пыльными и могли быть посажены только по одной причине – быть сожранными без остатка либо человеком, либо скотом. Небо было блеклым, почти белым, перистые облака робко парили по краям горизонта, но у них не хватало смелости нависнуть прямо над путешественниками. То и дело они проезжали мимо какого-нибудь здания, и независимо от того, было ли тому дому пять лет или сотня, его переднее крыльцо провисало, стены покрылись волдырями от солнца, а дымоход держался на честном слове. Обветшание было повсеместным, как и очевидное отсутствие жизни. Даже Индия, которая мало чего ожидала от радостей сельской жизни, удивилась тому, что за двадцать километров не встретила ни единой живой души: ни мужчину, ни женщину, ни ребенка, ни собаку, ни даже ворону.

– Время обеденное, – сказала Одесса. – Вот все и сидят за столом. Поэтому никого не видно. В двенадцать часов никого нет на улице.

Даже Фоли, городок, который мог похвастаться населением в три тысячи душ, казался заброшенным, когда они проезжали через него. Конечно, в центре были припаркованы машины, и Одесса утверждала, что видела лица в окне банка, а полицейский автомобиль свернул за угол в двух кварталах впереди, но город был необъяснимо пуст.

– А вы бы вышли в такой день? – спросила Одесса. – Все, кто в здравом уме, остаются дома под кондиционером.

Ради эксперимента Индия немного опустила стекло: жара взревела и обожгла ей щеку. Термометр на здании банка Фоли показывал сорок градусов.

– Боже мой! – сказала Индия. – Надеюсь, там, куда мы едем, есть кондиционер.

– Нет, – ответил Люкер. – Индия, когда я был маленьким и каждое лето приезжал в Бельдам, там даже электричества не было, разве не так, Одесса?

– Верно, оно и сейчас не всегда работает. Нельзя рассчитывать на генератор. В Бельдаме есть свечи. Есть керосиновые лампы. А тот генератор – не доверяю я ему. Но, деточка, у нас там целая куча бумажных вееров.

Индия печально взглянула на отца: куда ее везут? Какие преимущества мог иметь Бельдам перед Верхним Вест-Сайдом, даже перед Верхним Вест-Сайдом в невыносимейше жаркое лето? Люкер сказал Индии, что Бельдам ничуть не хуже Файер-Айленда, любимого места Индии, но неудобства Файер-Айленда лишь придавали ему живописности и привлекательности. Индия подозревала, что в Бельдаме не было благ цивилизации, и боялась, что ей будет не только скучно, но еще и по-настоящему некомфортно.

– Как там с горячей водой? – спросила она, решив, что это справедливый критерий для оценки места.

– Ой, на плите согревается в мгновение ока, – ответила Одесса. – Плиты греют что надо в Бельдаме!

Индия больше не задавала вопросов. От Фоли до побережья было немногим более пятнадцати километров. Поля сдали позиции, их место занял хлипкий усеянный пнями лесок из больных сосен и кустарниковых дубов. Местами подлесок, густой, коричневатый и непримечательный, был занесен белым песком. Тот то и дело взвивался над дорогой, а вдали вздымались песчаные дюны. C небольшого холма стал виден Мексиканский залив. Он был перламутрово-голубым, такого цвета, каким следовало бы быть небу. Пена, бившаяся на гребнях ближайших волн, казалась серой в сравнении с белизной песка на обочинах дороги.

Внезапно в поле зрения появился Галф-Шорс – курортный поселок с парой сотен домов и дюжиной магазинчиков. Фасады всех зданий были покрыты зеленой черепицей, а крыши – серой, все оконные решетки – ржавые. Даже если сейчас, в середине недели, здесь проживало действительно мало людей, это место, по крайней мере, сохраняло иллюзию многолюдности, и Индия позволила своей надежде возродиться. Затем, словно нарочно, чтобы развеять ее жалкие крохи, Люкер заметил, что этот участок побережья называют «Ривьерой для деревенщины». Он свернул на указателе с надписью «Автодорога Дикси Грейвс» на ленту асфальта, которая иногда терялась под тонкой пеленой белого песка. Галф-Шорс быстро остался позади.

По обеим сторонам дороги дыбились волнами мягкие белые дюны, там и сям встречались пучки высокой жесткой травы и заросли морских роз. Дальше в обе стороны раскинулась синяя вода, но только с левой стороны волны бились о берег. Одесса указала направо.

– Это бухта. Бухта Мобил. А Мобил там наверху – как далеко, вы сказали, мистер Люкер?

– Около восьмидесяти километров.

– Ну вот, его не видно, – сказала Одесса, – но он там. – А это, – указала налево, – вот это залив. Там ничего нет, вообще ничего.

Индия в этом не сомневалась.

Они ехали через другой район: всего пара десятков домов и совсем нет магазинов. Тонны раздробленных ракушек, выложенных на песке, образовывали подъездные дорожки и дворики возле домов. Лишь несколько домов не были заколочены, и это место казалось Индии последней стадией запустения.

– Это Бельдам? – спросила она тревожно.

– Боже правый, нет! – засмеялась Одесса. – Это Гаск! – сказала она таким тоном, как если бы Индия спутала Всемирный торговый центр с Флэтайрон-билдинг.

Люкер заехал на заправочную станцию, которая, как оказалось, была закрыта несколько лет назад. Индия никогда раньше не видела такие бензоколонки: тонкие и круглые, с красными стеклянными колпачками, что делало их похожими на слонов на шахматной доске.

– Здесь закрыто, – сказала она отцу. – У нас кончился бензин? – жалобно спросила она, желая все это время оказаться на углу Семьдесят четвертой улицы и Бродвея. (Как ясно она могла это представить!)

– Нет, все нормально, – сказал Люкер, останавливаясь за станцией. – Нам просто нужно сменить машину, вот и все.

– Сменить машину!

За станцией был простроен маленький гараж. Люкер вышел из «Фэйрлэйна» и распахнул незапертую дверь. Внутри стояли «Джип» и «Интернешнл Скаут», оба автомобиля с номерами Алабамы. Люкер взял ключ, который висел на крючке в гараже, забрался в «Скаут» и выехал задним ходом.

– Я хочу, чтобы ты помогла все перенести, Индия, – сказал Люкер, и неохотно и угрюмо Индия вышла из прохладной машины. Через несколько минут все сумки и коробки с едой, лежавшие в багажнике и на заднем сиденье «Фэйрлэйна», были свалены в «Скаут». «Фэйрлэйн» загнали в гараж, и дверь снова закрылась.

– Что ж, – спросила Индия, когда Люкер и Одесса взобрались на передние сиденья «Скаута», – а мне где сесть?

– Выбирай, – сказал Люкер. – Можно встать на подножку, сесть на колени к Одессе. Или… прокатиться на капоте.

– Что?

– Но если выберешь капот, то держаться придется крепко.

– Я упаду! – закричала Индия.

– Мы остановимся ради тебя, – засмеялся Люкер.

– Черт тебя побери, Люкер, да я лучше пешком пойду, я…

– Деточка! – вскрикнула Одесса. – Что за выражения!

– Далековато идти, – продолжил смеяться Люкер. – Давай, вот полотенце. Расстели его на капоте и садись. Мы будем ехать медленно, а если соскользнешь, постарайся не попасть под задние колеса. Я так любил кататься на капоте! Мы с Ли дрались за поездку на нем!

Индия боялась поцарапать ногу, стоя на подножке, а сидеть на коленях Одессы было немыслимым унижением. Когда Люкер отказался оставить ее у гаража и потом вернуться, она в гневе запрыгнула на капот «Скаута». После того как она устроилась на полотенце, которое ей вручила Одесса, Люкер выехал с заправки и направился в сторону побережья.

Ощущения от езды на капоте «Скаута» оказались не такими уж неприятными, несмотря на вьющийся белый песок, который проникал Индии под одежду и забивался в глаза. Даже под солнечными очками ей приходилось щуриться от яркого света. Люкер ехал медленно прямо вдоль линии прилива, широкие дуги пенистой воды то и дело пробирались под колеса. Чайки, песочники и птицы еще четырех видов, которых Индия не могла опознать, разлетались при их приближении. Крабы удирали прочь, а когда она выглянула из-за крыла, то увидела тысячи крошечных воронок в песке, через которые дышали панцирные создания. Рыба плескалась в прибрежных волнах, и Люкер, чей голос она не слышала из-за сильного прибоя, указал в сторону, где за светло-зеленой линией – должно быть, песчаной отмелью – резвилась стая морских свиней. По сравнению с этим берег Файер-Айленда был безжизненным.

Они проехали на запад примерно шесть километров. После того как Гаск оказался позади, домов они больше не видели. Изредка показывалась нить автодороги Дикси Грейвс, но машины по ней не ехали. Индия повернулась и крикнула через лобовое стекло: «Далеко еще?» Ни Люкер, ни Одесса ей не ответили. Ее рука коснулась капота, и она отдернула ее, обжегшись.

Люкер резко развернул «Скаут», и Индии пришлось цепляться изо всех сил, чтобы не соскользнуть. Волна крупнее всех остальных разбилась о переднее крыло, заливая капот и Индию.

– Лучше? – закричал Люкер, насмехаясь над ее явным неудобством.

Внутренней стороной рукава – единственной непромокшей частью одежды – Индия вытерла свое обиженное лицо. Она больше не поворачивалась. Солнце высушило ее всего за несколько минут. Шум волн, нежное покачивание «Скаута», урчание мотора под капотом и, главным образом, жар, наполнявший все сущее в этом уединенном месте, зачаровывали девочку так, что она почти позабыла о своем гневе. Люкер нажал на гудок, и она резко дернулась.

Он указал вперед и произнес: «Бельдам». Индия прислонилась спиной к лобовому стеклу, не заботясь о том, блокирует ли она обзор, и уставилась вперед. Они пересекли небольшую влажную впадину из морского песка и глины, усыпанную ракушками, напоминавшую дно реки, и вышли на длинную косу шириной не более пятидесяти метров. Слева был залив, вдали – чайки, летучие рыбы и морские свиньи, а справа – узкая лагуна с зеленой неподвижной водой, за ней – гораздо более широкий полуостров, пересеченный автодорогой Дикси Грейвс. Они проехали по этой узкой косе еще метров четыреста, и небольшая лагуна справа стала шире и заметно глубже. Теперь она увидела впереди россыпь домиков, не похожих на те, что построены в Галф-Шорс и Гаске: маленькие черепичные обувные коробки на бетонных блоках с ржавыми решетками. Это были большие причудливые старые дома, какие можно было найти на журнальных столиках в книгах об экстравагантной американской архитектуре.

Теперь она могла рассмотреть три обособленных дома в самом конце косы. Большие, высокие здания в викторианском стиле, выцветшие в однотонно серый, угловато вытянутые, с сотней мелких затейливых деревянных орнаментов. Когда они подъехали ближе, Индия заметила, что все три дома были одинаковыми, с одинаковыми окнами, одинаково расположенными на фасадах, и одинаковыми купольными верандами с трех одинаковых сторон. Каждый был направлен в свою сторону. Дом слева обращен к заливу, дом справа – к лагуне и полуострову, который вился от Галф-Шорс. Третий дом, в середине, выходил на конец косы, но вид с запада явно перекрывали высокие дюны, которые там образовались.

Дома располагались под прямым углом и примыкали к открытой площади с покрытыми ракушками тропками и невысокими кустарниками. За исключением этой растительности, все покрывал белый песок, а дома возвышались над волнистой поверхностью изменчивого пляжа.

Индия была в восторге. Какое имели значение перебои электричества и мытье головы в холодной воде, когда Бельдам целиком и полностью состоял из трех настолько великолепных домов?

Люкер остановил «Скаут» у кустарника, который делили между собой три дома. Индия спрыгнула с капота.

– Какой из них наш? – спросила она, и отец засмеялся над ее неприкрытым восторгом.

Он указал на дом на заливе.

– Это наш. А это Ли и Дофина – указывая на дом напротив, расположившийся у небольшой лагуны. – Водоем называется «Лагуна Эльмо». Во время прилива, как ты уже знаешь, воды залива впадают в Сэнт-Эльмо, и мы полностью отрезаны от мира. Во время прилива Бельдам превращается в остров.

Индия указала на третий дом.

– А это чей?

– Ничей, – ответила Одесса, вынимая из «Скаута» ящик с едой.

– Ничей? – удивилась Индия. – Какой чудесный дом – они все чудесные! Почему там никто не живет?

– Не могут, – ответил Люкер с улыбкой.

– Почему?

– Обойди и посмотри, – сказал он, вытаскивая первую сумку из «Скаута». – Обойди и посмотри, а потом возвращайся и помоги мне и Одессе распаковать вещи.

Индия быстро зашагала по тропинкам, пересекавшим общую территорию, которую Люкер называл двором, и увидела, как близко песчаные дюны в конце косы наступают на третий дом. Что-то заставило ее отстранить мысль подняться по ступенькам на веранду, и она обогнула ее. И остановилась.

Дюна белого песка – ослепляющая от солнца, бьющего прямо в глаза, – не просто наступала на дом, она практически уже начала его поглощать. Задний фасад дома был в порядке, но весь передний покрывал песок, возвышаясь над крышей веранды. Дюна грациозно проскользнула по веранде, замуровав дубовые качели, свисавшие на цепях с потолка.

Индия пробралась к другой стороне дома. Там ее ожидало то же самое, хотя песок забирался не так высоко, а его склон был более пологим. Ей хотелось зайти в третий дом и посмотреть, занимает ли дюна комнаты такими же пологими волнами, или стены и окна смогли удержать позицию. Сможет ли она добраться до окна и посмотреть через стекло внутрь дюны?

Она колебалась в углу веранды. Любопытство переполняло: она позабыла всю злобу на отца за то, что он привез ее в это богом забытое место.

Но все же что-то заставляло Индию воздержаться от подъема по ступеням веранды, что-то говорило не заглядывать в окна того дома, в котором никто не жил, что-то удерживало ее даже от того, чтобы ткнуть носком крупицы белого песка, просыпавшиеся с вершины дюны на землю у ее ног. Люкер позвал ее, и она побежала назад помогать ему разгрузить «Скаут».

Глава 6

После того как «Скаут» был разгружен, Индия обошла весь дом МакКрэев, комнату за комнатой. Вспоминая о холодной роскоши декора в доме Большой Барбары в Мобиле, она была удивлена домашними, но в то же время хорошо продуманными интерьерами этого здания. Люкер объяснил, что загородный дом был отремонтирован, когда они купили его в 1950 году, и, за исключением замены обивки, подушек и портьер, моментально гнивших в соленом воздухе, с тех пор его не трогали. По мнению Индии, не хватало всего-навсего ковров на деревянном полу, но Люкер сказал, что невозможно содержать ковры в чистоте, когда песок весь день гуляет по дому.

Все первые этажи в Бельдаме состояли из трех больших комнат: гостиной, которая тянулась вдоль одной стороны дома, а напротив нее – столовой в передней части и кухни в задней. Единственная ванная комната была оборудована в углу кухни. На втором этаже по углам расположились четыре спальни, каждая с двумя окнами и одной дверью, выходящей в центральный коридор. Узкая лестница вела на первый этаж, и еще более узкая – на третий. Верхняя часть каждого дома представляла собой тесную комнату с окнами с обеих сторон, которую всегда отводили для слуг.

Индии выделили спальню на втором этаже, с окнами на залив, а сбоку открывался захватывающий вид на губительную дюну, пожиравшую третий дом. В комнате находились железная двуспальная кровать с медными вставками, расписной туалетный столик, шифоньер, плетеный письменный стол и большой шкаф.

Пока Индия распаковывала вещи, в комнату вошел отец; он присел на край кровати и заправил пленку в свой «Никон».

– А ты какую комнату выбрал? – спросила Индия.

– Вон ту, – ответил Люкер, указывая на стену, которая была общей с соседней спальней в передней части дома. – Это моя комната с пятьдесят третьего года. Большая Барбара заселилась напротив меня.

– Итак, – сказал он, поднимая камеру и быстро делая пару снимков дочери, стоящей перед открытым чемоданом, – как тебе Бельдам?

– Очень нравится, – тихо сказала она, как бы намекая ему на то, что имеет в виду нечто большее.

– Я так и думал. Пусть даже это и край света.

Она кивнула.

– Знаешь, ты ведешь себя очень по-нью-йоркски, – продолжал отец.

– Почему это? – удивилась она.

– Первым делом распаковываешь вещи.

– С каких пор это стало исключительно нью-йоркским поведением? – защитилась она, замерев между чемоданом и комодом.

– Потому что когда ты закончишь, то захлопнешь его и засунешь под кровать – как видишь, чуланов в этих домах нет, – и скажешь себе: «Ну все, теперь можно заняться делом!»

Индия засмеялась.

– Все верно. Кажется, я думаю о Файер-Айленде.

– Да, – сказал Люкер, – но мы обычно проводим на острове два или три дня, – повернешь немного направо, и ты в тени. Одному богу известно, сколько мы проведем здесь. И, если ты не заметила, то я должен упомянуть, что здесь, в Бельдаме, не так уж и много развлечений.

– Тебе будет хуже, чем мне, – она пожала плечами, – по крайней мере, я недостаточно взрослая, чтобы изнывать от желания…

– Со мной все будет нормально, – ответил Люкер. – Я приезжал сюда всю свою жизнь, по крайней мере пока ты не родилась. Эта женщина – как Барбара ее называет – эта женщина и я приехали сюда однажды во время нашего медового месяца, и она возненавидела это место и сказала, что ноги ее здесь больше не будет. Мы задержались тут недолго, только и успели тебя зачать.

– Что? Ты думаешь, это случилось здесь?

Люкер пожал плечами.

– Мне так кажется. Само собой, мы с этой женщиной начали кувыркаться задолго до свадьбы, но она принимала таблетки. А в медовый месяц слезла с них – и мне не сказала, конечно же. А когда я узнал, мы здорово поругались и не занимались сексом примерно два месяца – так что по всем расчетам тогда было подходящее время для твоего зачатия.

– То есть ты говоришь, что я была ошибкой?

– Ну да, ты правда думаешь, что я хотел ребенка?..

– Но тогда это очень странно, – сказала Индия.

– Что именно?

– Что меня могли зачать здесь, и с тех пор я здесь впервые.

– Не думаю, что ты много об этом помнишь.

– Нет, – ответила Индия, – но это место не кажется мне совершенно чуждым.

– Когда твоя мать сказала, что ненавидит Бельдам, я думаю, что понял – с браком что-то не так. Но все же, так или иначе, с тех пор я сюда не ездил – так странно здесь находиться.

– Воспоминания нахлынули?

– Еще бы, – ответил он и махнул рукой в сторону окна. Индия, у которой были уже тысячи ее фотографий, сделанных отцом или его друзьями, без стеснения подчинилась и продемонстрировала позы и выражения лица, которые, как она знала, ему нравились.

– Но, – сказал он, возясь с экспозицией, – я просто хотел предупредить тебя, что развлекаться придется самой.

– Я знаю.

– А если станет совсем тошно, дай мне знать, и я подкину тебе таблетку.

Индия нахмурилась:

– Меня от них мутит.

– Я пошутил. Тебе здесь ничего не понадобится.

Волна громко разбилась о берег, и им пришлось перекрикивать шум. С залива подул ветер, и тонкие занавески нежно окутали Индию.

– Картины на стене – мои, – сказал Люкер. – Я рисовал, когда приезжал сюда. Раньше я думал, что стану художником.

– Отстойные картины, – беззлобно сказала Индия, – но ты хороший фотограф. Почему бы не снять их и не повесить твои снимки?

– Может, так и сделаю. Может, это даже станет проектом года, если я смогу набраться сил. Должен предупредить: Бельдам – место довольно вялое. Можно рассчитывать на два дела в день, одно из которых – встать с постели.

– Люкер, я смогу о себе позаботиться. Не беспокойся. Я привезла с собой то панно, которое хочу повесить дома над кроватью, и оно займет у меня вечность. Пока есть иголка и нитка, со мной все будет в порядке.

– Вот и отлично, – с облегчением сказал Люкер. – Обещаю, что не буду о тебе беспокоиться.

– Как долго мы здесь пробудем?

Он пожал плечами.

– Не знаю. Зависит от обстоятельств. Не переживай.

– Не буду. А от каких обстоятельств?

– От Большой Барбары.

Индия кивнула – она поняла, что Люкер не хотел вдаваться в подробности, потому что этот вопрос еще не обсуждался. Распаковав вещи, Индия закрыла чемодан и задвинула его под кровать. Она села за туалетный столик, и Люкер сфотографировал ее отражение в зеркале.

– Встань у окна, – сказал Люкер спустя несколько секунд, – я хочу, чтобы на заднем плане был залив.

Вместо того чтобы подойти к окну, выходившему прямо на воду, она встала у другого окна и посмотрела на дом, находившийся в пятнадцати метрах от нее. Между двумя зданиями не было ничего, кроме квадрата нетронутого песка.

– Этот дом просто не дает мне покоя, – сказала Индия. – Кто им владеет? Он принадлежит Сэвиджам?

– Наверное… – нерешительно ответил Люкер.

– С ума сойти. В Бельдаме всего три дома, ты приезжаешь сюда тридцать лет подряд, но не знаешь, кому принадлежит третий дом?

– Нет.

Он фотографировал ее, быстро перемещаясь, чтобы захватить разные ракурсы, и, как показалось Индии, эти ракурсы не включали третий дом на заднем плане.

– Давай спустимся, – сказала Индия, – и посидим на улице. Я хочу, чтобы ты рассказал мне про Бельдам. Получается, ты практически держал это место от меня в секрете. Ты никогда не говорил, что здесь так замечательно!

Люкер кивнул, и через несколько минут они уселись на качели, висевшие под юго-восточным сводом веранды. Перед глазами был только залив, а если повернуться, то прямо позади виднелся дом Сэвиджей, но третий дом находился вне поля зрения за углом веранды. Индия хлопнула ладонями комара и спросила:

– Когда был построен Бельдам?

– Прапрадед Дофина построил все три дома в 1875 году. Один для себя и своей второй жены, другой для своей сестры с мужем, и третий для старшей дочери с мужем. И у всех были дети. Вероятно, он решил спроектировать однотипные дома, чтобы избежать споров о том, кому достался лучший – а может, просто хотел сэкономить. Ясное дело, в 1875 году здесь вряд ли можно было найти дешевые материалы и рабочую силу. Все нужно было доставлять на лодке из Мобила или, может быть, из Пенсаколы. Я бы и сам хотел побольше узнать о строительстве этих домов – это самое интересное. Может, Дофин знает, где хранятся записи – Сэвиджи никогда ни от чего не избавляются.

Люкер взглянул на дочь, чтобы убедиться, что ей все еще интересно. Она поняла и кивнула в знак поощрения.

– В любом случае, – продолжил он, – все три семьи проживали здесь с середины мая до середины сентября. Их было около двадцати человек, не считая слуг и гостей. Дело не в том, что летом здесь прохладнее, а в том, что в Мобиле было небезопасно. Многие умерли тогда от малярии. А дома перешли по наследству к другим Сэвиджам. Во время Великой депрессии два из них продали, этот дом и третий – хотя, по-моему, Сэвиджи сглупили, не оставив себе тот, что выходит на залив. Лоутон и Большая Барбара приобрели его в 1950 году у Хайтауэров, которые были должны им деньги, так что Лоутон принял дом в качестве оплаты. Мы начали приезжать каждый год и оставались с Большой Барбарой почти на все лето. Именно тогда Большая Барбара и Мэриэн Сэвидж стали такими хорошими друзьями. Они ожидали Ли и Мэри-Скот в одно и то же время. А мы: я, само собой, Дофин и еще Дарнли – играли вместе весь день. Мы с Дарнли ровесники.

– В третьем доме уже тогда никто не жил?

Люкер покачал головой.

– Никого с тех пор, как я здесь бываю. Конечно, он не всегда был покрыт песком. Не думаю, что дюна появилась раньше, чем лет двадцать назад. До этого дом просто закрыли, и никто не приходил. Не могу точно вспомнить, что там была за история. Как я уже сказал, дом продали во время Великой депрессии, и кто-то тут поселился. Но надолго они не задержались – думаю, на этом все. Дом купили, но больше никогда им не воспользовались, и когда Сэвиджи поднакопили денег во время Второй мировой, то выкупили его обратно. Как-то так – Дофин рассказал бы точнее.

– Почему люди, купившие третий дом, перестали туда приезжать? Что-то случилось?

– Не знаю, – пожал плечами Люкер. – Я не помню, в чем там было дело. Странно думать обо всем этом снова, я правда многое забыл. Мы приезжали сюда несколько лет, Ли и Мэри-Скот уже родились, а спустя еще несколько лет Дарнли начал проводить лето в парусном лагере в Северной Каролине. Тогда мы с Дофином по-настоящему сблизились. Я на три года старше него. Забавно, что ты зовешь дом третьим, потому что именно так мы всегда его называли. Раньше он меня пугал, и Ли тоже. Поэтому моя комната с той стороны – оттуда нельзя увидеть третий дом. Ночью мне было страшно смотреть на него, я боялся, что внутри что-то живет.

– Но ты дал мне комнату, которая выходит на него, – сказала Индия.

– Но ты не боишься, – ответил Люкер. – Я воспитал тебя так, чтобы ты не боялась подобных вещей.

– Песка теперь стало намного больше, чем когда ты был здесь в прошлый раз?

Люкер поколебался, прежде чем ответить. Он прихлопнул москита на руке.

– Не знаю, – сказал он. – Нужно пойти и посмотреть.

– Пойдем посмотрим, – согласилась Индия. – Хочу увидеть, как там. Возьми камеру, сделаешь снимки. Может, если мы сможем попасть внутрь, сфотографируешь меня в комнате, наполовину заполненной песком, – будет отпад!

– Ох, – мягко сказал Люкер, – не распаляйся так, Индия. В нашем распоряжении все время мира. В Бельдаме настолько нечего делать, что, может быть, тебе стоит приберечь немного развлечений на тот случай, когда станет по-настоящему скучно. – Он уперся ногой в половицы и толкнул качели по дуге вбок. Через открытое окно дома Сэвиджей было слышно, как Одесса раскладывает продукты по кухонным шкафчикам.

Глава 7

Индия, унаследовавшая от матери нежную кожу, пряталась под длинными рукавами и широкополой шляпой, пока Люкер проводил ей экскурсию по косе. Прямо от своего дома они отправились к широкой и пологой впадине, похожей на засохшее русло реки. Через это русло во время прилива лагуна Сэнт-Эльмо соединялась с заливом и полностью отделяла Бельдам от материковой части полуострова. Они прогулялись вдоль лагуны Сэнт-Эльмо – Индию восхитила красота спокойной зеленой воды.

– Не знаю, почему ты не рассказывал своим друзьям в Нью-Йорке про Бельдам, – сказала Индия. – Это же идеальное место для вечеринки в загородном доме. У твоих друзей есть деньги, они могли бы себе позволить прилететь на выходные. На Лонг-Айленде нет ничего подобного – ничего настолько укромного.

Люкеру не понравился вопрос, и для Индии это было очевидно.

– Бельдам – очень уединенное место, – наконец сказал он. – Это семейное место. Он принадлежит нам – МакКрэям и Сэвиджам. Мы никогда особо никого не приглашали.

– Вообще? – удивилась Индия. – В Бельдаме что, никогда не было гостей?

– Конечно, были, – ответил Люкер. – Много раз, наверное, но в последнее время нет.

– С каких пор?

Люкер пожал плечами.

– С тех пор, как Дофин окончил школу.

– А почему перестали приглашать гостей?

– Мы просто поняли, что гостям – людям не из нашей семьи – на самом деле не нравился Бельдам.

– Мне нравится, – сказала Индия.

– Ты из нашей семьи, дурочка.

– Иметь семью – это так странно, – задумчиво сказала Индия. – Со всеми этими людьми у тебя нет ничего общего, кроме родственных уз. Но тебе легче, потому что ты вырос в компании целой кучи людей. А у меня был только ты.

– Лучше просто я, чем я и твоя мать одновременно.

– И то правда! – воскликнула Индия. – Но что заставило вас всех внезапно перестать приглашать людей в Бельдам?

– Ой, ну, я не совсем уверен…

– Неправда, – запротестовала Индия. – Скажи, скажи.

– Ну, у Дофина тут была вечеринка. Сразу после окончания школы, и он пригласил на выходные кучу друзей…

– И ты был на ней?

– Тем летом я проходил дополнительные курсы в Колумбийском университете. Я не смог приехать. Но Большая Барбара и Ли были здесь, и все девочки ночевали в нашем доме. А мальчики остановились у Сэвиджей. Одесса и Мэриэн Сэвидж, конечно, тоже там были, следили за происходящим.

– И что-то случилось?

Люкер кивнул.

– Что?

– Не уверен…

– Что это значит?

– Это значит, что я не совсем уверен, что именно случилось. Наверное, ничего. Но все девочки ночевали в нашем доме, а две спальни на западной стороне – та, в которой сейчас ты, и вторая напротив – выходят на третий дом. В ту субботу они не спали допоздна, болтали, сплетничали, делали прически или чем там занимаются старшеклассницы, когда приезжают на пляж, – и увидели что-то снаружи.

– Что увидели?

– Ну, как они подумали, они увидели женщину…

– Женщину? Какую?

– Они не смогли толком рассмотреть. Просто женщину – толстую и в длинном платье, это все, что известно.

– Что она делала? Она просто гуляла по двору или что-нибудь такое? Может, это была Мэриэн Сэвидж.

– Мэриэн Сэвидж всегда была очень худой, даже до того, как заболела раком. А они видели большую толстую женщину – она гуляла по крыше третьего дома.

– Что?

– Она просто ходила по крыше над верандой, заглядывала во все окна и пыталась приоткрыть их снаружи. Они не смогли хорошо рассмотреть, потому что было очень темно. Они…

– Женщина забралась в третий дом?

– Не было там никакой женщины, – ответил Люкер. – Им померещилось. Это была коллективная галлюцинация или еще что-нибудь. Там никого не было. Ты видела, как тяжело попасть в Бельдам – никто не приедет сюда посреди ночи. Особенно толстая женщина в длинном платье. И на эту крышу невозможно подняться без лестницы, а наутро никакой лестницы не нашли. Им все это померещилось.

– Может, это была взломщица.

– Из толстых женщин получаются посредственные взломщицы, Индия. И к тому же зачем взломщику появляться здесь тогда, когда вокруг много людей, а не тогда, когда совершенно безлюдно? Эти девочки кричали, но женщина даже не обернулась на них.

– И куда она делась? Что с ней случилось?

– Девочки сказали, что она просто завернула за угол и исчезла, и больше они ее не видели.

– Может, она забралась в окно с другой стороны. На следующий день кто-нибудь заходил в дом?

– Конечно же нет. Не было никакой женщины. Но девочки испугались. Они разбудили Большую Барбару, Одессу, Мэриэн Сэвидж, и все вернулись в Мобил той же ночью. И с тех пор мы никого не приглашаем в Бельдам. И из того, что рассказывала Большая Барбара, у меня сложилось ощущение, что большинство людей сюда не приедут, даже если их пригласят.

Занятые этой беседой, они подошли к дому Сэвиджей. Люкер остановился и указал на легкое движение в темноте, видимое в окне второго этажа.

– Одесса готовится к приезду остальных. Она приезжает сюда так же давно, как и все мы. Ей отвели спальню на втором этаже – как раз ту, что выходит на третий дом, но она отказалась. Вместо этого заняла третий этаж. Он весь в ее распоряжении, и она утверждает, что жара ее не беспокоит. Спустя тридцать лет полагаю, что и в самом деле нет.

Люкер остановился у дома, и Индии показалось, что он скорее бы продолжил разговор об Одессе, чем завершил бы обход Бельдама. Она потащила его мимо дома Сэвиджей к самому краю косы. Здесь заходящее солнце бликовало резкими штрихами на бьющихся друг о друга волнах.

– Я ничего не смыслю в морской геологии или как она там называется, – сказал Люкер, – поэтому я не могу сказать, что здесь происходит. Но, когда я был в твоем возрасте, пляж здесь был намного больше, а теперь все под водой, и осталась всего лишь какая-то песчаная отмель – к тому же не самая безопасная. На вид она безопасная, но я бы не стал доверять этому виду. Когда я был маленьким, дюна только начинала формироваться, и Мэриэн Сэвидж все ворчала про песок, клубившийся на крыльце третьего дома. Тогда мы еще не знали, что весь дом накроет. Каждый раз, возвращаясь, мы обнаруживали, что дюна стала чуть выше. А теперь смотри – сказал он, стоя спиной к воде, – отсюда почти ничего не видно за песком.

Индия смогла разглядеть лишь большую часть второго этажа дома и единственное окно наверху. Ее ослепило солнце, отражавшееся в уцелевших стеклах.

Она прыгнула вперед и наступила на основание дюны. Текстура здешнего песка заметно отличалась от пляжного, чтобы можно было говорить об «основании дюны».

– Что ты делаешь? – резко спросил Люкер.

– Я собираюсь забраться наверх и посмотреть в окна. Пошли! – она не без труда сделала пару шагов вверх.

– Нет! – закричал Люкер.

Индия обернулась и улыбнулась: она его проверяла. Его нежелание говорить о доме самому, без ее расспросов, было очевидным.

– Ты все еще боишься его, – сказала она. – Ты боялся, когда был маленьким мальчиком, но и сейчас все еще боишься, – она стояла на несколько метров выше, чем он, и ее ноги медленно уходили в рыхлый мелкий песок.

– Да, – ответил он, – конечно, боюсь. Спроси Ли, и она скажет, что тоже боится.

– А Дофин? И он боится третьего дома?

Люкер кивнул.

– А что насчет Большой Барбары и Одессы?

– А им чего бояться? – спросил Люкер. – Они начали приезжать в Бельдам, будучи уже взрослыми. Думаю, дом, скорее всего, действует только на детей. В нем нет ничего странного, нет никаких историй о привидениях или еще чего-то. Наверное, это оттого, что дом был пустым и на него поддувало песком, а здесь было настолько скучно, что не оставалось ничего лучше, чем пугаться, вот и все.

– Тогда заберись сюда со мной и давай заглянем в окна. Я хочу посмотреть, не попал ли песок внутрь дома.

– Это небезопасно, Индия.

– Черт побери, Люкер, это гребаные песчаные дюны, а ты на них уже достаточно насмотрелся на Файер-Айленд, разве нет?

– Да, – ответил Люкер. – Но на острове были постоянные дюны, они…

– Дюны непостоянны, – нравоучительно сказала Индия, – вот что делает их дюнами, и, к тому же, эта всего метров пять в высоту.

Не дожидаясь разрешения отца, она повернулась и быстро зашагала к вершине. Ступни в сандалиях вязли в мелком белом песке, и она с трудом поднимала их. Она остановилась, сняла сандалии и бросила их Люкеру. Он поднял их, постучал ими по бедру и нетерпеливо взмахнул, ухватив за ремешки.

Индия направилась к окну слева, чтобы заглянуть в комнату, которая была копией ее собственной. Песок доходил до второго из четырех рядов оконного переплета.

Босиком Индия добралась до вершины дюны. Она бы соскользнула вниз, если бы не схватилась за одну из геральдических лилий, украшавших фриз второго этажа. Она подтянулась прямо к окну, чтобы как следует рассмотреть комнату, повторяющую ее собственную.

Впоследствии она не могла сказать точно, чего именно ожидала, но какими бы ни были ее ожидания, то, что она увидела, их не оправдало.

Комната, идеально соответствовавшая ее собственной по пропорциям, деревянной отделке и украшениям, была оформлена в стиле, который она опознала как поздневикторианский. Там находились кровать из красного дерева с четырьмя высокими столбами, увенчанными резными ананасами, шкаф, комод и туалетный столик из того же дерева и украшенные в том же стиле. На полу были расстелены грубые циновки, а стены покрыты полосатыми зелено-черными обоями. С молдинга на стене свисало несколько гравюр в темных рамах, слегка покосившихся на своих треугольных подвесках. На столике у кровати стоял графин из рубинового стекла, накрытый перевернутым рубиновым стаканом. Индия видела, что в нем все еще налита вода. На туалетном столике валялась куча кистей и открытая коробка с зеркалом, которые, как она подозревала, были набором для бритья.

Солнце светило прямо в окно, ярко озаряя одну часть комнаты и оставляя другую в тени. Собственная черная тень любопытства Индии тянулась по полу, словно испуганный призрак последнего обитателя комнаты.

Через открытую дверь в холл она могла слабо различить перила лестницы, ведущей на второй этаж.

Индия была очарована. Теперь, всматриваясь в сумрак комнаты, она увидела следы насилия, что учинило над этим местом безжалостное время. Зеркало в коробке для бритья треснуло, и осколок, упавший на комод, отражал пятно солнечного света на стене. Одна из подвесок у гравюр оборвалась, и Индия видела угол сломанной рамы, лежавший в дальнем углу кровати. Толстый слой красной пыли покрывал циновку прямо под портьерами, где сгнила бахрома. Но комната была на удивление нетронутой. Она с недоумением повернулась к отцу.

– Индия, что там? – спросил он обеспокоенно и раздраженно.

– Люкер, ты должен подойти сюда и посмотреть, это…

Геральдическая лилия, благодаря которой она все еще держалась в зыбучем оседающем песке, обломилась в ее руках. Ахнув, Индия упала прямо на дюну. Руки и колени ушли в песок, и она удивленно посмотрела на отца, который не поднимался ей на помощь.

– Поняла, что я имел в виду? – сказал он. – Спускайся.

Она попыталась встать, но не смогла устоять на склоне. Ступни утопали в песке, и когда она изо всех сил пыталась их вытащить, ее правая нога случайно пробила одну из нижних секций окна.

Мысль о том, что какая-то ее часть теперь действительно находится внутри этой чудесно сохранившейся спальни, испугала Индию. Что-то, что пряталось у стены, вне поля ее зрения, теперь схватит ее за ногу и затащит в окно. Что-то, что…

Она резко отдернула ногу и поползла прочь.

– Индия, что случилось? – прошипел Люкер.

– Я нечаянно, – прошептала она, откинувшись на песок и чуть скользнув вниз. Она поправила широкополую шляпу, которая сдвинулась набок. – Я разбила одно из стекол в окне, я не хотела, я…

– Все нормально, – сказал Люкер. – Ты не порезалась?

Она вытащила ногу и повертела ею из стороны в сторону.

– Нет, – сказала она, сама удивившись, что не обнаружила крови.

Оконное стекло, должно быть, уже было треснутым, и легкое давление ступни, добавленное к натиску песка, просто выдавило его внутрь.

– Спускайся, – сказал Люкер. – Спускайся уже, а то заработаешь столбняк в первый же день. У меня нет…

Он внезапно осекся, услышав какой-то, незаметный для Индии, звук.

– Это «Джип», – сказал он, – остальные приехали. Спускайся давай, – он бросил ей сандалии и побежал мимо дюны к другим домам.

Индия подняла сандалии с песка, осторожно удерживая равновесие на склоне. Но вместо того чтобы спуститься вниз, она повернулась и снова подошла к окну. Она не желала поддаваться беспричинному страху Люкера перед третьим домом.

С легким трепетом она снова посмотрела в окно, и, увидев, что комната не изменилась, почувствовала успокоение. На циновке лежало несколько крупных осколков разбитого стекла, уже покрывшихся небольшой горкой песка, просыпавшегося через отверстие. Стоило ей чуть сдвинуть ногу, он посыпался быстрее. Она чувствовала себя виноватой в том, что из-за ее неуклюжести песок наконец смог ворваться в комнату, хотя до сих пор ограничивался лишь первым этажом. Кто знает? Если бы не ее глупая ступня, песок мог бы подниматься сантиметр за сантиметром снаружи и полностью накрыть дом, не найдя надлежащего входа. Комната, бывшая идеальной, теперь была на пути к разрушению – и все по ее неосторожности. У нее появился соблазн пнуть второе стекло, и, если бы не боязнь пораниться, она вполне могла бы это сделать.

Она снова оглядела комнату. Если ее засыплет песком, почему бы не вытащить оттуда вещи? Она подозревала, что именно страх, а не уважение к чужой собственности удерживал Люкера от присвоения чудесных вещей, находившихся в этой комнате – и, вероятно, в других тоже. Отвернувшись от окна, она решила предложить вывезти из дома все ценное, пока его полностью не захватила дюна. Графин из рубинового стекла и стакан на прикроватном столике отлично бы подошли к ее кровати на Семьдесят четвертой улице.

Смотря через окно на графин, она думала о доме и гадала, сколько времени пройдет, прежде чем она вернется туда. Песок с шипением просачивался через отверстие в окне и сыпался на пол. У ног Индии образовалась небольшая воронка, из любопытства она сняла ленту с полей шляпы, развязала ее и начала болтать над ямкой. Опустила ниже – и ленту засосало в воронку. Тянуло настолько сильно, что шелк выскользнул из пальцев. Она уставилась в окно и увидела, как внутри комнаты лента просочилась на вершину холмика, образовавшегося на циновке. Как будто комната превратилась в огромные, медленно заполнявшиеся песочные часы; Индия завороженно наблюдала, как утопает лента. Девочка была настолько сосредоточена на шипении песка по шелку, что не обратила внимания на другой шорох в комнате, но когда внезапно подняла глаза, то увидела, что дверь в коридор осторожно закрывается.

Глава 8

Люкер лежал во весь рост на материной огромной кровати из красного дерева и заснул бы, если бы Большая Барбара, распаковывая сумки, не говорила с ним без устали. Стопки ее нижнего белья были уложены ему на грудь и бедра и ожидали распределения в соответствующие ящички. Из спальни Большой Барбары нельзя было насладиться видом: треугольник залива в боковом окне и дом Сэвиджей в заднем. Зато сюда заглядывало утреннее солнце.

Люкер сказал:

– Вы как раз вовремя. Начался прилив. Я подумал, может, тебе придется подождать до завтра.

Свет за окном изменился и стал ярче.

– Нет, – ответила Большая Барбара, – нас разделяла всего какая-то лужица воды, и, я уверена, Ли построила бы плот, чтобы только добраться сюда сегодня вечером.

– Я и не знал, что она так волнуется.

– Она тревожится за Дофина. Надеется, что пребывание здесь поможет ему пережить смерть бедной Мэриэн. И то происшествие на похоронах. Мэри-Скот утешат монахини, а у Дофина есть только мы. А теперь, Люкер, – сказала она, прислонившись к комоду, чтобы разом закрыть два ящика, – я знаю, почему Дофин решил поехать в Бельдам, но мне неизвестно, что заставило тебя вернуться в Алабаму. Насколько помню, Мэриэн Сэвидж не была в числе твоих фаворитов, и, честно говоря, дорогой, в ее любимчиках ты тоже не числился.

– Я использовал похороны как повод, чтобы приехать в Бельдам.

– Но тебе не нужен повод, чтобы приехать в Бельдам. Я много лет умоляла тебя вернуться сюда ко мне и привезти Индию. Даже Дофин и Ли умоляли. Люкер, ты не был в Бельдаме с тех пор, как приезжал с той женщиной в шестьдесят восьмом. И знаешь, что она мне тогда сказала? Она сказала…

– Не хочу знать. Не хочу о ней говорить.

– Эх, если бы я могла убедить себя, что эта женщина мертва! Фотография ее надгробного камня сделает твою мать счастливой, Люкер! Счастливой!

– Нет, она не мертва, она… – Люкер повернул лицо к подушке и зевнул.

Большая Барбара повернула его обратно.

– Люкер! Не говори мне, что виделся с ней!

– Нет. Я не знаю, где она.

– Хорошо, – сказала Большая Барбара, – целого срока в аду не хватит для этой женщины… – Она мстительно сорвала бюстгальтеры с груди Люкера и сунула их в верхний ящик комода. – Хорошо! – снова сказала она. – Все готово. А теперь почему бы тебе не сбегать вниз и не налить мне выпить, и мы пойдем посмотрим, как поживают Дофин и Ли?

– Нет, – ответил Люкер.

– Что нет?

– Нет, я не собираюсь наливать тебе выпить, – ради этого он даже открыл глаза и посмотрел на нее.

– Что ж, – осторожно сказала она, чувствуя что-то неладное, – пойду угощу себя сама. Хочешь чего-нибудь?

– Нет.

– Люкер…

– Барбара, в доме нет спиртного. Я ничего не привез.

– Люкер, я же поставила ящик, он был прямо в прачечной, оставалось просто положить в багажник. Как ты не заметил, не знаю.

– А я заметил. Но специально не взял.

– Что же, – сказала Большая Барбара, – тогда я просто надеюсь, что Дофину хватило ума загрузить его в «Мерседес», я…

– Дофин тоже не взял, – сказал Люкер. – Барбара, в Бельдаме сухой закон по результатам народного голосования.

– Но я не голосовала!

– Не имеет значения. В любом случае большинство выбрало бы запрет.

Большая Барбара села за туалетный столик и теперь разговаривала с отражением сына в зеркале. Люкер сидел на кровати.

– Вот почему ты здесь, – мягко сказала Большая Барбара. – Вот почему ты приехал в Бельдам, не иначе как стать моим хранителем.

– Так точно.

– Мог бы проявить порядочность и сказать мне, Люкер.

– Ты бы попыталась увильнуть.

– Конечно, и ты должен бы был дать мне шанс!

– Нет, – тихо сказал Люкер. – Барбара, у тебя проблемы с алкоголем. И ты не хочешь принимать помощь. Я знаю, что Ли уже разговаривала с тобой, и Лоутон разговаривал с тобой, и если бы Дофин не был так чертовски вежлив, он бы тоже с тобой поговорил. Но ты бы ничего с этим не сделала и каждый вечер приходила бы и наполняла себя выпивкой до пунктирной линии…

Большая Барбара отвернулась от зеркала.

– Люкер, – взмолилась она, – я бы хотела, чтобы ты не…

– Говорю тебе, Барбара, – ответил сын, – из всех возможных личных проблем, с которыми ты можешь заставить иметь дело друзей и семью, алкоголизм – самое скучное. Его не за что рекомендовать. А у тебя все совсем запущенно. Когда ты пьешь, ты начинаешь говорить, и ничто не может заставить тебя заткнуться. Ты говоришь то, чего не следует – кому не следует, и ставишь всех в неловкое положение. И я должен сказать, Барбара, когда ты по уши пьяная, любить тебя очень сложно.

– Значит, – сказала Большая Барбара, – ты привез меня сюда, чтобы волшебным образом исцелить. Ты собираешься снять кожаные ремни с сумок и привязать меня к кровати, а затем убежать с Индией в соседний дом, надеясь, что не услышите моих криков!

– Если понадобится, – Люкер пожал плечами. – Барбара, если продолжишь пить, проживешь еще лет пять, и большую часть этого времени будешь чувствовать себя хуже, чем Мэриэн Сэвидж. Так пить просто неразумно. Даже не знаю, почему ты пьешь.

– Я пью, – отрезала Большая Барбара, – потому что мне нравится.

– Я тоже не прочь выпить, – сказал Люкер, – но иногда отставляю бутылку в сторону до того, как она опустеет. Барбара, ты не пила так, когда мы с Ли были маленькими.

– Как раз тогда я и начала, – сказала Большая Барбара, – когда вы с Ли были маленькими.

– Почему? Почему ты начала?

– Люкер, когда я вышла замуж, я была просто милой маленькой южанкой и никогда не видела ничего севернее линии Мейсона – Диксона. У меня было двое детей и счастливый брак. Лоутон тогда любил рыбачить, а я выпить. Причин, чтобы пить, у меня было три. Двое детей – это первые две, а третья заключалась в том, что я любила развеяться. Часов в шесть вечера я сидела во внутреннем дворике среди магнолий и гардений – гардении все в цвету и запах до небес! – и думала: «Я не буду пить», а потом ты или Ли подходили и говорили: «Мама…», и я такая: «О господи, нужно выпить» – и бежала в дом. И тогда к половине восьмого я бы уже была в другом месте, я бы уехала…

– Но я вырос, – сказал Люкер, – и Ли выросла. А Лоутон перестал ловить рыбу десять лет назад.

– Ох, но, Люкер, я все еще люблю развеяться…

– Развеиваться – прекрасно, – сказал Люкер. – И очень весело, но, Барбара, ты больше это не контролируешь.

С минуту Большая Барбара МакКрэй сидела неподвижно, пытаясь сдержать гнев, который она испытывала к своему семейству за их произвол в этом вопросе. Обязательство бросить пить свербело с тех пор, как дочь и муж начали об этом говорить, но Люкер, обманом затащивший ее в Бельдам без грамма спиртного, лишил ее славы, сопровождающей добровольное отречение.

На самом деле она не могла сердиться на Люкера, потому что знала, насколько сильно он не любил находиться вдали от Нью-Йорка – и как много усилий было приложено, чтобы уговорить Индию приехать в Алабаму на неопределенный срок. Он прибыл сюда исключительно из любви к матери, но досада и страх Большой Барбары перед грядущими днями и неделями – ведь она уже нервничала, потому что пробило шесть, а она еще не пригубила скотча с самого полудня – требовали выхода ее возмущению.

– Это Лоутон, – сказала она наконец, – попросил тебя приехать.

– Да, попросил. Но я приехал из-за тебя, а не из-за него. Ты это знаешь.

– Да, – мрачно сказала Большая Барбара, – но я злюсь на Лоутона за то, что он так поступил. Ты ведь знаешь, почему он это сделал?

Люкер не ответил.

– А я скажу тебе почему. Он это сделал потому, что не хотел, чтобы я ставила его в неловкое положение во время кампании. Он не хотел, чтобы я отключилась в тарелке с куриным салатом на церковном пикнике. Не хотел видеть, как меня выносят из бара на носилках…

– Барбара, но ведь именно это и произошло на прошлой неделе. Как думаешь, каково было мне, когда Ли позвонила – посреди званого обеда, – чтобы сказать, что ты находишься в центральном вытрезвителе? Это не сделало никого из нас счастливее.

– Это не потому, что я пила. Это потому, что я узнала, что Мэриэн умерла. Лоутону нет дела до меня. Он не был бы против, если бы я заперлась в туалете и опрокинула бутылку себе в глотку. Сказал бы: «Ой, да все в порядке. Она там отлично проводит время, никому не входить и не мешать, когда она так здорово проводит время!» Вот как он думает. Он считает меня помехой для кампании. Как тот представитель из Канзаса, чья жена забила до смерти трехлетнего ребенка за неделю до последних выборов. Она была для него помехой, и он проиграл. Лоутон приводит меня в ярость. Этот человек был бы никем, если бы я его не подтолкнула. Мне все еще нужно за ним приглядывать! Это я научила его не говорить о разделке свиней перед женой вице-президента! Без меня этот человек сегодня был бы никем, Люкер. На нашем счету в банке и соринки бы не было! В день, когда ты родился, я сказала Лоутону: «Лоутон, удобрения – это дорога в будущее». И тогда он меня послушал! Ох, тогда, в день твоего рождения, он вдруг послушал то, что я ему сказала! Он пошел и купил компанию по производству удобрений, а деньги потекли только сейчас. Если бы не эта компания, он не смог бы баллотироваться в Конгресс! Без нее он бы за автобусом не угнался!

Тяжело дыша, она отшатнулась и вытерла глаза салфеткой. Когда она снова заговорила с Люкером, ее голос был более спокойным и сдержанным.

– Люкер, этим утром перед отъездом Лоутон сказал, что, если я не просохну, он подаст на развод сразу после выборов, и неважно, выиграет он или проиграет, ему не хочется обременять себя женой, которая может выпить больше, чем целый амбар ирландцев.

– Разве от развода станет хуже? Если ты разведешься с Лоутоном, то сможешь жить с Ли и Дофином. Они были бы рады тебе. Думаю, тебе самой стоило подать на развод в тот день, когда Ли стала Сэвидж.

– Развод убьет меня, Люкер. Я знаю, что ты ладишь с Лоутоном далеко не лучшим образом, и знаю, что ты не любишь его так же, как любишь меня…

Люкер резко рассмеялся.

– …но я люблю Лоутона и всегда любила. Я знаю, он подлец, я знаю, что врет, и сама Мэриэн Сэвидж – ни в коем случае не говори Дофину – рассказала мне о той брошенке из Фэйрхоупа, с которой твой отец встречался с шестьдесят второго, у нее курчавые рыжие волосы, а на задницу может опереться целая бейсбольная команда…

– Барбара, ты мне никогда об этом не говорила!

– С какой стати мне рассказывать? Тебе незачем было знать.

– Ты расстроилась, когда узнала?

– Еще бы! Но ни слова не сказала. Но больше всего стало больно, когда он заговорил о разводе – сегодня утром он не в первый раз поднял вопрос. Люкер, послушай, я доверюсь тебе, я попробую…

Она отвернулась на несколько мгновений, размышляя о том, какие трудности ее ожидают. Затем, повернувшись к сыну, закричала:

– О боже, дай мне хоть стакан подержать. Мне нужно что-то обхватить пальцами!

Люкер соскользнул с огромной кровати из красного дерева и потянулся.

– С тобой все будет в порядке, – беспечно сказал он.

Глава 9

По пути из Мобила Дофин захватил полдюжины лобстеров, и Одесса сварила их на ужин с картошкой и салатом из капусты на гарнир. Все ели вместе в столовой дома Сэвиджей, и Люкер любезно воздержался от обвинений Большой Барбары в том, что из-за ее пристрастия к алкоголю все остальные не смогут насладиться вином или пивом за ужином. Трапеза прошла не слишком весело, так как всех обуревали мрачные мысли, но, по крайней мере, все были голодны. И только когда они доели своих лобстеров, и треск панцирей и шум высасываемого из разбитых оболочек сладкого мяса больше не скрывали молчания, безмолвие стало угнетающим.

Дофин, преисполненный чувства долга, взял на себя ответственность всех спасти. Презрев условности, он обратился к Индии без всяких предисловий:

– Люкер сказал, что мне не следовало ехать в Бельдам после смерти мамы, что мне лучше остаться в Мобиле…

– Да, – ответила Индия, не понимая, почему это замечание адресовано ей. – Я знаю, что он это сказал. Но ты не согласен.

– Нет, не согласен. Бельдам – это место, в котором я провел счастливейшие моменты жизни. Мне двадцать девять, и я приезжаю в Бельдам каждое лето с тех пор, как родился. Я никогда не хотел съездить куда-то еще. Вы не можете себе представить, насколько я был счастлив в те каникулы, которые я провел здесь с Люкером, – и как несчастлив был тогда, когда приходило время возвращаться в Мобил! Люкер со мной не разговаривал, когда мы возвращались домой. В Бельдаме мы были лучшими друзьями, но в Мобиле он мне и секунды не уделял.

– Ты на три года младше меня, – пожал плечами Люкер. – А мне нужно было поддерживать имидж.

– Это меня очень огорчало, – сказал Дофин, усмехаясь. – Как бы то ни было, все равно приезжал сюда даже после того, как Люкер женился и перестал здесь появляться. Мы приезжали с мамой и Одессой, я и тогда был вполне счастлив. А все это время Ли росла и была такой умницей: стала лучшей выпускницей класса в старшей школе, попала в список лучших студентов Вандербильта и повсюду выигрывала конкурсы красоты…

– Я играла Царицу ночи Моцарта, – самоиронично заметила Ли. – А еще я однажды выиграла электрическую зубную щетку на конкурсе стихов.

– В любом случае, – сказал Дофин Индии, – мне казалось, что самый чудесный момент в жизни случился, когда мы были вместе в Бельдаме и она гуляла со мной по пляжу.

– Это потому, что я знала, что у тебя не меньше восемнадцати миллионов долларов на счету, – сказала Ли мужу.

Он не обратил на нее внимания.

– И однажды мы сидели за этим столом, только она и я…

– Я была наверху, рассказывала Мэриэн, что сейчас произойдет, – сказала Большая Барбара.

– А Одесса на кухне пыталась убить осу, – засмеялась Ли, – и все время, пока Дофин пытался сделать предложение, мы слышали шлеп-шлеп-шлеп по стенам и грохот сковородок.

– … и я сказал: «Послушай, Ли, я знаю, что ты умна и что около восемнадцати миллионов мужчин спрыгнули бы с движущегося грузовика, только чтобы получить возможность сделать тебе комплимент, но у меня много денег, и если мы поженимся, ты наверняка хорошо повеселишься, тратя их»…

– И я сказала: «Дофин, конечно, повеселюсь!» – продолжила Ли. – Так и делаю!

– Что ж, Барбара, – сказал Люкер, – теперь, когда Ли пристроена, я надеюсь, что вы изменили свое завещание и сделали меня единственным наследником компании МакКрэев.

– Это будет зависеть от того, как ты будешь относиться ко мне в будущем, – ответила Большая Барбара.

Одесса вышла из кухни, чтобы налить еще кофе и вынести посуду. Вопрос Индии почти затерялся под грохотом тарелок:

– Дофин, ты тоже боишься третьего дома?

– Да, – ответил он без колебаний.

– Почему ты задаешь такие вопросы, деточка? – удивилась Большая Барбара.

– Потому что Люкер боится.

– Люкер, – обратилась мать, – ты наговорил ребенку небылиц?

Люкер не ответил.

– Индия, – сказала Ли, – в третьем доме ничего нет. Люди просто себе надумывают, потому что он заброшен, засыпан песком и так далее. Просто это место выглядит… – она не хотела заканчивать предложение.

– Как будто с ним что-то не так, – подхватил Люкер. – Вот и все. Индия спросила меня, почему мы не приглашаем сюда никого, кроме членов семьи, и я рассказал ей про вечеринку в честь выпускного Дофина.

– Ой, да это пустяки! – сказала Большая Барбара. – Индия, сущие пустяки! Десять маленьких девочек засиделись допоздна и рассказывали друг другу истории о привидениях, и все разом перепугались, потому что Бельдам с непривычки кажется слишком пустынным по ночам. Они все придумали. Я была в доме той ночью и ничего не видела. У Сэвиджей остановился десяток мальчиков, и они тоже ничего не видели. Не на что было смотреть.

– Но вы все равно никого не приглашаете, – заметила Индия.

– В наши дни люди любят азарт и яркие огни, – сказала Большая Барбара, – никто не хочет ехать в старый убогий Бельдам, где из развлечений – только зубрежка таблиц приливов и отливов.

– В любом случае, – заверила Ли, – тебе нет смысла бояться третьего дома, Индия. Единственная причина, по которой Люкер, Дофин и я его боимся – в том, что мы выросли с этим страхом. Мы постоянно выдумывали истории, рассказывали, будто кто-то там живет – кто-то, кто всегда скрывался в комнатах подальше от глаз. Мы подначивали друг друга посмотреть в окно, и когда заглядывали, то кто бы там ни сидел, он прятался под кроватью, или за диваном, или еще где-нибудь.

– Сегодня, – сказала Индия, – днем я…

– Индия сегодня вела себя очень безрассудно, – прервал ее отец, – она взобралась на вершину дюны перед третьим домом. И заглянула в одно из окон.

Дофин, казалось, пришел в ужас, Большая Барбара захлебнулась от испуга. Ли сказала:

– Индия, тебе не следовало этого делать. Люкер, ты не должен был ей позволять. Песок нетвердый, она могла соскользнуть прямо на землю! Песок в Бельдаме опасный, просто опасный!

– Я заглянула в окно и…

– Нет! – прервала ее Большая Барбара. – Мы перестанем говорить обо всем этом, потому что это просто ерунда. Не правда ли, Одесса? – Одесса принесла еще кофе.

– Верно, – ответила Одесса. – Нет ничего в третьем доме, окромя песка и пыли.

– Индия, – обратилась бабушка, – мы не разрешим тебе играть на заброшенных американских горках, точно так же, как не позволим играть рядом с третьим домом. Он гнилой и опасный.

Индия накрыла рукой чашку с кофе – она больше не хотела.

Дофин признался Индии в своих опасениях, но отказался описывать подробности. Однако было очевидно, почему он выбрал для себя и Ли спальню в северо-восточном углу дома. Из этих двух окон не было видно ничего, кроме лагуны Сэнт-Эльмо, которая сияла тошнотворно зеленым свечением. Вид из окон открывался самый пустынный и унылый во всем Бельдаме, особенно ночью. Нигде ночи не бывали чернее, чем в Бельдаме – в пределах пятидесяти километров не было ни одного уличного фонаря. Сразу у берега залив уходил в глубину и не нуждался в буях. Когда все легли спать и свет в домах погас, остались только звезды над головой и волнистая лента лагуны Сэнт-Эльмо. Новая луна казалась черной заплаткой, пришитой к еще более черному одеялу.

После ужина, когда Люкер, Индия и Большая Барбара вместе пересекли двор и вошли в свой дом, Дофин стоял у окна их с Ли комнаты и смотрел на лагуну. Сверху доносились шаги Одессы и Ли на третьем этаже. Когда Ли спустилась, Дофин умолял ее почитать в постели, пока он не заснет.

– Хорошо, – сказала она, – но зачем?

– Потому что, – просто ответил он, – я боюсь заснуть в Бельдаме последним.

– Даже когда я в постели рядом с тобой?

Он кивнул.

– А что ты делал, когда тебе приходилось спать одному? – спросила Ли.

– Я просил Одессу посидеть со мной. Я никогда не засыпал в Бельдаме последним.

– Дофин, почему ты не говорил мне об этом раньше?

– Я боялся, что ты подумаешь, что я веду себя глупо.

Ли засмеялась.

– А зачем ты мне сейчас рассказываешь?

– Ох, из-за того, о чем Индия говорила сегодня вечером.

– О третьем доме?

– Да. Не люблю о нем разговаривать. Не то чтобы я еще боюсь…

– Но ты боишься, – заметила жена. – Ты все еще его боишься.

Он кивнул.

– Полагаю, ты права. Так забавно быть снова здесь. И так странно, мне казалось, что все время буду думать о маме, но я приехал сюда, посидел на качелях, и только сейчас вспомнил, что мама умерла прямо на них. Я не думал о ней, я думал только о третьем доме…

– Дофин, я не считаю, что ты ведешь себя глупо. Мама и Мэриэн – вот кто были глупцами, воспитывая в нас суеверия, взращивая в нас страх. Если у нас будут дети, я воспитаю их по-другому. Они и слова не услышат о третьем доме.

– Это, наверное, лучший выход, – сказал Дофин. – Могу точно сказать, что расти в постоянном страхе не очень приятно.

Ли включила прикроватную лампу и принялась читать «Космополитан», выпущенный пятнадцать месяцев назад. Дофин заснул, уткнувшись головой в ее бок и положив руку ей на грудь. Даже его ступни запутались в ее ногах – для защиты от третьего дома.

Почувствовав тепло восходящего солнца на простыне, накрывавшей тело, он попытался не просыпаться. Ли лежала в его объятьях и не пробудилась, когда он ее сжал. Дофин все еще не открывал глаза, надеясь, что, несмотря на усилившееся тепло, которое уже заставляло его потеть, и свет, горевший кармином на внутренней стороне век, его снова настигнет сон.

Он попробовал отодвинуться от Ли и повернулся к ней спиной. Но сон больше не приходил, а Ли не просыпалась. Держать глаза закрытыми стало в конце концов просто невыносимо, и он позволил им открыться. Большой прямоугольник красного света – четко очерченный и разделенный, как окно, – был направлен на дверь в коридор, и пока он смотрел, свет немного сдвинулся вниз к ручке. Было, наверное, не позже пяти.

Дофин дожидался шагов Одессы этажом выше. Он знал, на какой из полудюжины кроватей она спит – прямо над его комодом. Как только она опустит ногу на пол, он сразу узнает. А когда она оденется и он услышит ее шаги на лестнице, то позволит себе подняться. Его не смущало признаться жене, что он боится быть последним заснувшим в Бельдаме, но сказать, что боится быть первым проснувшимся, он не мог. Любой может понять боязнь ночи, но что можно сказать о человеке, чей страх сохраняется до рассвета?

Дофин дернулся: послышались шаги, но в неожиданном месте, прямо над шифоньером в противоположном углу. Дофин задался вопросом, что могло заставить Одессу изменить тридцатипятилетней привычке и этим летом спать в другой постели. Он уставился на место, где прозвучали шаги. Почему Одесса…

«Почему не слышно больше шагов?» – подумал он вдруг, впервые оторвав голову от подушки.

Затем шаги прозвучали снова: Одесса осторожно перемещалась по комнате, зная, что ее слышно внизу. В течение тридцати лет в Бельдаме (он оказался здесь впервые в животе Мэриэн Сэвидж) Дофин вставал в считаные минуты после Одессы. Он всегда был первым, кому Одесса готовила завтрак одновременно со своим, и только в этот прием пищи, только с Дофином, она нарушала свое собственное правило, запрещающее есть со своими нанимателями. В Бельдаме каждое утро в шесть пятнадцать Одесса и Дофин Сэвидж завтракали вместе за кухонным столом.

Дофин также знал, что лестница на третий этаж выходит прямо в середину комнаты над ним, прямо к подножию четвертой кровати. Никакую дверь открывать было не нужно, и вскоре Дофин услышал, как Одесса спускается по лестнице.

Он встал с кровати и натянул пижаму, намереваясь последовать вслед за ней вниз. Боясь разбудить Ли, Одесса не станет разговаривать с ним, пока они не спустятся в кухню. Квадрат красного утреннего солнца полировал медную дверную ручку; Дофин повернул ключ в замке и распахнул дверь.

За ней стояла Мэриэн Сэвидж. В руках она держала большую красную вазу, которую он никогда раньше не видел.

– Дофин, – сказала она.

Дофин улыбнулся, затем вспомнил, что его мать умерла.

Часть II

Третий дом

Глава 10

В то время как Дофину привиделось, что его мертвая мать подошла к двери спальни, Индия МакКрэй стояла у окна и смотрела на третий дом. В черный час перед рассветом, когда колючие звезды были скрыты облаками и лагуна Сэнт-Эльмо давала лишь слабое призрачное сияние, она не могла разглядеть ничего в доме, который ее так интриговал. Вздрогнув, она вдруг осознала, что никогда не была в таком темном месте. Всю свою жизнь она прожила в городе, где ночь отличалась не чернотой, а лишь относительной приглушенностью света. Там были уличные фонари и неоновые вывески, окна без занавесок, фары автомобилей и дымка отраженного красного света, окутывающая Нью-Йорк от заката до рассвета. В Бельдаме ночью свет потух, и Индия словно ослепла.

Ее угнетала тишина этого места. Волны, разбивавшиеся о берег в нескольких метрах от нее, раздражали слух, и казалось, что шум этот не имел какого-либо физического источника. Индия чувствовала, что непредсказуемый и постоянно меняющийся узор шума – который был лишь более статичным и монотонным из-за его неизменного непостоянства – перекрывал настоящую тишину этого места, зловещую тишину ожидания. Предметы могут двигаться, и предметы могут двигаться сами по себе, а она их не слышит из-за мощного грохота волн.

Ее разбудил какой-то резкий шум, перекрывший привычный прибой, а зная, что если кто-то и шумел, то шуметь он мог только в третьем доме, Индия тотчас же подбежала к окну. Она стояла, перебирая пальцами занавеску и навострив уши. Возможно, звуки, которые она слышала после этого, скрип дверей и бьющееся стекло, были всего лишь игрой воображения. В шуме волн можно услышать что угодно: зов сирен или скрежет шагов мертвецов по песку.

В окнах третьего дома начало отражаться светлеющее на востоке небо. Стекла окон горели холодным серым цветом, в то время как остальная часть дома оставалась такой же однообразно черной, как и небо позади него.

Индия вернулась в постель и проспала без сновидений до десяти часов. Когда она проснулась, то не вспомнила, что вставала за час до рассвета.

Она не стала завтракать, потому что все уже поели, и мысль о том, что Одесса специально ждет ее, приводила в ужас. Она налила себе чашку кофе из все еще теплого чайника на плите и пошла в гостиную дома Сэвиджей. Большая Барбара сидела там одна.

– Индия, – сказала она, – посиди со мной.

Индия присела и спросила:

– Как ты себя чувствуешь сегодня?

– О господи! Сегодня я выгляжу на день старше Бога и на год моложе воды! Прошлой ночью я не сомкнула глаз. В пять утра все еще не спала, вертелась в постели, ворочалась, думала о Большой С.

– Северной Каролине?

– Смерти, золотце – Большая С. – это смерть.

– Это потому, что ты ничего не выпила прошлым вечером?

– Деточка, как грубо ты со мной разговариваешь! Не понимаю, почему Люкер не преподал тебе уроки манер, когда ты была маленькой!

Индия пожала плечами.

– Алкоголизм – это болезнь, – сказала она. – Как грибок стопы. Или герпес. Нечего стыдиться. У нас с Люкером много друзей-алкоголиков. И амфетаминщиков тоже.

– Ну, это не то, о чем я хотела бы говорить с семьей. Но вот о чем хочу поговорить…

– О чем?

– Хочу, чтоб ты рассказала о своей жизни в Нью-Йорке. Хочу знать, как ты проводишь время. Хочу, чтобы ты рассказала о своих маленьких друзьях и о том, что вы с Люкером делаете, когда остаетесь наедине. Индия, ты моя единственная внучка, и я почти никогда тебя не вижу.

– Ну ладно, – нерешительно сказала Индия. – Ты задаешь вопросы, и я отвечаю.

Чтобы приободриться, она сделала глоток кофе. Кое-что об отце Индия знала очень хорошо, но не могла рассказать бабушке; она должна быть начеку, чтобы не сказать ничего, что могло бы испугать или слишком удивить Большую Барбару.

– О, я так рада! – воскликнула Большая Барбара. – Индия, бери чашку, пойдем на веранду и посмотрим на залив. Насладимся бризом!

Большая Барбара и Индия пересекли двор и уселись на качелях на веранде МакКрэев. Стоя у перил крыльца, можно было увидеть единственное одеяло, на котором загорали Люкер, Ли и Дофин. Из комнаты Индия вынесла принадлежности для рукоделия и синюю рубашку, которую украшала вышивкой.

– Хорошо, – сказала она бабушке, захлопнув пяльцы вокруг нагрудного кармана, – что ты хочешь узнать?

– Хочу узнать все! Говори, что хочешь.

Индия подумала, затем улыбнулась.

– А если я расскажу тебе о своей матери?

Большая Барбара оттолкнулась назад так быстро, что качели затряслись на цепях, и Индия сломала иглу о наперсток.

– Ни слова, деточка! Не упоминай эту женщину! Эту профуркушку! Я бы закатала ее душу в асфальт! Вот что сделало бы меня счастливой!

– Что такое «профуркушка»? – спросила Индия.

– Что-то между профурсеткой и потаскушкой – такой и была твоя мать!

– Тогда мне жаль, что я ее упомянула. Давай посмотрим. Что еще я могу рассказать? Я расскажу…

– Что ты о ней знаешь? – продолжила Большая Барбара. – Ты же с ней не виделась, так? Деточка, эта женщина бросила тебя на произвол судьбы. Надеюсь, сейчас она ходит по домам с энциклопедиями, надеюсь, она собирает картошку в Луизиане, надеюсь, она на краю земли, надеюсь…

– Она живет примерно в двух кварталах от нас, – спокойно сказала Индия. – Я хожу в школу вместе с мальчиком, который живет в том же здании, но этажом выше, и я не…

– Что! – воскликнула Большая Барбара. – Ты хочешь сказать, что виделась с ней?

– Конечно. Я все время прохожу по улице мимо нее. В смысле, не «все время», но, может быть, раз в неделю. Я…

– Люкер сказал мне, что знать не знает, что сталось с этой женщиной!

– Наверное, он не хотел тебя расстраивать, – сказала Индия спустя мгновение.

– Он же не думает о… примирении? В смысле, он же с ней не встречается?

– Боже, нет! – засмеялась Индия. – Он с ней даже не разговаривает. И на улице полностью игнорирует.

– Ты не должна доверять этой женщине, слышишь, Индия? – строго сказала Большая Барбара. – Засовывай пальцы в уши, когда она с тобой говорит, и, если увидишь, что она идет по улице, прошу, разворачивайся и беги в другую сторону со всей мочи. Прежде чем ты уйдешь, я хочу дать тебе стопку четвертаков. Хочу, чтобы ты всегда держала при себе эти деньги затем, что, если увидишь эту женщину на улице, сможешь сразу прыгнуть в автобус и уехать от нее!

– Она мне ничего не сделает, – сказала Индия. Она проигнорировала то, что казалось очередной попыткой Большой Барбары ее перебить. – Давай я расскажу, что с ней стало, и тогда ты перестанешь расстраиваться.

– Индия, расскажи мне все! Хотела бы я оказаться в одной комнате с ней и с ванной кипятка!

Индия протянула иглу с зеленой нитью сквозь синюю ткань и начала:

– Когда мама сбежала, Люкер не придумывал никаких историй и просто сказал мне: «Твоя мать сбежала, я не знаю куда». И все было нормально лет восемь, а потом однажды мы шли в кино или еще куда-то, и она подошла к нам на улице – я узнала ее по фотографиям. Итак, она подошла к нам и сказала: «Привет», а Люкер ответил: «Отвали, сука»…

– Индия! – воскликнула Большая Барбара, ошеломленная бранью, пусть и в качестве цитаты.

– …и мы ушли. Я ей ничего не сказала. В другой раз я шла по улице одна, она увидела меня и сказала, что хочет поговорить со мной пару минут. Ну, я и согласилась.

– Ох, Индия, это была ошибка!

– Оказалось, ее дом примерно в двух кварталах от нашего. Она живет с психиатром по имени Орр, он очень богат, а у нее легкая работа – пиар для аукционной галереи.

– Не могу поверить, что ты позволила ей так с собой разговаривать!

– Ну, было не так уж и плохо. Я просто сидела, а она рассказывала мне всю эту чушь о том, что хотела бы иметь шанс наладить какие-никакие отношения, что придет время, когда мне понадобится мать…

– У тебя всегда буду я!

– …и я послушала то, что она хотела сказать, и ответила: «Посмотрим».

– И это все, что случилось?

– Нет, – ответила Индия. – Произошло кое-что еще. Однажды я была одна дома. Люкер охотился в горах Поконо, и я знала, что он не вернется допоздна. В дверь постучали, я пошла и открыла. Там стояла она – не знаю, кто пустил ее в здание. Если бы она позвонила в звонок, я бы ей отказала. В руке у нее был пакет из продуктового, и она сказала: «Можно войти и немного поговорить с тобой – я принесла немного копченого лосося». Я не хотела ее впускать, но я без ума от копченого лосося. Не знаю, как она узнала.

– Дьяволу все известно!

– Как бы то ни было, я ее впустила, и она была очень вежлива, мы поговорили несколько минут, и затем она сказала: «Позволь, я пойду на кухню и все приготовлю». Она спохватилась, что забыла купить что-нибудь выпить, дала мне пятидолларовую купюру и сказала, чтобы я купила минералки Перье и лаймов. Так я и сделала…

– Ты оставила ее одну в квартире Люкера!

– Да, – сказала Индия. – Это было очень глупым поступком. Когда я вернулась, ее уже не было – она даже лосося забрала!

– А что еще? Она, должно быть, сделала что-то еще!

– Да. Она пошла к холодильнику и откусила кусочек от всего, что там было. Я только что испекла три дюжины печений с шоколадной крошкой, и каждое было надкушено. Она проделала крошечные дырочки во всех яйцах и перевернула их. Очистила все бананы и выдавила всю миндальную пасту. Там был свежий батон, она распаковала его, взяла формочку для печенья и вырезала середину из каждого ломтика. Пробила отверстия в наборе контейнеров и смешала все специи в кухонном комбайне. А еще достала чашу для пунша и вылила туда все бутылки вина и ликера в доме!

– О, нет! – простонала Большая Барбара. – Бедное дитя! Что же ты сделала?

– Я расстроилась, потому что не знала, как объяснить Люкеру, что произошло. Я села и плакала, и плакала, и когда Люкер пришел домой, он сказал только, что нужно быть настоящей тупицей, чтобы ее впустить. Он сказал, что мне следовало бы выколоть ей глаза, оторвать сиськи и захлопнуть дверь перед носом.

– Я бы так и сделала, – самодовольно сказала Большая Барбара. – Люкер обратился в полицию?

– Нет, мы только позвонили ей. Он был на одной линии, я на другой, и когда она ответила, мы оба засвистели в полицейский свисток изо всех сил. Он сказал, что мы вполне могли разорвать ей барабанные перепонки и что, наверное, весь телефон в крови. И теперь, когда мы с ней видим друг друга на улице, то даже не разговариваем. Однажды доктор Орр – психотерапевт, с которым она живет, – позвонил мне и сказал, что хочет поговорить со мной об отношениях между матерью и дочерью в целом, и я сказала ему катиться к чертям собачьим.

– Ох, деточка! – воскликнула Большая Барбара, обнимая внучку. – Если бы не твой язык, я бы сказала, что Люкер вырастил тебя ребенком, которым мы все можем гордиться!

Глава 11

Большая Барбара преувеличила, когда сказала Индии, что всю ночь не смыкала глаз. Ничто не могло помешать этой женщине заснуть, и совсем немногое помешало бы спать спокойно. После того как Одесса подала на обед гамбургеры и картофельные чипсы, Большая Барбара надела купальный костюм и реквизировала одеяло, которое было расстелено на берегу залива. Через несколько минут подошел Люкер и накинул большое полотенце на тело спящей матери, чтобы та не обгорела. Чтобы не смущать Большую Барбару, Люкер унес второе одеяло подальше из поля зрения трех домов, разложил его на песке, снял плавки и лег обнаженным под солнце.

– Ты мерзкий, – сказала Индия, разбудив его примерно через час.

Он открыл глаза, заслонил их ладонью и посмотрел на нее, но в свете солнца смог различить только ее бесцветные очертания на фоне неба.

– Почему? – еле слышно прошептал он; солнце выпарило из него не только энергию и интеллект, но и голос.

– То, как ты загораешь, – ответила она. – Ты не был на солнце полгода, но теперь оказался здесь и уже начинаешь становиться темно-коричневым.

На Индии были длинные брюки, рубашка с длинными рукавами и широкополая шляпа. Она села на песок рядом с ним.

– А теперь посмотри на меня. Единственное, что неприкрыто – это ступни, и они уже начинают обгорать.

– Невезуха, – сказал Люкер.

– Можно, я возьму твою камеру?

– Конечно. Только осторожно. Песок здесь очень быстро попадет внутрь. Что ты собралась фотографировать?

– Третий дом, конечно. Что же еще?

Люкер помолчал какое-то время.

– Я думал, ты хочешь, чтобы я его сфотографировал, – осторожно ответил он.

– Нет, я решила, что сама это сделаю. Ты и не собираешься, это очевидно.

– Почему ты так думаешь?

– Я тебя знаю. Ты и близко не подойдешь к этому месту. Если бы я попросила тебя сфотографировать, ты бы отмазался, и еще раз отмазался. Так что я решила, что сделаю все сама.

– Индия, – сказал Люкер, – я не хочу, чтобы ты снова залезла на эту дюну. Это опасно. Ты вчера чуть не потеряла там ногу. Пусть это будет тебе уроком. И на веранду тоже не залезай. Не думаю, что эти доски надежные. Ты можешь провалиться. Эти обломки сожрут тебя заживо.

– Как только ты возвращаешься в Алабаму, сразу начинаешь строить из себя отца. Индия, делай это, Индия, не делай того. Послушай, третий дом настолько же безопасен, как и остальные два, и ты прекрасно об этом знаешь. Дай мне камеру и позволь сделать несколько снимков. Я не собираюсь раздувать из мухи слона и уж тем более не собираюсь залезать внутрь – по крайней мере сегодня. Я просто хочу сделать пару снимков дома с разных ракурсов – как он выглядит, как на него наступает песок. Не могу поверить, что ты его никогда не фотографировал – мог бы продать миллион копий.

– Послушай, Индия. Никто не знает о Бельдаме, а если люди узнают, что здесь есть три идеальных викторианских дома, сюда набегут толпы. Бельдам никогда не грабили, и я не собираюсь давать людям для этого повод.

– Это чушь собачья, – презрительно сказала Индия. – Ты до смерти боишься третьего дома, вот и все.

– Конечно, – сказал Люкер, переворачиваясь на другой бок с каким-то подобием гнева. – Это чертова детская травма, и у нас у всех есть детские травмы…

– У меня нет.

– Вся твоя жизнь – это чертова травма, – сказал Люкер. – Ты просто еще не знаешь. Подожди, пока вырастешь, и тогда увидишь, насколько все запущено…

– Так я могу взять твою камеру? – упорно продолжала Индия.

– Я же сказал «да», – ответил Люкер. Когда она шла обратно к домам, он крикнул ей вслед: – Индия, будь осторожна!

Из комнаты отца Индия взяла второй «Никон» похуже и экспонометр и вынесла во двор. Одесса сидела на ступеньках черной лестницы дома Сэвиджей, лущила горох в широкую кастрюлю и бросала стручки на разложенную у ног газету. Индия измерила освещение, включила широкоугольный объектив и фильтр солнечного света. Одесса поднялась со ступенек и подошла к ней.

– Мистер Дофин и миз Ли спят, – шепотом сказала она. – Ты хочешь фотографировать?

– Третий дом, – ответила Индия.

– Зачем? Там никто не живет. Зачем тебе фотографии этой рухляди? – Одесса нахмурилась – в ее голосе было предупреждение, а не любопытство.

– Потому что он очень странно выглядит. Я сделаю хорошие фотографии. Ты когда-нибудь заходила внутрь?

– Нет!

– Я хочу сделать несколько снимков внутри дома, – задумчиво сказала Индия.

– В этом доме нет воздуха, – ответила Одесса. – Ты задохнешься.

Индия подняла камеру, быстро направила на дом и сделала снимок. Она почти ожидала, что Одесса возразит, но та ничего не сказала. Индия отошла на пару шагов и сделала еще один снимок.

– Люкер говорит, что это опасное место…

– Да, – быстро сказала Одесса, – ты просто не знаешь, что…

– Он говорит, что дом в аварийном состоянии.

– Что? – не поняла Одесса.

– Люкер говорит, что доски не выдержат. Думаю, он просто боится. Я…

– Не стой здесь, – сказала Одесса. – Не видать ничего отсюда, подвинься туда, – она указала на место на дорожке из битых ракушек на сто метров ближе к дому. Индия в недоумении перешла туда и сделала еще одну фотографию.

Одесса удовлетворенно кивнула и указала на другое место несколько левее, но неудобно близко к колючему кусту, так что Индия оцарапала лодыжки.

Индия не представляла, что могла знать эта чернокожая женщина о постановке кадра, чтобы диктовать ей, какие брать ракурсы. Но Одесса гоняла Индию по всему двору, говорила ей, на каких окнах и каких архитектурных деталях нужно сфокусироваться и следует ли держать камеру горизонтально или вертикально. И все это шепотом, чтобы не побеспокоить спящих на втором этаже. Индия машинально повиновалась.

В объективе все композиции, казалось, идеально вписывались в кадр, и Индии часто оставалось только проверить освещение и спустить затвор. Она с радостью предвкушала момент, когда покажет отцу набор великолепных фотографий третьего дома и дюны, которая медленно его засыпала.

После пятнадцати или около того смен ракурса и около двух дюжин фотографий – Одесса иногда требовала, чтобы конкретный снимок был сделан дважды – чернокожая женщина сказала:

– Ну все. Теперь хватит, деточка. Ты получила то, чего хотела. И когда ты посмотришь эти фотографии, то будешь сыта третьим домом, точно могу сказать.

– Спасибо, – сказала Индия, которая теперь думала, что указания Одессы были нужны только для того, чтобы не дать ей взобраться на заднее крыльцо или подобраться слишком близко к окнам. – Но мне еще нужно сделать фотографии другой стороны.

– Деточка, – мягко сказала Одесса, – не надо…

Индия посмотрела в глаза Одессе.

– Мне кажется, вы все сумасшедшие, – сказала она и пошла на другую сторону дюны, чтобы сфотографировать то немногое, что было видно от переднего фасада дома.

Она намеревалась внимательно отнестись к наказу отца, но, когда стояла в одиночестве у подножия дюны, а мелководье залива билось низкими волнами прямо у нее за спиной, она поняла, что должна противостоять страху перед третьим домом, который стремительно нарастал внутри. Ей было необходимо его перебороть – чего, очевидно, не смогли сделать все остальные.

Ее пугал не весь дом, а только одна-единственная комната, копия ее спальни в доме МакКрэев, дверь в которую медленно закрылась, пока она смотрела в окно. Индия теперь задавалась вопросом, почему она ничего никому не сказала о том, что видела. Отчасти она понимала, что боялась – боялась описать происшествие, имевшее привкус сверхъестественного. Отчасти ей передалось нежелание Люкера говорить о доме. К тому же Индия никогда не была простодушным и бесхитростным ребенком, и высказывать все, что было у нее на уме, казалось ей наиболее примитивным подходом. В конце концов, происшествие, видение – что бы это ни было – казалось, предназначалось только Индии. А Индия была не из тех, кто предавал доверие.

Солнце стояло прямо над головой. Индия знала, что не сможет уйти, не заглянув еще раз в эту комнату. Она закрыла объектив фотоаппарата крышкой и быстро взобралась на вершину дюны, по дороге выбросив широкополую шляпу, боясь, что та помешает ей удерживать равновесие. Ее нога нащупала геральдическую лилию, которая отломилась от фриза. Индия подняла ее и бросила в море. Она схватилась за другую лилию и снова оказалась перед окном.

Она не была уверена, надеялась ли она обнаружить дверь закрытой или открытой, но как бы там ни было, дверь оказалась заперта. Вероятно, подумала она теперь с облегчением, дверь закрылась в результате простого изменения атмосферного давления в комнате, вызванного разбитым стеклом. Но в любом случае сейчас комната выглядела совсем иначе. Однако Индия быстро сообразила, что это произошло из-за разницы в освещении. Казалось, что в комнате обрисовывался совершенно другой набор предметов, и те, которые она отчетливо помнила, теперь были скрыты во тьме. Над дверью висела табличка с надписью, которую Индия не могла разобрать с такого расстояния. Две рейки выпали из каркаса кровати. На полке комода она увидела треснувшую чашу, заполненную серебряными монетами – пятидесятицентовыми и десятицентовыми.

Но она больше не видела слой красной пыли на циновке. Разбитая рама за кроватью была лишь тенью. Бритвенные принадлежности на туалетном столике сливались в неразличимое месиво.

На полу у окна образовалась насыпь песка высотой с само окно, мягкими волнами-веерами расходящаяся от разбитого стекла на целый метр. Она в миниатюре воспроизводила дюну, прижавшуюся к дому. Под давлением веса Индии в отверстие прошло еще больше песка, и дуга веера с левой стороны засыпала еще несколько узлов циновки.

Индия подумала, что ущерб нанесен не такой уж большой, но ей было неприятно осознавать, что именно ее действия спровоцировали завал. Она знала, как легко туда попал песок, но как трудно будет теперь очистить от него комнату, она и представить не могла.

Она сделала полдюжины фотографий комнаты обычным объективом, стараясь запечатлеть все, что было видно из окна. Ей пришлось держать камеру только одной рукой, так как другой она старалась сохранить равновесие. Из-за большой выдержки, необходимой для съемки тусклого интерьера, она боялась, что легкая дрожь в руке может размыть изображение. Она улыбнулась мысли, что Люкер обнаружит ее неосмотрительность только тогда, когда увидит проявленные снимки – но до этого могут пройти недели, и кто знает, она, возможно, к этому времени уже зайдет в третий дом. Страх Люкера определенно был беспочвенным – как он и сказал, всего лишь детская травма. Индия сама испугалась третьего дома, но только на мгновение; она вернулась и доказала, что не боится, и бояться было нечего.

Еще один кадр – и закончится второй рулон пленки. Она поднесла камеру к окну и вгляделась в видоискатель, сосредоточившись на зеркальной двери открытого шифоньера. Та отражала часть передней стены, которую Индия до этого не видела. Глядя через камеру на зеркальную дверь, она заметила легкое, но оживленное движение в песке – как будто под ним что-то зарылось. Индия быстро опустила камеру и вгляделась через окно; хотя она и повернулась, и наклонилась сильно вправо, ей не удалось увидеть напрямую ту часть кучи песка, что отражалась в зеркале. Она снова перевела взгляд на зеркало и озадаченно наблюдала, как песок медленно вздувается и опадает.

Она посмотрела вниз на разбитое окно. Песок все еще просачивался, но очень медленно, и теперь он собирался в правой части окна, а не в левой.

Она смогла разглядеть силуэт предмета, засыпанного песком, – только это был совсем не предмет. Силуэт как будто формировался из самого песка. Это был человек, но маленький, ростом с Индию.

Песок бурлил и плескался жгутами и бугорками, принимая фигуру и облик ребенка. Через несколько секунд стало очевидно, что это девочка.

Когда фигура была завершена, песок снова замер, словно затаив дыхание. Пораженная Индия подняла камеру и сфокусировала ее на зеркале шифоньера, она даже не забыла настроить фокус в соответствии с расстоянием отражения.

Она посмотрела сквозь видоискатель и построила кадр.

Когда она нажала на спуск, песчаная фигура внезапно выпрямилась. С ее груди и головы посыпался песок. Под ним оказалась маленькая ухмыляющаяся чернокожая девочка, короткие волосы которой были аккуратно разделены на восемь квадратов, заплетенных в косы с лентами. На ней было красное платье, плохо сшитое, с грубой текстурой – ткань выглядела точно так же, как покрывало кровати, даже подол платья совпадал с бахромой по низу.

Индия стояла у окна, камера повисла на груди, под которой во всю мочь колотилось сердце. Жар солнца терзал ее непокрытую голову.

Черная девочка ползла к окну, и по мере приближения с нее осыпался песок, с каждой секундой обнажая все больше черноты кожи, все больше красноты грубого платья. Индия заставила себя смотреть сквозь стекло.

Маленькая негритянка подобралась на четвереньках по дюне к окну и, подняв черное лицо, уставилась на Индию. Песок хлестал из уголков ее черных глаз с белыми зрачками. Она открыла рот, чтобы засмеяться, но не издала ни звука, лишь выпустила длинную ленту сухого белого песка.

Глава 12

Позже Индия никогда не рассказывала о том, что видела.

Она вскарабкалась на дюну, соскользнула вниз, обогнула фасад дома МакКрэев и ринулась наверх, в свою комнату, где ее моментально сразила какая-то отупляющая усталость, и она заснула поперек кровати, даже не сняв с шеи отцовский «Никон». Под ее свисающими ногами песчинка за песчинкой образовались два небольших холмика.

Когда Люкер разбудил ее спустя несколько часов, он заявил, что она перенесла солнечный удар. Одежды с длинными рукавами и шляпы будет недостаточно, пока она не привыкнет к солнцу Алабамы: ей следует оставаться в доме в самые жаркие часы. Рано утром или ближе к вечеру она может гулять или плавать в заливе, но и тогда не более пятнадцати минут.

– Слишком много солнца, – предупредил он ее, – сродни яду, особенно для такого светлокожего человека.

– От этого бывают галлюцинации? – поинтересовалась Индия.

Люкер, подчеркнуто умолчав о том, почему она задает такой наводящий вопрос, просто ответил: «Иногда…» – и сказал, что пора готовиться к ужину.

А в последующие дни непреодолимая вальяжная рутина Бельдама перекрыла собой все, даже страх. В конце первой недели пребывания там Индия поняла, как Люкер, Дофин и Одесса могли помышлять о возвращении сюда, хотя они, очевидно, очень боялись третьего дома и всего, что его населяло. Дни в Бельдаме были настолько скучными и душными, такими высветленными и выжженными, что чувствам негде было разгуляться и они тихо сгорали заживо.

Раньше Индия не питала симпатии к южному образу жизни со всей этой повсеместной дружелюбностью, бесцеремонной жестокостью и непреодолимой апатией. Ей всегда хотелось придать этому форму, заставить стоять прямо и говорить все как есть, но она оказалась бессильна перед Бельдамом. Индия была околдована им, как Мерлин – Владычицей Озера. К полудню ее физическая вялость доходила до того, что она едва могла поднять руку, а десяти минут размышлений едва хватало на то, чтобы решить, перебраться ли с качелей веранды МакКрэев на диван-качалку на крыльце Сэвиджей. Вероятно, лучшим ее решением было распаковать вещи сразу после прибытия в Бельдам, потому что, если бы она отложила это, то, скорее всего, так и не сделала бы это до сих пор. Даже сам воздух усыплял, еда бултыхалась в животе как балласт от обеда к ужину, а мебель казалась специально разработанной для того, чтобы человек удобно располагался в ней исключительно для сна. В Бельдаме не было ничего острого, даже углы домов казались закругленными. Не было внезапных пронзительных звуков, потому что все скрывал непрекращающийся рев прибоя. Беспокойство, умная мысль, разговор – все было раздавлено под тяжестью атмосферы.

Дни и ночи были скучными, но никогда не утомляли. Прошлой осенью Индия и Люкер ездили вместе в Англию и сели на поезд из Лондона в Глазго. Центральные графства были до безобразия индустриальными, Озерный край – великолепным, но самой большой загадкой для Индии и ее отца оказались бесконечные монотонные бесплодные холмы юго-западной Шотландии. В пейзаже, который подавал себя подчеркнуто неинтересным, чувствовалось величие. Так и с Бельдамом: там ничего не происходило и ничего не могло произойти. Дни различались только по погоде: жарко или не очень; дождь; кажется, собирается дождь; вчера шел дождь, но сегодня, скорее всего, будет жарко. Индия быстро потеряла счет дням недели: время делилось только на короткие жаркие или дождливые периоды. Слова «вчера» и «завтра» могли быть исключены из их словарного запаса: «вчера» не случилось ничего, о чем сегодня стоило бы говорить, а «завтра» не сулило никаких изменений по сравнению с сегодняшним днем. Завороженная, Индия смотрела на жизнь в Бельдаме, будто из окна поезда.

Дом Сэвиджей просыпался рано, а дом МакКрэев – поздно, и время, когда все вставали, никогда не отклонявшееся на более чем четверть часа, вдоль и поперек состояло из утренней беседы. Одесса стояла на кухне и готовила череду завтраков. Поздним утром все, кроме Индии и Одессы, около часа лежали на пляже, и редко когда сразу после этого не засыпали. В полдень, когда солнце жарило настолько сильно, что даже Люкер не мог его выдержать, все заходили внутрь и разгадывали кроссворды или читали книги в мягких обложках, которые кто-то купил в Мобиле пятнадцать лет назад, или собирали один из огромных пазлов, разложенных на обеденном столе МакКрэев. В час дня, когда завтрак уже был достаточно переварен, они садились обедать, а после обеда возвращались к своим незатейливым занятиям на полчаса, прежде чем начать зевать, растягиваться на диванах-качалках или неуклюже забираться в гамаки, чтобы поспать. В течение долгого дня Одесса сидела за пазлом. Индию приводило в ярость то, что сноровка чернокожей женщины не возрастала за счет долгих часов корпения над головоломкой – она всегда сохраняла катастрофически медленный темп.

Если требовалась еда, другие припасы или стирка, Люкер, Ли и Дофин уезжали в Галф-Шорс во время отлива, когда путь был открыт. Индия, не исключив полностью мысль о том, что Бельдам – это место, откуда можно сбежать, принимала участие в первых двух экспедициях, но обнаружила, что после Бельдама Галф-Шорс был всего лишь безвкусным тесным городишком. Люди, которых она видела, были не из тех, кто мог бы взволновать воображение, они скорее вгоняли ее в тоску – при деньгах, да, но настолько лишенные вкуса, что она не считала нужным тратить на них время. Вот уж действительно Ривьера для деревенщины. Поэтому после первых вылазок Индия позволила остальным ездить в Галф-Шорс без нее, что делало и без того пустынный Бельдам еще более привлекательным для нее.

Ближе к вечеру, когда спадала жара, все снова выходили на пляж, и даже Индия позволяла себе поплескаться в волнах. Вода у берега залива всегда была яркой и чистой, и даже немногочисленные водоросли выглядели так, как будто их недавно вымыли. Индия, не привыкшая купаться в море, спросила, нельзя ли ей пойти в более спокойную лагуну Сэнт-Эльмо, но Ли сказала, что там никто не купается с тех пор, как дочка Одессы Марта-Энн утонула одиннадцать лет назад.

– Ох, – воскликнула Индия, – я даже не знала, что Одесса замужем.

– Она и не замужем, – сказала Большая Барбара, – и это даже хорошо, учитывая, кто был отцом Марты-Энн. Джонни Ред работал у нас в саду один год и украл мои лучшие азалии!

Любимым местом Индии было небольшое русло, по которому два раза в день лагуна Сэнт-Эльмо соединялась с заливом. Шириной около десяти метров и метр глубиной, оно пересыхало во время отлива. Несмотря на глубину русла, Люкер предупредил ее не переходить вброд, если там стоит вода, и когда Индия спросила почему, он ответил раздражающе расплывчато. Но во время прилива, когда вода залива поднималась и превращала Бельдам в остров, Индия и Большая Барбара сидели на краю русла и ловили крабов на удочки из тростника, а Индия захватывала пескарей большим ситом. Такое незамысловатое занятие сблизило бабушку и внучку сильнее, чем это сделала бы сотня задушевных разговоров.

Эти тихие послеполуденные часы были восхитительным временем – теплым, но не жарким, с золотистым сияющим светом, всегда остававшимся чуть дольше, чем они предполагали, и внезапно ускользавшим во тьму. Когда солнце касалось горизонта, они возвращались домой с пляжа – размахивая и хлопая полотенцами в воздухе, как будто проводя обряд прощания с уходящим днем, – вылезали из гамаков и бродили по дому или медленно возвращались обратно к лагуне Сэнт-Эльмо, чтобы посмотреть, как отсвет заката дрожит над водой.

Ужин обычно состоял только из целой кастрюли вареных крабов, и вкус был таким сладким и свежим, что никогда им не надоедал. Вечера в Бельдаме проходили удивительно быстро. Телевизора не было, а единственный транзисторный радиоприемник хранился на случай чрезвычайных ситуаций или плохой погоды. Они собирали пазлы, играли в карты, словесные игры, «Скрэббл» или «Парчиси»[6]. Индия вышивала, а Одесса, сидя в самом дальнем углу, читала Библию. В десять часов или чуть позже все отправлялись в постели и тут же засыпали, как будто измученные за день чередой эмоциональных всплесков или непрестанным трудом.

Индия, к удивлению Люкера, сразу же освоилась в Бельдаме, редко говорила о Нью-Йорке и никогда не выражала желания поскорее туда вернуться. Она даже сказала, что с радостью останется на заливе до Дня труда[7], потому что в следующую среду после него ей нужно идти в школу. Сам Люкер, давно привыкший к поздним посиделкам и широкому кругу знакомств, ожидал, что начнет выть от одиночества в Бельдаме не меньше, чем его дочь. Но он адаптировался так же легко, повторяя прошлые ленивые летние месяцы, проведенные здесь. Он ничего не делал и ни о чем не думал, и даже не чувствовал себя виноватым за то, что не работал. Когда Большая Барбара спросила, может ли он позволить себе такой длинный отпуск, Люкер ответил:

– Черт возьми, за день до отъезда я сделаю фотографий на пару пленок, и потом вся поездка окупится с одного подоходного налога.

– Но пока ты здесь, ты ничего не зарабатываешь.

– В этом году я могу попасть в налоговую категорию пониже, – он пожал плечами. – Не беспокойся обо мне, Барбара. Если я окажусь на мели в сентябре, я приду просить милостыню.

Ли всегда была счастлива в Бельдаме – как и везде и при любых обстоятельствах. Но для нее это стало одной из самых приятных передышек, последовавшей так скоро после смерти свекрови. Против Мэриэн Сэвидж Ли теперь не говорила ни слова – в конце концов, женщина мертва и больше никогда не сможет ее сломить.

Дофин, вероятно, больше всех выигрывал от уединения в Бельдаме: вдали от своих дел, вдали от Большого дома, вдали от неуклюжих попыток друзей утешить его горе. Мэриэн Сэвидж по-настоящему оплакивал только один человек – ее сын, хотя у него и не было причин так сильно ее любить. Мэри-Скот никогда не притворялась, что привязана к Мэриэн Сэвидж, и в тринадцать лет дала обет Богу, что если не выйдет замуж к моменту окончания колледжа, то пойдет в монастырь. Она отказалась от двух предложений на первом курсе и приняла постриг на свой двадцать третий день рождения.

Люкер удивился, обнаружив, что Бельдам не так сильно напоминает Дофину о Мэриэн Сэвидж, как Большой дом в Мобиле, на что Ли ответила:

– Были времена, когда Дофин приезжал сюда без нее, и у меня такое чувство, что он считает, будто она еще жива там, в Мобиле, а он просто наслаждается небольшим отпуском вдали от нее. Ты заметил, что он не привез Нэйлза. Нэйлз стал бы слишком сильным напоминанием о смерти Мэриэн.

Но какими бы ни были мысли и мотивы Дофина, его настроение заметно улучшилось за пару недель, и к его уравновешенному темпераменту и мягкости добавилось что-то вроде бодрости.

Сколько-нибудь страдала только Большая Барбара, и было это из-за отсутствия алкоголя. Она не впадала в истерику, но иногда поздно вечером у нее возникали позывы зарыться в песке, как дервиш, или исцарапать кожу осколками ракушек из-за невозможности выпить. В редкие моменты гнева она становилась несколько угрюмее и громче, чем обычно. Большая Барбара была раздражительной, нетерпеливой, беспокойной и всегда голодной. И лишь с большой неохотой она признала, что чувствует себя намного лучше, чем несколько месяцев назад. В момент крайней слабости она пообещала, что, когда откроют клетку и позволят ей улететь обратно в Мобил, она продолжит воздержание, «хоть я и знаю, что все в городе будут говорить, будто я поехала в Хьюстон просить доктора ДеБейкери изъять стакан у меня из руки…»

Одесса оставалась Одессой, и изо дня в день не высказывала ни пожеланий, ни жалоб, но всегда была довольной и спокойной.

Глава 13

На самом же деле и весь Бельдам в течение этих недель был довольным и спокойным, но его обитатели поняли это лишь тогда, когда спокойствие нарушилось – однажды утром в четверг, в конце июня. Именно тогда, как раз в то время, когда Индия пила первую чашку кофе, среди них появился Лоутон МакКрэй, прибывший не на «Джипе» или «Скауте», а на небольшой лодке, арендованной в Галф-Шорс. С собой он привез высокого толстого человека в больших очках и помятом костюме из жатого ситца. Лоутона встретили с легким удивлением, так как его визита вовсе не ожидали, а к его спутнику обращались с небрежной вежливостью, за исключением Дофина, который был искренне рад каждому.

Да и приехали-то они проведать Дофина; и Дофин, Лоутон и человек в помятом костюме – его звали Сонни Джо Блэк – сразу же заперлись в гостиной Сэвиджей.

– Должно быть, средства Лоутона на исходе, – сказал Люкер своей матери на веранде дома МакКрэев. – Ли, – обратился он через плечо к сестре, – тебе нужно сказать Дофину, чтобы он не давал Лоутону ни цента. Давать ему деньги – что псу под хвост.

– А что если Лоутон выиграет! – воскликнула Большая Барбара.

– Тогда Дофину придется учиться жить с чувством вины за то, что он помог избраться такому человеку на должность в правительстве, – ответил Люкер.

Спустя полчаса Лоутон МакКрэй в одиночестве пересек двор. Накрапывал легкий дождь, так что даже взъерошенный белый песок, изрешеченный и покрытый ракушками, казалось, впитывал в себя серость неба. Лоутон сел на качели рядом с женой.

– Лоутон, – заметила Большая Барбара, – мы и не ждали тебя сегодня!

– Если бы вы провели сюда телефон, я бы позвонил. В Гаске есть телефоны, можно было бы и здесь поставить.

– Дофин не хочет портить вид телефонными столбами, – сказала Ли, – и я с ним согласна. У нас здесь никогда не было телефона, и, сдается мне, мы сможем еще немного потерпеть.

– Барбара, – обратился к жене Лоутон, – как дела?

– Я в порядке.

– Как у нее дела? – спросил Лоутон сына.

– Она в порядке, – угрюмо ответил Люкер.

Лоутон всегда портил Люкеру настроение.

– Она в порядке! – воскликнули Ли и Индия, прежде чем их спросили.

– Кто этот человек, которого ты сюда привез? – спросил Люкер. – Что ему нужно от Дофина?

– Да так, – ответил Лоутон МакКрэй, – обсуждают дела, просто обсуждают дела.

– Какие дела, папочка? – спросила Ли.

Лоутон МакКрэй медленно пожал широкими мягкими плечами и вместо ответа на вопрос дочери сказал:

– Я хотел поговорить со всеми вами кое о чем. Недолго. Сейчас, я почти уверен, вы провели здесь уже как раз столько времени, сколько нужно, – он оглядел серый дождливый пейзаж, открывавшийся в Бельдаме в тот день, – и мне было бы очень приятно, если бы вы все задумались о возвращении в Мобил к Четвертому июля. Там будут встречи и вечеринки, и все такое, и мне абсолютно не повредит, если ты, Барбара, сходишь со мной на парочку из них.

– Ты уверен, что доверяешь мне настолько? Не боишься, что меня вырвет прямо на соседа по столику?

– Я вижу, Барбара, что у тебя здесь все очень здорово получается. Люкер и Ли – они хорошо о тебе позаботились. И это сильно тебя изменило. Я был бы признателен, если бы ты вернулась на несколько дней – четвертого, во вторник, и помогала бы мне с субботы по среду, например. На некоторые мероприятия ты сможешь пойти со мной, а на некоторые – одна.

– О, Лоутон, – улыбнулась Большая Барбара, и в ее голосе прозвучала застенчивая благодарность, – конечно, я приеду. Ты хочешь, чтобы Ли и Дофин тоже там были?

– Не помешает. Никогда не помешает иметь Дофина рядом – все о нем такого высокого мнения. И о Ли тоже. Никто в Мобиле не располагает столькими деньгами и уважением, как Дофин. Вы хорошо держитесь после смерти Мэриэн, не так ли? – спросил он свою дочь.

– Все нормально, – ответила Ли.

– Когда поступят деньги?

– Еще не знаю, – сказала Ли. – Дофин должен съездить через несколько дней, чтобы разобраться с завещанием.

– Разве ты не хочешь, чтобы Люкер тоже тебя представлял? – вежливо спросила Индия Лоутона.

– Ага, – засмеялся Люкер, – мы с Индией проведем для твоей кампании небольшой урок «нью-йоркости». Как тебе такое?

– Спасибо, Люкер, – тяжело ответил Лоутон. – Очень ценю, Индия. Я рад получить любую помощь, но, скажу вам, что, если вы предпочтете остаться в Бельдаме, я не буду умолять вас. Я знаю, что вы редко бываете здесь, и нет причин, по которым вам нужно было бы участвовать в выборах, к которым вы на самом деле не имеете никакого отношения…

– Вот что я тебе скажу, Лоутон, – перебил Люкер, – однажды мы приедем в Белфорест, и я сделаю рекламное фото, на котором ты стоишь в куче удобрений.

– Очень ценю это, Люкер, – серьезно ответил Лоутон. – Поживем – увидим, – он потянул за рукав рубашки, намокшей от воды, что капала с крыши на перила крыльца и разлеталась оттуда брызгами. – Ну же, видите – я вот-вот здесь утону. Пойду внутрь, подожду, пока Сонни Джо закончит говорить с Дофином. Барбара, хочешь зайти и поговорить со мной пару минут?

Слегка нервничая, Большая Барбара согласилась и последовала за мужем в дом.

– Этот человек выводит меня из себя, – сказал Люкер дочери и сестре.

– Не позволяй ему так тебе докучать, – ответила Ли. – Он всегда был таким.

– Индия, посмотри в окно – ты видишь, куда они пошли?

– Поднялись наверх, – ответила Индия, уже наблюдавшая за ними.

– Он не хочет, чтобы мы слышали, – вздохнула Ли. – Мама чувствовала себя так хорошо – надеюсь, он не скажет ей ничего, что ее расстроит.

– Одно его прибытие ее расстроило, – сказал Люкер. – Разве не видишь, какая она нервная.

Ли кивнула.

– Иногда папа расстраивает ее, даже не желая этого.

– Папа – засранец, – наконец сказал Люкер. Он вспомнил, сколько раз в детстве видел, как Лоутон сопровождал Большую Барбару в их спальню; они оставались там на час, и Люкер мог слышать сквозь стены их голоса, загадочные, низкие и серьезные. Большая Барбара выходила в слезах и хотела выпить – независимо от времени суток. Казалось, что ничего не изменилось; но теперь, когда ему исполнилось тридцать три, Люкер имел некоторое представление о том, что говорилось в спальне наверху.

Люкер, Индия и Ли молча сидели на крыльце; цепи качелей скрипели во влажном воздухе. Залив был серебристо-серым, чистым и холодным, а волны – выше, чем обычно. Время от времени ветер приносил обрывки слов, сказанных наверху Лоутоном или Барбарой.

– Ненавижу, когда они вот так уходят наверх, – сказала Ли, и Люкер знал, что она помнила то же, что и он.

Прикрыв голову газетой, Одесса прошла через двор от дома Сэвиджей и поднялась на крыльцо. Она села на стул немного поодаль от других, вытащила Библию из бумажного пакета и заметила:

– Сегодня и делать нечего, кроме как читать…

– Они все еще там разговаривают, Дофин и тот человек? – спросила Ли.

Одесса кивнула.

– О чем они говорят? Ты что-нибудь слышала? – спросил Люкер.

Одесса кивнула.

– Слышала. Я убиралась наверху и слышала, о чем они говорили. Я слышала, что сказал мистер Лоутон и тот другой человек.

– И что они сказали? – снова спросил Люкер, чей интерес только возрос от нерешительности Одессы.

– Мистер Лоутон пытается заставить мистера Дофина продать Бельдам… – сказала Одесса, поджав губы.

– Что?! – воскликнула Ли.

– Вот дерьмо! – с отвращением выдохнул Люкер.

– Нефть, – сказала Одесса. – Они говорят, что здесь есть нефть, – она неопределенно показала на серую воду, – и им нужно все это место для установки аппаратуры. Они хотят снести дома.

– Черт бы побрал этого ублюдка, – тихо сказал Люкер своей дочери, и она кивнула в знак согласия с проклятьем.

– Дофин не станет продавать, – сказала Ли брату. – Он не позволит Лоутону себя уговорить.

Индия встала и указала на лагуну Сэнт-Эльмо.

– Почему они не покупают землю там? Дальше по побережью? Разве это не то же самое? Там не пришлось бы сносить дома.

Люкер ответил:

– В той части побережья мелководье. Только здесь, прямо вдоль Бельдама, у залива есть хоть какая-то глубина.

– Они сказали, что только это место подойдет, – подтвердила Одесса.

– Так вот зачем здесь этот человек, – сказал Люкер. – Ли, если Дофин продаст, у тебя будет достаточно шекелей, чтобы вымостить ими дорогу Дикси Грейвс.

– Надеюсь, что он не продаст, – пожала плечами Ли. – У нас сейчас так много денег, что, думаю, мне следовало бы нанять двадцать семь горничных вместо трех.

– Итак, – обратился Люкер к Одессе, – что Дофин сказал тому человеку?

– Сказал, что подумает, вот и все, сказал, что подумает. А когда я спустилась вниз, на столе была разложена куча карт, и тот человек что-то показывал Дофину.

– Дофин просто ведет себя вежливо, – сказала Ли.

– Индия, – сказал Люкер, – почему бы тебе не сбегать за ножиком для льда и не пробить несколько дырочек в той лодке?

Спустя несколько минут Лоутон, закончив разговор с Большой Барбарой, спустился и ушел, не сказав больше ни слова семье. Индия со своего поста в углу веранды сообщила, что он вошел через черный ход в дом Сэвиджей. Десять минут спустя он вернулся под дождем в сопровождении Сонни Джо Блэка и Дофина. И Сонни Джо, и Лоутон сердечно попрощались с Дофином, наказали тщательно все обдумать и договорились обсудить всё еще раз, когда Дофин вернется в Мобил первого июля.

Люкер, Ли и Индия ответили на вежливые прощания мужчин со сдержанностью, граничащей с грубостью. Большая Барбара не вышла проводить мужа, она так и осталась в спальне наверху.

Когда лодка с шипением отплыла в сторону Галф-Шорс, Люкер заметил:

– Может быть, если дождь не прекратится, он смоет эту вонь.

Дофин заверил их, что не давал никаких обещаний мистер Блэку, очень приятному человеку, и что у него нет никакого намерения продавать или сдавать в аренду какие-либо земли, которыми он владел на побережье залива. Он согласился с женой, что у него и без этого денег достаточно.

– Но, господи, – вздохнул Дофин, – Лоутон за это так радел, говорил, что я нанесу смертельный удар всему арабскому миру, если продам Бельдам. Он остановил меня и сказал, что нефтяные компании заплатят за Бельдам столько, что я смогу купить себе пять округов в Южной Каролине.

– Ты будешь дураком, если послушаешься этого человека, – сказал Люкер. – Он тебе яйца отлижет, если это положит ему лишний доллар в карман. Надеюсь, ты сказал ему, чтобы он отвалил.

– Ох, Люкер, – сказал Дофин, встревоженный тем, как его собеседник выражается перед тремя женщинами, – я не мог сказать ничего подобного. Мне нравится Лоутон. И я не хочу с ним враждовать. Видишь ли, я должен поддерживать его доверие, чтобы убедить, что мне не стоит продавать или сдавать в аренду Бельдам. А потом я попытаюсь доказать, что и ему не стоит ничего продавать.

– Что? – воскликнул Люкер. – Он не сможет продать без тебя, он…

– Нет, сможет, – сказал Дофин. – Лоутон единолично владеет этим домом, и, если он захочет продать его нефтяным компаниям, я не смогу препятствовать. Они снесут ваш дом и построят док, и тогда атмосфера места будет просто разрушена, и я в конечном итоге тоже продам свой…

Были опасения, что Лоутон оставил Большую Барбару в плохом настроении. Сидящие на крыльце внизу поручили Индии подняться в комнату и проверить ее состояние. Индия постучала в дверь, и Большая Барбара крикнула изнутри:

– Кто там?

– Индия!

– О, деточка, входи! – Большая Барбара сидела на кровати, прислонившись к изголовью, и изучала свое заплаканное лицо в зеркальце.

– Все хорошо? – вежливо спросила Индия. – Они прислали меня проверить.

– Деточка, – улыбнулась Большая Барбара, – мне так хорошо, ты даже не поверишь!

– Правда?

– Чистейшая правда.

– Что сказал Лоутон?

– Он сказал, по его мнению, у меня замечательный прогресс, и он уверен, что со мной все будет в порядке, а если со мной все будет в порядке, то нет никакой необходимости в разводе, и все между нами теперь будет хорошо на веки вечные. Вот что Лоутон мне сказал. Признаюсь тебе: когда он сказал, что хочет поговорить со мной, я была уверена, что он назовет дату, в которую нужно будет приехать и подписать документы о разводе. Но вместо этого он наговорил мне таких приятных вещей, что я вызвалась уехать с ним сегодня же. Я сказала, что проеду весь путь до Галф-Шорс на той крохотной лодочке, даже если мне придется сидеть у него на коленях, но он сказал, что нет, я должна остаться здесь и почувствовать себя по-настоящему хорошо перед тем, как вернуться и начать помогать с кампанией. Все вы, дети, недооцениваете Лоутона. Вы не признаете его истинную ценность.

– Полагаю, что так, – сухо заметила Индия.

– А я знаю, что это так. И думаю, что все сидят там сейчас на крыльце, ожидая узнать, как я тут, верно?

Индия кивнула.

– Ну, тогда иди и скажи им, что со мной все в порядке.

– А почему ты не спустишься?

– Вся в слезах? Люкер увидит, что я плакала, и не поверит, что я счастлива. Иди скажи им, что я тут играю на арфе, а потом возвращайся обратно и поговори со мной.

Индия сделала, как было сказано, и, что и предсказывала его мать, Люкер не мог поверить, что Лоутон принес Большой Барбаре хорошие новости.

– Она просто храбрится, – сообщил он остальным.

– Я так не думаю, – сказала Индия. – Она кажется по-настоящему счастливой и хочет, чтобы я вернулась и поговорила с ней.

– Лучше я пойду и поговорю с ней, – ответил Люкер. – Этот человек не сказал ни слова правды за все время, пока был здесь сегодня, он…

– Не ходи, – сказала Ли, когда ее брат встал с качелей.

– Оставьте ее в покое хоть ненадолго, – поддержал Дофин.

Одесса кивнула, соглашаясь с этим советом.

Люкер печально покачал головой.

– Вы же знаете, что бы он ей ни сказал, он лгал. А она приняла это за чистую монету, как всегда. Почему она…

– Если прямо сейчас она счастлива, – сказала Ли, – не надо это портить. Человеку есть над чем подумать, если он пытается изменить свою жизнь к лучшему. Когда отказываешься от спиртного, меньше всего хочешь услышать, что твой муж тебе лжет, – и, Люкер, ты не знаешь наверняка, что он лгал!

– Тогда возвращайся обратно, Индия. Иди и поговори с ней, если она этого хочет, – предложил Дофин.

Индия вернулась к Большой Барбаре и села у изножья кровати.

– Деточка, – воскликнула Большая Барбара, – ты нанесла столько песка, и теперь он весь у меня на простыне. Встань и стряхни его! – потребовала она беззлобно.

Индия слезла с кровати и осторожно смахнула песок с простыни. Затем она вытряхнула его из туфель, вывернула манжеты и взмахнула фалдами рубашки. Вокруг нее у края кровати образовался маленький круг песка.

– Индия, я никогда не видела, чтобы кто-то настолько сильно притягивал песок, как ты!

Индия не выходила из дома все утро. Как песок попал в манжеты и туфли? Об этом, однако, она ничего не сказала своей бабушке, а стала рассказывать Большой Барбаре кое-что о жизни в Верхнем Вест-Сайде.

Глава 14

После отъезда Лоутона МакКрэя и Сонни Джо Блэка жители Бельдама почувствовали себя несчастными. Их огорчала не только перспектива перемен для самих себя, их возвращение в Мобил исключительно для выгоды Лоутона, в то время как им было так хорошо в Бельдаме. То, что сам Бельдам – рассматриваемый как место и как предмет – мог быть обречен, было для них почти невыносимо. Люкер сказал сестре, что, возможно, будет жить полной жизнью, если вдруг уедет завтра и никогда больше сюда не вернется, но только до тех пор, пока будет уверен, что Бельдам остается прежним, а если же он узнает, что это место сильно изменилось или полностью разрушено, его жизнь изрядно оскудеет. Для них всех Бельдам представлял собой справедливую и доступную награду за страдания, неудачи и труды в этом мире – словно рай на земле, и он напоминал другой, библейский рай, – тем, что был светлым, далеким, вневременным и пустым. И то, что в таком несовершенном мире такое совершенство, как Бельдам, должно подвергнуться опасности со стороны Лоутона МакКрэя, этого грубого коварного сукина сына, было оскорблением для каждого человека, способного хоть чем-то дорожить.

И это самое совершенство Бельдама подавило их гнев и тревогу. Дождь продолжался днем и ночью, но на следующее утро стало светло и жарко, и пар поднимался из тысяч воронок лагуны Сэнт-Эльмо уже в семь часов. Дофин поклялся, что никто не навредит Бельдаму, пока он жив, и другие спокойно позволили себе в это поверить. К полудню, когда Большая Барбара жаловалась на жару похуже, чем в кипящем котле, никто уже не думал о Лоутоне МакКрэе, и ничто их не огорчало так, как мысль об отъезде в Мобил на следующей неделе. Они вполне могли вернуться в Бельдам после четвертого, но понимали, что такой перерыв испортит все очарование отпуска.

Визит Лоутона МакКрэя больше всех потряс Индию. Из-за своей юности она не понимала тонкого языка угроз, убеждений и намеков южных бизнесменов и была уверена, что Лоутон МакКрэй сможет проигнорировать возражения мягкотелого Дофина, и Бельдам – куда она уже распланировала ежегодные визиты с отцом до конца времен – будет стерт с лица земли. А потом сделанные ею фотографии дома можно будет найти на страницах нового издания «Затерянной архитектуры Америки». Ее немного утешала мысль, что Люкер в конечном итоге станет богатым благодаря сделке с нефтяными компаниями, но затем она начала опасаться, что дедушка найдет способ лишить своего сына законной доли доходов. Остальные весело послали Лоутона МакКрэя в преисподнюю, но для Индии он восстал оттуда с черной кожей и красными крыльями, и его зловонная тень накрыла весь Бельдам.

Индии МакКрэй нравилось иметь врагов. В школе она всегда выбирала в классе ребенка, которого наполовину презирала, наполовину боялась, с кем обращалась одновременно и пренебрежительно, и уважительно, поочередно то плевалась на него, то перед ним стелилась. Эта модель поведения стала настолько очевидна для учителей, что они позвали Люкера, объяснили ситуацию и посоветовали отвести Индию на терапию. В тот вечер Люкер сказал Индии, что она просто маленькая дурочка, и если она и хочет кого-то ненавидеть, то нет лучше выбора, чем ненавидеть мать (которую они видели на улице неделю назад). Индия приняла этот совет, а когда эта женщина перестала представлять угрозу, ее место занял управляющий соседнего здания, жестоко обращавшийся с животными, но он был забыт в Алабаме, где не было визга и писка, напоминающих Индии о его предосудительном времяпрепровождении.

В Бельдаме врагом стала Одесса, но не потому, что она сделала что-то плохое, и даже не потому, что Индия инстинктивно ее недолюбливала, а только потому, что ей было неудобно ненавидеть кого-то другого: Люкера, Большую Барбару, Ли или Дофина.

Индия всегда считала себя политически либеральной – как и Люкер, – и этот либерализм создавал ей проблемы со слугами. Другие атрибуты богатых не беспокоили ее, и Индия часто пользовалась щедростью некоторых друзей Люкера: выходные в больших домах, поездки на лимузинах и частных самолетах, белужья икра и шампанское «Дом Периньон», закрытые показы и пустые пляжи – всем этим она наслаждалась без зазрения совести. А вот слуги ходили, разговаривали и чувствовали, но при этом не были равны, и Индия считала, что иметь с ними дело практически невозможно. Она ничего не просила у Одессы и предпочла бы готовить сама себе всю еду, чем приняла бы обслуживание чернокожей женщины, но Одесса настаивала на том, что эта кухня принадлежит только ей. Кухней же в доме МакКрэев Индия пользоваться не могла, потому что там даже не были подключены газ и холодильник.

Но Лоутону МакКрэю удалось триумфально занять то место, на котором Одесса находилась в воображении Индии лишь условно. Этот мужчина идеально подходил на роль врага – так же идеально, как и ее мать: презренный, жестокий, могущественный и представляющий непосредственную угрозу. Поэтому уже вечером того самого дня, когда приезжал Лоутон, все заметили перемену в отношении Индии к Одессе: улыбка, которой никогда раньше не было, готовность работать вместе над пазлом, персональное и искреннее пожелание спокойной ночи.

Однажды дождливой ночью Индия лежала в постели, ожидая своего отца; у них сохранился обычай разговаривать несколько минут в конце дня, несмотря на то что в Бельдаме ничего не происходило. Свет в доме МакКрэев погас, темно было и в доме Сэвиджей на другой стороне дороги. Залив во время отлива казался грубым и далеким. Впервые с момента приезда Индии понадобилась не только простыня, но и одеяло, и даже тогда она пару раз вздрогнула от холода. Дождь хлестал через открытые окна и заливал пол комнаты.

Индия передвинула кровать еще в первую ночь, и теперь там, где она сидела, было видно окно спальни третьего дома. Но только в хорошую погоду и по ночам, когда светила луна; сейчас же за подоконником была тьма.

Люкер вошел и остановился у окна, выходившего на воду.

– Черт побери! – сказал он. – Я даже не вижу гребаного залива!

Индия, глаза которой привыкли к темноте, могла видеть только, как отец отошел от окна и прислонился к стене, скрестив руки на груди.

– Заметил, что, когда ты сюда приезжаешь, твой акцент возвращается? – спросила она.

– Нет, – он засмеялся, – правда?

– Не можешь отличить?

– Нет, не можу.

– Что ж, – сказала Индия, – во-первых, ты сказал «не можу» вместо «не могу». И начинаешь говорить, как Большая Барбара. В Нью-Йорке у тебя вообще нет акцента, никто не догадывается, что ты из Алабамы. В Нью-Йорке ты говоришь с акцентом только по телефону с кем-то из Алабамы. Тогда он возвращается.

– Когда я приехал в Колумбию, – сказал Люкер, – из-за южного акцента все думали, что я тупица, и потребовалось столько времени, чтобы доказать людям, что я не мудак, что я решил избавиться от акцента раз и навсегда.

– Как ты это сделал? Я имею в виду, избавился от акцента.

– Я просто сказал себе: «Я больше не буду так разговаривать». И перестал.

– По-моему, это круто, – сказала Индия.

– Угу, – ответил Люкер из темноты.

– Расскажи мне про Одессу, – попросила Индия.

– В каком смысле? Что ты хочешь узнать?

– Не знаю. Просто расскажи про нее. Расскажи про ее дочку, которая утонула.

– Меня тогда здесь не было, была только Ли. Это случилось лет десять-одиннадцать назад – я уже был женат. У Одессы и ее сожителя Джонни Реда родилась маленькая девочка по имени Марта-Энн. Большая Барбара права, Джонни Ред никуда не годится. Сэвиджи вроде как заботились о нем ради Одессы. Они жили вместе время от времени, но в основном раздельно. Как бы то ни было, Марта-Энн приезжала в Бельдам с Одессой и помогала по дому, но в основном приходила сюда играть. Что ж, ты должна помнить, что десять – пятнадцать лет назад на Юге было не так свободно, как сейчас…

– Свободно?

– Я говорю о чернокожих. Здесь тогда еще было разрешено рабовладение. Считалось неправильным разрешать Марте-Энн находиться на той стороне залива, где были белые. Марте-Энн пришлось плавать в лагуне Сэнт-Эльмо.

– Но это полная чушь! – возмущенно воскликнула Индия.

– Я знаю, – сказал Люкер, – и на самом деле девочке никто ничего не говорил. Это была одна из негласных условностей. Ты можешь заметить, что Одесса все еще соблюдает их. Она никогда не ест с нами за одним столом, всегда садится как можно дальше. Дело не в том, что мы ее не принимаем или что-то подобное – ты знаешь, как сильно ее любит Дофин, – ей просто неудобно. Итак, однажды Марта-Энн играла прямо перед домом Сэвиджей в лагуне, как обычно, гонялась за птицами по всему пляжу, пыталась покормить их или еще что. И она умчалась за ними на другую сторону третьего дома. Одесса работала на втором этаже, поглядывая за Мартой-Энн в окно, и крикнула ей, чтобы девочка туда не ходила.

– Почему нет? – удивилась Индия.

– Одесса боялась, что она зайдет там в воду. А там, за косой, много странных перекрестных потоков. Подводные течения ужасные. Никто там не купается. Кажется, что там мелко, но легко затянет прямо на глубину. Это и случилось с Мартой-Энн. Она зашла в воду, и ее унесло. Одесса спустилась за Мартой-Энн и услышала, как та кричит, но когда она обошла третий дом, крики прекратились, и Марта-Энн уже утонула. И ее тело так и не вынесло на берег.

– Как Одесса это восприняла?

– Не знаю, – сказал Люкер. – Меня здесь не было.

– А откуда ты знаешь, что Марта-Энн утонула?

Люкер помолчал, прежде чем ответить, и Индии было жаль, что в темноте она не видела выражения его лица.

– Что ты имеешь в виду?

– Откуда ты знаешь, что она именно утонула? – повторила Индия. – Ведь никто не видел, как она заходит в воду.

– А что еще могло с ней случиться?

– Третий дом. Что если она вошла в третий дом?

– Она не могла. Дом был заперт, он всегда заперт. К тому же она гуляла у передней части дома, а двери и окна там уже начало засыпать. И что, если бы она вошла туда, Индия? Она бы так же и вышла. Но тело так и не нашли. Хоронить было нечего.

– А что если она еще внутри? В смысле, ее тело. Никто ее там не искал, так ведь? Никто не заходил в дом и не проверял, там она или нет?

– Индия, ты говоришь глупости. Я пошел спать. Я себе тут задницу отморозил…

– А почему Дофин так любит Одессу? – внезапно спросила Индия.

– Потому что она всегда хорошо относилась к нему, – сказал Люкер, останавливаясь, чтобы ответить на вполне разумный вопрос. – Одесса любит Дофина так, как его должна была любить Мэриэн Сэвидж.

– Одесса всегда работала на Сэвиджей?

– Я не знаю. По крайней мере, лет тридцать пять точно. Одесса начала приезжать сюда много лет назад, даже до того, как мы купили дом, – она помнит Хайтауэров. Но когда Дофин был маленьким, он с чем-то слег, с какой-то лихорадкой или типа того, и все думали, что он умрет. Это случилось летом, мы все были здесь, в Бельдаме – Дарнли и Мэри-Скот, Ли и я. Но Дофин остался в Мобиле, и Одесса была с ним. Дарнли и Мэри-Скот постоянно говорили о похоронах, потому что все были уверены, что он умрет. Ботвелл Сэвидж, папа Дофина, раз в неделю ездил в Мобил, чтобы проверить, жив ли он…

– И что случилось?

– Одесса вылечила его. Не знаю как, и никто не знает, но она его вылечила. Дофин говорит, что она дала ему что-то поесть, и он выздоровел.

– Может, он просто поправился – может, врачи вылечили его.

– Индия, врачи сказали, что он умрет.

– Да, но…

– Но все дело в том, что Дофин думает, что это Одесса спасла ему жизнь, а он уже тогда прекрасно понимал – думаю, ему было не больше шести или семи лет, – что никого из Сэвиджей не волнует, жив он или мертв.

– Это ясно, – ответила Индия, – но разве кто-нибудь еще поверил, что Одесса спасла ему жизнь? Или это только Дофин так решил? А что думала Мэриэн Сэвидж?

– Ну, – сказал Люкер, – она говорила, что в это не верит. Она сказала, что Дофина вылечил пенициллин, но вообще-то у Дофина аллергия на пенициллин. После этого Мэриэн Сэвидж невзлюбила Одессу, она вроде как обвиняла ее в том, что та сохранила жизнь Дофину. Думаю, она хотела уволить Одессу, но Мэриэн Сэвидж не из тех женщин, которые разрывают связи только из-за того, что ненавидит тебя всем гребаным сердцем. Как бы там ни было, заболев, Мэриэн не оставила больше никакой прислуги, кроме Одессы. Видишь ли, она хотела, чтобы Одесса ее вылечила. Она пятьдесят раз на дню умоляла Одессу дать ей съесть что-то, что ее исцелит.

– Откуда ты все это знаешь?

– Дофин рассказал. А ему – Одесса.

– Она правда думала, что Одесса сможет ее вылечить?

Люкер кивнул.

– Мэриэн Сэвидж обвиняла Дофина в своей болезни – она сказала, что, если бы тот не женился на Ли, она бы не заболела раком. Она и Ли это сказала. Половину времени Мэриэн обвиняла Ли и Дофина, а другую – делала вид, что совсем не больна, что с ней все в порядке.

– Настоящая сука, да?

– Непробиваемая. А потом она обвиняла Одессу в том, что ей не становилось лучше. Она жаловалась, что Одесса не дает ей того, что может ее вылечить, а затем вообще начала говорить, что та подкладывает ей в еду что-то, от чего становится только хуже.

– Не понимаю, почему Одесса продолжала работать на них.

Люкер пожал плечами.

– Потому что здесь все так и делается. Одесса думала не столько о том, что оставит Мэриэн Сэвидж, а о том, что бросит Дофина и Ли.

– Комплекс мученика, – сказала Индия.

– Нет, – ответил Люкер. – Просто здесь так принято.

– Если бы ты был таким, ты бы остался с мамой.

– Знаю, – сказал он, – но я не совсем такой. Думаю, я вовремя выбрался. Как бы то ни было, – продолжил Люкер, – Мэриэн Сэвидж приехала сюда в последней надежде уговорить Одессу вылечить ее. Она сказала Одессе: «Спаси меня так же, как спасла Дофина».

– И что сделала Одесса?

– Одесса сказала ей, что Дофина вылечили уколом пенициллина.

– Так Одесса позволила ей умереть?

– Индия, ты только что сказала, что не веришь в то, что Одесса вылечила Дофина…

Индия задумалась, но так и не смогла решить, как к этому относиться.

Глава 15

На следующий день Индия покинула Бельдам впервые почти за три недели. Ли отвезла ее и Одессу в Галф-Шорс, высадила у прачечной, а сама поехала в Фэйрхоуп купить кое-какой одежды. Услышав о намерении дочери сопровождать его сестру и Одессу, Люкер предупредил Индию:

– Слушай, я не хочу, чтобы ты загоняла Одессу в угол и задавала ей всевозможные вопросы о Марте-Энн или еще о чем-нибудь.

– Марта-Энн умерла почти до моего рождения. Ты думаешь, Одесса все еще из-за этого грустит?

– Я считаю, что это не твое собачье дело, – ответил Люкер, скривившись.

Индия пообещала ни о чем не спрашивать.

После того как одежда была загружена в стиральные машины, Индия и Одесса сели в конце ряда пластиковых стульев, привинченных к бетону перед прачечной. В тот день по всей Алабаме стояла невыносимая жара, но нигде не было жарче, чем в округе Болдуин, а в округе Болдуин не нашлось бы места хуже, чем Галф-Шорс, а в Галф-Шорс эпицентр жары приходился на маленькое зеленое бетонное здание, в котором размещались почта и прачечная. Термометр на затененной стене показывал сорок два градуса.

– Одесса, – начала Индия, – я хочу поговорить с тобой кое о чем, если ты не против.

– О чем, деточка?

– О третьем доме, – Индия ожидала увидеть признаки беспокойства, но Одесса никак не отреагировала.

– Что ты хочешь узнать? Ты его однажды фотографировала.

– Ты указала мне, какие снимки сделать.

Одесса кивнула, и Индия не знала, как продолжить разговор.

– Люкер боится третьего дома, – наконец сказала Индия, – и Дофин тоже. Я не разговаривала толком с Ли и Большой Барбарой, но…

– Они тоже пужаются, – сказала Одесса.

– Ты знаешь почему?

Одесса кивнула.

– И почему?

– Причина в том, что внутри.

Плечи Индии сжались.

– Что ты хочешь сказать?

– В некоторых домах что-то есть внутри, а в некоторых – нет. Ты разве не знаешь?

– В смысле, призраки?

– Не! Не то. Просто в некоторых домах есть что-то внутри – навроде духа. Ни призраков, ни мертвецов, вернувшихся с того света. Мертвые попадают в рай, мертвые попадают в ад. Они здесь не околачиваются. Ничего такого. Это просто нечто, что может находиться внутри дома.

– Как узнать, есть ли оно там?

– О, можно только почувствовать! Как еще узнать? Заходишь в дом и вмиг понимаешь. Не то чтобы там опасно или вроде того, просто в доме что-то есть.

– То есть, например, если кто-то умер внутри, тогда к дому привязывается какой-то дух?

– Не, – сказала Одесса, – не так это работает. Это ты так говоришь и думаешь о духах. Духи не так устроены, не так, как мы хотим. Они не следуют правилам, которые ты для них придумаешь. Неважно, умер там кто-то или убит. Даже если дом новый – в нем что-то либо есть, либо нет, и можно это почувствовать, вот и все.

Индия понимающе кивнула.

– Теперь о третьем доме, – продолжила Одесса, – не нужно даже заходить внутрь, чтобы знать, что в нем что-то есть, ты чувствуешь это сразу, с первого взгляда, не так ли, дитя? Ты ведь сама почувствовала? Я же не сижу тут и не рассказываю тебе о том, чего ты и знать не знаешь?

– Нет, ты права, – сказала Индия. – Я знаю, что в доме что-то есть.

Она замолчала на мгновение и вместе с Одессой уставилась на залив, что просвечивал между маленькими квадратными домами через дорогу. Солнце ослепляло отражением в воде. Жар дрожащими волнами поднимался от черного асфальта дороги. Мимо прошла девушка с большим пляжным зонтом, подпрыгивающим на ее плече, а золотистый ретривер бросился на него и ухватился зубами.

– Если в доме что-то есть, – спросила Индия, – это можно увидеть?

Одесса резко взглянула на Индию, затем снова перевела взгляд на залив.

– О, я много чего видела, – медленно проговорила она.

– Что именно? – нетерпеливо спросила Индия.

– Свет, – сказала она, – свет в доме. В смысле, даже не свет, а разные оттенки темноты. Иногда я просыпаюсь ночью и думаю, что просто лежу в своей постели, а потом открываю глаза, и оказывается, что уже не лежу. Я стою у окна, смотрю на третий дом и как будто вижу какое-то движение из комнаты в комнату. Конечно, на самом деле ничего не видно, потому что там очень темно, но я вижу движение в комнатах, разные оттенки тьмы, предметы, которые меняются местами. Внутри дома закрываются двери. Иногда что-нибудь ломается.

Индия резко затаила дыхание, но Одесса предпочла этого не заметить.

– Но там не призраки, – сказала она, – нет там их. Просто духи в доме, которые пытаются заставить нас верить в призраков. Дух хочет, чтобы мы подумали, что это мертвые возвращаются, и мы сможем с ними поговорить, а они скажут, где зарыты деньги и все такое…

– Но зачем? – удивилась Индия. – Зачем духу таким заниматься?

– Духи хотят нас одурачить. Потому что они плохие – просто плохие, вот и все.

– А этот дух, он внутри дома, или это и есть сам дом? В смысле, есть ли у духа тело – даже не тело, есть ли у него форма? Ее можно увидеть? А если увидишь, как поймешь, что это она? Или это просто весь дом целиком?

– Деточка, – сказала Одесса, – ты что-то видела, – она подняла руку и отлепила ткань от потной черной кожи. – Ты видела что-то, да?

– Я видела больше чем просто тьму, – ответила Индия. – Там было кое-что еще. Я взобралась на вершину дюны и посмотрела в окно. Поднималась дважды, и каждый раз что-то видела.

– Не рассказывай мне! – воскликнула Одесса. – Я не хочу знать, что ты видела, деточка!

Она схватила Индию за руку, но Индия лихорадочно продолжила:

– Послушай, Одесса, когда я впервые увидела эту комнату, она была идеальной, как будто ее не трогали пятьдесят лет, а потом заглянула внутрь и там закрылась дверь. Кто-то был в коридоре, и они захлопнули дверь, пока я стояла снаружи и смотрела в окно…

– Деточка, не говори мне!

– … а когда вернулась на следующий день, потому что мне показалось, что все привиделось, и посмотрела в окно, песок начал сыпаться в комнату, потому что я выбила в окне стекло…

– Нет! – сказала Одесса и зажала рот ребенка черной ладонью.

Индия схватила Одессу за запястье и оттолкнула его.

– И там было что-то в песке, – прошептала она. – Что-то, сделанное из песка. Оно лежало под окном в дюне и знало, что я пришла. Одесса, это была…

Другая рука Одессы поднялась и заткнула Индии рот.

Глава 16

Через пару дней после визита Лоутона МакКрэя в Бельдам Дофин Сэвидж вернулся в Мобил на оглашение завещания матери. Ли вызвалась сопровождать его, но он заверил ее, что в этом нет необходимости. Поскольку он знал содержание документа, чтение было лишь формальностью. Завещание было составлено в соответствии с его собственной консультацией с семейным адвокатом, и понадобилось три месяца, чтобы убедить умирающую мать подписать документ. Дофин сказал Ли, что она может поехать с ним, сделать покупки, проверить дом, заняться в Мобиле чем угодно после месячного отсутствия в городе. Но Ли и все остальные, на кого также распространялось приглашение, отказались: все дела в Мобиле могут подождать до следующей недели, когда, согласно распоряжению Лоутона, им придется вернуться.

Когда тем утром Индия прогуливалась мимо «Джипа», припаркованного на краю двора, она с удивлением обнаружила внутри Одессу в темных очках и соломенной шляпе от солнца.

– Почему ты уезжаешь? – спросила ее Индия. – Нужно что-то купить?

Одесса покачала головой.

– А зачем тогда? – продолжила допрос Индия, когда стало ясно, что Одесса не собирается отвечать.

– Спроси мистера Дофина, – прошипела Одесса и кивнула в сторону дома Сэвиджей. Дофин выходил через черный ход.

– Ты готова? – спросил он Одессу, и та подняла руку в знак подтверждения.

Подойдя ближе, он сказал Индии:

– Уверена, что не хочешь поехать? Тебе здесь не надоело? В Бельдаме не так интересно, как в Нью-Йорке, это я знаю точно!

– Почему Одесса едет с тобой? – спросила Индия.

Дофин, казавшийся угрюмым и незнакомым из-за костюма, остановился, прежде чем сесть в «Джип».

– Она приберется в склепе. Сегодня месяц, как похоронили маму.

Смущенная тем, что заставила Дофина сознаться в акте сыновьей почтительности, Индия спросила:

– Ты же вернешься сегодня вечером?

– Я разделаюсь с адвокатом к четырем, – сказал Дофин, – но не ждите нас к ужину. Мы, наверное, остановимся перекусить по пути.

Большая Барбара и Люкер появились на веранде и помахали на прощание, когда Дофин заводил «Джип».

– Подождите! – воскликнула Индия. – Сможете кое-что сделать для меня в Мобиле?

Дофин улыбнулся.

– Чего ты хочешь, Индия? Хочешь, чтобы я привез открытку с видом на пробку?

– Нет, – сказала она, – подожди, пожалуйста, секундочку, я сейчас вернусь.

Дофин кивнул, и Индия забежала в дом. Спустя несколько минут она вернулась и вручила ему два маленьких серых пластиковых цилиндрика.

– Это пленка, – сказала она, – я ее подписала и все такое. Не мог бы ты взять ее и где-нибудь проявить?

– Конечно, – ответил Дофин, – но она, скорее всего, не будет готова к тому времени, когда мы отправимся обратно.

– Ничего страшного, на следующей неделе заберу.

Он кивнул, сунул цилиндрики в карман и уехал, посигналив на прощание.

– Не стоит отправлять хорошую пленку во всякие ларьки, – сказал Люкер дочери за обедом. – Они всегда ее царапают. Можно было подождать, пока мы вернемся в Нью-Йорк, и я бы сам сделал все правильно.

– Там были фотографии третьего дома, – сказала Индия. – Ты как раз тот, кому я бы не доверила эту пленку.

Люкер рассмеялся.

Мобил находился почти в двух часах езды от Бельдама; Дофин и Одесса появились на подъездной дорожке у Малого дома незадолго до полудня. Одесса, которой не нравились две другие горничные Ли, очень хотела нарушить идиллию их хорошо оплачиваемой праздности, но Дофин настоял на том, что нужно позвонить им до прибытия в город и подготовить к своему приезду. Он даже не позволил им сделать ему обед, а остановился в сетевом ресторане с жареными цыплятами и заказал там еду себе и Одессе.

Обе горничные заявили, что счастливы снова его увидеть, хотя голоса их были безжизненными, а плечи – опущенными, так что только такой легковерный человек, как Дофин, счел бы их приветствие искренним. Они передали ему три обувных коробки, заполненных почтой, и ящик из-под персиков, набитый каталогами для Ли. Дофин и Одесса сели на противоположных концах длинного стола и поели курицу. Последовавшая за этим инспекция Большого дома показала, что там все в порядке.

В багажник черного «Мерседеса» горничные положили грабли, метлу, мешок с тряпками и коробку с моющими средствами. Они не вызвались помогать Одессе с уборкой семейного склепа Сэвиджей. Но когда Дофин выруливал с подъездной дорожки, он сказал Одессе:

– Сначала мы заедем в аптеку и отдадим пленки Индии, а потом вместе поедем к адвокату.

Одесса сказала:

– Высадите меня на кладбище. Как раз к тому времени, когда вы закончите, я тоже буду готова, это не займет…

Дофин прервал ее:

– Одесса, я не говорил тебе этого, потому что знал, что тебе не понравится, но мама упомянула тебя в своем завещании. На самом деле только мы с тобой – единственные, кто вообще упоминается, – лично, я имею в виду, так что мы вместе должны прийти к адвокату. Когда мы там закончим – а это недолго, – поедем на кладбище и приберемся. Я хочу помочь…

– Мистер Дофин, вам нужно было сказать! – упрекнула его Одесса. – Я с вашей матерью никаких дел не имела, а она вписывает меня в завещание. Лучше бы она этого не делала.

– Ну, если тебе станет легче, могу сказать только, что она не хотела этого делать, но я ее заставил. Это моих рук дело. Я продиктовал адвокату, что нужно написать, а потом просидел в ее комнате три месяца, пока она наконец не подписала завещание.

– Хорошо, – сказала Одесса, – если это не ее желание, думаю, все в порядке.

В кабинете Дофина поприветствовал не только адвокат, но и президент и все сотрудники фирмы, не привыкшие появляться здесь в субботу – Дофин, как-никак, был третьим богатейшим человеком в Мобиле и единственным в этом списке, родившимся в Алабаме. Чтение завещания Мэриэн Сэвидж было чистой формальностью. Она оставила четверть миллиона долларов монастырю, где проживала Мэри-Скот, учредила стипендию для медсестер в колледже Спринг-Хилл, пожертвовала на новое крыло школы при церкви Святого Иуды Фаддея и предоставила Одессе ежегодную пожизненную ренту в размере пятнадцати тысяч долларов, выплата которой должна будет прекратиться после смерти чернокожей женщины. Все остальное досталось Дофину. Мэриэн Сэвидж не любила своего единственного оставшегося сына, но она была Сэвидж до мозга костей и не могла даже подумать о том, чтобы оставить семейные богатства кому-нибудь, кроме Дофина, Ли и детей, которых те могут завести. Подписывая завещание, она дала Дофину понять, что, если бы Дарнли был жив, а Мэри-Скот не ушла в монастырь, все обернулось бы совсем иначе. Дофину достались бы гроши. Но в сложившихся обстоятельствах пришлось оставить ему все.

– Благодарю вас за то, что вы сделали, – сказала Одесса, когда они уезжали сорок пять минут спустя.

– Одесса, не…

– Позвольте договорить, – решительно сказала она, и Дофин замолчал. – Эти деньги означают, что мне больше никогда не придется волноваться. Я начала беспокоиться о социальном обеспечении. Я знаю одну женщину, получающую пособие, так вот после того, как она заплатит за квартиру раз в месяц, она и гороховой шелухи купить не может. Когда я перестану работать, мне не нужно будет беспокоиться…

– Одесса, разве ты не собираешься всегда работать на нас с Ли?

– Конечно! Я продолжу работать на вас с миз Ли, пока буду в состоянии переставлять ноги.

– Ты всегда будешь у нас, как дома, Одесса. Ты же знаешь, что без тебя нам не обойтись.

– Когда я состарюсь и стану такой же злюкой, как ваша мама, мистер Дофин, вы и сами будете рады, что я живу где-то в другом месте… – Дофин собрался оспорить ее заявление, но Одесса не дала ему сказать. – …Но сейчас мне не о чем беспокоиться. Вы просто должны пообещать мне кое-что, мистер Дофин, пообещайте мне…

– Обещаю. Что?

– Когда я умру, позаботьтесь о том, чтобы Джонни Реду не досталось ни единого мятого доллара из этих денег!

– Обещаю, – сказал Дофин, уже планирующий акт милосердия – он пытался придумать, как позаботиться о никудышном Джонни Реде в маловероятном случае, если этот алкоголик-бездельник переживет свою гражданскую жену.

Семейный мавзолей Сэвиджей представлял собой приземистое квадратное здание из итальянского мрамора с темными прожилками, построенное в уголке старейшего кладбища Мобила, в тени кипарисов. Жители Мобила закапывали здесь мертвецов с начала восемнадцатого века, но ураганы, вандалы и расширение улиц стерли все следы первых могил, и теперь мавзолей Сэвиджей считался самым старым из сохранившихся памятников. Вдоль трех внутренних стен были вырезаны имена шести поколений Сэвиджей, но в этот список не входили дети и подростки, которые не считались достойными этого места и отправлялись на небольшой осыпающийся участок земли на- против.

Колокола соседней церкви пробили четыре часа, когда «Мерседес» подъехал к склепу Сэвиджей. Пока Дофин разгружал багажник, Одесса открыла железную дверь гробницы ключом, который хранила дома со всеми остальными. Она вошла внутрь, захлопнула за собой дверь, встала у решетки и попросила Дофина выложить вещи неподалеку.

– Позвольте мне позаботиться об этом, мистер Дофин, – сказала она. – Садитесь в машину. Купите себе рожок мороженого. Возвращайтесь за мной через час, вот чего я прошу.

– Одесса, мне надо войти внутрь и почтить память мамы. Мама считала дань памяти невероятно важной. – Он грустно улыбнулся сквозь решетку.

– Я знаю, но вам не следует сюда заходить, правда.

– Почему нет?

– Потому что могилы – не место для живых.

Дофин пожал плечами, улыбнулся и толкнул дверь.

– Одесса, я зашел внутрь, к маме на пару слов.

Внутри мавзолея было темно. Преломленный свет пасмурного полудня проникал в здание лишь серой дымкой. Но Дофин сразу увидел, что внутри все не так, как было в день похорон. На полу перед могилой матери был расстелен кусок льняной ткани, а на нем – куча разных предметов.

– Одесса, – сказал он, – здесь кто-то был. Что это за хлам?

Нервно – поскольку, когда дело касалось гробниц и похорон, ни один Сэвидж не мог нормально реагировать на странности, – Дофин опустился на колени, чтобы посмотреть, что было на ткани: будильник, небрежно обернутый в страницу календаря, чашка со сломанной ручкой внутри, две разбитые раковины и пластиковая обувная коробка с мусором из аптечки.

Дофин с недоумением посмотрел на Одессу, которая ничего не сказала и, похоже, не удивилась, увидев эти вещи.

– Здесь кто-то играл, – с надеждой сказал Дофин. – Какой-нибудь ребенок забрался сюда, поиграл и…

Одесса покачала головой.

Дофин взял будильник. Он показывал четыре часа дня, время смерти матери, на календаре был май, а день ее смерти обведен красным кружком. Чашка входила в набор посуды, из которого она всегда завтракала. Раковины стояли летом по обе стороны от бездействующего камина в ее спальне. На этикетках пустых пузырьков в пластиковой коробке было написано: «Для Мэриэн Сэвидж».

– Это я все сюда положила, – сказала Одесса. – Сюда никто не вторгался. Я вернулась сюда рано утром после похорон, миз Ли завезла меня сюда, прежде чем отвезти домой.

Дофин приподнялся и постарался разглядеть глаза Одессы в полумраке склепа.

– Хорошо, Одесса, но зачем? Зачем ты привезла все это сюда?

– Для миз Мэриэн.

– Как подношение? Ты это имела в виду?

Одесса затрясла головой.

– Чтобы не позволить ей отсюда выбраться, – сказала она и указала на мраморную плиту у подножия гроба Мэриэн Сэвидж.

– Часы и календарь напомнят ей, что она умерла. Я разбила чашку – мне очень жаль, но она была лишняя – разбитая чашка скажет ей, что она умерла. Эти битые ракушки напомнят ей о воде. Мертвые должны пересечь воду.

– А таблетки? Что насчет пузырьков с рецептами?

– Они напомнят ей, кто она такая. Мертвые возвращаются, но не всегда помнят, кем были. Ваша мама прочитает там свое имя, мистер Дофин, и скажет: «Да ведь я умерла, вернусь обратно в гроб и не буду никого трогать».

– Одесса, ты несешь какую-то чушь. Ты меня пугаешь. Я хочу, чтобы ты вынесла отсюда этот хлам.

– Нужно оставить это здесь как минимум на полгода, – ответила Одесса, – именно в этот промежуток могут вернуться мертвые. Они умирают и сразу же начинают забывать, но им нужно шесть месяцев, чтобы перестать об этом беспокоиться, – она кивнула в сторону мраморной плиты Мэриэн Сэвидж. – Она сейчас там и не может вспомнить все, она уже что-то забыла, но она знает, как выбраться, и знает, за кем идти, она…

– Одесса! – воскликнул Дофин, дрожа всем телом. – Ни слова больше об этом!

И он выбежал из тусклого серого помещения, оставив Одессу подметать пол и протирать тряпкой мраморные стены. Полчаса спустя он ждал ее в машине, молчаливый, нервный и угрюмый, и они не разговаривали по дороге обратно в Малый дом. Но даже если бы и заговорили, Одесса не стала бы рассказывать ему о том, что нашла в мавзолее то, что было незаметно, пока глаза не привыкли к тамошнему полумраку: бетон вокруг мраморной плиты откололся в нескольких местах, оставив тонкие черные трещины. В эти трещины можно было просунуть соломинку и прикоснуться к гробу Мэриэн Сэвидж.

Глава 17

Вопреки планам, Дофин остался на ночь в Мобиле. Его бухгалтер узнал от адвоката, что он в городе, и позвонил поздно вечером, спросив, сможет ли Дофин поговорить с ним. Одесса заверила его, что не будет никакой разницы, если они не вернутся в Бельдам до завтра, а она как раз хотела заночевать у себя дома. Предупредить тех, кто остался в Бельдаме, не было никакой возможности, но, скорее всего, они не будут слишком волноваться.

Дофин высадил Одессу у ее дома, поужинал с Лоутоном МакКрэем и Сонни Джо Блэком в рыбном ресторане на городском причале, где ознакомился с обнадеживающими успехами предвыборной кампании и вежливо выслушал многочисленные причины, почему следует продать Бельдам нефтяным магнатам. Вернувшись и вставляя ключ в замок погруженного во тьму дома, он понял, что впервые проведет здесь ночь в одиночестве.

Вуду Одессы – есть ли более подходящее слово? – этот бессмысленный набор порченых артефактов из жизни матери по-настоящему его беспокоил. Конечно, чернокожая женщина знала легенды семьи Сэвиджей о мертвых, что не были мертвыми, но ее коллекция предметов на мраморном полу гробницы, казалось, предназначалась для защиты от большего зла. Страх, что Мэриэн Сэвидж восстанет из мертвых, прилип к Одессе, как паутина. Дофин задернул шторы в столовой, чтобы у него не возникало соблазна посматривать в окно на Большой дом: он боялся увидеть там свет.

Дофин понуро бродил по дому, громко включив телевизор в надежде, что голоса и смех его утешат. Он услышал в ситкоме птичий крик и внезапно подумал о Нэйлзе. Когда он поехал в Бельдам, Нэйлза оставили нарочно; ему абсолютно не хотелось снова услышать единственные слова, произнесенные птицей: «Мамаши Сэвиджей жрут своих детей!»

Дофин подошел к клетке на застекленной веранде и приподнял накидку, молясь, чтобы птица не повторила это ужасное причитание. Клетка оказалась пустой. Она была начисто вычищена, кормушки и поилки были пустыми и сухими.

Телевизор был оставлен включенным на всю ночь, чтобы заглушить шум в доме.

На следующее утро, когда прибыли две горничные, Дофин узнал, что в тот день, когда они уехали в Бельдам, Нэйлз стал отказываться от еды. Он тосковал и без конца царапал газету на дне клетки, разрывая за день дюжину слоев. Через неделю он умер, и садовник похоронил его на грядке с бородатым ирисом рядом с Большим домом.

– А он говорил? – нервно спросил Дофин.

– Говорил? – воскликнула худая горничная. – Эта птица не умела говорить. Она ни слова не сказала с того дня, как ваша мама его завела!

– Нет, – ответил Дофин на вопрос Одессы, хорошо ли он спал, – я совсем не спал. Я не привык спать один, не люблю спать один. И я скажу даже, Одесса, – проговорил он тоном, как никогда близким к раздраженному, – это все из-за твоих вчерашних проделок в мавзолее, из-за тех вещей, что ты разложила на полу. Это неуважение к мертвым, это против религии, и я даже не знаю, против чего еще.

– Я сделала это ради вас, – просто ответила Одесса.

– Я знаю, – сказал Дофин, уже смягчаясь. – И я ценю это. Правда ценю. Но дело в том, что мама умерла. Абсолютно точно. К нам приходили два врача и оба сказали, что она мертва, а на похоронах – ты сама видела – я воткнул ей нож в грудь. Одесса, мне было сложно заставить себя это сделать, но я проверил – кровь из нее не текла.

– О, она мертва, – кивнула Одесса. Погода задалась прохладная и ветреная, так что кондиционер в машине не понадобился. Оба передних стекла были опущены. – И когда я положила туда эти вещи – разбила ту чашку и опустошила пузырьки с таблетками, то просто хотела убедиться, что твоя мама точно вспомнит, что мертва. Это все, чего я хотела.

– Мертвые не возвращаются, – категорически заявил Дофин.

Они только что проехали Дафни и Фэйрхоуп и почти достигли Пойнт Клир, выбрав маршрут вдоль бухты Мобил, а не через внутренние районы округа. Всю дорогу залив, весь в пене, был справа от них, грифельно-голубой под грифельно- серым.

– Вы видели сон? – спросила Одесса, зная ответ на вопрос. – Что вам снилось?

– Что еще мне могло присниться? – сказал Дофин. – Мне приснился склеп. Мне снилось, что я умер. Я был на своих похоронах, а вы с Ли стояли у гроба, и Ли коснулась моей груди ножом. Одесса, я почувствовал металл! Почувствовал во сне! Меня отвезли в склеп и положили прямо на маму…

– Прямо туда вас и положат, когда вы умрете, – сказала Одесса.

– Я знаю, – сказал Дофин, – и это одна из причин, по которой сон показался таким реальным. Меня подняли и положили в гроб, но потом оказалось, что я уже не в гробу. Я просто лежал там, сверху, замурованный. Было темно, я ничего не видел и не мог дышать, и подумал, что умираю. Но я был уже мертв!

– И что вы сделали?

– Я выбил мемориальную доску. Она упала на пол и рассыпалась вдребезги, а я сполз вниз. Порезал ногу, но кровь не шла. Все остальные мемориальные доски в этом месте тоже были выбиты. Весь пол был покрыт осколками мрамора. В стенах не было гробов, одни только ниши, но, кроме меня, там не было никого. Я боялся заглянуть в ниши, но все же осмелился, и оказалось, что действительно никого больше нет.

Дофин разволновался, описывая свой кошмар. Одессе пришлось попросить его снизить скорость «Мерседеса». Он послушался, а когда продолжил, голос его стал более спокойным:

– Проблема в том, что дверь была заперта. Я там совсем один, а дверь заперта. Я начал звать кого-нибудь, чтобы меня выпустили оттуда. Не помню, день это был или ночь. Я не мог различить, а может, просто не запомнил, но я звал и звал, и никто не пришел. Потом я услышал, что кто-то идет, и крикнул: «Эй, слышите, я здесь!»

– Кто это был?

– Они подошли к двери и открыли ее.

– Кто это был? – повторила Одесса.

– Это была мама и Дарнли. Я сказал: «О, я так рад, что вы пришли. Они похоронили меня здесь, а я не умер», а потом вспомнил, что они мертвы. Оба мертвы, и я сказал: «Дарнли, как ты сюда попал? Твое тело так и не нашли».

– Если мертвецы говорят с тобой во сне, это плохой знак, – сказала Одесса. – Что сказал Дарнли?

– Дарнли сказал: «Я пришел за тобой, Дофин».

– Вам было страшно во сне?

– Нет, – сказал Дофин, – но я все равно начал кричать, и как только закричал, мама набросилась на меня, прижалась зубами к горлу и разорвала его.

– И тогда вы проснулись?

– Нет, – сказал Дофин. – Я вообще не проснулся…

Молча они достигли Пойнт Клир и продолжили путь на юг к Маллету, где дорога свернула в глубь материка, подальше от залива. Дофину стало легче после того, как он рассказал сон, так сильно его расстроивший, и теперь с нетерпением ждал возвращения в Бельдам, хотя бы по той причине, что больше не будет спать один.

Дорога круто свернула налево, и когда машина вошла в поворот, в зеркале заднего вида прямо за ними показалась бухта Мобил. А в паре сотен метров, в воде, в зеркале виднелся знакомый красно-оранжевый парус лодки Дарнли Сэвиджа, бесследно исчезнувшего тридцать лет назад.

Дофин попытался отогнать видение, но парус оставался в зеркале заднего вида до тех пор, пока дорога не свернула и вся бухта не исчезла из поля зрения. Дофин ничего не сказал Одессе: он боялся, что она отнесется к этому серьезно, тогда как он сам считал, что это не более чем галлюцинация, вызванная бессонной прошлой ночью, инцидентом в склепе и смертью матери несколько недель назад. Но, едва вернувшись в Бельдам, Дофин вышел на веранду и принялся нервно оглядывать залив, высматривая парус, который так боялся увидеть.

Глава 18

После того как Дофин и Одесса вернулись в Бельдам, до отъезда в Мобил на празднование Четвертого июля оставалось пять дней. Внезапно всем пришло в голову, что не обязательно подчиняться распоряжению Лоутона и возвращаться в Мобил – хотя Большая Барбара определенно была там нужна, и Дофин тоже, но Ли была приглашена только из-за мужа. Одесса была бесполезна для кампании по выборам в Конгресс, будучи всего лишь незначительной чернокожей женщиной, а Люкер и Индия вряд ли подходили на роль таких членов семьи, которых консервативный кандидат захотел бы выставлять напоказ перед будущими избирателями. Следовательно, все, кроме Большой Барбары и Дофина, могли оставаться, но Ли решила, что хочет пройти у доктора небольшое обследование, которое отложила из-за смерти свекрови. Люкер хотел бы несколько дней попользоваться телефоном, чтобы подыскать себе занятия на осень, а у Индии закончились нитки трех цветов, которые нужно было заменить, иначе она не сможет закончить свое панно. Одесса не нашла особых причин оставаться одной и решила отправиться вместе со всеми и помочь с покупками. Они уедут все вместе, и они надеялись, что вернутся тоже все вместе. Они пробыли в Бельдаме месяц, но, хотя и были там счастливы – казалось, будто это место дало им передышку от всех неприятностей, обрушившихся на них в этом году, – тем не менее они задавались вопросом, можно ли будет возобновить отпуск.

Они знали, как легко забыть Бельдам, чьей главной прелестью была его пустота. В Мобиле человека охватывали волнение, требования друзей, дела, счета, и он быстро забывал, насколько приятными были дни и мирными ночи. Постоянная вялость и всепрощающая лень переставали казаться желанными.

Хотя никто не осмеливался об этом упоминать, была и вероятность того, что потом уже не будет никакого Бельдама, в который можно было бы вернуться. Дофин заверил, что не станет продавать его, но никто из членов семьи не сомневался в силе убеждения Лоутона МакКрэя или в его коварстве.

Становилось плохо от одной только мысли: Бельдам в руках нефтяных магнатов. Снесенные дома, залитая нефтью лагуна Сэнт-Эльмо, растерзанные гребными винтами моторных лодок морские свиньи в заливе – каких только ужасов они себе не представляли.

Пять оставшихся дней пропитала ностальгия, ностальгия по тому, чем всегда был Бельдам, по быстро пролетевшему месяцу, проведенному вместе, по моментам, которые они, возможно, больше никогда не переживут. И эта последняя неделя июня стала самой жаркой из тех, что можно было бы припомнить; даже Одесса признала, что не помнит более некомфортного времени в Бельдаме. Стояли самые длинные дни в году – каждое утро солнце всходило рано и ярко светило на безоблачном небе. Термометр, прибитый за кухонным окном Сэвиджей, к восьми утра показывал выше тридцати двух градусов. В десять утра становилось заметно жарче, а с одиннадцати до четырех никто не мог выйти наружу.

Утром они надевали купальники и больше не снимали. Хлопковое платье Одессы промокало от пота уже после завтрака, и ей приходилось стирать его каждую ночь. Никто не хотел есть, потому что вся еда казалась испорченной. Никто не хотел читать, собирать пазлы и даже говорить. Все прятались в затененных углах комнат и вешали там гамаки, чтобы тела их как можно лучше чувствовали любое дуновение воздуха. И спали днем, сколько могли. Спать по ночам было невозможно, и они ворочались поверх простыней, обливаясь потом. Воздух был неподвижен. Иногда Индия и Люкер вылезали из дома голыми за полночь и целый час плавали в заливе, надеясь на облегчение от жары, но даже в такое время температура воды была выше двадцати семи градусов. Большая Барбара прислоняла к спинке стула вибрирующий вентилятор, и он дул на нее всю ночь. Но даже и тогда она пыталась стянуть с себя душные воображаемые одеяла. Ли и Дофин спали на противоположных краях двуспальной кровати, боясь прикоснуться друг к другу, настолько горячими были тела.

И из-за всего этого – изнуряющей жары и тревоги за судьбу Бельдама – они забыли о третьем доме. Когда их ничто не отвлекало – видит Бог, в Бельдаме вообще мало что могло отвлечь, – третий дом казался угрюмым, мрачным, могущественным соседом; но солнце и жара, сохранявшаяся от заката до рассвета, выжигали их мысли, и если и оставался какой-то страх, то это был страх потерять Бельдам навсегда.

Индия, неизменно последняя, кому подавали завтрак, была наедине с Одессой на кухне во второе утро из оставшихся пяти. Она спросила чернокожую женщину, случалось ли ей переживать такую же погоду, и Одесса ответила:

– Нет, такого никогда не было. И это тоже кое-что значит, деточка.

– Что значит? – с любопытством спросила Индия.

– Значит, что что-то произойдет.

– В смысле? Ты имеешь в виду торнадо? Или ураган?

Одесса медленно покачала головой и отвернулась.

– Ты хочешь сказать, – осторожно предположила Индия, поскольку знала, что в Алабаме прямой вопрос – не лучший способ получить ответ, – мы должны быть осторожны.

– Верно, деточка. Мы должны быть осторожны… – Одесса кивнула.

– С некоторыми вещами… – подтолкнула Индия.

– Правильно, деточка. С некоторыми вещами.

Из шкафа рядом с раковиной Одесса достала противень.

– Одесса, ты же не собираешься ничего печь? Представляешь, во что превратится эта комната, если включить духовку!

– Я не буду печь, деточка, – Одесса села рядом за кухонный стол. – Все остальные в другом доме, так?

Индия кивнула.

– Здесь только ты и я, – сказала она. Одесса ничего не ответила, и Индия продолжила: – Ты хочешь рассказать мне, с чем надо быть осторожной?

Одесса чуть сдвинула старую помятую и ржавую сковородку для выпечки в сторону Индии.

Индия ухватила пальцем ее борт и притянула ближе.

– Что мне с этим делать?

– Выйди на улицу, – прошептала Одесса, – и иди на другую сторону третьего дома. Не дай им тебя увидеть, иначе они тебя остановят. Пойди туда, набери песка и принеси мне.

Брови Индии нахмурились, и в ней пробудилась старая добрая рациональность. То, что Одесса попросила сделать, не имело никакого смысла.

– Ты уверена, что…

Одесса хлопнула по сковородке. Та скользнула к краю стола и с грохотом упала на пол.

– Уходи отсюда, дитя, если не собираешься верить тому, что я тебе говорю!

Индия наклонилась и руками, вспотевшими не только от жары, но еще и от досады на то, что она обидела чернокожую женщину, подняла сковороду.

– Одесса, – сказала она, – пожалуйста, позволь мне сходить туда. Если ты говоришь, что нужно быть осторожной, то так оно и есть. Ты же знаешь, что я увидела в третьем доме? Ты же знаешь, кто там? И поэтому ты туда не пойдешь, так ведь? – Индия ожидала, что Одесса снова попытается заткнуть ей рот, но та только пристально посмотрела ей в лицо.

– Марта-Энн в третьем доме, – прошептала Индия. – Я видела, как она выползала из песка.

На лице Одессы не было удивления.

– Не Марта-Энн, – через некоторое время ответила она. – Просто что-то притворилось Мартой-Энн. Оно хотело тебя обмануть.

– Но в этом нет смысла, – сказала Индия, радуясь, что не видит третий дом из окна кухни. – Когда я увидела, что маленькая девочка выходит из песка – и это было так ужасно! – я даже не слышала о Марте-Энн. Я даже не знала, что она утонула в лагуне. Значит, это должен был быть призрак Марты-Энн. Она не могла быть плодом моего воображения – зачем мне представлять кого-то, о ком я даже не слышала?

– То, что в этом доме, деточка, знает больше, чем ты. То, что в этом доме, не вышло из твоей головы. Ему не нужно беспокоиться о правилах и вести себя, как подобает духу. Оно просто делает то, что делает, чтобы тебя обмануть, хочет убедить тебя в том, что ты не права. В нем нет правды. То, что оно делало на прошлой неделе, сегодня не повторится. Ты что-то замечаешь там, чего не было вчера и не будет завтра. Стоишь у одной из дверей и думаешь, что же там внутри – а там ничего. Оно ждет тебя наверху, поджидает внизу. Стоит позади тебя. Ты думаешь, что оно похоронено в песке, тогда почему оно стояло за дверью? И ты никогда не знаешь, чего ищешь. Никогда не знаешь, что увидишь! Не привидение ты видела, не Марту-Энн.

– Тогда я не понимаю…

Одесса заколотила сковородкой по столешнице. Индия все поняла и тут же встала.

– Выходи через парадную дверь, – сказала Одесса, – не дай им тебя увидеть.

Индия прокралась через дом, держа сковородку за спиной, и вышла через парадную дверь дома Сэвиджей. Лагуна Сэнт-Эльмо была похожа на слепящее зеркало в раме из слепящего песка. Убедившись, что на веранде дома МакКрэев никого нет, Индия побежала по краю лагуны до конца косы. Третий дом смотрел на нее сверху вниз с вершины дюны.

Она полностью погрузила сковороду в дюну, затем вытащила ее, полную песка, и разровняла верхушку. Песок был абсолютно чист и абсолютно бел: без темных песчинок, без примесей, насекомых, веточек или кусочков ракушек. А еще – невероятно тяжелый.

Она медленно вернулась к дому, все время следя за сковородкой, стараясь не просыпать ничего из того, что набрала. Ей казалось, что за ней наблюдают из третьего дома; не глядя, она даже могла сказать, откуда именно: из бокового окна правой задней спальни. Она не осмелилась поднять глаз, уверенная, что увидит Марту-Энн – или то, что выдавало себя за утонувшую девочку.

Одесса указала на стол, и Индия поставила туда сковороду. Одесса вынула из кармана платья конверт с маркой, которому было по меньшей мере лет двадцать, и приоткрыла разрез, чтобы Индия заглянула внутрь. Там были семена. Она высыпала их в сложенные ладони Индии.

– В песке нельзя ничего сажать, – сказала Индия. – Просто ничего не вырастет. Там нет питательных веществ. Вода проходит сквозь него, то есть…

Взгляд Одессы заставил ее замолчать, и Индия высыпала семена на поверхность песка.

– Их нужно прикапывать? – смиренно спросила она.

Одесса покачала головой. Она встала и достала из ящика нож для чистки овощей. Держа левую руку над сковородой, она надрезала себе большой палец. Густая красная кровь брызнула из верхней фаланги и закапала на песок. Не обращая внимания на протесты Индии, Одесса методично смачивала семена. Кровь быстро впитывалась в песок, оставляя лишь тонкую коричневую корку.

Часть песка она оставила нетронутой. Одесса зажала рукой порезанный палец, чтобы остановить кровотечение, и пристально посмотрела на Индию.

– Вот, – тихо сказала та, выставив большой палец над нетронутым белым песком, – только сделай все сама, я слишком слабонервная.

Одесса надрезала палец девочки и направила капающую кровь на песок.

– Ничего не произойдет, – заявила Индия. – Мы обе не в своем уме, если таким занимаемся.

– Иди и наклей пластырь на ранку, – сказала Одесса, убирая ее руку. – А потом возвращайся сюда. Меня не волнует, насколько тут жарко, нам с тобой сегодня нужно кое-что испечь.

Одессе нужно было подготовить простое тесто для белого хлеба, и она так беззаботно взялась за дело, словно пыталась убедить Индию, будто оно не имеет никакого отношения к старой сковородке, песку, семенам и крови. В полдень Большая Барбара, Люкер, Ли и Дофин гурьбой вышли из дома МакКрэев, чтобы пообедать гамбургерами, и только горелки на плите делали кухню почти невыносимой.

После обеда Индия заявила, что останется и поможет Одессе с посудой. Когда все ушли, Одесса достала миску с тестом, которое всего за полтора часа увеличилось почти втрое. Она отдала Индии замешивать его и сказала, что должно пройти четверть часа, и ни минутой меньше.

– Одесса, я просто не понимаю, как можно думать о розжиге духовки в такую погоду. Просто невозможно…

Из кладовой Одесса достала сковороду. Семена взошли, выросли, растения отцвели и дали плоды – и все это в течение двух часов. На форме для выпечки раскинулось целое поле с ростками, похожими на пшеницу: правда, бледно-зелеными и болезненными, но с каждого стебля свисал ряд маленьких черных семян, точно таких же, какие Индия видела в конверте.

Индия подбежала посмотреть, но Одесса велела вернуться обратно.

– Не останавливайся! – крикнула она. – Продолжай!

Индия вернулась к замешиванию и все повторяла себе под нос: «Я не верю, я не верю!»

Одесса сидела за столом и терпеливо собирала этот аномальный урожай, осторожно обдирая ростки и высыпая семена в миску.

Она закончила прежде, чем Индия справилась с замешиванием теста.

– Дай взглянуть на эти растения, – попросила Индия. – Что это такое? Как называется?

Одесса подошла к черному ходу, распахнула его ногой и высыпала из сковороды песок и отслужившие свое растения. Вернувшись к столу, она сунула горсть семян обратно в тот же конверт, а остальные рассыпала по листу бумаги для выпечки. Она зажгла духовку и положила их туда на десять минут.

В кухне стало настолько жарко, что они с Индией были вынуждены выйти. Пот лил ручьями с обеих и стекал на пол столовой, где те стояли в полном молчании.

В тот вечер на ужин, вместе со стейком из филейной части, крабами и фасолью на гарнир, Одесса подавала домашние булочки.

– Одесса, – воскликнула Большая Барбара, – вы с Индией совсем из ума выжили – заниматься выпечкой на этой кухне! Но они такие восхитительные, я не стану слишком жаловаться, потому что нет ничего в мире, что мне нравится больше, чем булочка с маком.

– Их две дюжины, – сказала Одесса, взглянув на Индию, – по четыре штучки на каждого. Мы с Индией очень расстроимся, если вы их все не съедите.

Индия знала, что на булочках совсем не мак, но ничего не сказала. В угасающем свете дня, когда никто не видел, она склонилась у задней двери дома Сэвиджей и осмотрела содержимое сковороды там, где Одесса ее вытряхнула. Засохшая кровь свернулась в черные хлопья, а скороспелый урожай уже почернел и сгнил.

Подошла Одесса и встала за дверной сеткой. Индия взглянула на нее.

– Теперь мы защищены? – спросила она.

– Мы сделали все, что могли, – сказала Одесса и удалилась.

Глава 19

Утро накануне отъезда в Мобил выдалось самым жарким. Солнце палило из всех сил. Они проснулись – вернее, встали, потому что никто не спал, – с уверенностью, что это должен быть худший день из всех, что они пережили. Прилив медленно отступал, и лагуна Сэнт-Эльмо, казалось, плотно прижалась ко дну. Воздух отяжелел от влаги, которой было пропитано всё, кроме белого песка.

Завтрак был безнадежной формальностью; никто не мог думать о еде, а кофе пили со льдом. Все надеялись на приятный последний день, но жара была настолько невыносимой, что у них не хватало даже сил на то, чтобы испытать разочарование. Они просто страдали.

Никто не разговаривал. Большая Барбара и Ли качались на веранде дома Сэвиджей, который находился дальше всех от солнца, и непрерывно обмахивались веером. Индия томилась на подоконнике в своей комнате, делая пару стежков в минуту и отмахиваясь от тюлевых занавесок, которые то и дело задувало ей в лицо. Дофин и Люкер сидели в гостиной МакКрэев, пили чай со льдом и собирали пазл, изображающий высадку на луну. Одесса не спеша застилала кровати в двух домах. Но никто не говорил ни слова: нестерпимая жара лишила их дара речи.

К полудню Одесса наконец добралась до спальни Индии. Девочка подняла глаза и кивнула ей; она пришла к выводу, что для этой горничной заправлять постели утром – не повинность, а работа, которую та выполняла с гордостью. Об их изменившихся отношениях свидетельствовало то, что Индия теперь без возражений позволяла ей себя обслуживать. Это показывало, как ошибочно полагала Индия, превосходство чернокожей женщины: любой, кто мог выполнять грязную работу в качестве прислуги и при этом не терять достоинства, восхищал ее и вызывал интерес.

Закончив с постелью, Одесса подошла к окну. Она посмотрела через плечо Индии на третий дом.

– Сегодня ничего не случится, – сказала Индия; ее голос сорвался – это были первые слова, произнесенные за утро. – Ничего не случится, – повторила она, когда ответа от Одессы не последовало. – Слишком жарко, чтобы что-нибудь могло случиться…

– Духи живут в аду, – сказала Одесса. – Духи, живущие в аду, не чувствуют жара. Это духи, живущие в аду, вызывают такую жару, вот так. Ты их не чувствуешь, деточка? – прошептала она, кивая в сторону третьего дома.

– Ты видела что-то внутри? – воскликнула Индия, щурясь от яркого света, потому что лучи полуденного солнца били прямо в заднюю стену третьего дома и ослепляли ее.

– Послушай, – продолжила Индия, которую больше не раздражала привычка Одессы не отвечать на прямые вопросы, – если что-то случится, все смогут это увидеть? То есть, если все это увидят, мы поймем, что это взаправду, если ты понимаешь, о чем я.

Когда Одесса вышла из комнаты, Индия осталась у окна, отложив вышивку. Она пристально следила за третьим домом, но знала, что все перемены, которые она наблюдала через окна, объяснялись только движением солнца по небу. «Сегодня ничего не случится», – сказала она себе. Как может случиться что-то важное, когда их сознание охвачено адским пламенем?

Все отказались от обеда. Одесса приготовила сэндвичи с мясным ассорти, но только у Дофина хватило духу проглотить несколько кусочков, от чего, по его словам, ему стало совсем плохо. Но три больших кувшина холодного чая опустели, и единственная причина, по которой они не налили четвертый, заключалась в том, что закончился лед.

Жара, ужасная с самого раннего утра, с каждым часом только усиливалась. Ни единое облачко не закрывало солнца; был отлив, и становилось только жарче из-за того, что еще больше белого песка отражало свет. Пар поднимался над лагуной Сэнт-Эльмо настолько плотный, что закрывал собой часть полуострова. Большая Барбара пошла в свою комнату и легла, направив вентилятор прямо в лицо, но довольно скоро отвернулась, потому что на нее дул только горячий воздух. Впервые, поддавшись слабости, она заплакала из-за желания выпить.

Люкер сидел в углу своей комнаты на циновке и наблюдал за струйками пота, стекающими с его согнутых локтей и колен. Изнемогающая от жары Индия рухнула в изножье своей кровати, разевая рот, как умирающая рыба.

Внизу Дофин в плавках лежал в гамаке и раскачивался, отталкиваясь тростью от стены. Одесса сидела рядом, держа Библию подальше от себя, чтобы не коснуться страниц потным телом. Дом почти не издавал звуков, кроме скрипа гамака, редкого шелеста тонких страниц Библии, сбивчивого тяжелого дыхания Люкера и Индии и приглушенных подушкой рыданий Большой Барбары.

Ли была одна в доме Сэвиджей и стала первой, с кем в тот день что-то случилось.

* * *

В одном купальнике она лежала в гамаке, подвешенном в юго-западном углу гостиной. Крепкий сон в такую жару был невозможен, и она могла лишь забыться в тревожной дреме, но даже так она отдохнула намного больше, чем бессонной прошлой ночью. Она сказала себе, что это скорее обморок от истощения, а не сон; и это была ее последняя сознательная мысль.

Когда она очнулась, а разбудили ее шаги Одессы в спальне наверху, солнце уже заметно опустилось. Она слегка повернула голову и увидела, что в комнате, кроме нее, никого нет. Одесса, пользуясь тем, что жара поутихла, очевидно, пришла из дома МакКрэев, чтобы убраться в спальнях наверху. Ли начала раскачиваться в гамаке и задумалась, сможет ли снова заснуть.

Других тем для размышлений не нашлось – жара пресекала любые попытки разумно мыслить – поэтому она в полудреме слушала шаги Одессы в комнате наверху. Потолок вибрировал, от чего гамак слегка потряхивало. Одесса перешла от Дофиновой стороны кровати на сторону Ли; очевидно, она меняла простыни. Затем переход к сундуку, где хранилось белье. Ли уставилась вверх и следила за шагами Одессы – такими четкими, как будто они были отпечатаны на потолке, словно танцевальные па для начинающих. Одесса топталась вокруг кровати, меняя белье, а затем подошла к комоду. «Зачем комод?» – удивилась Ли. Одесса вернулась к изголовью кровати. «О, – подумала тогда Ли, – она оставила наволочки на банкетке перед комодом». Еще один обход кровати, снова обратно к комоду с постельным бельем, затем к окну и пауза – вероятно, чтобы посмотреть, насколько низко солнце, или проверить, не начинается ли прилив. Она услышала, как опустили оконную раму. Ли подняла руку, чтобы взглянуть на часы, а потом вспомнила, что не надевала их сегодня, потому что в такую жару даже самая легкая ноша доставляла неудобства. Она оставила их на комоде, она…

Ли резко выпрямилась в гамаке, так что его фурнитура скрипнула и затрещала. Она задрала голову. Комната прямо над ней была не ее с Дофином спальней, а той, в которой, насколько она знала, никто не жил уже двадцать лет – с тех пор, как Ботвелл Сэвидж перенес что-то вроде сердечного приступа и умер там в одиночестве. Почему тогда Одесса меняла простыни на кровати?

Обливаясь потом уже от тревоги, которую она не осмеливалась приписать какой-либо конкретной мысли или страху, Ли остановила гамак и села неподвижно, прислушиваясь к шагам Одессы: в комнате прямо над головой, в коридоре наверху, в другой спальне или на лестнице.

В доме стояла тишина. Она ничего не слышала, кроме собственного тяжелого дыхания.

Тишина повергла ее в ужас. Шум залива был таким далеким и привычным, что она его никогда не замечала. На ослабевших ногах она встала с гамака и пошла к лестнице. Позвала Одессу, потом еще раз, но никто не ответил.

Слабо взывая снова и снова: «Одесса! Одесса!», она поднялась по лестнице. Не останавливаясь на втором этаже, прошла до самого верхнего. Одессы не было в ее комнате.

Она снова спустилась на второй этаж. Двери всех четырех спален были закрыты. Она боялась открывать их, но наконец решилась проверить ту, что принадлежала ей.

Комната оказалась пуста, но кровать застелена; две другие обжитые спальни на этаже тоже были пустыми, но аккуратными, готовыми принять гостей, которых никогда не приглашали в Бельдам.

Наконец она повернулась к четвертой двери, ведущей в комнату, расположенную прямо над тем концом гостиной, где она спала. Без сомнения, именно в этой комнате, а не в какой-либо другой слышались шаги Одессы. «Одесса!» – позвала она, повернув ручку и осторожно толкнув дверь ногой.

Первое, что она увидела – окно не было опущено наглухо, оно было поднято. «Конечно, – подумала она про себя, – конечно, эти окна не оставили бы открытыми, если бы здесь никто не жил…»

Затем Ли оглядела всю комнату – или, вернее, осознала то, что ей следовало понять с самого начала.

Комната была отведена под склад. Здесь лежали ненужные комоды, сломанные кровати, свернутые циновки и стопки выцветших занавесок, запасные подушки для диванов-качалок и сундуки, в которых хранилось все, что требовалось хранить в Бельдаме долгое время.

И весь пол был покрыт обломками вековой жизни; пришлось бы осторожно прокладывать путь между штабелями, кучами и рядами предметов. И на том месте, где Ли слышала шаги Одессы, заправляющей постель, стояла пирамида из полудюжины ящиков с разными пометками: «Посуда», «Бокалы», «Мамина одежда».

А пол, который едва проглядывал из-под этого хлама, был покрыт тонким слоем белого песка. И никаких следов – никто туда не заходил.

Бездумно, просто не в состоянии думать, поскольку в этой закрытой комнате было жарче, чем где-либо в Бельдаме, Ли подошла к окну, пробираясь сквозь коробки и стопки книг. Каждый шаг пружинил по песку, подтверждая ее продвижение. Несмотря на открытое окно, в комнате было душно, воздух был густой, тяжелый и сухой. Она с трудом могла дышать в этой атмосфере, которая не давала ничего, как и песок, покрывавший Бельдам. Пошатываясь, Ли подошла к окну и с трудом перевела дыхание. Выглянув наружу, она увидела Одессу на углу веранды МакКрэев и машинально помахала рукой.

Одесса подняла голову, сложила ладони рупором и крикнула:

– Уходите из этой комнаты, миз Ли!

В полном замешательстве она совсем забыла, насколько велик был ее страх. Ли опустила окно и выбежала из комнаты. Песок был даже на дверной ручке; она лихорадочно смахнула его с руки и бросилась вниз по лестнице.

Глава 20

После пережитого в тот день Ли боялась даже находиться в доме Сэвиджей, но ради Дофина и остальных она старалась не показывать свой страх за ужином. Однако жара все еще стояла такая, что они были едва в состоянии вспомнить имена друг друга, и тем более не обращали внимания на рассеянные жесты и тщательно скрываемые чувства.

– Мистер Дофин, – сказала Одесса, убирая посуду, – я думаю, вам с миз Ли сегодня стоит переночевать в доме МакКрэев. Ни ветерка с лагуны, ни единого ветерка с лагуны весь день, поспите у них, там вас освежит бриз с залива.

– Хорошо, – сказал Дофин, – неважно, где мы сегодня ляжем спать – уснуть все равно не сможем.

Это стало большим облегчением для Ли, которая предполагала, что мужа не удастся вытащить из дома. Когда она рассказала Одессе о спальне, куда вторглись духи, горничная посоветовала не ночевать в доме Сэвиджей.

– И ты иди с ними, – сказала Большая Барбара Одессе, – а то там, на третьем этаже, у тебя глаза запотеют.

– Ох, я не могу, – ответила Одесса, – не могу спать ни в одной постели, кроме своей! Со мной все будет хорошо, – добавила она, многозначительно взглянув на Ли.

Жара полностью всех вымотала. Паковать вещи сейчас было невозможно, хоть они и понимали, что должны выехать рано утром. Проще было понадеяться на прохладную погоду, на утренний дождь; а если жара не прекратится, то хуже, чем сейчас, уже не будет. Разговаривать в тот вечер тоже было невозможно; когда Дофин и Люкер склонялись над пазлом, пот застилал им глаза и солеными каплями заливал детали картины. Ли немного посидела на качелях, притворяясь, что чувствует прохладный бриз, обещанный Одессой. Индия шла вдоль берега, стараясь, чтобы ее не было видно из домов, пока не подошла к ручейку, который тек от лагуны к заливу. Внезапно ее охватило ощущение того, что она на острове, и она поспешила обратно в дом МакКрэев.

Ссылаясь на свою неусидчивость, Большая Барбара бродила по комнатам, заглядывая в уголки в надежде обнаружить бутылку спиртного, спрятавшуюся в тени. Она первая отправилась спать. Вскоре за ней последовал Люкер, на пороге своей комнаты проглотив метаквалон[8], припасенный для такой чрезвычайной ситуации. Ли и Дофин могли занять четвертую спальню в доме, но вместо этого выбрали гамаки в гостиной. Раскачиваясь там в темноте, не в силах заснуть, они долго разговаривали. Очень желая рассказать мужу о блуждающем звуке шагов в запертой тесной комнате дома Сэвиджей, но не боясь напугать Дофина, Ли решила раскрыть вместо этого другой секрет.

– Дофин, – сказала она, – ты же знаешь, что я иду на обследование послезавтра?..

– Да, – прошептал Дофин, помня о тех, кто пытался заснуть наверху. – А что?

– Ничего, – сказала Ли. – Просто я думаю, что я беременна…

– Правда? – он тихо посмеивался, а их гамаки дрожали от счастья.

* * *

Индия знала, что не сможет заснуть, если поднимется в свою комнату. Она лежала на качелях и, прижав одну ногу к цепи, слегка раскачивала их по дуге. Москитная сетка защищала ее от комаров и мух. Она прислушивалась к медленному равномерному скрипу цепи, к волнам прилива, шумевшим так близко, и то и дело улавливала шепот Ли и Дофина через открытое окно гостиной. Пока они бодрствовали, она не боялась, хотя все огни в Бельдаме погасли, а Индия осталась одна на крыльце. С места, где она сидела, нельзя было увидеть третий дом. Она полежит здесь спокойно, пока ее не начнет одолевать сон, и тогда поднимется наверх в спальню; а утром уедет в Мобил и, возможно, уже не вернется. Она не могла не наслаждаться этим последним вечером, проведенным в одиночестве на свежем воздухе. Звезды, сверкавшие, но не освещавшие, делали лишенный света Бельдам самым черным местом на земле.

Она заснула на качелях, а когда проснулась, крыльцо уже не было равномерно черным, а искривлялось таинственными тенями. Растущая луна взошла над заливом и теперь светила прямо над головой. А разбудил ее, медленно выводя из напоенного жарой сна, звук шагов на крыльце; шаги раздавались на ступеньках сзади и приближались к тому месту, где она лежала. Конечно же, это была Одесса, Одесса вышла из дома Сэвиджей из-за бессонницы или тревоги – или просто не хотела ночевать там в одиночестве. Индия настолько привыкла к приливам, что по звуку волн – насколько далеко они были от дома – могла точно сказать, что проспала почти три часа. Было уже больше часа ночи – что же Одесса делала так поздно? Индия стянула с головы москитную сетку, приподнялась на качелях и выглянула с крыльца.

Никого не было.

– Одесса! – тихо позвала Индия, но ее голос все еще дрожал. – Одесса! – позвала она громче, обеспокоенная тем, что чернокожей женщины нигде нет – никого нет.

Она медленно поднялась с качелей, убеждая себя, что она вела себя тихо и не разбудила Ли и Дофина, спящих в доме, но зная, что ее забота была вызвана только страхом.

– Одесса! – шептала она. – Где ты? Уже пора спать!

Она обошла качели, удерживая их рукой, и спустилась вниз по крыльцу. Здесь было темно, хотя лунный свет падал на перила, делая их сверкающими, как песок за крыльцом. Песок сиял под лунным светом, перекрывая белые гребни волн залива и свечение лагуны. За крыльцом песок казался белым замерзшим морем, бледным и ужасающим.

Она подошла к краю крыльца и огляделась. Дома в Бельдаме выглядели как огромные глыбы тьмы, стоящие на якоре в сияющем море залитого лунным светом песка.

«Прилив еще не ушел, – подумала Индия. – Мы все еще на острове».

Она подняла глаза на яркую выпуклую луну и возненавидела ее за несовершенство формы. Индия посмотрела туда, где отражался ее свет – на окно спальни третьего дома, соответствовавшей комнате Большой Барбары. Он дрожал на стекле, но эти блики были лишь ответом на дрожь самой Индии.

Шаги ей приснились: они были отголоском какого-то аморфного видения в ее голове, слуховой галлюцинацией, вызванной жарой и стесненной позой на качелях, коварным суеверием, внушенным Одессой.

Она повернулась, чтобы войти внутрь, и в этот момент заметила следы, ведущие вверх от песчаного двора к веранде. Лунный свет осветил их так, что они стали отчетливо видны: маленькие отпечатки деформированных босых ног, рассеянных по деревянным ступенькам. Эти следы выглядели не так, как если бы кто-то прошел по двору босиком, оставив пару жирных отпечатков, постепенно становившихся все более незаметными по пути к крыльцу: каждый след был идеально очерчен, как если бы кто-то сыпал на доски песок по точнейшему трафарету. Это были следы чего-то, состоящего из песка.

Следы поднимались по лестнице и шли по крыльцу к тому месту, где она стояла; но позади нее, у качелей, где она спала, они терялись в тени.

Индия скинула сандалии и на ощупь пошла по песчаному следу в темноту веранды. След привел к качелям и остановился.

Индия лихорадочно огляделась. Она отскочила к краю крыльца, отчаянно стряхивая песок с подошв ног. Слева была лагуна, а справа – залив; впереди сверкающий песок Бельдама тянулся к черному расплывчатому горизонту.

Облака внезапно перекрыли луну, и вся панорама померкла. В Бельдаме было так тихо, что даже звук сетчатой двери дома Сэвиджей, тихонько открывшейся и так же осторожно закрывшейся, не ускользнул от ее ушей. Она подбежала к краю крыльца и, сощурив глаза, едва смогла рассмотреть Одессу на черной лестнице дома Сэвиджей.

Индия выбежала во двор: та не удивилась, увидев ее.

– Одесса! – шепотом воскликнула Индия. – Я так рада, что это ты поднималась ко мне на крыльцо, я так…

– Не я, деточка…

Индия испытала удивление, а затем страх. Одесса повернулась к третьему дому.

Индия подняла глаза. Хотя луна все еще была скрыта, ее отражение оставалось в окне наверху. Но это была не луна: лицо, бледное, с едва различимыми чертами, медленно отступало во тьму третьего дома.

Глава 21

Одесса вся звенела, когда решительно шла по двору. Индия боялась идти рядом с ней, но еще страшнее было остаться позади.

– Что у тебя в карманах? – шепотом спросила Индия, видя, как сильно они были оттянуты вниз.

– Ключи, деточка, – ответила чернокожая женщина. – У меня есть ключи от третьего дома.

Приноровившись к шагам Одессы, Индия резко затаила дыхание.

– Эй, а откуда ты их взяла?

– О, они были у меня все время. Всегда были.

– Мы пойдем внутрь? – воскликнула Индия. – Мы правда зайдем в третий дом? – Когда Одесса кивнула, Индия потянула ее за юбку. – Слушай, почему бы нам не подождать до завтра? Почему бы не дождаться, когда рассветет?

– Будет поздно, – сказала Одесса. – Мы должны защититься.

– А что насчет тех семян? Мы съели все семена, ты сказала, они нас защитят. Ты сказала…

– Однажды я уже использовала семена, деточка, и они защитили меня, защитили всех в Бельдаме. Это было сразу после убийства Марты-Энн. Тогда они сработали, но сейчас не работают. Духи позволили им сработать в первый раз – пытались обмануть меня, заставить думать, что семена всегда будут работать, они просто дали нам почувствовать, будто мы защищены. Но, как я вижу, в этот раз семена не работают. Так что нам нужно войти внутрь.

– Я знаю, что там кто-то есть, – сказала Индия, удерживая Одессу за юбку, чтобы помешать ей приблизиться к третьему дому. На мгновение на небе показался месяц и окутал их своим бледным сиянием. – Кто-то смотрел на нас из окна. Мы не можем взять и войти туда, когда знаем, что кто-то ждет внутри.

– Деточка, – сказала Одесса, – тебе не обязательно идти со мной.

– Чем ты собралась защищаться? У тебя есть оружие?

– Нет, но если бы было, я бы захватила. Люди говорят, что оружие бесполезно против духов, но нельзя сказать наверняка, что может остановить духа, а что нет. Они не следуют нашим правилам никогда. У меня с собой Библия. Я буду читать Библию, а еще у меня есть ключи, и я попробую запереть духов в их комнатах.

– Духи могут проходить сквозь стены, – констатировала Индия.

– Ты не знаешь! – воскликнула Одесса. – Ты же сама говорила, что не знаешь ничего про этих духов, а теперь заявляешь, что их нельзя запереть в комнате! Что ж, деточка, расскажи, откуда ты знаешь, что их нельзя запереть!

– Я не знаю, – нервно признала Индия. – Может, и можно. Ты правда собираешься войти внутрь и попытаться их запереть?

Одесса пожала плечами.

– Я точно не знаю, что делаю, – она взяла Индию за руку. – Ты подержишь для меня фонарик?

Несмотря на переполнявший ее страх, Индия кивнула и взяла фонарик, который Одесса вытащила из кармана платья. Она включила его и посветила на заднее крыльцо третьего дома. Темной ночью, освещенной только этим дрожащим белым кругом, тот казался совершенно неотличимым ни от дома МакКрэев, ни от дома Сэвиджей.

– Я боюсь, – призналась Индия.

– Конечно, боишься, – сказала Одесса, – и я тоже, но ты сказала, что хочешь войти внутрь, а если не зайдешь сейчас, возможно, у тебя уже никогда не будет другого шанса.

Она достала большую связку старомодных ключей, подобных тем, что Индия нашла в дверях дома МакКрэев. Одесса смело подошла к двери кухни, как будто возвращалась туда после полуденного похода за продуктами, и примерила четыре ключа к замку, прежде чем один из них повернулся. Индия, дрожа, стояла на ступеньке ниже Одессы, прижимаясь плечом к бедру чернокожей женщины и пытаясь сфокусировать фонарик на замочной скважине. Луна скрылась за плотными облаками, и весь Бельдам сделался черным.

– Почему мы не можем дождаться утра? – спросила Индия. – Почему нельзя подождать, когда рассветет?

– Потому что оно сейчас в доме, и мы должны удерживать его там, – она положила твердую руку на плечо Индии. – Оно уже было сегодня в доме мистера Дофина, пришло днем, когда миз Ли спала. Я пошла туда, почитала там Библию, закрыла окно и заперла дверь, но не знаю, избавилась я от этого или нет. Думаю, да. Думаю, я его прогнала. Думаю, оно вернулось сюда, мы видели его в окне. Я сегодня больше не хочу видеть никаких блужданий!

Дверь открылась, заскрипев по песку. Индия последовала за Одессой внутрь, судорожно схватив женщину за юбку.

Индия осветила комнату слабым светом фонарика; она мало что могла разобрать, но это была старомодная кухня с водяной колонкой и дровяной печью (где они брали дрова в Бельдаме?). В центре комнаты стоял большой стол, уставленный посудой и горшками, но все шкафы и двери были закрыты, и так долго сохранявшаяся в комнате опрятность тревожила.

Они стояли перед столом больше минуты, не двигаясь и боясь дышать, прислушиваясь к звукам в доме. За глухим гулом залива слышалось назойливое шипение сыплющегося песка. Индия посветила фонариком в углы потолка и обнаружила песок, который мелкими прерывистыми струйками сочился по углам и собирался в кучки.

– Я ничего не слышу, – сказала Индия. – Здесь никого нет. То, что мы видели в окне наверху, – всего лишь отражение луны. Я не совсем проснулась, когда увидела это – наверное, я и сейчас еще не проснулась.

Чем пахнет дом, который был заперт десятилетиями? Индии не с чем было сравнить, но Одесса знала, что так пахнут сухие листья на полу мавзолея Сэвиджей.

Кухня была жаркой, сухой и мертвой. Одесса тихо и быстро вошла через вращающуюся дверь в столовую. Индия следовала за ней, но то, что она увидела с другой стороны, поразило ее так, что она ослабила хватку на двери, и та захлопнулась позади нее.

Охваченная ужасом от того, что она вошла в третий дом, зная, что он не будет пустым, она забыла о надвигающейся дюне, абсолютно забыла. И вот она, воспроизведенная в этой высокой квадратной комнате, в точности как ее копия снаружи, с пологим склоном от верхушки окон к ногам Индии. Она даже стояла прямо в ней; когда Одесса открывала дверь, песок большой дугой ссыпался на пол. Даже в абсолютно темном помещении дюна сияла. Она была гладкой и сухой, и когда Индия осветила ее лучом фонарика, то увидела, как верхний слой песчинок скользит вниз. Возможно, – подумала она, – их привело в движение появление людей, нарушивших покой дома, десятилетиями знавшего только тишину.

В центре комнаты стоял обеденный стол со стульями, хотя видно было только его небольшой угол и два стула, стоявших ближе к кухне. И они уже прочно застряли в дюне. Свечи в железном канделябре полностью расплавились в жаре прошедших лет. На боковой стене почерневшие картины были перекошены из-за сыплющегося песка, но оставались на своих крючках, медленно утопая в песке. Песок ухватил шторы за кромку и стягивал их с карнизов. Потолок заметно прогнулся в передней части дома: комната сверху, копия спальни Индии, была той самой, куда она позволила проникнуть песку. Теперь его набралось там столько, что он смог пробить настил. Эти детали Индия примечала, но не полностью осознавала в тот момент; разглядеть что-либо можно было только с помощью фонарика. Другие громоздкие очертания обозначали что-то едва засыпанное, но она не могла точно распознать эти предметы.

По крайней мере, она получила ответ на вопрос: дюна попала в дом, и результат оказался более чудесным – и более ужасным, – чем она представляла. Комната, на три четверти заполненная песком, вызывала сильнейшую клаустрофобию.

– Одесса, – прошептала Индия, – я не уверена, что это безопасно…

Одессы уже не было в столовой. Индия отчаянно огляделась, протягивая руку в надежде схватиться за ее платье. Луч фонаря бешено метался по песку.

Одесса не уходила обратно через распашную дверь на кухню: Индия бы услышала. Она посветила фонариком на дверной проем, который, как она знала, вел из этой комнаты в гостиную. Он был почти полностью заблокирован песком. Между стеной и дюной оставалось треугольное пространство, достаточное только, чтобы протиснуться боком. Не раздумывая, Индия поспешила к нему, уперлась ногами в песок глубиной почти в полметра и проскочила в гостиную.

– Одесса! – снова закричала она, и Одесса ответила звяканьем ключей у подножия лестницы.

Индия осветила ей лицо.

– Ты идешь наверх? – недоверчиво спросила она, забывая о своем любопытстве по отношению к обстановке и состоянию гостиной.

Одесса вяло кивнула.

– Придется, – ответила она обычным голосом. – И тебе тоже. Не смогу найти замки, если у меня не будет света.

Индия тяжело вздохнула и последовала за Одессой вверх по ступеням, всю дорогу держась за подол ее платья.

Площадка была пустой и темной, под ногами скрипел тонкий слой песка. Двери во все четыре спальни были открыты, но Одесса предупредила, чтобы она не светила фонариком внутрь комнат. Чернокожая женщина захлопнула первую дверь. Затем Индия включила свет и направила его на дверной замок. Одесса не торопясь перебирала ключи, пока не нашла подходящий; она повернула его, кивнула, когда щелкнула задвижка, затем подергала ручку, чтобы убедиться, что дверь не открывается.

Она закрыла вторую дверь; Индия переместила свет, и процедура повторилась. Это была комната, в которую она заглядывала в первый день в Бельдаме. И то, что в тот день закрыло дверь спальни, стояло тогда именно там, где она стоит сейчас. Ключ повернулся в замке, но ручку дернула не Одесса. То, что оказалось заперто внутри, хотело выбраться наружу.

– Это Марта-Энн, – спокойно ответила Индия. – Я видела ее внутри. Это ее комната.

Одесса не ответила. Она закрыла третью дверь и заперла ее. Ручка второй двери продолжила подергиваться. То, что осталось по ту сторону, приложило рот к замочной скважине и засвистело.

Четвертая комната выходила окнами во двор; в ее окне Индия видела белое лицо, которое приняла за отражение луны. Дверь захлопнулась сама собой, и какой-то крупный предмет мебели придвинулся к ней изнутри. Одесса спокойно вставила последний ключ в замок и повернула.

– Идем, деточка, – сказала Одесса и махнула Индии в сторону лестницы; но лестничная площадка была настолько темной, что Индия не заметила этого движения. Она направила луч фонарика на ступеньки, ведущие вверх.

– А что насчет третьего этажа? – спросила она. Ручка второй двери снова начала подрагивать. «Что, черт возьми, я здесь делаю?» – подумала Индия, и в четвертой комнате задвигалось еще больше мебели.

– Там нет дверей – нечего запирать, – сказала Одесса. – Если сверху что-то есть, оно теперь в доме главное. Мы ничего не можем сделать. Спускайся, деточка.

Индия направила луч фонарика вниз и спустилась по лестнице в гостиную. Луна вышла из облаков и светила в окно задней части дома, заливая серым светом эту длинную комнату. Дюна здесь, на большем пространстве, казалась не такой чудовищной, как в столовой.

Комната была обставлена с хорошо сохранившейся непринужденностью: прекрасные ковры и крашеная плетеная мебель. Ткани, сильно истлевшие, были покрыты мелким орнаментом и, как подозревала Индия, окрашены в яркие цвета. Сейчас все выглядело черным и серым, кроме песка, который ловил и отражал лунный свет серебристо-белой бледностью. Дюна, словно стоп-кадр приливной волны, накрыла треть комнаты.

Индия посветила фонариком на дюну; по пологому откосу соскользнуло еще больше песка. Падающие песчинки ловили и преломляли белый свет. Шаги Одессы слышались на лестнице позади, и Индия собиралась повернуться, когда квадратный стол у наружной стены внезапно опрокинулся. Большой светильник с замысловатым абажуром из цветного стекла, имитирующим гроздья глицинии, разбился об пол.

Вздрогнув, Индия уронила фонарик. Он упал на голый участок пола, и свет погас. Тогда она осознала, что наверху внезапно прекратились стук двери второй спальни и скрип мебели в четвертой. Его место занял незаметный, тонкий, сухой звук распыления – как будто дыхание какого-то существа, которое выдыхало песок.

– Одесса, – прошептала она.

– Скорее, деточка, – сказала та с настойчивостью в голосе, впервые с тех пор, как они вошли в дом. Одесса уже была в столовой, но Индия ничего не видела.

Индия карабкалась к черному треугольнику, который позволил бы попасть в безопасную столовую. Сухое дыхание становилось все громче и ближе; Индия держала фонарик как оружие.

Когда она встала, рука с длинными пальцами крепко сжала ее лодыжку. Жесткие ногти проткнули кожу, и она почувствовала, как кровь хлынула наружу. Индия инстинктивно ударила фонариком со всей силы – по чему бы это ни было. Раздался сухой вздох – Индия почувствовала, как песок слегка брызнул на ее голую ногу – и хватка ослабла. Она выскочила через дверной проем в столовую. Одесса схватила ее за руку и потащила через кухню к задней двери.

Часть III

Элементали

Глава 22

К их пробуждению на следующее утро проклятие жары рассеялось: выпала серая изморось, а температура понизилась настолько, что во время раннего завтрака – для разнообразия накрытого всем одновременно – они все изрядно продрогли. Сбор вещей был отложен, и Люкер, грея руки о вторую чашку кофе, посоветовал взять только самое необходимое.

– Если мы оставим здесь большую часть вещей, – сказал он, – это будет поводом вернуться сюда после выходных. Нам с Индией еще не нужно обратно в Нью-Йорк, поэтому, я думаю, стоит продолжить. – Он посмотрел на дочь, думая, что она обрадуется этому предложению, но Индия, которая по непонятным причинам сидела за столом в зеркальных солнцезащитных очках, вяло отвернулась и не смотрела на него.

– Хорошо, – сказала Ли, – потому что, Люкер, я думаю, тебе не следует уезжать из Алабамы, пока не будет принято решение насчет Бельдама. Ты единственный, кто сможет противостоять папе и даже покончить с этим делом.

– Я оторву ему яйца и прибью к нёбу, – сказал Люкер. Все настолько привыкли к его вульгарности, что никто даже не вздрогнул.

Таким образом, было решено остаться в Мобиле с первого июля – то есть с сегодняшнего дня, субботы, – до следующей среды, пятого. Все, что Лоутон попросит сделать, они будут выполнять без жалоб и с максимально возможной в каждом конкретном случае любезностью, будь то ротарианский ужин[9], выступление в парке или турне по торговым центрам. Если все пройдет хорошо, они смогут вернуться как раз к дню рождения Дофина шестого числа.

Они собрали сумки, заперли дома и выехали в десять часов. Ли, Дофин и Большая Барбара взяли «Джип», Люкер, Одесса и Индия сели в «Скаут». К удивлению Люкера, всю дорогу до оставленных в Гаске машин Индия сидела на коленях Одессы.

– О, я знаю, – сказал Люкер дочери, когда они перебрались в «Фэйрлэйн», – тебе просто грустно уезжать из Бельдама. Я чувствую то же самое. Нью-Йорк – одна крайность, а Бельдам – другая. Мобил где-то посередине, а мы с тобой любим крайности.

– Да, – кратко ответила Индия, озадачив его.

Индия все еще была сильно напугана тем, что произошло прошлым вечером. Убегая из дома, она была уверена, что едва унесла ноги. Остаток ночи она провела, дрожа в гамаке в доме Сэвиджей, без сна, таращась в темноту и успокаивая себя тем, что Одесса дремлет рядом в кресле-качалке. Ее пугал каждый звук, а постоянное понижение температуры – за три часа похолодало на пятнадцать градусов – пробирало до костей.

На заре она решилась разбудить Одессу.

– Одесса, – сказала она, – я хочу знать, что случилось.

– Ничего не случилось, – ответила та. – Я вытащила тебя.

– Что-то пыталось меня утащить. Что это было?

– Я думала, что заперла их в тех комнатах. – Одесса пожала плечами. – Видимо, не всех.

– Что-то было во второй спальне, дергало дверную ручку, и еще что-то в четвертой, оно закрыло дверь. И еще было что-то, что хотело утащить меня в песок. Получается, в доме три духа.

– Не-а, – сказала Одесса, качая головой. – Они хотят, чтобы ты так думала.

– Что ты имеешь в виду? Почему нет? Раз, два, три. Их в доме три штуки, мы же пересчитали!

– Вот именно, – сказала Одесса, – так они и дурачат нас. Когда мы были наверху, они позволили запереть себя в комнатах, делали вид, что не могут выбраться. «Ох, ключи и замки удерживают нас», – говорили они. Потом мы спускаемся вниз – а они уже там, хотят утащить тебя в песок.

– Но их все еще трое! Двое наверху и один внизу, даже если двое лишь притворялись запертыми!

– Нет, – сказала Одесса. – Ты не знаешь, сколько их там, ты не знаешь! Их может быть пятьдесят, а может, только один, просто он быстро бегает. Ты видишь то, что они тебе показывают – и не замечаешь того, что есть на самом деле.

– Если они умеют все это проделывать, – угрюмо проговорила Индия, – то как нам удалось уйти?

Большая Барбара вернулась в дом мужа, где тот ждал ее с распечатанным списком всех мест, где она должна побывать в ближайшие несколько дней. Они немедленно отправляются на обед в Молодежной торговой палате.

– Лоутон, – сказала она, нервно улыбнувшись, – я должна рассказать тебе, чем занималась в Бельдаме.

– Барбара, все, что ты должна сделать, это приодеться, иначе мы опоздаем. Я буду произносить речь, а оратору не к лицу опаздывать.

– Но ты должен меня выслушать. Ты должен узнать, что я для тебя сделала, Лоутон. Я завязала со спиртным, вот что. Я больше не буду пить. Тебе не придется обо мне беспокоиться. Знаю, у меня все еще есть недостатки – у нас у всех есть недостатки, как бы над ними ни работали, но они уже не имеют ничего общего с алкоголем. У меня столько сил, я сидела целыми днями на пляже и думала, как помочь тебе с кампанией. Послушай, – сказала она разгоряченно, обеспокоенная холодным взглядом мужа, – думаю, мне бы понравилось пожить в Вашингтоне пару лет – знаю, это может затянуться, ведь как только ты сможешь пробиться, они больше не выпустят тебя из Конгресса – и Лоутон, я так помогу тебе! Буду устраивать знатные вечеринки – ты знаешь, что я умею, даже Люкер подтвердит это, хоть он и ненавидит вечеринки. Я спрошу у Дофина и Ли, нельзя ли будет на время забрать у них Одессу, Одесса прилетит и поможет мне закатывать лучшие вечеринки, на которых ты когда-либо бывал. Люди будут толпиться в нашем холле, как в вестибюле отеля – приходить и уходить! Вот о чем я думала в Бельдаме, Лоутон. Без сомнения, ты победишь, а я буду следовать за тобой во всем, что ты делаешь, я…

– Теперь мы точно опоздаем! – сердито перебил Лоутон МакКрэй.

Люкер и Индия снова заняли гостевое крыло Малого дома, но Лоутон МакКрэй не передал сыну и внучке никаких указаний насчет того, как продвигать его политическую карьеру. Они могли сами распоряжаться свободным временем.

Люкер спросил Индию, все ли в порядке.

– Где Одесса? – ответила она.

– Ушла домой ненадолго. Вернется ближе к вечеру. Знаешь, – сказал он дочери, которая все еще не сняла солнцезащитные очки, – даже странно, как сильно ты привязалась к Одессе…

– Что плохого? – резко спросила Индия.

– Ничего, – ответил отец. – Просто странно, ведь когда мы ехали в Бельдам, ты ей и минуты не уделяла.

– У нее есть внутренние качества.

– Ты сейчас не шутишь?

Индия не ответила.

Во время обеда они слушали дневные новости и узнали, что на прошлой неделе Мобил наслаждался аномально умеренной погодой: прохладными утрами, дождливыми полуднями и приятными свежими вечерами.

– Разве не странно, – сказал Люкер. – А в Бельдаме всю эту чертову неделю было жарче, чем в аду. Всего лишь восемьдесят километров – и словно совершенно иной климат.

Ли и Дофин тоже были на обеде в Молодежной палате и постарались не выказать особого интереса к тому, что ответит Большая Барбара официанту на вопрос, не желает ли кто-нибудь коктейля перед подачей блюд. Большая Барбара покраснела – не от решения, которое было легким, а от осознания того, что за ней наблюдают. «Будто я погода», – сказала она себе. Выйдя посреди обеда в дамскую комнату, она задержалась у столика Ли и Дофина, наклонилась между ними и прошептала: «Вам не нужно обо мне беспокоиться. Пока все хвалят мой загар, у меня нет времени подносить бокал ко рту!»

Во время выступления Лоутона место Большой Барбары находилось на помосте рядом с трибуной, и она смотрела на мужа с головокружительной улыбкой супружеского обожания. Мало кто из аудитории – будь то женщина или мужчина – не отметил позже, как повезло кандидату иметь такую жену: даже те, кому нравился Лоутон, или те, кто лишь имитировал к нему симпатию, признались, что им было бы легче отдать голос за него, зная, что и Большая Барбара тоже попадет в Вашингтон.

Направляясь домой после обеда в Молодежной торговой палате, Дофин проезжал мимо аптеки, где неделю назад оставил для проявки пленку Индии – так что притормозил и забрал фотографии. И он, и Ли удивились, когда Индия, получив их, коротко поблагодарила и даже не попыталась рассмотреть изображения.

– Ты что, даже не взглянешь? – спросила Ли.

– Я посмотрю позже, – ответила девочка и унесла конверт в свою комнату.

Это было очень странно и вызвало пересуды, а чуть позже об этом доложили Люкеру. Ближе к вечеру он пришел в комнату Индии; в руке у него был высокий стакан.

– Боже мой, как хорошо снова выпить. Думаю, я страдал почти так же, как Большая Барбара.

– У тебя были таблетки, – сказала Индия.

– Ш-ш-ш! – зашипел отец. – Никому об этом не говори! Штука в том, что я за все время принял только парочку успокоительных.

– А антидепрессанты?

– На кой черт? Чем можно заниматься в Бельдаме под наркотиками?

Индия пожала плечами, подперла подбородок кулаком и выглянула в окно на Большой дом. Листва в Алабаме была фантастически пышной; деревья как будто прогибались под листьями. Растения в садах – гортензии, лилии и пестрые однолетники – склонялись под цветками. Несмотря на отсутствие хозяев, садовники с честью выполняли свою работу.

– Что с тобой? – спросил Люкер. – Ты злишься из-за того, что нам пришлось уехать из Бельдама?

Она покачала головой, не глядя на него.

– А что тогда?

– Я… – она попыталась подобрать слово, – дезориентирована, – наконец ей это удалось.

– Правда? – мягко спросил отец. Затем, через мгновение, добавил: – Дофин привез твои фотографии третьего дома. Ну как они получились?

Индия резко взглянула на него и отвернулась. Он подождал ответа и, не получив, продолжил:

– Ты их посмотрела?

Она кивнула и заскребла подоконник ненакрашенным ногтем.

– Покажи мне, – сказал Люкер.

Индия медленно покачала головой.

– Не получились?

Индия фыркнула.

– Я не дурочка, – сказала она. – Я могу работать с экспонометром. Умею настраивать диафрагму. Конечно же, получились.

– Индия, – сказал Люкер, – ты скрытничаешь, а я этого терпеть не могу. Ты ведешь себя прямо как твоя мать. Ты покажешь мне эти гребаные фотографии или нет?

– Знаешь, – сказала она, впервые глядя прямо на него, – когда я делала эти снимки, именно Одесса указывала мне, где стоять и как строить кадр. Она была со мной все время, почти до последнего. Я не говорила тебе, но для последней полудюжины кадров я снова поднялась на вершину дюны и сделала несколько снимков той спальни, где разбила окно.

Люкер медленно кивнул и брякнул льдом в стакане.

– И они все получились?

– Пара штук в самом конце – нет, – ответила Индия. – На стеклах было какое-то отражение. Здесь не все фото. – Она встала, подошла к комоду и вынула конверт с фотографиями из ящичка. – Ох, Люкер, – сказала она, протягивая ему конверт, – я боюсь, все еще так боюсь.

Он взял фотографии одной рукой, а другой потянул ее за запястье к себе. Он не открывал конверт, пока Индия не перестала плакать.

На первых девятнадцати черно-белых фотографиях была Индия в своей спальне, еще на сорока одной – третий дом, снятый сзади и с двух сторон. На последних десяти красовалась спальня на втором этаже, которая соответствовала комнате Индии в доме МакКрэев. Люкер кивал, медленно просматривая фотографии, и если бы Индия не плакала, то указал бы, где можно было улучшить композицию или отрегулировать освещение и выдержку для лучшего эффекта. В целом, однако, он счел их отличной работой и похвалил дочь – хотя и с некоторым недоумением.

– Индия, – сказал он, – это хорошие фотографии. Они даже более чем хорошие – на самом деле это лучшая твоя работа. Я не понимаю, почему ты так боялась мне показывать. Ну то есть разве ты сама не видишь, что они удачные?

Она медленно кивнула, все еще крепко сжимая его руку.

– Я смотрю на них и хочу вернуться, чтобы наделать других размером десять на пятнадцать или даже двадцать на двадцать пять, – продолжил он. – Тогда может получиться что-то действительно впечатляющее. Возможно, до возвращения в среду в Бельдам мы найдем, где арендовать такой фотоаппарат – если в этом городе есть приличный фотомагазин, мы…

– Это не все фотографии, которые я сделала, – мягко перебила его Индия.

– А где остальные?

– Я их убрала.

– Зачем?

Она помолчала несколько секунд и ответила:

– Думаю, Одесса должна на них взглянуть.

– Почему Одесса? Погоди, Индия, выслушай. Что-то расстроило тебя в этих фотографиях, и я хочу понять, что именно. Я больше не хочу никаких тайн. Я считаю, что тайны – это очень скучно. А теперь сделай большой глоток – это приличный скотч, я знаю, что ты любишь приличный скотч, – а затем я хочу, чтобы ты рассказала мне, что тебя беспокоит. Я не собираюсь сидеть здесь весь долбаный день и играть в «Двадцать гребаных вопросов».

Индия глотнула больше, чем ожидал Люкер. Она встала и вытащила из другого ящика комода стопку фотографий поменьше и передала отцу.

– Это с той же пленки?

– Да, – сказала она. – Они идут не по порядку. Но все со второй пленки.

На первых фотографиях были архитектурные детали дома: в основном створки окон и башня веранды, которая выступала из дюны перед ним.

– Они так же хороши, как и другие, – удивленно сказал Люкер, – я не вижу…

И он увидел.

Что-то опиралось на башню, на темную черепицу. Очертания исхудавшей фигуры – не больше, чем скелет, завернутый в ткань плоти, – по-видимому, что-то пыталось ускользнуть от объектива камеры, прижавшись к стене башни. Но выступающие ребра немного выделялись на фоне неба, как и подбородок и челюсть запрокинутой головы. Виднелись колени и тонкие бедра, но голени и ступни были зарыты в песок, покрывавший крышу веранды. Что бы там ни стояло, оно имело такой же цвет, что и серо-черная черепица. Длинные пальцы иссохшей руки торчали на залитой солнцем стороне башни. Казалось, что кого-то – или что-то – застали врасплох, и оно убегало прочь, подальше от глаз Индии и Одессы.

Люкер взглянул на Индию – она снова плакала.

– Индия, – сказал он, – когда ты делала этот снимок…

– Я ничего не видела, – прошептала она, – там ничего не было.

Люкер быстро перелистал все фотографии заново.

– Это была самая худшая, – сказала Индия, – но посмотри…

На каждом снимке она указывала на то, что Люкер упустил: вот темная костлявая рука лежит на подоконнике; а вот темная иссохшая рука перебирает истлевшие занавески в комнатах третьего дома. Люкер недоверчиво покачал головой.

– Ненавижу это, – прошептал он. – Я говорил тебе не…

Индия все еще держала в руке две фотографии лицом вниз.

– Это самые худшие?

Индия кивнула.

– Хочешь увидеть, что там?

– Нет, – сказал он, – конечно, не хочу, но покажи.

Она перевернула первую фотографию и вложила ему в руку. Это было изображение веранды, показывающее красивый изгиб дюны, захватывающей дом со стороны лагуны. Но Люкер сразу увидел жирное серое существо, прятавшееся за невысокими перилами крыльца. Из-за скрюченного положения и того, что большая часть существа скрывалась за перилами, было невозможно восстановить его форму – и Люкер подумал, что это может быть оживший зародыш слона. Виднелась только часть головы от круглого плоского уха до круглого плоского глаза. Белый зрачок смотрел в объектив камеры.

– Меня от него тошнит, – сухо сказала Индия.

На следующей фотографии, переданной Индией отцу, была запечатлена спальня второго этажа. Все остальные кадры этой комнаты были испорчены отражениями в стеклах. На ней же виднелись только перемычки оконной рамы, а стекло как будто вовсе отсутствовало.

В дальнем конце комнаты был шифоньер, и во внутреннем зеркале открытой дверцы отражалась та часть комнаты, которую нельзя было увидеть напрямую с того места, где стояла Индия. У внешней стены спальни на краю песчаной дюны, просочившейся через разбитое окно, притаилась женщина. Она ухмылялась в камеру; ее глаза были черными с белыми зрачками. Впившийся когтями в ее плечо попугай выгнулся и расправил крылья.

– Это Нэйлз, – сказала Индия.

– И Мэриэн Сэвидж, – продолжил отец.

Глава 23

– Фокусы, – сказала Одесса, когда ей показали фотографии третьего дома, сделанные Индией. – Это все фокусы. – Она бегло осмотрела их и вернула хозяйке.

– Но это же фотографии, Одесса. Ты не можешь смотреть на них и говорить мне, что это игра света и тени – потому что я знаю, что это не так. На крыше что-то есть: видно грудь, подбородок и ноги, и еще что-то прячется на крыльце, потому что смотрит прямо в камеру, а тут эта мертвая женщина наверху – и я знаю, кто это, я видела ее в гробу на похоронах!

Одесса была непреклонна.

– Это фокусы. Все фокусы.

Индия покачала головой и посмотрела на отца.

– Как она может так говорить? – взмолилась она. – Никто не игрался с камерой или пленкой. Пленку проявляли в аптеке, там все автоматически, никто даже и не смотрит на нее! И я видела негативы. Все это там тоже есть.

– Нет, – ответила Одесса, – там ничего не было. Духи пробрались в камеру, вот и все. Когда ты фотографировала, их там не было. Они залезли в камеру и попали на пленку.

– Я бы заметила их, если бы они там были, – вяло ответила Индия, Одесса и Люкер кивнули, соглашаясь с ней.

Они сидели на застекленной веранде Малого дома ранним воскресным утром второго июля. Ли и Дофин уехали на летнее цветочное шоу в Оружейной палате – не только для того, чтобы умаслить Лоутона, но и затем, чтобы проследить за Большой Барбарой и убедиться, что в ее пластиковом стакане имбирный эль[10], а не шампанское.

Люкер поерзал с минуту, а потом заговорил тоном, в котором читались раздосадованное смирение и капитуляция.

– Индия, послушай, – сказал он, – штуки, которые ты видишь на фотографии, не существуют в реальности.

– Я не понимаю, – жалобно сказала Индия, поскольку осознала, что скептицизм отца был искренним.

– Это элементали, – тихо сказал он. – Это элементали разыгрывали тебя – разыгрывали нас всех.

– Не понимаю, о чем ты. Элементали – что такое элементали?

– Это духи третьего дома, – ответил Люкер. Он смешал еще выпивку и сделал порцию и для Индии – лишь чуть послабее, чем себе.

– Ты знал об этом больше, чем рассказал мне, – сказала Индия, и он мрачно кивнул. – Вы двое обращались со мной, как с ребенком! Ну а теперь скажите мне, почему я должна смотреть на эти фотографии с монстрами и мертвецами и говорить себе: «Эй, Индия, их на самом деле там не было…»

Одесса сидела в кресле-качалке, скрестив руки на груди: она ничего не скажет. Говорить должен Люкер.

– Что же, – начал он, – тебе следует знать, что есть два вида духов. Добрые и злые…

– Я не верю в духов, – воскликнула Индия.

– Да заткнись же ты! Ты наделала эти чертовы фотографии, а теперь хочешь знать, что на них – так я расскажу тебе, и попробуй только сказать мне, что не веришь! Я тоже ни во что не верю. Бог помер, а дьявол-то и не в курсе! Но я знаю достаточно, чтобы понимать, что не стоит заходить в третий дом – и прямо сейчас расскажу тебе, так что сядь, заткнись и не скули. Это сложно.

Индия притихла.

– Ну, начнем с того, что есть добрые духи и злые духи…

Индия закатила глаза и сделала большой глоток.

– И, сдается мне, ты догадываешься, какие духи в третьем доме. И эти злые духи, что в третьем доме, называются элементалями.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю что?

– Откуда ты знаешь, что они называются элементалями? В смысле, мне кажется, что ты на самом деле не особо-то в них разбираешься – и тут вдруг даешь им такое громкое имя…

– Так их назвала Мэри-Скот, – сказала Одесса. – Мэри-Скот сходила к священнику, а затем вернулась и сказала, что это элементали.

– И ты слушаешь то, что говорит священник? – осуждающе спросила Индия отца.

Люкер пожал плечами.

– Это… удобное название, Индия, вот и все. Звучит лучше, чем духи или привидения. Все, что мы на самом деле знаем, – это то, что они живут в третьем доме в Бельдаме, и они злые.

– И их называют элементалями, потому что они принадлежат природным стихиям или типа того?

– Правильно.

– Эка невидаль, – сказала она. – Так как, черт возьми, они попали в третий дом?

Люкер пожал плечами, Одесса эхом повторила движение.

– Ну ладно, – сказала Индия. – Значит, они там. Значит, их трое. И один из них – штука, которая висит на крыше, другой из них похож на абортированную лягушку размером с колли, а третий – мать Дофина.

– Нет, – сказала Одесса.

– Нет, – повторил Люкер. – В этом вся суть элементалей. Мы не знаем, какие они и на что похожи. У них нет реальной формы. Мы даже не знаем, есть ли у них настоящие тела или нет. Они появились на твоей пленке, но ты их не видела, когда снимала, верно?

– Верно.

– Они могли быть в самой камере.

– Ага, – презрительно ответила Индия, – а может, они подошли и наклеили свои портреты на объектив.

– Что-то вроде, – сказал Люкер. – Видишь ли, дело в том, что ты не можешь ожидать от духов – и особенно элементалей – того, что они будут действовать так, как мы с тобой. Изображения на негативе не означают, что элементали действительно были в том месте – лишь то, что в доме есть духи.

– Но как они выглядят?

– Они ни на что не похожи, – сказала Одесса, – это лишь фокусы и злоба. Они и то и это, и ничего из этого не будет тем, чего ты от них ожидаешь. Они выглядят так, как хотят.

– Верно, – сказал Люкер. – Может, они знали, что ты ненавидишь лягушек, и поэтому надели костюм лягушки.

– Я люблю лягушек, – сказала Индия. – А ненавижу – ящериц.

– Не в этом дело. Дело в том, что они могут выглядеть как угодно. Даже как Мэриэн Сэвидж…

– Или Марта-Энн, – безжалостно продолжила Индия, взглянув на Одессу.

– Или вообще все что угодно. Понимаешь, они хотят тебя обмануть, Индия. Они хотят, чтобы ты посмотрела на эти фотографии и сказала: «Боже мой, их трое, и они принимают вот такую форму, такую и такую, но, если я смогу не попадаться им на глаза, со мной все будет в порядке».

На несколько мгновений Индия задумалась над этой информацией: дело пахло безумием.

– Но почему они просто не показывают себя такими, какие есть на самом деле?

– Потому что у них нет определенной формы, – сказал Люкер. – Потому что они просто существуют.

– Тогда зачем они так напрягаются? Я про то, что, смотря на фотографии – а они не поддельные, – невольно думаешь, кто-то явно работает без выходных. Зачем им нас так обманывать?

– Не знаю, – коротко ответила Одесса. – Никто этого не знает.

– Тогда они опасны? – повернулась Индия к ней.

Одесса пристально посмотрела на девочку.

– Взгляни на свою ногу, деточка.

На Индии были длинные штаны; она медленно покачала головой. Люкер наклонился и приподнял штанину вельветовых брюк. На правой лодыжке Индии был огромный синяк.

– Что случилось? – потребовал ответа Люкер.

– Я упала, – скривилась Индия. – Там был этот элементаль, он обратился в банановую кожуру и заставил меня поскользнуться. Послушай, Люкер, я хочу понять, как много ты о них знаешь. У вас бывали стычки?

– Только одна, – ответил Люкер, – но я легко отделался. Больше всего пострадала бедняга Мэри-Скот.

– Что случилось с Мэри-Скот – и что случилось с тобой, Люкер?

– Индия, почему бы тебе не перестать раздувать пламя?

– Черт побери! – закричала Индия. – Какое «раздувать», если тут уже пожар? У меня синяки, ты их видел. Слушай, Люкер, вчера вечером мы с Одессой вошли в этот гребаный дом, и там в двух спальнях кто-то был. Мы заперли двери и как раз собирались выходить, когда прямо передо мной что-то перевернуло стол. Внутри дюны что-то было. Оно пыталось затащить меня под песок. С тех пор как мы вернулись в Мобил, я приняла душ раз пять, и до сих пор чувствую на себе этот песок. Это не то, что я бы назвала «раздуванием» – мне нужно знать.

– Тебе не следовало заходить внутрь, – строго сказал Люкер. – Я говорил тебе этого не делать. И, Одесса, не нужно было разрешать ей идти с тобой.

Одесса пожала плечами.

– Ребенок может сам позаботиться о себе, я…

– Но я не смогла! – закричала Индия. – Я б умерла там, я бы задохнулась, меня бы съели или того хуже, если бы ты не вытащила меня оттуда! Я просто вне себя! Вне себя от всего этого! Какого черта ты привез меня в такое место, как Бельдам? Какого черта Дофин, Ли и Большая Барбара продолжают сюда возвращаться, когда тут эти демоны…

– Духи, – поправил Люкер.

– Эти элементали в проклятом доме, каждый из них готов наброситься на тебя в любое время дня и ночи! Здесь же опасно! Марту-Энн убили, ведь правда, Одесса? Марта-Энн не утонула. То, что пыталось меня схватить, забрало Марту-Энн, но ты не успела ее спасти. И когда я поднялась в эту комнату в первый день, я увидела внутри Марту-Энн. Она все еще здесь, она мертва, но не упокоена! Люкер, в следующий раз, когда ты захочешь в отпуск, почему бы нам просто не отправиться в Исландию на байдарке – это было бы в миллион раз безопаснее!

Индия тяжело дышала после своей тирады, и Люкер мягко нажал на дно ее стакана, чтобы она выпила еще. Она слишком много глотнула, жидкость пошла не туда; Индия закашлялась, потекли слезы.

– Индия, – сказал он мягко. – Ты правда думаешь, что я бы отвез тебя в Бельдам, если бы думал, что там будет опасно, а?

– Но ты знал про элементалей – ты сам сказал.

– Да, конечно знал. Но когда ты далеко, забываешь, что веришь в них. Конечно, когда впервые попадаешь в Бельдам и видишь третий дом, думаешь: «Вот черт, внутри что-то есть, и оно меня достанет», но потом забываешь, потому что ничего не происходит. В детстве мне было страшно в Бельдаме, но только однажды со мной действительно что-то случилось, и теперь я не могу вспомнить, какая часть из этого – всего лишь последовавшие потом кошмары, а какая – ошибки моей памяти, или… Может быть, ничего и не случилось…

– Если ничего не случилось, то расскажи мне об этом, Люкер. Ты зашел в дом, ты просто что-то увидел? Что?

Люкер взглянул на Одессу, и Одесса кивком пригласила продолжить. По этому жесту Индия не могла сказать, знала ли Одесса его историю или нет. Временами ей казалось, что вся эта семья из Алабамы вступила в заговор против нее, единственного истинного северянина среди них.

– Ничего такого, – сказал Люкер, пренебрежительно махнув рукой. – На самом деле ничего не произошло. Я всего лишь видел кое-что…

– Что?

– Однажды, в самом начале сезона, мы были там с Большой Барбарой – приехали, чтобы открыть дом или что-то такое и собирались, кажется, переночевать. Я играл на улице один. Был ясный день, светило солнце, а я оказался на переднем крыльце третьего дома прежде, чем успел это осознать – тогда песок еще только начал подниматься и был не больше тридцати сантиметров высотой. Должно быть, мне тогда было девять или десять.

– Но разве ты не боялся дома? Почему ты пошел туда один?

– Не знаю, – ответил Люкер. – Самому интересно. Сейчас я бы так не поступил, и не могу понять, зачем пошел тогда. Не помню, чтобы принимал такое решение. Вижу себя как будто со стороны. Хожу взад-вперед по берегу залива, ищу ракушки или еще что, а потом внезапно происходит резкая смена кадра, и вот я уже стою на крыльце третьего дома. Пытаюсь вспомнить, что произошло в промежутке – но там как будто бы просто пусто. Вот почему я всегда думал об этом как о сне, а не как о реальном происшествии. Наверное, так оно и было, просто сон, который я спутал с воспоминанием.

– Сомневаюсь, – сказала Индия. – Что ты делал, когда стоял на крыльце?

Люкер задрожал:

– Я смотрел в окна.

– И что ты видел?

– Сначала я заглянул в гостиную, она была в идеальном состоянии. Ни одна песчинка еще не попала внутрь…

– Сейчас их там много, – сказала Индия и взглянула на Одессу, ожидая подтверждения.

– Я не боялся особо, – ответил Люкер, – подумаешь, просто комната в запертом доме, только и всего, и я удивился: «Почему мы все так этого боимся?»

– А потом?

– А потом я перешел на другую сторону веранды и заглянул в окно столовой… – Люкер взглянул на Одессу и замолчал. Индия заметила, что, несмотря на кондиционер в комнате, ее отец сильно вспотел.

– Что ты увидел? – мрачно спросила она.

Люкер отвернулся, а когда заговорил, его голос был тихим и прерывистым.

– За столом рядом друг с другом сидели двое мужчин, один из них – с краю. Но я видел, что под столом у них не было ног. Просто тела и руки.

– Они были настоящими? – запинаясь, спросила Индия. – В смысле… что они делали?

– Ничего. Стол был накрыт. Хорошая посуда: фарфор, серебро и хрусталь, но все вокруг стола было сломано. Как будто специально все сломали.

– И у них не было ног? Типа… как у уродов, что ли?

– Индия! – воскликнул Люкер. – Они не были похожи на людей – смотришь на них и сразу понимаешь, что они не настоящие! Ты бы не сказала себе: «Ох, такие бедняги, им отрезало ноги в железнодорожной катастрофе!» А знаешь, во что они были одеты?

Индия покачала головой.

– Они были в костюмах с цветами…

– Что? Как у клоунов, что ли?

– На ткани были эти большие цветы, кажется, камелии.

Индия замерла на пару секунд.

– Шторы в столовой третьего дома украшены большими камелиями. Я видела.

– Знаю, – сказал Люкер. – Они сидели там в костюмах, сделанных из штор.

– Они видели тебя?

– Они посмотрели на меня – у них были черные глаза с белыми зрачками. Хотели, чтобы я вошел внутрь…

– Значит, они говорили, они что-то тебе сказали.

Люкер кивнул.

– Шептались, но я слышал их сквозь окно. И когда они говорили, изо рта вываливался песок. Просто песок. Я не видел ни зубов, ни языков. Только песок сыпался во время разговора. Мне сказали, что я смогу заглянуть в ящики, сундуки и взять все, что захочу. Сказали, что там были коробки, которые никто не трогал уже тридцать лет, а в них столько добра…

– Ты им поверил?

– Да. Потому что именно так я всегда и думал о третьем доме, воображал там, наверху, все эти сундуки со старыми письмами, старой одеждой, коллекциями марок и монет, антиквариатом.

Одесса прошептала:

– В этом доме ничего…

– Так ты вошел внутрь? – Индия потребовала продолжения.

Люкер кивнул.

– Как ты попал внутрь? Я думала, дом заперт, я думала…

– Не знаю. Не помню, открывал ли я окно или вошел в парадную дверь. Здесь белое пятно. Следующее, что помню: я стою у стола, держусь за углы скатерти, и мои ногти прорывают дырки в ткани, настолько она старая и гнилая.

– А те двое…

– Вдруг один из них вскакивает на стол, и я вижу, что у него есть ступни. Никаких ног, только ступни, выходящие прямо из бедер, и он начинает идти ко мне по столу, сбивая по пути всю посуду и хрусталь. Все разбивается об пол. А другой спрыгивает со стула и начинает обходить стол с тарелкой в руке, как будто хочет, чтобы я с ней что-то сделал. Они все еще шепчутся, но я так напуган, что не понимаю, о чем они говорят. Последнее, что я помню, – это то, как песок ударил меня в лицо – песок, сыпавшийся из их ртов.

– Но ты вышел, – возразила Индия. – Ты, должно быть, сделал что-то, чтобы сбежать. В смысле, ты же сейчас здесь, ты не пострадал. Очевидно, что они не убили тебя.

Люкер искоса взглянул на нее.

– Я мечтаю об этом, – сказал он тихо.

– Должно быть, они специально тебя отпустили, – настаивала Индия. – Они держали тебя там, должно быть, у них была причина тебя отпустить.

– Индия, ты пытаешься отыскать во всем этом какой-то смысл, но дело в том, что смысла никакого нет. Я даже не знаю, вспоминаю ли сон или что-то, что случилось в действительности. И это все, что я помню. А когда вспоминаю, то не то, что сам видел, а как будто проигрываю небольшой фильм. Я вижу себя маленьким мальчиком, идущим по пляжу, маленьким мальчиком, стоящим на веранде и смотрящим в окно. У меня есть ракурсы, склейки и все такое – но это уже не настоящие воспоминания. Я не знаю, что произошло на самом деле.

– Но ведь что-то случалось и с другими людьми, ведь так? – заявила Индия.

– Однажды что-то случилось с Мэри-Скот, и она рассказала мне, но я не поверил – думаю, не верю даже сейчас. И Марта-Энн умерла, но, скорее всего, она просто утонула. На самом деле ничего никогда ни с кем не происходило. Мэриэн Сэвидж никогда в это не верила. С ней даже нельзя было об этом заговорить – она сразу же уходила.

– Но со мной что-то случилось! – возразила Индия, ее ярость рассеялась, и осталась лишь дрожащая слабость.

Люкер отвел взгляд и звякнул льдом в стакане.

– Но такого никогда не случалось раньше. Никого раньше не трогал ни один из духов. Мне всегда казалось, что они, по своей сути, – лишь визуальные проявления, и я, конечно, могу принять то, что вижу их. Просто делаю вид, что это фотография, вот и все. Изображение может шокировать, но никогда не причинит вреда.

Индия подняла штанину и показала синяки.

Глава 24

В тот день Индия не смогла заставить отца продолжить рассказ. Она хотела узнать историю Мэри-Скот, но Одесса запретила.

– Ты сегодня уже много узнала, деточка. Ты достаточно услышала, – сказала она.

На следующее утро Ли взяла Индию с собой за покупками, пообещав новые шмотки и обед в лучшем ресторане города, а Люкер провел это время в гостях у одноклассника. В школе они не особо дружили, но теперь нашли точки соприкосновения. Так что Люкер вернулся в Малый дом душевно отдохнувшим.

Позвонил Дофин – ему нужна была не Ли, а сам Люкер.

– Слушай, – сказал он, – я здесь, у твоих родителей, и тебе лучше подойти.

– Зачем? – мрачно спросил Люкер, догадываясь.

– Лоутон разговаривал с Большой Барбарой, и она расстроилась.

– Что он ей сказал?

– Люкер, послушай, почему бы тебе просто не прийти? Если Ли там, скажи ей, чтобы тоже подошла.

Люкер понял, что его мать напилась; ничто другое не могло объяснить сдержанный, трагический тон голоса Дофина. Он тут же вышел из дома, сказав горничным, чтобы Ли, как только они с Индией вернутся, заскочила к матери.

Большая Барбара была в не лучшем состоянии. Когда Дофин пришел к ней, она уже выпила пять больших бокалов бурбона. Она была угрюмой и рассеянной, с непривычки от спиртного ей стало плохо. Она плакала, потому что Дофин видел, как ее рвало в ванной. Когда пришел Люкер, Большая Барбара сказала, что Лоутон уехал час назад. Она понятия не имела, где он теперь.

Рыдая, она сидела у изножья своей кровати. Люкер принес из ванной смоченную тряпочку и нежно вытер ей лицо. Дофин хотел уйти, но ни Люкер, ни Большая Барбара ему не позволили. Он должен был сидеть напротив них, и неважно, насколько неловко себя при этом чувствовал.

– Ох, ребята! – всхлипывала Большая Барбара. – Мне так стыдно! Вы так усердно работали со мной в Бельдаме, и я думала, что у меня все так хорошо получается, а теперь я вернулась в Мобил на денек, и посмотрите на меня! Я не могу пройти по прямой, даже если она будет нарисована креозотом[11]! Не знаю даже, что вы обо мне думаете!

– Мы вообще ничего о тебе не думаем, – попытался успокоить ее Дофин.

– Что тебе сказал Лоутон, Барбара? – спросил сын.

Большая Барбара судорожно икала до тех пор, пока Люкер не похлопал ее по спине.

– Люкер, – причитала она, – ты был прав, я ошиблась!

– Он сказал, что хочет с тобой развестись, – понял Люкер.

– Когда он приехал в Бельдам, то сказал мне, что с этого момента все будет хорошо. А сегодня я вернулась – и он говорит, что передумал и будет разводиться во что бы то ни стало. Я сказала ему, что бросила пить, а он ответил, что это не имеет значения.

– Барбара, – сказал Люкер, – должно было случиться что-то, что заставило бы его вот так передумать. Что произошло?

– Ох, ничего! Ничего особенного! – воскликнула она. – Сегодня мы были на том обеде, в Ротари-клубе, Молодежной палате или еще где, я сидела напротив Лоутона, и все говорили о заполнении налоговых деклараций. На таких собраниях только и говорят о налогах или охоте. И все жаловались, как много им нужно заплатить, а я взяла и ляпнула: «Ну что ж, вам всем стоит прийти и получиться у Лоутона – посмотрите, что он вытворяет с налоговой формой и наточенным карандашом…» И это все, что я сказала, честное слово. Но Лоутон глянул на меня так, как будто я дала показания против него на суде.

А потом мы сразу же садимся в машину – даже на десерт не остались – и он снова начинает говорить о подписании бумаг. Говорит, что не имеет значения, пьяная я или трезвая, все равно язык за зубами держать не умею. Я говорю: «Лоутон, ты в самом деле хочешь сказать, что мухлюешь с налогами?» А он: «Конечно, а ты как думала?» А я ответила: «Даже и мысли не было! Просто хотела рассказать, как круто ты детализируешь вычеты в этом огромном бланке» – честное слово, это все, что я имела в виду! Но он не слушал, высадил меня здесь, а сам сказал, что едет к адвокату, и мне даже не пришлось махать рукой на прощание!

– Итак, ты вошла в дом и побежала к бару, – мрачно заключил Люкер.

– Даже обувь не сняла, – вздохнула Большая Барбара. – В машине Лоутон сказал мне, что нет такого понятия, как «бывший алкоголик», есть только алкоголики, которые говорят всем, что больше не пьют. Сказал, что я могу оставаться в доме, если повешу в холле карту, чтобы не заблудиться после четвертой бутылки за день.

– Барбара, – сказал Люкер, – тебе нужно было воткнуть пальцы ему между ребер и вырвать печень – я бы сделал именно так. Тогда ему не придется возиться с разводом.

– Знаю, – вздохнула Большая Барбара, – но я тогда вообще не соображала. И знаете что?

– Что? – серьезно спросил Дофин.

– Я думаю, – сказала она, осторожно глядя на сына и зятя и кладя руку на бедро Люкера, – я думаю, что позволю Лоутону получить развод. Думаю, это принесет мне не меньше пользы, чем ему.

Люкер не решился ответить и просто присвистнул.

– Ты думаешь… – начал Дофин, но остановился, потому что знал, что хотел сказать.

– А я объясню вам, почему так решила. Это из-за пьянства. Я сейчас не очень соображаю, но вчера вечером и сегодня утром мой разум был трезв. Про бурбон даже не задумывалась – мысли об алкоголе и не приходили мне в голову. Сегодня за завтраком я выпила целый стакан грейпфрутового сока, и только после того, как посуда отправилась в раковину, подумала, что туда можно было добавить водку. Если это не исцеление, тогда я не знаю, что это!

Дофин одобряюще кивнул.

– Я вылечилась, сказала я себе. И знаете, старалась-то я для Лоутона, потому что он не хотел быть женатым на пьянице. На себя было плевать – на самом деле мне даже нравилось налимониваться каждый вечер, и – мне больно это говорить – по большому счету меня вообще не волновало, что вы, дети, об этом думаете. Если бы вы просто сказали мне остановиться, я бы не послушалась. Я бы пошла на свадебный прием с ожерельем из бутылок на шее – и все равно, что подумают другие! Но Лоутон не хотел быть женатым на пьянице, так что я решила бросить пить. Все время, пока страдала в Бельдаме, думала, что я больше не пью, что больше не алкоголик, и когда вернусь к Лоутону, он скажет мне: «Боже милостивый, Большая Барбара, ты можешь водить мою карету!» Но оказалось, что Лоутон просто не хочет быть моим супругом! Он высадил меня на подъездной дорожке и сказал: «Иди внутрь и выпей, Барбара, тебе станет легче!»

Дофин покачал головой, как будто не поверил, – хотя знал Лоутона МакКрэя, и история звучала вполне правдоподобно.

– Тебе следовало взять ложку, – сказал Люкер, – и выковырять его глаза прямо из орбит.

– И я подумала, что если его забота обо мне кончается на этом, то уже ничего нельзя поделать. Пусть остается со своей разведенкой! Если его изберут в Конгресс, ей придется нелегко в Вашингтоне. Курчавые разведенки понятия не имеют, как устраивать вечеринки для политиков – ни малейшего понятия!

– Ты можешь жить у нас с Ли, – сказал Дофин. – Позволь Лоутону забрать все, что он пожелает, не хочу, чтобы ты беспокоилась о… вещах. – Он имел в виду деньги. – Мы с Ли позаботимся о тебе, мы все можем переехать в Большой дом. Ох, я уверен, с этого момента у нас все будет хорошо!

– Теперь ты наконец протрезвела и понимаешь, что за мудак этот человек, – сказал Люкер.

– Индия от тебя понабралась, – вздохнула Большая Барбара. – Лоутон говорит, что у него там какие-то бумаги, и он хочет, чтобы я подписала их у Уорда Бенсона в среду. Он хочет развода по обоюдному согласию. Я скажу ему, что буду счастлива подписать документы о разводе, буду счастлива передать все свои акции компании по производству удобрений, все права на добычу полезных ископаемых, которые есть у меня в округе Ковингтон. Я пойду и скажу ему, что он может взять все, кроме Бельдама. Умно придумано, да? Бельдам останется моим. Это единственное, что я заберу. И тогда нам больше не придется беспокоиться о вмешательстве нефтяных компаний. Я отдам Лоутону все до нитки, лишь бы Бельдам остался у меня. В среду утром я подпишу эти бумаги, и уже к вечеру мы вернемся в Бельдам.

Большая Барбара улыбнулась сквозь рыдания, предвкушая это счастливое будущее.

Глава 25

Лоутон МакКрэй водил знакомство с Лулой Перл Торндайк девять лет. Когда-то она была бедной, но в ее скромном ореховом саду всего через три недели после того, как ураган «Клара» растерзал и унес все, кроме четырех деревьев, обнаружили нефть. Именно Лула надоумила его попытаться продать Бельдам и познакомила с Сонни Джо Блэком, главным местным представителем нефтяной компании на алабамской «ручке кастрюли». Сонни Джо Блэк под огромным секретом и рассказал Лоутону о планируемом бурении у побережья округа Болдуин.

Лоутон проявил довольно заметный интерес к предложенной сделке – и, посовещавшись со своим начальством, Сонни Джо Блэк вернулся с предложением: два миллиона долларов за Бельдам, поровну поделенные между Лоутоном и Дофином Сэвиджем. Дофину нефтяная компания официально сообщит, что Лоутону досталось гораздо меньше – за меньший земельный участок. Фактически Лоутону заплатят за помощь в организации сделки. Миллион долларов позволил бы ему разнообразить свой бизнес – мужчина в пятьдесят три заслуживает чего-то большего, чем банальные удобрения.

Первая организованная Лоутоном встреча Сонни Джо Блэка с Дофином прошла, по его мнению, хорошо; но вот вторая, в Мобиле, когда Дофин вернулся в город знакомиться с завещанием Мэриэн Сэвидж, оказалась разочаровывающе безрезультатной. Похоже, Дофин не собирался отдавать дома без боя. Лоутон намекнул зятю, что просто ждал, когда будет названа достаточно высокая цена за их с Большой Барбарой дом, но это был просто блеф. Без целого земельного участка под названием «Бельдам» нефтяной компании было нечего делать, а бумаги Лоутона включали лишь его дом – всего пятнадцать метров береговой линии и четыреста пятьдесят квадратных метров собственности. Всем остальным владел и распоряжался Дофин.

И еще одни планы Лоутона потерпели крах. После разговора с Дофином и Люкером Большая Барбара заявила мужу, что согласна на развод – при единственном условии, что дом в Бельдаме переходит к ней. «Представь весы, – сказала Большая Барбара, – с одной стороны поместим Бельдам – это моя сторона. А на твоей стороне положим Лулу Перл Торндайк и около четырехсот тонн удобрений…»

Лоутон осознал, что допустил серьезную ошибку, добиваясь развода с Большой Барбарой – потому что это было рычагом влияния тогда, когда она не хотела с ним расставаться. Но действительно потерять влиятельную жену, богатых дочь и зятя и Бельдам было не просто легкомысленно – это могло обернуться роковой ошибкой. В ту ночь, созерцая фейерверк, распускающийся над линкором «Алабама» на фестивале в гавани, Лоутон придумал, как примирить свою семью продажей Бельдама.

Он просто сожжет три дома.

В принятии решений Лоутон МакКрэй был не из тех, кто ждал у моря погоды. Сомнения и нерешительность чреваты сокрушительными последствиями для человека, который хочет продвинуться в этом мире, и он давно осознал ценность немедленных действий. Какое-то время Лоутон задавался вопросом, следует ли ему доверять Сонни Джо Блэку, который должен был получить неплохую премию и комиссионные, если сделка по продаже Бельдама осуществится. Зная об обещанных богатствах, Сонни Джо вполне мог бы вступить в небольшой взаимовыгодный сговор. Но после дальнейшего размышления Лоутон решил никому не раскрывать свои планы. Поджог – дело отчаянное, и раскрыть свою вину даже такому близкому по духу человеку, как Сонни Джо Блэк, было безусловной неосторожностью. Он сделает все в одиночку.

За два часа до наступления Дня независимости Лоутон прибыл на завод по производству удобрений в Белфоресте. Там он положил пять двадцатилитровых канистр с бензином в багажник «Континенталя» и поехал на север в сторону городка Бэй Минетт. Припарковал «Континенталь» на подъездной дорожке к большому новому дому Лулы Перл Торндайк и переложил канистры с бензином в кузов небольшого пикапа, оставшегося с тех времен, когда Лула Перл была захудалым фермером, выращивавшим орехи пекан; он накрыл канистры брезентом, чтобы те, кто проезжал мимо него по шоссе, не увидели груз. Для этой операции вышла сама Лула Перл; она была выдрессирована лучше, чем Большая Барбара, и не подглядывала.

– Ты вернешься? – осмелилась спросить она, когда Лоутон уезжал с подъездной дорожки.

– Придется, – ответил он. – Я оставил здесь машину. Послушай, Лула Перл, – добавил он, строго взглянув на нее, – Я был здесь всю прошлую ночь. Приехал около полуночи и пробыл примерно до полудня. Ты меня поняла?

– Каждое слово, Лоутон, каждое слово, – ответила она и с тревогой направилась в дом.

Поездка до Галф-Шорс заняла час с четвертью. В кабине пикапа Лоутон сидел в темных солнцезащитных зеркальных очках и широкополой шляпе. Несмотря на беспокойство и спешку, он не позволил себе ехать быстро и выбрал маршрут через Локсли, Робертсдейл и Фоли, так, чтобы избежать полицейских участков этих городков. Его слишком хорошо знали. Еще не было и шести, когда он добрался до Галф-Шорс – и в этом курортном поселке еще никого не было. Никто не видел, как он свернул на автодорогу Дикси Грейвс. Перед Гаском он съехал с шоссе и объехал все дома по широкой дуге. Пикап не был так удобен для езды по песку, как «Джип» Дофина и «Скаут» Большой Барбары, поэтому дважды застревал по дороге. Хотя в кабине и был установлен кондиционер, а день еще не разогрелся, Лоутон ужасно вспотел. Ему не улыбалось застрять возле Бельдама с бензином в багажнике даже не принадлежавшей ему машины.

Когда Лоутон наконец достиг места назначения, высокий прилив и десять метров быстро движущейся воды отделяли его от Бельдама; но он к этому подготовился: в кузове пикапа была небольшая рыбацкая лодка с подвесным мотором. С некоторым трудом он вытащил ее и, прежде чем опустить в пролив, осторожно привязал буксирный трос к бамперу пикапа. Вода, хлынувшая из залива и сделавшая лагуну Сэнт-Эльмо еще более соленой, чем прежде, яростно раскачивала лодку. Лоутон загрузил пять двадцатилитровых канистр и наконец сам устроился в лодке. Он завел мотор, развязал трос, и маленькое суденышко, опасно покачиваясь, внезапно устремилось в лагуну. Вдали от пролива та была спокойной – мертвой, вот более точное описание ее зеркальной безжизненной поверхности, – и через пять минут он остановился у дома Сэвиджей. Лоутон взял брезент и накрыл канистры с бензином; хотя он и был уверен, что здесь никого нет, все равно чувствовал, что в таком деле лишняя осторожность не помешает. Он вытащил лодку на берег лагуны и привязал ее к столбу, установленному как раз для этой цели.

Он встал во дворе между тремя домами и крикнул. Никто не ответил. Постучал в задние двери домов Сэвиджей и МакКрэев. Никто не вышел. Переводя взгляд с одного дома на другой, он пытался решить, какой сжечь первым.

Не имея никакого опыта в поджогах, не считая двухквартирного здания по аренде с огромной страховкой, которым владел несколько лет назад, Лоутон решил, что лучше всего начать с третьего дома. Ремонт у того был хуже, чем у других, – точнее, его вообще не было, и следователи – если бы кто-то из них вдруг удосужился посетить такое отдаленное место, как Бельдам, – не удивились бы, что дом охватил внезапный пожар. Однако, рассматривая здание, Лоутон рассеянно удивился тому, что оно выглядело так же хорошо, как и раньше. Их с Сэвиджами дома каждое лето нуждались в небольшом ремонте: заменить часть крыши, поменять стекла, укрепить опоры веранды, убрать гнилые доски и положить новые. Но третий дом выглядел ненамного хуже, и Лоутон был уверен, что с 1951 года – с момента, как он начал приезжать в Бельдам, – над зданием не производилось никаких работ. Что ж, подумал он, вероятно, его сохранил песок.

Лоутон вынул канистру с бензином из лодки и перенес на боковую веранду третьего дома. Он собирался опорожнить одну в нем, две в доме Сэвиджей и две в своем – этого должно было хватить. Как только дома загорятся, их уже ничего не спасет. В радиусе пятидесяти километров не было ни одной пожарной части. Отдыхающие на пляже – ближайшие соседи в Гаске были в десяти километрах отсюда, – вероятно, еще не проснулись, а если и не спали, то все равно не смогут ничего сделать, кроме как прийти и посмотреть. Возможно, какая-нибудь небольшая рыбацкая лодка в заливе заметит дым и сообщит об этом береговой охране, но к тому времени Лоутона уже и след простынет. По всей вероятности, дома сгорят дотла и не останется ничего, кроме обломков и кусков грязного стекла там, где песок расплавится от жара. Даже если и обнаружится, что дома намеренно подожгли, Лоутон обеспечил себе алиби: Лула Перл скажет, что он провел ночь с ней, а его уникальный розовый «Континенталь» на переднем дворе заметят любопытные соседи и ранние пташки. План был безупречен, и он принесет ему прекрасные плоды в виде миллиона долларов на счету.

Лоутон пожалел, что уже подзабыл, как это делается – он не поджигал дома более двадцати лет. Он не мог, например, вспомнить, как далеко нужно отойти, когда бросаешь зажженную спичку в лужу разлитого бензина, или как оценить время, которое потребуется небольшому, но свободно разгорающемуся огню, чтобы охватить деревянную конструкцию. Ему нужно было убраться отсюда как можно скорее, но при этом убедиться, что пламя в домах не выгорит попусту. Судя по всему, ему повезло – ведь стояло сухое утро, хотя для этого конкретного проекта он бы заказал более жаркую погоду.

Лоутон нервничал даже по поводу самого начала операции. Он отвинтил крышку от канистры, но не решался вылить горючую жидкость на доски веранды. Ему не нравился вид дюны наверху: что если несколько досок сгорят и крыльцо обвалится? Песчаная дюна тогда может устремиться вперед и затушить огонь, который он так тщательно разводил; это явно не годится. Намного лучше будет, если пламя разгорится в одной из задних комнат третьего дома и начнет пожирать тот одновременно внутри, снаружи и наверху. К удивлению Лоутона, задняя дверь была открыта; он обрадовался, что не пришлось разбивать окно. Он прошел через кухню, поставил канистру с бензином на стол и заглянул в столовую. Эта комната в передней части дома была почти заполнена песком. Разжигать там огонь бесполезно.

Тогда Лоутону пришло в голову осмотреть весь дом. Он никогда раньше не заходил в него, и ему было любопытно узнать, что здесь находится, – его даже удивило, что никто из них до сих пор не удосужился исследовать здание. А поскольку план этого дома был идентичен двум другим, то Лоутон, изучив комнаты, мог сообразить, где лучше развести огонь во всех трех домах. Например, имело бы смысл пролить бензин на полы спальни, тем самым запаливая и первый, и второй этажи одновременно.

Затем, оставив канистру на кухонном столе – он был удивлен обнаружить там не пыль, а лишь тонкий слой песка, – Лоутон вернулся в столовую и с трудом прошел через дверной проем в гостиную, хрустя стеклом лампы, которая когда-то перевернулась и разбилась об пол. Он осторожно поднялся по лестнице, опасаясь сгнивших досок и не желая поскользнуться на тонком нетронутом слое белого песка, покрывавшем каждую ступеньку.

На втором этаже три двери в спальни были затворены, но четвертая – приоткрыта, и раннее утреннее солнце через восточное окно тускло освещало лестничную площадку. Лоутон толкнул дверь и заглянул внутрь. Комната была обставлена на старинный манер, и сюда тоже проник песок, покрыв все призрачным слоем тонкой белизны. Он проверил другие двери на лестничной площадке: они были открыты, и каждая вела в старомодную, полностью меблированную спальню. Только в последней комнате песок отвоевал себе максимальное пространство. На одно из окон снаружи навалилась дюна, пробила нижние стекла и высыпалась на пол несколькими кубическими метрами песка. В итоге Лоутон решил, что лучшее место для розжига – кухня; огонь горел вверх, так что вполне логично начинать снизу. Он повертелся в коридоре, заглянув еще раз в каждую из четырех спален, и собрался спускаться по лестнице в гостиную, когда легкий шум – вроде шага – задержал его и заставил сердце замереть на мгновение.

Звук доносился с третьего этажа.

Конечно же, это ерунда – дом всего лишь реагировал на присутствие человека, проведя тридцать лет без воздействия какого-либо веса, кроме песка. Но Лоутону все равно нужно было посмотреть – и теперь он ставил ноги на ступени, ведущие на третий этаж, осторожнее, чем когда поднимался с первого на второй.

Там не было двери, только отверстие в полу. Он остановился, просунув в люк только голову, и огляделся. Лоутон смог насчитать шесть полутораспальных кроватей, каждая с истлевшим синим покрывалом, бахрома которого болталась по полу. На всех досках лежало по полсантиметра песка, совершенно не тронутого. Никто не ступал по этому полу вот уже тридцать лет, так что тогда он услышал, как усаживается дом. Через окна в обоих концах комнаты виднелось только голубовато-белое безоблачное небо.

Лоутон развернулся на ступеньке и собрался было снова спуститься, обнадеженный – ему пришла мысль, что, возможно, и не придется тратить даже целую двадцатилитровую канистру на весь этот дом, – когда небольшое металлическое кольцо около пяти сантиметров в диаметре скатилось с одной из кроватей на пол перед ним. Вращаясь, оно оставило за собой на песке тонкий узор из дуг. Все еще думая о распределении бензина между тремя домами, Лоутон подобрал кольцо: это был чеканный серебряный браслет, по-видимому, предназначавшийся для очень крохотной ручки.

И он был теплым.

Лоутон потянулся к покрывалу кровати, с которой упал браслет, и дернул его. Гнилая бахрома в его руках превратилась в песчаную пыль.

Двумя большими шагами он преодолел оставшиеся до комнаты ступени и огляделся – настолько не ожидая что-то обнаружить, что даже не потрудился собраться с духом.

А следовало бы. На третьей кровати с западной стороны дома, в песчаной впадине, словно в люльке, лежал младенец. Он был живым, хотя и не должен. Большой, мясистый, с деформированными когтистыми руками и ногами. На голове, чем-то напоминавшей голову Лоутона, с массивной отвисшей челюстью и без какого-либо подбородка, виднелись вмятины на плоти там, где положено было быть глазам, и невскрытая плоть – на месте носа. Рыжие волосы слиплись от лихорадочного пота. Младенец шумно дышал ртом, заполненным мелкими острыми зубами, и молотил толстыми конечностями по двухсантиметровой насыпи песка на кровати. Когда ребенок перевернулся в своем бессмысленном судорожном телодвижении, Лоутон увидел у него гниющий рудиментарный хвост. Такие чудища не являлись ему даже в кошмарах.

Пожалуй, самым ужасным в этом существе была одежда: изящный синий накрахмаленный сарафан, правда, испачканный мочой и фекалиями. На деформированных пальцах были кольца, на толстых запястьях – браслеты. Чудовищно большие уши украшали золотые серьги. Нитка жемчуга удушающе вонзалась в чешуйчатую кожу шеи.

Его шумное дыхание и движение внезапно прекратились. Он повернул свою невидящую голову к Лоутону и протянул к нему руки. Его рот двигался, будто формируя слова.

Заикаясь от ужаса, Лоутон бросился вниз по лестнице на площадку второго этажа. Он шагнул на первую ступеньку, как вдруг его внезапно остановило то, что он увидел из окна спальни напротив. Оно выходило на залив, и там – в сотне метров от берега – покачивалась небольшая лодка с ярким красно-оранжевым парусом. В лодке стоял человек, беспечно держась за мачту, и махал в сторону Бельдама. «Мне», – подумал Лоутон, и с этой мыслью потерял равновесие. Он поскользнулся на песке, покрывавшем лестницу, и скатился в самый низ. Его нога оказалась под ним – сначала он услышал громкий треск бедра, и только потом ощутил мучительную боль.

Он понял, что сломал ногу – и сильно сломал. И все же ему нужно было выбраться из этого дома: он выползет, подползет к лодке, обогнет лагуну и доберется к заливу. Туда Лоутон выльет все, кроме одной, канистры бензина, а ее ему хватит до Галф-Шорс. Он не позволял вмешиваться в свои планы мыслям о том, что за штука там наверху и как она могла туда попасть; боль была почти в радость, потому что она отвлекала его от настоящего ужаса.

В поту и отчаянных попытках подавить стон – он не хотел выдать свое положение чудовищу на третьем этаже, потому что, хоть то и казалось беспомощным, но все равно могло обладать какой-то силой, – Лоутон полз к узкому пространству, ведущему из гостиной в столовую. Он считал, что ему повезло – крови не было, хотя бедро уже распухло вдвое по сравнению с нормальным размером, и каждое движение отдавалось сильной болью.

Наконец он добрался до дверного проема и на мгновение остановился на насыпи песка почти в полметра; она была удобнее, чем голый пол. Он смахнул пот со лба и осторожно маневрировал, чтобы пройти через это узкое пространство – когда снова услышал шум наверху. Послышались шаги, медленные и тихие, но не таящиеся. Лоутон попытался пролезть через дверной проем, но его нога задела косяк; он дернулся и чуть не потерял сознание от боли, пронизавшей все тело. Голова запрокинулась, но песок смягчил удар – и Лоутон услышал, как распахнулись двери спальни. Кто-то входил в каждую комнату, но все так же без спешки и скрытности.

Его искали.

Лоутон потянулся еще раз, дернулся и закричал в агонии; сломанная нога вырвалась из косяка, и он проскользнул в столовую. Он слышал шаги, довольно легкие, не шаги взрослого – и уж точно не того монстра. Кто-то прятался на третьем этаже, под одной из кроватей, глядя на него через истлевшую синюю бахрому одного из покрывал. «Под какой же кроватью?» – думал Лоутон, подбираясь к распашной двери на кухню. Почему он не заглянул под кровати? Кто-то должен был положить туда эту дрянь, она определенно не могла двигаться сама по себе. Кто-то…

Он понял, когда шаги достигли подножия лестницы. Зазвучали по-другому. Он протянул ладонь к двери и толкнул ее, не сводя глаз с узкой панорамы гостиной. Дверь отрикошетила и хлопнула его по руке.

В дверном проеме гостиной стояла маленькая чернокожая девочка, которую Лоутон смутно узнал. И внезапно он успокоился.

– Марта-Энн, – сказал он, и ее имя пришло к нему из ниоткуда, как это часто бывает у политиков, – Марта-Энн, послушай, я, кажется, сломал тут ногу. Ты…

Дочь Одессы, Марта-Энн, умерла в 1969 году, утонув в лагуне Сэнт-Эльмо. Лоутон снова потянулся к двери; толкнув ее, смог увидеть кухню. Солнце сквозь окна отражалось на канистре с бензином на большом столе в центре комнаты.

Марта-Энн улыбнулась ему, но в столовую не вошла. Вместо этого она повернулась и исчезла. Лоутон пополз к кухне и уперся плечом в дверь.

Марта-Энн снова стояла в дверях. В ее руках, прижавшись к плечу, было то, что лежало в кровати на третьем этаже. Маленькое тело Марты-Энн склонилось под тяжестью его веса, но девочка все равно улыбалась. Ее рот широко растянулся в ухмылке, и белый песок сыпался на спину и сарафан чудовища. Она осторожно смахнула его своей нежной черной рукой. Девочка наклонилась и положила чудовище животом на песок в столовой. Оно поползло было обратно к ней, но она развернула его и осторожно подтолкнула в направлении Лоутона.

Оно осторожно проползло по краю песчаной дюны. Желтые жесткие ногти на деформированных ногах, многочисленные браслеты и кольца на когтистых руках лязгали по деревянному полу, пока оно приближалось. У него не было глаз, чтобы видеть, и ноздрей, чтобы чуять запах, зато уши достались просто громадные – и хотя Лоутон МакКрэй пытался не издавать ни звука, оно быстро обнаружило его по прерывистому испуганному дыханию.

Часть IV

Зрение

Глава 26

Утром четвертого июля Большая Барбара МакКрэй напрасно ждала мужа. Однако Лоутон так часто ее подводил, что она не придала большого значения тому, что он не пришел. На обеде для местных республиканских сановников она села напротив Ли и Дофина, а место справа от нее занял Люкер. Так же без Лоутона вся семья в тот день посетила и полуофициальный прием Общества садоводов округа Мобил в Беллинграт Гарденс. Лоутон не объявился и на ужин – на котором Ли объявила семье, что беременна.

При этом неожиданном известии Большая Барбара вскрикнула и выскочила из-за стола, чтобы обнять дочь. Одесса подошла обнять Дофина. Люкер и Индия же, которые не питали особой симпатии к младенцам да и – несмотря на собственное родство – не могли понять детско-родительских радостей, присоединились к поздравлениям более сдержанно.

– Не могу поверить, – воскликнула Большая Барбара, снова садясь, – ребенок и развод в один год! Ну и какой семье повезло больше нашей?

Никакие новости не смогли бы улучшить настроение Большой Барбары больше, чем беременность Ли. Ее переполняли планы на ребенка и себя; теперь она задавалась вопросом, как вообще смогла прожить с Лоутоном все эти годы. «Только я и он, и никаких детей». Она тут же решила, что, когда они в конце лета вернутся из Бельдама, то не отправится к Лоутону, а сразу переедет в Малый дом – при условии, конечно, что готовые стать настоящей семьей Дофин и Ли переберутся в особняк.

– Мама, – засмеялась Ли, – ты должна позаботиться обо мне. Ты переезжаешь к нам.

И Большая Барбара залилась краской от удовольствия – тем более что и Дофин горячо поддержал это приглашение.

– Ну что, народ, – сказала Ли, – когда мы возвращаемся в Бельдам? Я бы и завтра поехала.

– Завтра – прекрасно, – откликнулась Большая Барбара. – Чем раньше, тем лучше. Я хочу, чтобы все было так, как раньше.

Ли заметила, что брат колеблется.

– Люкер, – сказала она, – тебе же еще не нужно в Нью-Йорк, верно?

– Зависит от Индии. Если она захочет в Бельдам, то я тоже поеду, если нет – то вернемся в город. – Он осторожно взглянул на дочь, зная, что та пережила в Бельдаме прошлой ночью.

– Индия, – взмолилась Большая Барбара, – ты должна поехать с нами! Без тебя все будет не то и не так! А в четверг – день рождения Дофина, это надо отпраздновать!

– Барбара, – сказал Дофин, – позволь Индии самостоятельно принять решение. Она и так знает, как сильно ее будет не хватать.

Индия тихо сидела в кресле и думала о счастье окружающих. Она сказала ровным голосом:

– Давайте сделаем так: мы вернемся завтра, но я не гарантирую, что останусь. Люкер, пообещай, что как только я скажу, что готова уехать, – то мы тот- час же уедем. Люкер, обещаешь?

Люкер кивнул, и никому не показалось странным, что тринадцатилетняя девочка имеет право диктовать подобные условия.

* * *

Отсутствие Лоутона в тот вечер уже начало вызывать недоумение, и Большая Барбара даже подумывала позвонить Луле Перл Торндайк, чтобы узнать, все ли в порядке. Их пригласили на вечеринку в общественном центре, но чувствуя, что долг перед Лоутоном за день уже выполнен, а у него даже не хватило приличия появиться, было решено не идти. Большая Барбара в сопровождении Ли ушла домой собирать вещи. Люкер отправился на поиски приличного бара и кого-нибудь, кого можно было сбить с пути истинного, а Индия осталась в Малом доме наедине с Дофином. Она смотрела телевизор, пока тот выписывал чеки за длинным столом на козлах. Закончив, он присел рядом с ней на диван.

Индия многозначительно посмотрела на Дофина и отключила звук телевизора.

– Расскажи, что случилось с твоей сестрой, – попросила она.

– Мэри-Скот?

Индия кивнула. Дофин рассмеялся.

– Ты просто сидела здесь и ждала, пока я закончу, чтобы заставить меня ответить на вопрос, так?

Индия снова кивнула.

– Люкер рассказал мне от том, что случилось с ним в третьем доме. И он сказал, что и с твоей сестрой тоже что-то произошло, но не пояснил, что именно. Что?

– Не думаю, что мне следует тебе рассказывать – серьезно заметил Дофин.

– Почему нет?

Он неловко заерзал.

– Почему бы тебе не спросить Одессу?

– Она тоже не расскажет мне. Пожалуйста, Дофин.

– Ну ты же знаешь, что у меня был брат – Дарнли.

– Он утонул. Как Марта-Энн.

– Он уплыл на лодке и больше не вернулся, – сказал Дофин. – Мы лишь предполагаем, что он утонул, но что еще могло с ним произойти?

– И?

– Это случилось около тринадцати лет назад. Летом – в августе. Мэри-Скот было двенадцать или тринадцать. Это произошло в Бельдаме. Однажды он ушел в плавание и больше не вернулся. Его искала береговая охрана, вся рыболовная флотилия вдоль побережья всей Алабамы – но безуспешно. Лодку так и не нашли. А мама всегда смотрела в окно, ждала парус Дарнли. В том году мы задержались в Бельдаме дольше, чем когда-либо. Пробыли там до первого октября. А первого октября собрались уезжать, но Мэри-Скот нигде не было. Мы звали и звали, но не могли ее найти. Обыскали все комнаты обоих домов и не нашли, и мама пришла в ярость, – о, когда мама выходит из себя, это что-то! – завела «Джип» и начала сигналить и кричать, что мы просто уедем, оставив ее там. Но Мэри-Скот так и не вышла…

– Где она была? – спросила Индия, догадываясь.

– В третьем доме. Мы с мамой никогда бы туда не заглянули, потому что знали, что Мэри-Скот боялась этого места. Но Одесса пролезла через боковое окно – для этого ей пришлось разбить стекло. Мэри-Скот нашлась в одной из спален наверху, в шифоньере. Она была без сознания.

– Что она там делала? Играла в прятки, наверное?

Дофин покачал головой.

– Шифоньер был заперт снаружи. А Одесса так и не нашла ключ. Ей пришлось разбивать замок молотком и столовым ножом.

– Подожди минутку. Если он был закрыт и Мэри-Скот потеряла сознание, откуда тогда Одесса узнала, что она там?

Дофин пожал плечами, будто бы спрашивая: «Откуда вообще Одесса что-то об этом знает?»

– Так кто же ее запер? – Индия была настойчива.

– Дарнли, – сказал Дофин, как будто Индия сама должна была догадаться. – Одесса вытащила Мэри-Скот, и мы просто посадили ее в «Джип» и уехали. Она не хотела об этом говорить, ни слова о том, что произошло. Но однажды рассказала Одессе, а Одесса передала мне. Мэри-Скот выглядывала из окна своей комнаты и заметила, что кто-то ходит внутри третьего дома. Она не могла понять, кто это – лишь то, что это был мужчина. Затем он подошел к окну и помахал ей – и тут она увидела, что это Дарнли. Она подумала, что он вернулся и прячется в третьем доме, чтобы потом выскочить и всех удивить. Но он все не выходил, поэтому Мэри-Скот обошла третий дом, поднялась на крыльцо и подошла к окну. А там Дарнли – ему было двадцать, когда он погиб, – смотрит прямо на нее. Но глаза у него не те. Они черные и у них белые зрачки, так что Мэри-Скот понимает, что что-то здесь не так, и уже собирается бежать… Но в следующее мгновение осознает, что находится в доме, а Дарнли обхватил ее руками и что-то говорит, а у него изо рта сыплется песок. Она пыталась убежать, но не смогла.

– И?

– И это все, что она помнит. Она не приходила в себя до тех пор, пока мы не доехали до Гаска.

– Когда Мэри-Скот решила уйти в монастырь? – с подозрением спросила Индия.

– О, примерно в то же время. Но Мэри-Скот всегда была очень религиозной…

На следующее утро Большая Барбара отправилась к адвокату, где немного поспорила с ним об условиях развода, а потом они вместе понедоумевали, почему Лоутон не явился на такое важное дело. Ли была в аптеке, покупала прописанные лекарства и выбирала лосьоны для загара; Люкер в книжном магазине набирал что попало, а Дофин сидел в своем офисе, по телефону давая Сонни Джо Блэку неутешительные для того ответы. Индия и Одесса, уже давно упаковавшие вещи и готовые к отъезду, качались на качелях, подвешенных на огромной дубовой ветке на заднем дворе Малого дома. Здесь было темно и прохладно, и влажный ветерок трепал свисавший испанский мох.

– Рада, что ты решила вернуться, деточка, – сказала Одесса, помолчав несколько минут. – Тебе не пойдет на пользу бояться. Совсем не пойдет.

– Но мне страшно, – ответила Индия. – Я не хочу возвращаться в Бельдам. Мне даже кажется, что глупо туда возвращаться. Такое ощущение, что он просто сидит и ждет, когда я вернусь, а потом все три дома подпрыгнут и рухнут прямо на меня.

Одесса пожала плечами.

– В прошлый раз с тобой ничего страшного не случилось, и мы не собираемся больше туда заходить.

Индия коротко рассмеялась. Войти в третий дом казалось для нее равновероятным тому, что ее завтра внесут в список членов Зала бейсбольной славы.

– Одесса, когда я думаю об этом доме и о том, что случилось там внутри… у меня в голове лишь мысль, что это был кошмар и ничего на самом деле не произошло. Даже царапины на ноге – я говорю себе, что они ненастоящие. Как будто это все объясняет. И мне даже кажется, что я могла бы теперь вернуться, посмотреть на этот дом и сказать: «Вот это да, ну и кошмар же мне приснился!»

– Правильно, – ободряюще сказала Одесса. – Вот так и нужно говорить.

– Но потом я смотрю на эти фотографии…

– Не смотри на них!

– … и эти штуки никуда не пропадают. Они на пленке, они были в камере. Я смотрела на них вчера…

– Надо их выкинуть!

– …но перед тем, как вынуть их из ящика, я сказала себе: «На этих фотографиях ничего нет. Я возьму и посмотрю еще раз, и ничего не увижу. Это всего лишь тени и отражения». Но потом я достала их и посмотрела, и все эти штуки все еще были там, и это совсем не тени и отражения. Думая об этих фотографиях, я боюсь возвращаться. Слушай, Одесса, я хочу, чтобы ты мне кое-что сказала…

– Что?

– И скажи правду. Нам опасно туда ехать?

– Я приезжаю в Бельдам уже тридцать пять лет, – уклончиво ответила Одесса.

– Да, я знаю, и одиннадцать лет назад там убили твою дочь. Твоя единственная дочь погибла в третьем доме. Я точно это знаю, Одесса, и не пытайся меня переубедить. А вчера вечером Дофин рассказал мне, что случилось с Мэри-Скот. Она бы задохнулась внутри шифоньера, если бы ты не вытащила ее. И как ты узнала, что она была там? Если ее закрыли, заперли, и она не издавала ни звука?

Одесса не ответила на вопрос.

– Послушай, – сказала она, глядя на «Мерседес», который въезжал на длинную гравийную дорожку, – тебе не нужно меня об этом спрашивать. Нет никакой нужды. Ты же не думаешь, что я бы позволила тебе туда войти, зная, что с тобой может случиться что-то плохое, а, деточка?

– Нет, – ответила Индия.

– Деточка, – сказала Одесса. Она встала с качелей, повернувшись спиной к Люкеру и Дофину, которые выходили из машины в десятке метров от них. Одесса маячила перед Индией, загораживая ее отца и дядю. – Если что-нибудь случится в Бельдаме, – сказала Одесса, решительно глядя на Индию, – я хочу, чтобы ты кое-что сделала…

– Что? – спросила Индия поворачиваясь к отцу. Тон Одессы и предположение, что может случиться что-то еще, пугали.

– Если что-нибудь случится, – тихо сказала Одесса, – съешь мои глаза…

– Что? – шепотом переспросила Индия. Ее отец и Дофин приближались. Она надеялась, что они ее защитят. Одесса подошла ближе к Индии, сложив руки за спиной, давая знак двум мужчинам не подходить.

– Что это значит? – в отчаянии воскликнула Индия. – Что ты…

– Если что-нибудь случится, – медленно повторила Одесса, кивками подчеркивая важность каждого слова, – съешь мои глаза…

Глава 27

Когда они загружали машину, начал накрапывать дождь. Когда Дофин проезжал мимо дома Лулы Перл в Бэй Минетт, чтобы рассеять сомнения Большой Барбары, что Лоутон действительно там, розовый «Континенталь» на подъездной дорожке из красной глины был покрыт грязью, разбрызганной нарастающим ливнем. Из-за ливня же поездка через округ Болдуин заняла на полчаса дольше обычного. Он взбивал поля, пригибая стебли выше полуметра; на дороге образовались огромные лужи, которые угрожали затопить мотор, когда Дофин с шумом и плеском пролетал сквозь них; в Локсли, Робертсдейле и Фоли люди собирались за витринами магазинов и стеклянными дверями домов понаблюдать, как вода льется с крыш и навесов громовыми каскадами. Когда они добрались до берега, ливень стал еще сильнее, хотя десятью километрами ранее это казалось невозможным; но его воздействие на пейзаж здесь было менее разрушительным. Песок впитает в себя сколь угодно воды, а виргинская сосна осыплется только в Судный день, и до тех пор ничто не может ей навредить.

Вдоль полуострова они с трудом различали, где кончался дождь и начинался залив, настолько тяжелой была вода, которая лилась с черного неба. Большая Барбара оборачивалась с переднего сиденья каждые пять минут и меняла свое мнение насчет того, на пользу или во вред беременной женщине пристегиваться ремнем безопасности – и они без происшествий добрались до Гаска, прежде чем она приняла какое-либо окончательное решение. Индия и Одесса разговаривали за одной из закрытых дверей гаража заброшенной заправки, выглядывая в грязные окна; Люкер сидел внутри «Фэйрлэйна», сосредоточенно глядя на раскрытый журнал, лежавший на сиденье рядом.

– Всю прошлую неделю стояла жара, – заметила Большая Барбара, – так что, думаю, теперь всю неделю будет лить дождь.

– Не говори так, – сказала Индия. – Я никогда не видела настолько сильного ливня. Он же не перейдет в ураган?

– Еще не сезон, – ответила Ли. – Он прекратится в любую минуту.

Что и произошло через четверть часа – и они смогли переместить багаж из «Фэйрлэйна» и «Мерседеса» в «Скаут» и «Джип». Они подождали еще десять минут, и за это время шторм, который, как ни странно, прошел без грома и молний, еще больше стих.

Когда они уезжали на двух вездеходах, Индия испытала тревожное чувство, что водная завеса раздвинулась лишь для того, чтобы они смогли добраться до Бельдама. Как только они пересекли пролив, она ощутила уверенность, что дождь начнется снова, и их полностью отрежет от материка.

Несмотря на отлив, канал был заполнен дождевой водой; «Джип» и «Скаут» с плеском проехали через него, и все намочили ноги. Однако это не имело большого значения, поскольку они все равно уже промокли; когда вокруг столько воды, от металлических крыш и поднятых стекол не так много толку. Индия пристально наблюдала за Одессой, надеясь понять по ее выражению лица, все ли в порядке в Бельдаме.

Индия с гордостью считала, что у нее тоже появилась какая-никакая интуиция. До этого лета она никогда раньше не допускала возможности существования чего-либо паранормального и сверхъестественного. Ох, само собой, были экстрасенсорика и психокинез, которые изучали в России и Северной Каролине. О них она узнала еще из детских журналов, но эти штуки не имели ничего общего с Люкером и Индией МакКрэй и Западной Семьдесят четвертой улицей в Манхэттене. Но Бельдам определенно шел вразрез с остальным миром. В Бельдаме было что-то, чего не должно быть, и Индия знала, что такого никогда не наблюдали в лабораториях Северной Каролины и России. Она чувствовала это, слышала, видела, даже ощущала кожей, но все равно до сих пор полностью не поверила.

Конечно же, она не считала, что Одесса права во всех своих соображениях. Одесса не мыслит здраво, это факт. Идеи Одессы были запутанными и противоречивыми, она много чего наговорила о третьем доме, и все сказанное в совокупности не имело ни капли смысла. В этом, конечно, что-то было, но не совсем то, что предполагала Одесса. Индия подозревала, что в доме действительно был призрак Марты-Энн – и все. Во многих домах есть привидения – проводились целые исследования. Даже в «Британской энциклопедии» есть статья о призраках – так что, вероятно, то призрак и был. Проведенный по всем правилам обряд экзорцизма растворил бы Марту-Энн, и все разговоры об элементалях и «съешь мои глаза» – что бы это ни значило – стали бы сплошным надувательством. Одесса не могла с этим справиться. Учитывая сегрегацию и нелиберальное законодательство, у нее никогда не было возможности получить нормальное образование, которое было у Индии. Возможно, с содроганием подумала девочка, Одесса даже не окончила среднюю школу. Ей захотелось спросить.

Но даже если Индия решила не принимать во внимание теории Одессы о сверхъестественных обитателях третьего дома, ее чувствам она доверяла. Одесса и раньше ощущала этих существ, и намного отчетливее, чем сама Индия. Девочка подозревала, что в третьем доме призраки и духи орудовали не всегда – и временами он был относительно спокойным. Возможно, это как-то связано с приливами, или фазами луны, или погодными условиями. В любом случае она надеялась, что эта вторая часть отпуска совпадет с периодом низкой активности в третьем доме, и, хотя проливной дождь не предвещал ничего хорошего, именно с этой надеждой она вглядывалась в лицо Одессы.

Она не могла ничего прочитать в нем, а Одесса отказывалась понимать толчки и подмигивания. В конце концов, когда Индия помогала заносить продукты на кухню дома Сэвиджей, она остановилась и прямо спросила Одессу:

– Послушай, здесь все в порядке?

Одесса пожала плечами.

– Ты понимаешь, о чем я, – настаивала Индия. – Ты же умеешь что-то чувствовать. Я хочу знать, что ты почувствовала. Все в порядке, или у нас снова будут проблемы?

– Ничего я не чувствую, – сказала наконец Одесса. – В такой дождь я ничего не чувствую.

Но на следующий день даже Индия почувствовала перемену, произошедшую с Бельдамом. Дождь к ночи закончился. Полнолуние пришлось на второе июля, а теперь луна шла на убыль; она заглядывала в окно спальни Индии и освещала изножье ее кровати. День тридцатилетия Дофина начался с невероятно ясного восхода; вода в лагуне была выше, чем обычно, и грязная цепь щебенки отмечала уровень прилива на пляже, но других признаков прошедшего шторма не было заметно. Весь песок, обрушившийся на дом в предыдущие месяцы, застрявший в щелях и засохший на окнах, смыло дождем.

Третий дом выглядел точно так же, как прежде: никому не нужное и не ремонтируемое уже тридцать, а то и более лет здание, медленно поглощаемое песчаной дюной. Оно выглядело мрачно и живописно, но не угрожающе. Индия даже рассмеялась, когда Люкер стал подначивать ее заглянуть в окно; но даже ясный день и предчувствие, что все в порядке (возможно, Марта-Энн теперь спала в лагуне), не позволили ей зайти так далеко.

– О нет, – сказала она отцу с улыбкой, – с меня уже хватит этого места.

– Но ты больше не боишься?

– Сегодня не боюсь.

– А что насчет прошлой ночи?

Индия покачала головой.

– Я думала, что буду бояться, но мне даже страшные сны не снились. Один раз я встала в туалет, а когда вернулась, то подошла к окну и посмотрела. И это был просто дом. Мне даже кажется, я знаю, в чем была проблема.

– В чем? – спросил Люкер.

– Думаю, что просто начала сходить с ума в четырех стенах. Но раньше со мной такого никогда не случалось, и я не знала, чего ожидать. Я помню, что произошло внутри третьего дома, но меня не покидает ощущение, как будто ничего этого не было – все настолько бредово. Люкер, я так рада, что ты вырастил меня в Нью-Йорке. Алабама – странное место.

– Да, – засмеялся он. – Пожалуй, так и есть. А что насчет фотографий? Как ты это объяснишь? – Пренебрежительное отношение Индии к третьему дому побудило Люкера обсудить собственные страхи в надежде, что они тоже развеются.

– Не знаю, – пожала плечами Индия. – Думаю, это один из тех случаев. Думаю, это никогда не объяснить. Я оставила их в Малом доме, не видела никакого смысла тащить их сюда для того, чтобы пугаться. Когда вернемся в город, увеличь их, насколько можно, и мы увидим, что там на самом деле. По фотографии размером девять на двенадцать ничего не разберешь. Сделай их двадцать восемь на тридцать пять, и тогда мы сможем что-то разглядеть. А до тех пор я просто не буду об этом думать.

– Весьма разумно, – сказал Люкер. Он наклонился к грядке с цветами во дворе и раздвинул толстые узкие листья. – Это странно, – заметил он.

– Что там? – спросила Индия.

– Сегодняшняя лилия. Она уже увядает.

– Я думала, что лилии вянут, а в следующем году вырастают снова.

– Так и есть. Но ближе к осени и точно не раньше, чем отцветут. Но эта лилия распустилась сегодня и совершенно точно увядает.

– Может, что-то попало в корни. Удивительно, как они вообще выживают в этом песке.

Люкер выдернул растение и осмотрел корни в поисках насекомых или шелухи.

– Корни выглядят нормально, – сказал он и обстучал тяжелые свисающие луковицы о джинсы, чтобы стряхнуть рыхлую землю. Затем оборвал засохшую желтую листву и отбросил ее в сторону.

– Ты думаешь, дело в луковице? – спросила Индия.

Люкер оторвал несколько луковичек, окружавших центральную, а потом ногтями осторожно разделил ее на две части.

Внезапно она треснула в его руке, и сухой белый песок рассыпался по босым ногам.

Глава 28

Пока Индия с отцом рассматривали странно увядшую лилию во дворе, Дофин и Одесса сидели на крыльце дома МакКрэев на качелях, с которых упала мертвая Мэриэн Сэвидж.

– Я так рад, что мы вернулись, – сказал Дофин.

– У вас нет работы, что задержала бы вас в Мобиле?

– Конечно же есть. Всегда есть работа, Одесса, и ты это знаешь. Но нельзя же работать всю жизнь. Если бы я вернулся в Мобил и начал работать, я бы перестал заниматься чем-то иным, кроме как зарабатыванием денег. А зачем нужны деньги, если не для того, чтобы получать удовольствие и заботиться о тех, о ком хочешь заботиться?

– Не знаю – сказала Одесса, – я ничего не смыслю в деньгах. У меня их никогда не было и никогда не будет.

– Ты получила то, что тебе оставила мама.

– Верно, но пока я работаю на вас с миз Ли, я не собираюсь тратить эти деньги. Я надеюсь, что вы пока позаботитесь о них вместо меня.

– Будь уверена, позабочусь. Одесса, ты меня знаешь, и я мало на что гожусь. Но есть одно дело, к которому у меня есть способности, – это зарабатывать деньги. Я лишь поворачиваюсь – и деньги сыплются мне на голову. Даже не знаю, откуда они. Скажу так: это хорошо, что я могу что-то сделать. Я позабочусь о твоих деньгах, и не успеешь оглянуться, как они начнут вываливаться у тебя из ушей.

Одесса пожала плечами, опустила голову и потерла шею.

– В любом случае, – сказала она, – хорошо, что вы вернулись сюда. Вы всегда чувствовали себя счастливее в Бельдаме.

– Знаю. С самого детства. Иногда мне кажется, что я счастлив в Бельдаме и несчастен в любых других местах. Сижу ли я в офисе в Мобиле, еду ли по дороге или слушаю, как кто-то обсуждает со мной, сколько денег я должен ему одолжить, и все думаю: «Господи, как бы я хотел прямо сейчас оказаться в Бельдаме, сидеть на крыльце, разговаривая с Одессой, Ли, Большой Барбарой или кем-то еще!» Я просто удивлен, что не родился здесь. Потому что, если бы все было по-моему, я бы жил здесь, умер здесь, и здесь бы меня похоронили! Надеюсь, что когда попаду в рай, там окажется уголок, так похожий на Бельдам, что я даже не замечу разницы! Я мог бы сидеть на этом крыльце в раю, пока не упадут звезды! Тебе никогда не попадалось в Библии, есть ли там место, похожее на Бельдам?

– Ну, – сказала Одесса, – там много особняков, так что, может быть, где-то на пляже найдется и парочка для нас с вами.

– О, непременно, Одесса, непременно так там и будет! Мама и Дарнли, наверное, сейчас ждут меня. Дарнли в воде – думаю, у него такая же лодка, как и здесь, – а мама лежит наверху. А за ужином они садятся и говорят друг другу: «А где Дофин? Где Одесса?» Послушай, Одесса, как считаешь, они о нас вспоминают? Думаешь, они помнят, кого оставили?

– Невозможно узнать, что думают мертвые, – сказала Одесса. – Наверное, хорошо, что нам это неизвестно.

И пока они разговаривали, с запада подул легкий бриз; и ветер рассыпал слой белоснежного песка над крыльцом дома МакКрэев.

Ли и Большая Барбара все утро просидели в гостиной дома Сэвиджей, радостно обсуждая планы на ближайшие месяцы.

– Мама, – сказала Ли, – я так рада, как ты принимаешь все это!

– Ты имеешь в виду ребенка? Ну конечно, я рада, мы все…

– Нет, мама, я говорю о твоем разводе. Мы с Люкером были уверены, что ты расстроишься, снова начнешь пить или подсядешь на таблетки или еще бог знает что, но ты сидишь здесь и говоришь так, как будто тебе не терпится перебраться из этого дома в мой!

– Да, не терпится!

– Очень хорошо! – засмеялась Ли. – Говорю же, ты мне так сильно поможешь, если будешь рядом. У меня ведь не было детей, а у тебя – целых двое, ты знаешь, как они выглядят и все такое. Я же о них абсолютно ничего не знаю, и не думаю, что хочу знать. Мама, когда начнутся схватки, я хочу, чтобы вы с Дофином были со мной в операционной. Дофин будет держать меня за руку, и как только этот ребенок вылезет, хватай его и убегай. Я даже не хочу видеть его, пока он не пойдет в первый класс!

– Ли! – воскликнула Большая Барбара, – ты говоришь о своем ребенке! Ты будешь любить этого ребенка! Ты с него глаз спускать не будешь!

– Возьмешь «Поляроид» и пришлешь мне снимок, а я вставлю его в бумажник. Думаю, я уеду жить с Люкером и Индией, пока ребенку не исполнится шесть лет.

– Люкер не захочет, чтобы ты с ним жила, – со смехом заметила Большая Барбара.

– Я знаю, – сказала Ли. – В жизни Люкера есть многое, о чем он не рассказывает.

– Вот это да! Мне ли не знать! – воскликнула Большая Барбара. – И знать-то я не хочу! Но вот что скажу: Индия знает об этом все. Она говорила со мной – мы очень сблизились за то время, что провели вместе, – и временами она начинает что-то рассказывать, а потом тушуется. Этот ребенок, вероятно, видел и слышал такое, о чем мы с тобой не читали даже в тех журналах, которые ты рассматриваешь, суша волосы в парикмахерской.

Они выбрались на крыльцо, но обнаружили, что вся мебель там засыпана песком. Песчаные лужицы собрались на сиденьях качелей и дивана-качалки, и никакие тряски и наклоны не помогли от них полностью избавиться.

– Вчера дождь смыл весь песок, и сегодня утром было так чисто! А теперь посмотри на это! За нами на веранде следы везде, куда ни ступи! Мама, давай спустимся к лагуне и посмотрим, как высоко сейчас вода в проливе.

Большая Барбара согласилась, и они прогулялись по ровному берегу лагуны Сэнт-Эльмо, болтая о бесконечных последствиях развода Большой Барбары и беременности Ли. Когда они достигли точки, где дома позади стали маленькими и едва различимыми, а перед ними открывался только пролив, расширявшийся и углублявшийся по мере прилива, Большая Барбара внезапно указала на поверхность лагуны.

– Господи помилуй! – закричала она.

– Что, мама? – спросила Ли. – Что там?

– Посмотри туда, Ли. Разве не видишь?

Ли покачала головой, и мать схватила ее за руку и перетащила вперед на несколько шагов.

– Оттуда ничего не видно из-за отражения в воде, но посмотри сюда, посмотри, что там внизу!

Приблизившись к матери, Ли увидела затопленный пикап. Можно было разглядеть только верх кабины: лобовое стекло, заднее окно и часть дверной рамы. Остальное скрылось в песчаном дне лагуны.

– Надо же! – воскликнула Ли. – Мама, а ты когда-нибудь замечала его раньше?

– Конечно нет! Потому что раньше его тут не было! Я бы заметила пикап посреди лагуны, верно?

– Не знаю. Вот только, мама, он должен был проваляться там довольно долго, чтобы его так занесло.

– Но тогда бы мы заметили, ведь так? Конечно, может быть, он лежал тут давным-давно, а вчерашний шторм взбаламутил все, вот он и всплыл.

– О, думаю, так и случилось, – сказала Ли. – Может, мне сплавать туда и заглянуть внутрь? – Ли уже была в купальном костюме.

– О, нет! – запротестовала Большая Барбара. – Не вздумай! А что, если в кабине кто-то есть? Ты же не хочешь нырнуть в воду и там наткнуться на труп или того хуже. Может быть, давным-давно кто-то напился, пока ехал по дороге Дикси Грейвс, сбился с пути и поехал прямо на лагуну – шоссе не более чем в нескольких сотнях метров по другую сторону, – въехал в нее, забуксовал и пошел ко дну. И никто об этом так и не узнал. Если кто-то утонул в этом пикапе, он, скорее всего, еще там.

– Тогда я точно не поплыву туда смотреть!

– Но я не могу даже представить, что произошло на самом деле. Вероятно, это были дети – какие-нибудь ребята из Галф-Шорс напились в субботу и въехали на пикапе в лагуну, потому что это весело. Это могло случиться четвертого июля, например. Я всегда подозревала, что дно там мягкое. Бедняжка Марта-Энн! Неудивительно, что мы ее так и не нашли.

Через полчаса все население Бельдама стояло на берегу лагуны Сэнт-Эльмо, глядя в воду на затонувший пикап. Вернувшись, Ли и Большая Барбара тут же разыскали остальных и рассказали им об увиденном. Находка в лагуне затонувшего пикапа была более чем необычным событием, чтобы вытащить всех из дома. Но даже совместными усилиями шестерых не удалось найти лучшего объяснения, чем то, которое вдвоем придумали Ли и Большая Барбара. Пикап был там давно, а может, и нет; в кабине был труп, а может, и не было; кому-то лучше доплыть, чтобы заглянуть внутрь, или все же лучше оставаться на берегу. В любом случае дальнейшее расследование было отложено на завтра или на послезавтра.

Индия заметила, что Одессу встревожила эта находка в лагуне, а потом и сама начала беспокоиться. Однако, когда она спросила Одессу, означает ли этот пикап что-нибудь, та ответила:

– Означает, деточка? Пикапы для меня ничего не означают.

– Но это же не просто несчастный случай? Что еще это может быть?

Одесса прошептала так, чтобы никто из окружающих не услышал ее слов:

– Видишь, деточка, как далеко этот пикап в лагуне? Никто его туда не загонял. Если бы кто-то и въехал на нем, он опустился бы намного ниже с другой стороны – прямо там, посередине! Что-то оставило пикап здесь, да так, чтобы мы увидели и знали, что это никакой не несчастный случай…

– Но зачем?

Одесса пожала плечами и больше ничего не сказала.

Эта любопытная находка обеспечила тему для разговора на протяжении большей части ужина, состоявшего из тушеного мяса, горошка и жареной окры[12]. Это были любимые блюда Дофина, приготовленные в честь его дня рождения. И только к десерту – немецкому шоколадному торту с тридцатью свечками, испеченному Одессой перед отъездом из Мобила, – вернулись к бесконечно интересной теме развода Лоутона и Большой Барбары МакКрэй. Они все поддерживали это решение, и даже Одесса, занося поднос с пятью чашками кофе на нем, отважилась на одобрение:

– Миз Барбара, скажу вам, мы точно будем рады видеть вас в Большом доме. Это место всегда наполнялось радостью, когда вы навещали миз Мэриэн…

Люкер и Индия пили черный кофе; Большая Барбара, Ли и Дофин – с сахаром и молоком. Люкер и Индия пригубили немного и повторили семейное молебствие благодарности: «Как всегда, хорошо, Одесса».

На что Одесса неизменно отвечала: «Рада, что вам понравилось».

Ли сделала глоток кофе и тут же выплюнула его на свой торт.

– О боже! – закричала она, широко открыв рот и вытирая губы тыльной стороной ладони.

– В чем дело? – воскликнул Дофин.

– Ли? – удивилась Большая Барбара.

– Не пробуйте кофе!

– С ним все в порядке, – сказала Индия. – У меня – нормальный.

– У меня тоже, – подтвердил Люкер.

– В нем песок, – сказала Ли. – У меня теперь полный рот песка! Все зубы и десны, фу, мерзость! – она вскочила и побежала на кухню. Через мгновение они услышали, как в раковину льется вода.

– Ух, – сказал Дофин, отхлебнув свой кофе, – в нем полно песка.

– Наверное, в сахаре, – сказала Индия, и все с подозрением уставились на сахарницу. Люкер протянул руку, опустил в сахар влажный палец, поднес его ко рту и попробовал.

– Почти один песок, – сказал он, скривившись, и вытер язык салфеткой. Песок в Бельдаме был таким чистым и белоснежным, что его легко можно было спутать с сахаром. – Ну и кто тут такой шутник?

Они молча посмотрели друг на друга. Одесса сидела в кресле у смежной с кухней стены; через мгновение Ли снова появилась в дверях. Когда все впервые за вечер замолчали и замерли, на первый план вышел другой звук.

– Что это? – прошептала Большая Барбара.

– Ш-ш-ш! – шикнул Люкер.

Они снова притихли. Послышалось шипение, неравномерное и негромкое, и казалось, что оно исходило со всех сторон.

Они сели ужинать, когда было еще совсем светло, но сейчас уже сгустились глубокие сумерки, и в комнате стало темно. По просьбе Люкера Одесса включила верхние лампы.

Со всех углов и лепнины в комнате сыпались мелкие струйки белого песка. Они ложились белой линией вдоль плинтусов. Из дверного проема Ли посмотрела вверх, и песчинки попали ей в глаза, вызывая боль; песок посыпался с потолка на волосы Одессы, и та быстро его стряхнула. Когда они поспешили к стоявшему посреди комнаты столу, под их сандалиями хрустела покрывавшая пол песчаная глазурь.

Глава 29

Песок попал не только в сахарницу, но и во все шкафы на кухне и высыпался наружу, когда Одесса распахнула дверцы. Даже в закрытых банках с кофе и чаем был песок, им же забились сливы в раковинах, он собирался холмиками на кухонных тумбах. Кофе и торт Дофина бросили на столе, и даже мыть посуду не было смысла.

Ли и Дофин поднялись наверх и обнаружили, что в их спальне, где были открыты окна, песок надуло через сетки, и все сделалось шершавым и белым. Ли порадовалась, что не успела разобрать чемодан – вся одежда в закрытых ящиках комода и шифоньере забилась песком. В других спальнях он обмел окна, сделав их непрозрачными, словно от инея. На третий этаж они решили вообще не пониматься: там песок сыпался так густо, что обрушивался на лестницу натуральным ливнем. Звук падающего песка, не утихающий во всех комнатах, просто обескураживал.

Люкер обошел первый этаж, закрыв окна и двери. Потом встал на высокий стул и осмотрел потолок, но так и не смог понять, как же песок проник внутрь. Он хлестал отовсюду и, казалось, усиливался с каждой секундой.

Индия и Большая Барбара неподвижно сидели на плетеном диване в гостиной, отодвинувшись от стены и оглядываясь по сторонам. Наконец Индия встала, накинула на голову газету, чтобы защититься от чистого белоснежного тяжелого песка, сыпавшегося с лепнины, и подошла к окну, которое выходило на веранду.

– Там быстро собирается, – тихо сказала она Большой Барбаре.

– Но как так может быть? – удивилась бабушка. – Как будто – бах! – и сам дом решил просто развалиться! И не похоже даже, что на улице ветер.

– Дом не разваливается, – сказала Индия. – Он просто начинает заполняться песком, как третий.

– Но там все произошло естественно, – возразила Большая Барбара. – Естественным образом. Дюна выросла и заняла его место. Оглядись вокруг, Индия, здесь отовсюду идет песок! Как он попал в сахарницу, если на ней была крышка? Откуда весь этот песок?

Индия пожала плечами.

– Как ты думаешь, такое происходит только с этим домом или с другим тоже?

– О боже! – воскликнула Большая Барбара, впервые подумав об этой ужасной перспективе. – Надо пойти проверить! – Она встала, но Индия взяла ее за руку.

– Нет, пока не ходи. Не выходи на улицу, пока…

– Пока что? – удивилась Большая Барбара.

Индия колебалась.

– …пока мы не спросим Одессу, хорошая ли это идея.

Большая Барбара задумалась, и, к удивлению Индии, согласилась без возражений и обсуждений.

– Одесса! – позвала она, и через мгновение та показалась из кухни.

– Одесса, – обратилась Большая Барбара, – в этом доме творится что-то ужасное…

Как будто иронически подчеркивая эти слова, из кухни раздалось громкое шипение. Когда Одесса открыла дверь, они увидели, что в каком-то проводе произошло короткое замыкание.

– Люкер! Дофин! – позвала Большая Барбара. – Ли! Все идите сюда! Не оставайтесь наверху!

Большая Барбара боялась электричества.

– Творится что-то ужасное, – сказала Индия, повторяя слова бабушки. Местами песок вдоль плинтуса достигал уже пяти сантиметров в высоту. Однако, несмотря на то что он со всех сторон сыпался с потолка на пол, пыли в комнате не было: песок был однородно тяжелым.

– Наверное, лучше всего нам выбраться отсюда, но я не уверена, безопасно ли выходить. Одесса, мы можем выйти на улицу?

Люкер и Дофин услышали этот вопрос с лестницы. Ли из-за их спин переспросила: «Что сказала Индия?» Но для Ли дилеммы выходить – не выходить не было: в руках она уже несла чемодан.

– Сегодня вечером нигде не безопасно, – сказала Одесса.

Остальные огни на первом этаже погасли, и их единственным освещением стала лампочка в коридоре наверху.

– Народ, пойдемте, – сказала Большая Барбара и направилась к двери. Люкер схватил Индию за руку и потащил вперед. Дофин и Ли с грохотом спустились по лестнице и последовали за ними, стряхивая песок с волос.

– Одесса, – воскликнула Ли, увидев, что та как будто колеблется, – ты нужна нам, пойдем!

С крыши сыпался дождь из песка, стекая, словно дождевая вода, и они закрывали головы руками, когда перепрыгивали сквозь него. Они перебежали на другую сторону двора – и только потом оглянулись на дом, который только что покинули.

Ночь была темной, убывающая луна скрылась за облаком. Волны залива разбивались позади них, но сыплющийся впереди песок шипел громче. Единственная лампочка горела в спальне Ли и Дофина, мерцающая и тусклая за занавесью песчаного дождя. Вскоре и она погасла, и дом зашипел во тьме.

– Не понимаю, что там происходит, – сказала Большая Барбара. – Откуда этот песок? Его же не задувает туда. Он падает отовсюду, как будто льется с неба. Может, при свете мы бы увидели, что там творится. Думаете, в нашем доме все нормально? – Она повернулась к дому МакКрэев.

– Да, – сказал Люкер, – я ничего не слышу. Слава богу, весь песок пока в доме Сэвиджей.

– Из-за чего это? – спросила Ли. – Я имею в виду, это так… – Она в оцепенении замолчала.

Дофин вбежал в дом МакКрэев и взял фонарик. Выйдя оттуда, он прошел через двор и осветил слабым лучом заднее крыльцо и дверной проем кухни. Песок сыпался еще сильнее, но, поскольку теперь он накапливался уже в холмиках и горках, а не на голых деревянных поверхностях, звук стал тише.

– Народ, я пошел на другую сторону, гляну…

– Не надо! – воскликнула Ли.

– Не делай этого, Дофин, – добавила Одесса.

– Ладно, – сказал он, уступая. – Может, нам стоит зайти внутрь.

– Может, нам вообще убраться отсюда? – предложил Люкер.

– Не получится, скоро прилив, – сказал Дофин. – А отлив начнется только утром.

– Тогда мы точно поедем, – сказала Ли. – Я не собираюсь ждать, пока меня засыплет песком в постели и заживо похоронит под дюной.

Решили единогласно: они уедут на рассвете, когда в проливе станет достаточно мелко, чтобы обе машины могли перебраться.

– Меня это бесит, – прошептала Ли, когда они развернулись и направились в дом МакКрэев. – Не понимаю, почему это должно было случиться так внезапно, когда мы просто сидели и болтали за ужином.

– Я думаю, это дело рук Лоутона, – сказал Люкер. – Похоже на него. Разрушить дома, чтобы мы продали это место.

– Люкер! – воскликнула Большая Барбара. – О чем ты? Ты хочешь сказать, что отец сидит на крыше с ведром и лопатой и сыплет на нас песок? Так?

Люкер помотал головой.

– Нет, конечно нет, просто это выглядит как что-то, на что он способен. – Он грустно оглянулся на дом Сэвиджей с безопасного крыльца МакКрэев. – Чтобы заполучить третий дом, песку потребовалось двадцать лет, а этот исчезнет за одну ночь. Дофин, – сказал он, обращаясь к зятю, – может быть…

Дофин покачал головой: нет сомнений в том, что дом будет захвачен песком навсегда и нечем утешиться.

Люкер первым вошел в дом МакКрэев; он немедленно начал опускать все окна в доме, и Дофин следовал за ним из комнаты в комнату, проверяя скопления песка по углам и вдоль плинтусов. Одесса была последней; она смотрела на дом Сэвиджей и наблюдала за его шипящим разрушением. Потом она взглянула на хмуро соседствующий третий дом, едва различимый черный квадрат на фоне черного неба, вошла внутрь и заперла дверь.

Глава 30

– Я не пойду спать, – сказала Большая Барбара. – Я не собираюсь ложиться этой ночью. Я стану сидеть здесь, на диване, и ждать рассвета, и буду очень признательна, если кто-то из вас посидит со мной.

Они заявили, что посидят все вместе. Никто не мог и думать о сне. Большая Барбара, Люкер и Индия собрали вещи, спустили чемоданы и поставили их у кухонной двери. За исключением того, что лежало в сумке Ли, которую она спасла из дома Сэвиджей, все остальное было брошено. Они сидели в гостиной, выходящей на залив, и задернули шторы на окнах, смотрящих на дом Сэвиджей, – хотя в такой темени все равно было невозможно разглядеть, что там творилось.

Они просто ждали, а если и говорили, то не о разводе Большой Барбары и беременности Ли, а о песке. В тишине они прислушивались к мягкому шипению и боялись, что оно начнется вокруг них. Одесса, заправив несколько керосиновых ламп на случай перебоев с электричеством, села немного в стороне, подперев подбородок тыльной стороной ладони.

В полночь Люкер тихо сказал:

– Мы все видели, что произошло в доме напротив, и все знаем, что произошедшее никак нельзя назвать естественным или объяснить. Это не ветер, потому что ветра не было. И это не просто песок, который всегда попадал в бревна, иначе почему он высыпался сразу весь? А как он просочился в плотно закрытые предметы? Одесса говорит, что он был даже в ящиках с едой, которые мы привезли вчера из Мобила.

– Что ты хочешь нам сказать? – спросил Дофин.

– Я хочу сказать, что то, что произошло, не было естественным.

– Господи, Люкер! – воскликнула Ли. – Ты думаешь, мы этого не знаем? Где это слыхано – песок падает с потолка!

– Но даже если бы это не было естественно, – продолжал Люкер, – я думаю, что этому должна быть причина, не так ли, Одесса?

Одесса подняла кулак и кивнула.

– Итак, народ, – сказал Люкер, снова переходя на такой сильный южный акцент, какой Индия ни у кого раньше не слышала. – В ночь перед тем, как уехать отсюда в Мобил, Индия и Одесса зашли в третий дом…

Большая Барбара, Дофин и Ли ахнули в изумлении.

– И это было невероятно глупо с их стороны! – заключил Люкер.

– Сумасшедшие! – воскликнула Большая Барбара.

– Безумие! – согласилась Ли.

– Но что сделано, то сделано, – сказал Люкер. – И там что-то было. Что-то наверху и что-то внизу, а еще что-то схватило Индию за ногу. Покажи им свою ногу, Индия.

Индия подняла штанину и обнажила лодыжку, которая все еще не зажила.

– Что там было? – спросил Дофин. – Может, какое-нибудь животное, живущее в песке. Может, крот, или енот, или еще кто-то. Может, большой краб…

– Он толкнул стол, – спокойно сказала Индия, – а потом протянул руку и обхватил пальцами мою ногу, и, если бы не Одесса, утащил бы меня в песок.

– Что, Одесса, это правда? – спросила Большая Барбара, хотя ни на минуту не сомневалась в словах внучки.

– Да, мэм, – сказала Одесса.

– Я думаю, – сказал Люкер через мгновение, – то, что было в третьем доме и пыталось схватить Индию, обрушивает теперь песок на дом Сэвиджей. Вот что я думаю.

– То, что было в третьем доме, теперь попало в мой дом, – сказал Дофин. – Ты это имеешь в виду?

Люкер кивнул, Одесса тоже.

– Да, – сказала Ли, – я тоже так думаю. Я не рассказывала об этом, но я на днях лежала в гамаке и услышала шаги наверху, подумала, что это Одесса застилает постели. Поднялась наверх, и оказалось, что это была не Одесса, и даже не в нашей спальне, а в той, в которую никто не заходит – только вот весь пол там был засыпан песком, а ведь в последний раз туда заглядывали лет пять назад. Наверное, именно тогда оно и вошло. Вот почему я не хотела спать там последней ночью. Не знаю, зачем мы вернулись сюда. Вроде бы мы умнее…

– Да, вроде бы… – согласился Дофин, смущенно покачав головой.

– Так что же нам теперь делать? – спросила Большая Барбара.

– Ровно то, что и планировали, – ответил Люкер. – Убираться отсюда, как только уйдет прилив. Убираться отсюда и больше никогда не возвращаться. Одесса, как думаешь, когда-нибудь можно будет без опаски вернуться в Бельдам?

– Не знаю, – сказала она. Ее губы были поджаты, а руки беспомощно жестикулировали. Затем она начала на удивление длинную речь. – Я не знаю, почему вы все время приходите ко мне с вопросами, когда мне известно не больше вашего. Когда я поняла, что что-то произошло, то сделала все, чтобы защитить вас. Я накормила вас кое-чем – Индия помогла мне в этом. Те булочки, которые я однажды испекла, должны были вас защитить, но от них не было никакого толку. Затем я заперла все двери, а потом не спала полночи, наблюдая в окно за происходящим, но и это было без толку. Я все время думаю: «Они в третьем доме и не побеспокоят нас, пока мы не попадемся им на пути», но они так не считают. Не-а. Они делают то, что вздумается. Теперь вот засыпают песком дом Сэвиджей, наверное хотят, чтобы он там и остался. Может, их стало больше, и им теперь нужно еще место, а может, он там лишь один и всегда был один, но теперь устал от третьего дома и хочет переехать. Может, их три, а может, семь, а может, они сейчас уже здесь наверху. Я устала пытаться их разгадать, да и вообще у меня это не получается. Может, они хотят мести, только вот никто не причинял им вреда. Наверное, они так думают. Да, они так думают – и хотят причинить горе.

– А они выпустят нас отсюда? – тихо спросила Большая Барбара.

– Миз Барбара, я только что сказала, что ничего не знаю! Если бы я знала, что нас что-то может спасти, разве я бы не сделала этого? Раньше мне казалось, что я знаю, как защититься, но теперь вот – нет. Один раз они увидели крест и отступили, а в другой раз просто рассмеялись и заставили вас почувствовать себя дураками. Эти духи по-настоящему подлые. И могу сказать, они сейчас смеются, смеются очень громко.

Люкер попытался убедить Дофина дойти с ним до пролива – возможно, там окажется достаточно мелко, чтобы можно было его пересечь сейчас, несмотря на прилив. Но Ли и слышать не хотела о том, что Дофин ее покинет, а мужа настолько распирало от гордости, что жена в нем нуждается, что его невозможно было уговорить. Индию нельзя было разделить с Одессой, так что с Люкером пошла Большая Барбара.

Они вышли из парадной двери и направились вдоль залива; от дома Сэвиджей не было видно ничего, кроме клочка тьмы, который перекрывал свечение лагуны Сэнт-Эльмо. Менее чем через десять минут они достигли пролива и обнаружили, что вода глубокая и быстро течет из залива в лагуну. Луна все еще скрывалась за облаками, ночь была чрезвычайно темной, и даже белые волны залива едва проглядывались. Была видна только сияющая зеленая поверхность лагуны.

– Может быть, мы сможем перейти вброд, – сказал Люкер.

– Нет! – закричала Большая Барбара и потянула сына за руку. – Люкер, ты знаешь, какой это пролив – утащит тебя, унесет на дно! Помнишь, что случилось с бедной Мартой-Энн!

– Марта-Энн умерла не в проливе.

– Люкер, ты приезжаешь в Бельдам вот уже тридцать лет, и ты к этому времени уже должен знать, что пролив можно пересечь лишь во время отлива.

– Нет, я знаю лишь то, что так все утверждают.

– На то есть причины.

– Какие?

– Не знаю, но, Люкер, здесь все идет не так, как надо, и сейчас не время экспериментировать.

Люкер потянул мать поближе к проливу.

– Давай я просто окуну ногу, посмотрю, насколько быстрое течение… – Он опустил ногу в воду – как вдруг закричал и упал на землю, засунув ступню поглубже в песок.

– Люкер, что стряслось?

– Она горячая! Охренеть какая горячая! Вот что стряслось, и я сжег себе долбаные пальцы. Черт побери…

Большая Барбара наклонилась у края пролива; было так темно, что она даже не видела поверхности воды, так что палец опускала медленно. Его кончик коснулся кипятка, и она резко отдернула руку.

– Так не бывает! – воскликнула она. – Вода в заливе не может быть такой, Люкер!

– Конечно нет!

Они помолчали.

– Давай проверим залив, – сказала Большая Барбара. Люкер хромал, а Большая Барбара тащила его вперед. Они встали на берегу, и прохладные волны разбивались об их ноги.

– Тут все в порядке, – сказала она. – Мне не видно, но кажется, что пролив примерно в двадцати метрах отсюда. Давай спустимся и посмотрим, где начинается горячая вода, может, мы сможем там перебраться…

Люкер согласился, и они пошли через воду чуть выше щиколотки. По мере того как они шли, в заливе становилось заметно теплее, и к тому времени, когда они были, наверное, в пяти метрах от места, где залив тек через Бельдам к лагуне Сэнт-Эльмо, их ноги начали гореть. На них накатила волна, и вода была тоже горячей, прямо как та, какой Одесса мыла посуду. Они отчаянно рванули к берегу.

Немного отдышавшись, Большая Барбара спросила:

– Есть ли смысл идти к лагуне?

– Нет, – сказал Люкер, – даже я знаю достаточно, чтобы туда не идти. Ночью? А этот пикап…

– Забудь о пикапе, – вздохнула Большая Барбара. – Мы здесь на всю ночь, получается.

– Получается, да.

Вернувшись в дом МакКрэев, они придумали отговорку, почему их одежда мокрая, но им никто не поверил. Рассказывать о сверхъестественно нагретой воде казалось бессмысленным. Информация о том, что вода в проливе стоит слишком высоко, чтобы его можно было пересечь, хоть и не стала неожиданностью, но повисла камнем у всех на душе, и они долго сидели, ничего не говоря.

До утра оставались долгие часы. Индия заснула, положив голову Люкеру на колени, а он спал, откинув голову на диван. Ли и Большая Барбара лежали в гамаках, подвешенных в гостиной. О суровости ночи свидетельствовал тот факт, что Одесса позволила себе придвинуть кресло-качалку вплотную к креслу Дофина на плетеном коврике, и они качались вместе в тишине и едином ритме.

Глава 31

Они ждали в темноте. Прислушивались к звуку сыплющегося в доме песка, пока наконец их всех не одолел сон. Когда Индия проснулась, то обнаружила, что в комнате все еще темно, и она ничего не видит. Ее голова так и лежала на коленях Люкера, и она скорее чувствовала, чем слышала его дыхание. За диваном Большая Барбара что-то бормотала в гамаке – смотрела не очень приятный сон. Ли тоже дышала с трудом.

Когда ее глаза привыкли к недостатку света, Индия увидела, что Дофин все еще спит в неподвижной качалке. Его рука, которая раньше держала руку Одессы, свисала. Самой Одессы нигде не было видно. Индия поднялась с дивана, не разбудив отца, и прошла через столовую в кухню. На кухонном столе стояли две из трех приготовленных Одессой керосиновых ламп, прикрученных на минимум. Через стекло задней двери Индия посмотрела на дом Сэвиджей.

Бледный свет убывающей луны позволил ей разглядеть идеальный конус песка, покрывавший его – как если бы дом был крошечной моделькой на дне песочных часов. Индия видела такую фигурку в музее диковинок в Касткилле. С дальней стороны торчали башенки на веранде, были видны верхушки фронтонов второго этажа, а третий этаж с окном комнаты Одессы оставался еще не засыпанным. Но все остальное, включая двери и окна первого этажа, было аккуратно, злонамеренно и поспешно погребено.

То, что окружало дом Сэвиджей, не было дюной, ведь дюны – это насыпи неправильной формы, сформированные ветром и приливом. Это же была совершенная геометрическая фигура, которая решила проявиться на том же месте, где стоял дом Сэвиджей. Ее окружность точно пересекала четыре угла здания. Вершина конуса была невидима, но явно приходилась на третий этаж: как будто сотни тонн песка вывалились из другого измерения через единственную точку в воздухе над кроватью Одессы.

– Так вот что они хотели, – шепотом сказала Индия, – все это время они хотели дом Дофина. Что же, теперь они его получили! Эх, была бы у меня камера…

Индия осторожно открыла заднюю дверь, отодвинула сетку и встала на ступеньку заднего крыльца. Она уставилась в темноту, надеясь найти Одессу. Никого не увидев, ничего не услышав, она вышла во двор, поближе к дому Сэвиджей. Теперь стало заметно, что конус песка все еще растет, быстрее всего там, где песок проникал через открытые окна дома. Сыпучие крупинки – миллионы одновременно – бесшумно падали к основанию.

Индия внезапно подумала, что Одесса могла всего лишь подняться из гостиной наверх, и поэтому ее собственный выход на улицу был невероятной глупостью. Она развернулась, чтобы поспешить обратно в безопасный дом МакКрэев, но ее взгляд скользнул по фасаду третьего дома – по сравнению с внезапным шумным разрушением дома Сэвиджей это привычное угрюмое соседство казалось почти безобидным.

В окне гостиной виднелось тусклое янтарное свечение. Потом оно дрогнуло и исчезло. А через мгновение проявилось снова, еще слабее, в обоих окнах второго этажа. Одесса, прихватив керосиновую лампу, вошла в третий дом и поднялась наверх.

Индия не позволила себе тратить время на размышления. Она побежала обратно в дом МакКрэев и тихо вернулась на кухню. Из ящика рядом с раковиной она достала острый разделочный нож и тесак для мяса – оба придется нести в одной руке. Взяв со стола керосиновую лампу и увеличив ее яркость до той, какая должна была быть у Одессы, Индия выскользнула во двор и без колебаний побежала к задней двери третьего дома.

Внутри лампа осветила красную канистру на кухонном столе. Ее не было там неделю назад, и Индия точно знала, что они не привозили с собой в Бельдам из Мобила ничего подобного. Она понюхала воздух и решила, что в канистре бензин. Подтолкнув же канистру на пару-тройку сантиметров по засыпанному песком столу, она обнаружила, что та полная.

Индия огляделась по сторонам, на этот раз с меньшим страхом, чем в прошлый раз. В конце концов, теперь она знала, что внутри третьего дома есть что-то нечеловеческое – по крайней мере обнаружить это было уже не страшно.

Индия вошла в гостиную, держа нож и тесак поднятыми, но при этом расслабленно. Она воспользовалась моментом и с любопытством оглядывала освещенные лампой ранее таинственные предметы и фигуры. Что-то громоздкое оказалось большим буфетом: высокий резной угол остался незасыпанным, а на крохотной полке стоял маленький серебряный горшочек, потускневший до черноты. Картины на стенах были черными от гнили за стеклом, но, внимательно присмотревшись к одной, Индия увидела, что они все относятся к одной серии, изображающей важные муниципальные здания Мобила. Обеденная тарелка из белого костяного фарфора с золотой каемкой упала со стола и наполовину зарылась в песок. Индия потянулась и достала ее. В центре красовалась буква «С». Дюна, как показалось Индии, разрослась еще дальше, потому что просыпавшийся песок стер следы, которые она и Одесса оставили ночью вторника. Внезапно вспомнив званый обед-галлюцинацию, свидетелем которого в этой комнате однажды стал ее отец, Индия бросила тарелку обратно в песок.

Девочка выскочила через узкий проем в гостиную. Она огляделась, автоматически каталогизируя мебель, оплакивая разбитую лампу, и осторожно попятилась от дюны, которая набегала на нее с другого конца комнаты. Она осмотрела ее и поисках движения и приготовилась отрезать ладонь любой руки, которая потянулась бы к ее лодыжке.

Внезапно Индию охватила паника: как она может осматривать это место, словно какой-то дом очередного друга Люкера, к которому она пришла в гости? Что-то зарылось в дюну и теперь медленно движется к ней, чтобы не потревожить песок и не выдать свое местоположение. Что-то ждало ее в одной из четырех спален наверху, и явно не там, где она этого ожидает. И если она ступит на лестницу, ведущую на третий этаж, что-то наклонится вниз через край и уставится на нее сверху вниз. И где сейчас Одесса?

Индия с грохотом бросилась по лестнице на площадку второго этажа, и белый песок летал под ее босыми ногами. Что бы там ни было, скорее всего, оно в комнате, где больше всего песка; что-то еще затаилось в спальне напротив. Две другие спальни, вероятно, не были опасными; их двери Индия попробовала открыть первыми, но обнаружила, что они заперты.

– Конечно, – сказала она себе вслух, – Одесса заперла их в ту ночь. – Но с этими словами тут же пришла мысль: «А где Одесса?».

– Одесса! – позвала она. Потом смелее и громче, – Одесса! Где ты, черт возьми?

Прибавив света в керосиновой лампе и поставив ее ровно посередине лестничной площадки, она попыталась открыть дверь спальни, в которой они с Одессой слышали, как какой-то тяжелый предмет мебели уперся в дверь.

Та открылась. Предметом мебели оказался небольшой туалетный столик с тройным зеркалом, но теперь его снова убрали с дороги. Индия могла различить следы, оставленные им на песчаном полу. Однако не было никаких отпечатков, указывающих на природу двигавшего его существа.

Комната была обставлена примитивно; единственное, что бросилось Индии в глаза – большая красная ваза у изножья кровати, выглядевшая блестящей, чистой и даже новой. Она стояла на островке голого пола: песок под ней был сметен.

Держась за дверную ручку, Индия повернулась обратно к лестничной площадке.

– Одесса! – закричала девочка снова, в этот раз рассерженно.

Ответа не последовало.

В отчаянии Индия развернулась, подняла туалетный столик под левые ящички и швырнула на пол. Зеркала разбились. Рыча, она подтолкнула комод по песчаному полу к красной вазе, но ручка одного из ящиков зацепилась за торчавшую доску, и по этой оси комод просто провернулся по кругу. В следующую секунду Индия уставилась на площадку. Дверь напротив, ведущая в единственную комнату, которую она не проверила, теперь была приоткрыта. Раньше она была заперта.

Индия перелезла через разбитый туалетный столик и побежала через площадку; она пинком распахнула дверь.

Эта комната выходила на запад. Лампа Одессы, тусклая и мерцающая, стояла на комоде, скудно освещая пространство. Чернокожая женщина лежала на полу на спине, повернув голову к окну. Подойдя ближе, Индия увидела, что ноги Одессы утопают в дюне под окном. Рывками ее втягивало в песок. Ее платье зацепилось за гвоздь, спина немного выгнулась, и Индия услышала, как рвется ткань. Тело Одессы снова упало на пол, и продвижение в песок возобновилось.

Встав на колени позади и схватив ее под мышки, Индия почувствовала, с какой невероятной силой Одессу тянет под дюну.

– Одесса, Одесса, – прошептала она, – дай-ка, я…

Одесса была мертва. Индия поняла это по вялой тяжести ее тела, но это было всего лишь догадкой по сравнению с доказательством, которое представило лицо, внезапно повернувшееся к свету лампы, оставленной на лестничной площадке. Лицо чернокожей женщины блестело от пролитой крови, которая больше не текла, но ее выдавили резкие движения Индии. Свертывающаяся кровь, скопившаяся в пустых глазницах Одессы, плеснула на джинсы Индии, когда та внезапно отпустила ее голову.

Три тонкие руки, гладкие и серые, слегка сияющие в янтарном свете, высунулись из дюны. Икры мертвой женщины обхватили множество толстых пальцев без ногтей. Тело стало уходить в песок еще быстрее.

В ужасе Индия отпустила Одессу и рванула к кровати.

Вскоре руки снова скрылись под песком, втащив Одессу по пояс; началась какая-то возня в попытках утянуть ее полностью, но ничего не получилось. Некоторое время тело лежало неподвижно, а затем его оттолкнули назад – наверное, одна из рук просунулась сквозь песок и схватила за ворот хлопкового платья. Теперь Одесса лежала параллельно стене, прижавшись к дюне. Ее начал засыпать песок. Индия наблюдала, как он прыгал по лицу Одессы и впитывал кровь. Песок заполнил пустые глазницы, почернел лишь на мгновение, а затем покрылся еще большим количеством чистого белого песка.

Индия вспомнила завет чернокожей женщины: «Съешь мои глаза…»

Лишь одна рука была совершенно не засыпана, откинута подальше на голый участок циновки, судорожно сжатая в кулак.

Стоя на коленях и сильно наклонившись вперед, Индия разжала пальцы мертвой женщины. Ее глазные яблоки, одно из которых было раздавлено и лопнуло, а другое – целое и с зрительным нервом, лежали на окровавленной ладони.

Индия схватила их.

Труп Одессы поглотило, словно черного жука в муравейнике.

Глава 32

Люкера пробудило нарастающее осознание отсутствия Индии – колени не ощущали тяжесть ее головы. Он открыл глаза и медленно огляделся. Увидев, что Одессы тоже нет, Люкер догадался, что могло случиться с ней и его дочерью.

Он тихо поднялся, подошел к Дофину и, прикрыв рукой рот зятя, тихонько потряс того. Дофин внезапно проснулся, прервав дурной сон. Люкер указал на спящих в гамаках Большую Барбару и Ли, и Дофин понял необходимость тишины; он последовал за Люкером на кухню.

– Я знаю, что они ушли в третий дом, – прошептал Люкер, качая головой. – Чтоб им обоим провалиться, мне просто интересно, это Одесса потащила Индию или Индия – Одессу. У них обеих грибная каша вместо мозгов.

Дофин ужаснулся.

– Какого черта они туда пошли?

– Потому что подумали, что должны, потому что посчитали это необходимым.

– Подожди… – прошептал Дофин, внезапно вспомнивший, почему они все находятся в гостиной МакКрэев. Он подошел к кухонному окну и посмотрел через двор на свой дом. – Боже мой! – воскликнул он слишком громко, увидев, что тот был почти полностью засыпан идеальным конусом песка, который теперь сверкал желтовато-белым в ярких лучах заходящей луны и первом лилово- сером свете рассвета. Хотя конус еще не покрывал дом полностью, он был уже выше, чем любая дюна, которую Дофин когда-либо видел на побережье залива; безупречная симметричность формы обескураживала, словно бы насмехалась – сделают ли они вывод, что это естественное явление?

Явление было бесспорно неестественным.

– Вот дерьмо, – прошептал Люкер, подходя к окну. – Вот дерьмо!

– Ты же не думаешь, что они вернулись туда? – спросил Дофин, и Люкер покачал головой.

– Они в третьем доме. Индия – дурочка. На прошлой неделе она до усрачки напугалась того места, чего-то, что там было. Она не позволит чему-либо пугать ее до усрачки без боя. Слишком глупая, чтобы поступить по-умному и сбежать. Она не верит ни во что из этого, не верит, что это действительно происходит. Думает, ей приснился гребаный сон, гребаный фильм под названием: «Индия у врат ада», и она прыгнет прямо в зеркало, потому что, черт ее возьми, сказала себе, что все это нереально!

– Но с ней Одесса, – заметил Дофин.

– Одесса не лучше. Одесса думает, что защитит нас. Если бы у вас закончилась горячая вода, Дофин, Одесса разрезала бы себе запястье и позволила тебе искупаться в ее крови, а ты знаешь, это очень в ее духе! Что бы там, по ее мнению, ни находилось в этом доме, она зайдет внутрь и будет бороться с этим, чтобы дать тебе время уйти. Мы должны пойти туда за ними.

– О господи, Люкер, я никогда не был в третьем доме!

– Я должен забрать оттуда Индию – эту дурочку, и надавать люлей за такие трюки. Ладно, Дофин, я пойду туда один, я…

– Нет, я пойду с тобой…

– Иди разбуди Барбару и Ли. Потом отнеси чемоданы к «Джипу». Будьте готовы уезжать. Я пойду вытащу этих двоих, а потом мы сразу убираемся оттуда, а не ждем кофе.

Взяв третью керосиновую лампу, Люкер быстро вышел за дверь, не оглядываясь на Дофина. Он также не смотрел и на огромный песчаный конус, заслонивший дом Сэвиджей. Мужчина медленно шел по двору, несмотря на то что чувствовал необходимость спешить. Что-то изменилось в воздухе Бельдама, что-то в его дыхании, чего он никогда раньше не ощущал: неподвижность и тяжесть, не имевшие ничего общего с температурой или влажностью. В древности астрономы думали, что пространство заполнено светящимся эфиром, в котором плавают звезды и планеты; и Люкеру казалось, что сейчас он движется именно через такой эфир. Тот был не столько тяжелым и теплым, сколько плотным настолько, что с трудом вдыхался. Подняв лампу, он понял, что в воздухе нет ни пыли, ни танцующих песчинок. В Бельдаме не было пыли, только песок, и песок этот такой тяжелый, что весь оседает на землю – или насмешливо складывается в неестественно совершенные геометрические фигуры.

Эфир не оказывал никакого сопротивления движению, в отличие от ветра и воды, но, тем не менее, когда Люкер поднялся по ступенькам черной лестницы в третий дом и потянулся к кухонной двери, его рука как будто бы прошла сквозь разделяющую ее жидкость. Дверь была не заперта, и он вошел на кухню.

Люкер уставился на канистру с бензином на столе и окликнул Индию. Ответа не было, и он позвал Одессу. Его голос стукнулся о стекла в рамах. На кухне воздух казался еще более плотным, чем снаружи.

Он вошел в столовую и поразился тому, насколько сильно комнату заполнил песок; казалось, что не было даже пространства для дыхания. Он поспешил в гостиную и снова позвал Индию и Одессу.

Люкер медленно поднялся по лестнице и остановился на площадке. Одна из дверей спален была открыта. Он повернул лампу высоко перед собой и позвал дочь.

Комната была пуста.

Внизу эхом раздалось: «Индия! Одесса!» голосом Дофина.

– Я здесь! – позвал Люкер и попытался открыть дверь в соседнюю комнату. Та не была заперта, и он толкнул ее.

Внутри спальни – той, что он видел на фотографиях дочери, – стояла Индия, держась одной рукой за спинку кровати. Позади нее рассыпалась маленькая песчаная дюна, пробившаяся через окно; а за окном над дюной висела налитая охровая луна.

– Боже! – воскликнул Люкер, – Слава богу! Индия, а где Одесса?

Индия рассеянно оглядывала комнату и не ответила, когда в дверном проеме появился задыхающийся Дофин, не привыкший бегать по лестницам. Он уперся руками в противоположные дверные косяки и наклонился внутрь, будто боясь шагнуть в комнату.

– Индия! – повторил Люкер. – Где Одесса?

Индия медленно повернула голову к дюне и окну. Взглянув снова на отца и дядю, сказала:

– Теперь я вижу то, что видела она.

– Дофин, – сказал Люкер, – я проверю две другие комнаты на этаже. Иди наверх, посмотри, может, Одесса там. – Он протянул руку, схватил Индию и дернул к себе, надеясь, что этот небольшой акт насилия приведет ее в чувство.

– Я вижу… – начала она.

– Не думай о том, что видела, – сказал Люкер, таща ее к двери. – Это все неправда. В этом доме нет ничего настоящего. Ты знаешь, это все иллюзия. Ничто не является тем, чем кажется…

Он попытался открыть двери других комнат на лестничной площадке; обе были заперты. Слышались шаги Дофина этажом выше; он явно отодвигал кровати, чтобы под них заглянуть.

– Индия, – сказал Люкер, прижимая ее к груди, – скажи мне, где Одесса! Ты ведь не одна сюда пришла?

Она медленно покачала головой, освободилась от отца и подошла к запертой комнате в юго-восточном углу дома. Люкер последовал за ней. Индия повернула ручку, и дверь распахнулась. Внутри, на песчаном полу, за перевернутым туалетным столиком, стояла большая красная ваза.

Индия резко вздохнула, вбежала внутрь и подняла вазу на руки, а затем разбила ее о ножку кровати. Высыпался песок, смешанный с серыми костями и лохмотьями ткани. Индия подняла что-то, похожее на бедренную кость, и швырнула об стену, крича:

– Вот дерьмо! Вот дерьмо!

– Индия! – воскликнул потрясенный Люкер.

Она в слезах повернулась к отцу.

– Люкер! Ты не знаешь, что в этом доме! Ты не знаешь! А Одесса знала! И теперь я знаю, я…

Сверху донесся жуткий шум бьющейся крыльями о стены птицы. Они услышали невнятный крик Дофина. Затем голос, подражающий голосу Люкера, продекламировал: «Мамаши Сэвиджей жрут своих детей!»

Что-то вылетело в окно, разбив много стекол. Дофин снова вскрикнул, а потом что-то тяжело упало на пол.

– Дофин! – крикнул Люкер, выбегая из комнаты.

– Подожди! – воскликнула Индия. – Подожди!

Люкер приостановился у лестницы; Индия бросилась в спальню, где он ее нашел, и подняла с кровати нож и тесак. Нож она отдала отцу.

– Я должна идти первой, – прошипела она. – Сначала я поднимусь.

– Индия, – прошептал Люкер, – ты знаешь, что за хрень там наверху?

– Да, – мрачно ответила она, – знаю. Я же сказала тебе, я теперь знаю, что в этом доме.

– Просто позови его. Позови Дофина. Дофин! – крикнул Люкер. – С тобой все в порядке? Спускайся!

Ответа не последовало, но пока они ждали, услышали сухой затаенный скрежет.

– Что это было?

– Люкер, оставайся здесь, – сказала Индия и начала подниматься по лестнице.

Когда она обернулась и обнаружила, что он следует за ней, не стала его отговаривать. Она поднялась по лестнице и вошла в комнату – и только потом огляделась.

Все шесть кроватей были опрокинуты; окно в северном конце – разбито, именно через него что-то вылетело. Скрежет, уже не таившийся, доносился из-за шестой кровати у разбитого окна.

– Дофин! – воскликнул Люкер, поднимаясь в комнату. – Индия, – спросил он, – что это за шум?

С поднятым тесаком Индия смело направилась к разбитому окну. Свободной рукой она отодвинула последнюю кровать по широкой дуге.

Люкер был рядом с ней с лампой, но замер в ужасе от того, что увидел.

Дофин лежал на песчаном полу, его горло было перерезано треугольным осколком стекла, все еще торчавшим под ухом. Кровь пропитала песок и образовала большой красный венец вокруг головы. А на коленях, лакая кровавый песок по периметру неестественного нимба, стояла Мэриэн Сэвидж. Она подняла голову и оскалилась. Ее глаза были черными с белыми зрачками. Кровавый песок высыпался изо рта.

Индия молниеносно подняла тесак и вонзила его между шеей и плечом Мэриэн Сэвидж. Никакой крови, брызнул лишь чистый белоснежный песок. Мэриэн Сэвидж дернулась и упала. Индия вырвала тесак и воткнула его глубоко в живот женщины, прорезав синюю рубашку – кажется, сделанную из того же материала, что и покрывала. Из сердца покойницы забил гейзер песка, мокрого и грязного.

– Индия! Прекрати! – Люкера коробило от страха.

Он знал, что Мэриэн Сэвидж мертва, знал, что мертвая Мэриэн Сэвидж убила Дофина, но все же не мог не попытаться помешать Индии уничтожить ее. Дочь выглядела мрачной и помешавшейся.

Индия спокойно перешагнула через тело Дофина и оседлала Мэриэн Сэвидж. Та впилась своими тонкими руками в щиколотки Индии, и Люкер увидел, как кровь его дочери хлынула из-под ногтей мертвой женщины. Индия снова вытащила тесак и воткнула на этот раз глубоко в голову; лицо Мэриэн Сэвидж раскололось пополам, а Индия крутила лезвие из стороны в сторону, пока половинки не распались. Песок в голове Мэриэн Сэвидж оказался не чисто-белым, а серым, влажным и скомканным. Ладони продолжали сжимать лодыжки Индии, но теперь уже без силы; девочка осторожно высвободилась и напоследок отсоединила их от запястий двумя сильными ударами, глубоко всаживая лезвие в пол.

Взяв у отца нож, она методично порезала остальное содрогающееся тело. Когда Индия наконец отошла от того, в чем уже нельзя было опознать Мэриэн Сэвидж, остались только кусочки сухой плоти и клочки ткани, почти полностью скрытые под слоем песка. Целыми остались только босые ноги и отрубленные руки, которые почему-то не выглядели настоящими. А вот бедный Дофин выглядел очень даже настоящим, и Индия смотрела на него с жалостью. Она наклонилась и осторожно вытащила стеклянный треугольник из его шеи.

– Поднимать нужно осторожно, – сухо сказала Индия испуганному отцу, – шея почти полностью перерезана. Смотри, как много было крови! И я всю ее растоптала! Смотри, – сказала она, вставая на одну босую ногу и показывая Люкеру подошву другой, – видишь, как песок прилипает!

Люкер не сомневался, что Индия сошла с ума. Она увидела внизу что-то, что помутило ее разум, – как еще объяснить ее храбрость в уничтожении существа, принявшего облик Мэриэн Сэвидж? И теперь он здесь, на третьем этаже дома, полного зла и опасности, и должен вынести труп лучшего друга и защищать раненого ребенка. Он вытащил тело Дофина из круга залитого кровью песка, разбросав остатки того, что его убило.

– Люкер! Индия! – кричала Большая Барбара где-то снаружи.

Люкер ответил не сразу, потому что боялся, что его мать узнает о том, что случилось. Индия, однако, немедленно подошла к окну и, осторожно избегая разбитого стекла – в конце концов именно так умер Дофин, – высунула голову и крикнула:

– Мы здесь! Дофин и Одесса мертвы!

– Индия, нет! – закричал Люкер. – Ты же не хочешь, чтобы они заходили в этот дом! Отойди!

Индия проигнорировала отца и попыталась перекричать Большую Барбару и Ли:

– Оставайтесь там! Не подходите!

– Зачем ты это сделала! – прошипел Люкер, когда Индия отошла от окна. На полу между ними лежал труп Дофина. Индия наклонилась и закрыла глаза умершему двумя пальцами.

– Собираешься притворяться, что он не умер? Люкер, послушай меня и сделай то, что я тебе скажу. Одесса мертва, Дофин тоже мертв, и я видела, что их убило.

– Та штука в углу. Похожая на Мэриэн Сэвидж…

– Нет, – сказала Индия с улыбкой. – Помнишь, ты сказал пять минут назад: «В этом доме нет ничего настоящего». Так вот, это верно. Это была не Мэриэн Сэвидж и не элементаль. Что-то вроде чучела: песок, кожа и ткань. Вот почему я смогла убить ее, вот почему смогла разорвать на части. Именно это я и сфотографировала. Но в этом доме есть то, что я не могу убить тесаком, понимаешь?

– Нет, – ответил Люкер, – не понимаю. Откуда ты знаешь?

– Одесса знала, но Одесса умерла, и теперь знаю я. А теперь послушай, Люкер, дай мне нож и помоги уложить Дофина на эту кровать.

– Мы должны вытащить его отсюда! – сказал Люкер.

– Вообще-то нет, – ответила его дочь. – Мы собираемся оставить его здесь.

– Но мы не можем этого сделать!

– Мы должны, – сказала Индия. – Мы не можем вот так отвезти его в город, у него горло перерезано. Не похоже, чтобы он умер естественной смертью. А Одесса внизу погребена под тонной песка, и у нее нет… – Индия прервалась, а потом заключила: – Нам тоже будет трудно объяснить, что случилось.

– Но мы же все равно вызовем сюда полицию? – спросил отец, даже не задумываясь, почему должен спрашивать совета у дочери.

– Нет, – ответила Индия.

– И что мы скажем? Что Дофин и Одесса уехали вместе из города? Скажем людям, что они уехали из города на некоторое время, а потом подождем несколько лет в надежде, что все забудут об их существовании? Индия, тебе всего тринадцать лет, ты действительно думаешь, что достаточно умна, чтобы принимать подобные решения?

– Люкер, послушай, оставаться в этом доме небезопасно. Но перед выходом мы должны кое-что сделать.

– Что же?

Индия передала отцу разделочный нож и дрожащими окровавленными пальцами начала расстегивать рубашку Дофина. Ее спокойствие внезапно сменилось сильным волнением.

– Поторопись! – воскликнула она. – Помоги мне!

Люкер совсем не хотел этого делать, но взгляд Индии заставил его повиноваться. Положив правые руки на рукоять разделочного ножа, они вонзили его в грудь Дофину. Нож ударился о грудину и отскочил в сторону, оторвав длинный кусок плоти и правый сосок. Люкер отшатнулся, но Индия приказала ему вернуться; в этот раз они повернули лезвие в сторону и зажали его между ребрами, чтобы пронзить небьющееся сердце Дофина Сэвиджа. Кровь хлынула по лезвию. Индия вытащила нож и подняла тесак той же рукой.

– А теперь, – сказала она Люкеру, – беги вниз, убирайся из этого дома. Не заглядывай ни в одну из спален, просто выйди и подожди меня три минуты.

– А что, если ты не выйдешь?

– Тогда уезжай.

– Ты здесь не закончила?!

– Убирайся, Люкер!

Люкер сбежал по лестнице, ободрав руку о перила. На лестничной площадке были открыты две двери. По полу спальни, усеянной осколками красной вазы, ползал омерзительный младенец. Он был большим и бесформенным, без глаз и носа, но с неестественно большими ушами и неестественно многочисленными и мелкими зубами. Руки и ноги – мясистые и когтистые. Кольца на пальцах лязгали по полу, когда он двигался.

– Убирайся! – закричала Индия сверху, и Люкер побежал.

Глава 33

Индия слышала, как Люкер движется по дому; она подошла к окну, выглянула наружу и удовлетворенно кивнула, когда увидела, что он мчится к Большой Барбаре и Ли. Она слышала, как он, еще не добежав до них, начал рассказывать о несчастье, подтверждая смерть Дофина и Одессы.

Действительно, засунув в рот и проглотив глазные яблоки, которые Одесса достала из глазниц перед смертью, Индия теперь могла видеть то, что видела она. Дом и вправду населяли духи – элементали, как Люкер их называл, и это имя подходило им не больше, чем любое другое. Но такое определенное имя, данное духу или духам, чей характер был настолько неопределенным, скорее вводило в заблуждение, чем вносило ясность. И Одесса оказалась права: элементали – это не то, что было изображено на фотографиях. Они не принимали форму жабы размером с колли, не были Мэриэн Сэвидж и ее попугаем Нэйлзом, не становились изможденным созданием из костей и висящей плоти, что ползало по башне, – элементали лишь присутствовали, аморфные и бестелесные. Их число, размер, сила, возраст, характер и привычки были неопределенными – все, что Индия знала точно, это лишь то, что это они дышали в комнатах, находясь в песке. Когда на Бельдам обрушился шторм и дождь заливал крышу третьего дома, элементалей смывало с черепицы и сбрасывало в гнилые сточные канавы. Когда солнце испепеляло комнаты через закрытые окна, элементалей во всех смыслах обнимал мерцающий жар. Они были механизмами замков в дверях, гнилью, разрушающей ткани, и теми черными обломками, что скапливались в ящиках, которые никто не открывал уже три десятилетия.

То, что убило Дофина и лакало его пролившуюся кровь, было чем-то, образовавшимся из воздуха и песка – в основном из песка. Элементали брали клочки ткани и кусочки кожи, сшивали их и засыпали песком. Это была ожившая тряпичная кукла, которую Индия уничтожила тесаком, а после наблюдала, как обрезки и ткань сморщиваются от пятнистой гнили.

Сила элементалей ослабевала и росла; Индия могла чувствовать это по качеству воздуха, когда подносила руку к лицу. Она могла оценить ее по тусклости или резкости зеркального отражения в одной из спален. В течение нескольких минут после того, как она разорвала Мэриэн Сэвидж, они с Люкером были в безопасности. Вся энергия элементалей сосредоточилась на воссоздании и оживлении этого ужасного чучела, и на некоторое время те стали безвредными.

Однако незадолго до того, как они с отцом воткнули нож в грудь Дофина. Индия почувствовала, как элементали поднимаются в комнате. Она видела густо-желтый от их дыхания воздух. Зрение Одессы было для нее в новинку, и она еще не могла толковать сигналы с точностью, но поняла, что Люкеру необходимо выбираться отсюда.

На востоке небо начинало светлеть, становясь розово-серым, хотя на западе все еще была сплошная чернота. Луна опускалась за горизонт. Ее последние бледно-желтые лучи упали на сбившуюся кучку скорбящих, и Индия слышала рыдания Большой Барбары и настойчивые вопросы отказывающейся верить Ли. Похоже, они забыли, что Индия все еще в доме.

Она выглянула в окно, не обращая внимания ни на то, что стояла босиком на останках существа, убившего Дофина, ни на труп Дофина на кровати за спиной. И, глядя на свою семью внизу, она размышляла – ей показалось, что она поняла кое-что еще. Что эти чучела, монстры на фотографиях – Марта-Энн, Мэриэн Сэвидж и Нэйлз, а также три руки, высунувшиеся из дюны в спальне внизу – всего лишь трехмерные варианты галлюцинаций. Несмотря на форму и плотность, они не были настоящими. Но что-то убило Одессу, и достаточно медленно, так, что та успела выколоть себе глаза; что-то перерезало Дофину горло – и Индия вспомнила, как ногти впивались в ее лодыжки. Те все еще кровоточили. Если бы это были всего лишь трехмерные галлюцинации, от них все равно нельзя было избавиться быстрым морганием или храбрым проклятьем.

И что-то ждало ее внизу.

– Не возвращайся туда, – умоляла Большая Барбара.

Люкер посмотрел на нее, ошарашенный от удивления.

– Индия все еще там. И то, что убило Дофина и Одессу, тоже.

Ли что-то невнятно пробормотала.

– Вы двое, идите и садитесь в «Джип». Заведите его. Я пойду и вытащу ее. – Люкер побежал к третьему дому, а Большая Барбара и Ли ошеломленно двинулись к припаркованным на краю двора машинам.

Большая Барбара и Ли сидели в «Джипе», уставившись на то, как дом Сэвиджей с каждым мгновением все больше и больше исчезает под растущим конусом песка. Рассвет окрасил его в розовый. Окон второго этажа теперь совсем не было видно, веранду полностью засыпало. Песок перебрался на край двора и душил там растительность. Машинально Ли дала задний ход и заметила:

– Мы ведь могли просто сидеть там, и песок бы нас накрыл, а мы бы этого не заметили.

– Ох, что же мы будем делать, Ли? Что мы будем делать, когда выберемся отсюда? – Большая Барбара тихонько всхлипывала. – Как же мы теперь без Дофина?

– Мама, я понятия не имею. – Она повернулась и тупо посмотрела на фасад третьего дома – в его окнах отражалось розовое небо на востоке. – Думаешь, мы потеряем и Люкера с Индией?

– Индия! – крикнул Люкер из кухни. – Индия! Я сожгу этот долбаный дом и тебя вместе с ним, если ты не высунешь сюда свою задницу!

Он отвинтил крышку стоявшей на кухонном столе канистры с бензином – уже на задумываясь, как та туда попала, – и, взяв ее как младенца, расплескал ее содержимое по всему полу и столешницам. Когда канистра опустела, он мстительно швырнул ее в заднее окно, разбив все шесть стекол в верхней раме.

Несмотря на приток свежего воздуха, пары́ бензина в комнате были почти удушающими. Люкер открыл дверь в столовую и снова истерично крикнул:

– Индия! Ты там живая, на хрен? Отвечай!

– Люкер! – он услышал ее крик сверху, но голос был далеким. – Я иду!

Индия сбежала по лестнице третьего этажа на площадку второго; нож – в левой руке, тесак – в правой. Посмотрела на пол, боясь споткнуться, и подняла оружие. Она еще не решила, следует ли ей остановиться и сражаться, рискуя умереть такой же ужасной смертью, как Одесса, или же просто бежать к Люкеру и убираться из Бельдама. Она почувствовала запах бензина, и у нее появилась надежда, что огонь уничтожит дом и элементалей вместе с ним.

Не планировав, на мгновение она все же остановилась на лестничной площадке и глянула в две открытые спальни. Индия ничего не увидела и, что более важно, ничего не почувствовала. Прошептав имя отца, будто охранное заклинание, она начала спускаться по лестнице на первый этаж.

Свет зари лишь украдкой проникал в эту часть дома, и Индия услышала раньше, чем увидела. Сощурившись, она разглядела существо на лестнице под собой – оно неуклюже падало с одной ступеньки на другую, направляясь в гостиную к Люкеру. Индия стояла наверху лестницы, слишком напуганная, чтобы идти дальше, и слишком смелая, чтобы звать отца на помощь.

Она швырнула в существо тесак, но лишь попала тому по спине тупой стороной. Оружие отскочило и упало между балясинами этажом ниже.

Существо остановилось и повернуло свое ничего не выражающее лицо к Индии. Оно показало ей ухо, затем другое, и начало взбираться обратно наверх.

Индия ждала, держа нож наготове. Она дрожала и не ответила отцу, когда тот снова ее позвал.

Внезапно появился Люкер, перелезая через насыпь песка между гостиной и столовой.

– Черт возьми, – прошипел он, – Индия, почему ты не спускаешься, я собирался…

Он подошел к подножию лестницы с лампой и теперь видел то, что находилось всего на три ступеньки ниже дочери. Индия наклонилась, держась одной рукой за балясину для равновесия, и ждала, пока эта мерзость окажется в пределах ее досягаемости.

Маленький рот открывался, и она видела внутри скрипящие белые зубы, крошечные и бесчисленные. Оно поворачивало голову из стороны в сторону, ловя ее дыхание то одним ухом, то другим. Она видела мягкие углубления там, где должны были быть глаза, и даже рудиментарные следы ресниц, утонувшие в рыхлой коже. Вместо ноздрей у него было два маленьких красных шрама; под жемчужным ожерельем на толстой шее – чешуя, а уши покрывали рыжие густые волосы. Оно воняло.

Люкер внизу заметил тесак и схватил его. Стоя у подножия лестницы, он негромко крикнул:

– Индия! Индия!

Индия отступила. Когда чудовище поднялось на площадку и потянулось к ней своей раздутой четырехпалой рукой, Индия отдернула босую ногу, на которой еще не засохла кровь Дофина, и сильно ударила тварь по обнаженной груди.

Оно упало на несколько ступенек, извергнув желчь и песок. Оно вертелось вслепую, но одна из рук оказалась между двумя балясинами, и его резко дернуло, остановив. Оно уже почти восстановило равновесие, когда, сдавленно крича, Люкер взбежал по лестнице и ударил его тесаком по голове. Ожерелье на нем разорвалось, и крошечные идеальные жемчужины рассыпались.

Из нанесенной Люкером раны вырвался не песок, а мозги и кровь. Индия подбежала и вонзила нож в грудь твари. Жидкая вонючая кровь брызнула вверх по лезвию и залила ей руки.

Люкер схватил Индию за запястье и начал тащить вниз по лестнице, но она сопротивлялась. Младенец все еще дергался, разбрасывая песок и жемчуг.

Она забрала тесак, высоко подняла его и ударила существо по шее. Но всех ее сил было недостаточно, чтобы перерубить ее. Треснутая голова свисала над ступенькой ниже, словно на петле. То, что еще не вывалилось из деформированного черепа, начало просачиваться через раны, а сгнившие до неузнаваемости внутренние органы вываливались из тела через шею.

Индия и ее отец поспешно покинули третий дом.

Люкер поджег его, бросив керосиновую лампу в заднюю дверь, которую Индия держала открытой. Он вынес пустую канистру из-под бензина на веранду и выбил ею на первом этаже все окна, которые не были засыпаны песком, чтобы в помещение попадал воздух. К тому времени, когда он побежал обратно к «Джипу», а Индия съежилась на коленях у Большой Барбары, языки пламени выпрыгивали из разбитых окон кухни.

Ли хотела уехать, но он попросил ее подождать.

– Хочу убедиться, что огонь разгорится.

– Нет, – сказала Индия, внезапно подняв взгляд. – Мы не можем ждать. Нам нужно убираться отсюда!

– Индия, – сказал Люкер, – что бы ни было в этом доме, мы его убили, мы…

– Это не только третий дом, – сказала она, – а все это место, мы…

– Ой! – воскликнула Большая Барбара и указала на третий дом.

Там, в окне спальни, которая находилась над гостиной – теперь пламя можно было видеть с другой стороны дома – стоял Лоутон МакКрэй. Он пытался поднять окно, но оно, видимо, застряло в раме.

– О господи! – воскликнула Ли. – Вы подожгли этот дом, а там внутри папа! Вы даже не сказали, что он там был. Вы…

– Лоутон! – закричала Большая Барбара.

– Это не Лоутон! – прошипела Индия. – Вот почему я сказала, что пора убираться!

– Это Лоутон! – сказала Большая Барбара. – Лоутон! – кричала она и дико размахивала руками. – Люкер, ты должен вытащить его оттуда, ты…

– Барбара, – сказал Люкер, – это не Лоутон. Если Индия говорит, что нет, значит нет. И даже если бы это был он, – угрюмо добавил он, отворачиваясь от обезумевшей фигуры человека в окне горящего дома, – я все равно не смог бы ничего сделать. Ты…

– Поехали! – закричала Индия.

– Господи, Индия! – воскликнула Ли. – Что ты за ребенок! Это же папа! Даже если вы не любите его так, как мы с мамой, это не повод просто стоять и смотреть, как он горит! А там еще и тело Дофина! Дофин мертв, и Одесса, вероятно, тоже, а теперь и папа умер, и ты хочешь, чтобы я просто уехала!

Индия кивнула.

– Да, именно этого я и хочу. Просто заводи мотор и уезжай. Дофин мертв, Одесса мертва, и мы тоже умрем, если не выберемся из этого места прямо сейчас. Это не Лоутон стоит в окне – потому что он уже мертв.

– Откуда ты знаешь, деточка? – потребовала ответа Большая Барбара.

– Ты его видела? – спросил Люкер.

Индия кивнула.

– В столовой. Я думаю, это он принес канистру с бензином. Он мертв, в этом доме сейчас трое мертвецов, и ни единого живого человека. Поэтому не оборачивайтесь. Вообще не оборачивайтесь, невозможно предсказать, что мы увидим в этих окнах, там…

– Давай, Ли! – крикнул Люкер, и Ли поехала.

Никто ничего не говорил, пока они проезжали по Бельдаму. Они пристально смотрели вперед, и никто не оглядывался на три дома.

Они подъехали к проливу. Приготовились и замолчали, когда «Джип» погружался в мелководье. Никто из них не допускал и полумысли, что их остановят и больше никогда не выпустят из Бельдама.

«Джип» выехал на песок с противоположной стороны. К тому времени, как они добрались до Гаска, серый дым от пожара, поглотившего третий дом, уже не было видно.

Эпилог

В Гаске «Джип» заменили на черный «Мерседес». Приехав в Галф-Шорс, они позвонили в дорожный патруль, чтобы сообщить, что ночью сгорел один из трех домов в Бельдаме и что внутри него погибло трое: Лоутон МакКрэй, кандидат в депутаты Конгресса США, Дофин Сэвидж, третий богатейший человек в Мобиле, и Одесса Ред, чернокожая женщина, работавшая у него.

Люкер, Большая Барбара, Ли и Индия определились с легендой о том, что они вчетвером приехали в Мобил на день, чтобы закупиться, проверить бронирование авиабилетов и почту. Вернувшись рано утром в пятницу, они обнаружили третий дом в огне. Люкер предположил, что несчастные услышали какой-то звук, подумали, что в доме грабители или незваные гости, вошли в него, чтобы осмотреть – и сигарета Лоутона воспламенила сухое дерево или истлевшие ткани. Все трое были охвачены дымом и оказались в ловушке.

Это была ужасная трагедия – и дорожный патруль согласился с его версией. Третий дом сгорел до самой дюны, и от него остались лишь парочка стен и обломки мебели, лежавшие под стеклянной поверхностью холмика расплавленного песка. Потом было чисто номинальное расследование: трое мужчин из пожарной охраны округа Болдуин четверть часа топтались по почерневшим руинам третьего дома, а позже доложили в письменной форме, что не нашли ничего, что могло бы стать причиной пожара – кроме несчастного случая.

На самом деле их куда больше поразила странная песчаная дюна, которая словно поднялась из лагуны Сэнт-Эльмо с целью поглотить находящееся там здание. Люкер, Большая Барбара, Ли и Индия, ехавшие обратно по автодороге Дикси Грейвс вслед за полицией, видели оттуда, что идеальный конус, возвышавшийся над домом Сэвиджей, заметно смягчил свои очертания. Теперь, подключив воображение, можно было подумать, что это естественное, но все же невероятное явление природы появилось здесь под воздействием ветра и дрейфующего песка.

Через два дня в Мобил были доставлены три гроба – а человек из полицейского участка округа в частном порядке предупредил Дофина, что они пустые. В обломках третьего дома даже заостренной палкой нечего было поддеть. Большую Барбару, Ли и Индию это порадовало. На следующий день в Мобиле провели три похоронные службы в трех разных церквях.

Рано утром в баптистской церкви Сион-Грейс Джонни Ред бросился плакать и причитать у крышки пустого гроба Одессы, а после службы умолял Ли одолжить ему сотню долларов, чтобы перекантоваться на время, пока он не найдет покупателя на дом Одессы.

Похороны Дофина проходили в церкви Святого Иуды Фаддея в начале дня, и на них не было никого, кроме четверых, знавших как он умер, и сестры Мэри-Скот. Ли подошла к невестке, пошепталась с ней несколько минут, и затем сестра Мэри-Скот отложила серебряный нож, который должен был проткнуть грудь Дофина. На протяжении всей службы она неоднократно осеняла себя крестным знамением. Пустой гроб был замурован в нише над Мэриэн Сэвидж. Накануне, при подготовке мавзолея к погребению, смотритель обнаружил, что мемориальная доска Мэриэн Сэвидж упала со своего места и разбилась о мраморный пол. Квадрат фанеры уберег Ли от унылого вида подножия гроба тещи.

Служба по Лоутону МакКрэю проходила в епископальной церкви Святого Джеймса на бульваре Говернмент, где они с Большой Барбарой венчались и крестили своих детей. На мероприятии присутствовало много людей, и Большая Барбара зарезервировала скамейку прямо за той, на которой сидела вся семья, для Лулы Перл Торндайк, которая пришла в обтягивающем платье с позолоченным орехом пекан, прикрепленным к воротнику.

После трех церемоний в трех разных церквях и трех захоронений на трех разных кладбищах четверо выживших были просто измотаны. Они возложили черный венок на дверь Малого дома, выключили свет, чтобы те, кто пришел утешить, не стали звонить в колокольчик – за последние три дня утешений им хватило с головой, – и очень долго сидели на застекленной веранде. Семейство сошлось во мнении, что самым изматывающим в тот день было лицемерие. Они оплакивали три пустых гроба: два синих и один серебряный.

– Я даже не знаю, что чувствую, – сказала Ли за всех. – Все, что произошло в Бельдаме, – просто кошмар. Это было так неправильно. И мы ничего не могли сделать, чтобы это остановить. И с тех пор мы просто лжем, лжем и лжем о том, что произошло. Удивительно, что кто-то в это поверил. Но со всей этой ложью у меня не было даже времени подумать, что все это значит, – в смысле, что Дофина больше нет. Каждый раз, когда я слышу какой-нибудь шум, поднимаю глаза и думаю, что это Дофин заходит в дверь. Или просыпаюсь утром и думаю: «Ой! Пора привезти Одессу!» Или слышу телефон и думаю, что это папа, который хочет, чтобы Дофин для него что-то сделал. Дайте мне месяц – и месяц я буду ждать, когда они просто зайдут в комнату и скажут: «Привет всем» – перед тем как я смогу заставить себя поверить, что они все в самом деле там умерли.

В среду, двенадцатого июля, Люкер и Индия вылетели обратно в Нью-Йорк. Люкер провел три дня, отвечая на письма и телефонные звонки, а затем отправился с Индией в Вудсток и остановился в доме друга, который летом предпочитал Файер-Айленд. Там, в прохладном и одиноком лесу, Люкер и Индия стремились оправиться от пережитого. Они никогда не говорили о Бельдаме.

Ли и Большая Барбара совершили турне по западным национальным паркам, задерживаясь в каждом на четыре дня. К середине ноября они вместе вернулись в Малый дом, а Люкер и Индия приехали на День благодарения. Между Рождеством и Новым годом у Ли родились мальчики-близнецы, которых назвали Дофином и Дарнли.

В феврале завещание Лоутона вступило в силу, а Дофина – еще через несколько месяцев; владения Сэвиджей были огромными, и дело осложнялось тем фактом, что Дофин умер, когда еще не решился вопрос о разделе имущества его матери. Но лишь только получив полный контроль над собственностью, Ли тут же продала Бельдам интересовавшейся им нефтяной компании. Та была рада его получить – прошел целый год с того момента, как Лоутон впервые предложил семье продать участок. Тем временем никто из них не возвращался в Бельдам, они даже реку Тенсо в округе Болдуин пересекали с опаской. Большая Барбара сдала в аренду бизнес по производству удобрений каким-то родственникам Лоутона, которые позорно обманули ее, памятуя, как Лоутон обращался с ними прошлые десятилетия, – и Большая Барбара посчитала это справедливым. Она никогда не ездила в Белфорест, потому что сама поездка и даже название слишком напоминали ей о Бельдаме.

В конце лета, через полтора месяца после того как нефтяная компания подписала документы на собственность, известную как Бельдам, ураган «Фредерик» обрушился на побережье Алабамы. Девяносто процентов деревьев ореха пекан в округе Болдуин, многим из которых было более семидесяти лет, оказались выкорчеваны. В Галф-Шорс то, что не смогли уничтожить разрушительные приливы, добили ветер и дожди. Здесь воды залива просто разошлись по всему полуострову. Они сровняли дюны и похоронили дорогу Дикси Грейвс, спихнули Гаск в бухту Мобил. Не осталось ничего, что выдало бы местоположение Бельдама: ни палки, ни кирпича фундамента, ни лоскутка ткани, застрявшей на умирающем шиповнике. Песок из залива заполнил лагуну Сэнт-Эльмо, и теперь это была не более чем влажная впадина на побережье. От пролива, который удерживал Дофина и Одессу в Бельдаме в ночь перед их смертью, не осталось даже канавки.

Нефтяной компании пришлось нанять геодезистов, чтобы они указали, где находится купленная собственность.

Осенью после разрушения Бельдама Люкер и Индия совершили еще одну поездку в Алабаму. Индии близнецы Дофин и Дарнли были настолько отвратительны, что ее невозможно было уговорить оставаться с ними под одной крышей. Ли она сказала только:

– Я ненавижу детей. Меня от них выворачивает.

А своему отцу Индия призналась:

– Помни, я вижу то, что видела Одесса. Эти младенцы не МакКрэи – они Сэвиджи.

1

Скапулярий – часть монашеской одежды, длинная широкая лента, надеваемая на плечи.

2

Punt e Mes – сладкий вермут.

3

Гражданская война в США (Война Севера и Юга), 1861–1865 гг.

4

Метадон – лекарственный препарат, применяемый при лечении наркотической зависимости.

5

Международный орден «Радуга» для девушек – масонская молодежная организация для девушек 10–20 лет. Орден готовит девушек к ответственной взрослой жизни, развивает лидерские качества, поощряет бескорыстность, командную работу, волонтерство. (По материалам официального сайта организации https://www.gorainbow.org/what-is-rainbow)

6

Парчиси – настольная игра, имеющая индийские корни.

7

День труда – национальный праздник в США, отмечаемый в первый понедельник сентября.

8

Метаквалон – снотворное средство. При длительном применении вызывает зависимость.

9

Ротари-клуб – нерелигиозная и неполитическая благотворительная организация. На собрании клуба за завтраком, обедом или ужином члены занимаются обсуждением и организацией совместных гуманитарных проектов.

10

Имбирный эль – безалкогольный газированный напиток с ароматом имбиря.

11

Креозот – маслянистая бесцветная жидкость с сильным запахом.

12

Окра, или бами, или абельмош съедобный – травянистое растение, овощная культура, в пищу используются стручки.

Content

Майкл Макдауэлл
Элементали

Пролог

Часть I Мамаши Сэвиджей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть II Третий дом

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Часть III Элементали

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть IV Зрение

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Эпилог

1