Франсуа Баранже

Dominium Mundi. Спаситель мира

François Baranger

DOMINIUM MUNDI VOLUME 2

Copyright © François Baranger 2013

Иллюстрация на обложке Франсуа Баранже

© Р. К. Генкина, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Гигантская галактическая фреска, навеянная «Освобожденным Иерусалимом» Торквато Тассо!

Жаклин Пино

Planéte-SF

Фантастическая эпопея в духе «Проклятых королей» и «Аватара».

Geode

www.amazon.fr

Dominium Mundi. Спаситель мира

1

– Где ты, Адам, столь радостно приход встречавший мой, узрев издалека? Отсутствием твоим Я удручен и там, куда почтительности долг являлся, без призыва, нахожусь теперь в уединенье. Предстаю не с прежним ли сверканьем? Или, сам переменясь, ты скрылся? Или ты случайно задержался? Появись!

– Голос Твой в Раю я услыхал, и убоялся, ибо я наг, и скрылся!

Кроткий Судия сказал безгневно:

– Голос Мой не раз ты радостно и не боясь ничуть слыхал, – почто теперь он страшен стал? И кто тебе поведал, что ты наг? Не ел ли ты от Древа, чьи плоды Я строго запретил тебе вкушать?2

Джон Мильтон. Потерянный рай (1667)

Часть третья

VIII

Система альфы Центавра, Акия

30 октября 2205 (Относительное Время)

Надпись на фронтоне, воздвигнутом при входе в гигантский военный лагерь, гласила: «Новый Иерусалим».

Когда пришло время наречь крепость, некоторые голоса возвысились, возражая, что давать имя Святого Града военному лагерю – пусть даже такому исключительному, как этот, – было бы непозволительной дерзостью. Тем не менее вызванный этим названием всеобщий энтузиазм перевесил призывы к сдержанности, и Петр Пустынник устроил торжественную церемонию, которая была передана по тахион-связи на Землю и показана по всем каналам.

– Вот ваше расписание, лейтенант, – сказал капитан-связист Танкреду, скидывая файлы на его мессенджер. – Будет чем заняться несколько дней.

– Есть, мой капитан, – машинально ответил Танкред, забирая протянутый ему офицером маленький черный прямоугольник.

Матовая поверхность мессенджера переливалась мягким, медленно пульсирующим оранжевым свечением, которое сигнализировало, что данные загружены. Танкред дважды надавил большим пальцем, чтобы остановить пульсацию, и приложил мессенджер к браслету на своем правом запястье. Прямоугольник закрепился сам собой, слегка изменив форму и приспособившись к изгибу руки, затем, как любые часы, высветил время. В отличие от большинства людей, державших свой мессенджер в кармане, Танкред привык носить его так.

Он коротко отсалютовал уже забывшему о нем капитану, вышел из кабинета, чтобы освободить место для следующего младшего офицера, по пути к выходу из здания пересек внушительный холл главного командного центра и оказался на просторной эспланаде с покрытием из термобетона. Прямо напротив возвышался пункт связи, чьи антенны, некоторые высотой в сотни метров, блестели в лучах утреннего солнца.

Вместо того чтобы дожидаться челнока, Танкред решил пройтись до казармы пешком. Небольшая прогулка ему только на пользу. Он двинулся по спускающейся к центральному плато грунтовой дороге. Командный пункт был возведен на скалистом возвышении, расположенном в самом центре лагеря крестоносцев. Таким образом, сейчас Танкред мог обозревать как Новый Иерусалим, так и его окрестности. Впечатляющая панорама, пусть даже не единожды виденная.

Огромный лагерь крестоносцев раскинулся на почти круглом плато, стодвадцатиметровые отвесные склоны которого возвышались над равниной; его диаметр местами достигал двух с половиной километров. Сама равнина вокруг была однообразно плоской, за миллионы лет выскобленной яростными ветрами, и первые признаки рельефа намечались только в сорока километрах к западу, где возникали отроги небольшой горной цепи.

Восемнадцать модулей, отделившихся от «Святого Михаила», опустились на поверхность через равные промежутки, заняв почти все плато. Поскольку изначально они являлись различными частями судна, то издалека их несхожие размеры и формы невольно воспринимались как кладбище кораблей. Однако это впечатление мало-помалу исчезало: между ними начинал выстраиваться город.

И действительно, за три недели выросли тысячи конструкций, которые по сравнению с прибывшими на «Святом Михаиле» металлическими мастодонтами выглядели игрушечными. Бо́льшая их часть была бараками или же сборными пакгаузами, возведенными буквально за несколько часов.

Отныне отряды день за днем обживали новое место, прокладывая километры дорог, сокрушая холмы, закрепляя неустойчивые части, пролагая подземные водные коммуникации или устанавливая альвеолярные батареи, чтобы таким образом подготовить фундаменты будущих постоянных сооружений.

Вокруг Нового Иерусалима в срочном порядке был возведен защитный барьер, предохраняющий от вторжения. Расставленные на расстоянии сотни метров друг от друга мачты создавали поле мощного излучения, смертельного для любого живого существа, которое попыталось бы пройти между ними. Во всяком случае, для любого известного существа. Разумеется, это распространялось и на человека. Затем через каждые пятьсот метров установили базовые крепостные башни, снабженные тяжелыми пушками и пулеметами Т-фарад, что позволяло перекрывать весь ближайший периметр лагеря.

С западной стороны на бежевой поверхности плато выделялись длинные аэродромные полосы из термобетона, над которыми постоянно кружили самолеты-перехватчики, приступившие к барражирующим полетам, едва успев разместиться. На севере и на юге появились ворота, своими размерами соответствующие масштабам этой бьющей все рекорды армии; они выходили на две проложенные с помощью взрывчатки в толще откосов дороги, которые обеспечивали войскам возможность спускаться на равнину. Внизу у дорог были установлены сверхукрепленные и снабженные мощным оружием пропускные пункты.

Танкред не прошел и полдороги, когда мимо промчался челнок, которого у него не хватило терпения дожидаться. Его заволокло облаком пыли, которую неизбежно поднимала любая проезжающая здесь машина, и он не смог сдержать приступ кашля. Кстати, с первых же дней пришлось установить ограничения скорости, иначе в городе в скором времени невозможно было бы дышать.

По-видимому, этот чертов водитель не получил соответствующих инструкций, раздраженно подумал Танкред.

Скалистый холм, с которого он спускался, представлял собой как бы плато на плоскогорье. Он был высотой метров сорок, а его вершину перекроили, чтобы установить на ней модуль, в котором предполагалось разместить главный командный центр армии крестоносцев. Кроме того, пользуясь тем, что он возвышался над остальным пейзажем, там же устроили основной центр связи, а позже, когда строительство лагеря завершится, возведут и собор. А пока войска довольствовались сборными церквями.

Танкреду потребовалось не больше получаса, чтобы добраться до казармы смешанного 78-го подразделения, расположенной на востоке Нового Иерусалима, где размещались пехотные части. В семь утра температура была еще сносной, и прогулка была скорее приятной. После полутора лет, проведенных взаперти в летящей посреди космического пространства коробке, Танкред никогда не упускал случая оказаться на воле, где над головой не было ничего, кроме розоватого неба Акии Центавра.

Несмотря на ранний час, жизнь в лагере уже бурлила. Вереницы тяжелых транспортников перевозили сборные конструкции или разгружали тонны оборудования с помощью механических манипуляторов; солдаты, превратившиеся по такому случаю в каменщиков или разнорабочих, почти повсюду вколачивали в скалистое основание крепления и подпорки, предназначенные стать основой будущих построек, копали траншеи под кабели, заливали в ячейки бетон или же распаковывали невероятное количество инвентаря, готовя его к эксплуатации. На каждом углу, в каждом здании информационные панели передавали программы Интрасвязи, которые с момента высадки целиком посвящались освещению хода работ по возведению Нового Иерусалима.

Подразделению Танкреда, как и прочим, было поручено смонтировать собственные казармы. Спущенные сверху указания и планы предусматривали все до последних мелочей, так что им не было нужды обращаться к многочисленным инженерам, снующим по городу, чтобы помочь тем, кто запутался в объемистой технической документации. На протяжении всех первых дней после спуска на планету на плато царила необычайная суматоха, в которую вносил свою лепту беспрестанный грохот истребителей Н-6, пролетавших на низкой высоте, чтобы подавить возможное намерение врага предпринять неожиданную атаку.

Впрочем, Танкред про себя отметил, что атамиды совершили ошибку, не начав наступательные действия именно в тот момент; теперь же, когда гигантский военный лагерь был почти закончен, он стал неприступным.

Подойдя к строению, где в полном составе разместилось его подразделение вместе с еще одним, итого сто сорок солдат, он увидел, что все его люди выстроились вдоль столов, сооруженных из положенных на козлы досок, в тени натянутых между столбами больших тентов. А перед ними лежат разобранные винтовки Т-фарад. Танкред улыбнулся, поняв, что прапорщик Юбер, которому не нравилось, чтобы люди болтались без дела, заставил солдат разобрать, почистить и снова собрать оружие, пока их офицер не вернулся со своими приказами.

Скоро месяц, как армия крестоносцев находилась здесь, а ни одного сражения еще не было. Ни одного контакта с врагом. Ни одного хотя бы издали замеченного атамида. Кроется ли в этом какая-то хитрость или же признание слабости? Никто не знал, но у каждого имелись свои соображения.

На равнину спускались только разведывательные отряды, они прочесывали нагромождения скал и обследовали глубокие провалы, но ни разу не обнаружили ни следа атамидов. Истребители-перехватчики многократно облетали ближайшие горные цепи, но безрезультатно. Однако спутниковые наблюдения фиксировали повышенную активность в больших городах на севере и северо-востоке, за многие сотни километров от лагеря. Кое-кто полагал, что это признак исхода гражданского населения, испуганного прибытием крестоносцев, хотя никаких определенных доказательств не было.

По общему мнению, атамиды могли бежать и прятаться, где им заблагорассудится, однако рано или поздно столкновения с людьми им не избежать.

А пока штаб принял решение использовать отсрочку наступательных действий для того, чтобы обустроить и укрепить Новый Иерусалим. Поэтому войска в полном составе были привлечены к созданию инфраструктуры. С такими трудовыми ресурсами город вырастал из земли с рекордной скоростью. Однако эти люди были солдатами, а не рабочими, и сдерживать их желание помериться силами с врагом становилось все труднее.

– Лейтенант вернулся! – крикнул Юбер, едва завидев Танкреда. – Смирно!

Личный состав, до крайности довольный тем, что закончилась тягомотина с разборкой винтовок, повиновался в мгновение ока.

– Вольно, – бросил Танкред, едва удержавшись, чтобы не улыбнуться при виде выражения облегчения на лицах. – Вот приказы на ближайшие дни!

Трижды прикоснувшись к черной поверхности мессенджера, он включил трехмерный проектор, и над его запястьем возникло световое табло. Он прочитал:

– Во второй половине дня отправляемся в мастерскую номер четыре, чтобы помочь распаковать доставленный вчера со «Святого Михаила» груз; завтра мы нужны в северном госпитале на строительстве крыла В; два следующих дня наша помощь потребуется отряду девяносто четвертой базовой сторожевой башни, у южных ворот. Похоже, у них проблемы с неустойчивостью почвы, так что необходимо провести новые земляные работы.

Новость была встречена недовольным гулом. Два дня земляных работ под палящим солнцем и на краю обрывистого плоскогорья – это вам не увеселительная прогулка.

– Успокойтесь, – продолжил Танкред, – на этот раз нам будет разрешено использовать «Вейнер-Никовы».

Работать в боевом экзоскелете означало испытывать гораздо меньшую усталость, а главное – пребывать в микроклимате. В принципе их использование для простых работ было запрещено, однако когда планируются действительно изнурительные задания, руководство иногда давало временное разрешение.

– Мой лейтенант, – вмешался Льето, – вы не сказали, что мы должны делать сегодня утром.

Льето невозможно было сбить с толка.

– У меня в расписании ничего нет, – с невинным видом ответил Танкред. – Значит, сегодня утром вам вообще нечего делать.

Полное ощущение, что он объявил им о немедленном заключении под арест. Лица вытянулись, а беспокойные взгляды обратились на прапорщика. Тот, с хищной улыбкой и нахмуренными бровями, сцепил руки за спиной и встал в вызывающую позу.

– Выходит, ребята, сегодня утром вам только и остается, что в потолок плевать, – сказал он, почти не разжимая зубов.

В это мгновение Танкред готов был поклясться, что его парни предпочли бы столкнуться нос к носу с ордой бешеных атамидов, чем оставаться со своим прапорщиком.

– Раз уж вам предстоит два дня кайфовать в холодке в своих экзоскелетах, – продолжал тот непререкаемым тоном, – то отправимся-ка мы за ними на склад и убедимся, что они в идеальном состоянии до самой последней семтаковой пластины! Гарантирую, вы и не заметите, как утро пролетит!

Раздались возмущенные возражения, но Юбер со сноровкой опытного прапорщика, каковым и являлся, быстро заставил всех замолчать. Танкред уже собрался попросить его немного ослабить вожжи, но тут же опомнился. Давление, которое прапорщик оказывал на людей, было лучшим способом отвлечь их мысли от бесконечного ожидания сражений.

Его попустительство не ускользнуло от Льето, и он подошел к Танкреду:

– Тебя это забавляет, да? Думаешь, очень прикольно оставлять нас в лапах этого буйнопомешанного?

– Да ладно тебе, друг, – засмеялся Танкред, – не злись. Я тоже помучаюсь вместе с вами. В конце концов, небольшая проверка совсем не повредит моему «Вейнеру»!

– Ну да, – пробурчал фламандец. – Вы оба просто извращенцы, и точка.

Внезапно из всех громкоговорителей Нового Иерусалима раздался властный голос, хорошо известный каждому: голос Петра Пустынника. Все без исключения бросили свои дела и замерли, готовые внимать духовному вождю крестового похода.

– Milites Christi! Прошу вашего внимания. Хочу официально поблагодарить вас за прекрасную работу, которую вы проделали с момента нашего прибытия на эту враждебную планету.

Прежде чем продолжить, он сделал паузу, во время которой во всем лагере крестоносцев не раздалось ни звука. Подобная тишина воцарилась здесь впервые за три недели.

– Вопреки тяжелым климатическим условиям вы не пожалели сил, чтобы воздвигнуть этот замечательный город, который на сегодняшний день практически завершен. А посему его святейшество папа Урбан Девятый пожелал поблагодарить и ободрить вас, дав сегодня свое благословение Новому Иерусалиму. Нынче утром я проведу особое богослужение на плато главного командного центра, где нам будет явлено голографическое изображение святого отца, чтобы все могли услышать его речь. Из чего следует, что все приказы касательно любой деятельности сегодня утром отменяются, а войскам предлагается собраться к десяти часам у подножия верхнего плато, за исключением тех, чье присутствие необходимо в ином месте. Да пребудет с вами Господь.

По завершении речи солдаты 78-го буквально подпрыгнули от радости. Даже самому прапорщику Юберу не дозволено игнорировать наставление Петра Пустынника. А значит, никакой сборки-разборки экзоскелетов сегодня утром.

– Ха-ха! Ну что, съел, да? – воскликнул Льето, ткнув Танкреда локтем.

– Ладно, на сей раз я проиграл, – подмигнув ему, признал младший лейтенант. – Но за мной не пропадет. Не каждое же утро вам получать папское благословение!

Танкред размышлял, почему эта, ранее назначенная на следующую неделю церемония была так внезапно перенесена. Может, в верхах решили таким образом укрепить моральный дух войск? Кстати, судя по всеобщему возбуждению, эффект был достигнут.

Прапорщик пронзительно свистнул, призывая 78-е к спокойствию.

– Отлично, парни, вы избежали проверки «Вейнеров»! Но прежде чем пойти повыпендриваться перед штабом, вам все-таки придется собрать свои винтовки и сдать их в арсенал. Выполняй!

Через сорок пять минут все подразделение нестройными рядами двинулось к скалистому пику командного центра. Хотя у этого места не было официального наименования, между собой люди называли его «контрольной башней» или просто «Башней» из-за его формы, а главное, потому, что именно оттуда, когда придет время, штаб армии крестоносцев будет руководить сражениями.

Поскольку их казармы располагались не так уж далеко, Танкред предпочел отправить людей пешком, а не ждать челнока. Ведь куча народа пожелает почти одновременно им воспользоваться.

Шагая в конце колонны и замыкая движение, он разглядывал Льето и Энгельберта, которые шли рядышком где-то в середине. После пребывания Льето в госпитале между братьями словно кошка пробежала, и Танкред знал, что причиной отчасти послужил он сам. Тем не менее он сделал все от него зависящее, чтобы убедить Льето забыть накопившееся недовольство и наладить нормальные отношения с Энгельбертом. И если молодой фламандец по-прежнему таил обиду на брата, Танкред ничего больше не мог с этим поделать. Льето все еще отказывался рассказать, что именно наговорил ему Энгельберт на выходе из «Сентраль-Шарите» и что привело его в такую ярость. По крайней мере, на этот раз Льето сделал над собой усилие и пристроился рядом с братом.

Когда впереди замаячила контрольная башня, вокруг уже собралась внушительная толпа. Десятки тысяч мужчин и женщин сгрудились у подножия пика, расположенного сорока метрами выше, а со всех сторон прибывали все новые и новые. Офицеры, сидевшие в висящих гондолах, как в тренировочных куполах, надрывали горло, пытаясь привнести в этот человеческий прилив подобие организованности.

Места у подножия пика было вполне достаточно, чтобы вместить всю армию крестоносцев. Тем не менее Танкред подумал, что со стороны Урбана IX было бы более мудро не тянуть и дальше со своей молитвой. Жара уже стояла невыносимая, но это лишь цветочки по сравнению с тем, что будет в полдень. В это время никто не сможет оставаться на солнце больше двадцати минут, не потеряв сознания.

Льето подошел к Танкреду и указал пальцем на солдат:

– Посмотри-ка туда, разве это не охрана базовых башен?

И действительно, Танкред увидел людей в легких боевых доспехах с фиолетово-оранжевыми погонами.

– Ты прав, черт побери, – кивнул Танкред с неодобрительной гримасой. – Речь папы – слишком большой соблазн, и наверняка здесь куча солдат, которые покинули свои посты, хотя и не имели права. Пойду-ка скажу им пару ласковых.

Льето удержал его, положив руку на плечо:

– Если хочешь меня послушать, не лезь в это дело. Они тебе не подчиняются, начнется скандал. К тому же за три недели никто не видел и тени атамида, вряд ли уж так не повезет, что они кинутся в атаку как раз, когда…

Конца фразы Танкред не расслышал; над толпой раздался оглушительный крик. Подняв глаза, он увидел, что на вершине появился Петр Пустынник.

Его вид, пусть даже издалека, всколыхнул в Танкреде болезненные воспоминания. После трагического заседания Совета крестоносцев, где на него наложили столь суровую кару, он ни разу не оказывался в присутствии Praetor peregrini. Хотя, как ни странно, после посадки тот вообще почти не появлялся на публике, Танкред отметил, что духовный вождь по-прежнему оказывает гипнотизирующее воздействие на толпу, одним своим появлением вызывая мощный взрыв энтузиазма. Властным жестом Петр заставил приветственные возгласы стихнуть.

Когда воцарилась тишина, он обвел войска долгим пристальным взглядом, раскинул руки и торжественно провозгласил:

– Milites Christi! Отец Новой христианской империи, воскресивший Dominium Mundi, и суверен Римской католической апостольской церкви, его святейшество папа Урбан Девятый!

Над толпой блеснула вспышка, и появилось изображение старика в простой белой шапочке, сидящего в кресле и скромно облаченного в cappa magna[1], алые складки которого спускались ему до пят.

Перед эспланадой парила созданная мощным голографическим проектором штаб-квартиры и передаваемая из пункта связи, расположенного над Петром, огромная проекция. Извлечь пресловутый проектор ISM-3n из зала главного командования было невозможно, поэтому искаженная передачей на пункт связи картинка казалась тусклой, плоской и даже как будто прозрачной. Танкред подумал, что если атамиды шпионят издалека, то сейчас они, должно быть, недоумевают, что́ за тридцатиметровый призрак появился над их завоевателями.

Своим легендарным певучим голосом папа начал речь, благословляя Новый Иерусалим.

* * *

– Сейчас самое время! – крикнул Паскаль, ворвавшись в мастерскую и едва переводя дух.

Я так сильно вздрогнул, что выпустил из рук блок сервера, над которым трудился, и тот разбился об пол.

– Северный подъемник остался практически без наблюдения, они все сбежали слушать папу!

– Твою ж мать! – выговорил я неожиданно писклявым голосом, так сильно забилось вдруг сердце.

Вот и настал тот долгожданный и пугающий момент, когда нам придется попытать счастья перед лицом судьбы. Стоит мне дать сигнал к началу операции, и отступать будет некуда, придется идти до конца любой ценой.

К тому моменту, когда почти месяц назад мы высадились вместе с остальными войсками, Сеть уже три недели тщательно готовила эту операцию. На самом деле спусковым крючком послужил разрыв с Танкредом.

Случившаяся с ним внезапная перемена вогнала меня в жуткую ярость. Я не мог понять, что должно было произойти в его голове, чтобы простое разжалование и лишение каких-то знаков отличия вызвало такой переворот. Когда он начал пудрить мне мозги своей историей с добрым христианином, которого коснулась благодать, мне показалось, что я говорю с другим человеком. Этот придурок, который нес чушь о бесценности вновь обретенной веры, не мог быть тем Танкредом, которого я знал! Совершенно ужасно было видеть, как рассыпаются в прах выстроенные с таким терпением и упорством и столь благотворные отношения. Неужели та атмосфера доверия и взаимного уважения, которую нам удалось создать, так мало значила для него? Достаточно было строго одернуть его и наложить пару наказаний, чтобы все прекраснодушные разговоры, которые мы вели о важности истины и справедливости, отправились на дальнюю полку? Мое разочарование было огромным и болезненным. Неужели он оказался так наивен?

Помимо всего прочего, должен признать, что задета оказалась и моя гордость. За долгие месяцы Танкред сумел стать чем-то намного большим, нежели простой контакт Сети, – он стал другом. И возможно, даже более близким, чем все остальные. Подумать только, а я-то считал, что это взаимно…

Короче. Этот потрясший меня эпизод, по крайней мере, открыл мне глаза. До того момента отношения с Танкредом позволяли мне лелеять приятную мысль, что даже в высших классах встречаются приличные люди. И что даже там мы можем найти союзников, и, не исключено, со временем надежные связи в верхах позволят нам убедить штаб вернуть на Землю тех бесшипников, которые этого пожелают. Пустое! Я тешил себя иллюзиями, и пощечина, полученная от Танкреда, разнесла их вдребезги.

Отныне мне предстояло смириться с реальностью во всей ее неприглядности: я не вернусь на Землю. Гийеметта и папа сгинут в нищете.

Тем не менее оставался один шанс. Ничтожно малый, конечно, но все же лучше, чем ничего. И для этого надо было не торговаться или умолять – следовало заставить штаб. А значит, Сеть должна перейти к конкретным действиям. Не прошло и часа после нашей встречи с Танкредом, как я созвал внеочередное собрание «Метатрона Отступника». В тот же вечер мы в общих чертах наметили план операции.

Рассказав, что произошло между мной и экс-лейтенантом и какая мысль посетила меня после этого, я потребовал официального голосования относительно предложенного мной поворота в деятельности Сети. Я даже настаивал на единогласии и получил его. Полагаю, та холодная ярость, что сжигала меня, как и вновь приобретенная решимость, должны были произвести впечатление на остальных. Я, всегда бывший в группе резонером и прагматиком, вечным сторонником полумер, а не радикальных решений, предложил им ни больше ни меньше, чем мятеж, восстание.

На протяжении следующих недель члены Сети не жалели усилий. Следовало тщательно отобрать тех, кто примет участие в операции, подготовить карты и маршруты, запрограммировать несколько хакерских взломов, причем некоторые из них, едва дело пойдет всерьез, должны будут сработать автоматически, наметить транспорт и оборудование, которое нам предстоит украсть, попытаться раздобыть оружие, а главное – составить настоящий план действий, серьезный и реалистичный.

Эта фаза закончилась менее чем за сорок восемь часов до схода с орбиты отделяемых модулей. Дальше нам пришлось, как и всем остальным, запастись терпением в ожидании дня Д. Долгие часы, когда каждый из нас чуть ли не до наваждения перебирал в уме все детали операции.

После высадки нам, разумеется, пришлось вместе с другими выкладываться по полной, чтобы возвести на пустом месте этот город. Поэтому в первую неделю сама операция была отложена на неопределенное время, за исключением разведывательных действий, призванных подтвердить, что лагерь строится строго по проектам, разработанным инженерами. Мы тщательно отобрали пакгаузы и мастерские, расположенные наиболее удобно для того, чтобы операция могла развиваться незаметно; не хватало только, чтобы в результате они оказались выстроенными в другом месте.

Затем мы получили окончательные назначения, и каждый обосновался в своей новой казарме и в новом рабочем окружении, как если бы собирался здесь оставаться. Нас, как говорят военные, дислоцировали в различные мастерские по монтажу информационного оборудования, где нам было поручено собрать и установить все, что касалось компьютеров лагеря, будь то обычные устройства или биоСтрукт. Ради осуществления этой сверхчеловеческой задачи были мобилизованы все более-менее разбирающиеся в информатике инженеры. Таким образом, оставшийся на борту «Святого Михаила» Нод-2 оказался без большинства пультовиков, хотя особых рисков ожидать не приходилось, поскольку корабль теперь опустел и обезлюдел. Как только информационная сеть Нового Иерусалима будет работоспособна, пультовики вновь заступят на дежурство, чтобы контролировать огромный биоСтрукт корабля, но уже с поверхности планеты.

Наше начальство не дураки! И речи не шло о том, чтобы снова поднимать на борт тех, кого не собираются отправлять потом обратно на Землю.

Как только каждый участник операции занял свое место, мы приступили к завершающей фазе подготовки, состоящей в том, чтобы припрятать значительное количество припасов и оборудования, которые мы крали со складов благодаря незаметному проникновению в управляющие программы. Все шло как по писаному, и я в конце концов преисполнился некоторой гордости за наш план, который так отлично срабатывал, и даже определенной долей самодовольства. Но Паскаль развеял его в одно мгновение, когда ворвался в мастерскую, где я работал, и объявил, что только что образовалась та брешь в системе безопасности, которую мы поджидали.

В сущности, мы это и вызвали. Мы вторглись в программу тестирования общественного мнения, которому регулярно подвергали солдат, и изменили его результаты, чтобы в верхах решили, будто моральный дух войск падает опасно низко. Потом, когда в результате тонких манипуляций с самой программой она выдала рекомендацию сдвинуть благословение папы с целью повернуть негативную тенденцию вспять, наши собственные прогнозы довольно надежно предсказали, что вследствие небольшой дезорганизации из-за перемены дат меры безопасности на подходах к лагерю значительно ослабнут.

Только этого последнего параметра мы и ждали. И вот мы его получили.

С пересохшим ртом и бешено колотящимся сердцем я смотрел на стоящего в дверном проеме Паскаля, силуэт которого резко вырисовывался на фоне бьющего в спину ослепительного света. Я щурился и пытался перехватить его взгляд. Он тоже смотрел на меня, безуспешно стараясь перевести дыхание. Мы оба несколько секунд помолчали, прежде чем я набрался мужества и наконец крикнул неуверенным голосом:

– Начинаем, предупреди остальных!

* * *

Несколькими ловкими движениями, пару раз пустив в ход руки, Танкред вскарабкался на нагромождение камней у края плато, с высоты которого он уже привык наблюдать восходы и закаты альфы Центавра. Очень скоро это место стало его новым персональным укрытием, как старая ива на борту «Святого Михаила». Только на этот раз он делил его с Клориндой. Кстати, она вот-вот должна к нему присоединиться.

Солнце уже почти касалось горизонта, и небо быстро темнело, окрашиваясь в странные пурпурно-изумрудные тона. Несколько тонких облачных струек на огромной высоте ловили последние огни закатывающегося светила. Скоро уже месяц, как люди высадились здесь, а еще не выпало ни одного дождя. Однако по проведенным первой экспедицией наблюдениям было известно, что, когда приходят дожди, сухую почву заливают настоящие потопы, сбегая ручьями в бесчисленные провалы, где питают влагой единственные растительные зоны этой планеты.

Танкред устроился во впадине скалы и погрузился в созерцание панорамы. Температура уже спадала, но плотная полевая форма надежно защищала его от прохлады подступающего вечера. Единственным доносящимся до него звуком было едва различимое гудение установленного чуть ниже вдоль дозорной дороги защитного барьера.

Как и у всех, первым, что отложилось в сознании Танкреда после высадки на Акию, стала гравитация: чуть более слабая, чем на Земле, но немного сильнее, чем на борту «Святого Михаила»; вторым стал свет, слишком резкий с самого восхода и практически невыносимый в середине дня – впрочем, всем было строго рекомендовано носить специальные поляризационные солнечные очки – и имевший розоватый оттенок, который переходил в фиолетовый с наступлением вечера. Танкред машинально поднял голову к звезде желто-оранжевого спектрального класса, каковой была альфа Центавра А, в надежде разглядеть одну из ее спутниц, но, разумеется, не смог ничего увидеть.

А вот воздух оставлял странное ощущение в носу – как будто смесь неопределимых запахов, отдаленно напоминающих дым костра или какие-то грибы. Поначалу это удивляло, но привычка очень быстро взяла свое. Эта смесь с малым содержанием азота вполне подходила для дыхания. Однако в момент, когда впервые распахнулись люки модулей, открыв доступ атмосфере новой планеты, Танкред, как и все, задержал дыхание.

Он подошел к краю плато, чтобы открыть для себя те новые территории, которые они прибыли покорить. Пейзаж заворожил его: засушливый, безводный, с каменистыми равнинами, изрытыми глубокими каньонами, гигантскими скалами, которые неустойчиво утвердились на основаниях из спекшейся от солнца земли за миллионы лет ветровой эрозии, и скудными водяными потоками, спадающими с высоких плато в узкие лощины.

А главное – разломы. Повсюду!

От самых мелких, всего в несколько метров, до огромных, тянущихся на тысячи километров, все куда больше в длину, чем в ширину, и очень глубоких. Их было столько, что иногда возникало ощущение, будто по растрескавшейся от солнца земле разбегаются колонии муравьев. Увиденные из околопланетного пространства разломы делали Акию похожей на гигантский ком спекшейся грязи. Большинство из них были безводными, но в некоторых, наоборот, бурлила жизнь. Дело в том, что днем в них очень ненадолго проникало солнце, туда же стекала вода редких дождей, так что в глубине этих провалов, называемых «лесистыми», иногда таились густые джунгли.

Еще дальше высились горы, вершины которых терялись в туманной атмосфере. Их кажущаяся близость была обманчива: Танкред знал, что на самом деле до них очень далеко и они очень высоки. Некоторые, как он помнил из курса «центаврийской» географии, уходили вверх на двадцать километров.

Его внимание привлек шум внизу. По дозорной дороге шагали два охранника в боевых экзоскелетах. Один из них в знак приветствия махнул ему рукой, Танкред машинально ответил. Поскольку уже темнело, они включили функцию ночного ви́дения. В их полукруглых забралах на уровне обзора угадывались два люминесцентных круга, светящихся в ночи, словно кошачьи глаза. Правда, Танкреду казалось, что это делает людей похожими скорее на волков.

Внезапно он ощутил чье-то присутствие. Быстро обернувшись, он обнаружил прямо над собой Клоринду. Его пульс участился.

– Добрый вечер, – с легкой улыбкой произнесла она своим звонким голосом. – Похоже, мне удалось застать тебя врасплох…

Он, тоже улыбаясь, кивнул.

– Вынужден признать, что не слышал, как ты приблизилась, – ответил он. – Думаю, тебе еще недолго проходить подготовку постмета.

Она легко спрыгнула со скалы, Танкред поднялся, чтобы подхватить ее. Они горячо обнялись.

С тех пор как Танкред порвал отношения с Альбериком, а главное, с того вечера, когда в садах Армиды он открылся Клоринде, к нему наконец-то вернулось душевное равновесие. Он заставлял себя не думать ни о чем, кроме воинского долга, стараясь позабыть все свои сомнения и те проблемы, которые заронил в его душу Альберик. Это оказалось проще, чем он предполагал. Никогда раньше ему не удавалось так действенно усмирять свои крамольные порывы.

А причина была проста: Клоринда.

Молодая женщина постоянно занимала все его мысли, не оставляя места ни для чего другого. Он понимал, что это единственное объяснение, одной его воли не хватило бы, но ему было все равно. Другими словами, впервые в жизни он влюбился.

– Давно меня ждешь? – спросила она, прижимаясь к нему.

Его спину, делясь накопленным за день теплом, приятно грела скала.

– Всего несколько минут. Хотел посмотреть на закат солнца. Кстати, ты пришла как раз вовремя.

Прямо перед ними проваливалось за горизонт огромное светило и, прежде чем исчезнуть окончательно, поджигало дальние горные цепи. Чуть выше в небе стала отчетливо видна одна из его звездных сестер. Теперь, когда главная звезда погасла, зрелище своего маленького красного диска, как и во все ночи, когда ее можно было рассмотреть, явила Проксима Центавра, окрасив пейзаж в кирпичные тона. В системе трех звезд по-настоящему темные ночи были редкостью.

Двое влюбленных долго болтали в сгущающихся сумерках, делясь событиями последних дней или своими впечатлениями от Нового Мира; в минувшие недели им редко представлялась возможность увидеться. Танкред знал, что, согласно аристократическим обычаям, ему положено ухаживать за ней по всем правилам галантной любви, но его эти правила всегда раздражали, да и Клоринда, как ему казалось, придерживалась тех же взглядов.

Когда температура опустилась слишком низко даже для их теплой одежды, они покинули свой каменный приют и направились в сторону казарм. И тут Клоринда сообщила ему:

– Перед самым приходом сюда я слышала по Интра, что у северного подъемника произошла какая-то скверная заварушка. Если я правильно поняла, шайка бесшипников украла оружие, захватила пост охраны подъемника и дезертировала. Похоже, среди охранников полно раненых или даже убитых.

Танкред сразу представил, что среди бунтовщиков, возможно, был Альберик. И не смог сдержать дрожь.

– Я подумал, что в налете мог участвовать твой бывший друг, – бросив на него загадочный взгляд, продолжала Клоринда, – и тебе будет интересно узнать.

– Я… не знаю. Вообще-то, на него не похоже. Но допускаю, такое возможно… – согласился Танкред, которому было очень не по себе.

Новость подействовала на него сильнее, чем он мог предположить. При мысли, что Альберик только что загубил свою жизнь и в этом есть доля его вины, Танкред ощутил ком в желудке. Возможно, если бы он не оттолкнул его так резко, тот не совершил бы столь решительного поступка.

– В любом случае мы скоро все узнаем, – заключила молодая женщина. – Наверняка их быстро отыщут и будут судить.

Танкреду не хотелось ей возражать. Однако, насколько он знал Альберика, на его взгляд, бесшипник ничего не оставил бы на волю случая, и дезертиров будет не так легко поймать, как казалось Клоринде.

* * *

– Всем надеть защитную термоодежду! – приказал я достаточно громко, чтобы все услышали. – Скоро сильно похолодает!

Сотня бесшипников, собравшаяся в голове колонны, которая была образована восемью транспортниками класса «Косатка» – большегрузами, предназначенными для перевозки оборудования и войск, – безропотно повиновалась и принялась доставать комбинезоны и передавать их друг другу. На фоне сиреневых отсветов ультрафиолетовых фар от их дыхания над ними султанами поднимались завитки пара.

Несмотря на холод и усталость, я немного расслабился. Операция несколько раз оказывалась на грани срыва, но в целом все прошло скорее неплохо. Как только сегодня утром Паскаль предупредил меня об ослаблении контроля над северным подъемником, мы послали условный сигнал всем участвующим в нашем плане членам Сети. С этого момента мы пошли ва-банк. Повернуть назад было уже невозможно.

Как и намечалось, каждая из восьми групп взяла на себя кражу одной из «Косаток», которые дожидались в своих ангарах, по официальной версии поставленные на прикол из-за неполадок. Разумеется, они были в полном порядке, но для уверенности, что в нужный день они будут на месте, мы устроили так, что по статусу в базе данных они находились на «текущем ремонте». Я сам был в одной из этих групп. Мы раздобыли себе форму спецов, так что никто не удивился, что мы забираем машины.

Мы устроились в просторной кабине, и водитель направил транспортник к выезду из ангара. Через несколько минут нам следовало остановиться, чтобы прихватить еще десяток наших, незаметно укрывшихся под регенератором дождевой воды. Оружие было у них. Каждый, хотя и без особого энтузиазма, взял себе ствол. Мы надеялись, что воспользоваться им не придется. Во время долгих совещаний, когда обсуждались детали подготовки, я особо настаивал на этом пункте. Следовало во что бы то ни стало избежать применения силы, иначе у военных будет отличный предлог прикончить нас, если мы попадем им в руки. К тому же мы слишком уподобились бы тем, кого так ненавидели.

К несчастью, я и не подозревал, до какой степени окажусь прав.

Весь наш маленький отряд устроился в «Косатке»: в каждом транспортнике мы рассчитывали разместить человек по двенадцать. Всего нас была ровно сотня. Сорок восемь женщин и пятьдесят два мужчины. Мне бы хотелось, чтобы мужчин и женщин в этой операции оказалось поровну, но отбор проводился по другим критериям. Впрочем, как и в остальной армии крестоносцев, женщин среди бесшипников было меньше, чем мужчин.

«Косатка» опять пришла в движение и направилась к третьей точке встречи. В ангарах, любое упоминание о которых тщательно удалили из компьютерной памяти, были припрятаны легкие внедорожники, называемые «багги»[2], с большим запасом продовольствия. Каждая из восьми групп отправилась в тот, к которому была приписана, и четырнадцать багги были загружены в багажные отсеки больших транспортников. Вообще-то, мы собирались забрать шестнадцать, но не успели. Значит, когда мы избавимся от «Косаток», кому-то придется заканчивать переход пешком.

Под равнодушными взглядами нескольких запоздалых прохожих, спешащих услышать обращение Урбана IX, оставшееся продовольствие и оборудование быстро перекочевали в наши трюмы. Лагерь был практически пуст, и никто не обратил на нас внимания.

Ситуация изменилась, когда все восемь транспортников объединились в колонну, где-то метрах в восьмистах от северного подъемника. Такая колонна монстров не может остаться совершенно незамеченной (все-таки длина «Косаток» около тридцати пяти метров, и весят они порожняком порядка сорока тонн). Кое-какие группки людей, слушающих речь папы по общественным панелям, поворачивались к транспортникам и указывали на нас пальцем. Главное, чтобы никто из этих болванов в приступе внезапно обострившегося чувства долга не предупредил вышестоящих, что здесь происходит нечто странное.

– Вон сторожевой пост подъемника, – напряженным голосом сказал мне Сильвио, указывая на сборный домик прямо перед нами. Я предпочел быть в одной команде с ним, а не с Паскалем. Не следовало нескольким основным руководителям Сети оказываться вместе – на случай, если одним группам удастся бежать, а другим – нет.

– Не похоже, что у них объявили тревогу, – заметил я, внимательно оглядывая все вокруг. – Я вижу только одного дежурного часового, остальные наверняка внутри.

Северный подъемник был огромным грузовым лифтом, позволявшим не заморачиваться на извилинах ведущей к лагерю дороги. Для самых крупных машин или бронетанковых войск возможность спуститься прямиком на уровень равнины через вертикальный колодец означала серьезную экономию времени. Другой такой же подъемник соорудили у южных ворот.

Из будки вышел часовой и преградил нам путь. Я внимательно вглядывался в его лицо, пытаясь обнаружить признаки тревоги, но не различил ничего, кроме легкой скуки. Наша «Косатка» остановилась в метре от него, и вся следующая за нами колонна тоже затормозила. Я нарочно потянул время, медленно открывая дверцу и спускаясь по лесенке; за мной вышел Сильвио, а водитель остался за рулем.

– Это что за бардак? – со вздохом поинтересовался часовой, не дав мне и слова сказать. – Или на сегодня назначены маневры?

Он покрутил у меня перед носом мессенджером, демонстрируя объемную проекцию своего расписания.

– В сегодняшних приказах ничего не сказано про спуск восьми «Косаток»!

В этот самый миг внезапно появилась дюжина бесшипников, которые бесшумно подобрались к нам с другой стороны транспортника; вооруженные такими же винтовками Т-фарад, как и у него самого, они окружили часового. Парень побелел.

– Твое расписание устарело, солдат, – сказал я, отбирая у него оружие. – Давай-ка вместе уладим это у вас на посту.

Мы подтолкнули парня ко входу в сторожку, оставаясь вне поля зрения камер, пока он прикладывал пропуск, но, как только дверь открылась, устремились внутрь. Сделаться хозяевами положения не составило особого труда. Как мы и предполагали, выступление папы побудило многих солдат покинуть свои посты, а оставшиеся смотрели репортаж о событии по Интрасвязи. Должен признать, нам повезло, что с самого начала атамиды так и не показывались, иначе дисциплина не разболталась бы до такой степени. Восемь часовых были обезоружены в два счета.

– Ничего не бойтесь, – заявил я голосом, в котором, как я надеялся, не чувствовалось дрожи, – мы не причиним вам никакого вреда, если будете делать, что скажем. Мы всего лишь хотим спуститься на лифте и покинуть лагерь. Если будете сидеть тихо, больно не будет.

– Сучьи нулевики! – позеленев от ярости и сделав шаг в мою сторону, взорвался один из охранников. – Вы так просто не отделаетесь! Вас всех переловят и прикончат как последних ублюдков!

– Заткнись! – тут же крикнул его командир, но было уже поздно. Один из наших, психанув, выстрелил. Взвыв от боли, солдат упал.

– Никому не стрелять! – немедленно завопил я, испугавшись, что ситуация пойдет вразнос. – Они не вооружены, бояться нечего!

Потом обратился к тому, кто нажал на спуск:

– Держи себя в руках, друг, пусть говорят, что хотят, лишь бы не дергались.

Тот опустил голову: ему явно было стыдно.

– Как он? – спросил я склонившегося над раненым солдатом командира охраны.

Едкий запах горелой плоти быстро заполнил спертую атмосферу помещения. Солдат уже потерял сознание.

– Выкарабкается, – ответил командир. – По крайней мере, если отвезти его в госпиталь.

– Нам нужно только спустить «Косаток» и выиграть немного времени, а потом вы свободны. Ваши системы безопасности были взломаны. Замки сами откроются, как только мы будем достаточно далеко.

Командир кивнул мне, показывая, что все понял. Думаю, он сразу увидел, что имеет дело не с отчаявшимися и готовыми на все людьми, а скорее с организованной группой, преследующей конкретную цель. Если он не встанет нам поперек дороги, других раненых не будет. Он твердо приказал своим людям выполнять все наши распоряжения. Я попросил одного из своих принести медблок, чтобы пострадавший получил первую помощь.

Потом мы велели местному спецу помочь нам привести подъемник в действие. Он боязливо подчинился, и мы смогли завести на платформу первых «Косаток». Учитывая имевшееся пространство, в ширину там могли встать три машины, если прижать их борт к борту, а значит, мы уложимся всего в три ходки. Около шести минут на ходку, итого больше четверти часа, чтобы закончить. Я нервно поглядывал на часы в своем мессенджере; пока что мы все успеваем, повода для паники нет.

Можно было начинать операцию. Скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах, я через застекленный проем в сторожевой будке наблюдал за происходящим. И невольно без конца сглатывал. Если сейчас появится дозор, мы все окажемся в настоящей мышеловке. Минуты тянулись невообразимо медленно. Я был так напряжен, что, если бы в этот момент кто-нибудь хлопнул меня по плечу, я, наверное, подпрыгнул бы до потолка.

И тут я различил в глубине комнаты какое-то бормотание. Это перешептывались между собой двое наших пленников. Не очень громко, но мне это сразу подействовало на нервы. Я резко обернулся и с разъяренным видом бросился к ним. Они сразу умолкли. И тут я его узнал.

Морен.

Единственный не-бесшипник пульта 2-ЦГ, где я трудился на «Святом Михаиле». Мерзкий стукач, чьи доносы стоили нам бесчисленных наказаний и делали нашу жизнь еще невыносимей, если только такое возможно. Сколько раз я клялся себе, что отомщу подонку при первой же возможности?

И вот он передо мной, словно с неба свалился.

Я так никогда и не узнал, что он там делал – то ли его туда перевели, то ли он просто зашел повидать кого-то. Но в тот момент мне было все равно. Он здесь, прямо передо мной и в полной моей власти. Даже не размышляя о том, что делаю, я ослабил перекинутый через плечо ремень, чтобы оружие скользнуло из-за спины мне в руки.

Думаю, Морен не сразу меня узнал. Он и помыслить не мог, что я, Альберик Вильжюст, – глава банды бунтовщиков. Но когда он увидел меня с винтовкой, его черты исказились и лицо превратилось в маску ужаса. Он хотел заговорить, но только испуганно икнул и, пытаясь защититься, по-дурацки выставил перед собой руки. Лицо его побледнело до синевы. Сознание у меня затуманилось, виски словно заледенели, в голове не осталось ни одной четкой мысли. Я медленно надвигался на него. Моим телом словно бы управлял кто-то другой, заставляя его говорить жутким языком жестов. Вдруг справа от меня раздался голос:

– Лучше бы тебе прекратить, парень. Пока у нас только один раненый. Дело и так уже плохо, но это ничто по сравнению с тем, что будет, если появятся еще и убитые.

Голос принадлежал командиру охраны. Его серьезный и спокойный тон заставил меня застыть на месте. Я медленно повернулся к нему, но увидел не его. Мой взгляд остановился на застекленном простенке, который отделял соседний кабинет от комнаты, где мы находились. И в этом стекле я увидел, как один человек с выражением смертельной ярости на лице направляет винтовку на другого; весь подобравшись и вцепившись в свое оружие, он подался вперед с явным намерением убить. Я увидел убийцу. Я увидел собственное отражение.

Меня накрыло такое жуткое отвращение, что я, наверно, даже блеванул бы, если бы позади меня Сильвио не крикнул:

– Альберик! Платформа поднялась, наша очередь! Давай быстрее!

Я отступил, с трудом приходя в себя, пошатываясь и переводя взгляд с моей несостоявшейся жертвы на командира охраны; один тупо таращился, пытаясь осознать, что едва избежал смерти, а другой пристально смотрел на меня, и его взгляд говорил, что он прекрасно понимает смысл разыгравшейся перед ним сцены. Мне показалось, что я уловил в его глазах нечто вроде восхищения тем усилием, которое я сделал над собой, чтобы подавить смертельный порыв, но, возможно, у меня просто слишком богатое воображение.

Я последним вышел из помещения, хрипло бросив:

– Приблизительно через час замки откроются, и вы сможете перевезти раненого в госпиталь.

Прежде чем закрыть за собой дверь, я едва заметно кивнул командиру, который, похоже, только что удержал меня от того, чтобы прожить остаток жизни с ощущением себя убийцей.

Не теряя времени, я взобрался на платформу подъемника и поднялся в кабину, где меня ждали Сильвио и водитель. Скорость, с которой огромный лифт доставил нас вниз, несколько удивила меня, но я едва это заметил, настолько я был потрясен только что пережитым.

Когда мы оказались внизу, стало совершенно очевидно, что во второй раз проделать тот же трюк на контрольном пункте, охранявшем две дороги, ведущие к главным воротам, а также к подъемнику, нам не удастся. Там было слишком много охраны. Если бы мы попытались проложить путь силой, базовые крепостные башни в два счета сровняли бы нас с землей. Но ведь мы не просто так считались специалистами по биоинформатике; чтобы разрешить эту проблему, мы предусмотрели хакерский взлом.

Клотильда, которая, разумеется, с самого начала была в деле, запустила с переносного терминала свою программу, и сразу же, как по волшебству, дезактивировала весь сектор защитного барьера, который перекрывал эту часть дороги, и открыла нам широкий проход наружу, вне поля зрения контрольного пункта.

Одна за другой, почти торжественным маршем, «Косатки» спустились с насыпи и двинулись на север. Когда вся колонна оказалась по другую сторону, барьер снова включился, как будто ничего не произошло.

Мы наконец выбрались из Нового Иерусалима. До победы было еще далеко, от нас по-прежнему требовалась крайняя осторожность. Однако при мысли, что впервые за долгое время мы больше не находимся под гнетом тупых вояк, а предоставлены сами себе, я испытал краткий миг восторга.

Мы были свободны. Теперь следовало таковыми и остаться.

Войсковые транспортники класса «Косатка» считались «скрытными», то есть, при прочих достоинствах, практически не оставляли следов своих передвижений. Вдобавок установленные над каждым колесом распылители не давали сформироваться облаку пыли, которое можно было бы засечь за многие километры, а многочисленные защитные оболочки противодействовали срабатыванию большинства стандартных поисковых систем. Однако в каждую машину были встроены маячки, чтобы спутники могли без проблем определить ее местонахождение, но мы, разумеется, заранее озаботились тем, чтобы вывести их из строя.

Весь день мы мчались очертя голову. Необходимо было преодолеть максимальное расстояние, пока не поднялась тревога. К сожалению, всего через час я, как и обещал командиру охраны, был вынужден решиться отпереть двери на контрольном пункте, чтобы он смог доставить раненого в госпиталь. Изначально мы предполагали продержать их взаперти как можно дольше, чтобы оттянуть объявление тревоги. Инцидент со стрельбой грозил дорого обойтись нам.

И действительно, после того как я освободил охрану, не прошло и сорока пяти минут, а мы с ужасом заметили самолеты-перехватчики, кружившие вдали на низкой высоте. По всей видимости, охота началась. А поскольку обнаружить нас можно было только визуально, то их операция являла собой пресловутые поиски иголки в стоге сена. Однако, если армия одновременно мобилизовала бо́льшую часть своего воздушного флота, то самолеты обнаружат нас довольно скоро.

По мере того как летательные аппараты сужали свои круги, я чувствовал, как во мне поднимается ужасная тревога, грозящая перерасти в панику. Если бы нам хотя бы не приходилось непрестанно объезжать проклятые провалы, испещрявшие почву этой чертовой планеты! Картографические данные, которыми мы располагали, были недостаточно точными, чтобы указать самые мелкие из них. А если разлом шириной три метра для картографов слишком мал, он тем не менее представлял для нас непреодолимое препятствие. Нам неоднократно приходилось возвращаться на несколько километров назад.

Под вечер, несмотря на благополучно пройденный путь, я был вынужден признать, что недооценил сложности операции и моя гордыня приведет к трагедии. Дважды над нами пролетали истребители-перехватчики, которые едва не засекли нас. Но удача не будет улыбаться нам бесконечно; и я всерьез задумался, не имеет ли смысла все бросить и сдаться.

Однако к шести вечера судьба сжалилась над нами.

Задул сильный северо-восточный ветер и сразу поднял огромные тучи пыли. За несколько минут десятки квадратных километров территории почти погрузились во тьму, тем самым скрыв нас от взглядов пилотов. И тогда мы поняли, что победа за нами. Во всех «Косатках» раздались крики радости и аплодисменты.

Солнце почти зашло, когда мы добрались наконец до конечной точки нашей безумной вылазки. Я остановил колонну возле выбранного нами заранее длинного разлома, не широкого, но очень глубокого, приблизительно в ста километрах западнее Нового Иерусалима, у подножия высоких гор. Внизу несся мощный поток, его впечатляющий рокот доносился до поверхности. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Мы не могли держать при себе «Косаток». Хотя они и считались «скрытными», рано или поздно их обнаружили бы.

Когда все приняли меры предосторожности, облачившись в термокомбинезоны, из трюмов были извлечены багги, и на них погрузили максимум продовольствия и оборудования. Помогая в хвосте колонны, я наткнулся на Паскаля, с которым едва виделся на протяжении всей операции.

Он с улыбкой кивнул мне, будто хотел сказать: «Ну и лихо же ты все провернул, старик». Поддавшись внезапному дружескому порыву, мы крепко обнялись.

– Мы это сделали, – выдохнул он, взволнованный до слез. – У нас получилось, черт побери!

– Погоди, погоди, надо еще добраться до пещер. Вот тогда можно будет сказать, что мы их обыграли!

– Согласен. Но, провалиться мне на этом месте, я даже не рассчитывал, что мы хоть сюда-то доберемся!

Видя, как разволновался мой друг, я не смог удержаться от слез. Мы стали хозяевами своей судьбы, и отныне никто и ничто не может заставить нас что-либо делать против нашей воли. Мы просто были свободны.

Но расслабляться пока не следовало.

– Мы не сможем перегрузить все на багги, – сказал я, утерев щеки. – Придется оставить часть оборудования в грузовых отсеках, прежде чем сбросить «Косаток» в пропасть. Вот если бы нам удалось забрать все шестнадцать багги, как мы собирались!

– Да нет же, – возразил Паскаль. – Мы не должны ни от чего избавляться. Достаточно спрятать все, что не сможем загрузить, в скалах, а потом вернемся и заберем.

Тот факт, что мне не пришло в голову такое простое решение, ясно свидетельствовал, до какой степени я вымотался. Я согласился, дружески похлопав его по плечу.

– Конечно, ты прав. Однако кое-кому из нас придется добираться до пещер на подножках багги. А это будет испытание!

– Брось, после сегодняшней нервотрепки немного физической нагрузки не помешает.

Он неожиданно бросил на меня суровый взгляд.

– Но к тебе это безусловно не относится. Видел бы ты свою физиономию. Можно подумать, ты неделю не спал!

Я мог прекрасно обойтись без зеркала, чтобы убедиться, что он прав. Не покидавшее меня весь день напряжение от мысли, что мы попадемся, довело меня до полного изнеможения.

Как только весь груз был перенесен на багги, мы одну за другой сбросили «Косаток» в пропасть, где их поглотили бушующие волны. Маневр довольно рискованный, потому что края провала были неустойчивы. К счастью, обошлось без инцидентов.

Когда я наконец дал сигнал к отбытию, совсем стемнело. Багги пришли в движение, и маленький караван направился к конечному пункту. Поскольку некоторым придется идти пешком, нам понадобится куда больше времени, чем мы рассчитывали, чтобы преодолеть завершающий этап, но это уже не проблема. Отныне нам больше не угрожала неминуемая опасность. Армия, скорее всего, еще несколько дней будет пытаться отыскать нас, но, учитывая принятые нами перед уходом меры, только невероятное везение могло бы помочь им преуспеть.

Итак, отныне наша жизнь неразрывно будет связана с этой планетой. А раз уж надежды однажды вернуться на Землю практически не осталось, все предпочли сразу свыкнуться с мыслью, что придется выживать здесь. Но я не разделял общего умонастроения. Пусть я точно знал, что не может быть, чтобы маленькая группа инсургентов вроде нашей сумела вынудить сеньоров отправить нас обратно на Землю, я укрепился в твердом намерении попытаться.

Мне было неведомо, как и когда, но я непременно должен вернуться на Землю! Иное просто невозможно вообразить. Я никогда не брошу Гийеметту и папу.

* * *

6 ноября 2205

ОВ

Несмотря на то что календарь, который использовался на «Святом Михаиле», не соответствовал ни годичному циклу новой планеты, ни земному времени, чтобы не вносить сумятицу в умы солдат, было решено его сохранить. Таким образом, на Акии Центавра завтра настанет седьмой день ноября по относительному времени. Но для людей, которые здесь находились, это будет прежде всего день первого большого наступления.

После речи папы прошла неделя. И по-прежнему ни единой стычки с атамидами, но завтра армия крестоносцев вступит наконец в первое сражение с нечестивцами. Начнется девятый крестовый поход, и освобождение могилы Христа станет лишь вопросом дней – в худшем случае недель.

Для безупречной подготовки войск непрестанно велся инструктаж. Штабные офицеры раз за разом повторяли одни и те же наставления, описывая тысячам солдат театр военных действий, давая каждому подробные указания, с тем чтобы на поле боя добиться максимальной эффективности.

78-е смешанное п/к вместе с тремя другими подразделениями собрали в одном из многочисленных лекториев Нового Иерусалима. Люди дисциплинированно расселись там, где им было указано, и внимательно слушали офицера. С шуточками и перешептываниями, как во время курса лекций по атамидам, было покончено. Завтра солдаты пойдут в настоящий бой и будут рисковать жизнью, поэтому все сосредоточенно ловили каждое слово.

Сидя в первом ряду, Танкред вместе с остальными следил за пояснениями штабиста, внимательно вглядываясь в картинки и карты, увеличенные изображения которых высвечивались позади лектора. По его правую руку Энгельберт собирал все данные на свой мессенджер и сверял их по мере поступления на маленькой голографической проекции. Полевые наводчики других подразделений, все так же сидящие на первом ряду рядом со своими офицерами, поступали так же. Затем им предстояло перенести полученную информацию в свои экзоскелеты, чтобы она в любой момент была под рукой.

С тех пор как Танкред отказался от своих подрывных идей и дурных знакомств, его отношения с Энгельбертом заметно улучшились. Явные усилия, которые Танкред прилагал, чтобы вернуть себе искреннюю веру, убедили Энгельберта в искренности его намерения исправиться. Даже если истинная вера не рождается из волевого усилия, попытка всегда похвальна. В то же время фламандец все еще испытывал к нормандцу некоторую враждебность за то, что тот присвоил себе часть привязанности Льето.

Целью завтрашнего наступления был захват трех ближайших атамидских городов, расположенных примерно в трехстах километрах к югу. В будущем этим городам предстояло служить опорными точками и тыловой базой для линии главного фронта, которую армия собиралась проложить в пригородах самого большого поселения атамидов, того, где располагалось святилище. Для простоты штаб называл его «столицей», хотя никакая конкретная информация не свидетельствовала, что сами атамиды считают ее таковой.

Все данные воздушной разведки показывали, что эти три города проявляли большую активность и были слабо укреплены. Там, безусловно, находились десятки тысяч воинов-атамидов. Чтобы побудить гражданское население покинуть города до начала боев, были проведены десятки предупредительных бомбардировок.

«Предупредительные бомбардировки»… Танкред привык к подобным военным эвфемизмам, но невольно представил себе, что сказал бы Альберик.

«Какое лицемерие! В бомбардировках никогда нет ничего предупредительного, они предназначены только для того, чтобы убивать. А все их россказни о том, что надо заставить бежать гражданских, редкое вранье! Можно подумать, нас заботят побочные потери!»

Танкред вообразил даже поведение Альберика при этих словах: как тот размахивает руками и выбирает самые оскорбительные выражения. Но он тут же попытался изгнать подобные мысли, потому что слишком хорошо знал, куда они могут его завести.

Внезапно с грохотом распахнулись двери, и в помещение ворвался явно сильно взволнованный солдат. Началась возня с блюстителями порядка, которые не желали его пропускать, пока он вдруг не выкрикнул:

– Да отцепитесь вы от меня, черт вас возьми! Все должны знать: был контакт!

Среди присутствующих раздался смутный гул. Штабист хлопнул ладонью по пульту и потребовал спокойствия.

– Первый контакт с атамидами! – тем не менее продолжал солдат. – У разведчиков! Через несколько минут они подойдут к южным воротам!

Как будто кто-то крикнул: «Пожар!» Все беспорядочно повскакали с мест и под угрожающие крики штабиста, понявшего, что его инструктаж летит ко всем чертям, кинулись к выходу. Танкред перехватил умоляющий взгляд Льето, с таким же выражением смотрело на него и все 78-е. Остальные подразделения почти в полном составе уже выбежали вон.

– Ладно, пойдем и мы, – проговорил он наконец, избегая смотреть на прапорщика Юбера, который не одобрял подобных вольностей.

Танкреду следовало признать, что он и сам сгорает от желания услышать, что расскажут те разведчики.

Он последовал за Льето и прибавил шагу, чтобы догнать вестника, который вместе с остальными устремился к южным воротам.

– Кто вступил в контакт? – спросил он, протолкнувшись к солдату.

– Провансальцы из контингента де Сен-Жиля, – ответил тот на ходу. – Сегодня утром десять подразделений были отправлены для обеспечения безопасности зоны поблизости от плато. Заложить мины и установить датчики. Короче, рутина. Таких вылазок была уже куча.

Он на мгновение умолк, чтобы перевести дыхание.

– Продолжай, христианин, что дальше? – подтолкнул его Льето.

– Перехватчики облетели все зоны и сообщили, что там чисто. Никаких следов неприятеля! Предполагалось, что отряды только проведут обследование главных провалов, а заодно установят защитные устройства.

Впереди показались южные ворота.

– Девять подразделений сделали свою работу как положено, без проблем. Но одно подразделение, похоже, попало в засаду!

– Вот черт! – не удержался Льето. – Значит, точно началось.

Судя по всему, новость уже разлетелась по лагерю: мужчины и женщины сбегались со всех сторон. У ворот образовалась плотная толпа, и Льето со следовавшим по пятам Танкредом пришлось поработать локтями, чтобы проложить себе дорогу. Они поспели как раз в тот момент, когда открылись ворота.

Когда 4-е разведывательно-саперное подразделение входило в лагерь, царившая в толпе сумятица улеглась, как по команде. Вместо закаленных солдат, из которых обычно состояли такого рода части, все увидели лишь тень воинов – раненых и растерянных людей. С ног до головы покрытые смесью песка и крови, они хромали и поддерживали друг друга, защитные пластины их «Вейнер-Никовов» потрескались, шлемы были разбиты; некоторые, слишком серьезно раненные или совершенно обессиленные, падали, едва войдя в ворота, крича от боли или плача. Из тридцати человек, обычно составлявших стандартное р/с подразделение, вернулись только восемь.

Всеобщее возбуждение исчезло, уступив место мертвой тишине. На всех лицах читалось выражение чудовищной подавленности. Прибыли медики и, расталкивая людей, которые недостаточно быстро расступались, пробрались к раненым, чтобы незамедлительно заняться теми, кто пострадал сильнее всего. И тогда один из уцелевших стал рассказывать, что им довелось увидеть. Дрожащий голос и безумные глаза красноречиво свидетельствовали о том, какого страха он натерпелся.

– Мы ничего не заметили! Совсем! Ни хрена! Полчища монстров свалились на нас непонятно откуда. Огромных и устрашающих, ну чисто демоны! Вместо того чтобы разнести их в клочья, разряды Т-фарад едва сдерживали их натиск. Твою мать, мы палили как безумные, а они все шли и шли на нас, пусть даже по своим мертвецам! Их когти раздирали семтак, как картонку! – Он указал на свой экзоскелет с подтверждавшими его слова длинными параллельными бороздами. – Среди них оказались даже летающие! Какого черта нам никто не сказал, что они умеют летать? Мы бы хоть поостереглись. Если бы мы не поспешили сделать ноги, то все бы там полегли! А эти говнюки – перехватчики, которые вообще ни хрена не сделали свою работу, они ведь должны были их засечь или как? Эти мерзавцы греют свои задницы в кабинах, и плевать им с высокой колокольни на пехоту, которая вступает в прямой контакт с врагом! Черт бы меня побрал, как могло случиться, что со всей технологической хренью, которой нас нашпиговали, никто ничего не видел и не засек?

Внезапно появилось полтора десятка военных полицейских, которые мгновенно оцепили выживших. Один из полицейских подошел к тому, кто рассказывал, и что-то шепнул ему на ухо. Тот мгновенно умолк. Другие приказали толпе разойтись. Все были так поражены услышанным, что никто даже не подумал возразить.

Возвращавшееся в лекторий 78-е не было исключением. Потерянное выражение солдатских лиц свидетельствовало о смятении, которое внесла в их души та сцена, очевидцами которой они только что стали. Все были так уверены в превосходстве крестоносцев, что эта неудача, в сущности, не столь уж значительная, воспринималась как поражение. Чтобы объяснить подобный разгром, а главное, понять, как атамиды умудрились обмануть многочисленные средства обнаружения, которыми оборудованы боевые экзоскелеты, Дудон, Олинд и Льето строили самые разнообразные гипотезы. В стремлении победить этот внезапный приступ пессимизма Танкред постарался немного успокоить своих людей:

– Да ладно вам, ребята, не стоит сгущать краски. Наверняка эти атамиды не такие уж неуязвимые, иначе выживших у нас не было бы вообще.

Когда в тот же вечер Танкред встретился в таверне с Клориндой, вся армия крестоносцев только и говорила, что о контакте. Он описал ей сцену возвращения подразделения р/с, при которой она не присутствовала, стараясь не слишком подчеркивать крайне заразительный ужас уцелевшего.

– В отличие от распространенного мнения, – сделала вывод молодая женщина, – лично я никогда не считала, что этих существ так уж легко победить. Иначе три сопровождавших первую экспедицию группы коммандос I не полегли бы все до единого, а штаб не принял бы решения о необходимости послать в крестовый поход столь многочисленный контингент.

Хотя второй аргумент показался Танкреду не слишком убедительным, в целом он разделял эту точку зрения. После столь впечатляющего возвращения разведчиков он уже неоднократно возвращался мыслями к Альберику. Выжил ли тот после своего сенсационного побега? А если выжил, то как он со своими сообщниками умудряется уцелеть на вражеской территории, где в любой момент существует риск встретиться с подобными монстрами?

– Ты постоянно размышляешь о завтрашней операции, да? – спросила Клоринда, неверно истолковав его молчание.

– Да… – кивнул Танкред, сочтя, что лучше не признаваться, чем на самом деле заняты его мысли. – Момент будет сложный, бойцы впервые смогут оценить свои силы. Кстати, я бы предпочел, чтобы этот утренний контакт не произвел такого впечатления на наших.

– На Земле я участвовала только в незначительных конфликтах, – продолжала молодая женщина. – Так что завтра у меня будет первый серьезный бой.

Она заколебалась и слегка покраснела.

– Я… у меня дурное предчувствие…

Внезапно осознав тревогу любимой женщины, Танкред взял ее руки в свои:

– Любовь моя, в этом нет ничего странного. Страх – чувство абсолютно естественное, даже у солдата. Конечно, иногда он заставит тебя совершить ошибки, но чаще всего позволит остаться в живых!

Хотя сам Танкред перед боем крайне редко испытывал беспокойство, он знал, что завтра ему не удастся остаться столь же отстраненным, как обычно. Завтра он будет бояться за нее. Страх, что с ней может что-то случиться в сражении, сжимал ему сердце весь день. Он прекрасно понимал, что, даже если станет умолять ее, она ни за что не откажется выйти на передовую. Смысл существования воительницы – бой. Так что бесполезно просить ее оставаться в тылу. Отныне он понимал, что переживала его семья во время каждой новой кампании.

Заметив, что он в очередной раз углубился в свои размышления, Клоринда нежно сказала:

– Ты, конечно же, терзаешься из-за меня. Потому что, если завтра со мной случится беда, наша любовь будет потеряна навсегда, от нее ничего не останется…

Она попала в точку. Именно над этим вопросом Танкред много размышлял, как, очевидно, и прекрасная итальянка. До сих пор, пусть и вынужденные проявлять сдержанность, они в полной мере проживали свою любовь, хотя частенько бывало обидно скрывать нечто столь прекрасное. И все же, если, по несчастью, один из них завтра погибнет, их любовь угаснет вместе с ним.

Если бы это зависело только от него, Танкред давно бы сделал ей предложение. На неизведанной планете, в четырех световых годах от Земли, требующие многомесячных ухаживаний социальные условности аристократической среды представлялись лишенными всякого смысла. Несколько дней назад во время сеанса тахион-связи он спросил совета у родителей. Отец сдержанно отнесся к перспективе женитьбы сына на бесприданнице, да вдобавок стоящей ниже его на сословной лестнице. А вот мать, явно тронутая чувствами, которые угадала в сыне, проявила больше расположения.

До сегодняшнего дня он ни разу не заговаривал на эту тему с главным заинтересованным лицом, не зная в точности, желает ли Клоринда услышать от него предложение руки и сердца во время крестового похода или же предпочитает дождаться возвращения на Землю. Но сейчас неотвратимость начала боевых действий, видимо, породила в ней те же тревожные мысли, что и в нем.

Осознав, что сам он молчит, а она неотрывно смотрит на его губы, он бессвязно забормотал:

– Я… э-э-э. Как ты думаешь, если я попрошу… чтобы… если я свяжусь с твоим опекуном… по тахион-связи… ну…

– Да, конечно да! Я хочу выйти за тебя! – воскликнула она, бросаясь ему на шею.

Они принялись неистово целоваться и так долго не разжимали объятий, что кое-кто в зале недовольно нахмурился.

* * *

7 ноября 2205

ОВ

Пейзажи с огромной скоростью мелькали за иллюминаторами переправлявшей подразделение Танкреда на фронт транспортной военной баржи. Эти баржи вызывали у него болезненные воспоминания, потому что были такими же, как в Сурате. Однако если тогда ему полагалось занимать место рядом с другими офицерами в контрольной кабине, то на сей раз под его оперативным командованием находилось только его собственное подразделение. Вот и хорошо.

Многочисленные лейтенанты и капитаны подле него слушали маркиза де Вильнёв-Касеня, который в последний раз зачитывал распоряжения по проведению операции. Танкред был отдаленно знаком с Тибо де Вильнёв-Касенем. Шурин Раймунда де Сен-Жиля был записным ультра, полностью поддерживающим проводимую Робертом де Монтгомери жесткую линию. Вдобавок он слыл высокомерным и не расположенным выслушивать чужое мнение. Однако Танкреду следовало признать, что ему не известно ни каковы его способности командующего, ни уровень тактических умений. Если маркиз грамотно руководит полевыми операциями, то его политические убеждения не имеют никакого значения.

Задача, которая сегодня стояла перед войсками, заключалась в захвате трех атамидских городов среднего размера, входивших в более обширный комплекс из пяти пригородов, окружавших «столицу». Они снабжали продовольствием – а возможно, и солдатами – большой город, поэтому следовало начать с их нейтрализации, чтобы затем дать главное сражение, отвоевывая квартал за кварталом, и так до самого христианского святилища, возвышавшегося над окрестностями на вершине расположенной в самом центре «столицы» скалистой горы.

Около тридцати истребителей-перехватчиков без устали кружили между восьмьюдесятью баржами, так что реактивный рев одних заглушал гудение магнитной тяги других. Не считая странных летающих воинов, увиденных вчера во время первого контакта, за атамидами не было замечено наличия воздушного потенциала. Но штаб не желал идти ни на какие риски, а потому на высоте двадцати километров войска сопровождал тяжелый крейсер «Торквато», готовый выпустить град из тысяч «Акантов» по любой воздушной боевой части, с которой не справились бы истребители.

После полутора часов полета баржи приземлились в широком, изъеденном эрозией каньоне, в пределах видимости городов-целей. Войска высадились в боевом порядке, и вскоре более ста тысяч человек выстроились дугообразным фронтом. В тот же момент по другую сторону города столько же солдат совершили симметричный маневр, чтобы перекрыть врагу все пути к отступлению.

Когда Вильнёв-Касень изложил эту стратегию офицерам, Танкреду стало не по себе. Задача была очевидна: уничтожить всех, не оставив ни малейшего шанса спастись тем, кто не захочет вступать в бой. Но ведь цель крестового похода – завоевать могилу Христа; если атамиды отдадут город людям, истреблять их не обязательно. Экс-лейтенант почувствовал, что вновь вступает в опасные области своих умонастроений, и сразу припомнил слова кюре из церкви Святого Северина: «Когда сомнение овладевает человеческим духом, оно смущает его взор, и все, на что он смотрит сквозь эту призму, выглядит деформированным, искаженным. На это у истинного христианина есть единственный ответ: Вера!» Воспоминание немного ободрило его.

Пыль, поднятая колоссальным передвижением войск, постепенно оседала. 78-е смешанное пехотное заняло позицию согласно полученным приказам и не без внутреннего трепета ожидало сигнала к началу. Танкред, Льето и тридцать других всадников оседлали своих першеронов, а остальные сорок солдат подразделения, в том числе Энгельберт, изготовились двигаться пешком. Лица были серьезными и сосредоточенными, все разговоры смолкли.

С высоты своего перша Танкред рассматривал ряды зданий вдали. Ему показалось, что архитектура слегка напоминает некоторые африканские страны – из самана и белого камня, целиком подчиненная главной задаче: свести к минимуму губительное воздействие солнца.

Льето едва заметно, почти машинально кивнул ему. Танкред догадался, что молодой фламандец под впечатлением от масштаба развернутых сил почувствовал себя немного потерянным. И именно в тот момент, когда он ответил другу, слегка приподняв бровь, в их наушниках раздался сигнал к началу. Все немедленно активировали шлемы своих экзоскелетов, превратив их в закрывшие головы золотистые отсвечивающие полусферы, и двинулись вперед.

Огромная разнородная процессия взяла курс на город; в ее рядах смешались простые солдаты в стандартном обмундировании, супервоины в «Вейнер-Никовах» на першеронах, амазонки, сидящие на боевых бипедах RK, прикрывающие арьергард танки «Зубр М-4», предусмотрительно летевшие позади медицинские баржи и вырвавшиеся вперед истребители, пикирующие чуть ли не на крыши домов, чтобы навести ужас на врага. Настоящий пандемониум[3].

Оказавшись под давлением, сочленения скакунов стали нагреваться и издавать резкий запах озона, хорошо знакомый тем солдатам, кто не раз бывал на поле боя.

В надежде в этом людском море разглядеть Клоринду Танкред включил оптическое увеличение на своем куполообразном забрале, но ему это не удалось.

– Почему нас высадили так далеко от города? – спросил Льето по своему персональному каналу. – Не вижу смысла.

– Думаю, после вчерашней засады наших стратегов одолела подозрительность, – ответил Танкред. – Они наверняка решили, что лучше высадить войска подальше от целей, чтобы в случае неожиданного нападения избежать неразберихи.

– Возможно… Но в результате мы оказались поблизости вон от тех откосов, – Льето указал на склоны каньона метрах в двухстах от них, – а это мне представляется не слишком осмотрительным.

Танкред взглянул в указанном дру́гом направлении. Испещренные множеством рытвин и изъеденные ветром каменистые земляные склоны как будто не давали вражеским войскам возможности укрыться. Несмотря на то что за время тренировок он научился не пренебрегать тактическим инстинктом молодого класса Три, ничего особо тревожного он не заметил.

Танкред перенес свое внимание на их цель. Теперь уже можно было ясно различить ближайшие жилища. Очень простая, но гармоничная архитектура. В конечном счете, хотя они и были на другой планете, место не казалось совсем уж чужеродным: стены, двери, окна. Все то же самое можно увидеть и на Земле. Увеличив масштаб, он заметил нанесенные вокруг дверей многоцветные узоры. Танкред задумался, являются ли они украшениями или письменами, когда по общему каналу к нему обратился один из его людей:

– Скажите, мой лейтенант, вы видите что-то вроде миража на стенках каньона? Скала как будто… пульсирует.

– Что она делает? – воскликнул Танкред. – Что ты хочешь…

Но фразу он не закончил. Началась атака.

Десятки тысяч существ внезапно проявились на окружавших людей склонах и ринулись вниз, чтобы с адскими воплями наброситься на них.

Монстры! Увидев их увеличенное на своем ИЛС-забрале изображение, только и подумал Танкред, хотя отнюдь не отличался особой впечатлительностью. Ужасающие монстры.

Ростом около двух метров, они передвигались на задних лапах, держа оружие двумя руками, что придавало им вид гуманоидов. Но на этом сходство с человеческими существами заканчивалось. Длинные мускулистые ноги были изогнуты наподобие буквы S, если смотреть сбоку, а руки в сравнении с ними казались скорее тонкими, хотя наверняка были очень мощными, если судить по оружию, которым они размахивали, – большим копьям, чьи острия были сделаны из какого-то белесого материала.

Их темно-серая кожа местами исчезала под широкими бурыми чешуйками, которые издали напоминали что-то вроде твердого хитина с неровными краями. Чешуйки покрывали их плечи, живот, бедра и предплечья. На частях тела, не защищенных этими природными доспехами, висели прикрепленные ремешками пластины из того же белесого материала, что и их оружие, призванные, очевидно, восполнить отсутствие чешуи. Вместо ступней у них были три длинных когтистых пальца, дополнявших чудовищно странный вид изогнутых ног.

Но больше всего поражала совершенно чудовищная голова. Она имела почти пирамидальную форму, довольно сильно вытянутую назад, где хитиновая бахрома вздымалась как многоцветный гребень. В отличие от однотонного тела, верх черепа был исчерчен яркими полосами. Огромная расширенная челюсть подчеркивала его нижнюю часть, в то время как отсутствие носа и даже дыхательных отверстий создавало посередине лица неприятную пустоту. Свирепый облик довершали два глаза – черные с желтыми радужками, посажены в центре близко друг от друга. Глаза хищника.

Танкред поднял своего перша на дыбы, заставив его стремительно развернуться. Копыта механического скакуна задели шлемы пехотинцев и тяжело ударились о землю. В войсках воцарилось полное смятение. Как мы могли пройти мимо них и не заметить?

И вдруг Танкред понял. Теперь, когда они были совсем близко, он видел, что тела воинов-атамидов покрыты тонкими прозрачными перьями, которые время от времени странно отражают свет. И на них проступает почва! Благодаря этим отросткам, очевидно способным поляризовать свет, атамиды могут маскироваться, чтобы имитировать почву, на которой находятся!

– А термодатчики, дерьмо собачье? – невольно вслух ругнулся он.

Однако сейчас не время было задавать вопросы: к ним уже подбирались первые атамиды.

Хотя долгий военный опыт научил Танкреда, что ни одну битву нельзя выиграть заранее, он не был готов к такому яростному натиску. Обрушившиеся на них существа полностью и совершенно безудержно отдавались битве. Напрасно со всех сторон, словно лупящий по жестяной крыше град, щелкали винтовки Т-фарад, атамиды бросались в рукопашную, и бой оказался не таким уж неравным, как можно было предположить. Танкред быстро понял, что в этом столкновении победа будет за людьми, однако он также осознал, что достанется она в последний момент и исключительно благодаря поддержке с воздуха истребителей, которые без устали обстреливали ряды противников. Из жестокого бой превратился в неистовый. Танкред и Льето разошлись вовсю. Их экзоскелеты очень скоро покрылись фиолетовыми брызгами – такого цвета оказалась кровь врагов. Те с поразительной быстротой прыжками перемещались на несколько метров, с грозной ловкостью орудуя своими копьями. Как выяснилось, странное белесое лезвие их копий было способно пронзить даже углеродный семтак. А ведь этот материал теоретически мог противостоять любому холодному оружию, как и традиционному баллистическому, а также поглощать бо́льшую часть заряда Т-фарад. Но не отбрасывающие бликов копья рубили его без малейшего труда. Эта их способность в сочетании с исключительной скоростью передвижения воинов-атамидов производила опустошения в рядах крестоносцев. Мало-помалу люди опомнились и, поняв, что следует всячески избегать рукопашной, старались уложить атамидов в момент, когда те отталкивались, чтобы совершить очередной прыжок.

Поглощенный схваткой слева, Танкред не увидел надвигавшегося справа атамида, который в высшей точке своего прыжка толчком сбил его с перша. Оба воина покатились по земле, и атамид оказался над Танкредом. Существо быстро выпрямилось, его многоцветный гребень пылал в лучах солнца, оно уже готово было нанести удар копьем. Движимый спасительным рефлексом, экс-лейтенант в упор разрядил свою Т-фарад, оторвав бойцу вооруженную руку. Тот испустил вопль боли, в то время как фиолетовый выплеск, вырвавшийся из раны, залил его противника. Однако ранение не помешало атамиду дать отпор здоровой рукой, и оружие Танкреда в свой черед отлетело в сторону.

Тогда в невообразимом оскале монстр разинул утыканную клыками чудовищную пасть, вцепился Танкреду в плечо и принялся неистово, как акула, трепать его из стороны в сторону. Затем, резко откинувшись назад, он умудрился вырвать несколько семтаковых пластин экзоскелета. Плечо метавоина почти оголилось, на нем осталась только тонкая термоизоляция «Вейнера». Тут Танкред выхватил из левого предплечья ионизированное лезвие и точным, но мощным движением снизу вверх вонзил его в череп монстра, который сразу рухнул.

Бывший лейтенант незамедлительно отпихнул в сторону неподвижное тело и, потрясенный напряженностью только что прошедшего боя, шатаясь, поднялся на ноги. После полутора лет тренировок с сим-смертью почувствовать себя залитым реальной вражеской кровью оказалось не так просто, как в былые времена. Для него убивать, пусть даже монстров, уже стало не так привычно, как когда-то… Хватит! – рявкнул он сам себе. Поле боя не лучшее место для мук совести. Следует позаботиться о том, чтобы выжить – и самому, и его людям.

Он окликнул оказавшегося рядом Энгельберта:

– Наводчик! Потери?

– Восемь убитых, мой лейтенант! И как минимум семь тяжелораненых, из них у одного критические жизненные показатели!

Менее чем за четверть часа пятнадцать солдат вышли из строя.

Теперь, похоже, истребители бомбили ближе. Танкред внезапно осознал, что они вот-вот окажутся под огнем.

– Здесь оставаться нельзя, уходим по городским улицам! – приказал он по каналу связи с подразделением. – Пусть те, кто может, прихватят с собой раненых. Семьдесят восьмое, за мной!

В этот момент перед ним возник Льето, по-прежнему на перше.

– Садись! – бросил он своему лейтенанту.

С облегчением поняв, что его друг не числится среди убитых, Танкред запрыгнул на круп позади Льето. Несколько мгновений спустя бо́льшая часть подразделения бегом ворвалась в поселение атамидов. Не останавливаясь, они пронеслись между двумя рядами высоких колонн, украшенных барельефами, – наверняка одни из городских ворот, и сосредоточились на какой-то улочке. За пределами города зона, которую они покинули всего пять минут назад, была полностью уничтожена дождем сферических сдвоенных бомб.

– Что за гады эти пилоты! – крикнул кто-то. – Им плевать, что мы еще могли быть там!

Только что под бомбами погибли сотни, а то и тысячи атамидов. Воздушная волна от разрывов докатилась до людей 78-го, и наступила странная тишина. Покой пустынных улиц резко контрастировал с грохотом еще идущих где-то вдалеке боев. Ни одной живой души, население наверняка убежало еще до сражения. На земле валялись какие-то вещи и обломки, как если бы исход был поспешным.

Издалека у Танкреда сложилось впечатление, что архитектура довольно грубая, но оно оказалось совершенно ложным, когда он увидел город вблизи. Мощенные плоским матовым камнем улицы почти не отражали солнечного света, а вот стены домов были сделаны из мерцающего самана, словно в него подмешали частицы ярко блестящего минерала. Приглядевшись, Танкред заметил, что этот материал отбрасывает радужные отблески, как перламутр. Но эти переливы создавались искусственно и составляли рисунки или узоры, которые менялись в зависимости от угла зрения. Образы оживали, превращаясь в стилизованные сцены из жизни атамидов, или же слагались в чисто декоративные орнаменты.

Бо́льшая часть дверей и окон имела неправильную форму, но обрамлявшие их изящные резные узоры уравновешивали эту кажущуюся непритязательность. Похожие на письменность орнаменты переплетались, складываясь в изображения природы или неведомых существ, они были инкрустированы камнями самых разных цветов и по-разному отражали свет.

Продвигаясь дальше по улице, солдаты подразделения с изумлением открывали для себя все новые архитектурные изыски этих мест.

По-прежнему сидя на крупе позади Льето, Танкред так увлекся предстающими перед ним картинами, что почти забыл о военной операции, ради которой они здесь оказались. Тем сильнее было его изумление, когда со всех сторон, из дверей и окон окружающих жилищ, с дикими боевыми возгласами выскочили атамидские воины.

– Исусе! – вскричал Танкред. – Энгельберт! Вызывай подкрепление по общему каналу!

78-е п/к потеряло уже много солдат. Без подмоги они не сумеют противостоять новой атаке.

Уклоняясь от бешеного натиска атамида, Льето поднял першерона на дыбы и опустил его передними копытами на воинственное существо. Монстр слишком поздно понял смысл маневра, и четыреста пятьдесят килограммов металла с омерзительным звуком раздавили его. Танкред соскользнул с крупа и отодвинул задвижку на боку перша. Он лишился своей Т-фарад, так что ему требовалось новое оружие. Но, уже достав было из бокового отсека пистолет, он вдруг передумал. Схватив противоударный щит Льето, он полностью высвободил ионизированный клинок из предплечья своего экзоскелета. Затем, повернув колесико, расположенное у большого пальца, быстро выбрал среди предлагаемого набора форм тип требуемого лезвия: «меч-бастард»[4]. Ионизированные клинки «Вейнеров» были полиморфными, то есть состояли из рекомбинантных полимеров, способных как угодно изменять свою структуру. Клинок Танкреда мгновенно растянулся, достигнув размеров обоюдоострого меча.

– Ты что творишь, несчастный? – закричал ему Льето. – Уж не собрался ли ты драться на мечах? Возьми лучше мой пистолет-автомат!

– Нет, он тебе понадобится! Не волнуйся за меня!

Танкреду всегда нравился бой на ионизированных клинках – возможно, потому, что это больше походило на древнее искусство войны, чем очереди из Т-фарад. К тому же его нынешние противники бились врукопашную!

Эй, не давай слабину! – приказал он себе. Ты здесь, чтобы сражаться!

Сделав глубокий вдох, он с криком «ВО ИМЯ ГОСПОДА!» ринулся в схватку.

Размозжив лицо атамида своим щитом, Танкред подсек ему ноги мечом, вспрыгнул на спину существа, которое готовилось нанести удар одному из солдат, и, прежде чем проткнуть его тело мечом, свалил его ударом эфеса по затылку. Почувствовав, как рядом с головой просвистело одно из странных белых лезвий, он увернулся, кинувшись ничком, перекатился назад, перерубил ноги новому противнику, и тот в свою очередь тоже рухнул на мостовую. Потом, продолжая движение, вонзил в него лезвие. Ощутив, как оно проникло глубоко в плоть, даже не стал проверять, испустил ли дух нападавший, и бросился на следующего врага. Выработанные метанавыки постепенно ввели его в боевой транс, вызвав изменение метаболизма, повысив скорость рефлексов и точность ударов, сосредоточив все его способности на каждой новой схватке, в которую вступал он сам, и на тех, что шли вокруг.

Смерть, под его рукою размножаясь, По нескольку зараз уносит жертв[5].

Танкред понял, что в рядах врагов возникло некоторое смятение. Никто не умел пользоваться сервомоторами «Вейнер-Никова» подобно ему, и очень скоро при виде скорости перемещений, мощи и точности ударов этого человека, который, как и они сами, сражался холодным оружием, атамиды пришли в замешательство. Непревзойденное мастерство Танкреда придало мужества его солдатам, они с новым пылом кинулись в бой, и вскоре воины-атамиды в нерешительности попятились. После чего без всякого видимого сигнала все они предпочли отступить и мгновенно исчезли в извилистых улочках пригорода. Бой закончился так же неожиданно, как начался.

У солдат Танкреда даже не появилось желания издать победный клич, настолько они вымотались. Большинство понимали, что они едва избежали резни. В этот момент по общему каналу раздалось:

– Семьдесят восьмое п/к, посылаем к вам отряд третьей кавалерийской бригады! Держитесь!

Льето расхохотался – и от нелепости отправки уже бесполезного подкрепления, и потому, что напряжение, накопившееся за время сражения, внезапно спало.

По возвращении в Новый Иерусалим подразделение Танкреда насчитывало всего пятьдесят восемь человек, из которых дюжина тяжело раненных. Из двенадцати погибших только семь тел удалось доставить обратно, пятеро оставшихся исчезли при бомбардировке перехватчиками.

Как и предполагалось, первое сражение армия крестоносцев выиграла. Однако после подсчета потерь – куда более значительных, чем по предварительным прогнозам, – радость победы слегка померкла.

Удостоверившись, что все его раненые распределены по лагерным госпиталям, Танкред поспешил в расположение амазонок. Все встретившиеся ему по пути мужчины и женщины выглядели осунувшимися. Сражаться врукопашную оказалось в новинку даже для прошедших не одну военную кампанию солдат. Подавление мятежа в городской зоне, когда стреляешь издалека через ИЛС-прицел, сильно отличается от ситуации, когда тебя захлестывает волна осатаневших врагов и каждый норовит проткнуть тебя копьем.

Сектор амазонок превратился в огромную ремонтную мастерскую под открытым небом. Между бараками в ожидании, пока кто-то из спецов ими займется, выстроились десятки по большей части поврежденных боевых бипедов. Натянутые кое-где тенты позволяли ожидавшим своей очереди амазонкам укрыться от солнца, впрочем уже клонившегося к закату.

Танкред обнаружил Клоринду перед ее бипедом, явно настроенную попытаться самостоятельно починить его. При приближении Танкреда она выпрямилась и тыльной стороной ладони утерла пот со лба, заодно испачкав его машинным маслом.

– Любовь моя! – воскликнул пехотный лейтенант. – Ты жива и невредима!

Он с облегчением сжал ее в объятиях, не обращая внимания на гневные взгляды смотрительниц и смешки других наездниц.

– Да, – ответила она, – жива. И, судя по тому, как ты меня стиснул, ты тоже не ранен!

Удивленный тоном молодой женщины, он отстранился.

– Что случилось? Ты, похоже, не в настроении.

– Сражение прошло не так, как я предполагала. Нас все время держали в стороне. Подальше от настоящих боев. Мы остались в зоне первой атаки атамидов, лишенные права следовать за продвижением фронта. Мы даже не зашли в город!

Танкред тут же понял, что произошло.

– Думаю, главнокомандующий вооруженными силами на Акии совершенно не ценит корпус амазонок. Видимо, он счел бой слишком серьезным, чтобы вывести на передовую женские подразделения…

– Пусть скажет мне это в лицо! – взорвалась Клоринда. – И я покажу ему, как сражаются амазонки! Мы сто́им ничуть не меньше любого солдата-мужчины!

– Я знаю, успокойся, – попытался унять ее Танкред, которому стало не по себе от этой внезапной горячности. – Я не говорил, что разделяю его мнение, а только предположил, что Вильнёв-Касень мог так думать.

Казалось, воительница немного смягчилась.

– Ты прав, – согласилась она. – Извини, просто эта ситуация вывела меня из себя.

Она с раздражением бросила гаечный ключ, который держала в руке, в стоящий у ее ног раскрытый ящик с инструментами.

– И где эти проклятые спецы, чего они ждут, чтобы заняться наконец моим бипедом?

Вокруг них, от одной амазонки к другой, сновали бесшипники, предупреждая их о предполагаемых сроках ожидания. Их начальники, специалисты узкой квалификации, трудились не покладая рук, ремонтируя боевые бипеды, но работа предстояла огромная, а их штат был ограничен.

– А мы зашли в город, – продолжил Танкред. – И я там потерял много своих людей…

– О, сочувствую. Конечно, куда важнее остаться в живых, чем в тылу…

Она резко выпрямилась и уставила на него обвиняющий перст.

– Кстати, я видела по Интра, что ты отличился, сражаясь на мечах! Какая муха тебя укусила, что ты пошел на такой риск?

– Как? – забормотал он. – Меня показали по Интра? Но как они…

– Не уходи от темы! Интересно, что бы ты сказал, если бы я решила сражаться, держа одну руку за спиной или с завязанными глазами?

– Я… хм, но это не одно и то же…

– Совершенно то же самое. Из-за этого я могла тебя потерять!

– Да, ты права, – признал он. – Это было рискованно. Но я лишился своей Т-фарад и принял решение спонтанно, особо не раздумывая.

Ему показалось, что Клоринда злится не только из-за того, что он подверг себя такой опасности, но, возможно, немножко и от зависти.

А потому он предпочел сменить тему и стал рассказывать ей, какое впечатление на него произвело то, что он увидел в городе атамидов, какими изящными и гармоничными оказались тамошние сооружения. Если простой пригород выглядел столь прекрасным, остается только догадываться, какие архитектурные чудеса ждут их в столице. Конечно, атамидские воины чудовищные монстры – уж кому знать, как не ему, – но он не может поверить, что атамиды только на это и способны. Дикие звери не стали бы тратить столько сил, чтобы возвести подобный город. Может, существуют другие касты, сильно отличающиеся от них? Может, тонким чувством прекрасного обладают мудрецы или рабочие, о которых им говорили на лекциях на борту «Святого Михаила»?

– Как ты можешь нести такую бессмыслицу? – внезапно оборвала его Клоринда. – Напомнить тебе, что эти утонченные создания, о которых ты говоришь, убили десятерых твоих людей?

Удивленный такой резкостью Танкред онемел.

– Согласна, что в примитивной архитектуре можно найти свою прелесть, – с долей снисходительности продолжила она, – но при этом не следует забывать, что эти чудовища – свирепые дикари. Ты ведь их видел, как меня, верно? Они же демоны! Эти приспешники Сатаны истребили христиан, колонистов первой экспедиции. Своим присутствием эти ползучие гады оскверняют могилу нашего Искупителя! А ты упиваешься своими эстетическими рассуждениями об их жилищах!

Внезапно осознав, что зашла слишком далеко, молодая женщина умолкла; ее нижняя губа чуть заметно подрагивала.

Танкред не сказал ни слова. Его глубоко опечалило то, что женщина, которую он любит, способна выказывать такой консерватизм, выплескивать столько ненависти. Ее слова слишком напоминали постоянно звучащие на медиаканалах пустопорожние речи. Он не мог понять, почему она отреагировала так бурно, это ее недостойно. Может, она испугалась, что он вновь впадет в свои заблуждения, вернется к бунтарским мыслям? Но ведь то, чем он с ней поделился, не имеет ничего общего с проявлением мятежного духа. Его размышления основаны на более глубоком чувстве. Он и сам не очень понимал, что толкало его вновь и вновь задавать себе подобные вопросы, но это было совсем не то, что прежде. Это был не просто бунт против системы, которая его разочаровала, и уж точно не желание исправить ошибки.

В любом случае, каковы бы ни были ее мотивы, она не должна была так реагировать.

Пока Танкред молчал с замкнутым лицом, не зная, что ответить, к ним подошел молоденький бесшипник и обратился к Клоринде:

– Извините за беспокойство, мадам, – сказал он с таким видом, будто принес плохое известие, – но мой начальник, старший специалист по RK Угедон, просил передать вам, что не сможет заняться вашим бипедом раньше чем через час.

Разумеется, бедняге и в голову не могло прийти, какой неудачный момент он выбрал. Гроза разразилась мгновенно. Ярость амазонки выплеснулась в лицо бесшипнику, которому пришлось выдержать мощный поток брани. Он не осмеливался ни ответить, ни даже просто уйти, пока молодая женщина не закончит. Класс Ноль не поворачивается спиной к разговаривающему с ним солдату.

Танкред испытывал крайнюю неловкость. Он больше не мог терпеть подобное поведение Клоринды и резко прервал ее обвинительную речь:

– Мне пора. Увидимся позже.

Он развернулся и ушел. Первые несколько метров он надеялся, что молодая женщина окликнет его, но она этого не сделала. А он не мог бы сказать, расстроился он или нет, хотя в глубине души уже сожалел, что вот так оставил ее.

Когда Танкред ушел, Клоринда онемела и мгновенно забыла о причине своего гнева. Бесшипник воспользовался этим, чтобы немедленно смыться.

Молодая женщина поняла, что в глазах Танкреда перешла все границы. У нормандца были широкие взгляды, и к бесшипникам он относился как к равным. Клоринда не одобряла такую позицию. По ее мнению, существующая система аристократической иерархии представляет одну из основ общества. Например, ей никогда не пришло бы в голову сказать «спасибо» слуге. Однако, зная мнение Танкреда на этот счет, она понимала, что ей следовало бы просто отослать бесшипника, а не делать из него козла отпущения своих неурядиц.

– Чума задави Вильнёв-Касеня! – прорычала она.

Если бы этот идиот-главнокомандующий не относился к амазонкам с таким пренебрежением, инцидента можно было бы избежать. А в результате она повела себя оскорбительно, к тому же гнев помешал ей вернуть возлюбленного, когда он уходил. Гнев… или гордыня?

«Дикие звери не стали бы тратить столько сил, чтобы возвести подобный город», – сказал он.

– А почему бы и нет, черт побери! – воскликнула она, не замечая, что размышляет вслух. – Может, я и гордячка, но его взгляды приводят в отчаяние! Почему он так цепляется за свои пагубные идеи?

Вопреки определенным интеллектуальным тенденциям, бытовавшим в Европе, к любой культуре, отличающейся от ее собственной, Клоринда испытывала лишь презрение. Единственной цивилизацией, по ее мнению, достойной милости, был Запад, а все, что не исходило от него, вызывало у Клоринды отвращение. Она сердилась на Танкреда за то, что он не понимал, до какой степени для нее это важно, хотя и знала, что бедняга даже не подозревал о причинах подобного отторжения, о глубокой ране, постоянно мучившей ее.

Иначе и быть не могло, ведь она никогда об этом не рассказывала. Ей невыносима была мысль внушить ему жалость. Впрочем, за исключением опекуна, который знал все о ее жизни, она вообще ни с кем и никогда об этом не говорила, снедаемая стыдом и чувством вины, хотя была лишь жертвой ужасной трагедии.

Слишком многое в этом чужом, населенном злобными дикарями мире напоминало Африку ее детства, слишком много было сходства с Нигерией, где обосновалась ее семья, когда Клоринде едва исполнилось семь лет.

В 2181 году радиоактивные облака, идущие с превратившегося в оплавленный песок Среднего Востока, медленно принесло к Эфиопии, что заставило последних жителей покинуть страну. Тогда отец Клоринды, ватиканский дипломат в Аддис-Абебе, получил назначение в посольство в Нигерии, и все семейство Северо перебралось на берега Гвинейского залива.

Тамошнее восстание против Dominium Mundi стало одним из самых свирепых в мире. Вся семья оказалась вынуждена жить взаперти в посольстве, превращенном в крепость, под постоянной угрозой нападения. После первых лет жизни, проведенных в относительной беззаботности и счастливой беспечности обычного ребенка, Клоринда вдруг стала пленницей в собственном доме, остро чувствуя, что она чужестранка во враждебной стране.

Неизбежная трагедия произошла февральской ночью 2183-го. Во время очередной атаки мятежников, организованной лучше обычного, нападающим удалось прорвать блокаду европейского квартала. Полчища инсургентов хлынули в дома должностных лиц и аристократов, сея смерть и разрушения. Вся семья Северо была перерезана, а Клотильда выжила только благодаря торопливости мятежников, которые даже не дали себе труда удостовериться, что их жертвы действительно мертвы. Девочка, которой не исполнилось и девяти лет, провела целых два дня, лежа среди трупов своих родителей и двух братьев с открытой раной в боку, пока не прибыла помощь.

В тех местах тоже можно было сказать, что дома красивы, а местная культура великолепна и ее следует сохранить. Однако это не помешало кровожадным дикарям сделать то, что они сделали. Это не уберегло ее семью от ужасной участи, а ведь они прибыли, чтобы принести в эти дальние страны благодать Dominium Mundi.

Нет, Клоринда решительно не понимала, чем мир, в котором они сегодня сражаются, лучше, чем тот, где монстры разрушили ее жизнь. Те, кто противостоят НХИ, заслуживают только ковровой бомбардировки!

* * *

12 ноября 2205 ОВ

Грохот отбойных молотков так оглушительно отдавался от каменных стен в пещерах нашего убежища, что острая мигрень не замедлила пробуравить мне виски.

Нашим единственным источником воды была стекающая в недрах гротов тощая струйка влаги. Замеры показали, что напор можно значительно увеличить, если расширить щель. А поскольку наполнение простого ведра занимало как минимум полчаса, было решено незамедлительно приступить к работам. Сделать это, конечно же, было необходимо, но от шума механических резцов я мгновенно оказался на грани нервного срыва.

Сеть пещер, на которой мы остановили свой выбор, горизонтально уходила под каменистые холмы. Она представляла собой череду относительно просторных помещений, связанных между собой гладкими и ровными проходами, проложенными древними потоками, на сегодняшний день давно исчезнувшими. Обилие полостей позволило нам устроиться как в настоящем доме со спальнями, кухнями, общими гостиными и даже складами. Через доходящие до нагромождений камней, которые покрывали холмы, широкие отверстия в потолке (мы их на всякий случай замаскировали большими камуфляжными сетками) до нас во многих местах добирался дневной свет. Здесь было свежо и даже чуть влажно, что на этой планете представляло завидную роскошь. Я бы не рискнул поспорить, что в своих бараках Нового Иерусалима солдаты расположились с бо́льшим комфортом.

Рабочим центром нам служило самое большое помещение, и мы установили там все, что припасли из электронного и компьютерного оборудования. Почти все мятежники были инженерами, и никто из них не собирался вести жизнь Робинзона. И речи не могло быть, чтобы мы занялись обтесыванием камня или возведением в поте лица своего деревянных конструкций, подобно потерпевшим кораблекрушение из романа. Ни в коем случае. Едва прибыв, мы распаковали пульты и экраны, размотали сотни метров кабелей, а в отдельной пещере установили и привели в действие альвеолярные батареи. Менее чем за шесть часов центральный зал превратился в настоящую информационную полевую станцию, со всеми возможными предосторожностями подключенную к коммуникационной сети армии крестоносцев благодаря частотам, которые мы несколько недель назад предусмотрительно оставили за собой, убрав их из официальных реестров.

В центре на почетном месте возвышался самый настоящий пульт, подобный тем, что использовались для Нод-2, позволяя осуществлять любые операции, которые могут потребоваться нашим будущим пиратским программам, с той единственной разницей, что отсюда невозможно использовать нейронную связь для непосредственного подключения к биоСтрукту. Приходилось довольствоваться простой визуализацией на экране. Короче, чем-то доисторическим.

Вокруг пульта, повторяя форму зала, разместился десяток классических рабочих мест, соединенных в звездообразную сеть[6]. Сам зал мы быстро привыкли называть Котелком, что звучало, конечно, менее изысканно, чем Алмаз на «Святом Михаиле», но по крайней мере одно достоинство у нового имени было: оно вполне соответствовало реалиям этого места.

Сидя за компьютером, я уже несколько часов пытался сосредоточиться на одной особенно сложной программе, над которой корпел с самого нашего прибытия сюда. Нечто вроде супервзлома, который мы обсуждали – впрочем, без особой убежденности, должен признать, – с Клотильдой, взлома, предназначенного для того, чтобы использовать гипотетичную брешь в военной системе безопасности и проникнуть непосредственно в самое сердце информационного потока на штабном пульте. Говоря проще: взлома контрольной башни. Последствия предполагались огромные. Теоретически мы могли в буквальном смысле взять на себя командование любым армейским устройством. Очень амбициозная задумка. Даже слишком. Я знал это, но упрямился. Мне необходимо было чем-то занять голову. Мы высадились на планету больше тридцати пяти дней назад, а значит, уже больше месяца, как я не подсоединялся к Нод-2. Лихорадка, которая постоянно сотрясала меня, объяснялась не только страхом, что нас схватят, – это была еще и ломка.

Многомесячное тесное слияние с Нод-2 на «Святом Михаиле» сделало меня зависимым. Кажется, я никогда не слышал, чтобы пультовик подсел на свой биоСтрукт, однако следовало признать очевидное. Из страха выставить себя в смешном свете я не стал говорить об этом ни с другими биопрограммистами группы, ни даже с Паскалем. Вроде бы ни одного из них этот недуг не затронул. Может, симптомы со временем ослабятся? А пока мне удалось найти единственное отвлекающее занятие – до отупения сидеть над обреченной хакерской программой.

А тут еще эти проклятые отбойные молотки, мучающие наши барабанные перепонки, не давали мне работать.

Внезапно они стихли.

Через несколько минут, едва я с трудом сумел сосредоточиться, в Котелок вошел один из самозваных камнетесов и двинулся прямиком ко мне.

– Команданте? – окликнул он меня. – Мы закончили, гляньте, если хотите.

Команданте…

Операция вроде нашего дезертирства не имела ничего общего с многодневной экскурсией для праздных аристократов. Мы укрылись в глубине пещер с перспективой остаться здесь надолго. Кстати, похищенное продовольствие и оборудование позволят нам продержаться действительно долго. Достаточно, как я надеялся, для того чтобы выработать план бегства более надежный, чем просто защита от сиюминутных репрессий. Кто знает, возможно, в конце концов мы обоснуемся на другой стороне этой планеты и нам удастся основать там колонию? Всякий раз, представляя себе подобный исход нашего предприятия, я не мог сдержать нервный смешок.

Короче, пока мы не основали новый Питкэрн[7], нам предстояло просто выжить. С этой целью мы заранее договорились, что должны быть организованы самым безупречным образом. Один из нас предложил, чтобы мы опирались на различные модели ведения партизанских войн, которые на протяжении Истории доказали свою эффективность, и, к моему удивлению, его предложение было принято. Бесполезно уточнять, какой иронией мне казалось, что мы, сбежав от армии и всех сопутствующих ей дурацких правил, теперь вынуждены частично перенять ее образ действий, чтобы упорядочить свое ежедневное существование. В результате настоящий военный смог бы обнаружить у нас столько же званий, приказов и работ по наряду, сколько и в своем привычном окружении.

Члены «Метатрона Отступника» самопроизвольно были признаны естественными руководителями, а сам я по той же логике их возглавил. И должен признать, что система на данный момент функционировала не так уж плохо.

– Команданте Вильжюст?

В сочетании с моей фамилией это звучало еще смешнее.

– Да, да, Анселен, идем.

Я сохранил в компьютере сегодняшние наработки и встал, чтобы последовать за Анселеном, который, несмотря на юные годы, был выше остальных на добрые десять сантиметров.

Мало кто из нас сегодня работал в Котелке. Отчасти из-за грохота молотков, но еще и потому, что армия объявила об утреннем наступлении, и все приклеились к экранам центрального пульта, чтобы следить за ходом сражений.

Сначала я удивился, увидев, что бесшипники искренне интересуются этой войной и даже желают человеческой расе победы! Лишний раз пришлось констатировать, что конформизм великая сила. А по мне, так если те, кого они явились истребить, перережут всех крестоносцев, это станет лишь торжеством справедливости. Но стадный инстинкт так силен, что даже насильно мобилизованные воодушевились войной, в которой не хотели участвовать. Иногда у меня складывалось впечатление, что они просто смотрят очередные спортивные соревнования, и одни ставят на людей, а другие на атамидов. Конечно, зрелище на редкость нелепое, но по какому праву я бы стал возражать?

В тот момент, когда я проходил мимо собравшихся у экрана, эскадра перехватчиков показалась на спутниковом обзоре поля сражения, буквально в несколько секунд пронеслась через большой экран центрального пульта – масштаб у него был около двадцати пяти километров, – чтобы сбросить десятки зажигательных бомб на вражеские ряды. Присутствующие разразились криками и аплодисментами. Я невольно возвел глаза к небу, но никто этого не заметил.

Внезапно я почувствовал, что падаю назад, и, если бы Анселен не ухватил меня за руку, я бы точно расшиб башку о скалу.

– Господи, команданте! – воскликнул он, водружая меня на ноги. – Все в порядке? Вы легко отделались!

– Да, все в порядке, спасибо, – бросил я, потирая руку в том месте, где сомкнулась его железная хватка.

Пол в проходе был мокрым. По нему струился тоненький ручеек, делая гладкий камень пещеры скользким, как лед. Похоже, напор здорово увеличился, раз вода добралась сюда. Я бы и раньше это заметил, если бы те идиоты за пультом не вывели меня из себя.

Однако по-настоящему злиться на них я не мог. Им, как и мне, требовалось отвлечься, подумать о чем-то другом, кроме своих тревог. Нашим худшим врагом было отчаяние, а иногда я чувствовал, как оно бродит среди нас. Едва рассеялась начальная эйфория, вызванная блестящим успехом нашего побега, как группа вернулась к реальности и с каждым днем испытывала все меньше иллюзий относительно наших шансов на выживание. Нас разыскивали крестоносцы, и мы постоянно рисковали наткнуться на атамидов, которые, скорее всего, не станут вдаваться в различия между нами и солдатами регулярной армии. До сих пор ни один из нас с ними не встречался, но сражения, которые позволяло нам увидеть пиратское подключение, вгоняли в ужас.

Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться второй раз, я дошел по узкому проходу до помещения с источником. Оно было тесным и темным. Прожекторы на штативах давали людям возможность работать, но висящая в воздухе каменная пыль делала свет тусклым. От удушливого запаха камня, раскаленного добела механическими резцами, у меня перехватило горло. Трое парней, трудившихся здесь, приветствовали меня, быстрым движением поднеся ладонь ко лбу, но без особого энтузиазма. Постоянное военное обезьянничанье вгоняло всех в некоторую неловкость. Я готов был поспорить, что очень скоро эта глупость забудется.

Щель, сквозь которую раньше поток пробивался тонким ручейком, была расширена на добрых тридцать сантиметров. Семь валявшихся на земле затупившихся резцов свидетельствовали о твердости скалы в этом месте, зато теперь напор гнал воду мощной струей. Впрочем, такой мощной, что узкой расселины в почве, сквозь которую поток уходил дальше в скалы, теперь явно не хватало. Уже сейчас все шлепали по слою воды сантиметров в пять, и, если ничего не предпринять, соседние помещения тоже вскоре зальет.

– Черт возьми, да вы нам потоп устроите!

Я даже не старался скрыть своего возмущения.

– Вам не пришло в голову сначала расширить сток, а потом уже браться за источник? Было бы слишком попросить вас сперва покопаться немного у себя в мозгах, а уж потом буравить камень?

– Ну, вообще-то, вы правы, команданте, – смущенно забормотал один из рабочих. – До нас поздно дошло.

– Мой команданте!

Плевать я хотел на это слово «мой», просто появилось желание немного приструнить их. Это было мелочно, но, черт их задери, неужели трудно включить мозги, прежде чем приступать?

– Умно, – продолжал я. – Теперь вам придется долбить под водой.

– Не проблема, мой команданте, – поспешил заверить меня Анселен, желая развеять скверное впечатление от их усилий. – Инструменты водонепроницаемые. Мы постараемся сделать все побыстрее, и не пройдет и часа, как все будет в порядке.

Я немного помолчал, чтобы показать, что так просто им не отделаться.

– Ладно, парни, давайте. Но только на сей раз без глупостей!

Прежде чем уйти, я все же добавил:

– И молодцы, что расширили. Новый напор здорово облегчит нам жизнь.

Когда я уходил, они отсалютовали мне куда четче – очевидно, от облегчения.

Хотя я понимал, что повел себя с ними довольно жестко, я все равно невольно злился на них за небрежность. Ну почему именно мне вечно приходится думать обо всем? Конечно, это не совсем верно, но мне иногда надоедало, что остальные слишком уж часто сваливают на меня поиск решений. Мне бы тоже хотелось время от времени положиться на кого-то, иметь человека, у которого можно спросить совета. Танкред. Образ бывшего друга возник передо мной так внезапно, что я замер на месте.

Вот уж нет, внутренне воскликнул я, если и есть кто-то, на кого я не могу рассчитывать, так это точно он!

Яростным жестом я отогнал мысленный образ.

Пусть катится к дьяволу, он меня бросил!

Бросил.

Как я сам бросил свою семью, когда дезертировал…

Отчаяние, которое я сознательно пытался преодолеть на протяжении многих недель, внезапно шарахнуло меня со всей силой. Организуя этот побег, я исходил из уверенности, что армия никогда не вернет нас домой. Я умышленно и безвозвратно загубил свое будущее, думая выковать себе другое, возможно лучшее. Но теперь я понимал, что мои действия по большей части объяснялись досадой, вызванной поступком Танкреда.

У меня в мозгах все перепуталось. Мне больше не удавалось определить, правильно я поступил или нет. Жуткая тоска скручивала мне желудок при мысли, что я, возможно, сделал плохой выбор. Я ненавидел Танкреда и в то же время надеялся когда-нибудь вновь встретиться с ним.

Растерянный, одинокий, как никогда, я вдруг почувствовал, как на глаза навернулись слезы. К счастью, я был один в полумраке узкого коридора – никто не должен видеть команданте Вильжюста плачущим. Как бы то ни было, нет смысла пудрить мозги самому себе: я никогда не смирюсь с мыслью, что не вернусь на Землю.

А если нам сдаться?

Конечно нет. Нас незамедлительно казнят за государственную измену. Ни малейшего шанса на прощение, с этой стороны ждать нечего. Единственной надеждой на возвращение было вынудить военный штаб взять нас на борт «Святого Михаила», прежде чем корабль улетит к Земле.

Но как бы я себя ни обманывал, я прекрасно знал, что ноги нашей там никогда не будет.

* * *

Пещера погружена во мрак. Холодно.

В нескольких метрах от него горит костер. Он подходит и вступает в круг света.

Кровь. На нем!

Он ранен!

Нет, это не его кровь. Ведь она фиолетовая, а значит, не может быть его кровью.

Это жизнь твоих врагов.

Снова Голос!

Каждая жизнь, которую ты забираешь, марает тебя еще чуть больше.

Но я же должен защищаться! Если я этого не сделаю, то погибну сам.

Молчание.

Он подходит к костру, греется у огня.

Приятное тепло ласкает его измученное тело.

Ему кажется, что он возвращается к жизни.

Он подносит ладони к языкам пламени.

Его руки покрыты ранами и засохшими брызгами фиолетовой крови.

Стигматы твоих доблестных сражений.

В Голосе столько горечи, что он отступает на шаг.

В сражении сражаются! Если я прекращу сражаться, то умру!

Каждая жизнь, которую ты забираешь, марает тебя еще чуть больше.

В Голосе лед. Даже огонь больше не может согреть его. Он теряет самообладание.

Он бежит по пещере куда глаза глядят.

Сквозняк! Может, там выход? И солнце!

Оно будет обжигающим, но даже пекло лучше этой ледяной тьмы!

Внезапно он спотыкается и падает на колени. Песок. Он выбрался!

Однако никакого солнца, все та же стужа, все тот же мрак!

Он поднимает голову и различает бледные светящиеся точки. Звезды глядят на него, как пустые глаза тысяч трупов, что усеяли холодное пространство космоса.

Каждая жизнь, которую ты забираешь, искажает вселенную.

Но я должен сражаться! Я создан для этого!

Молчание.

Ему хотелось бы вернуться под защиту пещеры, вновь обрести тепло огня, но он забрался слишком далеко и уже не знает пути назад.

Он падает на землю. Песок холоден, как снег.

Ни дуновения ветра, ни звука. Мир умер. Он сам убил его.

Я должен сражаться! Во Имя Его. Этого требует Он!

Он воздевает руки и грозит мертвым звездам своими продрогшими кулаками.

Это Священная Война! Сам Всемогущий повелевает мною!

Воздух так холоден, что он уже не может дышать. Он задыхается.

Завитки тумана окружают его, образуя саван вокруг его тела.

Он хотел бы встать, но силы покинули его.

Он сдается, отказывается от борьбы.

Что же это за Бог, который создает жизнь, а потом приказывает ее уничтожить?

Под ним открывается бездна.

* * *

14 ноября 2205 ОВ

Обезумев от беспокойства, Танкред полным ходом гонит своего першерона в зону, где сражаются амазонки. Стук копыт его скакуна почти заглушает шум схваток. Он оставил позади сектор, где действует его подразделение, и теперь мчится по пустынным улицам. Столица так огромна, что целые районы остались вдалеке от сражений. Меха-перши по своей конструкции не могут долго выдерживать подобную скорость, но нормандец об этом и думать забыл. Он только что узнал, что подразделение Клоринды попало в переделку.

После состоявшейся уже неделю назад битвы в пригороде 78-е отправили на отдых. Пока другие подразделения продолжали отвоевывать территорию, продвигаясь к столице, солдаты, первыми вступившие в бой, оставались в тылу, залечивая раны или ремонтируя свое снаряжение. Находящиеся в критическом состоянии раненые пребывали на нанохирургическом ложе, а погибших похоронили со всеми военными почестями. Что до потерь личного состава, официальные цифры уже перескочили за восемнадцать тысяч убитых, а среди атамидов счет, вероятно, шел на сотни тысяч. Грядущая победа не вызывала сомнений, вопрос был только когда?

На следующее утро, возвращаясь с короткой церемонии в честь погибших солдат подразделения, Танкред случайно столкнулся со своим дядей Боэмундом. После трагического заседания дисциплинарного совета они еще не виделись. Оба испытывали неловкость, поэтому обменялись лишь парой вежливых фраз, но без прежней теплоты. Танкред догадывался, что Боэмунд немного сожалеет о своей непреклонности и ищет путей к примирению. Однако самому ему казалось, что пока слишком рано; возможно, этот печальный эпизод разрушил что-то между ними.

Позже, вероятно из-за этой тягостной встречи, Танкред опять вспомнил Альберика. Из чистого любопытства он связался с одним старым боевым товарищем, который теперь служил в военной полиции, старшиной д’Алистом, чтобы неофициально запросить список дезертиров. Когда список оказался в его руках (несмотря на все нежелание давнего знакомца передавать кому-либо документ такого рода), он уединился, чтобы внимательно его изучить. Без всякого удивления среди сотни мятежников он обнаружил имя своего бывшего друга. С защемившим сердцем он уже собрался было скомкать листок, чтобы уничтожить его, но внезапная мысль его остановила. Вторично пробежав глазами документ, он заметил детали, которые в первый раз ускользнули от него.

Список имен мог показаться слишком неоднородным, как если бы дезертиры действовали спонтанно. Однако привыкший к планированию военных операций ум Танкреда сразу отметил, что в составе инженеров, техников и обслуживающего персонала нет ничего случайного. Быстрый подсчет показал, что количество женщин приблизительно равно количеству мужчин. Это вовсе не было «приступом безумия кучки неисправимых смутьянов», как в «информационных» передачах побег представляли власти, – скорее это напоминало тщательно подготовленную операцию.

Сорок восемь часов спустя 78-е смешанное п/к снова отправилось на фронт. Только пять человек из двенадцати погибших были заменены новыми людьми из тех частей, которые пострадали так сильно, что их пришлось расформировать. Начались беспрерывные бои, все более ожесточенные, все более кровавые.

Через четыре дня линия фронта наконец-то прошла через столицу. Для участия в этом поворотном моменте военной кампании были задействованы все имевшиеся в наличии части. Близость последнего места упокоения Христа воспламеняла солдат, и люди в барже, перевозившей 78-е, весь полет распевали гимны и молитвы.

После своих подвигов на поле боя Танкред заметил, что немилость командного состава по отношению к нему как будто закончилась. Неделю назад, после встречи с Клориндой, он узнал, что пресс-служба армии крестоносцев имеет доступ к видеозаписям многочисленных камер, встроенных в каждый экзоскелет. Из-за скверного качества эти записи почти никогда не демонстрировались. Тем не менее при виде проявленного нормандцем геройства в верхах явно решили, что он должен послужить примером для подражания, и записи с камер множества солдат, которые смотрели, как он сражается, безостановочно крутились день за днем.

Эта передача нашла отклик в Новом Иерусалиме и снова привлекла внимание к экс-лейтенанту, но на сей раз уже по положительному поводу. И теперь Танкреда всячески обхаживали, каждому хотелось показаться рядом с героем полей сражения или же выслушать его мнение по тому или иному вопросу.

Однако, прекрасно понимая, что ему следовало бы радоваться, поскольку это означает, что он наконец вернулся на путь истинный, экс-лейтенант испытывал лишь отвращение. Отвращение как к этим баранам, которые идут на поводу у сиюминутных веяний, так и к самому себе, потому что только его выдающийся талант нести смерть обеспечил ему неожиданную популярность. И так же, как когда-то он повторял мантры, вырабатывая нужные рефлексы, теперь ему приходилось все чаще твердить молитвы, чтобы не позволить снова всплыть дурным мыслям. Этот метод пока позволял ему держаться, но на сколько еще его хватит?

Если бы не эти странные сны! Каждый раз ему требовалось несколько дней, чтобы совладать со смятением, в которое они его вгоняли. А последний оказался хуже всех. Такой тревожный и в то же время такой значимый именно сейчас. Танкред неоднократно подумывал проконсультироваться у армейского психолога, но опасался подать повод для рапорта, если он рискнет признаться в столь «подрывных» снах.

Сегодняшнее сражение было совсем иного масштаба, чем битвы в пригородах. В нем участвовала бо́льшая часть контингента крестоносцев, и были задействованы все полки. Алые лучи систем наведения расчерчивали небо ослепительными полосами, а спутниковые удары сфокусированным первичным космическим излучением заливали синеватым светом целые кварталы.

Находясь на передовой, Танкред командовал своим подразделением, продвигавшимся по городским улицам. Здешние сражения сильно отличались от тех, что велись на равнине, но люди привыкли к уличным боям. Нормандский экс-лейтенант старался со всем усердием исполнять свой солдатский долг и дрался неутомимо; однако, несмотря на раз за разом прилагаемые усилия, он не мог избавиться от чувства тревоги. Пусть воины-атамиды были грозными противниками – рукопашный бой шел практически на равных, – в конечном счете человеческая военная техника уничтожала все на своем пути, неумолимо убивая тысячи этих существ и не оставляя им ни малейшего шанса спастись.

Неожиданное движение войск вытеснило 78-е на боковую улицу, где схватка с атамидами вдруг приобрела беспорядочный характер. Танкреду хватило нескольких секунд, чтобы понять причину необъяснимой сумятицы в рядах противников: другие атамиды пытались убежать из зданий этого района, причем они были совсем иными, меньшего роста и безоружные. Он вспомнил учебные фильмы и опознал в них крестьян и, очевидно, детей. Разумеется, крестоносцы не делали никакого различия и равнодушно истребляли как солдат, так и гражданских, а затем сжигали их трупы огнеметами.

Испытывая отвращение к этой бойне, Танкред теперь сражался только ионизированным клинком. Хотя он понимал, что это лицемерно, а главное, очень опасно, ему все же казалось, что таким образом он хотя бы частично спасает свою честь или же, по крайней мере, самоуважение.

Бои, поначалу сосредоточенные в нижней части столицы, теперь шли на улицах, поднимающихся по склону, и когда солдаты повернули за угол здания, перед ними внезапно открылась верхняя часть города, где предположительно находилось святилище. Длинные белые башни вырастали из уступчатых холмов, возвышаясь над широкими наклонными зданиями, отдельные части которых нависали над пустотой, поддерживаемые арками разных размеров. Контуры башен от основания до вершины неоднократно изменялись, создавая выступы и узкие террасы, вплоть до самого последнего, звездообразно расширяющегося навершия. Перламутровый материал, покрывающий бо́льшую часть конструкций, здесь выглядел особенно эффектно – огромные башни бросали друг на друга бесчисленные сверкающие отблески. В очередной раз Танкред не мог не восхититься чудесами архитектуры, на которые оказались способны атамиды, одновременно содрогаясь при мысли о том, какие неизбежные разрушения ждут их во время сражений.

Он спускался со своего перша, чтобы помочь раненому солдату, когда Энгельберт связался с ним по каналу внутренней срочной связи. Тон, каким заговорил его наводчик, заставил Танкреда мгновенно насторожиться:

– Мой лейтенант! Я только что слышал по общему каналу, что подразделение АМ двадцать пять В просит помощи в трех секторах к северу отсюда. Двадцать пять В – это не то, в котором…

Он не успел закончить вопрос, да это было и лишним: его командир уже сидел в седле своего меха-перша и мчался во весь опор по склону. 25-В было подразделением Клоринды.

Когда Танкред добрался до зоны, где сражались амазонки, перед его взором предстал только хаос боя.

Повсюду амазонки, издающие воинственные возгласы и скачущие на своих бипедах, бьются со множеством остервенелых атамидов. Перевес сил очевиден: очень скоро амазонок сомнут. К тому же у ближайших к ним подразделений и своих забот хватает, так что прийти на помощь они не смогут. АМ-25-В будет уничтожено в самое ближайшее время.

В отчаянных поисках Клоринды лейтенант обшаривал взглядом местность. Наконец ему удалось различить ее в сумятице сражения. Фиолетовая кровь заливала изображенную на ее экзоскелете пантеру под двумя пальмами, и все же узнать ее оказалось нетрудно. Танкред хотел было броситься к ней, но его перш встал на дыбы: главные действующие лица сошлись так тесно, что пробиться сквозь схватку представлялось невозможным. Ни секунды не колеблясь, Танкред спрыгнул со своего меха и очертя голову кинулся в гущу свалки, продвигаясь практически по плечам сражающихся, перепрыгивая через крупы бипедов или перекатываясь по земле, чтобы не попасть под падающее тело отброшенного разрядом Т-фарад уже мертвого атамида. Лейтенанту почти удалось добраться до молодой женщины, когда он увидел, что она бьется с двумя разъяренными атамидами.

Один из них наносил удары копьем с такой скоростью, что она едва успевала уклоняться, а другой, вооруженный боевым молотом, вцепился в шею бипеда и яростно пытался размозжить голову скакуна. RK имел удручающий вид: весь в глубоких пробоинах, откуда, как ошметки плоти, свешивались провода и трубки с охлаждающей смесью, испускавшие струи белой жидкости, он походил на живое существо в агонии. Полностью потеряв ориентировку, бипед бессмысленно крутился вокруг собственной оси, еще больше затрудняя движения наездницы, пока та пыталась избежать града ударов, используя вместо щита свой явно уже бездействующий арбалет Т-фарад.

Танкред с яростным воплем занес меч над правым плечом, откинув руку с оружием как можно дальше назад, и кинулся на потрясающего копьем атамида. Пораженный видом разъяренного воина, атамид не успел уклониться от сверкающего клинка, который обрушился на него с такой силой, что разрубил пополам его тело, из которого вырывался фонтан крови. Танкред без промедления бросился на землю, перекатился под массивной грудью бипеда, который продолжал свой бешеный танец, встал на ноги по другую его сторону в идеальной позиции, чтобы поразить второго атамида, все еще не отпустившего шею скакуна, и нанес снизу вверх чудовищный удар, вспоров неприятелю живот. Внутренности существа с отвратительным звуком вывалились на землю, а само оно с воплем рухнуло следом. Танкред прикончил его, не моргнув глазом, потом тоже повис на бипеде, чтобы дотянуться до кнопки срочной остановки, расположенной в лючке на верхней части шеи. Тот застыл на месте так внезапно, что Клоринду и ее защитника отбросило в разные стороны. При падении часть полукруглого забрала Танкреда разбилась, и внутрь шлема посыпались мириады острых осколков. Метавоин втянул внутрь то, что осталось от золотистой полусферы, встал с обнаженной головой и кинулся к лежащей в нескольких шагах от него Клоринде.

Только теперь он понял, что она серьезно ранена: на ее экзоскелете от паха до подмышки зиял широкий разрез, из которого обильно текла кровь. Непонятно, как в подобном состоянии она смогла так долго продержаться. Танкред откинул забрало несчастной, чтобы увидеть ее лицо. Она как будто пришла в себя, приоткрыла глаза и, прежде чем окончательно потерять сознание, выдохнула:

– Танкред! Хвала Господу!

Танкред подхватил молодую женщину на руки и перенес ее к останкам бипеда, который тем временем рухнул на землю, и, воспользовавшись его корпусом как импровизированным заслоном, уложил ее вдоль неподвижного металлического тела. Затем вспрыгнул на него с клинком в одной руке и щитом в другой, готовый убить всякого, кто попробует приблизиться.

Однако он понимал, что в этом секторе бой проигран. Бо́льшая часть амазонок подразделения 25-В уже убиты, а остальные беспорядочно пытались отступить. Вскоре враги окружат его, и это будет конец. И его собственный, и Клоринды. Невыносимая мысль!

Отказавшись от защиты обреченной крепости, он спрыгнул с бипеда, отбросил щит и уменьшил длину клинка, чтобы тот не стеснял движения, а затем, вскинув Клоринду на плечо, начал пробираться между сражающимися, защищаясь, как мог, свободной рукой. По внутреннему каналу своего подразделения он крикнул:

– Льето! На помощь, ты мне нужен, срочно! На помощь, брат!

Не дожидаясь ответа, он принялся буквально прорубать себе дорогу в свалке. Ярость преобразила его, и даже с Клориндой на спине он разил врагов мечом, не обращая ни малейшего внимания на удары, которые получал сам. Какой-то крошечной частицей своего сознания, еще способной мыслить рационально, он отметил, что атамиды как будто узнавали его и некоторое время колебались, прежде чем напасть. Но противников было слишком много, и очень быстро стало очевидно, что он проиграет. Со всех сторон на него сыпались тычки и удары, враг одолевал его количеством, ему почти не удавалось пробиваться вперед, и очень скоро непомерных усилий стоило даже поднять руку с оружием. Внезапно удар сильнее прочих заставил его опуститься на одно колено, потом другой выбил меч, и рука онемела, видимо сломанная. Перед ним возник атамидский воин и явно собрался пронзить его копьем. Танкред поднял голову и, приготовившись принять смертельный удар, прошептал:

– Клоринда… прости меня…

Неожиданно за спиной грозного существа встал на дыбы огромный боевой першерон и тут же тяжело обрушился на врага, с треском дробя его кости. Льето вместе с Дудоном, который прихватил перша Танкреда, подоспел вовремя.

– Давай ее мне! – крикнул Льето, протягивая руки к Клоринде.

Оглушенный, с плавающими перед глазами черными пятнами, Танкред все же умудрился встать на ноги с молодой женщиной на плечах и в последнем усилии поднять ее к Льето. Единственное, что он потом вспомнит, – это как прежде, чем потерять сознание, пытался забраться в седло позади Дудона.

* * *

Пронзительный, назойливый колокольный звон в ушах.

Танкред поднялся на ноги. Все его члены странно потяжелели. Это усталость или признак повышенной гравитации? Неужели я уже вернулся на Землю? Возможно ли, чтобы вся эта военная кампания оказалась всего лишь сном?

Он находился в погруженном во тьму крошечном помещении без окон. Только несколько экранов отбрасывали смутный свет на пол.

Танкред двинулся на ощупь, пытаясь отыскать дверь. Здесь неприятно пахло затхлостью, не мешало бы проветрить. Пол был завален мусором. Грязная одежда и остатки еды. Да кто же здесь живет? И этот колокол, продолжающий звонить, – он когда-нибудь смолкнет?

Неожиданно Танкред больно напоролся на какой-то острый металлический предмет. Он пощупал голень и почувствовал на руках кровь. Должно быть, здорово поранился об эту чертову штуковину. Чтобы понять, что это за препятствие, Танкред опустился на колени. По спине пробежала ледяная дрожь: хромированный куб. Гомеостатический ящик!

Господи, я в тайнике Испепелителя!

Он хотел подняться, но ноги не слушались и подгибались. В отсветах хромированного ящика он различил возвышающуюся позади него темную фигуру. Поскольку нижняя часть тела отказывалась ему служить, он предпочел упасть навзничь, чтобы избежать удара, который не замедлит последовать. Но ничего не произошло.

Он ожидал, что почувствует боль от падения, но странным образом не почувствовал ничего. Перевернулся и попытался отползти. В таком темпе ему ни за что не добраться до укрытия. Звон колокола стал невыносимым.

Внезапно, бесшумно скользя по полу, прямо перед ним вновь возник черный силуэт. Из сотканного из тени рукава вытянулась бледная рука и наставила на него палец. Охваченный страхом, Танкред попытался нащупать на поясе пистолет, но обнаружил лишь простой браслет. Браслет Вивианы! Палец на бледной руке начал наливаться синеватым сиянием. Ужас парализовал всю нервную систему Танкреда, когда из-под капюшона Испепелителя раздался голос Боэмунда Тарентского:

– На тебе лежала двойная ответственность – и за свое имя, и за свою военную репутацию. Ты предал и то и другое!

Танкред открыл глаза в больничной палате.

Слабые рассветные лучи освещали квадрат окна в глубине комнаты. Звук дыхания трех человек свидетельствовал о том, что в палате он не один, но проснулся только он. Контрольные экраны медицинского оборудования отбрасывали на потолок сложные цветные узоры, раздражающие электронные метрономы неутомимо отсчитывали сердечные сокращения пациентов.

Едва Танкреду удалось сфокусировать взгляд и сосредоточиться, он приподнялся, чтобы оглядеть свое тело. Все на месте. Ничего не отрезано, никаких зияющих ран. Он даже не лежал на ложементе для клеточного восстановления. И все же левую руку и правую ногу обволакивала нанохирургическая пена, а остальное тело покрывали многочисленные ушибы.

Неожиданно ему вспомнилась резня, уничтожившая подразделение Клоринды, и у него вырвался крик. Он хотел встать, но плечо пронзила резкая боль, и он снова упал на койку. Контрольный монитор тут же впрыснул ему несколько кубиков болеутоляющего, и вскоре его разум начал снова затуманиваться и вновь погрузил его во мрак, из которого он только что всплыл.

* * *

15 ноября 2205 ОВ

Танкред сложил ночную рубашку и простыни, которые использовал за те сорок восемь часов, что провел в госпитале. Учитывая, что все это немедленно отправится на стирку в центральные прачечные, особого смысла в его действиях не было, однако привычка к порядку взяла верх. Он попрощался с соседями по палате, пожелав им скорейшего выздоровления, и быстрым шагом двинулся на выход, счастливый тем, что наконец выберется на волю. После двух дней больничной изоляции он намного лучше понимал нетерпение Льето в конце целой недели в госпитале!

Кстати, не успел он выполнить все формальности в бюро пропусков, как наткнулся на ожидающую его у выхода группу встречающих, состоящую из самого Льето, Дудона и нескольких солдат его подразделения. Гигант-фламандец испустил крик радости.

– Танкред Тарентский! Клянусь всеми святыми, вот и ты!

Одним махом молодой человек оказался рядом и обхватил его мощными руками, оторвав от земли. Танкред, у которого многие части тела еще были в нанохирургических повязках, скривился, но не сдержал улыбки.

– Льето, увалень несчастный, поосторожней! – среди всеобщего смеха воскликнул Дудон. – Ты что, хочешь снова отправить его на операционный стол?

Пока Танкред вновь обретал почву под ногами, он продолжал:

– Как дела, командир? Мы много раз пытались тебя навестить, когда ты сюда загремел, но посещения здесь запрещены.

– Все в порядке, друзья, – заверил Танкред, в свою очередь дружески похлопывая их по плечам. – Ран было много, но ни одной по-настоящему серьезной.

– Ясное дело, – заявил Льето, – кишка у них тонка прикончить героя крестового похода!

– Какой там герой, – отмахнулся Танкред. – Если бы вы не подоспели на выручку, мне бы никогда оттуда не выбраться.

При этих словах Льето Турнэ снова крепко сжал его в объятиях.

– Друг мой, какой подвиг ты совершил, а главное, какое безумство! Я и впрямь подумал, что потеряю тебя в этой мясорубке!

Его глаза затуманились.

В сознании Танкреда вновь всплыл образ друга, спешащего ему на помощь по полю боя. Он тоже обнял его и хриплым от волнения голосом проговорил:

– Я никогда не забуду того, что ты сделал, Льето. У тебя уже есть лучший из братьев, но теперь и я могу сказать, что у меня есть брат.

Ощутив комок в горле, рыжий колосс не нашелся, что ответить, и Танкред воспользовался этим, чтобы обратиться к Дудону, который смотрел на них, простодушно улыбаясь от радости, что видит таких близких друзей.

– А ты, пехотинец класс Два! Кто тебе разрешил садиться на першерона метавоина? Знаешь ли ты, что это строго наказуемый проступок и тебе светит пара недель гауптвахты?

Дудон расхохотался.

– А хуже всего, лейтенант, мне это понравилось! Надо будет при случае попробовать еще разок. Кто знает, может, я даже запишусь на Испытание? – подмигнув, добавил он.

– Тогда можешь на меня рассчитывать, я тебя поддержу, – ответил Танкред, тепло обнимая его за плечи. – Ты был просто великолепен, и я тебе обязан по гроб жизни.

Лицо молодого рекрута внезапно зарделось, и от смущения он только снова улыбнулся.

– Так что же произошло после того, как вы меня нашли? – продолжил Танкред. – И как вы нас оттуда вытащили?

– Вообще-то, – принялся объяснять Льето, – нам и делать-то ничего особенно не пришлось. Когда мы появились, ты уже почти вырвался из зоны боя. Еще несколько шагов, и ты бы добрался до своего перша. Нам оставалось только потоптать атиков да пустить несколько очередей, чтобы снова оказаться на контролируемой территории.

– И как раз вовремя! – умерил его пыл Дудон. – Почти сразу после этого «Зубры» зачистили зону.

– Погодите, а где же Энгельберт? – спросил Танкред, только сейчас заметив отсутствие брата Льето. Уже задавая вопрос, он почувствовал тревогу при мысли, что могло произойти за два дня его отсутствия.

– Его приписали к сорок девятому, – поспешил успокоить его Льето. – Им не хватало полевого наводчика, вот они и воспользовались тем, что тебя нет.

– А остальное подразделение так и сидело на месте, пока я валялся в госпитале?

Танкред сильно сомневался, что так оно и было, но и подумать не мог, какой печальный ответ его ожидает. Лица помрачнели, и Дудон почти прошептал:

– За последние два дня погибли четверо наших.

Еще четверо! Итого шестнадцать смертей. Если подразделение лишится больше пятидесяти процентов личного состава, его немедленно расформируют, а оставшихся перераспределят по другим частям, чтобы возместить потери.

– И среди них Олинд, – добавил Дудон.

Танкред был потрясен. Он взглянул на молодого солдата со всем сочувствием, на какое был способен. Потеряв лучшего друга, тот до сих пор и виду не подал.

– Дудон, я… вы были так близки. Даже не знаю, что сказать…

– А тут ничего и не скажешь, – бросил тот в минутном приступе горечи. – Я в тот день получил штрафной наряд, и меня даже не было рядом с ним!

Он провел рукавом по заблестевшим глазам.

– Но лучше поговорим о живых! – воскликнул он с напускной бодростью. – Уверен, ты с самого начала сдерживаешься, а ведь тебе смерть как охота увидеть ее, точно?

Даже не попытавшись скрыть нетерпение, Танкред вскричал:

– Как? Вы знаете, где она? Мне только сказали, что она выкарабкалась, но больше ничего узнать не удалось!

– Не тревожься, – успокоил его Льето, – она действительно вне опасности. Ее положили в отделение серьезных травм, но сегодня утром уже перевели.

– Так где она сейчас? Да не тяни ты! Где я могу ее найти, черт тебя побери?

Внезапно Танкред осознал всю бестактность своего поведения. Многие его люди погибли в эти дни, а Дудон потерял лучшего друга.

– Простите, – смущенно сказал он. – Наверное, я вас обидел.

Но приветливые лица друзей сразу его успокоили.

– Ты что, сбрендил, братец? – воскликнул Льето, а Дудон в знак полного согласия яростно затряс головой. – Мы так рады, что вы оба живы! Что может быть естественнее твоего желания как можно скорее ее увидеть!

– Она в корпусе С, второе крыло, – добавил Дудон. – Скорее беги к ней!

Танкреду пришлось сдерживаться, чтобы не пуститься бегом по длинным коридорам больничного центра Нового Иерусалима. Это место не имело ничего общего с оборудованным по последнему слову техники безукоризненным «Сентраль-Шарите»; здесь расположился полевой военный госпиталь, бо́льшая часть которого была построена из временных сборных конструкций. Но временное оно или нет, покой подобного заведения нарушать не следовало.

По дороге ему попались несколько залов ожидания, где вокруг общественных панелей Интрасвязи собрались группы людей. Маркиз де Вильнёв-Касень, главнокомандующий армиями крестоносцев на Акии, обращался к войскам с торжественной речью. Танкреду очень не нравился этот человек, так что он не нашел нужным остановиться и послушать. В любом случае обрывков, которые до него донеслись, хватило, чтобы уловить основное содержание выступления: это были напыщенные разглагольствования, имеющие целью воодушевить войска перед намеченным через два дня большим сражением – завершающим штурмом в окрестностях святилища.

Танкреда порой приводили в замешательство рассуждения, доказывающие законность ведения войны, в то время как Священное Писание гласило прямо обратное. «Оружия воинствования нашего не плотские», – гласила Книга[8]. Холодный реализм политики плохо сочетался с такого рода заповедями, так что потребовалось изобрести концепцию священной войны, дабы обойти пацифистское послание Библии. Исходя из этой концепции теперь считалось, что любой добрый христианин, вообще-то, должен осуждать насилие, кроме тех случаев, когда речь идет о защите Церкви.

Поднимаясь по этажам второго крыла, Танкред замедлил шаг, опасаясь задеть кого-то из раненых, которых временно разместили в коридорах. Носилки были самыми современными, уход осуществлялся настоящими врачами, а не солдатами, получившими поверхностную подготовку по оказанию первой помощи, но, невзирая на все усилия, полевой госпиталь во время войны всегда походил на улей, в который сунули палку. Персонал метался во все стороны, подобно одуревшим пчелам, на которых свалилось слишком много забот.

Невзирая на эту суету, Танкред в конце концов нашел нужную палату. Стоило перешагнуть порог, и ему показалось, что он попал в другой мир. Палата, хоть и небольшая, резко отличалась от коридоров, через которые он только что пробирался, и была спокойной и светлой.

Клоринда лежала на ложементе клеточного восстановления. Белая простыня, целомудренно накинутая на обнаженное тело, позволяла увидеть кое-где сотни нанохирургических волоконцев, трудящихся над ее исцелением. Здесь тоже находилось несколько пациенток. Несмотря на осунувшиеся черты и еще видневшиеся на лице кровоподтеки, Клоринда, казалось, была в неплохой форме, потому что беседовала о чем-то с одной из соседок по палате.

Увидев своего поклонника, она закричала от радости:

– Танкред! Мой спаситель! Мой герой! Моя любовь!

Три ее соседки хихикнули. Танкред внезапно ощутил, что покраснел. Он со смущенной улыбкой подошел к своей амазонке.

– Клоринда… наконец-то я снова тебя вижу, – проговорил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в лоб. Но в последнюю секунду молодая женщина вскинула лицо, чтобы страстно поцеловать его в губы.

Чувствуя любопытные взгляды других пациенток, Танкред присел рядом, растерянный, как никогда в жизни.

– Я… хм, я вижу, что тебе уже лучше.

– Да, ранение было впечатляющее, но ничего такого, с чем не справились бы нанохиры. Завотделением пообещал мне, что дополнительных сорока восьми часов в ложементе будет достаточно.

– Надеюсь, они не пытаются сократить курс лечения, чтобы освободить место для следующих раненых, – нахмурился Танкред.

– Не знаю. В любом случае чем раньше я выйду, тем лучше. Ненавижу этот ложемент. Согласна, это не больно, только появляется легкий зуд, который в конце концов начинает жутко действовать на нервы! И потом, хоть это, конечно, и глупо, но как представлю себе миллионы синтетических козявок в собственном теле, мне становится не по себе. Это почти непристойно.

Она почти материнским жестом взяла его лицо в свои ладони.

– А ты-то как себя чувствуешь? Серьезные были раны?

Потом, не дав ему времени ответить, пылко продолжала:

– Ты даже не можешь себе представить, что я почувствовала, когда увидела, как ты мчишься мне на помощь! Признаюсь, за мгновение до этого я была в ужасе при мысли, что, наверно, умру, так больше тебя и не увидев, но, когда ты появился на своем перше, мое сердце выпрыгнуло из груди.

Она заговорила тише.

– Знаю, это очень эгоистично с моей стороны. Мне следовало бы сказать тебе, что риск, на который ты пошел, придя мне на помощь в уже проигранном сражении, неразумен, что ты не должен был. Разумеется, если мне суждено погибнуть на поле боя, я вовсе не хочу, чтобы ты ушел вместе со мной. И все равно в тот момент мне было невыносимо, что ты так далеко…

Он взял ее руки в свои и прошептал на ухо.

– Я знаю, любовь моя. Я думаю так же, как ты. Я не какой-нибудь законченный романтик. Я хочу жить. И все же как жить без тебя?

Танкред еще некоторое время провел у нее, рассказывая, что произошло после того, как она потеряла сознание, и как Льето с Дудоном вытащили их из переделки, а потом пришла медсестра и попросила его покинуть палату. Стараясь всеми способами затянуть встречу, Клоринда заставила его пообещать, что завтра он вернется, но все же ему пришлось уйти, когда медсестра стала проявлять нетерпение.

Вернувшись в расположение части, он приказал прапорщику Юберу немедленно собрать все 78-е подразделение, чтобы он мог принять командование. Прапорщик доложил, что придется подождать до конца дня, потому что бо́льшая часть оставшегося личного состава временно прикомандирована к другим подразделениям. Таким образом, у Танкреда появилось несколько свободных часов. Он решил воспользоваться ими, чтобы снова связаться со своим информатором из военной полиции. Пока он лежал в госпитале, его посетило одно предчувствие, и ему не терпелось все проверить.

Он познакомился с прапорщиком Шарлем д’Алистом во время какой-то мелкой операции несколько лет назад – в то время тот еще находился на действительной службе – и, хотя бои были недолгими, им хватило времени неплохо узнать друг друга и проникнуться взаимной симпатией. Алист был суровым парнем старой закваски, которого непросто провести. Едва Танкред перешел к делу, попросив о новой небольшой «услуге» касательно того дела о мятеже, тот заворчал, но согласился во имя братства старых товарищей по оружию.

Они вместе отправились в гаражи с целью расспросить местного начальника, ответственного за выезд машин. Заранее договорились, что вопросы будет задавать Шарль, чтобы не возбудить подозрений. Занимавший эту должность сержант принялся ныть, что его опять дергают с той злосчастной историей, из-за которой ему и так пришлось отвечать на сотни вопросов. Однако прапорщик д’Алист был не из тех, кому можно долго перечить, а потому сержанту пришлось рассказать все заново.

Мятежники украли восемь войсковых транспортников класса «Косатки», которые им удалось заранее поставить на прикол в различных ремонтных точках города. Маячки слежения на этих машинах были уничтожены, что сделало невозможным отслеживание их местоположения со спутников, но через несколько дней их остовы обнаружились на дне пропасти. Вероятно, мятежники избавились от транспортников, чтобы продолжить свой путь пешком. Их долго искали в окрестностях, но они не оставили никаких следов.

– Неизвестно, что с ними стало. Насколько можно понять, атики их всех истребили. Кстати, так для них и лучше, чем если бы они попались нашим ребятам, можете мне поверить!

По подсказке Танкреда Алист спросил, были ли в те же дни похищены другие машины или тяжелое оборудование. Сержант ответил отрицательно. А в предыдущие дни? Тоже нет. Тогда, как и было договорено с Танкредом, прапорщик потребовал сверить реестры машин, составленные при погрузке «Святого Михаила», с теперешними. Начальник гаража несколько минут ныл, что это отвратительная скрупулезная работа, но в конце концов сдался. В его оправдание следовало признать, что списки оказались гигантскими, и даже с помощью компьютера потребовалось не меньше двух часов, чтобы довести дело до конца. Но игра стоила свеч.

Сравнение двух реестров выявило среди мелких разнородных отличий и главное расхождение: из нескольких сотен багги, погруженных к началу путешествия, четырнадцать сегодня отсутствовали на перекличке, причем ни один рапорт о несчастном случае или боевых потерях не был подан, чтобы объяснить их исчезновение. С точки зрения Танкреда, причина была очевидна: кто-то изъял эти багги из реестра. А кто, кроме операторов Нод-2, способен осуществить подобную манипуляцию?

На секунду позабыв о договоренности с Шарлем, Танкред сам спросил сержанта, возможно ли погрузить четырнадцать багги в восемь «Косаток».

– Очень может быть… Багажные отделения там недостаточно велики, но если выломать сиденья, чтобы запихнуть багги вместо пассажиров, то они точно влезут. Но где тогда разместятся пассажиры?

Запросто, подумал Танкред. Им достаточно остаться внутри багги.

Стратегия беглецов становилась нормандцу все яснее: уехать у всех на глазах в транспортных «Косатках», спрятав в них официально не существующие багги, а потом избавиться от «Косаток». Таким образом, бесшипники заставили думать, что дальше они пошли пешком, хотя на самом деле они отправились на багги класса «скрытные», которые не оставляют за собой никаких следов. А значит, заданный армией периметр поисков не соответствовал действительности.

На обратном пути Танкред не мог не задать своему старому боевому товарищу еще один вопрос:

– Скажи, Шарль, я слышал, во время побега были жертвы. Это правда?

Не останавливаясь, Шарль смахнул песчаную пыль с полицейского жетона на лацкане кителя.

– Тебе и впрямь покоя не дает эта история, да? – неодобрительно заметил он. – Знаешь, будь-ка поосторожней.

– Ладно тебе, Шарль, только не заливай, что ты за меня волнуешься! Поверь, в роли моей мамочки ты не очень убедителен.

Однако, увидев, что друг не шутит, Танкред добавил:

– Я не впадаю в прежние заблуждения, поверь. Это простое любопытство.

Полицейский прапорщик задумчиво покачал головой:

– На самом деле убитых было много. На пропускном пункте бунтовщики стреляли куда попало. Впрочем, сам-то я этим делом не занимался, поэтому точно не знаю, что там произошло, но похоже, охрана постаралась выполнить свой долг до конца. Так что честь им и хвала.

Танкред был разочарован. Разочарован и в то же время удивлен. Он никогда бы не поверил, что Альберик способен убить или позволить убить невиновных. Но в конечном счете люди меняются, и вполне возможно, что идеалист, которого он знал, стал склоняться к радикализму.

Он распрощался с Шарлем, не забыв горячо поблагодарить, потом сверился с часами на своем мессенджере. Поскольку у него оставалось еще полтора часа до общего сбора подразделения, он решил провести последнюю проверку. Сел на челнок и отправился по другую сторону контрольной башни, в топографическую службу.

Там он подсоединился к офицерскому серверу штабных карт и вывел на экран зону, где обнаружили остатки «Косаток». Отсчитав от этой точки, он обозначил периметр, соответствующий дальности передвижений багги, и тщательно его изучил. Задача была проста: найти пещеры. На этой планете их хватало, и они давали беглецам единственный шанс на выживание, так как те не могли ни возвести лагерь из сборных конструкций, ни даже поставить палатки без риска, что их быстро обнаружат.

Методом последовательного исключения Танкред определил зону, расположенную приблизительно в четырехстах километрах от Нового Иерусалима, которая как будто обладала всеми качествами, необходимыми для подобной операции: близость водяных источников в лесистых провалах, отдаленность от известных городов атамидов и основных военных маршрутов, большое количество каньонов, где пещеры, как правило, встречаются чаще.

Если бы экс-лейтенант сам взялся за организацию подобного побега, он без колебаний выбрал бы это место. Однако возникла неувязка: на много километров вокруг не было обозначено ни одной пещеры. Любому, кто был хоть немного знаком с формами рельефа Акии, это казалось решительно невозможным. Однако данные выглядели однозначно. Ни одной пещеры внутри этого периметра. Разумеется, подобная аномалия не стала для Танкреда сюрпризом. Как биопрограммисты готовили свою операцию? С помощью Нод-2, естественно. А вовсе не отдраивая оружие.

А значит, совершенно так же, как они удалили из официальных армейских реестров четырнадцать багги и, скорее всего, еще много другого оборудования и припасов, мятежники внесли изменения и в штабные карты, чтобы никому не пришло в голову заглянуть в эти места. Способ действий простой, но беспроигрышный. Единственными, кто теоретически смог бы засечь фальсификацию, были другие пультовики Нод-2… практически поголовно такие же бесшипники. Но ни один из них не предаст своих товарищей по несчастью.

Оценив по достоинству качество подготовки операции, Танкред поймал себя на том, что восхищенно улыбается.

* * *

17 ноября 2205 ОВ

– Я уже потеряла надежду, что ты придешь, – сказала Клоринда. – Поэтому заказала, не дожидаясь тебя; надеюсь, ты не рассердишься.

– Конечно нет, – улыбнулся Танкред, усаживаясь. – И правильно сделала.

Молодая женщина устроилась за столиком на террасе центра отдыха базы. Многие солдаты приходили сюда, чтобы расслабиться, когда им великодушно предоставляли час-другой увольнительной. Часть центра располагалась на открытом воздухе, но ее использовали только вечером, когда главная звезда неба Акии переставала сжигать все, что не находилось в тени.

Танкред назначил здесь свидание Клоринде, чтобы отпраздновать ее выписку из госпиталя. Придя раньше его, она ждала, мелкими глоточками отпивая из бокала вино.

– Инструктаж перед завтрашним штурмом затянулся дольше, чем предполагалось, – объяснил он, поцеловав ее в щеку и садясь рядом.

Хотя вечерний воздух был еще горячим, температура очень скоро спадет. Первые звезды уже осыпали белыми пятнышками темнеющее небо. Танкред сделал знак официанту.

– Я счастлив, что ты уже вышла. Выглядишь потрясающе!

– Спасибо. Я пока немного прихрамываю на левую ногу, и почти все тело по-прежнему имеет синеватый оттенок, но надеюсь вернуться на службу меньше чем через неделю.

Молодая женщина смотрела в какую-то точку на небе позади Танкреда. Тот, обернувшись, проследил за ее взглядом и увидел вытянутое отдельно парящее облако.

– Похоже, «аэростат» этим вечером вышел на прогулку, – бросил он.

– Я заметила его несколько минут назад, – ответила Клоринда. – Не нравится мне эта зверушка.

«Аэростатом» именовали огромное летающее создание – в войсках его так прозвали за несоразмерную величину и медлительные перемещения. Его можно было увидеть только вечером и на очень большой высоте, где оно, словно одинокое облако, ловило последние лучи солнца. Никто ни разу не заметил его в разгар дня, так что многие задавались вопросом, где оно может скрываться, когда над равнинами сияет альфа Центавра. Также было неизвестно, существует ли несколько особей, или «аэростат» является единственным представителем своего вида.

К Танкреду подошел официант.

– Мне то же, что моей даме, – сказал тот, указывая на бокал Клоринды.

– Мне нравится, когда ты называешь меня «своей», – с шаловливой улыбкой сказала она, когда официант отошел.

Амазонка протянула над столом руку к Танкреду. Тот погладил большим пальцем ее ладонь.

– Глядя на тебя, трудно поверить, что всего пять дней назад ты была серьезно ранена.

– Ранена, но по-прежнему жива. И все благодаря тебе, мой верный рыцарь.

При этих словах огонь, пылающий в ее глазах, разгорелся еще ярче. После того случая ее любовь к Танкреду стала намного сильнее. Их руки соединились в крепком пожатии.

Официант вернулся с бокалом вина, и они чокнулись. В центре отдыха этим вечером было спокойно. Случалось, что солдаты, еще не отошедшие от горячки дневного боя, устраивали здесь потасовки, вынуждая вмешиваться военную полицию, но на этот раз ничего подобного не предвиделось. А поскольку их могли услышать за соседними столиками, влюбленные избегали слишком интимных тем и болтали обо всем и ни о чем: о трудностях акклиматизации в центаврийских условиях, о жизни в Нормандии, об итальянской кухне или же о последних модных эпических поэмах. Танкред пожалел, что расписание столовых вынуждает их ужинать порознь в восемнадцать тридцать. Чего бы он не отдал за возможность как-нибудь пригласить Клоринду на вечернюю трапезу вдали от солдатской атмосферы Нового Иерусалима, как когда-то на борту «Святого Михаила».

Когда кафе центра закрыло свои двери, они продолжили вечер в своем убежище влюбленных, на скальном массиве у края плато. Ночь была холодной, но Танкред предусмотрительно прихватил подстилку. Прижавшись друг к другу, они забылись, разглядывая незнакомое небо и развлекаясь тем, что придумывали необычные имена звездам или прозрачным туманностям.

Потом Клоринда шепнула ему:

– Знаешь, мы больше не возвращались к тому разговору, но я много думала о том, что было тогда сказано.

Танкред прекрасно знал, на что она намекает, но с невинным видом переспросил:

– О чем ты?

– Ладно тебе, не прикидывайся, ты отлично все понял! Полторы недели назад ты сделал мне предложение…

– Конечно же, я все помню, радость моя! Я тоже думаю об этом каждый день.

Она поудобнее устроилась в его объятиях. А он смотрел на отсветы линии фронта вдали. Десятки огней перемещались в небе: воздушный круговорот непрерывно подпитывал поле сражения людьми и оборудованием.

– В госпитале я записала сообщение своему опекуну. Сообщение, в котором я объявляю ему о наших намерениях…

– А… – Танкред сдержал дрожь, дело принимало серьезный оборот. – И… ты его отправила?

– Нет, я ждала, когда мы снова поговорим.

Повисла неловкая пауза.

– Ты по-прежнему этого хочешь? – едва слышно спросила Клоринда.

– Более всего на свете, – ответил он с такой уверенностью, что у нее закружилась голова.

Поцелуй затянулся, и они дольше обычного не разжимали объятий. Танкред вновь испытал тот вихрь ощущений, который унес его так далеко в момент их первого настоящего поцелуя на борту «Святого Михаила».

Потом они долго молчали, наблюдая за танцем воздушных кораблей вдали. Он был так грациозен, что с трудом верилось, будто там идет война.

– Ты боишься, что возникнут проблемы с опекуном? – спросил Танкред.

– Вот уж нет, – тряхнула головой красавица-итальянка. – Сейчас, когда мне перевалило за тридцать, мое замужество стало единственной темой наших бесед, и думаю, он уже потерял надежду, что однажды я заинтересуюсь мужчиной.

– У меня полное впечатление, что ты рассказываешь обо мне, – развеселился Танкред.

– Твои родители потеряли надежду, что однажды ты заинтересуешься мужчиной?

– Не издевайся! – проворчал Танкред, сделав вид, что разозлился.

– Впрочем, – не сдавалась Клоринда, – ты же из богатой аристократической семьи, опекун может только одобрить. На самом деле скорей мне следует беспокоиться о том, как отнесутся к нашим планам твои родители.

Танкред провел ладонью по длинным темным локонам молодой женщины и поиграл прядями. В идущем с горизонта оранжевом свете золотистые отблески в ее волосах казались еще ярче.

– Честно говоря, – признался он, – богатство моей семьи уже не то, что раньше. Мы так погрязли в долгах, что даже не смогли сохранить фамильные земли. Ты пока не знаешь, что приняла предложение нищего аристократа.

– Мне плевать, – без колебаний ответила она. – Если бы я искала выгодную партию, то проводила бы время при княжеских дворах, а не на полях сражений. Ты же знаешь, мы с тобой из одного теста.

На горизонте сверкнула желтая вспышка, а потом с неба, словно причудливые вертикальные молнии, упали столбы синего света. Ночью война замедляла свой ход, иногда даже приостанавливалась, но случалось, что где-то внезапно разгорались очаги жестокости.

– Это правда, – подтвердил Танкред. – Мы так похожи, что из нас получится забавная парочка. Два солдата, оба постоянно на фронте…

Таким образом Танкред упомянул главный источник своих тревог, однако по-прежнему не решался заговорить о них открыто. Как два воина могут создать семью? Клоринда повернулась к нему и оказалась так близко, что он чувствовал ее дыхание на своей щеке.

– Это будет нелегко, – согласилась она. – Я понимаю, что тебя беспокоит, и тоже много об этом размышляла.

Сердце Танкреда забилось быстрее.

– Никогда не думала, что смогу однажды сказать это с такой легкостью, – продолжила молодая женщина, – но мне кажется, я сумею привыкнуть к мысли, что придется уйти с действительной службы, чтобы растить детей. Не уверена, что способна на это, но кажется, я готова попробовать. В ближайшем будущем, скажем так. Ну, то есть… все же не в самом ближайшем…

Оба расхохотались.

Танкред был на седьмом небе. Все складывалось слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, и тем не менее в их планах не было ничего нереального. Женщинам, которые желали стать матерями, армия предоставляла большие льготы. Следовало заново заселить Землю, и деторождение более, чем когда-либо, почиталось священным долгом. Какое бы место они ни занимали в воинской иерархии, женщинам, имевшим детей, предоставлялись самые гибкие возможности выбрать, каким образом они предпочитают ими заниматься – либо сохранив свой пост и передоверив воспитание потомства военным интернатам, либо сделавшись неработающей матерью семейства, живущего в общежитии какой-либо базы. Перед детьми, выросшими в таких условиях, разумеется, открывалось привилегированное военное будущее.

Так что ценой незначительных жертв Танкред сможет продолжить службу в армии и при этом обзавестись настоящим семейным очагом. Он почувствовал минутный неприятный укол совести, когда спросил себя, а смог бы он сам отказаться от элитной карьеры, как собирается это сделать Клоринда, едва добравшаяся до верхней ступени и получившая такой желанный класс Четыре, но он быстро успокоил себя удобным соображением, что это в порядке вещей.

Горизонт осветила новая вспышка, вернув мысли нормандца к завтрашней битве. Вдруг, словно резко отрезвев, он вспомнил, что может сотню раз потерять любовь своей жизни еще до конца этой войны. Именно это едва не случилось неделю назад во время боя, плохо спланированного и плохо управляемого штабистами, которым нет дела до человеческих потерь!

– Подумать только, ведь в том дурацком бою ты чуть было не погибла прямо на моих глазах! – не удержавшись, бросил он.

Клоринда задумчиво на него посмотрела, медленно скользя взглядом по его чертам, едва различимым в темноте.

– Меня тоже, – кивнула она, – дрожь пробирает, когда я вспоминаю, что произошло. Но это война, любовь моя, и мы должны идти на риск, даже если это наводит на нас ужас.

Конечно, она была права, однако Танкреду показалось, что после всего, что они сказали друг другу, Клоринда могла бы проявить чуть больше тревоги и чуть меньше фатализма.

– Я знаю, но это не повод безропотно соглашаться с некоторыми нелепыми решениями, которые наше начальство принимает непосредственно на поле боя. Бывает, я просто зверею, когда в очередной раз вижу, до какой степени жизнь солдат, вступающих в боевой контакт, таких как пехота или амазонки, в их глазах имеет меньшую ценность, чем любой из их дорогостоящих «Зубров»!

– Перестань, – как-то машинально возразила Клоринда, – ты же прекрасно знаешь, что стратегические соображения иногда вынуждают жертвовать человеческими жизнями. Это трагично, но неизбежно.

Понимая, что ступает на скользкую почву, Танкред, раздраженный тем, что его суженую не терзает, как его самого, мысль о том, что какой-нибудь бездарный штабист может стать причиной их вечной разлуки, все-таки не желал сдаваться.

– Согласен, согласен. Но при условии, что это приносит стратегический результат. Скольких жертв удалось бы избежать, если бы, например, с самого начала боев было принято решение позволить некоторым отрядам атамидов отступать, вместо того чтобы стремиться к их систематическому уничтожению, даже если при этом наши солдаты гибли целыми подразделениями? Я уже не считаю, сколько приказов я отказался исполнять, настолько очевидно было, что заложенные в них риски совершенно несоразмерны тем преимуществам, которые они якобы должны были нам обеспечить!

Он замолчал, потому что Клоринда вдруг поднялась со своего места. Неожиданно резким движением, из-за которого подстилка упала на землю, она развернулась к нему лицом; ее силуэт выделялся на фоне светящегося воздушного моста.

– Танкред Тарентский, – повелительным тоном произнесла она, – надеюсь, ты не поддался опять своим старым мятежным настроениям!

Столь внезапная и полная перемена сбила Танкреда с толку. Он не видел ничего предосудительного в высказанном им мнении. Хотя и знал, что проявил неосторожность, зайдя слишком далеко в не к месту начатом разговоре, и лучше ему было бы сменить тему.

– Не понимаю, – все же проговорил он вдруг пересохшим ртом. – Разве тебе не кажется, что маневр, в котором ты чуть не погибла, был плохо спланирован?

Тебе не кажется, что преступно рисковать разрушить нашу любовь из-за чьей-то некомпетентности? – хотел он добавить.

– Не знаю, да и не мне судить, – возразила она. – Мы ведем здесь священную войну, об этом ни на секунду нельзя забывать. Для меня наша любовь так же важна, как для тебя, но наш долг – любой ценой исполнять волю Господа. Это Он ведет наших командующих, и, если Его замысел нам пока не ясен, совершенно очевидно, что результат будет правильным. Мы не должны подвергать это сомнению. Для Бога и для дома Дерзай на все, и все тебе простится[9].

И снова Танкред поразился, сколь непримиримой бывает иногда молодая женщина. Она не выказывала такого уважения к решениям штаба, когда поносила маркиза Вильнёв-Касеня за то, что он не допустил амазонок до первой битвы, подумал он.

Ее слова звенели в ушах Танкреда, будто он подошел слишком близко к колоколу в момент, когда тот мощно ударил: «Для меня наша любовь так же важна, как для тебя, но наш долг – любой ценой исполнять волю Господа». Это «но» казалось Танкреду ужасным. Оно словно каленым железом резко обозначило всю разницу между ними. Разумеется, он и сам сражался во имя Всевышнего; однако в его понимании был важен контекст. Скорее, он сражался так, как защищают родину, когда на нее нападает враг, с той разницей, что этот бой велся повсюду, где было необходимо. В глубине души он знал, что если бы сам родился в противоположном лагере – каким бы этот лагерь ни оказался, – то бился бы, наверное, с неменьшим пылом.

А вот для Клоринды священная война была конечной целью. Победой порядка над варварством, необходимостью покорить дикарей и властвовать над ними. Любые средства хороши, если они способствуют воцарению Dominium Mundi. Ее концепция власти была абсолютна. Иерархия имеет смысл только в том случае, если ее никогда не подвергают пересмотру. Малейшее проявление слабости играет на руку врагу, тем самым отдаляя конечную победу.

Для Танкреда эта непримиримость была единственным темным пятном в их отношениях с итальянкой. В принципе, он готов был подписаться подо всем только что сказанным Клориндой, но на самом деле знал, что его чувства к ней важнее всего. Разве он мог бы принести ее в жертву, даже во имя Бога? Подобная мысль была ему невыносима.

Что же это за Бог, который создает жизнь, а потом приказывает ее уничтожить?

– Я… – неуверенно начал Танкред.

Он опасался навлечь на свою голову громы и молнии, и в то же время чувствовал себя задетым тем, что воинское повиновение она поставила выше их любви.

– Боюсь, что не совсем с тобой согласен. Плохая стратегия ничем не служит делу Господа. Даже с лучшими намерениями наши командующие могут иногда заблуждаться.

– Клянусь Иисусом! – воскликнула Клоринда, воздев руки к небу. – Представь себе, что будет, если все солдаты начнут так рассуждать? Или ты думаешь, что возрождение Dominium Mundi стало бы возможным, если бы каждый солдат взвешивал любой полученный приказ? Именно из-за такого отношения человечество один раз уже истребило себя, да и сегодня варвары только ждут случая, чтобы разрушить то, что нам удалось восстановить!

Клоринда была вне себя. Как ей удалось столь стремительно перейти от нежности и планов замужества к такому приступу ярости?

– Я боюсь только одного, – проговорил он дрожащим голосом, – потерять тебя.

– Я боюсь только одного, – повторила она резко, – что твои демоны вернутся.

Потом, после секундного размышления, добавила:

– Предупреждаю тебя, если такое случится, я немедленно разорву наши отношения. Я и помыслить не могу связать свою жизнь с человеком, занимающимся подрывной деятельностью!

Эта холодная угроза из уст женщины, которую он любил, да еще после только что пережитого вместе с ней прекраснейшего момента, потрясла Танкреда. Перед глазами плясали искры, как будто он только что получил пощечину. Затылок одеревенел. Он с трудом встал и молча сложил подстилку. От гнева у Клоринды все еще дрожали губы, она пристально смотрела на него, тоже ошеломленная неожиданным поворотом событий.

Танкред бросил на нее взгляд. Всего несколько минут назад он был абсолютно счастлив. Он наконец нашел женщину своей жизни, и она тоже любила его. Они строили совместные планы, которые, как они надеялись, сделают их счастливыми и позволят создать семью. А теперь он, похоже, оказался в тупике. Кошмарном и бессмысленном.

На мгновение он подумал, что это его вина. Может, он слишком многого требовал? Может, не следовало ждать от Клоринды, что она будет испытывать столь же сильные чувства, как он сам? Но разве настоящая любовь может не быть полностью взаимной? Смутное чувство в глубине души подсказывало ему, что он выказал такую же чрезмерную непреклонность в отношении их любви, какую она – в своем почитании существующего порядка вещей, но гнев мешал ему прислушаться к этому предположению. Она должна любить его так же, как он ее. Если это не так, значит он ошибся!

При мысли, что Клоринда, возможно, не любит его всем сердцем, Танкред испытал мучительную боль. Всего несколько месяцев назад он еще не знал настоящей любви, но зато никогда так не страдал!

Под внешней непримиримостью Клоринды скрывался охвативший ее ужас. Ужас перед безвыходной ситуацией, в которую они попали. Ну зачем этот почти идеальный мужчина постоянно поощряет в себе самые опасные наклонности? Видимо, его всегда тянуло оспаривать существующий порядок, сомневаться в фактах и даже в велениях Господа! Для любого доброго христианина это недопустимо.

И все же она любила его.

Она любила его так, как никого и никогда после трагической февральской ночи 2183 года, когда погибла вся ее семья. Рядом с ним она была счастлива, а стоило им расстаться, думала только о нем. Однако она знала, что не сумеет ничего создать с человеком, имеющим подобные склонности. Худшим из грехов ей представлялось проявление слабости по отношению к варварам. Она могла бы простить все, кроме этого. Подобная толерантность сгубила ее родителей и братьев. Именно такое прекраснодушие утопило в крови родных ее детство.

Клоринда была готова на все, чтобы снова вернуть Танкреда на путь истинный. Один раз он уже в этом преуспел – несколько месяцев назад, когда чудом избежал военного трибунала. Вот почему, услышав, как он снова ставит под сомнение законность принятых вышестоящим командованием решений, а главное, после того случая на прошлой неделе, когда они едва не поссорились из-за какой-то ерунды, она запаниковала и нашла только один способ дать ему почувствовать всю глубину его ошибки: угрозу. Разумеется, у нее и в мыслях не было ничего из того, что она говорила. Ничто и никогда не заставит ее отказаться от любви этого человека. Но она считала своим долгом испробовать все, чтобы помочь Танкреду победить своих демонов.

И вот он стоял перед ней и молчал уже целую минуту, а в его глазах смешались отчаяние и недоверие. А она и сама не знала ни что сказать, ни как выбраться из этого тупика. И от этого ей было тошно.

Первым заговорил он.

– Думаю, теперь ни к чему посылать то сообщение твоему опекуну, – хрипло бросил он.

И ушел.

Силы оставили Клоринду. Она рухнула на землю, сотрясаясь от рыданий и спазмов, как в ту ночь, когда проснулась в монастыре, почти три года спустя после убийства своей семьи, чтобы впервые оплакать родных. Она осознавала, что была не права, прибегнув к угрозам с таким человеком, как Танкред. Трещина, которая прошла между ними как раз в тот момент, когда все складывалось так чудесно, причиняла ей физическую боль. Она была чудовищно зла на себя.

Ей следовало предвидеть, что он отреагирует именно так, но теперь она не знала, что делать, чтобы все опять наладилось. Если она попробует объяснить свои намерения, то будет выглядеть холодной и расчетливой, и все станет, наверно, еще хуже. Может, лучше выждать несколько дней. Взаимная обида уляжется, и им, конечно же, удастся объясниться, снова понять друг друга.

Да, следует подождать…

* * *

18 ноября 2205 ОВ

Назавтра 78-е смешанное пехотно-кавалерийское подразделение снова отправлялось на фронт.

Несколькими часами ранее двое лощеных офицеров в безукоризненных мундирах явились объявить Танкреду, что, ввиду его исключительного поведения с начала наступательных действий земной армии, ему возвращено звание лейтенанта. О медалях не упоминали; когда тебя лишают наград, вернуть их не так просто, как звание.

К тому же, добавили посланцы, во время предстоящего штурма под непосредственное командование Танкреда передаются все подразделения, действующие в непосредственной связке с его собственным в радиусе километра. Подобная мера часто принимается с целью избежать сумбура во время операций, когда ожидаются ожесточенные или беспорядочные бои. В данном случае нормандцу доверялось командование более чем пятьюстами солдатами.

К удивлению офицеров, Танкред отнесся к этому известию довольно прохладно. Они ожидали, что, услышав, какая честь ему оказана, он подпрыгнет от радости, но Танкред не был уверен, так ли хороша принесенная новость. Он привык командовать только своими людьми, и мысль о том, что в последующие несколько часов ему предстоит нести ответственность за полтысячи жизней, совершенно не грела его. Он сдержанно принял бумагу, подтверждающую приказ.

Явно возмущенные таким отсутствием энтузиазма, офицеры вернули Танкреду его полномочия и отбыли, коротко отсалютовав. Глядя, как они удаляются со своими накрахмаленными воротничками и по ниточке отглаженной стрелкой на брюках, торопясь вернуться в надежно охраняемый мир командного центра на самом верху контрольной башни, Танкред почувствовал себя как никогда чужим в этой огромной военной семье.

К полудню все задействованные войска были доставлены к городским воротам, на линию фронта в северной части столицы атамидов. 78-е и другие подразделения их группировки ждали у подножия изъеденной эрозией белокаменной стены, когда их пошлют в бой. С суровыми лицами, крепко сжимая оружие, люди укрывались за контрфорсом, пытаясь защититься от разыгравшейся полчаса назад песчаной бури. Танкред и другие офицеры поднялись на вершину укрепления, давно уже находившегося в контролируемой зоне, чтобы следить за ходом сражения.

Зрелище представлялось апокалиптическое. Четвертая часть огромного города была объята пламенем, и столбы вздымающегося на километры вверх черного дыма были видны даже сквозь плотную завесу песчаной бури. Ракеты «Акант» падали, как адский град, а установленные на окрестных высотах вакуумные пушки сметали целые кварталы. Сражение шло уже почти два дня. Теперь атамидам оставалось защищать только центр города.

Построенный на трехсотметровой возвышенности центр пока казался относительно нетронутым. Приказы о его сохранности были совершенно однозначны. Запрет на использование артиллерии или тактических ударов, поскольку именно там предположительно находится могила Христа. Этот сектор придется отбивать в рукопашной, отвоевывая улицу за улицей. Там были охвачены огнем только две белые башни. Вероятно, случайно попали под тяговый луч зажигательного снаряда.

Едкий запах дыма смешивался с поднятым песком, от чего воздух стал почти непригодным для дыхания. Все уже давно подняли шлемы своих «Вейнер-Никовов».

Танкред обернулся, чтобы заглянуть за стену. Караван барж, доставлявший людей из Нового Иерусалима, только что сделал последнюю ходку, и теперь все намеченные войска были в сборе. Скоро штаб даст приказ начинать; теперь это вопрос нескольких минут.

Слегка скованным движением Танкред снова развернулся к театру военных действий. Он чувствовал, как внутри растет непривычное напряжение. Это было на него непохоже. Может, ситуация слишком напоминает кампанию в Сурате? Отчасти да, но это было не единственной причиной. Ему не удавалось не думать о Клоринде. Напрасно он пытался изгнать ее из своих мыслей и сосредоточиться на задаче, которую ему предстояло достойно выполнить в ближайшие часы, слова молодой женщины неотступно преследовали его.

Может, он был не прав, приняв все так близко к сердцу? В конце концов, прекрасная итальянка желала ему только добра. Конечно, ее консерватизм был настолько чрезмерен, что иногда доходил до смешного, но и идеалистические воззрения самого Танкреда могли показаться не менее гротескными, когда их высказывал человек, который провел последние семнадцать лет в армии и получил награды за свое усердие в боях.

Каждый хотел изменить другого, и каждый пребывал в уверенности, что только его путь правилен. Однако в этом не было ничего непреодолимого, ничего такого, чего нельзя было бы уладить, если подойти к проблеме спокойно. Все представлялось таким простым, если подумать на ясную голову, и становилось трагически невозможным в горячке спора.

А теперь Танкред боялся, что уже слишком поздно. Что после убийственной фразы, которую он бросил, уходя, Клоринда вообще больше не согласится разговаривать с ним. И сожалел о своей выходке. Как всегда, вопросы, связанные с чувствами, приводили его в полнейшую растерянность. Это нормально? Всегда ли отношения между любящими обречены на недопонимание? Какого дьявола о таких вещах никогда не говорят? Решительно, война куда проще человеческих отношений. Война…

Он вдруг осознал, что на несколько долгих минут начисто забыл, где находится. Это всегда было дурным знаком – не суметь сосредоточиться перед самым боем, поддаться настроению… Сомнению. Господи, опять! – подумал он.

– Мой лейтенант, я только что принял от штаба сигнал к началу, – сообщил Энгельберт по закрытому каналу. – Подтверждение получено.

– Принято, Энгельберт. Начали.

Три часа спустя Танкред был вне себя от ярости.

Не от той боевой ярости, которую иногда испытывал в сражении, но от дикой ярости на штаб.

Его подразделение, как и восемь других, объединенных с ним, приступили к действию, получив простые и четкие приказы: захватить сектор J столицы (в самом начале войны ее условно разделили на двадцать шесть секторов) и удерживать его любой ценой. Но вот чего не предусмотрели приказы, так это ожесточенного сопротивления атамидов и наличия «гражданских».

Те, кого Танкред считал «гражданскими», были не сражающиеся атамиды, на которых он обратил внимание еще в предыдущих боях. А с самого начала атаки в этом секторе почти все здания оказались заняты именно гражданскими. Бо́льшая часть столицы была эвакуирована в самом начале боев, и жителей там не осталось, но эти, очевидно, не успели уйти до того, как крестоносцы осадили город, или же просто отказались покидать свои дома.

Еще в самом начале Танкред по общему каналу приказал не стрелять по ним. Однако схватки с воинами стали такими ожесточенными, что солдаты больше не делали различий и истребляли любого, у кого не было креста на груди. В горячке боя Танкред сам несколько раз чуть было не уложил тех, кто казался «женщинами» или «детьми». Пока что ему удавалось этого избегать, и все же трупы несчастных, совершенно не способных защитить себя, уже усеяли улицы. Нормандец наконец понял, что воины в этом секторе так неукротимы именно потому, что защищают своих гражданских. Летающие атамиды даже пытались иногда унести некоторых по воздуху. Однако тогда они становились слишком легкой мишенью, и впавшие в боевой раж солдаты сразу сбивали их. Ситуация совершенно вышла из-под контроля. Хуже того, атамиды беспрерывно получали подкрепление, и Танкред опасался, как бы его люди вскоре не оказались смяты, как неделей раньше – АМ-25-В Клоринды.

В растерянности он запросил у командования разрешения изменить приказ, подчеркнув, что выбранная стратегия не подходит для данной зоны. Следовало отойти и подождать, пока отбудут гражданские, а потом вернуться в большем составе. Разумеется, он получил официальный категорический отказ: сектор J должен быть зачищен от всякого присутствия атамидов, будь то гражданские или нет, любой ценой, в том числе и ценой человеческих жизней! Приказы исходят от главнокомандующего и не подлежат обсуждению, исполняйте! – проорал офицер, командующий северным фронтом боев.

Этот тупой ответ окончательно вывел Танкреда из себя.

Маркиз де Вильнёв-Касень не только плевать хотел на риски, которым он подвергает войска, лишь бы фронт продвигался в нужном направлении, но теперь, в полном противоречии с военным кодексом чести, он требовал от подчиненных умышленного убийства гражданских лиц. У Танкреда возникло полное впечатление, что он отрекается от всего, во что всегда верил, а также от всего, чему его учили относительно стратегий минимизации потерь, которым необходимо следовать, если хочешь остаться в живых на поле боя.

В этот момент в тридцати метрах от него десятки гражданских атамидов с воплями выскочили из загоревшегося дома; некоторые уже превратились в живые факелы, другие выпрыгивали с верхних этажей и разбивались о землю. Опьяненные убийствами, окружившие здание человеческие солдаты без раздумий приканчивали их разрядами Т-фарад, накидываясь на свои жертвы с таким ожесточением, что превращали некоторых в кровавое месиво. Танкреду пришлось сделать над собой усилие, чтобы вспомнить, что он сражается на одной стороне с этими солдатами, что они крестоносцы, воины Христовы. Увидев на лице одного из них, когда тот откинул забрало, безобразную гримасу удовольствия, он почувствовал, как по спине пробежала дрожь отвращения. Совершенно отравленные адреналином люди даже не осознавали, что очень скоро бой примет катастрофический для них оборот.

И в этот момент Танкред понял.

Эта война, на которую он пошел добровольно, была не религиозной, не даже обычной захватнической или колонизационной, а самой настоящей войной на уничтожение. Девятый крестовый поход станет Варфоломеевской ночью Акии Центавра. Всем было очевидно, что, вопреки официальной позиции Ватикана, военные действия не прервутся после того, как будет «освобождено» святилище. Куда вероятнее, что именем Dominium Mundi бароны потребуют всю планету ради расширения собственных территорий, но теперь Танкред понимал, что они хотят ее исключительно для себя! Не будет и речи о том, чтобы делить ее с туземцами! Ни один атамид не переживет эту войну. Акия будет принадлежать только людям.

Для Бога и для дома Дерзай на все, и все тебе простится.

Он уже довольно давно прекратил сражаться, а просто в полной оторопи и прострации шел по улицам. Как же он был наивен! И как виноват! Он стал пособником геноцида, из него сделали монстра-истребителя, достойного самых мрачных страниц человеческой Истории. При этой мысли его охватил гнев, который с силой урагана смел последние иллюзии, как ветер зимой срывает последние листья, еще цепляющиеся за ветки.

С дрожащими от ярости руками, но движимый новой решимостью, он вернулся в начало улицы к своему меха-першу и вскочил в седло. Быстро просмотрев высвеченный ИЛС-системой на внутренней поверхности забрала список, он выбрал нужную частоту и по закрытому каналу вызвал Энгельберта.

– Наводчик! – Он почти кричал. – Доложить обстановку!

Хотя голос Энгельберта доносился сквозь треск и помехи, ответ был ясен:

– Уничтожаем максимум атамидов, лейтенант, но они постоянно прибывают из соседних кварталов. У нас уже двести двадцать четыре убитых и восемьдесят три раненых! Это плохо кончится!

Танкред уже принял решение, и рапорт наводчика его только укрепил. Он вышел на общий канал и рявкнул самым властным тоном:

– Общее отступление! Семьдесят восьмому п/к и всем приданным подразделениям немедленно собраться в точке вывода. Исполнять незамедлительно!

В войсках возникло некоторое замешательство, люди колебались, не понимая, подчиняться ли столь неожиданному приказу. Столкновения внезапно стали не такими ожесточенными, огонь не таким плотным, а крики не такими пронзительными. Даже атамиды отступили, словно почувствовали, что происходит нечто странное.

Один из унтер-офицеров связался с Танкредом по своему каналу:

– Лейтенант, вы хоть понимаете, что делаете? Если вы подтвердите приказ, это может плохо кончиться.

Другой тоже связался, запыхавшийся и явно перевозбужденный:

– Никакого отступления, твою мать! Тут еще кучу говнюков надо ухлопать!

Потом третий:

– Отступайте сами, коли вам вздумалось, черт побери! А нам неохота, чтобы нас тоже разжаловали!

И так далее, и так далее…

Холодным решительным тоном Танкред произнес:

– Богом клянусь, что лично прикончу всех, кто в течение десяти минут не уберется отсюда вместе со своими подразделениями.

Угроза подействовала. Через несколько минут Танкред увидел, как остатки подразделений стягиваются к пункту вывода. Он наблюдал за этим со своего першерона, а множество штабных офицеров одновременно орали ему в уши, что он должен незамедлительно прекратить этот незаконный отход, что всем подразделениям следует вернуться в зону боев, что неподчинение на поле сражения карается…

Танкред сделал долгий вдох, затем выдохнул и, тщательно выделяя каждый слог, ответил им:

– Катитесь гнить в аду. Все катитесь гнить в аду.

После чего отключил свой канал связи.

* * *

По чистой случайности Роберт де Монтгомери стал первым, кто узнал о бунте Танкреда Тарентского.

Как и большинство баронов крестового похода, Роберт практически не покидал штаб-квартиры командного центра армии крестоносцев. Это здание, расположенное в самой высокой точке верхнего плато Нового Иерусалима, объединяло комплекс коммуникационных и командных систем, позволяющих сеньорам руководить сражениями, оставаясь в полной безопасности. Десятки офицеров занимались здесь тем, что передавали указания командирам батальонов, действующих в полевых условиях, одновременно отслеживая постоянно транслирующиеся на их экраны тактические данные.

В центре здания в огромном круглом зале находился пресловутый голографический проектор ISM-3n, который несколькими неделями раньше позволил вывести в небо над войсками гигантское изображение папы. С тех пор проектор использовался по своему изначальному предназначению: обеспечивал военачальникам обзор всех необходимых аспектов театра военных действий, передаваемых либо со спутника, либо с одной из бесчисленных камер, встроенных в боевые экзоскелеты. Но самой поразительной функцией этого сложного оптического механизма была способность проецировать схематизированные тактические изображения, представляющие собой симуляцию течения боя. Возникающие в обширном пространстве зала рельефные картины иногда достигали площади двадцать на двадцать метров, и когда такое случалось, операторы, сидящие вокруг большого кольцевого стола, окружавшего линзу, как будто поглощались всепроникающим световым облаком. Тогда они больше не могли даже видеть изображения, которые сами же и создавали. Но это было, в сущности, не важно – картины предназначались для сеньоров. А те, удобно устроившись в командной надстройке на высоте, не упускали ни грана.

В обычное время здесь царила спокойная и приглушенная атмосфера, но когда шло наступление, напряжение быстро росло, все начинали кричать и метаться, передавая приказы. Несмотря на неяркое освещение, создающее полутьму, голо-проекции могли затопить светом всю штаб-квартиру, до последнего служебного закутка. И в этот день призрачные отсветы, отбрасываемые картинами на стены, выплясывали адскую сарабанду в полном соответствии с воцарившейся в штаб-квартире лихорадочной суматохой. Наступление велось в секторе гробницы Христа.

Маркиз де Вильнёв-Касень вышагивал по широкому круговому коридору первого этажа и надрывался, диктуя свои распоряжения склонившимся над терминалами штабистам с потными лицами, которые, в свою очередь крича в микрофоны, передавали приказы офицерам на фронте. Вильнёв-Касень, маркиз Альта-Серданьи и исполнительный командующий армии крестоносцев, отвечал за воплощение стратегии, выработанной военным Советом. С этой целью ему была предоставлена полная свобода в выборе любой тактики – в той мере, в какой это способствовало достижению определенной Советом конечной цели.

Сидя на диванчике в офицерской надстройке, Роберт с беспокойным видом наблюдал за этим бурлением. Вот уже почти час, как он плохо себя чувствовал. Спазмы в желудке вызывали болезненную дурноту, которая вкупе с жарой и суетой в штаб-квартире стала почти невыносимой. Роберт подозревал, что в этом внезапном недомогании виноват сегодняшний обед в офицерской столовой. Однако остальные вроде бы чувствовали себя нормально. В надежде, что станет лучше, он решил выйти на несколько минут и подышать воздухом.

Спустившись по кольцевому коридору, он вдруг на мгновение представил, что вновь оказался в Версале-2, в большом королевском приемном покое, где придворные и просители всех мастей дожидались, иногда по нескольку дней, чтобы их удостоили аудиенции. Роберту, естественно, ни разу не случалось унижаться подобным ожиданием, но когда он желал, чтобы Филипп IX его принял, так или иначе приходилось пробираться сквозь толпу этих пиявок. И сегодня штаб-квартира с ее сутолокой и сгустившейся нервозностью невольно напомнила ему то место. Несмотря на его положение и известность, многие штабисты в спешке толкали или обгоняли его, даже не извиняясь, так что в конце концов он не выдержал и поймал одного из них за рукав.

– Эй, ты! – крикнул он в ярости.

Человек сделал движение, пытаясь высвободиться из его цепкой хватки, но замер, увидев, кто перед ним.

– Советую быть повнимательней, если не хочешь, чтобы я расквасил тебе физиономию.

– Соблаговолите простить меня, сеньор, – залепетал офицер. – Я вас не заметил… Я бы никогда…

Роберт отпустил его и резко оттолкнул назад. Он бы охотно выместил свой гнев на этом болване, но подступающая тошнота заставила его отказаться от своего желания. Человек пошатнулся и, чтобы не упасть, был вынужден уцепиться за чей-тот рукав. Роберт де Монтгомери бросил на него последний презрительный взгляд и уже направился было к выходу.

В этот момент он различил позади себя очень знакомый голос, который не слышал уже несколько месяцев. В голове мгновенно щелкнуло. Хотя голос едва пробивался сквозь общий шум и был искажен помехами, Роберт узнал бы его среди тысячи других.

«…в аду. Все катитесь гнить в аду».

Танкред Тарентский.

Тут же позабыв про свое недомогание, герцог де Монтгомери развернулся, поискал глазами источник звука и заметил оператора, так уткнувшегося в свой экран, что почти касался его носом. Глаза у того вылезли из орбит, а вены на шее сильно вздулись, настолько он был вне себя.

– Лейтенант! – орал он с пеной у рта. – Вы не можете так поступать! Вы не имеете права! Вы даже не представляете, что с вами будет, если вы немедленно не прекратите отход!

Оттолкнув со своего пути двух человек, Роберт устремился к заходящемуся руганью штабисту, схватил его за плечи и, не церемонясь, отпихнул в кресло.

– Кто это? – прорычал он.

Сбитый с толку штабист выпучил глаза на нависшего над ним орущего человека. Многие головы повернулись в их сторону.

– Кто тот командир подразделения, к которому вы только что обращались? – повторил вопрос Роберт, стараясь держать себя в руках.

– Командир?.. – проговорил штабист, прежде чем понял, что перед ним один из главных баронов крестового похода. – А, хм… Это лейтенант Танкред Тарентский, господин герцог!

– Чем он заслужил такой нагоняй?

– Я очень сожалею, – воскликнул офицер, думая, что совершил ошибку. – Я не должен был говорить в таком тоне, знаю, но…

– Мне глубоко плевать, в каком тоне вы с ним разговаривали! Что он сделал, черт побери!

– Он, хм… нарушил приказ и скомандовал отход своего подразделения и всех остальных, кто работал с ним в связке, то есть сорок четвертого АП, тридцать первого Б, сто третьего Р, и…

– Избавьте меня от подробностей.

– Слушаюсь, господин. Он приказал войскам покинуть театр военных действий под тем предлогом, что в секторе находятся гражданские атамиды…

– Гражданские атики? Именно так он выразился?

У Роберта в голове не укладывалось, как этих скотов можно назвать «гражданскими». Как не укладывалось и то, что его давний враг мог совершить такой промах.

– Он приказал отступить, чтобы не быть вынужденным убивать атамидов?

– Не совсем так, господин герцог. Он пришел к выводу, что воины-атамиды столь ожесточенно защищают сектор, потому что там до сих пор остаются гражданские лица, и что лучше подождать, пока их эвакуируют, и начать новую атаку.

Пожалуй, это было не таким идиотизмом, как могло показаться на первый взгляд.

– А вы что об этом думаете? – спросил Роберт со свойственной ему напористостью.

– Я? – в панике забормотал штабист. – Но я же не…

– Отвечайте, да побыстрей!

– Я… Судя по тактическим данным, бо́льшая часть их подразделений была бы уничтожена в течение приблизительно двадцати минут. В предварительных выкладках недооценили объем подкреплений атамидов в этом секторе. Но приказы маркиза де Вильнёв-Касеня были…

– Да, да, – бросил Роберт, который услышал все, что ему было нужно, и двинулся прочь, оставив ошеломленного штабиста с открытым ртом посередине недоговоренной фразы.

Забыв про свою хворь, Роберт кинулся обратно по лестнице, ведущей в командную надстройку. Нельзя терять ни минуты, не может быть и речи, чтобы он снова упустил свой шанс, как это случилось со смертью Аргана и последовавшим дисциплинарным советом. Влетев вихрем в сосредоточенную атмосферу командного пункта, он привлек к себе неодобрительные взгляды присутствующих сеньоров. Роберт заставил себя держаться более приличествующим образом и направился к Раймунду де Сен-Жилю. Тот, сидя за столом в окружении нескольких генералов, вместе с ними проводил симуляцию ближайших сражений. Световая поверхность стола изображала штабную карту, на которой векторы атак слагались в сложные узоры. Наклонившись к уху графа Тулузского, Роберт прошептал:

– Оставьте эти детские игры, кое-что случилось.

Раздраженный и одновременно заинтригованный Раймунд повернулся к нему, готовый возразить, что на кону в этой «детской игре» тысячи жизней, но что-то в выражении лица его союзника-ультра заставило графа передумать.

– Господа, продолжайте без меня, мне необходимо отлучиться по неотложному делу.

Присутствующие генералы торопливо поднялись, и граф Тулузский покинул собрание.

Оба сеньора отошли на несколько шагов в сторону, подальше от нескромных ушей, и приблизились к ограждению, под которым в центре зала расстилалась гигантская голограмма. Изображение сегодня было таким большим, что Роберту оказалось достаточно протянуть руку, чтобы погрузить ее в картину.

– Что случилось, дорогой друг? У вас взволнованный вид. Что-то не так?

Роберт провел рукой по волосам. Он понимал, что похож на перевозбужденного подростка, но ему было плевать.

– Возможно, мне представился случай поквитаться с этой шавкой Тарентом, – осипшим голосом произнес он.

Раймунд прислонился спиной к перилам и скрестил руки.

– Надо же. Бешеный пес принялся за старое?

– Именно. Представьте себе, по счастливой случайности я только что узнал, что этот идиот приказал своим войскам покинуть поле боя прямо посреди сражения, не подчинившись приказам, отданным в реальном времени контрольной башней.

– Когда это произошло?

– Это происходит прямо сейчас! – воскликнул Роберт с хищной улыбкой на лице. – Я проходил мимо одного из контролеров, когда Тарент прервал связь. На данный момент они только-только приступили к погрузке на транспортные баржи.

Сен-Жиль начинал понимать, с чего Роберт впал в такую экзальтацию.

– Вижу, куда вы клоните. У нас еще есть достаточно времени, чтобы организовать его окончательное падение, верно?

– Это даже слишком просто! В жизни не встречал никого, кто бы подставлялся с таким постоянством. Неприятно признавать, но старый маразматик Урбан Девятый оказался прав: достаточно подождать, чтобы Танкред Тарентский сам вырыл себе могилу! После подобного преступления ничто не поможет ему избежать сурового наказания.

Роберт заговорил чуть тише.

– Но главное, мы не должны повторять прежнюю ошибку и доверять его дисциплинарному совету. На этот раз Танкреда следует отправить прямо под трибунал. А там он будет иметь дело только с военными судьями, и, можете мне поверить, они сожрут его с потрохами.

Уголки губ Сен-Жиля приподнялись, обозначив оскал, похожий на улыбку.

– И я предполагаю, что многих из них вы уже знаете.

Это не было вопросом, так что Роберт просто кивнул.

– А как с Петром Отступником? – вспомнил Сен-Жиль. – Наверное, его лучше уведомить как можно позже, чтобы он не успел ничего предпринять.

– Нет, я не думаю, что об этом стоит беспокоиться. Петр Отступник для нас уже не проблема, он совершенно не контролирует ситуацию. Почти сразу после начала сражений эта война явно перестала его интересовать, и он практически не появляется в командном центре. Как я всегда и говорил, у него нет и половины той силы духа, которая требуется, чтобы возглавлять подобную кампанию. Сегодня, если мне вздумается выстрелить в Танкреда из Т-фарад прямо посреди улицы и при свидетелях, у него не хватит смелости даже просто пожурить меня.

Раймунд раздраженно покачал головой. Как всегда, Роберт перегибал палку. Конечно, в последние недели духовный лидер крестового похода необъяснимым образом самоустранился от дел, но отнюдь не отправился на скамейку запасных. Раймунд начинал опасаться, как бы Роберт, что частенько случалось, не наделал глупостей.

– Остерегайтесь его недооценить, – наставительно произнес он. – Полагаю, мы не должны забывать о…

– Да, да, разумеется, – нетерпеливо прервал его Роберт, – для порядка я предупрежу его. Но под каким предлогом он сможет возражать против военного трибунала? Это самое меньшее, что мы можем сделать после подобного неповиновения властям.

Графу Тулузскому вдруг как будто стало не по себе.

– Разумеется. Однако следует постараться, чтобы этот трибунал не выявил возможные, хм… необоснованные решения исполнительного командования.

Роберт не удержался от смеха.

– Возможные необоснованные решения? – повторил он, передразнивая своего собеседника. – Вы, конечно же, намекаете на катастрофическое командование вашего шурина, не так ли?

Не оценив иронии, Раймунд почувствовал, как у него загорелись щеки, но Роберт и не думал останавливаться.

– Следует все же признать, что Вильнёв-Касень с самого начала этой кампании проявляет свою вопиющую некомпетентность. Если бы дело касалось меня, я бы не доверил ему даже полицейского отделения в одной из моих деревень.

Лицо Раймунда побагровело. Роберт решил провернуть нож поглубже в ране; неутолимая потребность отыгрываться на всех, будь то даже на собственном союзнике, была сильнее его.

– Если бы полевые офицеры постоянно не исправляли убогость его тактических решений, мы бы наверняка уже проиграли войну. Кстати, я удивляюсь, почему другие бароны еще не потребовали его голову… Возможно, исключительно благодаря моей поддержке, которую я ему оказываю, чтобы доставить вам удовольствие, не так ли?

Сен-Жиль готов был взорваться. Но сдержался и ответил, запинаясь:

– Да, гм… Допускаю, что он, возможно, не идеальная кандидатура на этот пост. Но в конечном счете он лишь посредник между нами и войсками. Общую стратегию определяют сеньоры.

– Разумеется, – согласился Роберт с деланой игривостью. – Значит, я могу рассчитывать на вас, чтобы применить мою стратегию в отношении Танкреда Тарентского?

– Ну разумеется, мой дорогой Роберт, – ответил Раймунд с улыбкой, которая обратила бы в бегство ядовитую змею. – Неужели вы в этом когда-нибудь сомневались?

* * *

– Ради всего святого! – воскликнул Петр Пустынник. – Кто придумал натянуть эту ужасную желтую простынь там наверху?

– Я, отец мой, – боязливо признался дьякон. – Вы велели прикрыть металлические перегородки, чтобы они не портили вид хоров.

– Я велел повесить драпировки или какую-нибудь ткань, чтобы придать немного достоинства и красоты этой скромной церкви! А не прилаживать грязные тряпки. Уберите немедленно эту рвань из моей церкви, пока я вас самого там не подвесил!

Перепуганный дьякон немедленно отправился на поиски подходящей ткани.

Петр Пустынник совершенно измучился. Он ненавидел эту сборную конструкцию, которую лагерные архитекторы имели дерзость называть «церковью». Разумеется, она была самым большим культовым сооружением Нового Иерусалима, но, как и все остальные, оставалась простой конструкцией из металлических пластин и термобетона, наскоро сооруженной для удовлетворения религиозных потребностей солдат. Все человеческие и материальные ресурсы в приоритетном порядке были, разумеется, задействованы в сражениях.

Петр был решительно настроен придать этой церкви достойный вид, чтобы провести в ней торжественную церемонию во славу освобождения гробницы Христовой. Как ему сказали, войска, скорее всего, достигнут цели приблизительно через двадцать четыре часа. А значит, для того, чтобы завершить задуманное, остаются только сегодняшний вечер и завтрашнее утро.

– Вы, там! Выровняйте как следует места сеньоров в первом ряду! Или вы хотите, чтобы кто-то из них отчитал вас прямо во время церемонии?

Ничего не получится. Как он ни бейся, церковь так и останется грязным сараем. Она безнадежна. Впрочем, как безнадежен и весь девятый крестовый поход!

Высадившись сорок два дня назад на эту планету вместе со всей гигантской армией, единой в своем искреннем порыве осуществить Божественную волю, он почувствовал себя перерожденным, словно Иисус на горе Фавор. Совсем скоро священные когорты двинутся вперед и освободят святые места от оскверняющего присутствия языческих тварей. Воодушевляющая перспектива, тем более что именно он, Петр Амьенский по прозвищу Пустынник, благополучно привел эти сотни тысяч мужчин и женщин сюда, в их землю обетованную.

Разумеется, он не принимал себя за Моисея, да и Акия Центавра имела мало общего с его представлением о Святой земле; однако, оставаясь лишь военным лагерем, Новый Иерусалим был его колонией. Аванпостом в новом мире, который он дарил человечеству в конце своего пути. Какой восторг!

И вначале все шло замечательно. Технически высадка прошла согласно всем расчетам, и на протяжении всей этой непростой операции атамиды никак не проявились. Затем с поразительной быстротой был возведен лагерь. Сколько он ни сидел вместе с ведущими инженерами над планами развертывания, он так до конца и не осознал, до какой степени тщательной должна была быть организация, чтобы они уложились в столь короткие сроки. За исключением странного падения морального духа войск, отмеченного Нод-2, в силу чего потребовалось отчасти импровизированное выступление Урбана IX, а затем прискорбного бегства насильно мобилизованных, прибытие на Акию армии крестоносцев достойно быть воспетым поэтами.

Потом началась война.

Петр Пустынник считал себя человеком Божьим. И готов был служить Ему так, как Он сочтет нужным. Если бы Господь повелел ему провести всю жизнь в глухом монастыре за чтением молитв, он бы исполнил Его волю с радостью в сердце. Но Всевышний приказал ему собрать армию и идти на Акию. И Петру пришлось приноровиться к военным реалиям.

В первое время все было не так уж плохо. Он наблюдал за развитием событий из контрольной башни и высказывал свое мнение относительно выбора стратегии, иногда обращаясь за разъяснениями по поводу тех или иных военных необходимостей. Потом мало-помалу он начал замечать, что сеньоры все меньше скрывают раздражение, которое вызывают у них его замечания неофита. Он оказался в весьма неловком положении. Или ему придется использовать свою власть, чтобы заставить баронов подчиняться его мнению – а он был достаточно умен, чтобы осознавать собственное невежество в военных материях, – или же он должен смириться с мыслью, что, конечно, остается главой и духовным лидером крестового похода, но войну здесь ведут сеньоры. И вот, не желая рисковать постоянными конфликтами в контрольной башне, он предпочел постепенное самоустранение.

Тогда он подумал, что мог бы придать своим притязаниям больше веса, если бы сам отправился на фронт. Так что он сблизился с Годфруа Бульонским, который регулярно оставлял штаб-квартиру, чтобы присоединиться к войскам, и довел до его сведения свои намерения. Тот попытался его отговорить.

– Поверьте, отец мой, фронт не место для людей вроде вас, – сказал он.

Но Петр настоял и на следующий день оказался в арьергарде кавалерийского отряда бок о бок с фламандским сеньором.

То, что он тогда увидел, убедило его, что Годфруа Бульонский был прав. Здесь ему не место. Он уже, конечно же, знал, что война, даже священная, всегда бойня. Однако одно дело знать, и совсем другое – увидеть собственными глазами. Пусть крестоносцы сражались против нечеловеческих существ, в тот день ему показалось, что невозможно примирить первую заповедь и варварское зрелище, которое ему открылось.

И что-то в нем надломилось – качество, всегда бывшее его силой, которое он считал непоколебимым и неразрушимым: его вера в себя. В тот день он понял, что, несмотря на все добровольные жертвы, принесенные ради того, чтобы оказаться здесь, несмотря на внутреннее отступничество, на которое ему пришлось пойти, он ни в коем случае не должен был соглашаться встать во главе этой неправедной кампании.

Когда три года назад во время тайной встречи папа предложил назначить его Préteur pérégrin, понтифику пришлось открыть ему некие секретные мотивы, которые и толкнули Ватикан объявить крестовый поход. И эти мотивы были столь шокирующими, что Петр сначала отказывался в них поверить. Потом, и именно в силу основополагающего характера этих мотивов, он позволил Урбану убедить себя, что в интересах НХИ и христианства в целом он должен согласиться поставить свой огромный талант духовного вождя на службу крестовому походу. Ставка была такова – «Ни больше ни меньше как выживание нашей святой матери Церкви», сказал папа – что только истинный христианин, человек глубокой веры, мог довести эту кампанию до конца, в том числе и в самых конфиденциальных ее аспектах. Петру пришлось призвать всю свою волю, чтобы преодолеть охватившее его смятение, а поскольку воля его была сильна, то в конце концов он прекрасно вжился в новую роль.

Однако, столкнувшись лицом к лицу с неприкрытой жестокостью этой войны, с массовым убийством атамидов, он сломался.

Да, Годфруа был прав, здесь ему не место.

И тогда он опустил руки и отступился. Отказался использовать свое духовное влияние на этот крестовый поход. Сеньоры считают себя специалистами в ведении войны – да будет так! Отныне он оставил за ними эту зловещую привилегию и посвятил себя исключительно религиозным вопросам.

Сделав свой выбор, он почувствовал облегчение. Хотя это привело к тому, что его собственная значимость в цепочке принятия решений пошла на убыль, хотя ему практически не давали никакой возможности управлять и внедрять свою новую религиозную юрисдикцию, чувствовал он себя отныне лучше. На своем месте.

А потому, когда запищал мессенджер и он увидел, что вызов исходит от Роберта де Монтгомери, Петр заколебался, прежде чем ответить. Что бы ни хотел сообщить ему этот человек, это не сулило ничего хорошего ни ему самому, ни, впрочем, никому другому.

Скрепя сердце он коснулся большим пальцем экрана крошечного аппарата. Там мгновенно появилось напряженное лицо и блестящие глаза Роберта.

– А, отец мой! – напористо заговорил он. – Мое почтение. Я опасался, что вы окажетесь заняты.

– Так оно и есть, господин герцог, – ответил Петр довольно сухо, но не желая показаться невежливым. – Я завершаю убранство того, что наши инженеры имели наглость назвать собором.

Хотя раньше он называл Монтгомери просто по имени – прекрасно зная, что того это раздражает, – теперь он чувствовал себя обязанным величать его полным титулом. По закону сообщающихся сосудов после его негласной опалы потерянное Пустынником влияние в этом походе перешло к герцогу Нормандскому. Ничего официального в этом не было, лишь реальное положение вещей, которое почти все принимали как данность.

– Успокойтесь, дорогой Петр, я уверен, что, как только последние важные сражения, которые мы сейчас ведем, будут выиграны, Совет проголосует за увеличение выделяемых вам средств, чтобы вы смогли дать Новому Иерусалиму тот собор, которого он заслуживает.

Я могу заставить Совет проголосовать за все, что мне угодно! Я все еще глава этого проклятого крестового похода! – чуть было не ответил Петр.

– Полагаю, вы со мной связались не ради этого, дорогой Роберт. Надеюсь, вы не хотите сообщить мне, что святилище уже освобождено? Мы абсолютно не готовы к церемонии! И совершенно исключено, чтобы мы отмечали подобное событие в месте, столь… недостойном Господа.

– Нет, не волнуйтесь. Согласно нашим симуляциям, святилище падет завтра после полудня, и прогнозу можно верить. Так что у вас еще есть время должным образом подготовиться к этому событию.

Это вам так кажется!

– На самом деле, – продолжил Роберт, – я вам звоню по другому поводу. Танкред Тарентский снова заставил говорить о себе. Сегодня он позволил себе серьезное неповиновение приказам и увлек за собой в этом бунте несколько подразделений. Думаю, вы согласитесь со мной, что на этот раз его следует примерно наказать. На прошлом заседании совет был к нему милосерден и решил дать ему последний шанс. Очевидно, он им не воспользовался и взялся за старое, причем еще более предосудительным образом. И теперь мы вынуждены передать его военному трибуналу. Предполагаю, что вы разделите эту точку зрения, отец мой.

Все начинается по новой!

Петр поверить не мог. Один раз ему уже пришлось распутывать этот отвратительный клубок политических интриг, что стало для него истинным мучением. Представить только, что все придется проделать снова и опять чувствовать себя канатоходцем над озером, кишащим акулами… От этой мысли у него свело желудок.

– Я… Мне требуется некоторое время, чтобы это обдумать…

– К сожалению, времени у нас практически не осталось, дорогой Петр. Нравится нам это или нет, но для войск Тарент герой. Несмотря на свою преступную недисциплинированность, он обладает редкими боевыми талантами, и люди им восхищаются. Его бунт и передача дела в трибунал рискуют губительно повлиять на моральный дух солдат. Между прочим, хоть он бесчестно не подчинился приказам, но он так же, возможно, спас сотни жизней от последствий… нового промаха Вильнёв-Касеня. Я знаю, что Раймунду де Сен-Жилю ни в коем случае не следовало кооптировать своего шурина на столь значимый пост, но что сделано, то сделано. По всем этим причинам действовать следует быстро и провести суд над Танкредом Тарентским в ближайшие часы, пока основная масса солдат еще на фронте. К тому же Годфруа Бульонский и Боэмунд, которые никогда не упускают случая покрасоваться на поле боя, тоже там. Таким образом, нам предоставляется случай, не вызывая особых волнений, раз и навсегда покончить с этим непокорным субъектом.

Какая тирада! Значит, они разыграют тот же спектакль. Столкнутся те же сферы влияния, и Роберт снова попытается смыть давнее оскорбление и повергнуть старого врага. Претор понял, что сейчас у него появилась возможность вернуть утраченное влияние и вновь утвердить свою власть в крестовом походе. Кстати, именно это он и читал в беспокойном взгляде Роберта. Герцог, конечно же, не сдастся, если Петр снова вступит в борьбу. Однако у него-то законной власти нет. Именно Петр Пустынник является верховным магистратом крестового похода, его Praetor peregrini.

Но эта мысль, мелькнувшая в его мозгу со скоростью молнии, так же быстро и угасла. Петру стали чужды подобные истории. Политические махинации были ему отныне совершенно безразличны. Аристократы больше всего любят рвать друг друга на куски, ну и на здоровье! Он выше этого. Он человек Божий.

– Возможно, я… – начал он, не очень понимая, что хочет сказать.

Наверняка его замешательство не осталось незамеченным, потому что на лице герцога он уловил мимолетную победную улыбку. Как ни странно, этот знак презрения, который прежде вызвал бы вспышку гнева, совершенно не задел Петра. Он вдруг почувствовал, что устал. Им владело единственное желание – заняться своим псевдособором и чтобы все от него отстали.

– Да, вы правы, господин герцог. Поступайте, как считаете нужным.

* * *

По-прежнему удерживаемые мощным магнитным полем на высоте двадцати метров над землей транспортные войсковые баржи поднимались вдоль длинного пандуса, чтобы проникнуть в Новый Иерусалим через южные ворота. К середине дня песчаная буря улеглась достаточно, чтобы солнце снова могло метать свои испепеляющие лучи в город крестоносцев.

Больше половины мест в кабинах остались свободными. Никто не осмелился спросить о количестве убитых, но как минимум триста человек сложили головы в сражении. Горячка боя спала, и теперь в рядах царила тягостная тишина. Ни у кого не лежало сердце ни рассказывать о своих подвигах, ни даже громко шутить, как это часто делают возвращающиеся с фронта солдаты, чтобы убедиться, что они точно живы. Теперь все понимали, что, если бы не приказ об отходе, никто из них не выбрался бы. А главное, воспоминания о злодеяниях, которые они совершали в разгар сражения, оставляли во рту привкус горечи. Осознание того, с какой ошеломляющей легкостью может порваться ваша цивилизованная оболочка, уступив место свирепому звериному обличью, здорово выбивала из равновесия.

Если в этот день массированного наступления на улицах Нового Иерусалима народа почти не было, то на посадочной площадке, напротив, были развернуты солидные силы военной полиции, ожидающие возвращения подразделений под командованием Танкреда Тарентского.

Льето, во время посадочного маневрирования летательного аппарата поглядывавший на землю через иллюминатор кабины, восхищенно присвистнул:

– Они приняли крутые меры. На этот раз ты их действительно допек.

Танкред бросил взгляд наружу и обратился к другу:

– Обещай, что будешь держаться в стороне, Льето. Ничем хорошим эта история не закончится.

Фламандец исподлобья глянул на нормандца.

– Ты предлагаешь мне бросить друга? Ты предлагаешь мне плюнуть на участь брата?

Танкреда захлестнула буря эмоций, к глазам подступили слезы. Следующие часы наверняка будут для него очень мучительными, и подобное проявление настоящей дружбы стало большой поддержкой.

– Я прошу тебя не рисковать из-за меня своим будущим. Никто меня не заставлял принимать такое решение, и я один должен нести за него ответственность.

Когда расположенный в задней части аппарата входной люк баржи открылся и опустился вниз, превратившись в трап, Танкред встал со своего места, не дав Льето времени ответить. Он слишком хорошо знал, что молодой человек так легко не сдастся и не согласится наблюдать сложа руки.

Лейтенант первым покинул челнок и, расправив плечи, решительным шагом спустился по трапу. В голове у него в этот момент было совершенно пусто, и ему казалось, что он действует автоматически. Следом вышли люди из 78-го и пошли за ним, бросая недобрые взгляды на выстроившихся вокруг бойцов военной полиции. Солдаты других подразделений тоже покидали свои баржи и начинали собираться вокруг них.

Не дожидаясь приглашения, Танкред направился к стоявшему у трапа капитану полиции. Тот коротко отсалютовал и сказал:

– Лейтенант Тарентский, думаю, вы знаете, зачем мы здесь?

– Да, мой капитан, – коротко кивнув, ответил Танкред. – Выполняйте свою работу, я не окажу сопротивления.

– Спасибо, лейтенант, – с явным облегчением выдохнул офицер.

Двое полицейских приблизились к Танкреду, чтобы забрать у него оружие. Он отдал, не дрогнув.

– Мы также должны изъять наступательные элементы вашего «Вейнер-Никова», мой лейтенант, – добавил один из военных полицейских с некоторым смущением. – Они тоже считаются боевым снаряжением и…

– А не проще ли мне снять весь экзоскелет?

– Нет, – возразил капитан, тревожным взглядом окинув собирающуюся вокруг них толпу. – Это займет слишком много времени, а мне бы хотелось как можно быстрее покинуть летное поле.

– Понятно, – кивнул Танкред.

Полицейские принялись за извлечение встроенного в боевой комбинезон оружия. Операция заняла несколько минут, и солдаты, которые уже заканчивали высадку из барж, собрались вокруг и наблюдали за этим невеселым зрелищем. Снова поднялся ветер, а с ним и песок, с потрескиванием секущий экзоскелеты.

В какой-то момент кое-кто возмутился происходящим, и послышались протестующие возгласы:

– Нельзя так обращаться с солдатом!

– Тем более с героем войны, как он!

– Вы все, вместе взятые, ему в подметки не годитесь!

– Он всех нас спас, а вы так встречаете его возвращение?

– Лучше бы шли сражаться на фронт, чем накидываться на себе подобных!

Хотя атмосфера накалялась, солдаты все еще держались на расстоянии от взвода военной полиции. И все же, когда капитан подошел к Танкреду со специальными наручниками, блокирующими экзоскафандр, они дали волю гневу. В поднявшемся возмущенном хоре один голос перекрыл все остальные.

– Да черт вас побери, не наденете же вы на него наручники, как на простого преступника!

Это был Льето. Он не только заговорил, но и вышел вперед, и при виде его мощной фигуры несколько полицейских инстинктивно отступили. За ним с крепко сжатыми поднятыми кулаками двинулись другие солдаты, явно настроенные перейти в рукопашную.

– Сволочи, никакого уважения!

– Мы же такого не допустим, парни?

– Отпустите его немедленно!

– Вы его не уведете!

Капитан в замешательстве замер перед Танкредом.

– На вашем месте, – тихо сказал ему Танкред, – я бы забыл про наручники.

Полицейский выпрямился и огляделся вокруг. Под его началом было приблизительно столько же людей, сколько оставалось от 78-го, но на солдат это как будто не производило никакого впечатления, а некоторые уже достали из ножен оружие. Но главное, оцеплявший их полицейский кордон сам в свою очередь был оцеплен другими подразделениями группы, солдаты которых, пусть и не такие разгоряченные, вели себя не менее враждебно. Капитан чувствовал, что ситуация в любую секунду рискует выйти из-под контроля.

– Вы можете что-нибудь сделать? – спросил он Танкреда.

– Для начала уберите наручники, – ответил тот.

Офицер, достаточно опытный, чтобы понимать, что в некоторых случаях лучше не спорить, снова убрал наручники в карман, потом отошел на несколько шагов и знаком приказал двум своим людям, державшим Танкреда за руки, поступить так же.

Лейтенант 78-го п/к тут же повернулся к своему подразделению и сказал достаточно громко, чтобы его услышали все:

– Солдаты, слушайте меня!

Когда люди увидели, что их командир свободен в своих движениях, волнение немного улеглось.

– Солдаты! – продолжал Танкред. – Ваша поддержка очень важна для меня и доказывает, я не напрасно горжусь вами! Вы лучшее подразделение, которым я когда-либо командовал, и я не хочу, чтобы такие достойные люди, как вы, расплачивались за решение, которое я принял вполне сознательно. Это не ваш бой, друзья мои! Дайте полицейским выполнить полученные ими приказы, они не больше, чем вы, ответственны за ошибки наших военачальников!

Раздались кое-какие недовольные голоса, но его слов оказалось достаточно, чтобы напряжение спало. Льето, не двигаясь с места, с печальным и покорным видом смотрел на друга.

– Спасибо, – сказал капитан полиции, снова приближаясь к своему пленнику. – Мне бы хотелось, чтобы все прошло без осложнений.

Танкред повернулся к нему лицом.

– Тогда не будем мешкать, – бросил он устало.

– Вы наверняка чертовски хороший офицер, раз ваши люди так вас уважают. Уверен, что вся эта история простое недоразумение и вы очень скоро к ним вернетесь.

– Боюсь, что нет, – проговорил нормандец глухим от волнения голосом. – Это что угодно, но только не недоразумение.

Глядя прямо перед собой со странно отсутствующим видом, Танкред покинул летное поле в окружении целого подразделения военной полиции. Солдаты расступались, чтобы пропустить их, – без единого возгласа протеста, без единого угрожающего жеста. Внезапно позади, у трапа раздался голос. Это был прапорщик Юбер.

– Солдаты, в честь лейтенанта, по моей команде, смирно!

Звучные хлопки семтаковых перчаток по боевому оружию слились в мощную канонаду, когда солдаты вставали по стойке смирно. Приказу прапорщика подчинились все подразделения.

Камера была маленькой и неудобной, но по сравнению с земными тюремными стандартами НХИ это был номер люкс. Три метра на три, с небольшим окошком наверху, куда просачивался дневной свет, нормальная койка, вполне пристойный туалетный уголок, панель Интра и даже стол с письменными принадлежностями. Танкред был удивлен.

Тем лучше, подумал он, неизвестно, сколько времени я здесь проведу в ожидании суда.

Он бы с удовольствием прилег, чтобы немного передохнуть, но ему пока так и не предоставили возможности снять боевой экзоскелет, а Танкред был уверен, что койка не выдержит такого веса. А уж стул возле стола и подавно. За неимением лучшего он прислонился спиной к стене, сполз вниз, пока не оказался в сидячем положении, и отключил сервомоторы скафандра. Теперь он мог расслабить мускулы, усевшись внутри комбинезона, ставшего жестким.

Закрыв глаза и медленно дыша, Танкред наконец позволил себе поразмышлять над случившимся. Больше всего лейтенанта удивляло собственное расположение духа: он чувствовал себя хорошо, вместо того чтобы чувствовать себя как нельзя плохо. По крайней мере настолько же плохо, как после разжалования на дисциплинарном совете, ведь то, что его ждет, будет, без сомнения, еще хуже. Однако ему было до странности хорошо. В сущности, он даже испытывал облегчение.

Я давно уже должен был это сделать. Все последние пятнадцать лет я убеждал себя, что создан для войны, хотя всем сердцем, всем своим существом ненавидел ее.

Он всегда играл какую-то роль. Роль идеального воина, роль доброго христианина, роль наследника знатной семьи, которому уготовано блестящее будущее, роль рыцарского героя с благородными помыслами. Целый хоровод персонажей, который кружился вокруг его истинной личности, по-настоящему не приближаясь к нему.

И вот сегодня на улицах столицы Акии Центавра все разлетелось вдребезги. Из прежних персонажей не уцелел ни один. После долгих лет, когда он выбивался из сил, стараясь сохранить хрупкое равновесие, эта абстракция вдруг потеряла всякую важность в его глазах. Остался только он сам. Танкред.

Его военная карьера закончена. Это очевидно. Каков бы ни был исход суда, ему больше никогда не позволят занимать ни один пост в действующей армии. И тем не менее, если три с половиной месяца назад разжалование и лишение военных наград погрузили его в самую глубокую скорбь, сегодня благодаря какому-то чуду, тайной которого владеет только человеческий мозг, окончательный крах военной карьеры вызывал лишь полное безразличие. И облегчение.

Конечно, придется объяснять необъяснимое семье, и отец будет смертельно огорчен. Придется также выдержать и колкие взгляды общества. Но вскоре для него начнется новая жизнь. Сначала он понесет наказание за свое неповиновение, потом проведет как минимум несколько месяцев в тюрьме. Однако вполне вероятно, что его прошлые заслуги и происхождение позволят ему избежать слишком суровой кары. А потом, после окончания кампании, останется только дождаться возвращения «Святого Михаила» на Землю и…

Внезапно эта мысль была вытеснена другой, неизмеримо более сильной. Мыслью, которая мелькнула у него в сознании, едва он отдал приказ о незаконном отходе, и которую с тех пор тщательно подавлял, чтобы она не мешала ему думать.

Клоринда.

Волна боли поднялась и едва не затопила его.

Не сейчас! Не думай о ней!

Танкред заставил свои мысли вернуться в прежнее русло.

Когда полет закончится, ему будет немногим больше тридцати шести, и в новой жизни перед ним откроются все возможности. Может даже, он станет управляющим родового имения, как однажды в шутку посоветовала Ниса! Не стоит обманываться, подобное преображение было бы из ряда вон выходящим. Профессиональные солдаты редко оказываются способны без проблем вернуться к мирной жизни. Какая-то часть их существа навсегда остается на полях сражений. Но Танкред был готов. Эта перспектива возбуждала его.

Однако существовала еще одна сторона проблемы, и она омрачала его внезапный энтузиазм. Он предоставит атамидов их трагической судьбе. Машина крестовой войны перемелет эту цивилизацию, а он ничего не сделает, чтобы противостоять этому не имеющему никакого оправдания холокосту. Но в конце концов, что он может в одиночку против христианских армий? Уж ему ли не знать, что практически ни один солдат ни разу не выкажет ни малейшего сочувствия к этим созданиям. Никогда никто не признает за ними хотя бы права на существование!

Но я же не несу ответственности за их несчастье! Мне самому теперь придется защищаться от этой армии и…

Клоринда.

И снова, как удар кулаком, на него обрушилась мысль, которую он несколько часов не подпускал к себе.

Клоринда.

После того что случилось, она никогда не захочет с ним даже заговорить, не то что встретиться!

Не думай об этом!

Ценой еще одного усилия он попытался вновь обуздать эту мысль. Слишком рано позволить ей заполнить его рассудок. В ближайшее время ему понадобятся все его душевные силы, чтобы противостоять…

– Ну и каково это – все потерять?

Танкред вздрогнул. Повернул голову в сторону раздавшегося голоса. По другую сторону перегородки из двухатомного стекла, из которой состояла выходящая в коридор стена камеры, находился Роберт де Монтгомери.

Выправку герцога Нормандского подчеркивал его украшенный фамильным гербом мундир НХИ. Идеально постриженная черная борода по-прежнему обрамляла его тяжелую челюсть, придавая волевой вид, и он казался как никогда в форме – возможно, его бодрила атмосфера войны, которую он так любил. Однако те немногие, кто оказывался способен достаточно долго выдержать его взгляд, могли заметить в нем проблеск чуть безумной взвинченности, из-за которой создавалось впечатление, что в любую секунду и без всякого повода герцог может взорваться.

Увидев своего старого врага, Танкред упал духом. Это был последний человек, которого сейчас ему хотелось бы видеть. Он устало дернул клапан, высвобождающий сочленения экзоскелета, снова обрел свободу движений, медленно поднялся с пола и подошел к стеклянной перегородке.

Облаченный в доспехи Танкред выглядел впечатляюще, а от каждого его шага сотрясался термобетонный пол. Но Роберт де Монтгомери даже не моргнул при его приближении.

– Не стоило тебе восставать против меня, жалкий пес! – надменно выплюнул он. – Вот куда это тебя привело.

– Я никогда не сожалею о своих поступках, – медленно произнес Танкред, размышляя, что еще задумал герцог. – Только время зря терять.

Роберт издал сухой смешок.

– Никогда не сожалеешь о своих поступках, да? Очень может быть, что скоро это изменится. Сегодня я с тобой наконец-то покончу. Раздавлю сапогом, а потом навсегда о тебе забуду, потому что ты станешь ничем.

Слегка встревоженный, Танкред нахмурился. Он достаточно хорошо знал этого змея, чтобы понимать, когда тот заранее ликует в предвкушении очередной подлости.

– Что вы еще задумали, предатель? Еще не задохнулись собственной злобой?

– Ц-ц-ц, – пощелкал языком Роберт, изобразив огорчение. – Так не разговаривают с герцогом французского королевства. Я всего лишь решил нанести тебе визит вежливости. В конце концов, мы же соседи, не так ли?

Танкред сделал над собой усилие, чтобы успокоиться.

– К несчастью, да. Я знаю, вы надеетесь, что моя опала позволит вам наложить руку на владения моих родителей, но не слишком на это рассчитывайте. Отныне я решил сам заняться этим делом.

Роберт расхохотался.

– Метавоин станет крестьянином, – ухмыльнулся он, утирая слезу. – Вот уж действительно редкое зрелище! Хотелось бы мне посмотреть, как ты проводишь свои дни по самую задницу в грязи, но, к сожалению, я буду лишен такого удовольствия. Видишь ли, я не знаю, что на тебя нашло во время боя, и уж тем более не знаю, как ты себе воображал дальнейшее, но в одном я уверен: ты не скоро увидишь родные нормандские пастбища!

Танкреду вдруг показалось, что вся кровь отхлынула от мозга, словно он слишком резко вскочил на ноги. Волна гнева застучала в висках.

– Какой еще заговор вы сплели? – вскричал он, ударив перчаткой по стеклянной перегородке.

Бронированное стекло едва дрогнуло, однако на сей раз Роберт невольно отпрянул на шаг.

– Заговор… слишком сильно сказано для такой ничтожной личности! – ответил он, стараясь обрести прежнюю уверенность. – Заговор замышляют, чтобы свергнуть короля. Для шавки вроде тебя достаточно дернуть за несколько ниточек, назначить правильных судей и немного ускорить события.

Танкред почувствовал, как заледенело сердце: он слишком хорошо понял замысел герцога.

– Ах да, на самом деле я зашел сказать, что тебя будут судить за государственную измену через… – он сделал вид, что сверяется с часами на наручном мессенджере, – почти через два часа! – жизнерадостно закончил он. – Так что у тебя достаточно времени, чтобы подготовиться к защите, верно?

И он захохотал пуще прежнего.

Собрать трибунал за несколько часов – маневр понятен. Роберт задействовал все свои связи, чтобы выбрать доверенных судей и провести процесс немедленно, прежде чем возможные союзники Танкреда вернутся с фронта. А когда приговор будет вынесен, никто уже не сможет его отменить. Роберт был решительно настроен окончательно свести с ним счеты. Чудовищная ярость овладела Танкредом.

– НЕТ! – изо всех сил заорал он, снова нанося удар в прозрачную перегородку.

Роберт вздрогнул и отскочил, едва удержавшись на ногах. Он побледнел, и его язвительная улыбка исчезла.

– И часто мы, взлетев под облака, Летим стремглав в ужаснейшую бездну[10], – сквозь стиснутые зубы прорычал Танкред, глядя прямо в глаза своему врагу.

– Ты не мог бы выбрать цитаты, более подходящей к твоему положению, – усмехнулся Роберт.

Устремленные на него глаза метавоина заставили герцога задрожать.

– Я имел в виду не себя, – медленно произнес Танкред.

* * *

Подобно пантере на своем гербе, Клоринда лихорадочно металась по казарме, поджидая, пока на панели Интрасвязи появятся хоть какие-то новости из суда над Танкредом в военном трибунале. Было семь вечера.

День начался плохо, так как из-за того, что она считалась выздоравливающей, ей в то же утро запретили отправиться на фронт. Стараясь ничем не выдать своего разочарования, она пожелала удачи боевым подругам, когда те со смехом рассаживались по военным транспортникам, от души радуясь, что примут участие в столь ожидаемом наступлении, призванном освободить святилище.

Она дождалась, пока баржи исчезнут из вида, а потом вернулась в казарму. Там, оставшись одна, она дала волю гневу, сломав стул о бетонный пол и крича от бессильной злобы. Зашедшая как раз в этот момент в барак старшина Геновева – матрона, которую амазонки ненавидели всей душой, – устроила ей жуткий разнос, после чего в качестве наказания запретила до завтра покидать расположение части.

А потому Клоринда, пребывая в крайнем раздражении, вынуждена была долгие часы томиться в спальне своего подразделения, непрестанно мусоля несправедливость, жертвой которой оказалась. Черт побери, конечно, она еще выздоравливающая, но ведь она мета! По ее мнению, это могло бы дать ей право, пусть даже несколько ослабленной, принять участие в сражении. Слава богу, Жермандьера, тоже обреченная на вынужденный отдых после сравнительно легкого ранения, составила ей компанию на добрую часть дня.

Чтобы убить время, они поиграли в разные игры, в том числе в разновидность «Черного пастуха», очень популярную сейчас в армии, потом читали по очереди вслух баллады Франсуа Вийона, любимого поэта Жермандьеры. Ближе к вечеру, исчерпав все идеи, чем бы себя занять, они в конце концов включили висевшую в общей спальне панель Интра и стали смотреть идущие по ней идиотские программы. Ближе к шести часам, когда она почти задремала, Клоринда вдруг услышала имя человека, которого любила. Она вздрогнула, словно получив электрический разряд, и потрясла головой, прогоняя сонливость.

«…Тарентский, знаменитый метавоин, снова предстанет перед военным судом, – говорил комментатор, читая экстренные сообщения на Интра. – Этим утром, командуя своими солдатами во время решающего штурма в окрестностях гробницы Христа, он без разрешения приказал отступить. Все обстоятельства событий еще не ясны, однако представляется установленным, что, в силу напряженности схватки, лейтенант Тарентский предпочел оставить поле боя, а не продолжить сражение».

– Господи, нет! – выдохнула Клоринда.

«По этой причине военная полиция задержала его по возвращении в Новый Иерусалим, и сегодня же вечером он предстанет перед военным трибуналом. Разумеется, мы сообщим вам о вынесенном приговоре».

– Нет! – повторила Клоринда дрожащим голосом.

Жермандьера вскочила и выключила панель. В спальне повисло молчание.

Клоринда не могла опомниться. То, что она услышала, означало, что ее жизнь попросту пошла под откос.

Она любила Танкреда больше всего на свете и в это мгновение поняла, что, несмотря на их последнюю размолвку, приложила бы все усилия, пошла бы на любые уступки, лишь бы провести остаток жизни рядом с ним. И вот она внезапно узнает, что за неповиновение мужчина ее жизни проведет ближайшие годы в тюрьме, а следовательно, будет окончательно отчислен из армии. А как же она, посвятившая себя карьере солдата и счастливая тем, что нашла кого-то, столь похожего на нее? И этого человека теперь будут считать предателем и трусом. Парией!

– Мне так жаль, – проговорила Жермандьера. – Я…

Ее голос прервался, она не знала, что добавить. Клоринда выглядела совершенно потерянной, ее взор блуждал, ни на чем не останавливаясь.

Итальянка была уверена, что Танкред не может быть виновен. Никогда истинный солдат вроде него не ослушался бы прямого приказа. Значит, у него была веская причина, что и разъяснится на суде. Суд… При этой мысли ее сердце сжалось. Трибуналы, особенно в разгар войны, отнюдь не славились тонкостью суждений и уж тем более милосердием. Попасть под трибунал уже означало быть осужденным.

– Почему все произошло так быстро? – вдруг воскликнула она, так что Жермандьера вздрогнула. – Я даже не успею навестить его перед началом заседания!

– А может, еще успеешь, – заметила ее подруга. – Если поторопишься, может, тебе и повезет!

Клоринда взглянула на нее с новой надеждой в глазах:

– Да, ты права!

Вскочив, она повернулась к двери, готовая бежать, и тут увидела в дверном проеме старшину Геновеву. Твердо стоя на мощных ногах и уперев руки в боки, гарпия сурово смотрела на двух молодых женщин.

В одно мгновение Клоринда оказалась перед ней.

– Уж не думаете ли вы, что помешаете мне выйти? – сквозь зубы бросила она.

– Думаю, – рявкнула та, казалось ничуть не напуганная видом разъяренной метавоительницы.

– Вы не понимаете, что делаете! – прорычала Клоринда.

– Напротив. Как только я услышала экстренный выпуск, сразу кинулась сюда. Я уже не надеялась застать вас, но мне повезло.

Клоринда чувствовала, что вот-вот сорвется и придушит эту сумасшедшую бабу.

– Вы считаете, что какое-то дурацкое наказание помешает мне увидеть своего жениха в такой серьезный момент?

Церберша медленно покачала головой:

– Конечно нет. Я только хочу помешать вам угробить вашу карьеру. Вы сами знаете, что сделаете глупость, если пойдете туда. Останьтесь здесь, это избавит вас от многих неприятностей.

Обезоруженная неожиданным ответом, Клоринда заколебалась. Ком в груди давил невыносимо, мешая дышать.

– Судя по тому, что я слышала, – продолжала старшина, – этот человек того не стоит. Если он таков, как его описывают, не следует из-за него портить себе жизнь.

Это замечание вызвало у Клоринды новый прилив гнева.

– Вы не имеете права так говорить! – крикнула она почти в лицо Геновеве, хладнокровие которой, казалось, дало трещину. – Вы его даже не знаете!

Старшина открыла рот, собираясь ответить, но тут вмешалась Жермандьера:

– Она права, Клоринда. Увидев его при таких обстоятельствах, арестованным или в наручниках, ты рискуешь потерять самообладание.

– Но я не могу допустить, чтобы он оставался там совсем один, – простонала Клоринда, и слезы покатились по ее щекам. – Он решит, что я его бросила!

– Позволь мне пойти туда вместо тебя, – предложила Жермандьера. – Я буду держать тебя в курсе, а если мне удастся подойти к нему поближе, то передам, что ты о нем думаешь.

– Я… – начала итальянка.

– Это лучший выход, поверьте, – прервала ее старшина.

Не оставив Клоринде времени ответить, Жермандьера устремилась к выходу. Геновева посторонилась, пропуская ее.

– Вы никуда не успеете, если будете ждать челнока, – бросила она. – Возьмите боевой бипед. В виде исключения даю вам разрешение.

– Поняла, – кивнула Жермандьера. – Благодарю, старшина!

Сраженная, Клоринда вернулась в спальню и рухнула в одно из кресел. Геновева вошла следом, закрыла за собой дверь и уселась рядом, и кресло заскрипело под своим весом.

– Потом вы еще будете меня благодарить, – проворчала она.

Но Клоринда ее не слышала. Невидящим взглядом уставившись в пустоту, она пыталась собраться с мыслями. Чудовищная тоска поднялась из глубин ее сознания, разливаясь по телу, словно поток черной холодной грязи, и пытаясь проложить путь в живот, чтобы свести его жутким спазмом. Несчастная согнулась пополам от боли и зарыдала.

Время текло непривычно медленно. Не сводя глаз с настенных часов, будто загипнотизированная бегущими секундами, Клоринда считала минуты. Прошло полчаса, потом три четверти часа. А Жермандьера все не звонила!

Она размышляла о своих отношениях с Танкредом и увидела последнюю ссору в новом свете. Что бы они друг другу ни наговорили, важно одно: любовь, которую она испытывала к нему. У нее не было иного желания – только быть рядом. Неожиданно в ее мозгу мелькнула страшная мысль. А вдруг бунт Танкреда был ответом на ее угрозу порвать с ним отношения, если он не откажется от своего вольнодумства? А вдруг этот высший акт неповиновения был лишь всплеском самолюбия, призванным показать ей, что он не поддается шантажу? Значит, вполне вероятно, что она сама виновата в несчастье любимого. Эта мысль причиняла ей почти физические страдания, и она снова застонала.

Подошла Геновева и с сочувствием положила руку ей на плечо, но Клоринда резко оттолкнула ее.

Этим утром она приняла важное решение. Она пойдет поговорить с ним и попытается все уладить, даже если придется извиниться за угрозы. До сих пор Клоринда еще никогда в жизни ни у кого не просила прощения, хоть и знала, что бывала не права. Она понимала, что хвастаться нечем, если ты слишком горда, чтобы достойно признать свои ошибки; однако она еще ни разу не сделала над собой такого усилия. Танкред все изменил. Она даже сказала себе, что, если потребуется, станет умолять его забыть те глупости, которые наговорила ему накануне.

И вот теперь вся ее прекрасная решимость оказалась бесполезной. Возможно, они больше никогда не увидятся.

Эта мысль заставила ее взвиться из кресла с твердым намерением мчаться в суд и любой ценой встретиться с Танкредом. Но тут дверь с треском распахнулась, и она замерла на месте.

В казарму, держась за бок и задыхаясь, ворвался молодой человек, которого Клоринда где-то мельком видела, – возможно, один из помощников в механической мастерской.

– Я прибыл… так быстро… как мог, – с трудом выговорил он, пытаясь перевести дух. – Это Жермандьера… меня послала, потому что… мессенджеры не работают… в здании трибунала…

Клоринда мгновенно поняла: что-то произошло. Она метнулась к молодому человеку.

– Говори! – приказала она.

– Там… скандал. Лейтенант… слетел с катушек! Жермандьера велела сказать вам, что…

Но заканчивать фразу ему не пришлось: Клоринда вихрем вылетела за дверь и со всех ног кинулась прочь.

Старшина Геновева даже не попыталась помешать ей. Бесполезно, и она это знала. Она только смотрела, как та удаляется широким шагом в косых лучах заходящего солнца.

– Что за бардак, – в конце концов пробормотала она себе под нос. – Что за нелепый бардак.

* * *

Ошарашенный Танкред не мог опомниться.

Он стоял в центре зала, лицом к пятерым судьям, сидящим за длинным столом. Белесый свет, отвесно падающий с висящих над ними ламп, обводил их глаза и щеки черной тенью, придавая им вид выстроившихся в ряд черепов. Заседание проходило за закрытыми дверями. Едва прибыв, Танкред удивился, не обнаружив в зале ни одного сеньора, и даже Петра Пустынника. Роберта тоже не было видно, но герцогу этого и не требовалось, чтобы повлиять на приговор.

За Танкредом пришли три четверти часа назад и препроводили сюда, не дав времени надеть приличествующий мундир. Ему пришлось защищать себя, оставаясь в грязном экзоскафандре. В любом случае он быстро осознал, что это не имеет никакого значения. Начало заседания доказало, что весь процесс представляет собой клоунаду, которой судьи едва давали себе труд придать минимум правдоподобия. Обвинения были так несуразны, что он даже не пытался возражать.

Все происходило как будто отдельно от него, и это отдаленное зрелище не имело к нему никакого отношения. Картинка размытая, звук приглушенный. Он уже знал, что его военная карьера вконец испорчена, но теперь он постепенно осознавал, что то же происходит и с его жизнью. С ним решили покончить раз и навсегда, окончательно выведя из игры. Тогда он замкнулся в молчании и думал только о Клоринде.

На этот раз он был уверен, что потерял ее безвозвратно. Поскольку суд организовали буквально за несколько часов, она, возможно, даже еще не знала, что с ним случилось. Он так хотел бы увидеть ее до начала суда, чтобы объяснить причины своего поступка и сказать, как сильно ее любит, несмотря на все их расхождения, и будет любить, даже если их разлучат навсегда.

Голос прокурора доносился до него как сквозь стену, но мало-помалу тяжесть обвинений и очевидная подтасовка излагаемых фактов вернула к действительности.

– …отказался от сражения, столкнувшись с трудностями, а затем увлек за собой войска, доверенные под его ответственность, полагая, что его трусость станет таким образом менее очевидна. Солдат, показывающий свою спину противнику, достоин лишь презрения, но, когда этим солдатом является офицер при исполнении своих прямых обязанностей, следует проявить твердость и наказать его со всей суровостью. Некоторые свидетели заявляют, что он даже бросил свое оружие на землю в надежде, что атамиды пощадят его, и они…

– Ложь! – выкрикнул Танкред. – Кто, по-вашему, поверит в это? Слишком многие видели меня в сражении, чтобы знать, что я не трус…

– Не мешайте суду! – рявкнул сидящий в центре главный судья, ударив молотком по столу.

Гнев судьи не был наигранным, однако Танкред заметил, что вызван он не столько неповиновением обвиняемого, сколько ситуацией в целом. Возможно, высокопоставленному чиновнику не очень нравилось участвовать в пародии на правосудие.

– Этот… офицер, – продолжил обвинитель, сделав вид, что засомневался, можно ли в данном случае применить это слово, – этот офицер сознательно отказался исполнять приказы, дав команду к ничем не обоснованному отступлению, в то время как бой протекал без явного перевеса противника и солдаты были близки к победе…

– Дайте себе хотя бы труд сделать ваше вранье правдоподобным! – снова взорвался Танкред. – Этот бой был проигран изначально, и все солдаты погибли бы…

– Прекратите прерывать прокурора! – взревел судья, отчаянно колотя молотком. – Замолчите!

– …по вине этого бездарного маркиза де Вильнёв-Касеня, – тем не менее продолжил Танкред. – Проверьте тактические данные, и увидите, что это правда! Но правда, разумеется, мало вас заботит, как я вижу.

– Стража! – заорал главный судья, обращаясь к людям, расставленным по периметру зала. – Заставьте обвиняемого замолчать!

Стражники переглянулись, не очень понимая, что судья имеет в виду. Если следует просто вырубить обвиняемого, чтобы вынудить его хранить молчание, это выполнимо; а вот если предлагается физически обуздать его, чтобы помешать говорить, то ни у одного из них не возникло желания даже попытаться. Никто не двинулся с места, а прокурор как ни в чем не бывало продолжил излагать хитросплетения лжи.

Дрожа от возмущения, Танкред упорно опровергал каждое из нелепых обвинений, которые слышал, понимая при этом, что изменить ничего невозможно: его привели сюда не для того, чтобы судить, а лишь для того, чтобы приговорить. Он поискал глазами инициатора своего падения, Роберта де Монтгомери, ожидая увидеть, как тот затаился в тени, где-нибудь за занавесками, и наслаждается своей победой. Но его давний враг был не так глуп, чтобы показаться в трибунале, которым манипулировал.

Поскольку заседание было закрытым, он не видел вокруг ни одного знакомого лица, в котором мог бы найти хоть какое-то утешение. Ни Льето, ни Энгельберта, ни одного из солдат 78-го. И тем более ни Боэмунда или Годфруа Бульонского, по-прежнему находившихся на фронте, и, уж конечно, Альберика. И к тому же, кроме его людей, никто наверняка не был в курсе того трагического фарса, который разыгрывался здесь.

Танкред вдруг почувствовал себя одиноким, всеми покинутым, брошенным на растерзание псам, которые только и ждут сигнала к травле, чтобы прикончить его. И вскоре этот сигнал прозвучал. Главный судья с очевидной поспешностью выпалил общепринятую литанию из псевдоюридических формулировок, призванную закрыть заседание военного суда, и перешел к объявлению приговора: лишение всех званий и не подлежащее пересмотру исключение из армии, пятнадцать лет каторжных работ в военном остроге по возвращении на Землю, а пока – немедленное заключение в тюрьму для особо опасных преступников в Новом Иерусалиме.

Экс-лейтенант не мог опомниться.

Он не ожидал, что удар окажется таким сильным. Это было начисто лишено всякого смысла. Конечно, его семья попытается официально обжаловать столь несоразмерный приговор. Вот только… еще ни одно решение военного трибунала не было никогда отменено. Это стало бы опасным прецедентом. Никто не пойдет на такой риск, особенно теперь, когда НХИ ввязалась в межзвездную войну. Можно сколько угодно взывать к королю Франции или даже к папе, ничто не поможет. Реальность предстала перед Танкредом во всей своей неприглядности. Как минимум пятнадцать следующих лет он проведет на каторге.

Его психологические барьеры рушились один за другим, а гнев перерастал в ярость. Они зашли слишком далеко. Они хотели не наказать его, а уничтожить.

Потрясенный приговором, Танкред внезапно осознал, что единственный выход – просто уйти. Сбежать из этого сумасшедшего дома! В отличие от той пучины чувств, в которую несколькими месяцами раньше его погрузил дисциплинарный совет, сегодняшний абсурдный вердикт, напротив, вернул ему неожиданную ясность сознания. Туман, затмевающий мысли, рассеялся. Он понял, что у него остается единственный способ спасти свою жизнь от того, что все более походило на катастрофу. Некая миссия. Он должен попытаться исправить зло, причинению которого способствовал. Он должен положить конец этой войне, спасти атамидов от людей, а людей – от них самих.

– Обвиняемый! – прогремел председательствующий. – Хотите произнести последнее слово, прежде чем приговор вступит в силу?

Танкред машинально повернул голову на голос, но взгляд его был устремлен в другое место. Мысли с небывалой быстротой проносились у него в мозгу.

Приговор…

Если он позволит, чтобы эти безумцы бросили его в тюрьму, то, вполне вероятно, никогда оттуда не выйдет и будет окончательно обречен на беспомощность!

И тогда в его сознании словно произошла вспышка, образовался невыносимый разрыв, где за краткий миг столкнулось множество образов, которые накладывались и проникали друг в друга, тасуя и смешивая сцены, которые он видел и пережил, наяву или во сне.

Следуй линиям.

Его сны…

Следуй линиям.

Все его странные сны вдруг обрели новый смысл.

Следуй за моим голосом/по моим полосам.

Пора было выйти из тьмы пещеры и встретить снаружи огни солнца.

Следуй линиям, если хочешь жить.

Он должен уйти, удалиться, покинуть своих, возможно, навсегда.

Их видно только издалека.

Его мысли вдруг вскипели, достигнув кульминации в пароксизме слияния, из которого он вынырнул, услышав долгий вопль. Его собственный. Это кричал он сам.

Он умолк. Короткое эхо унесло его крик в высоту зала. Все присутствующие, оторопев, молча глядели на него.

– Теперь я вижу линии, – сказал он завороженно смотревшему на него судье.

Потом стремительным движением включил сервомоторы экзоскелета и бросился на ближайшего стражника.

* * *

«Срочное предупреждение, срочное предупреждение. Обвиняемый бежал из места заключения. Речь идет о лейтенанте Танкреде Тарентском. Этот человек опасен. Если вы увидите его, не пытайтесь задержать, но немедленно поставьте в известность военную полицию. Повторяю, заключенный…»

Услышав переданное по всему лагерю объявление, Клоринда поняла, что случилось нечто серьезное. Она, без раздумий превысив разрешенный в черте Нового Иерусалима максимум, увеличила скорость боевого бипеда, который забрала из гаража. Прохожим приходилось отскакивать в сторону, чтобы не оказаться сбитыми, и, когда она стремительно удалялась, многие выражали недовольство, вслед осыпая ее бранью.

У нее сердце сжалось, когда, добравшись до здания суда, она увидела около дюжины припаркованных у главного входа полицейских машин и несколько карет скорой помощи. Вокруг царило необычное оживление, в которое и она внесла свою лепту, остановив бипед на крутом вираже и подняв тучу пыли. Не теряя ни секунды, она соскочила на землю и направилась ко входу в суд. Дорогу ей тут же преградил полицейский.

– Стойте, куда это вы собрались? Проход запрещен!

Клоринда попыталась его обойти, но мужчина сделал шаг в сторону, снова встав на пути, и правой рукой стиснул ее плечо.

– Эй, вы что, оглохли? Я же сказал вам…

Без единого слова Клоринда схватила его за запястье и мгновенно вывернула ему руку. Почувствовав, что сустав сейчас хрустнет, полицейский завалился набок, следуя за движением Клоринды, и та воспользовалась этим, чтобы нанести полицейскому удар локтем в висок. Страж обмяк, а Клоринда двинулась дальше ко входу.

Позади нее раздались крики, требовавшие остановиться, но она, не обращая на них внимания, вошла в центральный вестибюль. И сразу заметила следы от разрядов Т-фарад на стенах.

– Клоринда!

Жермандьера была здесь и разговаривала с одним из полицейских. Она тут же подошла к подруге.

– Что случилось? – дрожащим от волнения голосом спросила метавоительница. – Умоляю, скажи мне, что худшего не произошло!

Но полицейские уже вбегали в холл следом за ней и окружали ее. Один из них достал пару наручников и поймал ее руку.

– У тебя тормоза сдали, амазонка? Или ты решила, что можешь себе позволить… ахх!

Практически тем же приемом, что и мгновением раньше, Клоринда вывернула ему руку и приготовилась нанести удар локтем, когда вмешалась Жермандьера:

– Нет, Клоринда! Прекрати! Ты ничем не сможешь ему помочь, если окажешься в тюрьме!

Итальянка задержала движение, но усилила хватку.

– Скажи мне, что произошло! – рявкнула она, а побледневший агент старался не заорать от боли.

– Отпустите его! – приказал офицер, с которым мгновением раньше разговаривала Жермандьера. – Отпустите его, и обещаю, что вас не арестуют!

Клоринда взглянула на него. Брюнет, лет сорока, среднего роста. Черты грубоватые и не блещут красотой, но лицо свидетельствует о прямоте и порядочности. На плечах были погоны капитана.

– Отпустите его! – повторил он.

Молодая женщина ослабила захват, и мужчина упал на колени, едва не потеряв сознание.

– А теперь разойдитесь, – скомандовал капитан, – и ждите снаружи. Я сам разберусь с этой амазонкой.

– Но она только что чуть не сломала руки двум нашим людям, шеф! – запротестовал один из полицейских.

– Знаю, и на вашем месте я бы этим особо не хвастался! Но не беспокойтесь, она ответит за свои действия в надлежащее время. А теперь все вон!

Прекратив спорить, полицейские пошли к выходу, один из них поддерживал покалеченного, чья восковая бледность свидетельствовала, что ему срочно необходимо на воздух.

– Спасибо, Бертран, – сказала Жермандьера. – Ты все правильно сделал. Эти люди в два счета оказались бы в госпитале.

– Знаю, – ответил капитан. – Я видел вас, когда вы проходили Испытание, мадемуазель ди Северо. Очень впечатляюще. Однако, боюсь, после такого вам не избежать небольшой отсидки в камере. К счастью для вас, я знаком с Жермандьерой, и она предупредила меня, что с вашей стороны следует ждать решительных действий.

Дрожа от нетерпения, Клоринда бросила на него настойчивый взгляд.

– Я всю жизнь проведу в тюрьме, если пожелаете, но, заклинаю небом, расскажите, что произошло!

– Он ушел! – тут же почти выкрикнула Жермандьера. – Я пыталась связаться с тобой, но в здании суда установлена система помех, и мессенджеры не работают. Я не смогла повидаться с ним до заседания. Когда я прибыла, двери были уже закрыты. Тогда я стала ждать, надеясь, что кто-нибудь будет заходить в зал или выходить из него. Я просто бесилась оттого, что не могла тебе позвонить. И вдруг услышала крик. Ужасный крик. А потом сразу шум схватки и выстрелы Т-фарад. И тут с диким грохотом дверь зала заседаний разлетелась вдребезги, снесенная разрядом. Я инстинктивно бросилась на пол, чтобы защититься. И едва успела заметить Танкреда, промчавшегося сквозь пробитую брешь с оружием в руке. В несколько прыжков он был уже у выхода.

– На нем все еще был его «Вейнер-Ников», – вмешался Бертран. – Чертовски серьезная ошибка оставить его в экзоскелете, пусть даже без оружия.

– Если уж он решил сбежать, – заметила Клоринда, – никто из ваших людей не сумел бы ему помешать, будь он в боевых доспехах или без.

Капитан не ответил.

– Я кинулась к выходу, чтобы попытаться отследить, в какую сторону он направляется, – продолжала Жермандьера, – но он уже исчез из вида. Просто невероятно, что он творит со своим «Вейнером». Думаю, я в жизни не видела, чтобы кто-то двигался с такой скоростью. И тут я заметила знакомого помощника-спеца и попросила его сбегать предупредить тебя. Несколько минут спустя прибыла военная полиция. Командиром их отряда оказался Бертран.

Клоринда внезапно ощутила, что у нее подгибаются ноги, и вынуждена была присесть на скамью в холле. Встревоженная Жермандьера пристроилась рядом. Бертран остался стоять. Итальянка больше не могла сдерживать слезы.

– Господи, зачем он это сделал? – прорыдала она. – Теперь за ним будут охотиться, на нем навсегда останется клеймо позора. Может, я никогда больше не увижу его!

Беспомощная перед горем подруги, Жермандьера почувствовала, что сама сейчас расплачется. Она постаралась сдержаться, чтобы не усугублять скорбь Клоринды.

– Я вас понимаю, – проговорил Бертран тоном, в котором прозвучало гораздо больше сочувствия, чем можно было ожидать от капитана полиции. – Жермандьера вкратце рассказала мне, какие планы были у вас с лейтенантом. Но не все еще потеряно. Если он сам в ближайшее время сдастся, его пощадят, это точно.

Клоринда утерла слезы рукавом.

– Он этого не сделает, – глухо сказала она. – Чтобы дойти до такой крайности, он должен был столкнуться с огромной несправедливостью. И можете мне поверить, если он думает, что правда на его стороне, ничто не сможет заставить его отступить.

– Но ему ничего не остается, кроме как сдаться, – задумчиво протянула Жермандьера. – Он не может до бесконечности прятаться в военном лагере, даже таком большом, как Новый Иерусалим.

– Он и не будет прятаться. Он уйдет, я знаю.

– Уйдет? Но куда?

– Не важно куда. Он уйдет, и я его больше не увижу.

– Но он не сможет выжить в одиночку на этой планете. Это невозможно!

Неожиданно Клоринда повернулась к Жермандьере. Выражение ее лица резко изменилось. Он не сможет выжить в одиночку.

Льето.

Молодой фламандец непременно захочет сопровождать его в побеге. Для тех, кто хорошо знал обоих мужчин, это было очевидно. А Льето, вполне вероятно, прежде чем покинуть лагерь, решит попрощаться с братом. А значит, если Клоринда не будет медлить, у нее есть шанс, пусть крохотный, увидеть их перед уходом.

– Я должна идти, – воскликнула она, стремительно поднимаясь. – Спасибо за помощь, капитан!

– Как? Но что… – начал было тот, но замолчал. Клоринда уже миновала центральные двери и под недобрыми взглядами стоящих на посту полицейских сбегала по лестнице к своему бипеду.

Уже спускались сумерки, когда Клоринда зашла в третий блок 78-го смешанного пехотного подразделения, где размещались братья Турнэ. Там было пусто. Разъяренная тем, что интуиция подвела ее, Клоринда топнула ногой.

– Кто здесь? – донесся голос из глубины дортуара.

Над одной из ширм, разгораживающих койки, появилась голова Энгельберта.

– О, слава богу, ты здесь! – с огромным облегчением воскликнула Клоринда, направляясь к нему.

И только тогда заметила, что у полевого наводчика красные глаза, как будто он плакал. Она не ошиблась, но пришла слишком поздно. Увидев, как изменилось лицо молодой женщины, Энгельберт понял, на что она надеялась.

– Мне пришла в голову та же мысль, что и тебе, – угрюмо буркнул он. – Когда я услышал объявление тревоги, то поступил, как все, и бросился к зданию суда. Глупо, конечно. Как будто Танкред мог застрять там. И только на полдороге понял, что не вижу Льето. И у меня сразу появилось плохое предчувствие. Я помчался назад так быстро, как только мог, а когда появился здесь, они уже готовы были уйти.

Энгельберт замолчал и глубоко вздохнул. Он казался потрясенным.

– Я старался, как мог, удержать Льето, но все было впустую. Я так и не нашел нужных слов. С самого начала этот проклятый Танкред его словно приворожил! Невозможно было его образумить. Он решился уйти, и Танкред даже не попытался его переубедить! Как он мог позволить, чтобы из-за его собственных ошибок молодой парень пустил под откос свою жизнь?

Клоринда сомневалась, что Танкред не постарался убедить Льето не сопровождать его. Может, разговор между ними состоялся до того, как Энгельберт их нашел? Она почувствовала, что ее снова охватывает отчаяние. Она разминулась с ними совсем чуть-чуть, а теперь они наверняка уже далеко. Она не сможет в последний раз увидеть Танкреда и признаться ему, что сожалеет обо всех глупостях, что наговорила тогда.

Нет, нет! Думай, не поддавайся панике!

В конце концов, не так-то просто покинуть военный лагерь, обнесенный укреплениями и окруженный защитными системами. Оба беглеца еще в стенах Нового Иерусалима и, скорее всего, ждут ночи, чтобы попытаться выбраться из него. Но где? И каким образом?

И вдруг она поняла.

Она вспомнила, как однажды Танкред рассказывал, что нашел уязвимое место в системе защиты лагеря, участок охранных ограждений с низким уровнем безопасности. Разумеется, он сразу же доложил инженерам, которые за это отвечали, но те отнеслись к нему свысока, задетые тем, что какой-то лейтенант указывает им на промахи в их же работе. На том все и закончилось.

Если, как полагала Клоринда, ничего так и не сделано, чтобы залатать прореху, она готова была поспорить, что они попытаются пройти именно там. На их месте она украла бы провизию и оборудование, а потом дождалась бы глубокой ночи, чтобы сбежать. Значит, ей осталось потерпеть несколько часов.

Хотя Клоринда озаботилась тем, чтобы одеться потеплее, и прихватила на складе термоизолирующую накидку, она замерзла. Вот уже больше четырех часов, как она устроилась между двух скал с накидкой на плечах, и пронизывающий холод центаврийской ночи мало-помалу брал верх над защитными возможностями специальной ткани. Однако амазонка оставалась совершенно неподвижной. Не хватает еще выдать себя дрожью. Она и так с трудом отыскала место, о котором говорил Танкред.

На окраинах плато, где был возведен Новый Иерусалим, многочисленные выходы на поверхность гранитных пород образовывали каменистый хаос, худо-бедно обнесенный защитными барьерами, обычно проходящими перед нагромождениями скал или позади них. Однако здесь было решено пустить ограждение поверху. Скорее всего, инженеры рассудили, что так будет проще и значительно короче, учитывая солидные размеры каменных глыб. Танкред, любивший по вечерам уединяться в таких местах, однажды случайно обнаружил ход, когда-то пробитый в скале древним подземным потоком. Точно под барьером проходил туннель шириной чуть меньше двух метров. Никакая армия никогда не смогла бы воспользоваться им, чтобы захватить лагерь, однако для того, кто хотел тайно выбраться, он был просто идеален.

Время шло, и звезды медленно кружили по небу. К трем часам ночи молодая женщина стала подумывать, что напрасно теряет время и лучше бы ей вернуться в казарму, но в конечном счете ночная свежесть принесла облегчение. Уже привыкнув к специфическому запаху этой планеты, Клоринда даже начала находить в нем определенную прелесть, а ночью он становился еще явственнее, еще резче. Она сделала глубокий вдох, чтобы насладиться им в полной мере, как вдруг уловила едва слышный звук. Мгновенно задержав дыхание, она как можно медленнее выдохнула, чтобы не выдать своего присутствия, потом подтянулась сантиметров на двадцать и выглянула из-за скрывающей ее скалы.

Двое мужчин верхом на першеронах двигались шагом в ее сторону. Поскольку она расположилась прямо над лазом, ведущим в древнее ложе потока, то была уверена, что именно сюда они и направляются. Сердце амазонки забилось. Это они.

Оба двигались почти бесшумно. Першероны работали на минимуме мощности, а их копыта были обвязаны плотной тканью. Старый как мир, но по-прежнему эффективный прием. Объемистые мешки были приторочены к седлам верховых механизмов. По гербам, изображенным на экзоскелете, Клоринда поняла, что первым едет Танкред.

Они уже поравнялись с ней, пора. Она отбросила накидку и спрыгнула со скалы, ловко приземлившись прямо перед ними.

Танкред резко остановил своего перша, и тот едва не встал на дыбы. Льето молниеносно вскинул винтовку.

– Погодите, это же я! – вскричала она.

– Клоринда? – изумленно откликнулся Танкред, пытаясь разглядеть ее в темноте.

Пока он блокировал управление першероном, чтобы тот не переступал с ноги на ногу, Клоринда подошла к нему, счастливая, что ей удалось его отыскать. Танкред тотчас спешился и сжал ее в объятиях так крепко, как только позволяла его броня.

– Осторожней, ты сломаешь мне позвоночник! – воскликнула она со смехом.

Не обращая внимания на ее слова, Танкред сжал ее еще крепче и впился в губы долгим поцелуем.

– Эй, вы, не шумите так, – прошептал Льето. – Вы нас выдадите с потрохами!

Влюбленные с сожалением разомкнули объятия.

– Я думал, что никогда больше тебя не увижу, – выдохнул Танкред.

– Я тоже, любовь моя. Я была в ужасе при мысли, что ты уйдешь навсегда.

– Однако, к сожалению, так и будет, – глухо произнес Танкред. – Я должен уйти.

– Нет, останься!

– Я не могу. Единственное, что меня ждет, – это тюрьма.

– Нет, еще ничего не потеряно! Что бы ни произошло в трибунале, все можно исправить, найти выход. А вот если ты уедешь, если ты дезертируешь, тебя никогда не простят!

Синие огоньки индикаторов заряда винтовок Т-фарад время от времени высвечивали завитки пара, вырывающиеся у них изо рта, когда они говорили. Танкред медленно огляделся вокруг, словно опасался засады.

– Ты не видишь проблемы в целом, – ответил он. – Если бы ты стояла перед теми судьями, теми марионетками, которых дергали сверху за ниточки, ты бы поняла. Если бы я остался, они навсегда заперли бы меня. Возможно даже, Роберт де Монтгомери устроил бы так, чтобы на каторге я нашел свою смерть в каком-нибудь несчастном случае.

– Нет, обещаю, я буду бороться без устали, чтобы твой процесс был пересмотрен. Может, ты и проведешь несколько лет в тюрьме, но потом нас ждет целая жизнь вместе!

– Вовсе не несколько лет, и ты это прекрасно знаешь. Решения военного трибунала никогда не пересматриваются. А я приговорен к пятнадцати годам.

– Мы не можем здесь оставаться! – тихо вмешался Льето. – В любой момент может пройти дозор!

Клоринда была растеряна. После всех усилий, которых ей стоило отыскать Танкреда, он все же уходит.

– Ну и что? Если даже в худшем случае тебе действительно придется отбыть весь срок, нам все равно останутся долгие годы. А если ты уйдешь этим вечером, мы никогда не сможем жить, не скрываясь. Ты всегда будешь дезертиром.

Танкред ответил не сразу.

– Ты просишь меня склонить голову перед негодяями, потом гнить годами на каторге только ради того, чтобы оставаться в рамках законности?

Клоринда поняла, что не должна была рассуждать таким образом.

– Разумеется, это звучит нелепо. Я прошу тебя об этом, чтобы потом мы могли жить среди своих, в НХИ, в нашем мире, и не таясь.

Танкреда пробрала странная дрожь.

– Пятнадцать лет, Клоринда.

Он произнес это так тихо, что она едва его расслышала.

– Пятнадцать лет, и то, если мне повезет и они забудут про меня, когда я окажусь в тюрьме. Ты хоть отдаешь себе отчет?

Амазонка заколебалась. Она-то думала, что все будет просто, что стоит ему увидеть ее, и он согласится остаться.

– Я прошу тебя о чудовищной жертве, но…

– А ты бы пошла на такое ради меня? – прервал ее Танкред.

– Конечно! Я понимаю, это легко сказать, ведь не меня приговорили ко многим годам тюрьмы, но…

– Нет. Я не об этом. Способна ли ты на подобную жертву ради меня?

С комом в горле Клоринда спросила:

– Но… какую?

– Последовать за мной сегодня ночью, например. Прямо сейчас бежать от этих безумцев и провести всю жизнь со мной на этой планете.

Его слова подействовали на молодую женщину как удар кулаком под дых. Она вдруг поняла, что происходит в голове человека, которого она любит, и к ее глазам снова подступили слезы.

– Ты не можешь сравнивать, это же разные вещи, – жалобно сказала она. – Ты не можешь просить меня отказаться от жизни, которая меня ждет!

– Однако это именно то, о чем ты просишь меня.

– Нет, нет. Ничего общего. Тебе же больше нечего…

Она осеклась, но было уже слишком поздно.

– Мне в любом случае больше нечего ждать от жизни, ты это хотела сказать? Провести пятнадцать лет в тюрьме или на этой планете – какая разница?

– Я… нет…

– Зато ты уже сделала выбор между своей блестящей карьерой и жизнью в пустыне с дезертиром, верно?

Этот язвительный тон глубоко задел молодую женщину. Она промолчала.

Льето проявлял все признаки нарастающего нетерпения, но не решался вмешаться.

– Я просто стараюсь сохранить трезвую голову и как можно рациональней анализировать ситуацию, – сказала она наконец. – Единственное, что очевидно, – если ты этим вечером уйдешь, обратного пути у тебя не будет. А вот если сдашься, у нас появится хотя бы шанс остаться вместе.

– Ты очень наивна, если считаешь, что в один прекрасный день они меня выпустят. Там, снаружи, жизнь будет тяжкой, но у меня появится возможность сделать нечто значимое.

– Например? Что ты такого можешь сделать на этой дурацкой, наполовину пустынной планете?

В ее голосе прозвучало больше иронии, чем она того хотела.

– Не знаю… Постараться обжиться, научиться узнавать эту новую землю или даже сделать что-нибудь, чтобы остановить эту абсурдную войну.

Он говорил очень осторожно, как если бы знал, что сказанное им звучит смешно. Для Клоринды все вдруг стало совершенно ясно.

– Так вот оно что! – воскликнула она. – Ты возмечтал о величии! Представляешь себя мстителем за атамидов, заступником угнетенных народов!

– Нет… конечно же, – пробормотал он. – А если и так, не вижу в этом ничего, достойного презрения. И лучше уж так, чем покориться Монтгомери.

– Вот мы и добрались до сути! – в ярости взорвалась Клоринда. – Меня ты упрекаешь в том, что я не хочу пожертвовать ради нас своей карьерой, а самому важнее всего не признать себя побежденным старым врагом!

– Не так громко! – взмолился Льето. – Не так громко, пожалуйста!

Танкред долго всматривался в лицо Клоринды, прежде чем холодно ответить:

– В конечном счете мы всего лишь два эгоиста, верно?

Молодая женщина замолчала. Она слишком хорошо предвидела, что за этим последует, и не понимала, что сказать – что она могла бы сказать, – чтобы помешать ему.

– А как два эгоиста сумели бы построить совместную жизнь? – закончил Танкред. – Они несовместимы.

Клоринда изо всех сил пыталась сдержаться, но теперь слезы хлынули, заливая лицо. Все сначала. Это ужасно. Всякий раз, когда им, казалось, вот-вот удастся добиться понимания, они неизбежно отталкивали друг друга, как два магнита с одинаковыми полюсами. Еще сегодня днем она страстно мечтала рассказать ему, как сожалеет о сказанном ею накануне, а сейчас, стоя перед ним, сгорала от желания вновь повторить свои слова.

– Не понимаю, – простонала она. – Я уже не знаю, люблю тебя или ненавижу.

Ее голос прервался рыданием, потом она заговорила снова:

– Но если ты сейчас уедешь, если ты разрушишь нашу общую жизнь еще до того, как она по-настоящему началась, думаю, я возненавижу тебя за то, что ты все погубил.

Танкреду не хватало воздуха; казалось, ему сейчас станет плохо. Он вцепился в луку седла своего перша, мгновение колебался, потом вставил ногу в стремя и вскочил в седло. Усевшись, он в последний раз взглянул на Клоринду и произнес:

– Нашла себе ты в ненависти счастье, И я не посягаю на него[11].

После чего тронулся с места. Льето двинулся следом.

– Мне очень жаль, Клоринда, – произнес он, проезжая мимо нее. – Прощай.

Еще не веря, Клоринда в отчаянии смотрела, как двое мужчин углубились в узкий каменный туннель и через несколько мгновений исчезли в нем, поглощенные мраком.

IX

Он осторожно пробирается между скал.

Он опасается каждого шага, проверяет устойчивость каждого камня, на который ставит ногу.

Восход приближается, но солнце еще далеко.

Призрачные силуэты каменных глыб мешают зарождающемуся свету добраться до него.

Звук!

Чуть слышный шорох, вон там!

Нетерпеливый скрежет, будто когти скользят по скале.

Он ищет оружие, что-нибудь, чтобы защититься, но у него ничего нет.

Соберись.

Вокруг рыщет какое-то страшное существо, оно уже близко, опасно близко.

Без оружия он не сможет защититься, он погибнет!

Без оружия ты будешь жить. С оружием ты умрешь.

Быстрая тень прыгает со скалы на скалу. Она крупная и проворная!

Она кружит вокруг него, то исчезает, то появляется вновь.

Она играет с добычей, это хищник.

С каждым кругом она подбирается все ближе.

Что ему остается? Он скован – и страхом, и невозможностью действовать.

Ты должен довериться.

Довериться чему?

Доверься своим чувствам.

Его чувства не дают никакой защиты от когтей!

Это создание где-то здесь, перед ним, замершее, неподвижное. Оно лишь темная форма с двумя блестящими точками. Два глаза, холодных, как смерть.

Оно обнажает отвратительно белые клыки, которые выделяются на фоне его черноты.

Прими все.

Сейчас оно обрушится на него и сожрет. Он уже слышит хруст своих костей, перемалываемых жуткими челюстями, звук своей раздираемой клыками плоти.

Прими, что ты часть всего.

Я сейчас умру!

Он делает шаг назад, хочет убежать.

Существо подбирается, готовое одним прыжком преодолеть разделяющее их пространство.

Ты часть всего…

* * *

20 ноября 2205 ОВ

Устрашающее рычание в джунглях вырвало Танкреда из сна.

Он вскочил, еще полностью не проснувшись и нащупывая оружие. Ночью оно откатилось на метр в сторону. Стремительно схватив винтовку, он повернулся к Льето. Молодой человек тоже уже проснулся. С сосредоточенным лицом, настороже, он внимательно всматривался в джунгли, припав на одно колено, но не поднимаясь в полный рост. Солнце уже встало, но в провале темнота не спешила рассеиваться. В отсутствие ветра листва деревьев, под которыми они провели ночь, была совершенно неподвижна.

– Ты слышал? – прошептал Танкред.

Льето кивнул и медленно выпрямился. Глянув на датчик движения, встроенный в предплечье экзоскелета, он увидел размытое пятно, быстро передвигающееся в двадцати пяти метрах к северо-западу. Указал в его направлении Танкреду и проговорил как можно тише:

– Там. Что-то большое, движется быстро.

Экс-лейтенант сменил позицию, вскинув к плечу Т-фарад. Льето, который оставил свою винтовку в нескольких метрах, прислонив ее к дереву с колючками длиной в ладонь, вытащил пистолет и прицелился в джунгли в направлении предполагаемого контакта. Эта позиция позволяла ему не сводить глаз с датчика движения. Размытое пятно еще приблизилось. Теперь оно было всего в десяти метрах. Тот факт, что они ничего не слышали, доказывал, насколько скрытно передвигается это существо. Пятно остановилось, описало несколько кругов на месте, словно бы в нетерпении. Тишину разорвал второй рык, больше похожий на звук вгрызающейся в металл пилы, чем на звериный крик. Мужчины не обменялись ни словом, напряженные, готовые к контакту. Танкред почувствовал, как увлажнились внутри перчаток его ладони.

– Оно уходит, – неожиданно бросил Льето. – Контакт удаляется, и быстро.

– Дистанция?

– Сорок пять метров, и продолжает увеличиваться.

Ни один из них не шелохнулся.

– Шестьдесят метров… Теперь больше ста.

Танкред опустил оружие и наконец расслабился.

– Побудка могла быть и приятнее.

Он отложил свою Т-фарад, потом взглянул на встроенный в ворот экзоскелета циферблат. Шесть с небольшим утра, бесполезно снова пытаться заснуть.

– На всякий случай оставь включенным датчик движения.

Подойдя к растению, чьи широкие листья с приподнятыми краями задерживали на поверхности столько росы, что образовалась лужица, он окунул туда руки и обтер лицо ледяной, но бодрящей водой.

– Интересно, что бы это могло быть, – проговорил Льето, когда они расположились на одном из плоских камней, которые послужили им сиденьями накануне вечером.

– Представления не имею, – ответил Танкред, отправляясь к седельным сумкам за двумя полевыми рационами.

Он бросил один другу, который поймал его на лету, и присоединился к нему в их импровизированной столовой.

– Может, экземпляр вроде того пресловутого скалотигра, о котором нам рассказывали на инструктаже?

Льето разорвал обертку и немедленно проглотил галету.

– Если так, то нам повезло, что он отправился восвояси.

Затем он достал из рациона черный батончик, бросил его в металлическую кружку и проткнул кончиком ножа. Батончик тут же вздулся, завертелся во все стороны, словно охваченный внутренними судорогами, а потом стал медленно растворяться, пока не превратился в черную дымящуюся жидкость, вскоре заполнившую кружку. Льето поднес ее к губам, дуя, чтобы не обжечься. Сделав глоток, он присвистнул.

– Эй, а с кофе у них явный прогресс, не такое пойло, как раньше! – бросил он товарищу, исполнявшему напротив тот же ритуал.

– Не стоит преувеличивать, – умерил его восторги Танкред, в свою очередь обмакнув губы в синтетическое питье. – Скажем так: пить можно.

– Ну, спал не очень плохо?

– Как убитый.

Покинув Новый Иерусалим почти двадцать четыре часа назад, они, практически не останавливаясь, скакали весь день. Меха-перши не были созданы для бешеной гонки; поэтому они предпочли умеренный аллюр и редкие привалы, нежели обратное. В любом случае было маловероятно, чтобы полномасштабную поисковую операцию развернули ради двух каких-то беглецов, пусть даже столь известных, как Танкред Тарентский и Льето Турнэ. А раз уж они позаботились о том, чтобы нейтрализовать спутниковые маячки своих экзоскелетов и першеронов, то отыскать их могли бы только истребители-перехватчики. А поскольку большое наступление еще продолжалось, то драгоценные аппараты были слишком нужны на фронте.

Передвижение по этой местности было настолько затруднено, что до наступления ночи, которая вынудила их поискать себе пристанище, они преодолели всего четыреста километров. Поскольку поблизости не обнаружилось подходящего укрытия, они решили выбрать лесистый провал. Почти два часа потребовалось им на поиски такого, чьи отроги были достаточно пологими, чтобы могли пройти першероны, а потом еще три четверти часа ушло на спуск. Когда они расположились на маленькой площадке, покрытой губчатым мхом, сил у них хватило только на то, чтобы проглотить минимальный паек, прежде чем забыться свинцовым сном, – настолько их вымотал этот изнурительный день скачки, а главное, все переживания накануне.

Утром, заставляя себя старательно пережевывать пайки, они при свете зари увидели странный пейзаж лесистого провала.

Они находились в пространстве длиной метров в шестьсот и шириной по центру метров в шестьдесят. Растительность была такой плотной, что глубину провала можно было прикинуть только на глаз. Как минимум сто метров в самой низкой точке. Оттуда, где они расположились, вид на идущую уступами мешанину растений, сцепившихся и словно проросших, как чешуя, друг в друга, сильно сбивал с толка. Непонятно было, откуда начать, чтобы отследить путь в этом растительном хаосе. Слышался плеск множества источников, питавших провал водой, но определить их местонахождение было практически невозможно.

Сами растения словно изощрялись в своем стремлении показаться как можно более необычными на взгляд землян, вольно перемежая сиреневое с фиолетовым, а вовсе не зеленое с коричневым, как на Земле, и используя формы и текстуры, напоминавшие что угодно, но только не растительное царство. Что до животных, то, хотя разнообразные крики и пение доносились со всех сторон, тех, кто их издавал, почти не было видно, – возможно, они были слишком напуганы неизвестными существами, чтобы показаться им на глаза.

Однако, несмотря на кажущуюся враждебность джунглей, Танкред чувствовал себя здесь лучше, чем на поверхности. Тут кишела жизнь, существа дышали, развивались, размножались, умирали. Тут был живой мир.

Танкред снова вспомнил о скалотигре. Прямо перед тем, как проснуться от его рыка, он видел его во сне.

Он не разглядел скалотигра в своем сновидении – возможно, подсознание, ни разу не увидев его наяву, не сумело создать соответствующий образ в грезе – но это был именно он, Танкред не сомневался. Таким образом, странные сны, к которым Танкред почти привык, зачастую несли в себе провидческое начало. В последнем тигр нападал. А вот экземпляр, который приблизился к ним этим утром, ушел, даже не показавшись.

Ах, да я теряю время, пытаясь найти смысл в бессвязных снах!

– А вот я не очень хорошо спал, – вздохнул Льето, снимая перчатки, чтобы согреть ладони о горячую кружку. – Без терморегуляции экзоскелета у меня зуб на зуб не попадал. Чертова планета, где постоянно то слишком жарко, то слишком холодно!

Накануне Танкред посоветовал ему отключить обогрев в «Вейнер-Никове», чтобы сэкономить энергию. Поскольку у них нет возможности их подзарядить, лучше как можно меньше использовать альвеолярные батареи. Разумеется, благодаря солнечным энергоуловителям скафандров есть возможность частично регенерировать их, однако этот процесс занимает несколько дней. А если им придется сражаться, боевые экзоскелеты разрядятся всего за несколько часов.

– Мне тоже было холодно, – кивнул Танкред, – но я так вымотался, что быстро заснул.

– Честно говоря, не только холод не давал мне спать, – доверительно сообщил фламандец. – Я все время думал о том, что мы сделали.

При этих словах Танкред снова почувствовал себя виноватым в том, что увлек его за собой.

– Еще не поздно передумать. Если ты сейчас вернешься в лагерь и скажешь, что я увел тебя силой, то проблемы у тебя, конечно, будут, но это не разрушит твою карьеру.

Почувствовав, что аргумент слабоват, Танкред добавил:

– А главное, друг, я ни сном ни духом не стану тебя осуждать. В тот момент я согласился, чтобы ты пошел со мной, потому что пребывал в полной растерянности, но это была плохая идея, и у тебя еще есть…

– Кончай распинаться, Танкред. Никто меня не заставлял идти с тобой, и я никогда не стал бы утверждать обратного. Что бы я стал делать в армии, которая подобным образом обращается с таким человеком, как ты? Меня там ничто не держало.

– Но… а твой брат?

– Мой брат прекрасно обойдется без меня. Со своими дружками-ультра он легко найдет мне замену.

Хоть Танкред и подумал, что друг слишком суров, но не стал спорить. Не место и не время. Он хорошо помнил тяжелую сцену, разыгравшуюся в казарме 78-го всего день назад.

Когда он ворвался в расположение своей части, чтобы забрать кое-какие вещи до того, как там появится военная полиция, его уже ждал Льето. К счастью для Танкреда, полиция не знала его так хорошо, как молодой супервоин. Тот, прекрасно догадываясь о намерениях своего экс-лейтенанта, решительно настаивал на том, чтобы сопровождать его. Времени на споры не было, к тому же в глубине души Танкред обрадовался, что друг будет рядом, а потому уступил. Тут-то и появился запыхавшийся и почти не владеющий собой Энгельберт. Разразился жесточайший спор: старший брат испробовал все, чтобы удержать младшего, и осыпал оскорблениями бывшего командира. Для Танкреда это был нелегкий момент, но время поджимало, и ему пришлось жестко оборвать ссору и уйти в сопровождении Льето под взглядом его отчаявшегося брата.

В конце концов, Льето требовал одного: чтобы к нему перестали относиться как к ребенку и позволили самому принимать решения. Этим утром наступило похмелье; но такова расплата за право самому решать свою судьбу.

Танкред же чувствовал себя на удивление хорошо. У него впервые возникло ощущение, что он свободен, действительно свободен. Конечно, эта эйфория окажется преходящей. Очень скоро реальность безжалостно напомнит о себе, будь то опасностями неизвестного окружения или постоянным страхом, что их поймают, или же вероятной невозможностью вернуться на Землю и увидеть семью. А главное, окончанием отношений с Клориндой. Он знал, что все это стремительно нахлынет на него, затопив целиком, но сейчас он хотел насладиться моментом. Он мог наконец думать и действовать сам, не опасаясь ни собственных мыслей, ни своих убеждений.

Льето, который справился со своим пайком – и с частью пайка Танкреда, – смотрел на него, размышляя, какой поток мыслей бушует сейчас в этой черепной коробке. Несмотря на следы усталости, лицо его экс-лейтенанта никогда еще не выглядело таким умиротворенным.

– И что теперь? – спросил Льето наконец, вырывая друга из раздумий. – Что будем делать?

Танкред глянул на него с улыбкой. В голове у него прояснилось.

– Есть у меня одна мыслишка…

* * *

В тот вечер я был мрачен. Впрочем, убирать помойку – не то занятие, которое заставляет прыгать от счастья.

Каждый вечер перед самым наступлением ночи один из нас обязан был вынести накопившиеся за день отходы и выбросить их в провал в двухстах метрах от нашего троглодитского становища. Поначалу мы довольствовались ямой поближе, но вонь, которая неслась оттуда, как только температура днем поднималась, быстро заставила нас подыскать местечко подальше. И теперь все мы были вынуждены по очереди тащить несколько десятков килограммов мусора по каменистой дороге, чтобы бросить его в такую глубокую дыру, что было едва слышно, как он приземляется на дне.

Но каким бы неприятным ни было это занятие, мое дурное настроение оно не объясняло. Причина, конечно, крылась в чем-то другом.

Возможно, все дело в этом дураке Игнасио и его компании записных ворчунов. Игнасио Дестранья был несравненным механиком, способным, несмотря на скудость оборудования, которым мы располагали, поддерживать наши багги в рабочем состоянии, но человека с более негативным мышлением я в жизни не встречал. Я знал, как он сожалеет, что поддался на уговоры и присоединился к нам, и его постоянное критиканство было своеобразным способом нас наказать. В его оправдание следует признать, что ему дали мало времени подумать. Даже очень мало времени – мы предложили ему уйти с нами в последнюю минуту, когда вся операция по побегу уже началась. Механик, которого мы выбрали, загремел в тюрьму за какую-то драку буквально за несколько часов до отбытия, и нам пришлось импровизировать. Кто-то из наших предложил Игнасио, и тот, когда мы до него добрались, долго колебался – что вполне понятно. К сожалению, мы не могли ждать, когда его решение вызреет, и давили на него, пока он не согласился. Не буду преувеличивать и утверждать, будто мы его принудили, но не исключено, что у него сложилось именно такое впечатление, вот он и злится на нас по сей день.

Как бы то ни было, мало-помалу Игнасио стал нашей бессменной занозой. Когда следовало принять решение или обсудить проблему, он всегда был тут как тут, чтобы все усложнить. А что еще хуже, вокруг него образовалась группа, всегда поддерживающая его негативные суждения и тем самым придающая вес его замечаниям. Пока что они были в меньшинстве и не могли застопорить нормальный ход дел, но я чувствовал, что, если пустить все на самотек, однажды их поведение станет серьезной проблемой.

Хотя в нашем сообществе соблюдалась субординация, я считал делом чести дать каждому возможность свободно выражать свое мнение, как сказали бы до Войны – «демократически», чтобы решения были поняты и приняты всеми. Однако должен признаться, что иногда эта демократия доставала меня до печенок.

Так, сегодня после полудня мы провели общее собрание, обсудив организацию предстоящей работы в Котелке. До сих пор хакеры и программисты группы делали, что им бог на душу положит, то есть или работали над тем, что им казалось интересным, или не работали вообще. На мой взгляд, пришло время хоть отчасти упорядочить этот процесс. Для начала определить общую стратегию – хотим ли мы вынудить крестоносцев вернуть нас домой, использовав практику информационного терроризма, или же, напротив, предпочитаем, чтобы о нас забыли? – потом распределить задания между всеми биопрограммистами, увеличив таким образом наши шансы добиться цели. С моей точки зрения, в этом был простой здравый смысл. Но не для Игнасио.

Он встал во весь свой рост – метр восемьдесят пять сантиметров, увенчанных лохматой копной темных волос, и разразился потоком пустопорожних рассуждений, защищая то одну позицию, то другую, так что под конец никто не мог понять, чего он, собственно, хочет, и вся наша дискуссия превратилась в бесполезное сотрясение воздуха. Чувствуя, что момент для прямого столкновения еще не пришел, я дипломатично перенес обсуждение на другой день. И в то же время не стоило прятать голову в песок: практика коллективного согласования имела свои пределы, и, если мы не хотели, чтобы весь механизм нашего существования окончательно пошел вразнос, скоро этому коллективизму придется положить конец.

Несмотря на не столь поздний час, уже стемнело. Мириады маленьких зеленых светлячков, как крошечные изумрудные блестки, носились в воздухе по воле ветерка. Я не знал, являются ли они в действительности аналогом земных светлячков или же фосфоресцирующей пылью. В Новом Иерусалиме я такого никогда не видел, а здесь они каждый вечер появлялись в сумерках ровно на час. А потом исчезали так же загадочно, как и возникали.

Поскольку альфа Центавра С еще не взошла, темнота была гуще обычного. Чтобы не подвернуть ногу на каменистой тропе, я включил захваченный с собой фонарик – маленький, почти незаметный – и зажал его в зубах. Чтобы тащить мешки, мне были нужны обе руки. Прежде чем двинуться дальше, я машинально огляделся по сторонам. Даже если я не особо рисковал – с самого начала нашего пребывания здесь мы не заметили ни единого признака присутствия атамидов – мне всегда бывало немного не по себе, когда я оказывался один в пустыне, тем более ночью.

Постоянные возражения Игнасио ставили под удар моральный дух группы, но научная добросовестность обязывала меня признать, что сам я не в состоянии предложить серьезные перспективы. Когда мы организовали свой побег, нами двигал главным образом гнев. Мы больше не желали терпеть постоянное угнетение со стороны господствующего класса и готовы были на все, чтобы от него освободиться. А теперь, после месяца, проведенного в пещерах, многие начали сомневаться в правильности тогдашнего выбора. И я, к несчастью, был в их числе.

В конечном счете, может, лучше было смириться и потерпеть несколько лет, зато сохранить шанс вернуться потом на Землю? При мысли о столь серьезной ошибке в оценке ситуации сводило желудок, но я урезонивал себя, повторяя, что только полный болван может верить, что кто-то даст себе труд возвратить бесшипников домой в конце этой войны: корабль и так уже недостаточно велик, чтобы вместить столько народа!

Несмотря на усилия, которые требовались, чтобы волочить мусор, я чувствовал, что холод берет верх над остатками дневной жары. Если я не хочу промерзнуть до костей, возвращаться придется вприпрыжку. К счастью, я уже добрался до провала, служившего помойной ямой. Я с облегчением скинул туда мешки, в очередной раз спрашивая себя, куда может вести этот провал, если мы никогда не слышали, как наши отходы стукаются о дно.

И именно в тот момент, когда я напряг слух, пытаясь различить звук падения, в нескольких метрах от себя, в скалах, окружавших тропу, я услышал какое-то похрустывание.

Сердце чуть не выпрыгнуло из моей груди. Я был далеко от лагеря и не имел ни единой возможности предупредить остальных. Пережевывая свои проблемы, я позабыл о необходимости сохранять бдительность. Что за глупость посылать человека на такое задание в одиночку! В очередной раз неопытность толкнула нас на ошибку, которая может иметь очень серьезные последствия!

Понимая, что смятение мешает мне действовать, я заставил себя выставить вперед тяжелую винтовку Т-фарад, которую носил на перевязи за спиной. Из-за этого маневра я выронил фонарик, и, подбирая его, подавил ругательство, пытаясь вспомнить, с какой стороны донесся звук. Затем мне пришлось нервно нащупывать кончиками пальцев спусковой крючок винтовки. Нашарив неровность в нижней части оружия, я решил, что нашел курок, и нажал на него. К несчастью, я спутал его с креплением перевязи, винтовка отстегнулась и с дьявольским грохотом упала на землю. В панике я уже собрался наклониться, чтобы поднять ее, как вдруг меня схватили за плечи и резко дернули назад.

Что было дальше, я помню смутно. Звезды и скалы вокруг понеслись кувырком, камни царапали мне лицо, а песок умудрился забиться в рот, когда меня без особых церемоний бросили на землю. Железной хваткой мне скрутили обе руки за спиной, а чья-то ладонь в перчатке зажала мне рот, не давая закричать. Я услышал, как подобрали мою винтовку, а потом почувствовал, что руки мне скрутили чем-то вроде пластикового ремешка. Страх сочился из всех моих пор. Две мощные руки поставили меня на ноги, подняв в воздух, как если бы я весил не больше ребенка, и потащили в сторону от тропы, после чего заставили идти между скалами при синеватом свете налобной лампы боевого экзоскелета крестоносца. Все произошло так быстро, что я даже не успел подумать, были ли нападавшие атамидами или человеческими существами.

Теперь я знал, что армия нас обнаружила.

Все погибло. Умудрившись нас засечь, они, прежде чем пойти на приступ, схватили идиота, который шарился в двухстах метрах от лагеря.

Мы все умрем! И всё из-за меня!

Подталкиваемый в спину, я прошел – скорее, протащился, спотыкаясь, – метров пятьдесят, потом меня остановили за скальной грядой, где я мог орать сколько душе угодно – в пещерах все равно никто ничего не услышал бы. Не знаю почему, но с меня сняли путы. Подумав, что другого случая не представится, я развернулся, молотя кулаками по тому, кто меня освободил, не разбирая даже, где у него голова. Рука, покрытая углеродно-семтаковыми пластинами, без труда отразила мою жалкую атаку, и знакомый голос насмешливо произнес:

– Ты еще не наловчился обращаться с Т-фарад.

Адреналин, в промышленных количествах выработанный моим мозгом, помешал мне придумать какой-нибудь умный ответ, так что я закричал:

– Давайте, сволочи! Не растягивайте удовольствие, пристрелите меня, и покончим с этим!

Не самое поэтичное высказывание, но на тот момент мне не пришло в голову ничего лучше.

– Не буду же я убивать тебя, Альберик, пока не извинился перед тобой.

Думаю, даже если бы в этот момент на меня обрушилась тонна ледяной воды, эффект был бы меньше.

– Танкред?

* * *

Пейзаж на полной скорости мелькал под истребителем-перехватчиком Н-6 «Одноглазый Сокол».

Лейтенант Аделаида Море-Русан дала самолету такое прозвище из-за небольшой асимметрии в расположении оранжевых заглушек на пусковых установках под крыльями. Дефект изготовления, никак не влияющий на общее функционирование аппарата, но довольно забавный с эстетической точки зрения. Если посмотреть под углом в три четверти, когда кокпит открыт, а нос самолета опущен, казалось, будто перед тобой голова птицы с крючковатым клювом и одним почти закрытым глазом. Одноглазый сокол.

– Одноглазый Сокол контрольной башне, визуальное прочесывание восьмого сектора закончено, никакого следа беглецов, – произнесла она. – Повторяю: визуальное прочесывание восьмого сектора закончено, никакого следа беглецов. Жду распоряжений.

Последние лучи заходящего солнца едва пробивались из-за горных цепей на горизонте, бросая странные зеленые отсветы внутрь кабины. Радио изрыгнуло помехи, после чего прозвучал ответ.

– Принято, Одноглазый Сокол. Начинайте прочесывать девятый сектор.

Аделаида Море-Русан не удержалась от раздраженного жеста; переданный камерой ее кокпита, он был прекрасно виден на экранах контрольной башни.

– Одноглазый Сокол контролю. Подтвердите приказ. Стемнело, и я больше ничего не вижу на земле. Поиск бесполезен. Повторяю, подтвердите…

– Не обсуждать приказы! – пролаял голос в наушниках. – Продолжайте поиск, пока преступники не будут найдены. Отбой!

Не требовалось никакого подтверждения, чтобы понять, кто только что, вопреки всем инструкциям по безопасности полета оттеснив ее персонального диспетчера, говорил по служебному каналу: Роберт де Монтгомери.

Герцог Нормандский собственной персоной прибыл, чтобы проинструктировать трех пилотов, выбранных для этой охоты на человека. Сам факт, что три боевых самолета были сняты с фронта в разгар наступления на столицу, ясно свидетельствовал, какое огромное значение имели беглецы в глазах пэра королевства.

Хотя все в армии крестоносцев знали, что Роберт де Монтгомери однажды уже попытался заполучить голову Танкреда Тарентского, никто не подумал бы, что он не успокоится на достигнутом. Разжалование и лишение всех наград – это и так много, но герцог, по всей видимости, желал большего. К тому же желал так сильно, что не мог допустить, чтобы Танкред уничтожил себя сам. Ибо ни один солдат не сомневался, что экс-лейтенант, сбежав подобным образом, окончательно поставил себя вне НХИ. Каковы бы ни были причины, солдат, дезертирующий из армии во время войны, становится врагом. Однако накануне, посмотрев на герцога во время инструктажа перед заданием, Аделаида подумала, что тот вне себя от ярости, так как Танкред Тарентский умудрился сам выбрать способ угробить свою жизнь, не предоставив врагам возможности этим заняться.

Если бы это зависело только от него, герцог, безусловно, задействовал бы весь состав истребителей, лишь бы унять свою неудовлетворенную жажду мести. Но получил всего три, что само по себе было немало, учитывая ситуацию. Потерянное время, с точки зрения лейтенанта Море-Русан. Если только они не совершат грубейшей ошибки, эту парочку никогда не поймают, а главное, всем глубоко плевать! Пусть дезертируют, если им захотелось, все равно на этой планете им не зажиться!

Теперь, когда стемнело, ей придется вести поиск по приборам. Термические или кинетические датчики, молекулярные детекторы и так далее. Куча суперпродвинутых систем, которые опытные солдаты, вроде этих двоих, прекрасно научились обманывать. В любом случае Роберт де Монтгомери не может до бесконечности использовать в своих явно личных целях армейские ресурсы. Осталось потерпеть еще несколько дней бессмысленного прочесывания пустыни, и она сможет наконец отправиться на фронт.

– Слушаюсь, господин герцог, – обреченно ответила Аделаида Море-Русан, опускаясь с трехсотметровой высоты к поверхности планеты.

* * *

– Я должен был догадаться, что именно тебя они пошлют выполнить эту грязную работенку, – презрительно бросил Альберик. – Самый ретивый из всех солдат! Метавоин со свежеобретенной верой!

Бесшипник на редкость жалко выглядел – дрожащий от холода и такой крошечный рядом с двумя облаченными в «Вейнер-Никовы» солдатами. Танкред отбросил подальше только что перерезанные пластиковые стяжки.

– Заткнись, дурак! – сухо оборвал его Льето. – Сам не знаешь, что несешь!

– Успокойтесь оба! – вмешался Танкред, прежде чем Альберик успел ответить. – Мы не авангард сил быстрого реагирования. На самом деле мы здесь одни.

– Одни? – повторил Альберик. – Вас всего двое? Я знаю, что мы просто дилетанты, но если вы решили, что двух человек будет достаточно, чтобы арестовать сотню, то вы впутались в…

Он умолк, сообразив, что уже сообщил численность группы, его и допрашивать не пришлось.

– Если бы это входило в его намерения, – язвительно возразил Льето, – Танкред и с куда большим количеством справился бы, причем в одиночку. Ты бы лучше послушал, что он скажет, а не кипятился попусту!

Танкред вспомнил, что за все время общения с Альбериком на «Святом Михаиле» Льето всегда вел себя с бесшипником холодно, даже недружелюбно. В отличие от Клоринды, которая принципиально презирала насильно мобилизованных, фламандский солдат, скорее всего, испытывал нечто вроде ревности к дружбе, завязавшейся между двумя мужчинами. Льето заблуждался. Дружба, разделенная с другими, не уменьшается: она прирастает.

– Мы дезертировали.

Для Танкреда ходить вокруг да около означало терять время. Он всегда действовал прямо, насколько это представлялось возможным. Альберик был поражен.

– Дезертировали? Ты хочешь сказать, вы ушли насовсем?

Льето не удержался от шпильки:

– Вообще-то, дезертируют не для того, чтобы назавтра вернуться.

– Точно, – подтвердил Танкред. – Лично я сбежал прямо из военного трибунала.

Как ни трудно было в это поверить, Альберик, казалось, не усомнился в том, что услышал.

– Сейчас не время вдаваться в детали, – продолжил Танкред, направляясь к першеронам, чтобы достать термонакидку из седельной сумки. – Скажем только, что за последние недели я кое-что осознал, а точку невозврата прошел во время очередного задания несколько дней назад. Моральную точку невозврата, а заодно и армейскую, потому что не подчинился приказам и в самый разгар боя скомандовал отход с фронта полутысяче человек. Так что прощения мне ждать не приходилось.

Он вернулся к Альберику и протянул ему накидку. Тот схватил ее, не заставив себя упрашивать. В этот час столбик термометра уже пребывал в свободном падении. Танкред посмотрел ему в глаза.

– Я должен попросить у тебя прощения. Мое поведение по отношению к тебе было недостойно той дружбы, свидетельства которой ты мне неоднократно давал, и хотя я себе не признавался, но потом сильно об этом сожалел. А теперь я избавился от последних иллюзий и вполне осознанно прошу тебя, Альберик, простить меня и забыть все, что я наговорил тебе в нашу последнюю встречу.

Прозвучало это немного выспренно, но стучащий зубами от холода под своей накидкой молодой человек, казалось, оценил по достоинству и покаяние, и потребовавшиеся для него усилия.

– А ты не мог придумать другого способа сообщить мне об этом? – в конце концов воскликнул он. – Я чуть не помер со страху.

Танкред расхохотался, и даже Льето не сдержал улыбки.

– На самом деле мы долгие часы просидели в засаде рядом с вашим убежищем, наблюдая за вашими перемещениями, а заодно подсчитывая людей и оружие. Кстати, мы дезактивировали кое-какие маячки и детекторы, которые вы тут понаставили. И решили, что лучше подождать, пока ты окажешься один, отвести тебя в сторонку и все растолковать. Если бы мы заявились ко входу в пещеру, кто-нибудь из ваших мог запаниковать и начать по нам стрелять.

– Это даже не предположение, – подтвердил Альберик, – уверяю вас, что начали бы. Но ты забыл объяснить главное: как ты нас нашел?

– Я просто изучил карты района, задав себе вопрос, куда бы я сам направился, если бы задумал сбежать. Потом, задав определенные географические критерии, определил несколько зон, которые показались мне вполне подходящими для такой операции, как ваша. Об одной из них информация, как ни странно, отсутствовала – как если бы кто-то намеренно стер детали из памяти Нод-два. Дальше искать не потребовалось – вы были там.

Альберик покачнулся, словно у него закружилась голова. Он сделал неловкий шаг в сторону, и Танкреду показалось, что бесшипник сейчас упадет.

– Тебе нехорошо?

– Я только сейчас понял, что нас мог бы вычислить кто угодно.

– Не исключено, что рано или поздно они этим и займутся. Но пока все их внимание сосредоточено на боях, вы в относительной безопасности. На самом деле они думают, что вы не выжили. И зачем тогда растрачивать силы, очень нужные в другом месте, чтобы отыскать трупы?

– И все же мы были недостаточно осторожны, видоизменив на картах слишком большую зону. Это непропорционально, весь контингент крестоносцев мог бы разместиться в такой системе пещер. Какая глупость с нашей стороны! – Он внезапно прервался и глянул на Танкреда. – Кстати, я так понимаю, ты нас не выдал.

Танкред положил руку ему на плечо:

– Я бы никогда этого не сделал.

Альберик кивнул и тоже схватил его за руку:

– Теперь-то я вижу.

– Ладно, не будем же мы вечно здесь торчать, – заявил Льето тоном, в котором сквозило раздражение.

– Что вы теперь собираетесь делать? – спросил Альберик.

– Не знаю. Уходя из Нового Иерусалима, мы не успели об этом подумать.

– По правде говоря, – вмешался Льето, – мы надеялись, что вы не откажетесь нас приютить.

Альберик явно ожидал такого ответа, и, похоже, подобная перспектива его не вдохновляла.

– Я-то не против, – высказался он наконец. – Даже наоборот. Но боюсь, что остальные могут придерживаться другого мнения.

– Ну что ж, – ответил Танкред с наигранным оптимизмом, – самое простое – это пойти и спросить их.

Вход в систему пещер был скрыт огромной нависающей скалой, под которой располагалась горизонтальная полость шириной десять метров и высотой три. От нее проходы вели в разные части этого природного комплекса. Сам «вестибюль» был скрыт от посторонних взглядов камуфляжными сетями, а ночью здесь дежурили постовые, предпочитавшие использовать инфракрасные очки, а не фонарики. Предполагалось всеми способами свести к минимуму возможность, что их визуально засечет случайный патрульный, будь он атамидом или человеком.

Когда Альберик вновь показался в окрестностях лагеря, два караульных вздрогнули, обнаружив, что он не один. Они мгновенно вскинули винтовки и пролаяли в микрофоны все положенные сигналы тревоги.

– Не стреляйте, все в порядке! – еще издали крикнул Альберик. – Я не пленник, эти солдаты со мной!

– Команданте Вильжюст, это вы? Вы уверены, что все в порядке?

– Да, да, все хорошо, предупредите остальных, что я вернулся с новыми друзьями!

Танкред склонился к нему:

– Команданте Вильжюст?

Ночь была темной, но Альберику и не требовалось видеть лицо экс-лейтенанта, чтобы знать, какая на нем нарисовалась улыбочка.

– Лучше воздержись от комментариев.

Оба часовых позволили вновь пришедшим приблизиться ко входу, но оружия не опустили. Они только непрестанно сглатывали, пока солдаты в боевых экзоскелетах пристраивали в сторонке своих першеронов и переводили их в режим ожидания. Из туннелей с винтовками в руках и перепуганными лицами сбежались другие бесшипники, так что очень скоро под большой плоской скалой столпилось уже человек сорок.

Несмотря на гомон, поднятый взволнованной толпой, возгласы, которые неслись со всех сторон, были вполне внятны: нас обнаружили, это конец! Всех трясло от страха. Альберику пришлось начинать несколько раз, прежде чем он добился тишины.

Когда установилось относительное спокойствие, он объявил:

– Эти двое – Танкред Тарентский и Льето Турнэ. Большинство из вас их знает, потому что это известные солдаты, но на сегодняшний день они прежде всего дезертиры.

Он выдержал паузу, чтобы его слова произвели должный эффект. Среди присутствующих пробежал удивленный шепот.

– Они пришли к нам, потому что им необходимо спрятаться на некоторое время, чтобы решить, что делать дальше. Я хорошо их знаю и отвечаю за них как за себя самого. Поэтому я лично согласен, чтобы они оставались столько, сколько им понадобится. Однако я не желаю навязывать такое важное решение всей группе и считаю, что лучше проголосовать.

Пока он говорил, к ним присоединились остальные бесшипники, и теперь в «вестибюле» собралась добрая сотня человек. Окинув их взглядом, Альберик обнаружил окруженного друзьями и стоящего чуть в стороне от толпы Игнасио.

«Надеюсь, хоть на этот раз ты не создашь мне проблем», – подумал он.

Его предложение посеяло смятение среди собравшихся. Раздались голоса, утверждавшие, что нельзя доверять солдатам-крестоносцам, что они предадут при первом удобном случае и лучше убить их немедленно; другие говорили, что этот лейтенант известен своими разногласиями с властями и его дезертирство наверняка не притворное, а их организации будут очень полезны опытные солдаты; наконец, третьи вспомнили, что Танкред часто вставал на защиту бесшипников и следует как минимум оказать ему ответную услугу.

– А что, если однажды они обернутся против нас, как мы сможем защититься? – высказалась какая-то женщина. – Они ведь тренированные солдаты и со своими «Вейнерами» могут всех нас убить! Стоит хотя бы разоружить их!

– Если бы это входило в их намерения, ничто не помешало бы им убить нас прямо сейчас! – возразил кто-то. – А если они разыскивали нас по приказу армии, то зачем им являться к нам в одиночку? Достаточно было бы предупредить штаб и послать на приступ любое подразделение!

К удивлению Альберика, Игнасио, хоть и шушукался о чем-то со своими приближенными и постоянно искоса поглядывал на солдат, похоже, не горел желанием вмешиваться.

– Посмотрите на меня!

Обративший на себя внимание этим выкриком бесшипник вышел из толпы. Сильвер.

Молодой человек с покрытым плохо зажившими шрамами лицом, слегка прихрамывая, выступил вперед, чтобы все могли его увидеть. Это его той мрачной ночью на «Святом Михаиле» Танкред спас из когтей Аргана.

– Посмотрите на меня, – повторил он уже тише. – Эти отметины, уродующие мое тело, – та цена, которую я заплатил за наше подчинение власть имущим. Но они еще и постоянное напоминание о той жертве, на которую этот человек – он указал пальцем на Танкреда, – пошел, спасая мне жизнь. Меня не было бы здесь сегодня вечером, как, кстати, нет здесь и некоторых наших друзей из-за всех арганов этой армии. Но тот, кто сейчас стоит перед нами и просит убежища, заслуживает его более кого-либо другого. А если к тому же за него ручается Альберик, я без колебаний доверю ему свою жизнь.

Его слова произвели на бесшипников должное впечатление. После короткого мига колебаний, пока каждый определял свою позицию, Сильвер резко вскинул правую руку:

– Я голосую за то, чтобы они остались с нами!

Тогда, одни с неохотой, другие с бо́льшим воодушевлением, бунтовщики проголосовали, мало-помалу заполнив пещеру лесом поднятых рук, пока большинство не стало настолько очевидным, что подсчет стал ненужным.

Расплывшись в улыбке, Альберик дружески ткнул Танкреда в бок.

– Добро пожаловать к нам, друг… То есть вы оба, – добавил он, встретив взгляд Льето.

Бывший пехотный лейтенант обратился к собравшимся:

– Спасибо. Спасибо всем. Мы постараемся доказать, что достойны вашего решения. Нам только нужно немного времени, чтобы понять, что делать дальше.

– А что ты можешь сделать в одиночку на этой планете, солдат?

Игнасио Дестранья.

Альберик чуть не хлопнул себя по лбу. Почему механик так предсказуем? До сих пор он вел себя смирно, но желание внести смуту взяло верх.

– Нам тут говорят, что ты надолго не задержишься, а я вот не понимаю, что вы сумеете сделать даже вдвоем на враждебной территории. Если только ты не собираешься вернуться обратно? Может, ты рассчитываешь в одиночку напасть на Новый Иерусалим?

Его язвительный смешок прокатился по вестибюлю, а его друзья захихикали в знак согласия.

– Напасть на Новый Иерусалим? – без всякой недружелюбности переспросил Танкред. – А почему бы и нет?

От изумления Игнасио вскинул брови и мгновенно прекратил смеяться. Зато расхохоталась толпа.

Стараясь улыбаться, как и остальные, Альберик искоса глянул на друга, не зная, смеяться ли над удачной шуткой или тревожиться из-за серьезности лица шутника.

* * *

21 ноября 2205 ОВ

Раймунд де Сен-Жиль комментировал для Петра Пустынника данные, светящимися символами всплывающие поверх голограммы в штабном центре тактического управления. Но Петр его не слушал.

Духовный вождь крестового похода испытывал такое напряжение, что был неспособен сосредоточиться на бесконечной череде технических объяснений. Промокший от пота воротник прилип к шее, и сколько он ни оправлял подрясник, неприятное ощущение постоянно возвращалось. Никогда еще с начала кампании он не чувствовал себя так плохо, и только ценой неимоверных усилий ему удавалось отводить глаза окружающим.

Петр вел внутреннюю борьбу. Ему предстояло принять важное решение, последствия которого могли оказаться неисчислимыми, или же, точнее, делал вид, что верит, будто еще не принял его.

Граф терпеливо разъяснял ему значение символов, которые накладывались на панораму ведущихся на улицах столицы боев, бесконечно растолковывая детали той или иной стратегии, применяемой одним из руководящих операцией офицеров. Время от времени из вежливости или желая удостовериться, что Петр действительно слушает, он спрашивал его мнения о какой-либо текущей схватке, и тот был вынужден поспешно придумывать комментарий – вполне вероятно, бессмысленный – к сцене резни, которая, на его взгляд, ничем не отличалась от предшествующей и будет со всей очевидностью воспроизведена в следующей. Однако, даже если он отошел от военных дел, он оставался Praetor peregrini и в этом качестве должен был притворяться, что внимательно следит за ходом сражений. Во всяком случае, такова была суть строгих наставлений, полученных не далее как этим утром от Урбана IX.

Чтобы завладеть столицей, войскам приходилось с каждым днем драться все ожесточеннее, но, несмотря на запаздывание по сравнению с начальными прогнозами, исход битвы не вызывал никаких сомнений. Петр спрашивал себя, почему эти существа не откажутся от сопротивления и не убегут в горы, подальше от военной машины крестоносцев. Потом он подумал, что, если бы атамиды явились воевать на Землю, он действовал бы подобно им. Да и куда им бежать, имея в виду их перспективы? Даже спрятавшись в горах или забившись в глубины пещер, они могут быть уверены, что крестоносцы рано или поздно их обнаружат. Указания, полученные на этот счет от святого отца, были совершенно однозначны. Пока атамиды остаются на Акии, НХИ будет под угрозой. У несчастных созданий не было иного выхода, кроме как сражаться до смерти, и, похоже, они это знают.

Послав им равнодушный поклон, мимо пульта, который занимали Петр и граф Тулузский, прошел Роберт де Монтгомери. В отличие от Годфруа Бульонского и Боэмунда Тарентского, которые отправились на фронт, герцог Нормандский предпочитал следить за боями на расстоянии, через канал Нод-2 контрольной башни. Не сказав им ни слова, он удалился.

Он больше не считает меня препятствием, подумал Пустынник, значит теперь я для него не существую. Для него важны только те, кто обладает властью, а их он разделяет всего на две категории: союзники или враги.

Именно по этой причине Петр, пусть даже никогда не причислявший себя к действительным союзникам герцога, сегодня наверняка оказался бы во второй категории, если бы его власть над армией уже столь значительно не убавилась. Вынужденная сделка с совестью, с самого начала кампании превратившая его в невольного пособника Роберта, стала ему невыносима. Оглядываясь назад, он теперь сам удивлялся, как вообще мог ее терпеть. И этот человек был ему отвратителен как никогда. Глядя, как тот надменным взглядом обводит поглощенных работой за пультами связи офицеров, Петр понял, что уже принял решение и обратного хода нет. Он почувствовал, как подступает паника, и зал вокруг него закачался. Ему пришлось на мгновение прикрыть глаза.

И все по вине Урбана.

Как раз сегодня Петр решил воспользоваться своим приоритетным правом на связь с папой. На протяжении всего утра он старался поменьше думать о предстоящей встрече, опасаясь, что в последний момент пойдет на попятный. Однако перед принятием решения столь важного, как то, что созрело у него в голове, следовало дать Урбану последний шанс. Последний шанс вновь убедить его.

Поэтому он направился в доставленную со «Святого Михаила» кабину личной тахионной связи, чтобы связаться непосредственно с кабинетом папы в Ватикане. К его большому удивлению, когда он зашел в помещение, образ святого отца уже соткался. Папа его ждал! Он, который всегда заставлял всех ждать себя! Это очень встревожило Петра, но он преклонил колени в середине светового круга, чтобы его тоже было видно.

Избегая сразу коснуться самой болезненной темы, духовный вождь крестоносцев начал с того, что в очередной раз заговорил об этических проблемах, возникших в связи с присутствием на данном этапе кампании такой личности, как Роберт де Монтгомери, хотя прекрасно знал, что святой отец отметет все его соображения одним взмахом руки. Что тот и сделал, причем весьма нетерпеливо. По важности высшая цель крестового похода довлеет над всем остальным. А потому иногда приходится закрывать глаза на сомнительные моральные качества некоторых его участников.

Петр невозмутимо выслушал знакомые аргументы, впрочем не проявив к ним ни малейшего интереса. Все его духовные силы сосредоточились на следующем вопросе. На настоящей причине этой встречи. С ледяными висками, он в конце концов проговорил пересохшим ртом:

– Я знаю, что этот вопрос покажется вашему святейшеству нелепым, и все же… Я полагаю, что мой христианский долг задать его.

Лицо папы словно осунулось, как если бы он заранее знал, что скажет Петр, и его это удручало. Стальной взгляд голубых глаз уперся в Петра, и тому показалось, что он физически проник в его мозг. Больше ни о чем не раздумывая, он ринулся вперед, словно еще одна секунда молчания окончательно замкнула бы его уста.

– Наши войска медленно, но уверенно продвигаются к святилищу, святейший отец. Оно падет в ближайшие дни. Мы убиваем атамидов тысячами, и вскоре все поселения региона будут очищены от своих обитателей. Если мы применим те же методы к остальной части планеты, потребуется всего несколько месяцев, чтобы эти существа окончательно исчезли, а с ними и их цивилизация.

Челюсть Петра слегка подрагивала; он сделал паузу. Урбан открыто демонстрировал свое раздражение.

– Переходите к делу, Пустынник!

Больше никаких «дражайший Петр» или «Praetor peregrini», понял Петр, моя опала не ограничилась стенами Нового Иерусалима. Внезапно священник испугался, что неверно оценил ситуацию. Может, все еще хуже, чем ему представляется? Может, снаружи его ждет стража, чтобы бросить в темницу, едва закончится эта беседа?

Я не уйду ни с чем. На Тебя уповаю, Господи!

– Мы не имеем права этого делать!

Он заговорил громче обычного, громче, чем допустимо в присутствии папы. Урбан вздрогнул.

– Господь предписывает нам проявлять милосердие. Если после того, как мы освободим гробницу… то есть святилище, атамиды укроются в других краях и больше не будут нападать на нас, не должны ли мы оставить их в живых? Действительно ли необходимо уничтожить этот народ? Более того, не следует ли привести их к вере, как уже попытались сделать наши миссионеры, впрочем без успеха? Мне кажется, что таким образом мы действовали бы в духе Священного Писания.

Хотя Петр знал Урбана IX как почтенного старца с живым и проницательным умом, больше всего не любившего словесные манипуляции и всегда уверенного в собственной способности убедить кого угодно в своей правоте, тут он впервые увидел, как папа заерзал в кресле. Его пергаментное лицо вдруг приобрело землистый оттенок.

– Вы лишились рассудка, Пустынник? – хрипло произнес он. – Надеюсь, вы не позволили себе таких высказываний публично? Должен ли я напомнить вам обо всех аспектах этого крестового похода? Речь идет ни больше ни меньше, как о выживании Новой христианской империи, мы не можем довольствоваться полумерами! Если мы не проявим осторожность, все, что нам удалось восстановить после Великого хаоса, снова рухнет. Пока на планете останется в живых хоть одно из этих языческих существ, мы не будем в безопасности!

Петр Пустынник заледенел. Он не смог бы сказать, была ли сотрясающая его дрожь реальной или воображаемой. Но теперь, начав, он уже не мог остановиться.

– Я понимаю, ваше святейшество, я понимаю… Или, скорее, нет, я не понимаю!

Задыхаясь, он не мог оторвать взгляд от глаз Урбана.

– Все, что делаем мы, смиренные служители Божьи, мы совершаем во имя Его, не так ли? В таком случае будет ли и впрямь справедливо уничтожать атамидов по причине, основанной на… ошибке, поскольку, как вы сообщили мне перед отлетом, Всевышний в действительности не посылал к нам Своего сына и…

– ЗАМОЛЧИТЕ, ЖАЛКИЙ БЕЗУМЕЦ!

Ярость Урбана взорвалась с такой силой, как если бы Петр наступил на противопехотную мину. Папа вскочил и наставил на своего претора обвиняющий перст.

– Вы никогда не должны упоминать о деталях такого рода по тахионным волнам! Мы не можем быть уверены, что их невозможно перехватить! Что до ваших абсурдных сомнений, отройте глаза! Мы с вами говорим о скотах! И вы готовы поколебать основы нашего мира, нашей империи ради стада животных? Никогда не забывайте, что мы служим Богу, и Он вдохновляет нас! И как бы Он мог толкнуть нас на нечто несправедливое?

Петр обратился в статую.

В наступившей тишине папа, казалось, сделал над собой усилие и взял себя в руки, уселся ровно и разгладил спереди полы своего облачения. После чего на долгие мгновения погрузился в размышления, по-прежнему не сводя глаз с Петра, который смотрел в пол. Когда он вновь заговорил, его голос обрел привычный тембр, а черты лица – обычное непроницаемое выражение.

– Вижу, у вас сейчас тяжелые времена, мой дорогой Петр. Каждому из нас рано или поздно суждено выдержать искус сомнения. Тем не менее вы, как духовный вождь крестового похода, обязаны проявлять непоколебимую веру. Слово Господне непогрешимо, а мы глашатаи Его посланий. Я выбрал вас, потому что мне казалось, что вы слышите Его голос. Надеюсь, вы не стали глухи.

Тут Петр Пустынник поклонился – очень низко – тахионному образу Урбана IX, а потом вышел, не произнеся ни слова. Оказавшись вне кабины, он внезапно ощутил такую слабость, что был вынужден присесть на первый попавшийся стул. Он чувствовал себя так, будто прыгнул в бушующий водоворот и только чудом выбрался из него.

Чудо.

В некотором смысле именно его он и ждал от этой беседы, но чуда не произошло. Урбан окончательно разбил то, что уже пошло трещинами после попытки Петра закалиться, побывав на фронте. Преграда, выстроенная между ним и его сомнениями, только что пала, и он осознал, что, возможно, совершил трагическую ошибку, согласившись следовать плану, разработанному Урбаном три года назад.

В штабном зале тактического управления граф Тулузский продолжал описывать ему возникающие на гигантской голограмме сражения, но Петр Пустынник теперь вообще не слушал его. Он только что принял решение.

Он больше не может хранить подобную тайну. Он должен с кем-нибудь поделиться ею.

Переговорить с кем-нибудь с глазу на глаз.

* * *

На протяжении всей экскурсии по троглодитскому комплексу, которую Альберик и другие руководители беглецов устроили на следующий день после их появления, Танкред и Льето не уставали удивляться и даже восхищаться качеством организации.

Как и говорил Альберик, протяженность системы пещер была очень велика, и даже та ее часть, которую эти люди выбрали своим домом, могла бы вместить еще многие сотни человек. Залы были просторными и хорошо вентилировались, грамотно освещены многочисленными лампами в часы, когда сюда не проникал естественный свет, а их назначение было так правильно распределено, что два профессиональных солдата не заметили никаких грубых ошибок, таких, например, как размещение склада оружия и боеприпасов рядом с местом проживания. Однако во время экскурсии Танкред и Льето все же дали самые разнообразные практические советы, которые с величайшим вниманием были выслушаны членами «штаба».

Весьма гордый тем, что произвел впечатление на метавоина, самое лучшее Альберик приберег на закуску.

– А вот Котелок, – объявил он солдатам, вводя их в большой круглый зал, где располагалась биоинформационная сеть.

Льето смог наконец-то выпрямиться – передвигаясь по соединяющим залы проходам, он был вынужден слегка пригибаться. Он прикусил губу и присвистнул от восхищения, обнаружив здесь самую передовую технологию.

– Клянусь всеми святыми! – воскликнул Танкред. – Вы ни в чем себе не отказываете!

– Когда дезертирует солдат, – улыбнулся Альберик, – он прихватывает с собой свое оружие и перша, верно ведь? Ну вот, а когда дезертируют биопрограммисты, они уносят компьютеры.

– У меня в голове не укладывается, как вы умудрились утащить все это прямо под носом у армейских. Похоже, ваш уход был чертовски хорошо подготовлен.

– Когда рискуешь головой, стараешься продумать все.

Танкред знал, что Альберик не страдал ложной скромностью. И молодой человек от души наслаждался краткой минутой славы. А потому солдат терпеливо разглядывал все компьютеры, расставленные по периметру зала, вплоть до момента, когда его взгляд упал на внушительный пульт, царящий в центре.

– У вас есть пульт биоСтрукта? – На этот раз его изумление не было наигранным. – Но вы же не подключены к Нод-два?

Подобно благожелательному профессору, готовому объяснить нетерпеливому ученику очевидное, Альберик встал рядом с ним.

– А для чего нужен пульт биоСтрукта, если он не подключен к биоСтрукту? Это как компьютерная клавиатура без компьютера, верно? А единственный известный мне биоСтрукт в этой части вселенной – Нод-два «Святого Михаила».

Некоторые бесшипники тихонько прыснули, но Танкред был слишком потрясен, чтобы оскорбиться.

– Поверить не могу. Защита Нод-два считается непробиваемой.

– Никакая информационная защита не является непробиваемой. Это тебе любой хакер скажет. Однако ты недалек от истины. Даже если теоретически Нод-два и можно взломать дистанционно, на деле и по слишком техническим причинам, чтобы я мог их тебе объяснить, хакнуть его отсюда и впрямь практически невозможно. По сути, этот пульт открывает нам доступ к управляемым биоСтруктом военным сетям на планете, но не к самому биоСтрукту.

Переваривая тот факт, что маленькая шайка дилетантов, как их обозначил сам Альберик, в состоянии слушать и смотреть любую передачу армии крестоносцев, экс-лейтенант задумчиво покачал головой. Впервые с момента своего дезертирства он увидел ситуацию под новым углом.

– Не поймите меня неправильно, но вы как будто не осознаете, каким важным тактическим преимуществом является это подключение, – заявил он Альберику и другим членам штаба.

– Откровенно говоря, – ответил Паскаль Жалоньи, – у нас не было случая воспользоваться им для чего-то другого, кроме как чтобы оставаться в курсе того, что происходит там. – Он махнул куда-то в сторону Нового Иерусалима. Это позволяет нам чувствовать себя не слишком одиноко и даже немного развлечься, перехватывая передачи Интра.

– Да, но, хм… – вмешался Альберик, явно стараясь сгладить впечатление дилетантского подхода, которым несло от речей Паскаля, – прежде всего это нужно, чтобы иметь доступ к техническим базам данных Нового Иерусалима. В конце концов, мы же не специалисты по обустройству лагеря!

– Да, да, разумеется, – лукаво усмехнулся Льето.

– Короче! – не реагируя на его подколки, продолжил Альберик. – Мы подумали, что, может, когда вы все здесь осмотрите, то дадите нам несколько советов, как улучшить наше наспех сделанное жилище и устроить вокруг него настоящую зону безопасности, достойную такого названия.

– Да ладно тебе, Альберик, ты-то уж должен сообразить, что ни одна зона безопасности не дает стопроцентной гарантии, – пошутил Танкред, возвращая долг той же монетой. – Но и в самом деле есть пара штучек, которые вы можете сделать, чтобы уменьшить риск.

Все устроились вокруг положенной на козлы большой крышки от ящика, которая служила биопрограммистам столом заседаний. На нем валялись вскрытые цепи и прочие инструменты электронного монтажа, но никто не решился их убрать. Инженеры проявляли повышенную обидчивость, если кто-то прикасался к их беспорядку.

Кроме Альберика и Паскаля, здесь присутствовали все последние участники покойного «Метатрона Отступника»: Пьер Санш, Колен Фюльбер, Клотильда Вожерлен и Сильвио Арнабольди, а также два новых члена штаба беглецов, Абель Дорон и Элизе Дурдаль, которых такие очевидные достоинства, как инициативность и заслуженный авторитет, быстро выдвинули в ряды руководителей группы.

Хотя Танкред не очень понимал, что он может сказать – лагерь был неплохо обустроен, а чтобы радикально его улучшить, потребовалось бы все начинать с нуля, – он все же попытался поделиться с беглецами своим опытом. В основном он объяснял, как лучше использовать оборудование, которое им удалось украсть. Например, камуфляжные сетки обладали некоторыми свойствами, которым здесь пока не нашлось применения. Их основное назначение предполагало, разумеется, расположение над широкими световыми колодцами, что и было сделано, чтобы задействовать их как оптический камуфляж, но они также позволяли значительно уменьшить термические сигнатуры человеческого жилища, поглощая бо́льшую часть выделяемой влажности и углекислого газа. А значит, их также следовало расположить над узкими вентиляционными ходами и газоотводными отверстиями, например над кухней.

Экс-лейтенант не пожалел времени, детально расписывая, как организовать эффективные сторожевые посты и дозоры, во всяком случае достаточно эффективные, чтобы возможный неприятель не сумел подобраться близко и вывести из строя их пассивную защиту с той легкостью, с какой это удалось накануне ему самому и Льето.

К концу первого часа молодой фламандец, с самого начала собрания так и не сказавший практически ни слова, прервал Танкреда, прикрыв его руку своей ладонью:

– Все это прекрасно, но ты с ними слишком деликатничаешь.

Танкред умолк, и все взгляды обратились на рыжего гиганта.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Пьер Санш с присущей ему резкостью.

– Я хочу сказать, что толка все равно не будет.

– Что-то я тебя не понимаю, – вмешался Альберик. – Это, конечно, детали, но иногда детали могут спасти вам жизнь.

– Согласен, согласен, – закивал Льето, выставляя вперед ладони, как будто пытаясь заранее защититься от нападок. – Но настоящая проблема в другом; она заключается в вашем полном незнании, что такое бой. Вы можете неукоснительно следовать каждому совету Танкреда и научиться подбирать команды для дозоров или расставлять стражу, вот только это мало что даст, если вы не имеете представления о бое. От дозорного, не умеющего стрелять, не больше толка, чем от детектора движения!

Танкред в задумчивости откинулся на спинку стула.

– А ведь правда, – признал он. – Если кто-то из ваших дозорных засечет разведчика, он должен суметь нейтрализовать его прежде, чем тот о вас доложит.

– То есть убить его, – уточнил Льето, чтобы внести ясность.

Альберик с досадой покачал головой:

– Вчера, когда вы меня захватили, я был вообще неспособен защищаться. Кажется, я даже сумел сам себя разоружить, без посторонней помощи!

Хотя он произнес это в шутку, никто не засмеялся.

– И что теперь делать? – воскликнул Сильвио, раздраженный внезапным приступом всеобщего пессимизма. – Мы не тренированные солдаты, bene![12] Мы это и так знаем. Но не вижу причин опускать руки! Мы же не собираемся сдаваться военным только потому, что мы не способны, хм… di uccidere un esploratore![13] Нам же удалось сбежать, значит не так уж мы… inutili[14].

– Мы могли бы обучить вас начальным боевым навыкам, – предложил Льето.

Танкред взглянул на него, и удивленный, и довольный тем, что его решительно не устающий преподносить сюрпризы друг не питает никаких предубеждений по отношению к бесшипникам. Он был совершенно уверен, что ни один другой супервоин никогда бы не опустился до того, чтобы поделиться своими умениями с классом Ноль.

– Неужели вы это сделаете? – недоверчиво спросил Паскаль.

– Да, – без колебаний ответил Льето. – Если вы попросите.

– Ну конечно попросим! – воскликнул Альберик с явным облегчением. Остальные одобрительно заулыбались, как если бы у них с плеч упал тяжкий груз.

И тут Танкред понял, что за гордой позой бунтовщиков, в которой любили порой покрасоваться эти мужчины и женщины, чтобы придать себе немного мужества, на самом деле таится глубокое отчаяние. Никто из них не питал иллюзий относительно своих шансов на выживание, и еще меньше – относительно возвращения домой. Статус насильно мобилизованных сам по себе не оставлял никакой надежды на лучшую жизнь, а побег отнял и надежду на то, чтобы выжить.

– Вы даже могли бы сражаться, – пробормотал он.

Опустив лоб и глядя в пустоту, Танкред подумал вслух. Он поднял глаза и наткнулся на вопросительные взгляды.

– Мы могли бы сражаться, – повторил он громче.

– Ты хочешь сказать, что вы научите нас стрелять, – поправил его Сильвио. – Да, Льето это и предложил.

– Нет, не только. Мы можем сделать больше. Если мы хотим изменить наше будущее, то должны бороться, восстать против неправедной войны.

Льето, лучше других присутствующих знавший нормандца, неожиданно встревожился.

– Вчера, когда ты сказал, что атака на Новый Иерусалим – не самая плохая идея, я подумал, что это шутка…

– Нет, разумеется, и речи не может быть о нападении на Новый Иерусалим своими силами. Но кое-что можно сделать, чтобы противостоять этому абсурду. Мы должны попытаться нащупать их слабое место, ахиллесову пяту, и заставить уступить.

– Прости меня, солдат, но если что и абсурдно, так это твоя идея! – вмешался Пьер Санш. – Твои слова – чистое безрассудство. Для нас лучше всего подыскать какой-нибудь уголок поуютнее здешнего, а главное, как можно дальше отсюда, устроиться там и попытаться привыкнуть к этой проклятой планете.

– Не будьте наивны! Как только закончатся бои, они начнут прочесывать эту «проклятую планету», пока не найдут вас. Вы дезертировали; они ни за что не оставят такое преступление безнаказанным. Отсрочка, которую вы получили из-за войны, будет недолгой.

Танкред подчеркивал каждое слово, постукивая указательным пальцем по столу.

– И не думайте, что вам удастся основать колонию или что-то в этом роде, они такого ни за что не допустят!

Глядя на расстроенные лица бесшипников, Танкред понял, что нечто подобное они и планировали, хоть и не решались признаться.

– Кстати, таким способом вы уж точно не получите шанс вернуться домой. А я думаю, что это не совсем безнадежно.

Не сказавший еще ни слова с начала собрания Абель Дорон, один из новичков в штабе, не без гнева возразил:

– Прекрати! Это ложь, и ты это знаешь!

Танкред заморгал.

– Почему?

– Мы никогда не вернемся домой, ты хочешь обмануть нас, чтобы добиться своих целей. Может, тебе необходимо успокоить совесть из-за всех убитых тобой атамидов, но я не понимаю, во имя чего нам ввязываться в твое личное сведение счетов с НХИ!

Танкред открыл было рот, чтобы ответить, но ничего не сказал. Все, что говорил этот человек, было несправедливо и обидно, однако он не мог отрицать, что есть в его словах и доля правды. Повисла неловкая пауза.

Тут спокойным, но крайне решительным тоном вмешался Альберик, который смотрел на Абеля, как если бы внезапно что-то понял.

– Если Танкред думает, что шанс есть, я ему верю.

Его заявление, похоже, произвело впечатление на присутствующих. Если Альберик, обладавший самым прагматичным и въедливым умом среди всех беглецов, не испытывает сомнения в том, что сказал Танкред, значит об этом стоит поразмыслить. Абель не стал возражать, только махнул рукой, словно говоря: «Если вы все рехнулись, тем хуже для вас!»

Полагая, что лучше не продолжать, Танкред взглянул на Альберика с надеждой, что второй раз не разочарует его.

* * *

Как и для всех баронов крестового похода, для Годфруа Бульонского было выстроено надежное прочное жилище в зоне, расположенной в некотором отдалении от вечной суеты остального лагеря. Три здания из термобетона, разделенные каждое на десяток помещений и связанные между собой крытыми переходами.

Ни особого простора, ни комфорта по сравнению с любым домом, достойным герцога на Земле, но по стандартам Нового Иерусалима это был настоящий дворец. Зная, в каких условиях живут войска – по сорок человек в бараках с минимумом кондиционеров, – Годфруа иногда испытывал неловкость. Однако герцогу следует соответствовать стандартам высшей аристократии, если хочет, чтобы его принимали всерьез. В любом случае он бывал здесь нечасто, поскольку бо́льшую часть времени проводил на фронте. Но как раз в этот вечер он собирался переночевать тут.

Сегодня утром, еще на линии фронта, он получил очень странное послание. Некий служитель инкогнито прибыл на одной из транспортных барж, чтобы доставить ему тайное послание от Петра Пустынника. Рукописное послание!

Годфруа догадался о его содержании, еще не распечатав конверт. Если кто-то воздерживается от использования официальных каналов связи, вполне вероятно, что этот «кто-то» не желает огласки. И действительно, духовный вождь крестоносцев сообщал, что желает переговорить с ним при условии, что герцог будет один и сохранит все в строжайшей тайне. Он предлагал даже, чтобы герцог Нижней Лотарингии в срочном порядке вернулся в Новый Иерусалим и, сославшись на то, что его личный исповедник приболел, попросил об исповеди в кафедральном соборе. А Петр, по случайному стечению обстоятельств, охотно его выслушает.

На протяжении всего перелета Годфруа Бульонский ломал себе голову, строя предположения о причине, которая могла бы подвигнуть Praetor peregrini на столь странный образ действий. Но так ни до чего и не додумался.

Надо сказать, в последнее время при каждой встрече Петр казался ему все более нервозным, но Годфруа не обращал на это особого внимания, списывая все на усталость.

Он и представить себе не мог, до какой степени не прав.

Время перевалило за час ночи. Только что состоялась беседа с Петром, и теперь Годфруа возвращался к себе. Предоставленная в его распоряжение машина остановилась около дома. Он молча вышел и двинулся по дорожке, ведущей ко входу в его центаврийские владения. Ледяной воздух принес облегчение.

Голова еще сильно кружилась, но дурнота уже отступала. То, что открыл ему духовный вождь крестоносцев, потрясло Годфруа до самых основ его существа. Он чувствовал себя почти больным. Однако сейчас, когда он в ночной прохладе ступал по твердой земле, все услышанное показалось ему ирреальным. А вдруг Пустынник ошибается? Или же просто сошел с ума? Как узнать, правда ли все, рассказанное им, или бред параноика?

Но Годфруа не мог обманываться. Он знал, что священник не солгал.

Вдруг что-то маленькое и белое промелькнуло у него перед глазами, потом снова и снова. Изумленный герцог остановился. С неба падали белые хлопья, прекрасно видимые даже ночью.

Снег!

Притом что за три месяца, прошедшие после их высадки, на планету не упало ни капли дождя, сейчас на огромную долину, где располагалось плато крестоносцев, обрушился настоящий снегопад! В самом факте не было ничего исключительного – даже в земных пустынях из-за резкого падения температуры ночью иногда идет снег, – но Годфруа невольно увидел в этом мрачное предзнаменование. Надвигалось нечто серьезное.

В холле его ждали два человека. Двое его самых верных слуг. Они сразу заметили, что с герцогом что-то неладно.

Прежде чем кто-то из них успел задать вопрос, Годфруа коротко бросил:

– Подайте ужин в гостиную. После чего прошу не беспокоить меня ни под каким предлогом.

Слуги обменялись удивленными взглядами, но немедленно повиновались и направились в кухню, чтобы передать распоряжения своего господина.

В гостиной Годфруа рухнул в кресло и обхватил голову руками. Головокружение почти прошло. Сознание наконец достаточно прояснилось, чтобы он мог заново поразмыслить обо всем, что недавно услышал.

Человек, которого он увидел в полутьме исповедальни, лишь отдаленно напоминал того пламенного проповедника, каким был Петр Пустынник в начале крестового похода. Даже сквозь решетку, разделяющую кабинку, Годфруа отчетливо видел изможденное лицо и осунувшиеся черты, сутулую спину и дрожащие руки. Потом до него донесся глухой срывающийся голос этого человека, шепчущего так тихо, что слова едва можно было различить, – такой ужас внушала ему мысль о том, что кто-то может подслушать его речи.

– Мы сейчас в исповедальне, – начал Петр, – но это я должен бы находиться по ту сторону решетки. К несчастью, мой грех так велик, что, боюсь, ни один истинно Божий человек никогда не даст мне отпущения.

– Какое трагическое вступление, отец мой, – заметил герцог, которому стало не по себе.

– Нет, Годфруа. Как ни печально, оно соответствует тяжести совершенного нами греха.

– Нами?

– Не вами, конечно же. Вы бы оказались неспособны на подобную низость. Кстати, именно по этой причине я и выбрал вас, чтобы все рассказать.

– Спасибо… – поклонился Годфруа, машинально отвечая на комплимент, хотя в глубине души фламандец чувствовал растущую тревогу.

– О нет, несчастный, не благодарите меня. Вполне возможно, что я погублю вас.

– Послушайте, Петр, мне кажется, вы не вполне в форме…

– Крестовый поход основан на чудовищной лжи! – резким голосом прервал его священник. И тут же продолжил, словно опасаясь, что ему никогда больше недостанет мужества высказать то, что он собирался. – Вопреки всему, что мы утверждали, в святилище, обнаруженном первой миссией, не хранились останки Христа.

– Прошу прощения? – воскликнул Годфруа, уверенный, что ослышался. – Что вы сейчас сказали?

– Не так громко! – взмолился Петр. – Прошу вас, даже если мои слова покажутся вам крайне странными, дайте мне договорить до конца, не перебивая. Иначе я могу дрогнуть.

Годфруа Бульонский хотел было возразить, что не может и помыслить, чтобы кто бы то ни было безнаказанно высказывал столь кощунственные вещи, и что, при всем уважении к претору, ему совсем не хочется терять время, выслушивая дурные шутки, но умолк. Горящие глаза Петра были устремлены прямо на него. Даже в полутьме исповедальни зрачки священника сверкали.

Герцог молча кивнул в знак согласия.

И тогда тень Петра Пустынника приступила к самому невероятному повествованию, какое когда-либо приходилось слышать Годфруа.

– Утверждаю и заклинаю вас мне поверить, что в этом святилище никогда не хранились останки Сына Божьего. Эта ложь придумана самим папой, чтобы послужить плану, который тогда показался мне необходимым злом, даже если сегодня представляется чудовищным грехом.

Как всем известно, Земля обречена из-за радиационной заразы, которую постоянно разносят ветра, неумолимо сокращая пригодное для жизни пространство. Посему колонизация Акии Центавра представляется абсолютной необходимостью для выживания человеческой расы. К сожалению, атамиды яростно воспротивились этой идее и убили всех поселенцев, которых мы послали к ним в качестве разведчиков…

Петр колебался, делая паузы перед каждой фразой, словно тщательно отбирал, о чем хотел рассказать, а что решил оставить в секрете. Это вызвало подозрения Годфруа, но он решил не перебивать священника и дать ему продолжить.

– Тяжелые времена, наставшие после Войны одного часа, не склонили человечество к оптимизму. И Урбан опасался, что концепция захватнической войны, имеющей целью покорение новых территорий с последующим заселением неизвестной планеты – которое может продлиться двадцать, тридцать или даже сорок лет, никто не знает заранее, – рискует показаться не слишком притягательной впавшему в застой человечеству. И тогда, чтобы заставить людей обратить свой взгляд к новой Земле обетованной, он придумал вот такое… христианское псевдосвятилище. Если объявить, что мы обнаружили последнюю гробницу Христа и ее необходимо освободить от присутствия неверных, для народов, без сомнения, это станет достаточной мотивацией, чтобы осуществить столь грандиозный проект.

Так что Урбан Девятый сознательно подделал все отчеты колонистов, внеся в них свидетельства об обнаружении в святилище божественных реликвий – пусть даже потом пришлось переписать некоторые священные тексты, касающиеся воскресения и вознесения, и создать то, что пресса впоследствии совершенно ошибочно назвала «неодогматом». После чего папа составил план воплощения своей лжи в жизнь. И вот тут-то на сцену вышел я. Для того чтобы возглавить военную кампанию, папе требовался харизматичный вождь, и он решил, что Адемар Монтейльский для такой роли не годится. Однажды ночью Урбан практически похитил меня, чтобы провести со мной тайные переговоры. Когда он рассказал мне о своих намерениях, у меня, разумеется, зародились самые серьезные сомнения морального порядка. Однако Урбан всегда умел убеждать и в конце концов заставил меня взглянуть на ситуацию под его углом зрения. Я должен, хм… Честность обязывает меня уточнить, что он обещал сделать меня первым епископом этой новой территории Церкви. Епархия масштабом с целую планету! С тех пор меня беспрестанно мучит стыд за то, что я с такой легкостью поддался искушению.

Таким образом, неодогмат гласил, что Христос не воссоединился сразу с Всемогущим на небе, но что Господь в Своей неизреченной мудрости направил сына в другой мир, чтобы нести и туда Его слово. Разумеется, обитающие там демонические существа выказали свою непокорность и поспешили убить Его. Как и люди, скажете вы. Однако люди впоследствии последовали его учению.

Чтобы вдохнуть больше правдоподобия в эту историю, Урбан разработал план, который предусматривал создание с нуля фальшивых божественных реликвий с целью последующего их помещения в святилище, когда оно будет захвачено. Таким образом отпадут все спорные вопросы. Для генетических лабораторий Ватикана не представляло особых трудностей создание высохших человеческих останков со странно чистой ДНК. Разумеется, я был глубоко шокирован самой идеей фальсификации божественных реликвий, это граничило со святотатством, но, поскольку план был задуман самим Святейшим, я не понимал, во имя чего мог бы ему противостоять.

Петр умолк. Он был весь в поту. Теперь его горящие глаза избегали встречи со взглядом Годфруа.

– Возможно, во имя нравственности? – холодно предположил тот.

Священник принялся раскачиваться взад-вперед.

– Нет, Годфруа, не заставляйте меня раскаиваться в том, что я выбрал именно вас! Угрызения совести и так причиняют мне адовы муки! Мне нужен не духовный наставник, а тот, кто поможет исправить совершенные ошибки.

Глядя на него, герцог кипел от гнева. Его не только обманули, как и все народы НХИ, но вдобавок еще и сделали сообщником этой гнусности.

– Господи, что, по-вашему, я могу сделать, чтобы исправить столь великое зло? Такую войну, как эта, не удастся остановить, раз она уже началась!

Петр нервно обернулся к дверям исповедальни. Хотя собор в этот час был почти пуст, кто-то все равно мог их услышать. Годфруа постарался взять себя в руки.

– Что должно было произойти дальше?

– После завоевания столицы научная комиссия изучит загадочное святилище и подтвердит псевдооткрытия, якобы сделанные первыми колонистами: в могиле действительно будут найдены человеческие останки, и анализы позволят прийти к выводам, что они, вполне возможно, принадлежат Христу. Ну, скажем так: материальному телу, которое принесло в себе дух Христа на эту планету.

– Какая нелепость!

Петр изо всех сил закивал:

– Да, нелепость. Но признайте, что вы и сами поверили в эту нелепость, согласившись участвовать в крестовом походе.

– Я… Да, правда, но…

– Не оправдывайтесь, именно на такое поведение Урбан и рассчитывал. Если ты добрый христианин, тебе достаточно слова папы. Ему даже удалось убедить меня заявить, что мне явился сам Христос и повелел освободить Его последнее пристанище от гнета нечестивцев.

– Боже, какое безумие…

Обдумывая слова Петра и взвешивая каждую деталь, Годфруа надолго замолчал.

– Вы сказали, что, когда колонисты впервые проникли в святилище, они нашли его пустым, то есть никаких останков там не было? Но ведь весь мир почти непосредственно следил за их открытием по всем медиаканалам. Я сам видел, как они, потрясенные, вышли оттуда, крича, что обнаружили тело, обвитое саваном и в терновом венце…

– Я, хм… Не совсем непосредственно, как вы сами заметили. Небольшое временное расхождение позволяло службам Ватикана контролировать информацию и… хм, приспосабливать ее к реальному времени.

– Вы лжете, Петр.

По другую сторону решетки, в полутьме исповедальни, Praetor выглядел все более жалко.

– Я готов поверить в вашу историю, – снова заговорил Годфруа, и вместе с тревогой в его голосе прозвучал гнев, – но если вы хоть в чем-то солгали мне, то откуда мне знать, что вы не лжете во всем?

Опустив голову, Петр с трудом произнес:

– Понимаете… некоторые аспекты настолько невозможно принять, что я опасаюсь, как бы вы не отказались поверить во все остальное, раз уж не можете поверить в это.

– Вы не вправе сейчас отступить, вы должны рассказать мне все.

По мере того как догорали свечи, зажженные верующими в соборе, в исповедальне сгущалась тьма. Годфруа услышал, как Петр глубоко вздохнул.

– Хорошо. Надеюсь, вы найдете в себе силы преодолеть то, что услышите. Я действительно солгал: святилище не было пустым.

– В таком случае что в нем хранилось?

– Как я вам и сказал, там не было тела Христа. Ну, не совсем так…

Внезапно в дверь забарабанили.

Вздрогнув, Годфруа очнулся от своих мыслей и резко выпрямился в кресле. Кто-то постучал в дверь гостиной.

– Ужин, ваша светлость, – произнес голос с той стороны.

Воспоминания о разговоре снова вызвали у лотарингского сеньора тошноту. Он не чувствовал в себе сил ни проглотить что-либо, ни видеть кого-либо.

– Уже не надо, я не голоден, ступайте.

– Но, ваша светлость, вы уверены, что…

– Не настаивайте, я же сказал: ступайте!

– Слушаюсь, ваша светлость.

Годфруа встал и подошел к окнам, откуда открывался вид на все плато Нового Иерусалима. За стеклом переливалось множество огоньков, освещавших город ночью. Он яростно задернул штору. Этот вид стал ему невыносим. Его следовало убрать с глаз долой, скрыть! Решив, что руки дрожат от холода, он добавил отопления в комнате. Потом снял сапоги, взял плед и вытянулся на широком диване, занимавшем середину гостиной.

Ему необходимо поспать. Пусть хоть немного утихнет буря, бушующая в его рассудке.

Если Пустынник сказал правду, то ничто уже не будет таким, как прежде. Возможные последствия этих откровений таковы, что ему следует действовать с величайшей осторожностью. Иначе даже столь могущественный сеньор, как он, будет уничтожен.

* * *

22 ноября 2205 ОВ

Снег!

В то утро, выйдя наружу незадолго до восхода солнца, я не поверил своим глазам. Все вокруг было покрыто белым слоем толщиной не меньше трех сантиметров. Забыв про всякую осторожность, я не устоял перед искушением запустить в него руки и слепить снежок. И правда снег, как дома!

Как ни парадоксально, эта проклятая пустыня сразу показалась мне приветливей. Я всегда очень остро воспринимал магию снега, за ночь превращавшую самое привычное окружение в нечто совсем иное. А тут – подарок небес: наша негостеприимная пустыня укрылась белым покрывалом и стала почти похожа на какой-нибудь уголок в Альпах, пусть даже я видел эти Альпы только в телерепортажах.

К сожалению, едва первые лучи альфы Центавра А преодолели вершины окружающих нас возвышенностей, этот неожиданный снег мгновенно испарился, перейдя из твердого состояния сразу в газообразное и высвободив странные султаны пара, преобразившие пейзаж в сверхъестественную картину, от которой не отказался бы автор какого-нибудь дешевого фантастического сериала. За десять минут все было кончено. Пустыня вступила в свои права, а волшебная пороша осталась только в воспоминаниях.

Немного разочарованный, но все еще в восхищении от такого приятного сюрприза, я решил разбудить двоих наших гостей. Мы разместили их в небольшом свободном зале, куда вели несколько приклепанных к скале лестниц. Поскольку помещение было расположено на высоте и одна из его стен была частью внешней поверхности скального массива, в котором мы все обитали, предполагалось проделать отверстия, выходящие на равнину, чтобы устроить там что-то вроде сторожевой башни. Но это не считалось первоочередным делом, поэтому уже несколько дней как работы были приостановлены. В ожидании, когда они возобновятся, помещение прекрасно подходило в качестве приюта для двух дезертиров.

Итак, я вскарабкался по лестничным пролетам и высунул голову в лаз на уровне пола, чтобы посмотреть, не спят ли они еще. Кто-то, освещенный лишь одиноким лучом солнца, падающим сверху сквозь трещину в потолке, тихо молился, стоя на коленях и сложив ладони. Я узнал Льето. Танкреда не было видно. Может, он уже пошел в душ. Смущенный, я тихо спустился обратно, не осмелившись прервать ритуал. Мне всегда становилось не по себе, когда я видел, как кто-то молится. Некоторые из нас были верующими, но никто не соблюдал религиозные обряды. Когда я видел, как люди бормочут нараспев абсурдные тексты, а тем более, как они собираются целыми группами на богослужения, мне казалось, что я имею дело с чокнутыми. Я не мог понять, как люди, в остальном вполне здравомыслящие, могут ежедневно вести себя как автоматы и предаваться ребяческим церемониям.

Как я и предполагал, Танкред был в душевых: он пытался помыться, пользуясь системой, которую мы наладили, чтобы обеспечить каждого приемлемым уровнем гигиены. В данном случае сложность была не в том, чтобы установить души, и не в количестве горячей воды – наши альвеолярные батареи давали нам больше энергии, чем мы могли потребить – а просто в самой воде. Даже когда мы увеличили напор, ее все равно не хватало, чтобы позволить сотне человек ежедневное мытье. Пришлось наложить ограничения и даже прибегнуть к вторичному использованию очищенной воды.

Я поздоровался с Танкредом, вежливо осведомился, как прошла ночь, потом вкратце описал зрелище снежного покрова, которое он пропустил. Наконец, не слишком скрывая нетерпение, я перешел к причине, по которой к нему явился.

– Скажи, Танкред, предложение, которое вы нам вчера сделали, насчет того, чтобы научить нас сражаться…

– Ну? – спросил он, вытирая волосы полотенцем.

– Вы это серьезно?

– Конечно серьезно.

– И когда можно приступить?

– Да хоть сейчас, если хочешь.

– Потрясающе! Ну, вы все-таки сперва спокойно позавтракайте.

– Ты сама доброта, – подмигнув, заметил Танкред.

Итак, меньше чем через два часа двое элитных воинов-дезертиров уже давали нам, беглецам и бывшим насильно мобилизованным, наш первый урок военной премудрости.

Танкред и Льето по очереди обучали группы по двадцать человек азам владения винтовкой Т-фарад, универсальным оружием современного солдата. Тот факт, что мы сумели украсть достаточно оружия, чтобы его хватило на всех беглецов, разумеется, еще не делал из нас опытных вояк. Отнюдь. Потребуется не один час тренировок, пока каждый из нас окажется наконец в состоянии более-менее уверенно обращаться с этим смертоносным агрегатом.

Чтобы защититься от солнца, а главное, от возможного визита самолета-перехватчика, мы натянули тенты и камуфляжные сети над плоской площадкой, служившей стрельбищем. Завороженный зрелищем инженеров, по большей части антимилитаристов, которые из кожи вон лезли, пытаясь стать солдатами, я устроился в сторонке, стараясь ничего не упустить. Скоро придет моя очередь.

Я размышлял о вчерашнем споре, в котором Абель Дорон позволил себе крайне неуместное замечание в адрес Танкреда. Я был уверен, что экс-лейтенант, хоть и сохранил непроницаемый вид, почувствовал себя глубоко задетым. Этот эпизод выявил один фактор, которому я прежде не уделял достаточно внимания: растущее влияние Игнасио Дестраньи, в том числе даже на членов нашего штаба. В последнее время я часто видел, как эта парочка что-то обсуждала, – правда, пока никому не запрещалось общаться с нашим механиком. И тем не менее вчерашнее замечание Абеля – это типичное высказывание Игнасио. Я бы узнал из тысячи его манеру выискивать и всячески выпячивать все самое негативное, дискредитировать любое суждение, обвиняя в злонамеренности.

И все же следовало признать, что под конец разговора Танкред повел себя странно, когда заявил, что мы должны выступить против этой войны. Мне и самому было трудно воспринять его слова всерьез. Выступить против чего, по сути? Против баронов-крестоносцев? Против армии, состоящей из миллиона человек? Я поддержал его, только чтобы помешать марионетке Игнасио выбить Танкреда из колеи, но совершенно не понимал, куда он клонит.

А еще, чтобы уж быть до конца честным, я поддержал его потому, что он возродил в моем сердце давно покинувшую меня надежду. Надежду вновь увидеть мою семью. Гийеметту и папу. Если он действительно думает, что у нас есть шанс, пусть мизерный, заставить армию вернуть нас домой, то я готов сделать все, что он только попросит. Вместе с тем для меня стало огромным облегчением почувствовать возможность опереться на кого-то!

Проведя со своей группой всю серию упражнений в стрельбе, Танкред передал эстафету товарищу по оружию, пока следующие двадцать бесшипников занимали место первых. Оба солдата отложили в сторону боевые экзоскелеты и остались в простых коричневых брюках, стянутых в щиколотках ремешками, и просторных белых полотняных рубашках без ворота.

Махнув рукой, я подозвал Танкреда. Он подошел и прислонился к одному из столбов, между которыми мы натянули тенты. Потные разводы проступили темными пятнами у него под мышками и вокруг шеи. Было уже очень жарко.

– Ну и как? – лаконично поинтересовался я.

Нормандец покачал головой слева направо и поджал губы.

– Что, так плохо? – всполошился я.

Он усмехнулся:

– Нет-нет, не волнуйся. Они стреляют не хуже, чем обычные новички. Несколько десятков часов тренировок, и они смогут чаще попадать в цель.

– Тем лучше. Не то чтобы я так радовался, что каждый из нас станет экспертом в обращении с оружием, но совершенно очевидно, что мы должны быть готовы ко всему.

– Мы живем в смутное время, – с долей фатализма заметил Танкред. – И нельзя делать вид, что не понимаешь этого.

Я кивнул. Так гласил простой здравый смысл.

В этот момент из пещеры, щурясь, вышел Паскаль, который терпеть не мог рано вставать, и засеменил к нам, торопясь оказаться в тени.

– Как удачно, что вы вместе, – заявил он без всякого вступления, – я как раз хотел поговорить с вами обоими.

– О чем? – спросил я.

– О вчерашнем обсуждении.

Решительно весь мир ударился в размышления. Он обратился к Танкреду:

– Ты правда думаешь, что мы сможем напасть на армию крестоносцев? Я знаю, что вопрос звучит глупо, вот почему и не хотел говорить при всех. Но ты же метавоин, может, это все меняет, верно?

– Задать вопрос никогда не глупо, – заметил Танкред без всякой снисходительности. – Я вовсе не говорил о нападении на армию крестоносцев. Я только сказал, что лучше сражаться, а не ждать, чем все закончится. Разумеется, мы не можем противостоять им в одиночку.

– Это очевидно, – вмешался я, – но откуда ждать помощи? Разве что идти на поклон к атамидам!

– Вступить в союз с этими монстрами? – воскликнул потрясенный Паскаль. – Надеюсь, ты шутишь!

Танкред неодобрительно нахмурился. Я без труда угадал его мысли. Я и сам часто удивлялся тому, что насильно мобилизованные разделяют мнения любого служаки.

Позади нас затрещал залп Т-фарад: Льето приступил к уроку.

– А ведь они стали бы нашими естественными союзниками, – помолчав, заметил Танкред. – В силу старого как мир принципа: враги моих врагов – мои друзья. Однако я не понимаю, как создать такой союз. Слишком многое нас разделяет.

Паскаль глянул на него, как на буйнопомешанного. Простое предположение, что подобный союз возможен, казалось ему полным бредом.

– С другой стороны, – продолжал Танкред, – мы, возможно, могли бы настроить войска против их командиров, убедить перейти на нашу сторону.

Теперь пришел мой черед смотреть на него как на сбежавшего из дурдома. Убедить профессиональных солдат прекратить войну и выступить против своих сеньоров – это казалось мне куда менее вероятным, чем объединиться с неизвестными существами.

– И как ты собираешься совершить это чудо?

Танкред взглянул на меня в упор:

– Мы с тобой оба знаем, что власти что-то скрывают. За время полета мы обнаружили кучу подтверждений.

– Да, но ничего доказательного.

– Тут я c тобой согласен. Но если бы нам удалось найти что-то важное и достаточно впечатляющее, чтобы подействовать на умы…

– К несчастью, мы так ничего и не нашли, кроме той жалкой нелегальной ДНК, а этим умы не потрясешь!

– Возможно, – вмешался Паскаль, – однако почему бы не попробовать.

Ну вот, и он туда же!

– Ты говорил, что нужен объединяющий план, который помог бы скоординировать наши усилия, – обратился Паскаль ко мне. – Ну так вот он. Мы можем создать группу, которая хакнет Нод-два, чтобы найти доказательства того, что нам нужно.

Нет, мне это снится!

Хотя сама мысль снова подсоединиться к Нод-2 и заполнить наконец ту сосущую пустоту, которая мучает меня уже несколько недель, на данный момент показалась мне до крайности притягательной, я не мог позволить себе тешиться иллюзиями.

– Теперь мой черед спросить, не шутишь ли ты! Тебе ведь прекрасно известно, что это гиблая затея. Максимум, что мы сможем, это установить поверхностное пиратское подключение, но уж никак не хакнуть подобную систему извне. Здесь нам не хватает подпрограмм аккредитации, которые в Алмазе автоматически подключаются к пультам. Невозможно их воспроизвести, не будучи внутри. И я даже не говорю о качестве сигнала. На таком расстоянии мозговые волны достигнут Нод-два настолько ослабленными, что он их даже не распознает. Не считая риска, что тебя засекут – и определят местонахождение, – стоит тебе только попытаться!

Паскаль скрестил на груди руки и обиженно отвернулся. Он ненавидел, когда его ловили на том, что он порет глупости.

– Это правда? – спросил его Танкред.

– Конечно правда, – пробурчал он.

Вдруг из пещер стремглав выскочил Сильвио и пулей помчался к стрельбищу.

– Смотрите все! – задыхаясь, кричал он. – Идите смотрите по Интра! Они взяли святилище!

* * *

Клоринда ликовала.

Верхом на бипеде она сражалась с полчищами разъяренных атамидов. Пот, заливавший ее из-за сбоя терморегуляции экзоскелета, вызывал неприятное трение в суставах. Едва затянувшиеся раны причиняли боль, как и удары, которые она получала, а бой велся на таком близком расстоянии, что очень скоро предстояло перейти в рукопашную, и тогда преимущество окажется на стороне атамидов. И все же она ликовала.

Ликовала, потому что она здесь. Она здесь! В сердце самого важного сражения, и даже в авангарде. Пусть пока она не видела его, но знала, что святилище, гробница Христова, всего в нескольких десятках метров выше, над извилистыми улицами, кишащими воинами-атамидами.

Несколько дней назад, когда она все еще торчала в казарме, считаясь выздоравливающей, фронт неожиданно откатился назад, так что пришлось пересмотреть все тактические выкладки. Благодаря ниспосланной Провидением задержке святилище все еще не пало, когда Клоринде разрешили вернуться в строй. И вот сегодня благодаря тому ожесточению, с каким она рвалась на врага, амазонка оказалась в первых рядах, вместе с пехотинцами и супервоинами на огромных першеронах. Пробиться еще через несколько улочек, и она одной из первых достигнет святого места!

Ее арбалет Т-фарад издавал постоянный писк, сигнализируя, что перегрелся, но накатывающиеся волны врагов не оставляли возможности дать ему охладиться. Зачастую ей даже приходилось использовать его как палицу, чтобы избавиться от атамидов, которые пытались вцепиться в бипед. Вокруг нее многие воины сражались ионизированными мечами, подражая Танкреду Тарентскому и полагая, что он избрал эту технику как самую эффективную в рукопашном бою с атамидами. Клоринда же знала, что все обстоит ровно наоборот: Танкред счел, что это правильнее с моральной точки зрения, так как ставит его в равное положение с противником.

К дьяволу военную этику! – думала Клоринда, яростно разряжая арбалет прямо в морду атамида. Мы не на демонстрации боевого искусства мета, а на войне!

Тесно прижатые друг к другу на узкой улочке первые ряды атамидов бешено работали копьями, потом отступили, пропустив вперед свежих бойцов, которые в свой черед старались сразить людей, прежде чем уступить место следующему ряду. Клоринда не знала, идет ли речь о скоординированной тактике, или же они так сражаются из-за ограниченности пространства. В любом случае атамиды постепенно отступали, и крестоносцы продвигались вперед, шагая по их телам. Как бы эти демоны ни надрывались, ни кололи, ни рубили, ни отражали удары и ни метали из задних рядов свои окованные железом дротики, какие бы удары ни наносили тяжелыми щитами, это ничего не изменит. Позади Клоринды неумолимо надвигались сотни солдат, заставляя атамидов отступать все выше и выше, к верхней точке города. Молодая женщина чувствовала, что ее словно несет волна разбушевавшейся бури.

Улочка резко пошла вверх, к подножию узкой лестницы, примыкающей к стене. Уклон очень крутой, и Клоринде казалось, что упади она назад, и покатится до самых городских ворот. Бипед никогда не сможет преодолеть такого подъема. Ни мгновения не колеблясь, она спешилась, оставила машину и с криком «ВО ИМЯ ГОСПОДА!» устремилась вверх по узкой лестнице.

Следующие за ней солдаты громко подхватили этот объединяющий возглас. Внутренняя температура ее экзоскелета, и так зашкаливающая из-за проклятого сбоя, превысила пределы допустимого, а ведь ей приходилось прилагать все больше усилий, чтобы взобраться на крутизну. Чудище прямо перед ней со смертельной быстротой сделало выпад копьем, но благодаря технике мета Клоринда без труда уклонилась. Человек, поднимающийся следом, оказался не так ловок. Копье пронзило его насквозь. Хоть она и не могла разглядеть его лицо сквозь золотистую маску экзоскелета, но догадалась, какое неверие, смешанное с ужасом, отражается на нем. Используя все ресурсы сервомоторов, она нанесла атамиду жестокий удар плечом и сбросила это существо в пустоту. Оставив пронзенного солдата – им вполне смогут заняться его товарищи, – она продолжила восхождение по головокружительной лестнице, несколькими прыжками преодолела последние метры и внезапно вырвалась на паперть – большую нависающую террасу, которая образовала эспланаду перед святилищем.

Как можно при виде святейшего из всех святых мест не прекратить сражаться хоть на мгновение, пусть даже с риском для жизни? Когда перед ней открылось странное здание, состоящее из череды вытянутых арок, переплетенных друг с другом и слагающихся в сложный прекрасный ансамбль, Клоринда заметила только крест. Огромный крест, возвышающийся над фронтоном, массивный по сравнению с остальным строением, немного отличался от христианского символа, каким его привыкли видеть на Земле. Он не в точности такой же. Однако это христианский крест. Сомнений быть не могло просто потому, что на нем фигура распятого Христа. Конечно, изображение не идеально и совсем не так реалистично, каким его создал бы скульптор-человек, но невозможно не признать, что эти длинные скрещенные ноги, руки, изуродованные гвоздями, разорванный бок и терновый венец на голове безусловно принадлежат Христу.

Внезапно острая боль пронзила ребра Клоринды и как пожар распространилась по всей нервной системе. Отвлекшись на святилище, она на мгновение забыла о бое, и этого мгновения хватило, чтобы копье атамида ударило ее в левый бок, пробив несколько семтаковых пластин и войдя в плоть. Закричав и от боли, и от ярости, она вскинула арбалет автоматическим движением, выработанным годами бесконечных выматывающих тренировок, и выпустила разряд Т-фарад в воина-атамида в момент, когда тот уже бросился на нее. Голова существа взорвалась, осыпав все вокруг органическими ошметками.

На паперти перед ней остались десятка три атамидов, готовых дорого продать свою жизнь. Они сбились в плотную группу. Прекрасно понимая, что ее действия напрочь лишены всякой эстетичности, Клоринда ни секунды не медлила. Она активировала две последние фугасные ракеты. Маленькие круглые створки, расположенные на левом плече ее «Вейнер-Никова», разошлись с сухим щелчком. Она прицелилась прямо в группу. Как всегда, толчок при воспламенении заставил ее развернуться на четверть влево. Обе ракеты одновременно взорвались, мгновенно убив как минимум две дюжины атамидов. Разодранные куски тел попадали прямо рядом с ней, и в это время следовавшие за нею солдаты наконец-то добрались до вершины и рассеялись по эспланаде.

Последние воины-атамиды были убиты. Все закончилось меньше чем за минуту.

И тут Клоринда поняла, что только что сбылась мечта, которую она так долго лелеяла. Она оказалась у святилища первой. И даже если не она убила последнего атамида, это уже не меняет дела.

Тогда она повернулась и наклонилась над парапетом, ограждающим паперть. Ей хватило секунды, чтобы найти того, кого она искала в толпе собравшихся внизу солдат: знаменосца НХИ.

Она втянула шлем – заодно наслаждаясь относительной свежестью прохладного воздуха, проникающего в лишенный терморегуляции экзоскелет, – и, чтобы привлечь внимание молодого новобранца, свистнула так громко, как только могла, а затем приказала ему бросить ей длинное полотнище, которое тот держал в руках. На знаменосце была простая боевая броня без механических усилителей, так что ему не удалось добросить знамя до метавоительницы. Стяг упал к подножию стены, где его подобрал другой солдат. Тому, опытному воину, оказалось достаточно одного взгляда на Клоринду, чтобы понять, чего она хочет. Он покачал головой, даже не пытаясь скрыть своего отношения к такому поведению, но сердитая молодая женщина, которая ждала наверху, была старше его по званию. Поэтому он подчинился и бросил ей знамя на древке. Наконец-то знамя было у Клоринды. Она тут же вспрыгнула на парапет, чтобы оказаться над всей сценой, и принялась как можно выше размахивать стягом, изо всех сил крича:

– Столица пала! Могила Христа освобождена от неверных! Слава Сыну Божьему! Слава Всевышнему!

Ей ответил многоголосый вопль, от которого задрожали стены города. Все эти люди, прибывшие сюда из такой дали, чтобы исполнить свой долг перед Богом, плакали и обнимались от радости, потому что совершили сегодня подвиг, который навсегда останется в памяти.

По другую сторону возвышенности, на какое-то мгновение заглушив крики, раздались мощные взрывы. Самолеты-перехватчики продолжали бомбить улицы, по которым атамиды бежали из города.

Позабывшую о терзающей ее сильной боли Клоринду охватила радостная дрожь; воительница, как струна, завибрировала в унисон с бурно приветствующей ее толпой. Она убрала шлем, и все видели ее сияющее лицо. Длинные кудри выбились из экзоскелета и теперь развевались на ветру в том же ритме, что знамя НХИ. Она ждала этого мгновения всю жизнь. То, что она почувствовала в момент победы в Испытании, не шло ни в какое сравнение с ее нынешним восторгом.

И вдруг словно серый полог упал на все вокруг: Клоринда подумала о Танкреде. Мысли о нем завладели ею с такой силой и внезапностью, что она перестала размахивать знаменем. Этот миг мог бы стать идеальным, если бы Танкред все не испортил тем, что произошло всего четыре дня назад. При воспоминании об их последней мучительной встрече волна ярости затопила ее разум.

– Пошел он к дьяволу! Он предал и меня, и всех своих!

Она крикнула это во весь голос. В оглушительном шуме ликующей толпы ее услышали только стоящие рядом солдаты и с недоумением уставились на нее.

Молодую женщину раздирали противоречивые чувства. Несовместимость нынешней радости и горя разлуки была нестерпима.

В этот момент адскую круговерть ее мыслей прервал раздавшийся в наушниках голос: «Амазонка ди Северо! Приоритетное сообщение! Категорически запрещено проникать в святилище. Повторяю, категорически запрещено проникать в святилище под угрозой сурового наказания. Приказ исходит непосредственно от Генерального штаба. Силы специального назначения установят защитное оцепление, они уже на подходе. В ожидании старшего офицера примите меры, чтобы данный приказ был исполнен всеми войсками, находящимися на месте. Выполнять!»

Итальянка была разочарована. Она-то рассчитывала, что станет одной из первых, кто увидит святая святых, а ей из каких-то непонятных соображений помешали. И в то же время она с облегчением приняла приказ проследить за исполнением, потому что он позволит ей отвлечься от своих мыслей. Тем лучше, если ей есть чем заняться. Тем меньше она будет копаться в своей голове.

Широким жестом она бросила знамя над толпой. Выписывая изящные извивы, длинное вышитое полотнище с символами НХИ медленно покружилось в воздухе, прежде чем упасть среди солдат, которые принялись вырывать его друг у друга. Клоринда спрыгнула с парапета и направилась к святилищу, решительно настроенная не дать никому туда проникнуть.

Но вопреки всем ее надеждам, как она ни орала на перевозбужденных солдат, это не помогало изгнать из мыслей преследующий ее образ.

* * *

Прямо перед ним, на экране, была Клоринда. Танкред не мог отвести от нее глаз.

Когда они вслед за Сильвио, прибежавшим предупредить их, вместе с Паскалем и Альбериком вошли в Котелок, им с трудом удалось пробраться к центральному пульту сквозь толпу бесшипников, которая, разрастаясь, теснилась со всех сторон, чтобы своими глазами увидеть исторический момент. В помещение уже набилось человек тридцать-сорок, и больше оно вместить не могло. Чтобы их пропустили, Альберик был вынужден напомнить о своем статусе команданте.

Многочисленные информационные панели, которые позволяли воспроизводить изображение с монитора центрального пульта, показывали одно и то же: повторяющийся раз за разом специальный выпуск Интра. Он состоял в основном из наспех смонтированных кадров, снятых с натуры и чередующих ожесточенные уличные бои, запечатленные камерами экзоскелетов или полевыми репортерами, аэросъемку столицы, над которой поднимались гигантские столбы дыма, интервью с генералами, которых журналистам удалось отловить у входа в ставку (и кто не отказался давать комментарии), и с коммандос специальных подразделений в черных мундирах, занятых тем, что устанавливали оцепление вокруг святилища, а также трупы атамидов, на которых срывали зло возбужденные солдаты. Закадровый голос журналиста, за неимением точной информации пересказывавшего без особых подробностей события последних часов, постоянно повторял: могила Христа освобождена, с этого момента девятый крестовый поход достиг своей главной цели, и так далее.

Танкред мысленно отметил семантический сдвиг в официальной риторике: освобождение святилища теперь рассматривалось как главная цель, а вовсе не единственная, как это утверждалось в начале крестового похода, – таким образом велась психологическая подготовка войск к тому, что они останутся на месте и начнут настоящую завоевательную войну. И вдруг испытал шок, мгновенно оборвавший поток его мыслей.

Клоринда.

Снятые снизу кадры показывали ее стоящей на частично обрушившейся стене и гордо размахивающей знаменем НХИ. Она плавно поводила полотнищем из стороны в сторону, и оно выписывало вокруг молодой женщины красивые волны, заставляя всех зрителей забыть, что речь идет всего лишь о репортаже Интра, а не об аллегории победы, изображенной вдохновенным художником.

Хотя ее снимали слишком издалека, чтобы можно было рассмотреть лицо, Танкред сразу заметил изогнувшуюся пантеру на нагруднике «Вейнер-Никова» – эмблему, которую Клоринда выбрала сама, потому что ее отец, получивший дворянство незадолго до своей гибели, о подробностях которой амазонка всегда отказывалась говорить, не успел придумать себе герб.

Но даже издалека и при плохом качестве изображения она была великолепна. Идеальная героиня идеальной победы. Пример для всех армий Dominium Mundi. Этот образ навсегда запечатлеется в памяти. Казалось, даже собравшихся в Котелке беглецов заворожило увиденное.

Потом камера сделала наплыв, внезапно показав Клоринду крупным планом, и Льето, тоже узнавший бывшую невесту Танкреда, склонился к другу:

– Похоже, она ранена в бок, видишь?

Не сводя глаз с экрана, Танкред кивнул. Хотя он понимал, что, скорее всего, никогда больше не увидит красавицу-итальянку, его по-прежнему тревожила мысль о том, что может с ней случиться на поле боя.

Затем репортаж перешел на другой сюжет, и камера показала Раймунда де Сен-Жиля, произносящего импровизированную речь, в которой он поздравлял Milites Christi с совершенным ими подвигом. Все присутствующие стряхнули с себя минутное оцепенение, в котором до того пребывали.

Альберик, Паскаль и Сильвио подошли к двум солдатам, за ними двигался Пьер Санш.

– Спорю, что ты тоже хотел бы оказаться там, верно? – обратился Паскаль к Танкреду.

Альберик возвел глаза к небу, а Льето бросил на молодого человека выразительный взгляд: тот ничего не понял в Танкреде Тарентском. Однако последний не возмутился.

– Это событие многое изменит для всех, – бросил он.

– Почему для всех? – не понял Сильвио. – Что это изменит per noi?[15] Нас-то это как касается?

– Вас касается все, что связано с соотношением сил на этой планете. Нас касается. В крестовом походе произошел поворот, и мы не должны оставаться простыми зрителями, забившимися в пещеру.

– К чему ты клонишь, солдат? – вмешался Пьер Санш, и у него на лбу пролегла тревожная морщинка.

– Мы должны организовать экспедицию и рассмотреть поближе это святилище.

Вместо того чтобы разойтись, как остальные, дюжина бесшипников собралась вокруг них и с интересом прислушивалась к обсуждению. Альберик оказался в затруднении. Такого рода дискуссии могли посеять смуту в умах, и лучше было бы вести их в приватном порядке. Но раз уж разговор начался здесь, он не мог прервать его, не рискуя пробудить подозрения, будто хочет что-то скрыть.

– Следует отправиться туда не откладывая, сегодня же вечером, воспользовавшись ночной темнотой, чтобы пройти через их защитные ограждения. Если затянем слишком надолго, войска успеют обосноваться в центре столицы и проникнуть туда без серьезного риска станет невозможно.

– Но какого черта ты так зациклился на этом проклятом святилище? – удивился Паскаль.

– Потому что нам надо воспользоваться этим шансом и узнать немного больше о том, что бароны скрывают с самого начала. Пока они ничего не тронули в святилище, мы, без сомнения, найдем там много интересного. Как только они все там переделают по своему усмотрению, станет слишком поздно.

Пьер Санш и Паскаль Жалоньи не скрывали своего скептицизма. Сильвио открыл было рот, собираясь заговорить, но не успел: позади неожиданно раздался голос.

– Я согласен с солдатом, – заявил Игнасио Дестранья, выступив вперед и становясь в центр группы. – Раз штаб так упорно не позволяет никому проникнуть в святилище, значит там находится что-то важное. И мы получим серьезное преимущество, обнаружив то, что так беспокоит наших врагов.

Танкред не без удивления посмотрел на возникшего перед ним здоровенного верзилу, а потом заметил изумленное выражение, мелькнувшее на лице Альберика, пока тот не взял себя в руки и не изобразил полную невозмутимость.

– Я… – неуверенно начал Танкред, понимая, что его слова могут доставить Альберику немало сложностей. – Я думаю, что кому-нибудь из вас придется отправиться с нами. Для подобной миссии нас с Льето маловато.

Вдруг осознав, что обращается с Льето как с подчиненным, он улыбнулся ему и добавил:

– Разумеется, Льето, если ты считаешь, что эта экспедиция не стоит того риска, на который придется пойти, то вполне можешь…

– Не зли меня, Танкред, – оборвал его фламандец. – Ты прекрасно знаешь, что я всегда с тобой, что бы ты ни сделал.

Альберик молчал. Танкреду ответил Игнасио.

– Солдат здесь ты, Тарент. Если ты говоришь нам, что тебе нужна помощь в деле, значит так оно и есть. Сколько людей, по-твоему, понадобится?

– Я никого не прошу сражаться. В случае нужды этим займемся мы с Льето. Однако содействие кого-то из вас в том, что касается отключения возможных систем безопасности или перехвата сообщений малой дальности, было бы очень ценно. Скажем, двух человек достаточно.

– Отлично, – без промедления продолжил Игнасио. – Я доброволец!

Его внезапное заявление вызвало перешептывания среди присутствующих, что лишний раз доказывало, если только в том была нужда, насколько удивительно оно из уст механика.

– Исключено, – вдруг решительно вмешался Альберик.

Игнасио повернулся к нему с быстротой, неожиданной для человека его комплекции, и посмотрел в лицо главе беглецов. Вид у него был оскорбленный, словно он получил пощечину.

– А что дает тебе право запрещать мне пойти с ними? – вызывающим тоном поинтересовался он.

– Две вещи. – Альберик говорил медленно, но твердо. Танкред понял, что он пользуется случаем упрочить свою власть. – Во-первых, пока не будет доказательств обратного, главный здесь я, и ты обязан делать то, что я говорю. Я не собираюсь изображать из себя диктатора, тем не менее, когда мы сюда прибыли, было проведено голосование, и большинство выбрало меня. Если ты уважаешь голосование, то уважай и мои решения, тем более что, как мне кажется, я не давал повода думать, будто я из тех, кто склонен злоупотреблять властью.

Все вокруг закивали, и Танкред понял, что многие согласны с такой точкой зрения.

– Во-вторых, ты у нас единственный механик, что делает тебя незаменимым.

Альберик произнес последнее слово так подчеркнуто, что создавалось впечатление, будто он имел в виду скорее нечто обратное. Тем не менее возразить было нечего.

– Следовательно, добровольцем пойду я. Я взял на себя ответственность за то, что Танкред и Льето будут жить с нами, и по-прежнему ее несу, разделяя с ними опасности, к которым они нас склоняют. Кроме того, – добавил он, с улыбкой истинного политика обводя взглядом присутствующих, – я здесь далеко не лучший биопрограммист, а значит, я-то вполне заменим.

Кое-где послышались смешки. Танкред догадался, что в этом самоуничижении присутствует большая доля ложной скромности. Игнасио, который вроде овладел собой, пока Альберик произносил свою тираду – Льето заметил, что его руки больше не дрожат от ярости, – оценил ситуацию и заявил:

– Отлично, может, ты и прав, команданте. В конечном счете я согласен: мое присутствие там наверняка не так важно, как здесь.

Его губы растянулись в фальшивой улыбке человека, умеющего проигрывать с достоинством.

– Но не исключено, что в следующий раз все сложится по-другому.

* * *

Дождь хлынул за час до нашего ухода.

В этот момент мы все находились на «складе», в пещере длиной метров сорок и шириной восемь, стены которого, изборожденные эрозией от древних подземных потоков, напоминали анфиладу овальных арок самолетного ангара. Тут хранились все наши средства передвижения, то есть в основном багги, а также остальное оборудование.

Там Танкред, Льето и я сам вместе с добрым десятком беглецов занялись подготовкой снаряжения и продовольствия, необходимых для экспедиции, предложенной экс-лейтенантом НХИ. Солдаты сядут на своих першеронов, а мы с Адельфом Перолем, вторым добровольцем – вторым безумцем, – заберемся в багги. Багажника маленькой машины оказалось достаточно для той небольшой поклажи, которая могла нам понадобиться, главным образом для двух портативных терминалов, нескольких измерительных приборов и прочих электронных детекторов, а также кое-каких инструментов на случай, если понадобится починить что-нибудь, и кое-какой провизии. Предполагалось, что мы вернемся максимум через двадцать четыре часа, так что не имело смысла особо нагружаться.

К моему большому огорчению, Танкред настоял, чтобы мы были вооружены. Я не очень представлял себе, как после одного-единственного урока стрельбы, полученного только этим утром, буду разить Milites Christi из своей винтовки Т-фарад, но согласился с нормандцем, что достаточно странно пускаться в операцию вроде нынешней, не имея средств дать отпор. Каким бы жалким ни оказался отпор двух бесшипников.

Нам пришлось также смириться и натянуть на себя защитные костюмы, настоящие облегченные доспехи, которые состояли из прикрепленных к плотным тканевым комбинезонам углеродно-семтаковых пластин, – таким обмундированием пользовались для работы в опасных местах. Хотя, готовясь к бегству, мы и прихватили с собой дюжину этих штуковин, ни у одного из нас пока не было случая ими воспользоваться. Они были тяжелыми, неудобными и нелепыми. Вырядившись таким образом, я глупо чувствовал себя рядом с глыбами мощи и эффективности, коими являлись два солдата в боевых экзоскелетах улучшенной модели «Вейнер-Ников».

Разумеется, окружившие нас верные друзья хихикали и подшучивали надо мной.

– Ну, скоро отвинтишь колесики со своего «Вейнера», Альберик? – не упустил случая подколоть меня этот идиот Паскаль.

Я уже приготовился дать ему достойный ответ, когда началось землетрясение.

Скорее, я подумал, что началось землетрясение.

Со всех сторон раздавался глухой гул, сопровождаемый сотрясением почвы, легким, но вполне ощутимым. Все, кто был на складе, остолбенели от ужаса и любопытства.

– Что происходит? – воскликнул Адельф, который только начал натягивать защитный костюм.

– Похоже, будто снаружи проходит парад «Зубров» М-четыре! – бросил другой бесшипник, крутясь на месте, словно пытаясь удостовериться, что источник шума находится не на складе.

– Нет, – заметил я, – это точно снаружи, но очень похоже на…

Я не успел закончить фразу: другие тоже уже поняли, и всей толпой ринулись к коридору, чтобы побыстрее выбраться из пещеры.

Дождь!

Мощный ливень, да что я говорю, настоящий потоп обрушился на нас и на всю эту проклятую планету! Во всяком случае, сколько хватало глаз. Водяные потоки обрушились с неба из первых настоящих туч, которые нам довелось увидеть после отлета с Земли. Тяжелые тучи со странным фиолетовым отливом, такие темные и плотные, что им даже удалось преградить путь лучам альфы Центавра – подвиг, казавшийся мне невозможным, настолько я уже привык жить с этой безжалостной геенной над головой.

Капли дождя, которого уже никто не ждал, оказались до удивления крупными, и глухой звук, издаваемый ими при ударе о землю, превращался во внушительную барабанную дробь.

– Неудивительно, что мы подумали про землетрясение! – крикнул я, стараясь перекрыть этот шум.

Большинство беглецов выскочили, чтобы не пропустить такое зрелище, но оставались под прикрытием большой плоской скалы, защищавшей вход в нашу пещерную систему и образующей естественный навес. Никому и в голову не пришло сунуться под дождь, пока мы не узнаем, из чего он состоит.

И действительно, буквально через несколько минут показался Плелен, наш химик, таща с собой длинный металлический шест, на конце которого была наспех закреплена какая-то емкость. Высунув шест за пределы навеса, он набрал немного дождевой воды, торопливо втянул емкость обратно и поставил на землю. Все сгрудились вокруг него, пока он погружал в жидкость тонкий белый зонд, подсоединенный к измерительному прибору.

Лично мне не нужны были никакие тесты, чтобы знать, что низвергавшийся с небес водопад состоит из настоящей воды, – я это чувствовал. Весь воздух был пропитан умиротворяющим запахом, который приносят первые ливни, падая на землю, запахом, так похожим на обещание обновления природы. И тем не менее я, как и все остальные, испытал облегчение, когда наш химик лаконично объявил:

– Аш два о.

Собравшиеся встретили известие свистом и радостными криками. Некоторые, не выдержав, немедленно нырнули – в прямом смысле слова – в воду, пусть даже такой ливень внушал робость. Вначале, попав под крупные, как градины, капли, они заорали от удивления, но очень быстро на смену опасениям пришел смех.

– Как будто ребенок бьет кулачками! – воскликнул один.

– Или как будто тебя массируют, не жалея сил! – добавил другой.

Во всяком случае, ничего неприятного в этом вроде бы не было, и вскоре большинство из нас уже праздновало прибытие естественной климатической установки, выплясывая под дождем, как какая-нибудь орава сорванцов.

Подумать только, еще утром выпал снег! Может, таков обычный метеорологический цикл на Акии Центавра? Ночной снегопад, на несколько часов опережающий начало дождя.

Поскольку до отбытия нам еще предстояло кое-что сделать, мы с Адельфом вернулись на склад, а вскоре к нам присоединились Танкред и Льето. Мы закончили собирать то, что еще не уложили, не забыв добавить защиту от дождя, которой нам потом очень бы не хватало, если бы хляби небесные не были так любезны и не разверзлись до нашего отъезда. Наконец пришло время отправляться в путь.

Штаб в полном составе поджидал нас, когда мы по широкому транспортному коридору, ведущему прямо под каменный навес, выехали со склада. Дождь все еще шел, но большинство наших уже вернулось к своим привычным занятиям. Я остановил багги и вышел пожать руки товарищам.

Казавшаяся немного взволнованной Клотильда прижала меня к себе. На какое-то мгновение я от удивления замялся и застыл столбом, хотя в голове слегка зашумело.

– Удачи, – сказала она мне в самое ухо. – И береги себя.

Взволнованный этим неожиданным проявлением чувств, я тупо пожимал руки, которые оставалось пожать, не находя ничего в ответ более умного, чем «до свидания». Потом, стараясь прийти в себя и приободриться, бросил всем:

– Эй, друзья, не стойте с постными минами! Мы завтра вернемся.

И добавил, указывая на Танкреда и Льето, которые ждали нас, сидя верхом на своих механических першеронах:

– Все опасности придутся на долю этой парочки. А нам останется только отключить пару-тройку датчиков движения, и все!

Все задвигались и закивали, словно желая сказать, что я все себе навыдумывал и никто вовсе не беспокоится, хотя они уже умудрились взвинтить мне нервы пуще прежнего. Наконец я добрался до Паскаля и протянул ему руку. Но вместо того, чтобы пожать ее, он сграбастал меня за плечи и тоже обнял.

– Болван ты этакий, – прошептал он, – и что тебя понесло в добровольцы, а? Не мог спихнуть на кого-нибудь другого! Уж лучше вернись целым, понял?

На этот раз у меня так перехватило горло, что я даже не попытался ответить. Если бы я решил выдавить хоть что-то, голос бы жалко сорвался, а в этом идиотском защитном костюме я и так уже выглядел достаточно карикатурно.

Последний взмах рукой в знак общего прощания, и я уселся в багги рядом с Адельфом, который решил, что поведет первым. Мотор взревел, и маленькая машина тронулась с места в облаке пыли, которое превратилось в фонтаны грязи, едва мы выбрались из-под каменного навеса.

– Погоди! – вдруг закричал я Адельфу, и тот мгновенно затормозил.

Я приподнял установленный нами для защиты от дождя кожух и высунулся позвать Паскаля.

– Источник! – крикнул я ему. – Наверное, если дождь не прекратится, надо расширить сток! Вдруг уровень резко поднимется, и…

– Ладно, ладно! – ответил Паскаль с так хорошо знакомым мне раздраженным жестом. – Мы же не полные дебилы! Катись в свою экспедицию и предоставь нам заняться нашими пещерами!

Этот идиот сумел-таки вызвать у меня улыбку, и я уже собирался залезть обратно под кожух, когда столкнулся взглядом с Клотильдой, которая не сводила с меня глаз. Смущенный не меньше прежнего, я помахал ей и тут же трусливо убрался под защитный чехол.

Адельф опять тронулся с места, и мы окончательно отбыли в сопровождении двух всадников.

Я всегда был немного неловок с женщинами. Несмотря на приближение тридцатника, я не чувствовал себя таким же зрелым в плане чувств, каким был в интеллектуальном плане.

В большинстве областей, требовавших размышления, я практически всегда брал верх над собеседниками. Для меня это не являлось предметом особой гордости – просто мне повезло, и природа наделила меня эффективными мозгами и хорошей памятью. Зато, когда проблемы представлялись скорее социальными, нежели научными, моя уверенность уступала место тягостному чувству собственной неполноценности. Мне всегда бывало немного неуютно с другими людьми, и я никогда не знал, какой линии поведения придерживаться в деликатных ситуациях.

А самыми сложными были, конечно же, отношения с женщинами. В отличие от любого говоруна, умеющего играть на своей привлекательности, я впадал в ужас при мысли о том, чтобы подойти к женщине и рискнуть попробовать ее очаровать. В тех редких случаях, когда я мысленно давал себе пинок под зад, чтобы заставить себя попытать счастья, я чувствовал себя таким неловким и смешным, что мне оставались только самые мучительные воспоминания.

Слава богу, некоторым женщинам нравилась подобная неловкость, и у меня случилось несколько романов, которые отчасти успокоили меня относительно собственной способности пробудить минимум чувств в женском сердце. Однако это никогда не затягивалось слишком надолго.

А тут, как последний дурак, я провел почти месяц рядом с очаровательной молодой женщиной, даже не дав себе труда заметить, что она мной интересуется. Единственное, что меня оправдывало, – она долгое время была подружкой Колена, и, привыкнув видеть их вместе, я вычеркнул ее из списка потенциальных побед, хотя еще во время нашего путешествия на «Святом Михаиле» испытывал к ней слабость. А ведь они с Коленом разошлись уже несколько недель назад. Может, как раз потому, что она заинтересовалась мной.

Какой слепец! И до чего же подходящий момент, чтобы это понять: как раз когда я отбываю на опасную операцию!

Я поклялся себе, что если вернусь целым и невредимым, то все сделаю, чтобы исправить эту ошибку.

Внезапно резкий толчок вырвал меня из моих мыслей. Багги наткнулся на большой камень и пролетел вперед почти на метр.

– Эй, осторожней! – закричал я, ударившись об одну из защитных перемычек над нашими головами. – Хороши мы будем, если ты разнесешь багги!

– Прости, – ответил Адельф. – Постараюсь быть внимательней.

Глянув на него, я понял, что он просто развлекается по полной.

– Это не игра, черт тебя побери! Сосредоточься на руле и не выдрючивайся, изображая из себя гонщика!

– Понял, прости!

Смешно получится, если после того, как я публично осадил Игнасио, сославшись на его незаменимость как механика, мы застрянем посреди дороги из-за неумения починить машину.

Мчась вперед на всех парах, объезжая препятствия в последнюю секунду, вздымая на виражах фонтаны воды и грязи, Адельф был похож на любого двадцатитрехлетнего парня, переполненного энергией и не умеющего ее контролировать. Он был одним из моих бывших коллег по Алмазу. Хороший пультовик и не менее хороший товарищ. Он стал одним из первых, кого я внес в список на побег, и он с восторгом согласился.

Я обернулся, чтобы проверить, следуют ли за нами Танкред и Льето. Сквозь забрызганное грязной водой маленькое заднее стекло багги различить что-либо было трудно, и, никого не увидев, я ненадолго встревожился. Неожиданно на одном из виражей я заметил, как из-за скалы появились два огромных перша, которые скакали галопом, чтобы без всякого труда держаться наравне с нами, и на каждом по воину в «Вейнер-Никове», чья подсветка поблескивала сквозь темную завесу дождя, проступая зелеными кругами на уровне глаз.

Учитывая, как болтало и качало меня самого, я не осмеливался вообразить, каким испытанием эта дорога должна быть для всадников. Потом подумал, что першероны и боевые экзоскелеты, nec plus ultra[16] современной технологии, возможно, куда комфортабельней, чем эта маленькая кабина, где нас нещадно трясло.

Мы решили обогнуть Новый Иерусалим с востока, описав широкую дугу на расстоянии как минимум пятидесяти километров от военного лагеря в любой ее точке, а затем свернуть к югу, чтобы выйти к столице атамидов. Нам предстояло покрыть более восьмисот километров, но, сменяясь за рулем, мы рассчитывали оказаться там к одиннадцати вечера. Я спросил у Танкреда, не станет ли такое путешествие верхом на першероне, да еще при соответствующей скорости, слишком изматывающим, но он ответил, что куда лучше так, чем в наших багги.

Принято к сведению. Очевидно, багги – не та машина, которая достойна класса Четыре или даже класса Три, как Льето.

После двух часов пути мне пришлось практически приказать Адельфу уступить мне место за рулем, чтобы он немного отдохнул. Но должен признать, что если бы я мог предположить, каково вести эту штуковину на полной скорости, то не стал бы так настаивать, что пришла моя очередь.

Неровности почвы, страх попасть в провал, не отмеченный на наших картах, потоки воды, хлещущие в ветровое стекло, – все вместе превращало вождение в нечто труднопереносимое, как физически, так и умственно. Не прошло и десяти минут, как я вцепился в руль с такой силой, что у меня свело мышцы брюшного пресса. Я не понимал, как Адельф умудрялся получать от этого крутой кайф! Может, таковы преимущества возраста.

К счастью, многочисленные провалы, изрезавшие почву этой планеты, поглощали огромное количество выливающейся из туч воды, иначе вполне вероятно, что вся равнина за несколько часов превратилась бы в озеро. Мимоходом я подумал, что, наверное, именно эти провалы, вбирая в себя воду так быстро, что местному солнцу не хватало времени испарить ее, едва рассеются тучи, сделали возможным зарождение и развитие жизни на Акии.

Какой бы изматывающей она ни оказалась, поездка прошла без приключений. В такую плохую погоду ни один перехватчик не рискнул пролететь над нами, а дождь помешал нам поднять тучи пыли.

К шести вечера ливень немного утих, но тучи стали еще плотнее, так что нам пришлось пренебречь осторожностью и включить фары, чтобы хоть что-то видеть. Еще через пять часов мы добрались наконец до южных пригородов столицы и остановились на разрушенной бомбардировками улице, чтобы немного передохнуть и выработать окончательный план. Спрятавшись под крышу полуобвалившегося саманного дома, мы быстро перекусили и выпили по глотку горячего чая. Я чувствовал себя опустошенным и знал, что как минимум на неделю мне гарантирована жуткая ломота. Несмотря на свою молодость, Адельф, похоже, тоже был не в лучшей форме, а вот Танкред и Льето вели себя как ни в чем не бывало, что, должен признаться, невероятно меня бесило.

Как только я ощутил в себе силы держаться на ногах, мы вместе с Адельфом распаковали оборудование. Даже если полевые детекторы очень потом пригодятся, основным оставались подсоединенные к пульту портативные терминалы. Они позволят нам постоянно следить за передвижениями патрулирующих эту зону военных частей. Во всяком случае, тех, на местоположение которых указывают их военные маячки. Если здесь находятся специальные подразделения, принявшие чрезвычайные меры, спутник их не засечет.

После короткого совещания солдаты решили сформировать два независимых отряда, чтобы как можно более незаметно подобраться к святилищу. Багги был спрятан за кучей обломков, после чего я взобрался на круп позади Танкреда, а Адельф проделал то же самое с першем Льето.

Мы пожелали друг другу удачи, и обе команды двинулись каждая в свою сторону.

Ночь была темной, дождь не прекращался. Начиналось самое главное.

Места позади Танкреда вполне хватало, и я чувствовал себя довольно удобно. Учитывая внушительные размеры перша, передвигался он на удивление тихо.

Я смотрел, как мимо проплывают разгромленные многими неделями боев дома атамидов, и отводил глаза, когда угадывал в сумерках труп. Зловещее зрелище. Если атамиды выживут после нападения Dominium Mundi на их планету, сумеют ли они когда-нибудь простить нас? Я попытался представить себе, в каком расположении духа должен пребывать Танкред, оказавшись в тех местах, где он, возможно, сражался и убивал. Означает ли его молчание, что он внутренне страдает? Но спросить я не посмел.

Если бы этот скандалист Игнасио добился своего и оказался на моем месте, он бы сильно пожалел о том, что после моего отказа прикинулся смертельно обиженным. Что до меня, я, вообще-то, не испытывал ни малейшего желания проситься добровольцем в экспедицию по опустошенной стране. И тем не менее необходимо было осадить этого смутьяна, а случай, на мой взгляд, представился на редкость удачный.

Солидарности ради Паскаль и Сильвио тоже вызвались добровольцами, но, к сожалению, мне пришлось им отказать, чтобы не быть нелогичным. Участия одного члена «штаба» в опасной операции более чем достаточно. Однако на данный момент мне бы очень хотелось, чтобы Паскаль оказался рядом.

– Мы на месте, – неожиданно бросил Танкред.

Перед нами, уходя в небо черной массой, возвышалась мощная стена.

– Поднимемся наверх, оттуда у нас будет хороший обзор.

Я кивнул, не очень себе представляя, как вскарабкаюсь на подобную стену без помощи лестницы, и мы спешились. Включив один из фонарей экзоскелета, Танкред указал мне брешь, где стена рухнула под собственным весом. Нагромождение глыб шло уступами, что позволяло взобраться до самого верха даже такому неловкому растяпе, как я. Проделав несколько акробатических трюков, мы оказались на идущей по верху стены дозорной дороге и укрылись за парапетом, что давало возможность, оставаясь невидимыми, оглядеть бо́льшую часть периметра.

Оранжевые отсветы во многих кварталах простирающегося перед нами города, как и на некоторых улочках недалеко от нас, указывали на присутствие войск, будь то гарнизоны, оставленные на месте с целью отбить у атамидов охоту вернуться, или же небольшие сторожевые батальоны, охранявшие определенные позиции.

Послышался шипящий звук пневмоприводов, и на улочке показались и свернули направо, проехав восемью метрами ниже прямо под нами, три амазонки верхом на прыгающих бипедах.

– Льето, – прошептал Танкред по своему защищенному каналу, – три амазонки будут в вашем секторе через минуту.

– Принято, – ответил тот, – мы на месте, у нас все чисто.

Не имея привычки к наушнику, я находил довольно неприятным этот тихий голосок, звучавший прямо у барабанной перепонки. До чего же примитивной казалась вся их военная технология по сравнению с нейронным подключением к Нод-2.

– Видите святилище? – спросил Льето.

– Подтверждаю, – бросил Танкред.

Заметив, как у меня округлились глаза, он ткнул пальцем в какую-то точку в верхней части возвышенности.

Если бы он мне не показал, я бы никогда его не заметил, настолько маленьким оно выглядело по сравнению с окружающим городом. Конечно, это было красивое строение, сочетающее множество хрупких арок из сложенных один на другой белых камней, и все же рядом с соседними высокими башнями оно казалось совсем незначительным. У меня закружилась голова.

И все ради этого? Миллион мужчин и женщин пересекают пространство в четыре световых года, чтобы уничтожить целую цивилизацию, с единственной целью завладеть вот этим? Зданием. Грудой камней. Вот что могло бы послужить очень интересной темой для дипломной работы по психиатрии.

– Так, начинаем операцию, – сказал Танкред. – Войска как будто не очень многочисленны, и мы сможем без особых трудностей пробраться к вершине. Льето? Если ты готов, начали!

– Двинулись!

Я медленно сглотнул.

– Мне идти с тобой?

– Нет. Ты останешься здесь и будешь держать нас в курсе передвижений военных вокруг нас.

Я постарался не выдать своего облегчения.

– Понял, – ответил я, разворачивая экран портативного терминала.

Потом, как настоящий лицемер – прекрасно зная, что он никогда этого не сделает, – я добавил:

– Само собой, если вы наткнетесь на защитные устройства, которые вам не по зубам, дайте знать, и мы тут же примчимся, идет?

– Да-да, не беспокойся, – кивнул Танкред, вставая и уже полностью сосредоточившись на предстоящей задаче.

Мой терминал наконец-то завершил пиратское подключение к контрольной башне, и в самом центре экрана внезапно замигала группа точек. Там, где были мы.

Моя рука звучно шлепнула по семтаковым пластинам экзоскелета Танкреда, когда я схватил его за руку.

– Прячься! – скомандовал я, забыв, что надо говорить тихо.

Он рухнул на колени ровно в тот момент, когда из-за поворота улицы справа от нас выехал патруль из пятнадцати вооруженных людей верхом на мерно шагающих красных першеронах. Еще секунда, и Танкред оказался бы прямо у них под носом.

– Отмена приказа, – лихорадочно зашептал Танкред. – Оставайся на месте, Льето, сейчас перед вами пройдет патруль восьмого драгунского.

– Вас понял! Жду.

Мимо нас медленно прошествовал отряд драгун – туда часто набирали экипажи танков «Зубр». Большинство из них держали свои Т-фарад у бедра, готовые открыть огонь, – знак того, что солдаты все еще были настороже. В конце концов, столица окончательно пала только этим утром.

Пусть даже до нашего бегства я никогда не ощущал себя частью лагеря крестоносцев, но только этой ночью я в полной мере прочувствовал, что значит оказаться в стане их врагов. При одной только мысли, что эти молодчики могут увидеть и схватить меня, я затрепетал всем телом. Заметив, что Танкред на меня смотрит, я постарался унять бьющую меня дрожь; она лишь усилилась. Однако в глазах метавоина я не заметил никакого презрения.

Когда драгуны удалились, Танкред вызвал Льето:

– Они пройдут перед вами приблизительно через две минуты. Дождись, пока они окажутся далеко, и отправь мне щелчок. Это будет нашим сигналом к началу.

– Принято, лейтенант.

Моя дрожь начала утихать. Я снова мог дышать.

– Хвастаться нечем, верно? – пробурчал я с горечью, сожалея, что выставил себя в таком свете.

– Но и стыдиться нечего. Солдат – это профессия.

Ему не пришлось ничего добавлять. С минуту мы молчали. В нижнем городе, уходя в небо и теряясь в дождевых струях, раздались залпы Т-фарад. Возможно, люди праздновали победу.

– Я хотел задать тебе один вопрос, Альберик, – вдруг произнес Танкред, глядя куда-то вдаль.

– Слушаю, – напрягся я при виде такой осторожности.

– Говорят, когда вы проворачивали ваш заговор, были жертвы. Среди военных. Это правда?

Вот уж что меня совсем не удивляло. Штаб предпочел наворотить кучу вранья, лишь бы не признать, что насильно мобилизованным удалось организовать побег, сделав всего один-единственный выстрел. Конечно, с моей точки зрения и он был лишним, но куда нам до легендарной сдержанности, с какой настоящие военные отряды действуют в подобных случаях. Окажись они на нашем месте, и жертвы исчислялись бы десятками. Может, дозорные с поста у северных ворот наговорили черт-те чего, стараясь избежать позора и не оказаться в смешном положении из-за кучки дилетантов. Мне все это виделось таким фарсом, что даже отвечать не хотелось.

Поэтому я ограничился лаконичным «Нет».

Удивленный краткостью ответа, Танкред повернулся ко мне. Затем я увидел, как его черты расслабились. Он даже не спросил о подробностях. Мне полегчало.

Он меня знал, он доверял мне.

Щелканье в наушнике прервало нашу молчаливую беседу. На другом конце Льето с щелчком включал и выключал микрофон.

– Сигнал! Я пошел.

Танкред сразу поднялся, переступил через парапет и прыгнул в пустоту. Я чуть не закричал. Но он уже гибко приземлился на лестничной площадке четырьмя метрами ниже.

– Развлекаешься? – бросил я, перегибаясь через ограждение.

Он снова прыгнул и снова на четыре метра, на этот раз оказавшись у подножия стены. Пришлось признать, что эти «Вейнеры» просто класс.

– Вспомни: солдат – это мое ремесло! – Он подмигнул мне, прежде чем поднять золотистое забрало экзоскелета.

– Будь осторожен, – прошептал я в микрофон, как если бы это наставление имело хоть малейший смысл.

Через наушник до меня донесся его ответ:

– Да, да. В случае осложнений или если мы не вернемся через два часа, вы с Адельфом отправляетесь обратно к багги и уезжаете, не дожидаясь нас.

Он прыгнул вперед, пересек широкое свободное пространство, идущее вдоль внутренней поверхности стены, и пропал в темноте улочек. Когда кто-то перемещается в боевом экзоскелете, это всегда поразительное зрелище. Невозможно вообразить, чтобы подобная масса – а человек вроде Танкреда становился ростом в два с лишним метра – двигалась так быстро и с такой ловкостью.

Мысленно настроившись прождать здесь какое-то время, я постарался устроиться как можно удобнее, укрывшись за парапетом с терминалом на коленях и не сводя глаз с Танкреда, вернее, с движущегося ромбика, обозначавшего его на экране. Адельф со своей стороны точно так же следил за Льето.

Поначалу передвижение двух солдат-ренегатов по улицам разоренной столицы не встречало особых трудностей. Город был огромен, и даже отряды крестоносцев не могли контролировать его полностью. По крайней мере, пока везде не будет установлена полномасштабная сеть детекторов.

Как только пиратский dirSat[17] указывал мне на патруль поблизости от Танкреда, я немедленно предупреждал его, чтобы он спрятался или обошел стороной. Благодаря встроенному непосредственно в боевой экзоскелет маячку спутник отслеживал любого солдата НХИ. Кстати, в армии вообще все позиционировалось через dirSat, начиная с машин и заканчивая оружием и даже детекторами. Для управления войсками это представляло огромное преимущество, но порождало одно серьезное затруднение, сильно недооцененное разработчиками системы: ее можно было взломать.

Благодаря нашему пульту, нелегально подключенному к нижним уровням биоСтрукта, мы являлись чем-то вроде крыс в стене замка. Мы бродили повсюду, и нас никогда никто не замечал. В худшем случае кто-то мог уловить подозрительное царапанье за стенами или потолками, но вот избавиться от нас не мог никто. Ну, при условии, что мы хорошо сделали свою работу, конечно.

Недалеко от ромбика Танкреда появился синий треугольник, окруженный двумя зелеными кругами. Я прямо на экране прикоснулся к нему кончиком указательного пальца, потом быстрым круговым движением вывел его характеристики. Детектор углекислого газа. Я немедленно открыл свой инструментарий в правой части экрана, в длинном списке взломов, которые мы подготовили для нашего побега, выбрал нужную модель и подключил соответствующую программу к синему треугольнику. Едва добравшись, пучок данных вцепился в него, словно стебель ползучего растения, чтобы ввести пиратский код. Синий треугольник послушно исчез.

Как посланное по почте письмо.

Теоретически мне необязательно было отключать этот детектор, потому что экзоскелеты не должны допускать выброса углекислого газа. Такого рода датчики задумывались прежде всего для обнаружения атамидов. Но я предпочитал избегать любого риска.

Прежде чем Танкред добрался до защитного барьера, окружавшего скалу, на которой стояло святилище, мне пришлось таким же образом обезопасить еще дюжину детекторов.

Там-то два солдата и воссоединились. Ромбик Льето теперь находился рядом со значком его экс-лейтенанта. Чтобы избежать путаницы, я их тут же пронумеровал.

– Альберик, займешься барьером или мне самому? – раздался в наушнике голос Танкреда.

– Займусь.

В списке пиратских инструментов я активировал два разработанных Клотильдой классных хака, которые, собственно, и позволили нам окончательно покинуть Новый Иерусалим. При воспоминании о ней сердце на мгновение забилось чаще, но я отогнал посторонние мысли. Мне следовало полностью сосредоточиться.

Как только помеченная часть барьера исчезла с моего экрана, я дал знать солдатам:

– Сегмент двести тридцать восемь деактивирован, можете идти, парни. Только не ошибитесь! Двести тридцать восьмой.

– Понял тебя, – подтвердил Танкред. – Сегмент двести тридцать восемь.

Ромбики сместились на несколько миллиметров и оказались по другую сторону символической линии, обозначавшей смертоносную ограду. Раз я не услышал в наушнике никакого крика боли, значит они не ошиблись. Внутри защитного барьера солдат было мало, и мне не пришлось вмешиваться, пока они поднимались на самую вершину. Когда они оказались там, я услышал, как Льето воскликнул:

– Господи, ну и вонь!

– Вонь? – спросил Адельф. – Какая еще вонь?

– Трупы атамидов, – мрачно откликнулся Танкред. – Тут сотни трупов. Они часть дня пролежали на солнце, и их просто сгребли в кучу. На такой жаре разложение идет быстро. Даже под дождем зловоние жуткое.

На экране высветилось сообщение от ромбиков. Оба только что включили фильтры экзоскелетов. Наверно, дыша отфильтрованным воздухом, они не так чувствовали запах.

– Нам придется подняться на эти скалы, – прошептал Танкред, – оттуда будет лучше видно.

– Мне кажется, сделать это так, чтобы нас не заметил спецотряд, будет трудно, – бросил Льето. – Если только у наших друзей нет доступа к их датчикам.

Он явно обращался ко мне.

– Я этим займусь. Только дайте немного времени.

Святилище окружала целая череда оранжевых квадратов с зелеными полосками. По всей очевидности, это и было защитное оцепление, установленное, чтобы никто не приблизился. Поскольку речь шла о спецвойсках, у меня не было прямого выхода на их интерфейс. Тогда я подключил рабочий блок и принялся на полной скорости набирать цепочки кодов, позаимствованных у хакнутых программ автономных детекторов движения. В конечном счете электроника должна быть сходной.

Вообще-то, я не из тех, кто поет себе дифирамбы, но на этот раз я и сам решил, что оказался на высоте. Мне понадобилось меньше восьми минут, чтобы обойти их защиту, а потом меньше десяти, чтобы изменить программу их датчиков. Не желая привлекать внимание, я оставил сами датчики работающими, но с одним небольшим нюансом: теперь они были слепы к движениям Танкреда и Льето.

– Порядок, парни. Путь свободен, – скромно объявил я.

– Принято, спасибо, Альберик.

* * *

Подъем оказался не таким сложным, как опасался Танкред. Позиция, которую они занимали сейчас, давала хороший обзор, позволяя рассмотреть и левую стену святилища, и всю свободную зону, служившую папертью. Благодаря хитрым техническим манипуляциям Альберика они смогли взобраться по скалистому выступу, нависающему над пиком с могилой Христа, не заботясь о датчиках движения у охранявших это место спецвойск.

Скалистый хребет длиной метров в пятьдесят изгибался дугой, а увиденный сверху, словно открывал скобку перед святилищем. Многочисленные валуны, усеявшие его вершину, позволяли без труда укрыться от посторонних взглядов.

Пасмурная погода вкупе с ночной тьмой почти полностью скрывали из вида окрестности и остальной город. Однако Танкред понимал, каким головокружительно прекрасным было это место в разгар дня. Позади них каменные отроги вздымались еще выше, но редкие здания цеплялись за их склоны, и вряд ли там расположились войска. Значит, можно не опасаться, что их заметят с той стороны.

Несмотря на непрекращающийся дождь, оба солдата втянули куполообразные забрала. Танкред – потому что всегда предпочитал смотреть своими глазами, а не через проекцию на шлеме, Льето – потому что хотел насладиться таким простым, но столь редким здесь удовольствием, как ощущение капель дождя на лице.

Несколько прожекторов, в спешке установленных войсками перед самым наступлением ночи, позволяли рассмотреть святилище. Хотя верхняя часть сооружения терялась в высоте, были ясно видны эллиптические очертания боковых стен, поддерживаемых контрфорсами, внешние грани которых состояли из крупных камней, чьи размеры постепенно уменьшались ближе к самой стене. Ни один из этих контрфорсов не был расположен параллельно другому, поскольку каждый являлся продолжением высоких наклонных арок, возможно в свою очередь поддерживающих внутренний свод.

Весь ансамбль наверняка достигал не меньше тридцати метров в высоту, но строители использовали для стен странно тонкие и плоские камни. Они тоже не были уложены в параллельные ряды, что в результате не позволяло возникнуть тому строгому размеренному ритму, каким отличалась земная религиозная архитектура. На фасаде располагались большие двери без всяких украшений, похожие, если не считать их размеры, на все те, которые Танкред видел в атамидских поселениях: три створки, две вертикальные в основе и третья, горизонтальная, странным образом размещенная поверху. Главный вход в святилище был сделан из очень прочного дерева без прожилок, которое атамиды, скорее всего, добывали в лесистых провалах.

Но самым поразительным, самым необычайным была, конечно же, венчающая фронтон фигура Христа, вытесанная из единой каменной глыбы. Даже наиболее скептически настроенные умы не могли не признать, что это без малейших сомнений Христос. Именно на выразительности этой скульптуры Ватикан и построил свою пропагандистскую кампанию, продвигая во всем Dominium Mundi идею девятого крестового похода. Символ был таким мощным, что любая оппозиция, на какие бы убедительные доводы она ни опиралась, была бы задушена в зародыше.

Сколько событий произошло в жизни Танкреда с того далекого дня, когда три года назад, увидев, как и все остальные, на скверных, наспех снятых кадрах этого Христа из другой вселенной, он решил принять участие в «военной кампании века». И вот теперь он, надеявшийся таким образом придать смысл своей жизни, стоял перед этим знаменитым изображением – дезертир, разлученный с женщиной, которую любит, и обреченный провести остаток своих дней вдали от родных на неизведанной враждебной планете.

Целое подразделение особых войск безопасности НХИ в полном составе охраняло периметр вокруг здания. Эти люди, хотя они и высадились вместе с регулярными войсками, не принимали участия ни в одном бою; Танкред не очень понимал, почему именно им была доверена великая честь нести дозор у гробницы Христовой.

– Если хочешь знать мое мнение, – прошептал он на ухо Льето, – солдаты, первыми преодолевшие последние метры, должны были устроить еще ту заварушку, когда эти деятели явились, чтобы выставить их отсюда.

– Я и сам бы здорово озлился, – согласился фламандец. – Ребятам наверняка показалось, что у них отнимают победу.

Абсолютно черные «Вейнер-Никовы» спецвойск были изготовлены по особому заказу, что делало их очертания отличными от классических экзоскелетов. Однако Танкреду не казалось, что эти изменения привели к улучшению.

– С учетом того, на какой дистанции они расставлены, чтобы окружить все здание, их тут должно быть как минимум три дюжины, – прикинул Льето. – Не очень понимаю, как нам удастся пройти.

– Может, попросим наших друзей-хакеров организовать какой-нибудь отвлекающий маневр, – без особой уверенности в голосе откликнулся Танкред.

– Не знаю, – протрещал в наушниках голос Альберика. – У тебя есть какие-нибудь соображения, Адельф?

– А если я взорву противопехотные мины, которые находятся в секторе аш-четыре на плане?

– Да, вижу. Эй, солдаты, как думаете, сработает?

– Они наверняка пошлют несколько взводов посмотреть, с чего вдруг там все взорвалось, – ответил Льето. – Но ни единого шанса, что туда отправится все подразделение, это было бы глупо.

– Вернулись на исходную позицию, – констатировал Танкред.

Они замолчали; каждый прикидывал возможные варианты, позволяющие пробиться сквозь вражескую защиту, и мысленно взвешивая вероятность того, что они проделали такую дорогу, только чтобы наткнуться на столь же простое, сколь и непреодолимое препятствие.

– А если действовать грубой силой? – предложил Льето с довольно странной улыбочкой на губах.

– Надеюсь, ты шутишь? – бросил Танкред.

– Ну да, чего там… А с другой стороны, для нас с тобой…

– И речи нет! – решительно оборвал его Танкред. – Это же чистейшее безумие. Они элитные солдаты, а мы хоть и класс Три и Четыре, все равно стольких не потянем.

– Конечно, – угрюмо согласился Льето. – Не кипятись, я всерьез и не собирался.

Танкред кивнул, хотя был уверен в обратном.

С тех пор как он невольно подбил Льето на дезертирство, молодой человек частично растерял прежде присущее ему неизменно хорошее настроение и нередко, глядя в пустоту, погружался в свои мысли. Танкред надеялся, что это лишь временная хандра. Больше всего он опасался, что одолеваемый возможными сожалениями Льето не заметит, как его отвага превратится в преувеличенное пренебрежение опасностью.

Вдруг тот указал пальцем куда-то влево.

– Там какое-то движение!

Танкред повернул голову и увидел, что с задней стороны здания, вдоль левой стены к эспланаде движется группа людей. Ими командовал офицер, по пути приказывавший всем караульным покинуть свои посты и следовать за остальными. Офицер тоже был в экзоскелете, но не в черном, как у спецвойск.

– Они отсылают все подразделение к переднему фасаду святилища, – заметил Танкред.

– Да, и тем это вроде не нравится.

– Потому что офицер, отдающий приказы, чужак. У него наверняка особые полномочия. Он с непокрытой головой, но слишком далеко, чтобы…

Танкред поднял забрало и включил увеличение ИЛС[18]-проекции. Перед ним крупным планом возникло лицо вновь прибывшего.

– Я уже видел где-то этого человека, – пробормотал он как бы про себя.

Теперь перед святилищем собралось около тридцати солдат. Новый офицер стоял перед ними, скрестив руки, пока командиры спецвойск призывали подчиненных к порядку.

– Но какого черта он собирает все подразделение перед зданием? – спросил себя Льето.

– Может, опасается лобовой атаки?

– Чьей атаки? Тут ни одного врага на дюжину километров в окружности.

– Или же… О господи! Или же сзади происходит нечто такое, чего никто не должен видеть!

Неожиданно почувствовав, что действовать следует быстро, двое мужчин полезли на гребень скалы со всей скоростью, какую только допускала осторожность. Прячась за валунами или пригнувшись, перебегая открытые пространства, они обогнули здание. Тьма, непогода и отсутствие часовых сильно облегчили им задачу. Метров через пятьдесят хребет обрывался, и они были вынуждены остановиться.

Ни малейшего движения, кругом царило полное спокойствие.

В этом месте гряда превращалась в непроходимое нагромождение скал, которое окружало священное сооружение. Подобраться к нему отсюда было невозможно. Единственный относительно доступный путь вел мимо правого крыла здания или же непосредственно по склону напротив. Тут скопилось много воды, образовавшей большие лужи, поверхность которых пузырилась под неослабевающим дождем.

Включив усилитель света, чтобы лучше рассмотреть святилище, Танкред обнаружил скрытую между двумя контрфорсами задней стены дверь скромных размеров. Невооруженным глазом, да еще в такой темноте, он бы ни за что ее не углядел.

И как раз в этот момент из сумрака выступила какая-то тень и, не производя ни малейшего шума и даже не тревожа поверхность луж, словно она плыла над землей, двинулась к неприметной двери. Это видение, смутный силуэт черней самой ночи, толкал перед собой парящий в воздухе куб, который отбрасывал холодные металлические отсветы.

Пальцы Льето с такой силой вцепились в руку Танкреда, что тому показалось, будто они сейчас вырвут семтаковые пластины. Лицо фламандца смертельно побледнело, черты исказись в яростной гримасе, губы задрожали.

– Клянусь адом, – прорычал он, не сводя глаз с призрака. – Наконец-то я его нашел.

Прежде чем он успел сделать хоть одно движение, чтобы подняться на ноги, Танкред крепко стиснул его плечи и заставил остаться на коленях.

– Нет, друг мой! Не шевелись, заклинаю! – выдохнул он.

Когда включились сервомоторы – у одного, чтобы усилить движение вверх, у другого, чтобы усилить давление сверху вниз, экзоскелеты начали издавать глухой шум. Танкред сомневался, что на самом деле сможет помешать подняться такому колоссу, как Льето.

– Не шевелись! – умоляюще повторил он. – Я понимаю тебя, и сам, наверно, так бы и сделал, будь я на твоем месте. Но у нас есть задача, которую необходимо выполнить, задача, которая важнее всех наших желаний.

Голова Льето медленно, как у автомата, повернулась к своему экс-командиру. Он тоже старался изо всех сил.

– А Вивиана? – простонал он.

– Он заплатит за свое преступление, – медленно и отчетливо произнес Танкред. – Клянусь тебе. Но сейчас на кону другое. Неправедная война, которая принесет еще миллионы смертей, если мы не найдем способа положить ей конец. И причина, по которой здесь оказался Испепелитель, наверняка крайне важна. Если ты сейчас бросишь ему вызов, мы упустим нечаянный шанс узнать больше! Еще раз заклинаю тебя, Льето, брат мой, выполним эту миссию, а Испепелителем займемся позже.

Шум, издаваемый «Вейнером» Льето, внезапно стих, его плечи опустились. Неожиданно потеряв точку приложения усилий, Танкред чуть было не упал вперед. Задыхаясь, с бьющимся сердцем, он рухнул на колени и тут же перенес все внимание вниз.

Как раз вовремя, чтобы заметить, как закрывается маленькая дверь.

– Он зашел в храм! – прошептал он.

– Надеюсь, я не пожалею, что послушался тебя, – буркнул Льето.

Чтобы развеять неловкость, Танкред продолжил, пропустив слова Льето мимо ушей:

– Подождем немного, а потом тоже войдем и посмотрим, что этот демон затеял.

– Не знаю, насколько вас это заинтересует, – пробился сквозь треск помех голос Альберика, – но у нас нет никаких электронных следов Испепелителя. Он без маячка.

– Вот уж неудивительно, – бросил Танкред.

Он вдруг осознал, что оба бесшипника не пропустили ни слова из их разговора с Льето. Его это так страшно смутило, как если бы кто-то влез в его интимную жизнь.

Танкред подождал около минуты, потом, решив, что пора, спустился с хребта вместе с Льето. Пусть никто не мог ни увидеть их, ни услышать, они старались не производить никакого шума и добрались до маленькой двери, не потревожив и камешка.

Льето приложил ладонь к деревянному полотну и поднял забрало, чтобы получить доступ к визуальным системам экзоскелета. Датчик движения, встроенный в его перчатку, не отразил никакой вибрации двери.

– За ней никого нет. Можем войти.

Когда он взялся за ручку, Танкред спросил:

– Все будет по-моему?

Льето замер, но все же наконец ответил:

– По-твоему.

И открыл дверь.

За ней их ждал вестибюль, состоящий из стены напротив двери и двух проемов по бокам. Очень похоже на притвор земной церкви с той единственной разницей, что в храм не входят через апсиду. Потолок отсутствовал, так что виднелись уходящие вверх и поддерживающие незримый свод арки.

Все было тихо, изнутри шума дождя почти не было слышно. С противоположной стороны лился слабый свет.

– Скрытный режим, – скомандовал Танкред.

Оба солдата активировали в экзоскелетах специальную систему, позволяющую ценой повышенного потребления энергии глушить бо́льшую часть шумов при передвижении. При работе в скрытном режиме достаточно было девяноста минут, чтобы опустошить батареи.

Танкред покрепче сжал винтовку Т-фарад и вошел в левый проем, Льето последовал за ним.

Они оказались в проходе, идущем вдоль внешней стены здания. Ряд колонн справа от них поддерживал свод, уходящий в высоту почти на двадцать метров, и отмечал границу повышения пола, как если бы центр святилища был сценой, окруженной спускающимися от каждой колонны длинными ступенями.

Почти повсюду стояли статуи или каменные стелы с барельефами, а учитывая и без того плохую видимость в полутьме, солдаты не сразу разобрали, что именно у них перед глазами. Поэтому, взвешивая каждое движение, они двинулись по проходу, чтобы увидеть больше, и благодаря смещению формы и рельефы вокруг них постепенно обрели отчетливость.

В очередной раз Танкред удивился сходству с человеческими постройками религиозного назначения. У него складывалось ощущение, что он движется по боковому нефу церкви, обходя хоры и приближаясь к центральному нефу. Все казалось очень старым, явно пострадавшим от времени. В отличие от земной церкви, здесь не возникало ощущения, что это культовое место часто посещают.

Скульптуры были в слишком плохом состоянии или слишком далеко стояли, чтобы Танкред сумел отчетливо различить, что именно они изображают. Вероятно, атамидов, но он мог лишь догадываться.

По мере приближения к тому, что в земной церкви называлось бы средокрестием[19], свет становился ярче, и до них донеслись какие-то звуки. Тогда они покинули боковой неф и медленно поднялись по ступеням, опоясывающим центральную площадку. Стал виден свод. Льето невольно приостановился, восхищенный тем, что перед ним открылось.

По своду, образуя лазурный фон для грациозных белых завитков, которые, казалось, двигались, стоило людям переместиться, плыли радужные облака. Фламандец понял, что перед его глазами на самом деле гигантская мозаика, составленная из того же странного материала, которым были облицованы некоторые атамидские дома и чья контролируемая радужность позволяла создавать оживающие картины.

– Тебе не кажется, что это небесный свод Земли? – прошептал он в микрофон.

– Осторожней, – произнес Танкред напряженным голосом. – У этого дьявола модифицированный имплантами слух. Возможно, он способен слышать нас, несмотря на закрытые забрала.

Льето сделал знак, что понял.

Двигаясь с осторожностью выслеживающего добычу животного, они добрались до задней части украшенной барельефами стелы и укрылись за ней. Подойти ближе, не попав в свет, было невозможно. Бесконечно медленно Танкред сдвинул винтовку Т-фарад вбок и включил поворотную камеру, встроенную в ее оконечность. На внутренней поверхности его забрала, как и на забрале друга, появилось увеличенное ИЛС-проекцией изображение.

Испепелитель был там.

Один.

Он стоял перед высеченным из единой глыбы и покрытым плитой большим каменным параллелепипедом.

Гробница.

Та самая Гробница.

Танкред с трудом сглотнул, подумав о том, что́, возможно, покоится внутри.

Не отвлекайся! – отругал себя он.

Стоящий к ним спиной человек в черном был неподвижен – то ли сосредоточился, то ли был занят чем-то, чего камера Танкреда не могла видеть. В метре от него парил гомеостатический куб. Льето вдруг вздрогнул, поняв, что Испепелитель может заметить отразившийся в стенке ящика глазок камеры. Быстрый взгляд на картинку показал, что ничего подобного не случилось.

Всю сцену освещали три стоящих на штативах прожектора вроде тех, что находились снаружи.

Сердце Танкреда забилось быстрее, и он не мог сказать, была ли причиной близость Испепелителя или же надежда, что он вот-вот получит ответы на вопросы, которые мучили его все последние месяцы.

Нарушив неподвижность, Испепелитель подошел к ящику, и из складок его одеяния вынырнула белесая рука. Он провел ладонью по хромированному кубу, потом, словно ловкий фехтовальщик, орудующий невидимой рапирой, совершил какое-то быстрое и сложное движение запястьем.

Раздались щелчки, и верхняя часть куба приподнялась, обнаружив тонкую крышку, которая скользнула вбок и тоже зависла в пустоте. Ящик был открыт. Сумеречный силуэт наклонился и вытащил четыре металлических цилиндра с приплющенными, как мундштук блок-флейты, концами. Снова повернувшись к могиле, он начал просовывать их плоской стороной под плиту. Плита была плотно прилажена к каменному монолиту, и Испепелителю пришлось предпринимать попытку за попыткой, иногда даже подталкивать ладонью, чтобы цилиндры вошли в цель. Раздавались только легкие хлопки, но Танкред был так напряжен, что каждый раз невольно вздрагивал.

Через несколько минут все четыре цилиндра были расположены по центру каждой стороны параллелепипеда. Испепелитель вернулся к ящику, достал оттуда маленькую коробочку и направил ее на гробницу. На цилиндрах тут же зажглись индикаторы. Затем они без малейшего шума приподнялись на десять сантиметров, неся на себе плиту, которая на протяжении веков запечатывала гробницу – до того, как три года назад ее обнаружили колонисты. Испепелитель медленно повел коробочкой в воздухе, и цилиндры последовали за его движением, окончательно открыв каменный гроб и переместив его крышку в сторону.

Могила разверзлась.

Танкреду пришлось подавить желание встать и подойти посмотреть, что там внутри.

Убийца Вивианы снова убрал коробочку в куб, достал оттуда пластиковый пакет и подошел к гробнице. Долгие минуты он чем-то занимался – Танкред был не в состоянии догадаться, чем именно, – после чего вернулся обратно, положил теперь уже наполненный пакет на пол и снова склонился над ящиком, достав оттуда стопку из четырех плоских коробок практически тех же размеров, что и сам куб. Они наверняка занимали почти все его внутреннее пространство.

Испепелитель вернулся к гробнице и с крайней осторожностью положил коробки рядом. Далее опять последовали долгие энергичные действия. Поскольку Танкред наблюдал за всей сценой снизу, практически с уровня пола, а человек в черном стоял спиной, ему так и не удалось понять смысла этих манипуляций. Но по лишенным и намека на колебания отточенным движениям Испепелителя он догадался, что тот проводил неоднократно отрепетированную процедуру.

Экс-лейтенанту хотелось бы узнать мнение Льето, но он не осмеливался издать ни звука. Все это время регистратор экзоскелета не упускал ни единой детали. В принципе, его «Вейнер» был подсоединен к портативному терминалу Альберика. Однако Танкред не знал, может ли бесшипник отслеживать видеонаблюдение в реальном времени.

Даже если Танкред не имел возможности узнать, чем именно занят Испепелитель, от того, что он себе воображал, по его спине пробегал холодок.

Не может же Испепелитель подтасовывать реликвии, лежащие в этой могиле? – спрашивал он себя, не в силах поверить.

У него в голове не укладывалось, что к ним вообще можно хотя бы прикоснуться.

Послышалась серия резких щелчков: Испепелитель закрыл коробки и отнес их в гомеостатический куб, на этот раз без особых предосторожностей. Как только все они были убраны, он бросил сверху подобранный с пола пластиковый мешок, после чего снова взялся за пульт управления цилиндрами, чтобы закрыть могилу. Когда плита встала на место, он небрежно отправил черную коробочку в ящик. Он провел у гробницы около получаса, творя бог знает что, а для того, чтобы закрыть ее и собрать все оборудование, потребовалось всего несколько минут.

Еще одно сложное движение руки над хромированным кубом, и крышка сама встала на место, издав довольно неприятный всасывающий звук. Одетая в черную рясу тень как будто проверила в последний раз, не забыла ли чего, и направилась в сторону задней двери святилища; гомеостатический ящик снова парил перед ней.

Когда Испепелитель уже практически зашел в притвор, Льето, для которого столь долгое молчание стало непростым испытанием, не смог удержать слова, которые давно жгли ему губы.

– Мне приснилось, – прошептал он так тихо, как только мог, – или он заменил то, что там было, на…

Танкред властным движением заставил его умолкнуть, но Испепелитель внезапно замер.

Он простоял долгие секунды, словно пытаясь определить, действительно ли что-то слышал. Оба солдата превратились в статуи. Они знали, что в состоянии крайне напряженного внимания, в каком сейчас наверняка пребывала тень, малейший жест может их выдать. Танкред надеялся, что эта остановка в момент, когда Льето заговорил, была простым совпадением. В сущности, он же только шептал внутри шлема с опущенным забралом боевого экзоскелета в скрытном режиме! И как если бы он оказался прав, Испепелитель медленно двинулся дальше.

Танкред досчитал до тридцати и активировал детектор объема. Ничего. Демон действительно ушел. Тогда он позволил себе наконец втянуть забрало – Льето немедленно последовал его примеру, – потом медленно выдохнул воздух из легких. Он испугался. Нет, не Испепелителя, а упустить возможность получить ценнейшую информацию.

– Прости, – покаялся Льето, сокрушенно сделав брови домиком, – я свалял дурака.

– Ладно, расслабься, ничего же не случилось.

– На какое-то мгновение я и впрямь поверил, что он меня услышал.

– Кто знает, на что этот человек способен?

Танкред встал, обошел стелу, за которой они прятались, и приблизился к гробнице. Перед ним находилась совершенно голая каменная глыба. Ни украшения, ни надписи.

– Поверить не могу, что он унес то, что там находилось… – проговорил Льето. – Быть того не может, мы чего-то недосмотрели. Ведь это же чудовищное святотатство.

– Мы должны открыть ее, – сказал Танкред.

Молодой фламандец уставился на него как на умалишенного.

– Это невозможно, в ближайшие минуты они сомкнут оцепление вокруг здания, и нам уже не выйти. Нельзя терять время!

– Подтверждаю, – прозвучал сквозь помехи голос Альберика. – Вокруг святилища снова разворачиваются спецвойска.

Его голос застал Льето врасплох, он вскинул голову, как если бы кто-то вошел в помещение. Он тоже забыл про бесшипников.

– Нет, – запротестовал Танкред, – больше нам не представится такой возможности! Мы должны выяснить, что сделал Испепелитель.

– Слишком поздно, – возразил Альберик. – В любом случае, что бы он ни сделал, с этим покончено. Вот если бы вы там оказались до его вмешательства, тогда еще имело бы смысл. Вам остается меньше минуты, чтобы покинуть святилище.

– Танкред! – настаивал Льето, дергая его за руку. – Пошли отсюда!

Нормандец внутренне кипел.

– Что за дьявол! – в отчаянии воскликнул он и топнул ногой о каменные плиты пола.

Почему судьба всегда оборачивается против него?

– Ладно, пошли.

Не теряя больше ни секунды, они бросились по проходу нефа и устремились к двери.

Когда они бежали мимо расположенных между нефом и притвором скульптур и барельефов, в свете фонаря экзоскелета Танкреда возникали странные изображения и формы, словно каменные фигуры пытались кинуться на него, чтобы удержать. Не раз ему казалось, что некоторые из них скорее человеческие, чем атамидские, но он не решался тратить время на то, чтобы остановиться и разглядеть их. Каждая секунда была на счету, следовало поскорее отсюда убраться.

Снаружи дождь так и не прекратился. Лужи еще увеличились. Наспех проверив, нет ли засады, оба солдата, используя сервомоторы, в несколько прыжков поднялись на вершину хребта и оказались в своем прежнем укрытии. И очень вовремя: подразделение спецвойск как раз только что сомкнуло оцепление у задней части здания. Стоя на коленях за той же скалой, что и три четверти часа назад, Танкред заметил, что поверхность луж еще колышется после их пробежки. К счастью, никто не обратил на это внимания. Делая все, чтобы их не заметили, они, пригнувшись, добрались до эспланады, потом спустились той же дорогой, по которой пришли, по другую сторону хребта. Вернувшись к подножию скалы, на которой высилось святилище, они отключили скрытный режим экзоскелетов, и Танкред связался с бесшипниками.

– А теперь все снова собираемся вместе! Адельф, ты должен присоединиться к Альберику!

– Как это? – воскликнул молодой беглец. – И что прикажете делать с першероном Льето? Не верхом же мне скакать?

– Не беспокойся, тебе достаточно просто на него сесть. Льето как раз сейчас его программирует, чтобы он направился к моему. Ты там будешь через пять минут.

– Уй… Ладно, согласен…

– Альберик! Мы двинемся по той же дороге, по которой пришли; если заметишь военных…

– …поблизости от вас, сразу предупрежу. Конечно, Танкред. Давайте пошевеливайтесь, а то у меня уже ноги сводит!

Весь обратный путь Танкред только и думал о том, чему они стали свидетелями. Тысячи вопросов крутились в голове, порождая столько же гипотез, ни одна из которых не выдерживала никакой критики. Он злился на себя за то, что не остался там и не обследовал это загадочное место. Спецвойска вернулись? Да пошли они к дьяволу! Пробился бы силой, и весь разговор!

Он невольно улыбнулся, представив, что сказал бы Льето, прочти он его мысли.

До самой стены им не попался по дороге ни один патруль. И все же, прежде чем пересечь открытое пространство перед стеной, они на несколько минут укрылись в разрушенном доме на случай, если их засекли при уходе и расставили ловушку по возвращении. Удостоверившись, что засады нет, они бегом кинулись к бреши и по другую сторону обнаружили Альберика и Адельфа.

Прислонившись к камням, те, промокшие до нитки, ждали их в темноте рядом с двумя припаркованными в той же позиции першеронами.

– А вы не спешили! – воскликнул Альберик. – Мы уже ломали головы, с чего вы застряли по ту сторону и не шевелитесь.

Танкред перевел своего перша в рабочий режим. Когда активировалась его система, механический конь задрожал.

– Ты все видел, Альберик? – спросил метавоин, с трудом сдерживая возбуждение.

– Видеть-то я видел. Правда, света было мало и картинка получалась средненькая, но репортаж вышел довольно интересный.

– Если бы только у меня было больше времени на месте! Меня просто бесит, что…

Фразе так и не суждено было завершиться.

Адельф, который еще стоял на идущей вдоль стены земляной насыпи, хотел спрыгнуть, чтобы присоединиться к Льето, но поскользнулся в грязи и стал падать на Танкреда. Тот дернулся, чтобы поймать его, и тут слепящая синеватая вспышка заставила его зажмуриться. Когда он вновь открыл глаза, Адельф уже превратился в горящий факел и корчился на земле от боли, а его плоть чернела и трескалась со сверхъестественной быстротой. Пораженный ужасом Танкред сразу подумал: электрический огонь!

Он инстинктивно хотел сдернуть с себя куртку, чтобы набросить на несчастного, извивавшегося в агонии, но вспомнил, что он в экзоскелете. В любом случае Адельф уже превратился в скрючившуюся в грязи черную безжизненную массу; в трещинах его обугленного тела еще пробегали отдельные огоньки. Исходящий от него чудовищно едкий запах тут же вернул Танкреда на год назад, и он увидел себя, склонившегося над трупом Вивианы Манси в центральных прачечных «Святого Михаила».

В тот самый момент, когда голова у него снова заработала и он понял, что несчастный Адельф только что невольно спас ему жизнь, темный силуэт резко отделился от сумерек, как будто сама ночь отторгла его и вытолкнула к ним.

Верхом на першероне, таком же черном, как он сам, Испепелитель остановился так близко, что их всех окатило фонтаном грязной воды. Как он сумел подобраться почти вплотную, так чтобы никто из них ничего не услышал? Голосом, напоминавшим звук скребущего по доске мела, он выкрикнул:

– Тарент! Ты готов помериться со мной? Или боишься оказаться в царстве вечной тени?

Даже впавший в ступор, метавоин всегда готов к отпору. Повинуясь инстинкту, Танкред отклонился назад, перекинул к бедру винтовку Т-фарад, которую носил на перевязи за спиной, схватил ее и без колебаний направил на Испепелителя. Но в тот момент, когда Танкред открыл огонь, того уже не было. Энергетический залп затерялся в сумерках, на мгновение высветив силуэт из ночного кошмара; развевающиеся от ветра складки рясы делали его как никогда похожим на зловещего призрака, сбежавшего из бездн преисподней.

Танкред был готов к этому бою.

Даже если тело его противника модифицировали лучшие биоинженеры Ватикана, превратившие Испепелителя в идеальную машину для убийства, на этот раз Танкред был в боевом экзоскелете, и этот простой факт уравновешивал их силы. Необычайно мощный выброс адреналина разлился по его венам. Эта встреча станет последней.

Тем временем позади него Льето, до того не сводивший глаз с затвердевшей черной массы в грязи, резко изгнал вызванное этим зрелищем ужасное воспоминание. Увидев прямо перед собой убийцу своей невесты, красующегося, как матадор перед последним смертельным выпадом, он испытал прилив такой незамутненной ненависти, что любые рациональные соображения вылетели у него из головы. Он зарычал. И его странный рык, в котором смешались ярость и боль, прозвучал ужасающе.

Мгновенно поняв, что друг сейчас ринется в бой, в котором не сумеет победить, Танкред обернулся и закричал:

– Нет, Льето, нет!

Но гигант-фламандец уже открыл огонь по Испепелителю, и тот, не расположенный иметь дело с двумя такими воинами зараз, предпочел отступить, бросив своего перша во весь опор по сбегающей вниз улочке, которая уводила его от стены и терялась в пригороде. Льето, уже в седле, не теряя ни секунды, кинулся в погоню, не слушая, что кричит ему Танкред.

Экс-лейтенант, твердо решивший не допустить, чтобы друг стал следующей жертвой его злейшего врага, одним прыжком вскочил на своего коня и вцепился в расположенные вдоль шеи механического зверя рычаги управления.

– Не оставайся тут, Альберик! – крикнул он бесшипнику, который упал на колени возле лежащей в грязи дымящейся массы. – Возвращайся к багги и уезжай, не дожидаясь нас!

Альберик поднял голову. Его глаза вращались в орбитах во все стороны. Он уже не соображал, что происходит.

– Но… а как же Адельф? – крикнул он. – Надо ему помочь…

Танкред со всей силы двинул рукоятки, и першерон прыгнул вперед.

– Он умер, тут уже ничем не поможешь! А вот ты еще можешь спастись! Уезжай, пока не появились солдаты!

Альберик открыл рот, собираясь что-то сказать, но Танкред был уже далеко.

Подковы першерона стучали по земле, при каждом шаге выбрасывая гейзеры воды. Дорога шла под таким наклоном, что всадник и несущий его перш быстро разогнались до девяноста километров в час. Все внимание Танкреда было сосредоточено на препятствиях, которые могли неожиданно возникнуть перед ним в темноте. Дорога была усыпана мусором и обломками разрушенных домов самых разных размеров, а если на такой скорости першерон во что-нибудь врежется, падение грозило серьезными последствиями. Но пока автоматических детекторов зверя и ночного зрения самого Танкреда было достаточно.

Едва различимый за пеленой дождя Льето скакал метрах в ста пятидесяти впереди, по-прежнему преследуя темный силуэт.

Мне не догнать их, они слишком далеко!

К тому же три всадника, несущиеся во весь опор по пустынной улице… риск, что их засекут, становится огромным. Внезапно, словно подтверждая опасения Танкреда, над ним раздался оглушительный шум, и небо располосовали огненные лучи.

Перехватчики!

Десяток аппаратов как минимум.

И все это из-за трех человек?

К счастью, воздушные суда продолжили свой путь на восток. Возможно, пилоты возвращались в Новый Иерусалим после бомбардировки бегущих от боев колонн атамидов. Танкред снова сосредоточился на том, что впереди. Он существенно приблизился к двоим всадникам. Может, их тоже отвлекли перехватчики? Решив развить наметившееся преимущество, экс-лейтенант сильнее надавил на рычаги управления. Ход перша сразу же ускорился, теперь они мчались на скорости в сто двадцать километров. На таком аллюре датчики механизма были совершенно бесполезны. Только тренированные чувства метавоина позволяли избегать несущихся навстречу обломков.

Быстрым взглядом на ИЛС-проекцию он активировал частоту Льето.

– Льето! Подожди меня! Это безумие!

Но он знал, что все бесполезно, – его друг пребывал во власти такой ярости и боли, что взывать к его разуму не имело смысла.

Раздался треск разряда Т-фарад.

Льето только что выстрелил в Испепелителя. Закрепил командные рычаги перша, чтобы освободить руки и вскинуть винтовку. Крайне рискованный маневр: если бы его перш в этот момент свернул, чтобы обойти препятствие, всадник запросто мог бы вылететь из седла. А главное, это был маневр безнадежный. На скорости в сто километров невозможно хорошо прицелиться. Именно по этой причине Испепелитель, хоть и оглядывался постоянно на своих преследователей, не открывал огонь.

Как ни старался Танкред сократить расстояние, между ними все еще оставалось больше ста пятидесяти метров. Пригородные дома теперь встречались все реже, да и сами они становились все меньше, а расстояние между ними – все больше. Неожиданно плиты мостовой закончились и сменились землей и песком. А притом что дождь лил без перерыва уже больше двенадцати часов, создавалось полное ощущение, что они пустились вскачь по грязевой реке.

Перши впереди него вздымали такое количество воды, что Танкреду пришлось взять на несколько метров левее, чтобы хоть как-то разглядеть их. Но буквально через мгновение его маневр оказался бесполезным, потому что Испепелитель принялся двигаться зигзагами, чтобы ослепить непосредственного преследователя. Тогда Танкред включил инфракрасный спектр своего забрала. Мгновенно дождь – ледяной – исчез перед его глазами, а всадники впереди – более теплые – превратились в расписанные яркими касками силуэты. Он их снова видел. А вот огибать возможные препятствия стало сложнее.

В глазах Танкреда сцена приобрела сюрреалистический вид, словно они все попали в тренажер-симулякр. Залитые дождем здания вокруг превратились в смутные пятна, зато след двух першей проявился очень ярко – двумя сверкающими желто-оранжевыми полосами. Что до всадников, они теперь предстали в форме полупрозрачных призраков, бесцельно летящих куда-то со сверхъестественной скоростью. Световые следы раз за разом пересекались, окончательно превращая сцену в нечто не поддающееся осмыслению. Опасаясь попасть под гипнотический эффект, Танкред удвоил внимание.

Внезапно в верхнем правом углу его ИЛС-проекции замигал детектор предупреждения столкновений. Танкред моргнул, активируя объемное сканирование. Справа перед ним метрах в трехстах появилась продолговатая масса. Остатки рухнувшей башни перекрыли дорогу настоящей баррикадой обломков. Испепелителю придется перебраться через нее, если он не хочет останавливаться. Танкреду едва хватило времени задуматься, способен ли тот на такое, как черный всадник бросил коня вперед и вверх. И тогда метавоин почувствовал, что́ тот собирается сделать.

– Стой, Льето! – крикнул он в микрофон. – Он сейчас выстрелит.

Словно услышав его, Испепелитель остановился на вершине баррикады и вместо того, чтобы спрыгнуть по другую сторону, поднял перша на дыбы, заставив его развернуться на задних ногах. Он протянул руку в сторону Льето. Тот, всего в нескольких метрах от нагромождения обломков, попытался остановить своего перша, изо всех сил дернув на себя рычаги, но скакун заскользил по грязи, еще больше приближая всадника к Испепелителю.

Осознав свою ошибку, фламандец включил сервомоторы на максимум и спрыгнул с перша. И тут Испепелитель выстрелил.

Подброшенного экзоскелетом Льето буквально снесло с першерона за мгновение до того, как тот взорвался. Сквозь синеватый огонь вспышки Танкред увидел, как его друг приземлился, и довольно неудачно.

По крайней мере, живой!

Испепелитель как будто понял, что, хотя он и избавился от одного из преследователей, другой воспользовался этим, чтобы сократить разрыв. Немедля он пришпорил своего коня и бросился вниз по другую сторону баррикады. Тем временем Танкред уже добрался до поднимающегося с земли Льето. Придержав перша, чтобы удостовериться, что с другом все в порядке, Танкред с облегчением увидел, как тот бежит к нему, размахивая руками.

– Возьми меня на круп! – крикнул Льето по его каналу.

Но нормандец, наконец-то оставшийся один на один в преследовании опасного безумца, даже не дал себе труда ответить и направил перша на приступ баррикады. Поднявшись в свой черед на вершину, он быстро обернулся назад и увидел, что друг бежит к поперечной улице. На секунду он с тревогой задумался, что тот собирается делать, но тут же, покачав головой, спохватился: отвлекаться нельзя. Льето достаточно большой мальчик, чтобы самому о себе позаботиться.

Танкред во весь опор спустился по противоположному склону и снова прибавил скорость, чтобы достигнуть максимума. Но теперь больше не видел Испепелителя. Сколько он ни оглядывался вокруг, сейчас он скакал по улице в одиночестве. Он стал притормаживать перша, пока не остановился посреди просторного пустого перекрестка. Испепелитель мог двинуться в любом направлении.

Черт, не могу же я вот так его потерять!

– Жалкий трус! Где ты прячешься? – прокричал он.

Внезапно между лопатками растекся сильный жар. Защитные системы «Вейнер-Никова» включились автоматически, выбросив из спины две дюжины микроснарядов. Танкред инстинктивно схватился за рукоятки управления, вскинул перша на дыбы, и синяя молния ударила в землю прямо перед ним. Бесполезные контрмеры, среагировавшие на тепловую энергию, высвобожденную молнией, загрохотали вокруг него, осветив весь перекресток оранжевой вспышкой. Испепелитель был здесь, метрах в сорока, за углом дома. Танкред нажал на курок так быстро, что враг даже не успел опустить руку, которой стрелял, когда залп Т-фарад попал в его рысака.

Часть заряда ушла в стену, перш уцелел. Однако, когда Испепелитель снова пустился в галоп, Танкред сразу понял, что далеко тот не уйдет.

Черный перш выбрасывал клубы густого непроницаемого дыма, в которых ослепительные искры отплясывали бешеную сарабанду. Он все больше замедлял ход, а Танкред постепенно его нагонял. Тогда Испепелитель без колебаний на полной скорости спрыгнул с перша – складки рясы придали ему сходство с чудовищной летучей мышью – и приземлился, совершив рискованный кувырок. Он мгновенно вскочил на ноги и ринулся вдоль высокой крепостной стены, окружающей атамидский форт, который, возможно, защищал подступы к пригороду. Обвалившийся кусок стены образовал нечто вроде наклонного пандуса, так что он без видимых усилий вскарабкался на дозорную дорогу наверху укрепления и исчез с глаз Танкреда.

Вынужденный последовать его примеру, чтобы не потерять врага из виду, Танкред тоже спрыгнул со своего боевого першерона. Отключил инфракрасное ви́дение в забрале, которое теперь, когда он спешился, было уже бесполезно, и бросился вслед за Испепелителем. Уверенный, что враг уже бежит по дозорной дороге, он взобрался по разрушенному укреплению так же стремительно, как тот. В это мгновение какой-то звук заставил его поднять голову. Танкред едва успел увидеть темную тень, которая перегнулась через парапет и протянула к нему руку, как под влиянием внезапного выплеска адреналина и спасительного инстинкта его собственное тело метнулось в сторону. Мириады электрических дуг заискрились вокруг него, некоторые попадали в цель, мгновенно выведя из строя ИЛС, но большинство потерялись в скальных обломках.

По-прежнему подгоняемый яростью, Танкред снова отклонился, вскинул Т-фарад, прицелился и выстрелил. Потеряв равновесие, он промахнулся, и полтора метра стены разлетелись вдребезги рядом с Испепелителем, который отшатнулся назад, удивленный быстротой отпора.

Это секундное паническое движение не ускользнуло от внимания метавоина.

Что, не так легко, как с безобидной прачкой, верно?

Чтобы его неприятель не выстрелил снова, пока он будет перебираться через рухнувшую стену и окажется на виду, Танкред послал в его сторону реактивный снаряд. Ракета взорвалась, выбросив шар слепящей энергии, стена дрогнула, обломки камней разлетелись во все стороны.

Вот черт, это же видно за километры! Ну и пусть!

Всего три прыжка с помощью сервомоторов, и Танкред оказался на стене. Энергетический шар едва рассосался, и воина заливал пот, пока экзоскелет худо-бедно справлялся с внезапным притоком жара. Планарные[20] датчики не показывали никакого движения на уровне дозорной дороги. Быстрый взгляд налево, в центральный двор оборонительного сооружения. Ничего.

Поняв, куда убежал Испепелитель, Танкред устремился к углу стены, в то место, где она сворачивала на девяносто градусов, выходя на равнину. Он наклонился над ограждением и заметил бегущую внизу тень; на рясе еще виднелись язычки пламени.

На этот раз я чуть тебя не достал!

Танкред, не раздумывая, перешагнул через парапет, прыгнул – и внезапно осознал, что с этой стороны высота стены около семи метров. При соприкосновении с землей его колени пронзила острая боль, в шлеме прозвучал сигнал тревоги. Учитывая режим скрытности в святилище, интенсивное использование сервомоторов и выделение тепловой энергии ракетой, батареям пришлось выдержать серьезное испытание. Индикатор заряда на ИЛС-проекции теперь показывал всего четырнадцать процентов.

У меня энергия на исходе, необходимо быстрее с этим заканчивать!

Может, Испепелитель этого и добивался? Разрядить батареи вражеского «Вейнера» и восстановить таким образом свое превосходство, как во время их последнего столкновения на палубе амазонок, когда Танкреду пришлось бежать, потому что он был без экипировки.

Он продолжил преследование.

Вокруг все переменилось. Они давно покинули пределы города и теперь находились в верхней части широкого каньона, по которому три недели назад войска двинулись в первую массированную атаку. Здесь каньон был так изъеден эрозией, что его стены из скал превратились в крутые обрывы. Кстати, Танкреду показалось, что узнаёт то место, где укрывались атамидские воины, чтобы дождаться, пока пройдут передовые части, а потом взять их в клещи. Он стал действовать осторожнее: в тот раз он заметил тут множество трещин, а дождь сделал камни скользкими.

Танкред усилил ночное ви́дение. К счастью, здешний дождь обходится без молний, иначе от его светоусилителя не было бы никакого толка. Хотя Испепелитель был где-то неподалеку, Танкред опасался, что на такой пересеченной местности в любую секунду может потерять его из виду. Он перепрыгивал через трещины, впадины, острые выступы. Скалы становились все выше и круче.

Так и есть, он уже не видит врага! Куда тот подевался? В каком направлении? Невозможно понять в этой известковой путанице. Танкред почувствовал, что начинает нервничать. Все датчики были бесполезны в подобной неразберихе. Как ему не хватало наводчика с его спутниковым dirSat!

Внезапно, расправив рваные крылья, затмевающие идущий с неба слабый свет, на него с вершины скалы бросилось чудовищное существо. Танкред вскинул винтовку, но поздно, Испепелитель уже обрушился на него. Оба повалились в грязь и в потоки воды, струящиеся между камнями. Нормандец попытался оттолкнуть противника, но безрезультатно. Экзоскелет становился все слабее и слабее. Индикатор батарей на проекции в забрале замигал красным. Оставалось всего восемь процентов энергии.

Наконец они прекратили кататься в грязи, и Испепелитель оказался сверху. Танкред ждал смертельного разряда молний, но из складок черной рясы появился пистолет Т-фарад.

Он не может испепелить меня, лежа на мне, понял воин.

Глазок оружия приблизился к куполу забрала.

Он хочет выстрелить в упор и разбить его!

Правой рукой Танкреду удалось нанести Испепелителю мощнейший удар в бок. У того из легких вылетел весь воздух, а разряд Т-фарад прошел мимо. Я должен был пробить ему ребра, наверняка на нем броня! Мгновенно проведя захват другой рукой, Танкред вынудил противника выпустить пистолет.

Опережая новый удар, Испепелитель перехватил его руку и надавил ладонью в месте сочленения суставов, где защита была слабее всего. Возникла зеленоватая звезда из электрических дуг, и Танкред ощутил, как сквозь его тело прошел сильный электрический ток. Ничего похожего на молнию, которой обычно убивает демон, но все механические и электронные системы экзоскелета тут же перегорели! На ИЛС-проекции вспыхнули все тревожные огоньки сразу, а уровень батарей стал на глазах уменьшаться.

Вот дьявол, да он высасывает мою энергию! Он все опустошит!

Пусть даже Танкреда по-прежнему будут защищать сами доспехи, сервомоторы больше не будут действовать. И из-за тяжести экзоскелета он окажется в крайне невыгодном положении. Пока остатки электричества не покинули его скафандр, в отчаянной попытке он выбросил из другого предплечья ионизированное лезвие и ударил Испепелителя в горло. Благодаря рефлексу, который при других обстоятельствах заставил бы взвыть от восторга публику на Испытании, тому удалось правой рукой блокировать удар. Но он завопил от боли. Жуткий крик. Наверное, он сломал себе локтевую кость.

Твердо решив не дать врагу времени отреагировать, Танкред вцепился в него изо всех сил и вместе с ним опрокинулся в сторону склона. Сплетясь клубком, оба покатились вниз, некоторое время еще продолжая бороться, а потом наткнулись на камни и были вынуждены отпустить друг друга. Склон становился все круче, и Танкред пытался хоть за что-то зацепиться. Напрасные усилия. Он больше ничего не видел, а дождь не давал ему возможности удержаться за одну из скал, на которые он раз за разом наталкивался. Танкред боялся напороться на собственное ионизированное лезвие, которое из-за отсутствия энергии ему не удалось втянуть в доспех. Внезапно толчки прекратились. Он полетел в пустоту. Но тут же снова ударился о склон, и безумный спуск продолжился. Экс-лейтенант больше не понимал, где верх, где низ. Он даже не знал, сколько времени он катится по этой адской крутизне. Теперь его несло сквозь ветви и корни, которые немного замедлили падение, и наконец, подняв огромный фонтан воды, он жестко приземлился на ровную поверхность.

Танкреду потребовалось несколько секунд, чтобы немного прийти в себя. Перед глазами мельтешат белые мушки. Его «Вейнер-Ников» вышел из строя. Сервомоторы бездействовали, электронные системы отключились, да и сама броня явно потеряла целостность, потому что кое-где вовнутрь просачивается вода, а купол забрала весь в трещинах. И, верх невезения, во время бесконечного скольжения исчезла винтовка Т-фарад.

Кривясь от боли, Танкред повернулся набок, потом, пытаясь подняться, встал на четвереньки. В экзоскелете около ста килограммов. У воина полное ощущение, будто он в тренажерном зале поднимает чугунные гири. Встав на ноги, он почувствовал, как от непомерных усилий закружилась голова. Он качнулся – нет, только бы не упасть! – но вновь обрел равновесие.

Без всякой надежды он попытался включить сервомоторы вручную, используя аварийные батареи, но энергетический вампир их тоже опустошил.

Я и не знал, что он на такое способен.

В «Вейнер-Никове» все было мертво, Танкред даже не мог задействовать системы обнаружения. В любом случае они мало чем помогли бы, потому что забрало было разбито. Он поднял отяжелевшие руки, чтобы втянуть заляпанное грязью забрало, через которое невозможно было хоть что-нибудь разглядеть, потом нащупал пальцами два закрепленных на каждом плече автономных фонаря. Они работали на обычных батарейках, чтобы ими можно было пользоваться как обыкновенными фонариками. Когда он включил их, все вокруг осветилось.

Окружающие его густые джунгли подтвердили то, о чем Танкред уже догадывался: он упал в лесистый провал. Со всех стен бежали грязевые потоки, заливая почву коричневым месивом, а капли дождя, которым удалось пробиться на такую глубину, в лучах света казались трассирующими пулями. В ноздри ударил сильный запах тления – вода пахла лесом, который на Земле назвали бы экваториальным.

Но Танкред едва обратил внимание на такие подробности, потому что в пятнадцати метрах от него, освещенный бледными лучами двух фонарей, стоял Испепелитель.

Он тоже был в жалком состоянии. Он лишился своей черной рясы, и теперь на нем остался только покрытый грязью и кровью усиленный комбинезон. Танкреду эта модель была незнакома и показалась чересчур навороченной. Однако и она теперь была порвана во многих местах, и оттуда торчали осколки семтака. Даже в отключенном состоянии экзоскелет Танкреда лучше защитил его во время страшного падения, которое они оба только что совершили, чем этот легкий комбинезон. Из некоторых прорех обильно текла кровь, а правое предплечье Испепелителя было вывернуто под странным углом.

Однако каким бы страшным ни было это зрелище, худшим оказалось лицо.

Вся его левая часть чудовищно обгорела; сморщенная бесформенными буграми от шеи и до ушной раковины, ближе к щеке кожа неожиданно натягивалась, чтобы пойти трещинами рядом с глазом и на лбу. Левые веки и часть носа исчезли, обнажив белое глазное яблоко, выступающее из омертвевшей плоти, как паучье яйцо из кровавой паутины. Сквозь дыру в верхней губе было видно несколько зубов. Раздраженный ярким светом непристойно голый глаз вращается в лишенной век орбите.

Это зрелище вызвало у Танкреда глубокое отвращение, но и не меньшее удивление. В ходе их столкновения ни один выстрел напрямую не задел Испепелителя. К тому же раны выглядят старыми.

И тут он вспомнил.

Во время их первой схватки на ама-палубе «Святого Михаила» он метнул в лицо Испепелителя топор, который, не попав в цель, перерубил трубу под давлением. Газ под напором вырвался прямо в лицо врага, и Танкред воспользовался этим, чтобы скрыться.

– Ты наверняка чудовищно страдал, – бросил он истекающему кровью призраку, стоящему напротив него. – Значит, ты хотя бы получил представление о том, какие муки причиняешь своим жертвам.

Искривив изуродованные губы в омерзительной усмешке, Испепелитель поднял правую руку, и почти лишенная оперяющих ее электрических дуг синяя молния ударила Танкреда прямо в грудь. Экс-лейтенанта отбросило назад, по телу пробежали мучительные спазмы. Но он был жив: Испепелитель выстрелил не для того, чтобы убить.

Он хочет немного поиграть со мной.

– На мой взгляд, меткое замечание, – свистящим голосом, в котором слышались нотки боли, наконец ответил Испепелитель. – Тебе хватит или желаешь получить еще разок, в качестве подтверждения своей правоты?

Танкред не успел ответить, как из его руки вылетел новый разряд. Метавоин забился в грязи, принимая вторую волну боли. Изо рта у него потекла белая пена.

Испепелитель сделал шаг в его сторону.

– Может, ты и неплохой солдат, Тарент, но ты всего лишь глупец. Откуда такое упрямство? Или гордыня так ослепляет тебя, что ты не способен осознать, что столкнулся с тем, кто куда сильнее? Тебе просто не по чину мериться со мной. Признай это!

Опершись на локти, Танкред попытался выпрямиться.

– По твоему виду… – удалось выговорить ему, – мне так не кажется…

Лес осветила третья молния. Электрический разряд парализовал его мускулы, Танкред даже не мог закричать.

– И все из-за девки друга! Какая трогательная сентиментальность. А теперь ты еще и в политику полез? Что ты делал в святилище? Надеялся найти что-то, чего и понять не в состоянии? Можешь мне поверить, тебе бы не понравилось то, что ты пытался разнюхать. И подумать только, что ты вдобавок рассчитывал обмануть мою бдительность, и это с тем увальнем, который увязался с тобой.

– Он… сто́ит тысячи… таких, как ты…

Новая вспышка. Новый немой спазм боли.

При каждом выстреле кулаки Танкреда судорожно сжимались и все глубже погружались в грязь. Но на сей раз он ощутил в земле что-то твердое. И знакомое.

Его винтовка Т-фарад.

– Не умеешь вовремя заткнуться, жалкий говнюк? Хочешь получить еще? Знаешь, я ведь могу с тобой развлекаться очень долго. К тому моменту, как сядут мои аккумуляторы, ты скукожишься, будто оставленная на солнце слива, но будешь еще жив. А самое приятное в этом то, что я убью тебя твоей же собственной энергией!

Он рассмеялся. Вернее, Танкред предположил, что тот мерзкий клекот, который он издавал, был смехом.

Нормандец воздержался от ответа, чтобы не спровоцировать новый выстрел. Ему требовалось всего несколько дополнительных секунд, чтобы набраться сил, вытащить винтовку из грязи и навести на этого демона. Еще способная здраво мыслить часть его сознания твердила, что он не успеет: как только Испепелитель заметит движение, ему достаточно будет мгновенно открыть огонь. Но или так, или смерть.

Рука Танкреда уже касалась приклада. Но когда все его тело напряглось, собираясь с последними силами, чтобы извлечь оружие из слоя грязи толщиной сантиметров в пятнадцать, тишину нарушил неожиданный звук.

– Что еще за… – начал Испепелитель, озираясь по сторонам.

Последним усилием Танкред выдернул винтовку из грязи, и в тот самый момент, когда он навел ее на своего злейшего врага, возле них раздался звериный рык. Необычайный рык, который Танкред уже слышал. Парализованные страхом, противники застыли: один – позабыв метнуть смертельную молнию, другой – выстрелить из Т-фарад.

Справа раздался чудовищный треск. Резко вздрогнув, Испепелитель обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за деревьев с силой взрыва вырвалась какая-то огромная масса. На землю, словно осколки снарядов, вздымая фонтаны воды, посыпались обломки веток. Что-то гигантское стремительно обрушилось на Испепелителя и вместе с ним покатилось по грязи.

Скалотигр!

Противники сражались, вздымая такие струи воды, что в этой неразберихе невозможно было различить, где один, где другой. Длинные серые лапы с черными когтями, полосатая голова, на которой выделялись два белых мертвых глаза, мускулистая спина – вот все, что заметил Танкред в этой ожесточенной схватке. Испепелитель завопил от боли, и очень скоро к брызгам воды примешалась кровь. Внезапно действие словно застыло, образовав картину, которая надолго останется в памяти Танкреда.

Вцепившись рукой в горло животного, Испепелитель метнул молнию. Отчаянная попытка, ведь он был вплотную прижат к цели, а значит, результатом могло стать только короткое замыкание. Возможно, он решил таким образом увести тигра вместе с собой в смерть или же в приступе животной ярости попросту перестал контролировать свои действия? Танкред не сумел бы сказать. Как бы то ни было, эффект оказался неожиданным.

Скалотигр словно загорелся и стал испускать ослепительный свет, как если бы поглотил всю энергию, выпущенную Испепелителем. Танкреду вспомнилась похожая сцена, произошедшая несколько минут назад, когда Испепелитель, подобно вампиру, вытянул из него последние капли оставшейся энергии. Только в этом случае тигр не всасывал энергию, излучаемую добычей, а пропускал ее через свое тело и, будто бы удесятеряя ее, отдавал обратно всеми своими конечностями. Гигантское существо обрело прозрачность, подобно стеклянной статуе, наполненной голубоватым ионизированным газом, так что стали видны скелет и внутренние органы. Полосы на его шкуре высветились, глаза запылали. А Испепелитель рикошетом получил свой собственный смертельно усиленный разряд, и теперь уже его тело корчилось в спазме абсолютной муки. Долгий вой, который он издавал с самого начала схватки, захлебнулся, а потом все стихло. Его аккумуляторы опустели.

Безвольное тело осело, и Танкред, не зная, жив его враг или мертв, увидел, как тигр наносит последний удар, захватив голову убийцы Вивианы огромными челюстями и с чудовищным хрустом костей расплющив ее.

Все было кончено.

Слышался только шум дождя в листве.

Танкред с трудом поднялся, вскинул к плечу винтовку. Скалотигр, тело которого уже перестало светиться – только по шкуре еще пробегали остаточные искры, – повернул к нему голову.

Танкред тщательно прицелился. Зверь не двигался. Если он решит наброситься на него, времени выстрелить не останется, так что огонь следовало открыть немедленно. Тигр смотрел прямо в глаза Танкреду.

Его палец застыл на гашетке.

Ты часть всего…

На память пришел его последний странный сон.

Прими, что ты часть всего.

Сон все это ему уже показал.

Он уже пережил это мгновение.

Прими все.

Принять все.

Да, он мог стать частью этого Всего.

Да, сама мысль и возбуждала, и ужасала.

Скалотигр был здесь, прямо перед ним, но Танкред больше не ощущал никакого страха.

Доверься своим чувствам.

Он понял, что должен принять решение, что его колебание до смешного затянулось.

Ты должен доверять.

Этот мир тоже был частью Всего.

Он был здесь не чужим.

В нем не было страха.

Без оружия ты будешь жить.

Танкред знал, что этот зверь не нападет на него. Он опустил оружие.

Тигр не двигался, его свечение постепенно угасало.

Танкред не сводил с него глаз. У зверя был странный взгляд – немного холодный, но совсем не тот мертвый, с каким он бросился в атаку.

Потом одним гибким движением тигр отвернулся и, волоча за собой тело Испепелителя, устремился в густой лес. Потрясенный этим молчаливым общением, Танкред еще долго вглядывался во вновь ставшие спокойными джунгли. Потом издалека донесся новый рык, но уже не яростный крик нападающего хищника, а рык здешнего обитателя, который выражает свою радость принадлежать миру.

Этому миру.

* * *

23 ноября 2205 ОВ

– Наконец-то! – не сдержавшись, воскликнул Роберт де Монтгомери, выходя из кабины тахион-связи. – На этот раз получилось!

Секция, отведенная в центре связи исключительно для баронов, была тиха и пустынна. Только смутно доносившийся гул позволял догадаться, что по другую сторону перегородки в общественной зоне стояло неумолчное гудение множества голосов, принадлежащих безликой толпе, устремлявшейся туда каждый вечер, чтобы поговорить с близкими.

Сидевший у двери кабины в ожидании хозяина капитан Legio Sancta при появлении герцога вскочил со стула. Роберт крепко ухватил его за плечи со словами:

– Понимаешь ли ты, Ознен? Многомесячная медленная кропотливая работа наконец-то вознаграждена!

– Следует ли мне сделать вывод, монсеньор, что вы получили то, чего желали?

– В полной мере! И частично благодаря тебе. Я не забуду об этом, можешь мне поверить.

Ознен Тафур был взят герцогом де Монтгомери вместо Аргана. К сожалению, не считая склонности к жестокости – иногда обескураживающей, но часто полезной, – этот нормандец, которого Роберт когда-то нанял в охранную службу своих владений, и в подметки не годился его бывшему помощнику.

Легионер, могучая стать которого странным образом производила впечатление оплывшей фигуры, в знак радости вздернул брови. Роберт невольно задумался, способен ли этот человек улыбаться.

К ним приблизился облаченный в темно-серый костюм административного корпуса незнакомый человек с суровым выражением лица и уважительно остановился в нескольких метрах.

– Что это? – спросил Роберт.

Чиновник, осторожно державший в руках фиолетовую лаковую шкатулку, почтительно поклонился.

– Монсеньор, я исполнительный секретарь Ватикана при Совете крестоносцев.

– Знаю, я уже видел вас в окружении Петра Пустынника, – живо отозвался герцог. Только что состоявшийся разговор с папой стал для него огромной победой. Он ликовал.

– Монсеньор, мне поручено вручить вам знак Praetor peregrini.

– Уже? – Роберт был искренне удивлен. – Можно сказать, вы времени не теряете!

– Меня предупредили еще во время вашей аудиенции с его святейшеством, монсеньор. Я прибыл так быстро, как мог.

Исполнительный секретарь Ватикана осторожно открыл шкатулку и поднес ее Роберту де Монтгомери. На бархатной подушечке лежал золотой диск диаметром в семь сантиметров, сверкнувший в ослепительном свете центра тахион-связи. На его поверхности были изящно выгравированы три наложенных друг на друга венца, символизирующие тройственность папской власти. Земную власть над христианскими государствами, духовную власть над душами и моральную власть над правителями. Роберт впервые видел эти знаки. Он удивился, что Петр Пустынник никогда не считал нужным выставлять напоказ то, что представлялось могущественным символом власти.

– И все? Вы передаете мне знак, и я официально становлюсь Praetor peregrini?

– Хм… да, монсеньор.

– И никакой церемонии или чего-то в этом роде?

– Хм… нет, монсеньор. Ну, то есть… смещение претора в течение крестового похода и назначение нового никогда не предусматривалось и, хм… Боюсь, что протокольных правил для подобного случая не существует…

Не дав секретарю закончить, Роберт взял золотой диск и прикрепил на свой мундир.

– Тогда не напрягайте извилины, я вовсе не любитель всяких церемоний. Но, полагаю, будет официальное объявление?

– Разумеется, монсеньор. Его святейшество Урбан Девятый в ближайшие часы сделает заявление de lege ferenda[21], чтобы утвердить ваше…

– Отлично, отлично, – снова прервал его герцог, разглядывая свое отражение в стеклянной перегородке. – Можете быть свободны.

Оскорбленный секретарь резко развернулся и стремительно отбыл.

Роберт де Монтгомери давно уже подозревал, что Петр медленно и скрытно склоняется в сторону лагеря умеренных. На самом деле первые сомнения появились у него во время дисциплинарного заседания по делу Танкреда Тарентского, когда священник сознательно избавил эту шавку от заслуженного наказания. Но он никогда бы не подумал, что Петр дойдет до того, что поставит под угрозу План.

Часов тридцать назад Тафур пришел сообщить, что, по словам осведомителя – одного из многочисленных дьяконов, служащих в соборе, – Годфруа Бульонский попросил Петра Пустынника принять его исповедь, и она необычно затянулась, а главное, герцог вышел из исповедальни белый, как простыня, после чего поспешно убыл по месту своего расквартирования. У Роберта не осталось никаких сомнений: Петр предал План.

Сочтя, что нельзя упускать такую идеальную возможность, он попросил срочной аудиенции у Урбана IX.

Роберт был совершенно убежден, что привлечет внимание папы, однако его крайне удивил эффект, который произвел на Урбана сделанное им разоблачение. Святой отец был потрясен, даже уничтожен. Он наконец понял, что неверно судил о Петре, и эта ошибка – его ошибка – может иметь самые серьезные последствия. Герцог де Монтгомери был счастлив видеть, как папа на его глазах буквально распадается на части – он, так часто выражавший нормандцу свое презрение.

Придя в себя, папа немедленно принялся перебирать оставшиеся ему возможности. После всех усилий по превращению Петра Пустынника в суперхаризматического духовного лидера не следовало предпринимать против него ничего неосмотрительного, иначе возникал риск, что люди могут поверить ему, а не официальной доктрине. Особенно если он действительно взял в союзники Годфруа Бульонского, другого героя армии, – эта жгучая смесь могла оказаться необычайно опасной.

Напрашивался логический вывод, что необходимо опорочить этих двух вероломных предателей, начав с того, кто посмел погрязнуть в сомнениях и стал, собственно, причиной случившегося: с Петра Пустынника.

А уж Роберт знал толк в дискредитации. Он решительно поддержал святого отца, предложив подключить для достижения этой цели свою сеть агентов влияния.

Оценив ситуацию, сложившуюся в результате грянувшего кризиса, Урбан IX произнес слова, которых Роберт так долго ждал, ради которых столько интриговал:

– Учитывая, что Петр, похоже, отныне вышел из-под контроля, я вынужден сегодня же сместить его и назначить на его место вас. Вашим первым решением в качестве Praetor peregrini будет заключение Пустынника в его жилище на несколько недель, после чего вы бросите его в камеру за государственную измену.

Роберт затрепетал от радости. И даже не постарался скрыть это.

Затем они обсудили состоявшиеся накануне победоносные бои, захват святилища и различные меры, которые необходимо предпринять, чтобы наилучшим образом представить это событие в прессе, а главное, в умах войска.

После чего Роберт довел до сведения папы, что агент Волкмар прекрасно справился с порученной ему миссией, и никто не видел ни как он проник в святилище, ни как из него вышел. Однако следует отметить, что вместо того, чтобы немедленно вернуться в Новый Иерусалим, он в срочном порядке передал опечатанный гомеостатический ящик лейтенанту Ковальски, а сам стремительно отбыл куда-то, не уточнив, куда именно. С тех пор его никто не видел.

На лице Урбана мелькнуло недоумение. Он-то пребывал в полной уверенности, что для усиленной швейцарской стражи миссия всегда является абсолютным приоритетом, а потому его удивило, что Волкмар, вопреки первоначальному плану, не прибыл в лагерь, чтобы убрать ящик в надежное место.

Старик, похоже, призабыл, что его специальный агент никогда не отличался особой дисциплинированностью, подумал Роберт. Он как-никак просто для забавы убил на борту «Святого Михаила» семь человек.

Однако ограничился тем, что успокоил Урбана:

– Как бы то ни было, сам факт, что Волкмар все еще не вернулся, на мой взгляд, позволяет предположить, что на данный момент он мертв. По моему скромному мнению, учитывая, что он выполнил свою миссию, его исчезновение не должно нас беспокоить. Я бы даже сказал, что в этом есть определенные положительные стороны.

– Если он действительно мертв, то да, это в наших интересах, – глядя куда-то вдаль, медленно произнес святой отец. – Однако как знать, что он мог выдать перед смертью?

Роберту, привыкшему видеть Урбана IX холодным и безжалостным государем, непоколебимо уверенным в себе, ибо всегда все просчитывал на несколько ходов вперед, сегодня папа показался скорее исполненным опасений. Может, его настолько ошеломили внезапные изменения ситуации?

И тогда герцог де Монтгомери понял, что пробил его час.

Теперь, когда он стал в некотором смысле союзником папы, ему следовало развить успех, воспользовавшись возможностью, которая, по его соображениям, второй раз представится еще не скоро, и снова изложить свое ходатайство по поводу тяжбы с Тарентами. Учитывая оказанную им бесценную помощь, могущественная поддержка в какой-то ничтожной распре казалась ему в конечном счете весьма скромной наградой. Впрочем, настолько скромной, что не грех бы ее несколько увеличить. Теперь уже Роберт де Монтгомери требовал не просто окончательно и официально признать его хозяином двух спорных владений, источников конфликта, но и предать опале семейство Тарент – семейство осужденного за государственную измену дезертира, не так ли? – а также присоединить все их земли к своим собственным нормандским владениям.

Поджав губы, его святейшество не без раздражения выслушал ходатайство. Но Урбан слишком нуждался в полном и безоговорочном содействии герцога де Монтгомери, чтобы в очередной раз отказать тому в просьбе. Так что в конце концов он согласился.

Роберт и вспомнить не мог, когда еще испытывал такое счастье, такой неистовый восторг. С этим чувством ничто не могло сравниться, даже сексуальное наслаждение. Если он продержится на той же волне удачи еще несколько лет, его власть станет так велика, что сравняется с королевской. А может, он и сам станет королем Франции? Ценой гражданской войны, разумеется, но ведь война – это его ремесло.

Секретарь Ватикана едва вышел, как Роберт повернулся к Ознену Тафуру и сказал, смакуя каждое слово:

– А теперь пойдем арестуем этого пса Петра Пустынника и бросим его в такую дыру, откуда ему вовек не выбраться.

* * *

Около пяти вечера Клотильда пришла разбудить меня, хотя я не проспал и четырех часов.

Сонным затуманенным взглядом я сначала различил непокорные прядки ее коротких волос, вечно торчащие в разные стороны. Потом нежное прикосновение ладони к моей щеке окончательно разогнало остатки сна. Я увидел склонившееся надо мной лицо, осыпанное золотом веснушек, лукавые глаза, ласково вглядывающиеся в мои.

– Клотильда, – удалось мне выговорить, – я хотел тебе…

Не дав мне времени закончить банальность, которую я собирался изречь, она прикоснулась губами к моим и нежно поцеловала. Поначалу я удивился, а потом прикрыл глаза, чтобы полнее насладиться моментом, погружаясь в неодолимую чувственность, исходящую от первого поцелуя. Ощутив, как на меня накатывает волна желания, я обнял молодую женщину и потянул ее к себе на кровать. К сожалению, она отстранилась.

– Нет, подожди, – прошептала она.

Ее теплое дыхание коснулось моего подбородка.

– Уже? – улыбнулся я. – Вот уж самая короткая связь в моей жизни…

Она засмеялась своим обычным смехом – вроде легкого стаккато, – который все здесь хорошо знали, но я словно услышал его впервые.

– Нет, – ответила она, – это не то, что ты подумал. Я пришла тебя разбудить, потому что дозорные заметили двух направляющихся сюда солдат на першеронах.

Я мгновенно все вспомнил. Несмотря на усталость, а главное – на огромное желание продлить это мгновение, я быстро встал и торопливо пошел вместе с ней по длинным коридорам наших пещер.

В уже достроенной «дозорной башне» мы присоединились к часовым, которые через вырубленное во внешней стене отверстие наблюдали за приближением Танкреда и Льето – я даже не сомневался, что это они, – и в ожидании их прибытия устроились возле караульных.

У Клотильды были дела в другом месте, так что она оставила нас, предварительно наградив меня долгим поцелуем. К чему скрывать, какую неудовлетворенность я испытал в тот момент. Я попытался урезонить себя мыслями о том, что, когда все придет в порядок, у нас появится время пойти чуть дальше первого прикосновения.

Все молчали, и я невольно вспомнил об обратной дороге – ее картины стойко впечатались в сетчатку и отказывались исчезать. В одиночку проделать весь путь с трупом Адельфа рядом с собой оказалось одним из самых тяжелых испытаний в моей жизни.

Когда Танкред бросился преследовать Испепелителя, я долго стоял на коленях в грязи рядом с Адельфом; в спину бил дождь, меня трясло от холода. Я никак не мог осознать того, что произошло. Я прекрасно видел, что Адельф мертв, однако что-то во мне отказывалось принять это. Никогда еще я не чувствовал такого смятения.

Как я ни силился осознать эту информацию, всякий раз мой разум возвращал меня назад, к предшествующим трагедии моментам. Я снова и снова видел, как Адельф спотыкается перед Танкредом, и тот протягивает руку, чтобы поддержать его. Яркая синяя вспышка по-прежнему слепила меня, даже теперь, когда я находился почти в полной тьме. Но продолжение постоянно ускользало, как недоверчивая кошка, которая подпускает к себе на шаг и тут же отпрыгивает, едва дистанция становится слишком малой.

Если бы я не услышал в наушнике, как Танкред кричит: «Льето! Подожди меня! Это безумие!», наверно, я так и оставался бы там, пока не подоспел патруль.

Вырвавшись из замкнутого круга своих воспоминаний, я, дрожа на нетвердых ногах, поднялся и машинально собрал сумки с привезенным нами оборудованием. Нельзя было ничего оставлять.

Уже начав спускаться с земляной насыпи у стены, чтобы выйти на дорогу внизу, я внезапно остановился.

Я замер, в ушах стоял непрерывный свист.

– Я не могу бросить его здесь.

Я подумал вслух.

Больше я даже не колебался. Я просто не мог поступить иначе; немыслимо было оставить его тут.

В ужасе при мысли о том, что мне предстоит, я вернулся к по-прежнему лежащему на том же месте телу. И задумался о том, как его транспортировать. Проще всего было бы обмотать его чем-то вроде савана, но под рукой не нашлось ничего, что могло бы для этого сгодиться. Я уже решил было снять с себя рубашку и завернуть труп в нее, но для этого понадобилось бы вылезать из усиленного комбинезона. В любом случае в мою рубашку много не завернуть.

Потом я с грустью осознал, что все мои размышления – это чистое лицемерие. Чтобы перетащить, Адельфа вовсе не требовалось заворачивать. Меня просто удерживала сама мысль дотронуться до него, допустить, чтобы его обугленное тело соприкоснулось с моим.

Нещадно коря себя за малодушие, я преодолел отвращение, склонился над ним и поднял на руки. На мгновение я испугался, как бы труп не распался, или же, напротив, не задеревенел так, что я не смогу его нормально нести. На самом деле он оказался до удивления гибким. Ожоги были невероятно глубокими – достаточно, чтобы в несколько секунд убить его, – но, несмотря на испещрявшие его черные трещины, тело сохранило податливость.

Спуститься по залитым дождем улочкам с трупом в руках и сумками на плечах оказалось не самым легким делом. Я часто поскальзывался, теряя равновесие и напрягая все мускулы, чтобы не свалиться в грязь с телом Адельфа. При мысли о том, как я покачусь по земле вместе с ним, мне становилось сильно не по себе.

Всю дорогу я говорил с ним, как будто он просто почувствовал себя плохо, а не превратился в обугленный труп. Однако запах горелой плоти был совершенно невыносимым, хотя я обмотал лицо подобранной в развалинах грязной тряпкой, чтобы хоть как-то ослабить вонь.

После двух с половиной часов неослабных усилий, которые прерывались только моментами сомнений, когда мне начинало казаться, что я заблудился, и приходилось останавливаться, включать терминал и проверять местоположение, мне удалось найти багги.

Я осторожно разместил Адельфа на пассажирском месте, потом стащил с себя усиленный комбинезон и раздраженно бросил его в багажник. Эта пакость вместо того, чтобы защищать меня, только постоянно мешала, сковывала движения и, несмотря на ночной холод, заставляла заливаться потом, как быка на арене. Я стучал зубами, усаживаясь на водительское место, но по крайней мере мне стало удобно.

Когда я выехал из пригорода, занималась заря и началась самая долгая и сложная часть обратной дороги: бесконечный слалом между провалами в скалистой пустыне. Чтобы вернуться к пещерам, мне понадобилось около восьми часов, и за это время пришлось сделать шесть остановок, настолько я боялся заснуть и свалиться в провал. Во время одной из таких остановок до меня наконец дошло, что случилось с Адельфом.

И я заплакал как ребенок.

Думаю, когда сталкиваешься со столь трагическими событиями, самое трудное – это преодолеть растерянность, которая завладевает вами и мешает ясно оценить ситуацию. Я никак не мог понять, что должен или чего не должен был бы сделать, чтобы несчастного не настиг такой ужасный конец, и это смятение было столь велико, что меня начинало мутить.

Когда я в конце концов остановил машину под естественным каменным навесом нашего приюта беглецов, уже давно миновал полдень. Я был настолько измотан, что друзьям пришлось буквально вытаскивать меня из багги. Паскаль хотел немедленно отправить меня спать, но я настоял, что сначала расскажу хотя бы в общих чертах обо всем происшедшем. Мне было необходимо выговориться.

Наш штаб и еще дюжина бесшипников, в тот момент свободных от дел, выслушали мой сжатый рассказ, не скрывая ни своего возбуждения в начале, ни своего ужаса в конце. Едва я закончил, на меня посыпалось множество вопросов, но Паскаль заявил, что на данный момент достаточно и я должен без всяких разговоров отправляться спать.

Когда, опираясь на руку верного друга, я выходил из комнаты, кто-то задумчиво спросил, увидим ли мы еще когда-нибудь двоих солдат, а другой ответил, что они, скорее всего, мертвы. Думаю, что заснул еще до того, как добрался до своей спальни, и Паскалю пришлось нести меня до кровати. И все же помню, что до того, как окончательно провалиться в сон, я все оставшиеся силы вложил в мысль, что Танкред и Льето вернутся. Я был в этом уверен.

И эта уверенность подтвердилась, как только два всадника оказались достаточно близко, чтобы их можно было распознать. Мы тут же отменили тревогу, и множество наших высыпало наружу встречать их.

Увидев, как они вступают под скалистый козырек, я задумался, так ли паршиво выглядел по прибытии я сам. У Льето лицо, конечно, осунулось от усталости, но в остальном он смотрелся более-менее прилично. Зато Танкред находился в плачевном состоянии. Полное впечатление, что его «Вейнер-Ников» побывал под атакующим танком, а сам он выглядел совершенно измученным. Заодно я заметил, что Льето вернулся не на том першероне, на котором уезжал.

Экс-лейтенанту пришлось помочь спешиться, потому что его экзоскелет явно отключился. Он так устал, что сел прямо на землю, не в силах выдерживать вес своих доспехов.

– Альберик! – с трудом выговорил он, увидев меня. – Господи… Какое облегчение, что ты выбрался.

– Для меня тоже, Танкред. Я счастлив, что вы вернулись целыми и невредимыми.

Вмешался Паскаль, весьма трепетно относившийся к своей новой роли няньки.

– А теперь все отправляются спать! У вас такой измотанный вид, что кажется, будто вы сейчас впадете в кому, – заявил он.

Льето хлопнул его по плечу и со смехом ответил:

– Ты прав, но сначала мы должны что-нибудь съесть. Если мы сразу ляжем спать, то в кому, может, и не впадем, но точно помрем от голода еще до того, как проснемся.

Танкред, с трудом выбиравшийся из своего неподвижного экзоскелета, казался сильно озабоченным его повреждениями.

– Как ты думаешь, среди вас найдется специалист, обладающий достаточными познаниями, чтобы починить «Вейнер»? – обратился он ко мне.

– Конечно, – заверил я как можно убедительней. – У нас здесь самая большая концентрация инженеров на Акии Центавра. Еще не хватало, чтобы мы не сумели починить такую примитивную машину.

Танкред без особой уверенности улыбнулся моей шутке. Мы оба прекрасно знали, что ничего примитивного в экзоскелетах нет.

– Может, у нас возникнут проблемы с некоторыми запчастями, – задумчиво признал я, разглядывая разбитый купол забрала. – Но об этом мы подумаем, когда придет время. Пошли перекусим!

Было всего шесть вечера, когда мы все устроились в столовой. И все же на трапезе присутствовало много народа. За время нашего отсутствия над световыми колодцами, освещавшими это помещение, были натянуты широкие тенты, и хитроумная система желобов отводила скапливающуюся на них воду.

Я описал, на сей раз в подробностях, наш поход до самого святилища, а Танкред продолжил, рассказав о своем столкновении с Испепелителем. На присутствующих его повествование произвело сильное впечатление. Как бы мы ни кичились тем, что среди нас сплошь и рядом одни рационалисты, на большинство из наших Испепелитель нагонял ужас с неменьшей силой, чем демоны на верующих.

Так что для нас было ошеломительно представить себе, что сидящий перед нами человек вместо того, чтобы забиться куда угодно в надежде ускользнуть от Испепелителя, преследует его, противостоит ему и даже с ним сражается. Вместе с тем, хотя все знали, что Танкред давно разыскивал этого преступника, а у Льето имелись личные мотивы ненавидеть его, было очевидно, что солдаты также хотели и отомстить за смерть нашего друга, и защитить меня.

Мне кажется, как раз с того момента оба солдата почувствовали, что по-настоящему стали своими среди нас.

Однако самыми важными, разумеется, оказались сведения, собранные нами в святилище.

Бо́льшая часть вопросов крутилась вокруг манипуляций Испепелителя над могилой.

– Вы уверены в том, что видели? – допытывался Пьер Санш. – Например, не могла ли та каменная глыба быть чем-то другим, а не гробом?

– Не знаю, – ответил Льето, приступая ко второй тарелке регидрированной картошки с яичницей из восстановленных яиц, которую ему заранее подали. – Но не представляю, чем бы еще это могло быть. Каменный короб, помещенный в центр здания, которое ради него и возведено, – что это, как не гробница, верно? К тому же размеры соответствуют человеческим, и вдобавок там была крышка, как у любого гроба.

– Размер ни о чем не говорит, – заметил кто-то. – Он мог соответствовать и атамиду.

– Атамиды крупнее нас. Самый маленький воин ростом больше двух метров.

– Воины, да. Но разве нет других каст? Крестьяне, мудрецы…

Льето недоверчиво развел руками:

– Что ты хочешь сказать? Что там могила атамида, а не Христа?

– Именно так я и думаю, – неожиданно вмешался Танкред.

Среди присутствующих возникли некоторые сомнения; Льето с удивлением взглянул на друга.

– Это не первая ложь Ватикана, – пояснил тот. – Мы все согласны в том, что нельзя принимать за истину все, что они говорят. Кроме того, благодаря работе Косола мы знаем, что штаб с самого начала пытается скрыть какую-то важную тайну.

Когда я услышал имя нашего старого товарища, у меня сжалось сердце. Со стыдом должен признаться, что не вспоминал о нем с самой высадки на эту планету. А ведь где-то там, в вышине, в глубинах пространства этот несчастный все еще отбывает нечеловеческую кару, на которую его обрекли. При мысли, что ничего невозможно сделать, чтобы извлечь его оттуда, и ему предстоит еще долгие годы терпеть это чудовищное наказание, я почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, и испугался, что меня сейчас вывернет всем, что я только что съел. Я вновь сосредоточился на обсуждении.

– И я думаю, что главная тайна заключается в том, – продолжал Танкред, – что Христос никогда не покоился здесь, на этой планете, в этом святилище. Впрочем, так же, как он никогда не покоился на Земле.

– А кто тогда? – воскликнул Санш. – Ради всех дурацких святых, в которых веруют христиане, кто же тогда может быть похоронен здесь, чтобы это так заинтересовало Ватикан?

Льето бросил на него неприветливый взгляд. Я знал, что он куда более верующий, нежели Танкред.

На стол принесли очередные тарелки, и все принялись передавать их друг другу. Наш разговор так затянулся, что настало обычное время ужина. Я заметил, что тоже проголодался, и тут почувствовал, как кто-то прокладывает себе дорогу, чтобы усесться рядом со мной на скамейку. Я повернулся и увидел Клотильду. Она прижалась ко мне и подмигнула, но от поцелуя воздержалась. Наверняка решила, что здесь слишком много народа, и внутренне я с ней согласился.

– Не знаю, кто здесь похоронен, – сказал Танкред, когда все получили свои порции, – но готов поспорить, что это какой-нибудь атамид, чьи свершения в глазах ему подобных были достойны такой могилы, как святилище. Всем нам известно, что настоящая могила Христа всегда находилась в Палестине, на Голгофе, и, должен добавить, телесных останков там никогда не было, поскольку Христос воскрес через три дня после распятия, прежде чем был призван к Господу некоторое время спустя.

Я почувствовал, как кое-кого из моих товарищей передернуло, когда они услышали эту изреченную с таким апломбом библейскую чушь. Впрочем, хотя я и не мог бы поклясться, но мне показалось, что даже сам Танкред в этот момент усомнился в правдоподобии древнего мифа. Возможно, он никогда не давал себе труда всерьез задуматься над этим, а сам факт, что ему пришлось пересказать его вслух и на публику, заставил отдать себе в этом отчет. Тем не менее он, не дрогнув, продолжил свои рассуждения.

– Когда Ватикан счел необходимым покорить эту планету, ему потребовался достаточно убедительный предлог, способный воспламенить умы. Тогда они придумали историю с могилой Христа, чтобы обосновать крестовый поход, пусть даже ценой изменения некоторых догматов и изобретения этого несколько… странного концепта «телесного переноса». – Танкред покачал головой. – Когда я сейчас об этом думаю, то спрашиваю себя, как я мог поверить в столь смехотворный предлог, однако мы все купились, раз уж мы здесь.

Видимо, он неожиданно вспомнил, что окружен насильно мобилизованными:

– Ну, я говорю о себе и Льето, конечно же…

Санш махнул рукой, что означало «не важно», после чего спросил:

– А почему принять новый догмат тебе труднее, чем старый?

– Но это же очевидно, разве нет? Если верить Ватикану, Христос не был человеком в прямом смысле слова, но духом Иисуса, который вдохнули в тело человека! И это тело не поднялось на небо в момент Вознесения, но отправилось нести слово Божье на другую планету, прежде чем найти там свою смерть, как и на Земле. Только на сей раз к Господу вернулся только Дух. Нет, у меня в голове решительно не укладывается, как мы все умудрились поверить в настолько притянутую за волосы историю.

Казалось, Санша все больше изумляла искренность, с какой говорил метавоин.

– Извини меня, – чуть иронично бросил он. – Но эта история ничуть не более смехотворна, чем все, что можно найти в Библии. А раз уж ты веришь в библию, так почему бы не в новую главу, написанную папой?

– Потому что эта глава была, несомненно, написана задним числом, чтобы оправдать махинации. Будь у нас хоть капля критического мышления, мы никогда не поверили бы с такой легкостью.

– Простите, что прерываю, – с некоторым раздражением вмешался Льето, – но сдается мне, вы слишком торопитесь. Если я еще не совсем забыл катехизис, все не так просто. Насколько я знаю, в Евангелиях описано не само воскресение, а его последствия. А таковыми считаются, если мне не изменяет память, явления Христа. Вот что заставляет многих полагать вполне вероятным, что телесные останки продолжали существовать после бестелесного воскрешения и просто затерялись на протяжении веков. А если это могло произойти на Земле, то почему бы и не на Акии?

Я и не знал за Льето такой склонности к теологии. Должно быть, его набожный брат Энгельберт крепко вдолбил младшенькому несколько уроков.

– Все эти соображения имеют смысл, только если верить в то, что написано в вашей священной книге, – не сдавался Санш и снова привлек к себе недобрый взгляд рыжего гиганта.

– Позвольте мне закончить мою мысль, – проговорил Танкред, раздраженный тем, что его постоянно перебивают. – Теологические разногласия меня не интересуют, потому что экзегеза[22] допускает любое толкование текста. Главное – факты. А факт заключается в том, что Испепелитель точно производил какие-то странные манипуляции в святилище. На мой взгляд, чтобы превратить истребительную и захватническую войну в священную, Ватикану была необходима ложь, претворенная в нечто реальное, осязаемое.

– И чем же Испепелитель там занимался? – растерянно спросил Льето.

– По всей видимости, этому спецагенту было поручено вместо покоящегося там праха какого-то атамида подложить в находящуюся в святилище гробницу фальшивые реликвии Христовы. Таким образом, когда ученые из нашего контингента получат доступ в это место, они обнаружат там человеческие останки. Кстати, эта гипотеза придает смысл информации, которой мы уже давно владеем.

– Какой? – спросил Сильвио.

– Помните тот особый заказ на синтезирование необычного генома, который Петр Пустынник отправил в лаборатории Ватикана? Если я прав, целью было создание правдоподобных реликвий, то есть достаточно странных, чтобы дать основания утверждать, будто они принадлежат Христу. Я думаю, именно этим и занимался Испепелитель, пока мы за ним наблюдали.

– Значит, это никогда не было гробницей Христа? – глухим голосом спросил Льето.

– Никогда.

За этими словами последовало долгое молчание. Хотя большинство наших были неверующими, многие, подобно Танкреду, разделяли официальную доктрину относительно библейских текстов, никогда всерьез в нее не вдумываясь. Кому приятно осознавать, что тобой манипулируют, особенно для тех, кто считает себя поумнее многих прочих.

Однако никто не оспорил рассуждения Танкреда.

– Черт, что за паршивая шайка говнюков, – буркнул Льето. – Поверить не могу, что они обманом отправили на войну столько людей.

Многие бесшипники не удержались и прыснули от такой наивности. А я, заметив, что Танкред неподвижно уставился в пустоту, продолжал наблюдать за ним.

Он все еще размышлял.

Или же ему пришло в голову что-то, чем он не хотел делиться.

В этот момент Колен хлопнул по столу кружкой, привлекая общее внимание.

– Послушайте, пожалуйста. Сегодня вечером недалеко от пещер состоятся похороны Адельфа. Приглашаем желающих присоединиться и собраться на могиле, чтобы почтить его память. Конечно, никто не обязан.

Адельфа знали и ценили все; отныне он имел несчастье стать первым покойником, которого нам предстояло оплакать.

После ужина, несмотря на непрекращающийся дождь, из-за которого ночь казалась еще холоднее, девяносто девять бесшипников и два солдата в молчании присутствовали при погребении нашего друга.

Возвратившись в пещеры, никто не вымолвил ни слова. Для всех это был тяжелый момент. Некий рубеж, который каждый хотел преодолеть в одиночку.

Однако я незаметно подошел к Танкреду. Мне хотелось спросить его кое о чем, просто для очистки совести.

– Интересные у тебя соображения насчет могилы, – вскользь бросил я. – И когда же ты разработал эту теорию?

– На обратном пути. У меня было полно времени подумать. Вдобавок это не дало мне возможности заснуть на перше.

– Любопытно, но мне показалось, будто в твоей аргументации тебя что-то смущает. Я не ошибся?

Устало улыбнувшись, он взглянул на меня:

– От тебя ничего не скроешь. Верно, до меня вдруг дошло, что хотя все соображения в целом вполне верны, но я забыл одну деталь, которая их решительно опровергает. Боюсь даже, что она их перечеркивает напрочь.

– Прямо-таки напрочь? И что же это за деталь?

– Если и впрямь в святилище лежит не Христос, то почему над входом Его изображение?

* * *

Лесистый провал заполнен туманом.

Только крики животных нарушают спокойствие.

Он идет медленно, выверяя каждый шаг. Боится провалиться в устилающий почву ноздреватый мох.

Где он? Неужели вернулся туда, где боролся с Испепелителем?

Ищи линии.

Опять голос. Что ему надо?

Туман такой плотный, что он не видит, куда ступает.

Невозможно понять, далеко ли до стен. Он даже не очень уверен, где верх, где низ.

Следуй линиям.

Черт, да хватит уже про линии, которых он никогда не видит!

Внезапно странное маленькое существо спрыгивает с ветки и вцепляется в его рубашку.

Тварь похожа на ослабевшего грызуна с длинной тощей шеей, на конце которой насажена голова с узкой пастью, усеянной крошечными блестящими клыками.

Четыре лапки заканчиваются крючкообразными коготками, цепляясь которыми существо начинает карабкаться по нему.

Оно уродливо, а его коготки сквозь рубашку царапают кожу, но Танкред, словно завороженный, смотрит, как оно ползет вверх.

Существо добирается до его левого плеча и устраивается там.

Он видит, как приподнимаются маленькие ребрышки в ритме прерывистого дыхания.

Он едва успевает заметить, как другое животное усаживается на его правое плечо.

Нечто вроде светло-желтого попугая, когти которого смыкаются у него на ключице, вызвав у него крик боли.

Вновь прибывший так же неказист, как и первый. Безобразный белесый клюв, красные глаза альбиноса и грязные перья. Да еще испускает пронзительные крики, которые бьют по барабанным перепонкам.

Резким движением он пытается согнать пришельца, но попугай только крепче вцепляется когтями. На рубашке появляются красные пятна.

Тогда он хочет прогнать грызуна с другого плеча, но у того такой жалкий вид, что он отказывается от своего намерения.

Он идет дальше. Надо выбираться отсюда.

Стоит ему споткнуться, как когти с обеих сторон ранят его еще сильнее.

Христа ради, как выбраться отсюда?!

Обнажись.

Он и так обнажился! Две мерзкие зверушки единственная его броня.

Обнажись; приди ко мне.

К кому? Кто с ним говорит?

Я твой путь; приди ко мне.

Как?

Прими все. Следуй за моим голосом.

Неожиданно желтоватый попугай срывается с его правого плеча и, задевая крыльями лицо, перепархивает прямо перед его носом на другое плечо, где принимается ударами клюва гнать слабенького грызуна. Зловоние грязных перьев отвратительно, а пронзительные крики невыносимы. Хотя грызун старается отбиться своими крючковатыми коготками, попугай не сдается.

Он машет руками, пытаясь разогнать их. При каждом движении его ноги все глубже уходят в мох.

Твои вопросы.

Атаки попугая выглядят жалко, но он словно впал в бешенство.

Твои сомнения.

Если он не положит конец драке, то окончательно увязнет!

Кровь грызуна брызжет ему на щеку.

Следуй линиям.

Наконец ему удается хлопнуть попугая ладонью. Тот, оглушенный, отлетает почти на метр.

А потом как ни в чем не бывало возвращается на правое плечо.

Теперь надо следовать за голосом, это единственный маяк, ведущий его в этом тумане.

Ты должен доверять.

Да, он хочет доверять.

Ему удается вытянуть ноги из мха и снова двинуться вперед.

Ты часть Всего.

Да, он последует за этим голосом.

Обнажись; приди ко мне.

Да, он пойдет этим путем.

* * *

24 ноября 2205 ОВ

– Черт возьми! – воскликнула Жермандьера, посмотрев в иллюминатор баржи. – Вы видели, сколько народа?

Клоринда и Бланка нагнулись, чтобы тоже выглянуть наружу, пока баржа, перевозящая их подразделение в Новый Иерусалим, приступала к маневру снижения. Сотни людей, собравшихся, чтобы встретить их, толпились по краям летного поля, удерживаемые на расстоянии военной полицией.

– И все ради тебя, Клоринда, – с иронией заметила Бланка. – Ты здорово расстаралась, чтобы оказаться в нужный момент в нужном месте, верно?

– Вовсе нет, – возразила немного смущенная итальянка. – Меня вела судьба, вот и все.

Три молодые женщины расхохотались.

– Похоже, судьба к тебе благоволит! – заметила Жермандьера, переводя дыхание.

23-е ударное подразделение полка амазонок возвращалось в лагерь только сегодня: его задержали в столице какие-то непонятные административные процедуры. Всем войскам, принимавшим участие в финальном штурме, пришлось дожидаться, пока Legio Sancta проведет «проверку», хотя никто не удосужился объяснить им, с какой стати это понадобилось.

Всех подвергли допросу, а видеозаписи экзоскелетов были тщательно просмотрены. Легионеры желали удостовериться, что никто не нарушил приказа и не проник в святилище. Войскам было позволено вернуться – с задержкой на двое суток – только после того, как вся эта возня завершилась.

Спускаясь по пандусу, Клоринда вынуждена была признать, что Бланка ничего не преувеличила. Все эти люди действительно собрались ради нее. Стоило ей появиться, толпа, выкрикивая ее имя и размахивая транспарантами с наспех написанными поздравлениями, разразилась бурными приветствиями.

– Довольна? – прошептала Бланка, пихнув ее локтем в бок. – Все тобой восхищаются.

Клоринда не ответила. Она была тронута.

Дойдя до толпы встречающих, она остановилась, чтобы пожать протянутые к ней руки. Некоторые даже просили автографы, которые она не осмеливалась давать из опасения показаться смешной.

Разумеется, она прекрасно осознавала, что делает, когда размахивала знаменем НХИ перед камерами, но совершенно не предполагала, что результат приобретет такие масштабы. Стесняясь своих товарищей по полку, которые проходили позади нее, весьма раздосадованные, Клоринда прервала поток благодарностей и поспешила уйти вместе с остальными.

Зайдя в родные казармы, она была готова к насмешкам и свисту – сама она на месте своих подруг именно так бы и поступила. Но к ее удивлению, в помещении царило полное спокойствие. Каждая амазонка убирала свое снаряжение; ее удостоили лишь обычным взглядом. Клоринде хватило нескольких секунд, чтобы понять, что вызвало этот прилив необычной дисциплинированности.

В углу казармы сидел герцог де Монтгомери собственной персоной.

Едва появилась Клоринда, он торопливо встал и с широкой улыбкой опытного политика направился к ней в сопровождении молодчика с лицом громилы.

– Амазонка Клоринда ди Северо, – он произнес ее имя на итальянский манер, – какое удовольствие видеть вас! Я очень рад!

Растерянная Клоринда почтительно поклонилась:

– Господин герцог.

– Я непременно хотел лично похвалить вас за ваше примерное поведение во время финального штурма святилища. Вы были просто блистательны.

Невероятно смущенная, Клоринда пробормотала какое-то расхожее выражение благодарности. Разъяренные взгляды других амазонок были весьма красноречивы.

– Всегда радостно знать, что в наших армиях есть такие преданные и доблестные солдаты, как вы. Мне сообщили, что вы недавно добились победы в Испытании, не так ли? В таком случае неудивительно, что метавоительница прославилась на поле боя! Тем не менее я полагаю крайне важным выразить нашу признательность тем, кто отдает все свои силы на общее дело. Ведь нет ничего хуже неблагодарности, верно?

– Хм… конечно, господин герцог.

Клоринда начала что-то подозревать. И хотя сегодня ей хотелось предать забвению все, что говорил Танкред за время их связи, она прекрасно помнила об интригах, которые плел против него герцог. Сам по себе факт, что барон явился лично поздравить отличившегося на фронте бойца, не представлялся чем-то необычным, но, учитывая, что он за человек, выглядело это неискренне.

Роберт де Монтгомери, казалось, внезапно заметил смятение молодой женщины и огляделся вокруг, словно отнеся это на счет все более заметного раздражения ее товарок. Тогда он со всей учтивостью приобнял ее за талию – сохраняя надлежащую дистанцию – и предложил проследовать за ним наружу.

– Выйдем отсюда, – шепнул он ей на ухо, – я не хочу ставить вас в неловкое положение перед всем подразделением.

Когда в сопровождении неотвязного телохранителя они спускались по ступеням казармы, Клоринда заметила золотой диск, прикрепленный к мундиру герцога.

Знак Praetor peregrini.

На этот пост был назначен Петр Пустынник, однако она, как и все остальные, слышала по Интра выступление Урбана IX, официально объявившего герцога де Монтгомери новым верховным лидером крестового похода. Папа не дал никаких разъяснений ни по поводу причин, вызвавших столь серьезные потрясения в высших эшелонах руководства армией, ни по поводу судьбы самого Петра Пустынника.

Троица остановилась у подножия лестницы, оставшись под защищавшим ступени навесом.

– Просто невероятно: этот дождь не стихает уже больше двух дней, а ведь с самой высадки мы не видели ни капли, – игриво заметил герцог.

Клоринда решительно не знала, что ответить. Praetor peregrini беседовал с ней о погоде; ситуация становилась нелепой до смешного.

Тогда, очевидно поняв, что его слишком расчетливое воодушевление не действует на молодую женщину, Роберт де Монтгомери сменил тон.

– Позвольте принести свои извинения; если я смутил вас, это отнюдь не входило в мои намерения.

– Господин герцог, уверяю вас…

– Не надо оправдываться, моя дорогая. Это делает вам честь. На мой взгляд, таково достоинство великих солдат: они предпочитают заслуживать похвалу, а не выслушивать ее. Однако, и обещаю вам, что говорю это в последний раз, ваше поведение на поле боя было выдающимся. На мой взгляд, класс метавоинов будто специально создан для вас.

– Я… благодарю вас, господин герцог.

– Прошу вас, забудьте про герцога. Зовите меня просто Роберт, для меня это будет величайшим удовольствием.

Это было уже слишком.

Клоринда поняла, что он пришел не просто ее поздравить. Здесь крылось нечто другое.

Роберт де Монтгомери был слишком искушенным политиком, чтобы не заметить недоверчивого выражения, мелькнувшего на лице итальянки, а потому, прежде чем заговорить совершенно иным тоном, выдержал небольшую паузу:

– Дорогая Клоринда, вы совершенно не похожи на дурочку. Я прекрасно вижу, что вы, впрочем, как и я сам, терпеть не можете всяческих увиливаний и бесконечных расшаркиваний.

– Господин герцог, я бы никогда не позволила себе подумать, что ваши комплименты – это всего лишь…

– Никогда бы не позволили, но с великим трудом скрываете. Оставим, я совершенно не обижен. Со своей стороны, позволите ли вы мне без обиняков изложить вторую причину – помимо заслуженных вами похвал – моего визита?

– Разумеется, господин герцог.

– Роберт. Я настаиваю.

На сей раз это больше походило на приказ, чем на вежливость.

– Разумеется… Роберт.

Получать преувеличенные похвалы в присутствии однополчанок было неловко; но называть по имени этого человека было… неприятно.

– Случилось так, моя дорогая, что Генеральный штаб нашего крестового похода столкнулся с новой проблемой. Скрытый бунтарский дух, смущавший некоторые умы с самого начала кампании, который затронул и вас лично неделю назад – (Клоринда поняла намек на дезертирство Танкреда и ощутила ком в желудке), – сейчас принимает масштабы столь же серьезные, сколь и неожиданные. На самом деле он не только не исчез после ликвидации «Метатрона Отступника» и бегства группы мятежных бесшипников; напротив, этот бунтарский дух распространился на самом высоком уровне. Вам, конечно, известно, что бывший представитель папы, Петр Пустынник, помещен под домашний арест. По правде говоря, могу сообщить вам – но заклинаю держать это в строжайшем секрете, – что он уличен в государственной измене и понесет за это полную ответственность.

Клоринда онемела от удивления. Столь знаменитый духовный вождь арестован за государственную измену, когда он вел армию на священную войну! Это было выше ее понимания. А главное, почему новый претор явился к ней, чтобы рассказать об этом?

– Я вижу, как вы потрясены моим откровением, – продолжал Роберт, – и, поверьте, прекрасно вас понимаю. А каково было мое собственное изумление, когда я узнал столь ужасную новость! Как бы то ни было, с его арестом наши трудности не закончились. Полученная нами информация позволяет думать, что в дело замешаны и другие высокопоставленные лица. Вплоть до самого прославленного из них – герцога Нижней Лотарингии.

– Годфруа Бульонского? – не удержавшись, воскликнула Клоринда. – Но он же пример благочестия для всех нас и образец воина на поле боя!

– Именно, – сквозь зубы произнес Роберт. Ему очень не нравилось, чтобы этого невыносимого типа увенчивали лаврами. – А теперь представьте себе, с какими трудностями мы столкнулись в связи со сложившейся ситуацией. Годфруа Бульонского любят в войсках, и его арест, вполне вероятно, повлечет за собой нежелательные последствия… Даже пагубные. Мы не можем ничего предпринять, опираясь лишь на подозрения, которые он на себя навлек. Несмотря на то что полученные нами сведения вполне надежны, раскрыть на суде их источник представляется недопустимым.

Группа амазонок вышла из казарм, и, пока они проходили мимо, герцог молчал. А молодые женщины бросали на эту странную шушукающуюся парочку заинтригованные взгляды.

– Простите мне этот вопрос, господин… Роберт, – произнесла Клоринда. – Но какое отношение имеет ко мне это злополучное дело?

– К этому я и веду, моя дорогая. Надеюсь, вы простите мне напоминание, что до недавнего времени поддерживали, хм… близкие отношения с племянником князя Тарентского. А за время крестового похода князь как раз сблизился с Годфруа Бульонским. Вот тут нам и потребуется ваше содействие. В случае, если не удастся избежать судебного процесса по обвинению в государственной измене, готовы ли вы, продолжая служить великому делу, которое привело нас всех в эти дальние края, подтвердить под присягой, что вы слышали, как Танкред Тарентский говорил, что фламандский герцог злоумышляет против Ватикана?

Молодая женщина заморгала, не в силах поверить своим ушам.

– Вы просите меня лжесвидетельствовать? Вы полагаете, что мне ничего не стоит предстать перед военным трибуналом и совершить клятвопреступление?

– Ну-ну, не надо горячиться. Как часто бывает, ситуация не столь… однозначна. Рассматривайте эту просьбу как один из множества способов выполнить свой воинский долг. Без вашей помощи мы, безусловно, не сможем осудить этого вероломного герцога, и он продолжит командовать своими войсками, распространяя среди них отраву недовольства. Ореол, который вы обрели в последнем бою, придаст значительный вес вашим показаниям. И кстати, я уверен, что это новое доказательство вашей верности воинским ценностям обеспечит вам быстрое и значительное продвижение по службе.

– Но… ложь – великий грех. Особенно когда речь идет о таком серьезном обвинении.

– По этому поводу я могу вас немедленно успокоить. Данная просьба исходит лично от его святейшества Урбана Девятого. И он же гарантирует вам полное отпущение этого греха. Вам предоставляется новая возможность доказать всем, что вы великая воительница за дело Христово, вызывающая всеобщее восхищение!

Клоринду охватило смятение.

Лгать всегда было против ее принципов. С другой стороны, подчинение вышестоящим представлялось ей основополагающей добродетелью. Но можно ли сомневаться в приказе, отданном самим папой!

К тому же Годфруа Бульонский принадлежит к лагерю умеренных, всегда вызывавших у нее острую неприязнь, в то время как Роберт де Монтгомери, несмотря на все недоверие, которое внушала его личность, относится к ультра, а те неизменно придерживаются крайне жестких позиций по отношению к мятежникам, восстающим против НХИ.

Ее внутренние убеждения заставляли прислушаться к словам герцога.

И кто знает, может, именно Годфруа Бульонский зародил вредоносные идеи, толкнувшие Танкреда на самоубийственные действия, которые привели к его падению. При этой мысли ее пронзила дрожь гнева, и ей вдруг стало не так уж невыносимо представить, как она лжет в трибунале, нанося смертельный удар одному из тех, кто стал причиной разлуки с мужчиной ее жизни.

И все же, клятвопреступление!

Роберт возле нее не говорил ни слова, только наблюдал, будто химик, который следит за осадком в ходе реакции.

Слишком ловко сработано. Клоринда поняла, что он сознательно предоставил ей самой разбираться со своими мыслями в надежде, что ее воля дрогнет и желание мести возьмет верх. Этого желания ей действительно было не занимать, но манипуляция оказалась слишком очевидной. Что же делать?

– Я… поняла суть вашей просьбы, Роберт. Но поймите мое смятение… Это серьезное решение. Мне нужно время.

– Ну разумеется, моя дорогая. Что может быть естественней? Но не слишком затягивайте. Чем дольше мы ждем, тем сложнее будет действовать.

– Понимаю.

– Прежде чем откланяться, позвольте напомнить, что наш разговор должен остаться в строжайшей тайне.

Со всей учтивостью, приличествующей привыкшему к королевским дворам аристократу, Роберт де Монтгомери, герцог Нормандский, склонился перед ней, а затем удалился под защитой широкого зонта, который поспешно распахнул над ним телохранитель.

* * *

28 ноября 2205 ОВ

Брошенный искоса взгляд, который Льето адресовал Танкреду, был более чем красноречив: солдат из этих инженеров никогда не получится.

Уже на утро после возвращения из столицы, то есть пять дней назад, оба дезертира продолжили попытки натаскать бесшипников в военном искусстве, и выводы, к которым они пришли, были не самыми оптимистичными. С физической точки зрения мало у кого из этих технарей наличествовала спортивная жилка, да и с тактической никто из них не испытывал ни малейшего интереса к военному ремеслу. А по мнению Танкреда, трудно чего-то добиться в области, которая интересует вас меньше всего на свете.

– Да, знаю, – откликнулся он на молчаливый приговор друга, – они еще не готовы пройти Испытание.

Льето как-то странно закудахтал: он пытался подавить вызванный шуткой смех, чтобы бесшипники ненароком не приняли его за презрение.

Перед ними барахтались в песке под жарким солнцем двадцать беглецов, старательно подражая походке бойца, чьи движения они должны были досконально воспроизвести, не выпуская при этом из рук винтовок Т-фарад. Они пыхтели, потели, кряхтели, чертыхались и спотыкались; и все же ни один пока не отказался.

– Если нам удастся научить их по крайней мере держать винтовку, передвигаться и стрелять более-менее по прямой, будет уже неплохо.

Льето кивнул, но добавил:

– Остается только надеяться, что они никогда не попадут в ситуацию, когда этого окажется недостаточно.

Потом как ни в чем не бывало продолжил урок, загремев во весь голос:

– Ну же, парни, поживее! Хватит думать, зачем вам это надо, лучше сосредоточьтесь на дыхании. В нем все дело! Если начинает казаться, что кто-то сел вам на грудь, значит вы дышите плохо. Научитесь дышать правильно, тогда в любых условиях проде́ржитесь сколько угодно! Давайте шевелитесь!

Танкред улыбнулся. В качестве инструктора молодой фламандец был куда эффективней его самого.

Экс-лейтенант настолько отошел от всего военного, что ему больше не удавалось вкладывать в свои указания убедительность, необходимую для эффективного обучения. А в том, что касается боевого инструктажа, результат прямо пропорционален убежденности инструктора.

Оставив Льето продолжать, Танкред отошел к ряду сидений, расположенных поодаль, в тени скалы. Там уже сидел испытывающий легкое недомогание из-за жары рекрут и старался прийти в себя. Танкред кивнул ему и, расположившись по соседству, стал наблюдать за упражнениями.

Но мысли тут же переключились и вновь восстановили в его памяти ужасную экспедицию в святилище и ее кульминацию, противостояние с Испепелителем – имя, на взгляд Танкреда, слишком пышное для подобной твари.

Вмешательство in extremis[23] того фантастического существа, каким представлялся скалотигр, придавало воспоминаниям некий мистический оттенок, от которого ему становилось не по себе. Сколько он ни убеждал себя, что это было обычным совпадением – зверь просто оказался поблизости, – в глубине души жила уверенность, что ему было заранее известно, что именно так все и произойдет.

Предчувствие охватило его, едва во тьме раздался первый рык, и прошли долгие минуты после ухода зверя, прежде чем он опомнился. Когда наконец это странное оцепенение прошло, ему потребовалось сделать над собой огромное усилие, чтобы вернуться к реальности и трезво оценить ситуацию: он находился в лесистом провале, глубокой ночью, под проливным дождем, в вышедшем из строя «Вейнер-Никове», раненый и обессилевший.

И все же следовало выбираться отсюда.

Он приблизился к склону, с которого скатился несколькими минутами раньше. Склон представлял собой сплошное месиво из грязи, камней и перекрученных корней. Танкред опасался, что у него не хватит сил подняться по такому крутому откосу в разряженном экзоскелете, но и бросить его здесь казалось немыслимым. Слишком ценная экипировка. Смирившись с мучительностью предстоящей задачи, он приподнял одну ногу, потом другую и начал восхождение на грязевую кручу.

К несчастью, ему быстро пришлось признать очевидное: усилие превышало его нынешние физические возможности. Он не был уверен, что даже в нормальное время смог бы совершить подобный подвиг. А уж в том состоянии, в каком он сейчас…

Он резко вскинул голову.

Голос!

Танкред мог поклясться, что слышал голос.

На мгновение он замер и прислушался на случай, если голос раздастся снова, но шум дождя в густой растительности перекрывал все.

Тогда, собрав все хилые силы, которые у него еще оставались, он опять приподнял ногу, перенес на нее центр тяжести и уже собрался продолжать восхождение, когда снова услышал:

– Танкред!

Голос был далеким, но ему не приснилось!

– Льето? – задохнувшись, откликнулся он. – Льето, я здесь!

Прошло несколько минут, которые показались ему веками, потом голос раздался снова, на этот раз намного ближе.

– Танкред!

– Да, я здесь! Прямо под тобой.

Он направил луч фонарика вверх, не зная, сумеет ли свет пробиться сквозь листву.

– Я тебя вижу! – закричал Льето. – Можешь подняться?

– Нет, мой «Вейнер» сдох! Я еле держусь на ногах!

– Понял. Не двигайся, я тебя вытащу!

Четверть часа спустя Танкред увидел, как в световом пятне его фонарика появился крюк. Он узнал фрагмент расположенной в грудной части першеронов лебедки. Крюк был привязан к сломанной ветке и вместе с ней плыл в сбегавшем по склону грязевом потоке. Танкред закрепил его на груди и пропустил через него кабель.

– Порядок, Льето, я привязан!

Тогда кабель медленно выполз из грязи и начал постепенно натягиваться, пока Танкред не почувствовал, что его тянут вверх. Дальше ему оставалось только следовать за движением и подниматься по склону, хотя на последних метрах крутизна оказалась такой, что метавоину осталось лишь проглотить свою гордость и позволить волочь себя, лежа на спине, пока он не оказался между передними ногами першерона Льето.

– Где ты взял этого перша? – спросил он, пока фламандец помогал ему отвязаться.

– Когда ты бросил меня там, – ответил тот самым язвительным тоном, – я помчался дальше, на несколько улиц выше, где заметил трех солдат на посту. И позаимствовал у них перша – правда, предварительно вырубил их.

Молодой человек рассказывал так, будто речь шла о чем-то обыденном, вроде ежедневной разминки. Поднявшись, Танкред увидел, что его собственный перш стоит прямо позади новой лошадки Льето.

– Потом я пустился по твоим следам, – продолжил Льето, заметив его взгляд, – и нашел твоего коня. Перевел его системы в опцию «раб», чтобы он шел за мной, а затем опять бросился за тобой. В конце концов в лабиринте скал я потерял твой след, а раз уж ты не отвечал ни на одной частоте, я рискнул и стал просто громко звать тебя по имени. Я боялся, что Испепелитель подстрелит меня, как фазана, но выбора не было, а я хотел тебя найти.

Танкред подошел и обнял его, хотя экзоскелеты не позволяли сделать это по-настоящему.

– Спасибо, брат, – сказал он. – Ты еще раз вытащил меня из переделки.

– Ты бы сделал то же самое, – буркнул Льето. – Да ты бы и сам вылез.

– Возможно, но мне пришлось бы бросить свой «Вейнер».

Современный солдат дорожил своим экзоскелетом как зеницей ока. Эти доспехи делались по мерке, и их нельзя было «позаимствовать» так же легко, как першерона.

– А… Испепелитель? – спросил Льето, уже, казалось, догадываясь об ответе.

– Он больше никому не причинит зла.

Льето отвернулся. Он оглядел провал внизу, словно мог увидеть тело убийцы Вивианы.

– Значит, ты убил его, – тихо сказал он.

– Нет, боюсь, что не могу претендовать на эту славу.

Удивленный Льето снова повернулся к нему:

– Значит, ты не… Что ты хочешь сказать?

Танкред вкратце описал появление скалотигра, не слишком заостряя внимание слушателя на странном молчаливом общении с этим существом. Льето скривился, когда он упомянул о последнем ударе, добившем Испепелителя.

– Ужасная смерть, – суровым тоном сказал он, – однако он ее заслужил. И тут моему всепрощению наступает предел. Пусть вечно горит в аду.

– Надеюсь… ты не злишься на меня за то, что я помешал тебе отомстить самому? – неуверенно спросил Танкред. Он боялся ответа.

– Думаю, нет, – после недолгого размышления качнул головой Льето. – Возможно, ты даже оказал мне услугу. Пока я искал нового перша, чтобы догнать тебя, моя ярость успела подостыть, и я снова увидел себя там, у стены, воющим, как дикий зверь. Мне это не понравилось. Если бы я смог утолить свою жажду убийства, если бы я смог убить его сам, может, это навсегда изменило бы меня? Может, после этого я стал бы совсем другим человеком? Я знаю, что… Я знаю, что таким я не понравился бы Вивиане.

Вернувшись к бесшипникам, они проспали почти пятнадцать часов кряду. Врач группы Теодор Жанайя позаботился о ранах Танкреда, обработав их по старинке; в санчасти пещер не было никаких нанохиров, только медблоки – портативное оборудование, способное провести диагностику и оказать раненому первую помощь.

В основном раны Танкреда были неопасными, за исключением ребер, переломанных во время падения в лесистый провал, а с этим ничего нельзя было поделать, только ждать и беречь себя, да еще вызванных разрядами Испепелителя ожогов, на которые в течение еще нескольких дней следовало накладывать мазь.

А вот Льето отдыхом пренебрег и уже наутро приступил к тренировкам бесшипников из расчета по два занятия в день – одно утром, другое вечером, когда температура становилась выносимой. Иногда ему на помощь приходил дождь, что делало упражнения еще труднее. Приостановившись дня на два, дождь припустил снова, но теперь в виде коротких мощных ливней, разражавшихся каждые пять-шесть часов. Однако армейские метеорологи предсказывали, что они скоро закончатся, причем надолго.

С каждым днем Танкред чувствовал себя все лучше, и ему начинало казаться, что с ним слишком носятся. Боль в теле почти прошла. В последнее время его больше мучило принятое решение. Важное решение, грозившее серьезными последствиями. Как раз этим утром он набрался духа поговорить о нем с Льето и руководителями группы.

Он постоянно прокручивал в мыслях, что собирается им сказать, когда лежащая на соседнем стуле рация ближнего действия затрещала на полной громкости: «Приближаются перехватчики! Всем немедленно вернуться в пещеры! Повторяю: приближаются перехватчики! Всем немедленно вернуться в пещеры! Это не учения!»

Впервые такой сигнал тревоги прозвучал по-настоящему, но бесшипники подготовились заранее, как только обустроились в пещерах. Поэтому все ринулись в убежище, не теряя ни секунды и помогая друг другу собрать оборудование, чтобы не оставить за собой ни единого видимого следа. Через несколько минут запыхавшаяся разношерстная толпа собралась под большим козырьком, и их выдавали только отпечатки ног на песке. В принципе, перехватчики не оснащались аппаратурой, способной обнаружить столь неявное присутствие.

Танкред и Льето без промедления направились в Котелок. Там вокруг центрального пульта собралось человек пятнадцать, и среди них штаб почти в полном составе. На экранах отражалось передаваемое широким планом со спутников изображение эскадры перехватчиков, идущей на малой высоте. Их траектория, которую компьютер обозначил синей линией, ярко выделялась на фоне скалистой пустыни.

Как только экс-лейтенант появился в помещении, к нему, чтобы ввести в курс последних данных, подошел Альберик.

– В настоящее время в семистах километрах к востоку находятся восемь перехватчиков. Если траектория не изменится, приблизительно через девять минут они пройдут менее чем в трехстах метрах от наших пещер.

– Вы сами вычислили траекторию?

– Нет, напоминаю, что мы располагаем пиратским подключением к военным коммуникациям.

Танкред кивнул. Об этом он не смог бы забыть ни при каких обстоятельствах.

– Думаешь, они ищут нас? – спросил Альберик.

– Вряд ли, – с сомнением откликнулся экс-лейтенант. – Пока что им есть чем заняться. Ваши настоящие проблемы начнутся только после окончания войны.

– Это обыкновенный патруль, – добавил Льето, – чистое совпадение, что он пройдет рядом с вами.

– Рядом с нами, – подмигнув, уточнил Альберик.

Фламандский солдат удивленно глянул на него и заулыбался. После экспедиции в святилище их отношения значительно улучшились.

Возникшее после сигнала тревоги напряжение нарастало, каждый всматривался в экраны пульта, загипнотизированный приближением тяжело вооруженных аппаратов, которые вот-вот должны были пролететь над ними. Затем, быстрее, чем все ожидали, глухой гул усилился, превратившись в оглушительный рев, от которого задрожали все устройства бесшипников. Многие невольно зажали уши, и все мысленно поздравили себя с тем, что послушались совета двух солдат и растянули камуфляжные сетки. Потом грохот пошел на спад, и спустя несколько мгновений исчез.

Те, кто стоял, с облегчением выдохнули и рухнули на стулья, а другие хлопали друг друга по плечам, смеясь над собственным страхом или же расписывая, какие испуганные физиономии были у остальных. Танкред заметил, что насупленный Альберик не принимает участия в общем веселье, и вопросительно приподнял бровь.

– У меня нет желания прыгать от радости после того, как мы все наложили в штаны из-за каких-то паршивых восьми перехватчиков.

– Но ведь было из-за чего, верно?

– Да, именно это меня и бесит. Мы обречены жить, забившись в пещеры, куда кидаемся со всех ног, стоит какому-нибудь крестоносцу показаться на горизонте! Разве это жизнь.

Он говорил громко; его услышали все. Свинцовая тишина накрыла Котелок, одним махом сменив едва начавшийся взрыв эйфории.

Именно такого момента Танкред и ждал.

– В этом все дело, и я могу предложить вам выход.

Все взгляды устремились к нему, как иголки к магниту. Льето удивился не меньше остальных – друг заранее ничего не обсуждал с ним. Впрочем, он почувствовал, что тот в нерешительности. По всей видимости, что бы Танкред ни собирался сказать, делает он это скрепя сердце.

– Полагаю, мы все согласны с замечанием Альберика, – произнес он достаточно громким голосом, чтобы все могли его услышать. – Мы не можем так жить! Спрятавшись под землю, впадая в ужас при мысли, что армия нас найдет, с единственной перспективой – смотреть, как уменьшаются запасы продовольствия. И какова альтернатива? Постоянно перемещаться? Это нереально. Если понадобится, убраться отсюда подальше, на другой край планеты, чтобы ускользнуть от патрулей крестоносцев? Временная мера. Армия рано или поздно нас отыщет. Так что делать?

Танкред выдержал паузу. Никто не проронил ни слова. Этот холодный долгосрочный прогноз давно уже вертелся в голове каждого из них, но ни один человек еще открыто не формулировал его.

– И тем не менее выход существует, простой и однозначный, он разрешит и эту проблему, и многие другие, вроде возвращения на Землю для тех, кто этого желает!

У всех слушателей расширились глаза. Бесшипники словно разрывались между соблазном принять Танкреда за сумасшедшего и желанием узнать, что он еще скажет. А вот у Альберика вид был такой, будто он уже все понял.

– Ты хочешь выступить против армии крестоносцев, – ничего не выражающим тоном произнес он.

Последовавшее за этой фразой оцепенение еще усилило – если только такое было возможно – царившую в Котелке гнетущую тишину.

– Именно так.

– Значит, ты спятил.

– Нет, потому что мы будем не одни. Мы сделаем это вместе с атамидами.

Насколько давящей была тишина, настолько звучным стал сменивший ее согласный хор голосов. Все заговорили одновременно, поэтому понять что-либо в этой какофонии не представлялось возможным, однако некоторые слова слышались раз за разом: «безумие», «абсурд», «глупость», «бред» и тому подобное.

Танкред не удивился, такой реакции он и ожидал. Он поднял руки, прося тишины, и гомон постепенно стих.

– Вам кажется, что масштаб такого столкновения вам не по плечу? Вы чувствуете себя букашками против гиганта; вы думаете, что мы не в силах положить конец этой несправедливой войне, что нам никогда не изменить ход событий?

Никто не откликнулся, но на всех лицах был написан один и тот же ответ: конечно!

– Это заблуждение! – воскликнул Танкред. – Заблуждение и глупость! Один-единственный человек может изменить судьбу человечества, если обладает необходимой волей!

Снова тишина. Все ловили каждое слово экс-лейтенанта. Льето отметил, что, хотя некоторые, вроде Пьера Санша, еле сдерживали гнев, слыша столь воинственные призывы, все были слишком увлечены, чтобы прервать Танкреда.

– Вспомните, например, Урбана Девятого, ведь он изменил ход Истории! А что в нем такого, чего нет в нас? Мы уже сделали первый шаг, взбунтовавшись, вы – совершив побег, мы – дезертировав, так неужели мы на этом и остановимся? Масштаб столкновения нам не по плечу? Отлично, так поднимемся до его уровня! Кто, как не атамиды, больше всего страдает на этой планете от навязанной войны? Кто, как не атамиды, достаточно многочисленны, чтобы противостоять армиям крестоносцев? Они представляют собой необычайную силу, которая может потрясти НХИ, если нам удастся убедить их. Вступим в союз с обитателями Акии и восстанем против баронов! По крайней мере, у нас появится шанс жить в мире, а возможно, даже вернуться домой и увидеть родных. А если мы потерпим неудачу, то что мы потеряем?

Бесшипники понемногу стряхивали оцепенение, в которое их ввергло предложение Танкреда.

– Это невозможно, – воскликнул один из них. – То, что ты предлагаешь, обречено на провал!

– Как дикари смогут справиться с крестоносцами? – недоумевал другой. – Даже если их натренировать, они никогда не сравнятся с человеческими солдатами!

– И кто захочет этих монстров в союзники? Кто знает, какую судьбу они нам уготовят?

Танкред был на пределе. Он решил, что пора выложить этим горе-мятежникам всю правду. В два шага он оказался в центре комнаты и рявкнул:

– Вы можете сколько угодно прикидываться бунтарями-вольнодумцами, на самом деле цена вам не больше, чем любому солдафону! Вы восстали против несправедливости, обращенной на вас, и вы первые совершаете такую же несправедливость по отношению к атамидам! Кто вам сказал, что они недостойны такого же уважения, какого вы требуете для себя? Вы взбунтовались, потому что вас насильно мобилизовали и обращались с вами как с недочеловеками, но в конечном счете протест против войны для вас лишь предлог потешить свое самолюбие! Поза! А по отношению к атамидам вы ничем не отличаетесь от остальных: они монстры и их вполне позволительно истребить, плевать мы на них хотели!

Во время своей обличительной речи он поочередно указывал пальцем на каждого, и многие опустили глаза.

– Вы считаете себя куда выше солдат, верно? И тем не менее именно я, Танкред Тарентский, лейтенант армии крестоносцев, плоть от плоти НХИ, сумел преодолеть свои предубеждения и предложил вам сделать шаг навстречу другому народу, тогда как вы, инженеры, интеллектуалы, предпочитаете отводить глаза и позволять нашим продолжать геноцид!

Танкред умолк и, сжав кулаки, переводил дыхание. Он сказал то, что должен был сказать.

Почти все бесшипники стояли с опущенными головами, однако некоторые все-таки согласно кивали. Танкред нашел себе стул и раздраженно уселся на него.

Первой высказалась Элизе Дурдаль, совсем недавно вошедшая в состав штаба:

– Мне кажется, ты перегибаешь палку, солд… Танкред, пусть даже в твоих словах много правды. Возможно, что мы слишком поглощены насущными проблемами выживания. Возможно также, что иногда мы выглядим настоящими пораженцами и нам не хватает уверенности в себе. – Она сделала паузу. – Когда я слышу, что мы можем бросить вызов НХИ и разрушить барьеры, которые в силу самих событий воздвиглись между нами и атамидами, то первое, что мне приходит в голову, – какая чушь! Однако, если бы на борту «Святого Михаила», когда мне приходилось терпеть множество притеснений, кто-нибудь сказал, что мы сумеем осуществить такую операцию, как наш побег, признаюсь, я не поставила бы на наш успех и ломаного гроша. Так кто знает, на что мы, по сути, способны?

Потом заговорил Пьер Санш.

– Может, он и прав в том, что касается нашей… всегдашней трусости, но это еще не повод бросаться очертя голову в то, что он предлагает.

– А он этого и не просит, – вмешался Альберик. – Он только просит нас не отказываться в принципе от его предложения, а отнестись к нему серьезно.

– Отлично, – согласился Санш, – тогда объясни нам, Танкред, почему ты думаешь, что мы должны стремиться к союзу с атамидами.

Танкред взглянул на того, кто к нему обратился, и, не заметив в нем ни враждебности, ни насмешки, ответил.

– В последние дни я много размышлял… – начал он.

На самом же деле он вовсе не размышлял. Его решение опиралось не на размышление, а в основном на интуицию. Один из его последних странных снов – еще до сражения с Испепелителем – что-то переменил в нем. Отныне он был уверен, что эти грезы представляли собой послания. Он понятия не имел, от кого они исходили, и еще меньше представлял, каким образом тот их передавал, но твердо знал, что источником был атамид, и этот атамид хочет с ним встретиться. И этот факт означал, что контакт между двумя народами возможен. В сущности, он уже состоялся: сны и были контактом.

Разумеется, упоминать об этом ни в коем случае не следовало. Танкред имел все основания опасаться, что его сочтут юродивым. Впрочем, где уверенность, что он им не был?

– Я много размышлял в последние дни и пришел к выводу, что необходимые условия нашего выживания могут совпасть с нашим моральным долгом по отношению к атамидам. В конце концов, эта бессмысленная война в первую очередь касается именно их. Я убежден, что, если мне удастся связаться с ними, я сумею убедить их стать нашими союзниками. Наши знания о человеческой армии в сочетании с их многочисленностью, конечно, не обеспечивают нам гарантированную победу, но дадут приличный шанс.

– Согласен, – заметил Санш. – Вот только каким образом ты собираешься отыскать атамидов, войти с ними в контакт так, чтобы тебя не убили, а потом общаться с ними?

Хотя в вопросе не было никакой иронии, раздались смешки, и кто-то выкрикнул:

– Всего делов-то!

Танкред уже собрался ответить, но Альберик оказался проворнее.

– Хватит! – вскочив, крикнул он. – Мне за вас стыдно! Никто не заставляет вас соглашаться с Танкредом, но не осуждайте то, что он предлагает. Он единственный, кто подсказал нам выход! С самого начала мы кое-как перебиваемся со дня на день, не строя ни малейших планов на долгосрочную перспективу. А он именно это и сделал. Больше того, он внес самое осмысленное предложение, какое только выдвигалось относительно нашего будущего. Так вот, если выбирать между несколькими годами, в течение которых нам неизбежно придется прятаться, прежде чем крестоносцы так или иначе нас отыщут, и возможностью взять судьбу в свои руки, рискнув встретиться с атамидами, то решение представляется мне очевидным.

Он повернулся к нормандскому солдату и торжественно заявил:

– Танкред, можешь на меня рассчитывать.

В другом конце зала поднял руку Сильвио Арнабольди и бросил:

– И на меня тоже.

Не прошло и секунды, как Клотильда в свою очередь вытянула руку и сказала:

– Я с вами. – И, не удержавшись, обратилась к Альберику: – Второй раз я тебя одного ни за что не отпущу.

Ее последнюю фразу расслышал только Альберик, потому что по мере того, как поднимались все новые и новые руки, негромкие переговоры, в которых звучала смесь удивления, энтузиазма и осуждения, заполнили помещение неясным гулом. В результате при всеобщем волнении еще три человека присоединились к добровольцам: Анселен, самый младший из беглецов, Ленард Линден, немецкий специалист по аксонам биоСтрукта, которого насильно мобилизовали, когда он проходил учебу в Страсбурге, и Номиноэ Керневель, пультовик, которого все звали Номи.

Внезапно раздался пронзительный свист, и шум мгновенно стих. Все взгляды обратились на Пьера Санша, еще не успевшего отвести два пальца от губ. Пользуясь своим естественным превосходством – по возрасту он был старшим среди беглецов, – Санш взял на себя завершение дебатов:

– Согласны мы с ним или нет, я думаю, что Танкред достоин нашей поддержки. Пусть в ближайшие дни сам скажет, чего он ждет от нас и как собирается осуществлять свою идею. Полагаю, Танкред, что выражу общее мнение, сказав, что, даже если твое предложение не всех убедило, мы надеемся, что тебе удастся воплотить его в жизнь. От себя лично добавлю, что верю в тебя, и, будь я помоложе, а среди добровольцев не было бы уже нескольких членов штаба, без колебаний пошел бы с тобой.

Танкред был тронут. Несмотря на то что Санша уважали за объективность, он прежде всего славился своим духом противоречия и сарказмом. То, что он публично объявил о своем доверии, было очень непривычно.

И тут в глубине зала раздался еще один голос.

– А я вот не член штаба, – заявил Игнасио Дестранья, с явной насмешкой подчеркнув последнее слово. – Поэтому на мне не лежит то благородное чувство ответственности, которое движет Пьером. Так что я тоже иду с Танкредом добровольцем. Нас получится всего семеро, плюс два солдата, не слишком-то много. Кстати, думаю, что поиск контакта с атамидами вполне вероятно предполагает долгое путешествие в багги по пустынным просторам Акии.

Он медленно повернулся к Альберику. Собравшиеся замерли в гробовом молчании.

– Думаю, на этот раз, Альберик, ты не станешь отрицать, что во время долгой экспедиции на багги по пустыне мои способности будут полезнее, чем здесь, в пещерах. Не так ли, команданте?

Глава беглецов сверлил механика недобрым взглядом. Он так стиснул челюсти, что проступили желваки. Его ответ едва можно было расслышать:

– Делай, как знаешь, Игнасио.

* * *

30 ноября 2205 ОВ

– Мне очень жаль, господин князь, – невозмутимо возразил вызванный дежурным на помощь начальник центра тахион-связи, – к сожалению, я не могу позволить вам ответить на этот вызов.

Боэмунд Тарентский прождал этого человека больше двадцати минут, и его терпение было на пределе. После дезертирства Танкреда прошло уже двенадцать дней, и список неприятностей, свалившихся на вождя сицилийских нормандцев, с раздражающим постоянством удлинялся, а в данный момент он столкнулся с чем-то новеньким в перечне.

В последнее время, думая о племяннике, князь Тарентский испытывал бурные противоречивые чувства. Своим безответственным бегством этот молодой идиот посеял хаос в собственной семье, а возможно, даже хуже, дав Роберту негаданный предлог потребовать опалы его родителей и завладеть большей частью родового достояния. Это было непростительно.

Но вместе с тем Боэмунд чувствовал себя частично ответственным за случившуюся трагедию. Он сам подтолкнул подростка выбрать военную карьеру, а его сестра Эмма возложила на него личную ответственность за своего сына. Впрочем, он знал, что не оказал мальчику достаточной поддержки во время испытаний, через которые тому довелось пройти, особенно на драматическом Совете крестоносцев, когда князь публично от него отрекся.

Пусть и сегодня Боэмунд мог объяснить причины, толкнувшие его отмежеваться от племянника во время заседания, с тех пор у него появилась возможность оценить все катастрофические последствия этого поступка. Вместо того чтобы, как надеялся князь, толкнуть молодого человека на путь исправления и осознания своих заблуждений, тот приговор, по всей видимости, окончательно разрушил последние бастионы его чувства долга.

Впоследствии князь попытался снова сблизиться с лейтенантом, но Танкред так и не пошел на восстановление нормальных отношений. Даже разговаривая с дядей, он всегда держался в рамках холодной учтивости. Чисто профессиональных, добавлял Боэмунд.

Вот уже неделю князь Тарентский беспомощно наблюдал за крахом родового клана и присвоением нормандских владений Робертом Дьяволом, теперь уже при поддержке папы. Король Франции решил, что лучше прислушаться к папским рекомендациям, и оставил родителям Танкреда лишь символические земли вокруг замка.

Заброшенный на далекую планету, удерживаемый военными и финансовыми обязательствами перед своими войсками, которых он призвал в этот поход, князь Тарентский был обречен на пассивную роль в происходящем. Что и приводило его в бешенство.

Когда около часа назад центр тахион-связи предупредил его, что отец Танкреда и муж его сестры, Эд Бонмарши, граф Лизьё, желает поговорить с ним, Боэмунд примчался, не теряя ни мгновения.

И вот, когда он оказался на месте, тон дежурного переменился. В силу полученных специальных распоряжений принять данный вызов не представляется возможным. Барон так разгневался, что пришлось немедленно вызвать начальника.

– Я искренне сожалею, господин князь, – оправдывался тот, – но у нас тоже есть приказы, и совершенно недвусмысленные: всем близким семьи предателя Танкреда Тарентского запрещен доступ к тахион-связи. Власти не желают содействовать возможным подстрекательным переговорам.

Боэмунд ушам своим не верил. Эта канцелярская крыса соображает, с кем разговаривает?

– Не хотите ли вы сказать, что я, князь Тарентский, глава контингента нормандцев Сицилии, могу быть замешан в подрывной деятельности, угрожающей данной военной кампании?

Начальник облизнул пересохшие губы. Приказы – это одно, а противостоять столь могущественному сеньору, да еще известному как грозный воин, совсем другое.

– Нет… конечно же нет, господин князь. Но наверное… хм… власти решили, что, как родственник предателя, коим является лейтенант Тарентский, вы могли бы… чисто предположительно…

Хотя Боэмунд знал, что человек перед ним всего лишь выполняет инструкции, на его взгляд, тот зашел слишком далеко.

– Если вы случайно еще раз назовете моего племянника предателем, вам придется лично мне за это ответить. Вы все поняли, начальник службы?

Когда Боэмунд впадал в ярость, казалось, будто он говорит, не разжимая челюстей. Человек с трудом сглотнул, потом опять облизнул губы.

– Я… Поймите меня, господин князь, если я не подчинюсь официальному распоряжению, то… Ну, я как бы между молотом и наковаль…

– Я вас никогда не видел, – сухо оборвал его Боэмунд. – Впрочем, я уже вас не вижу.

Он нарочито развернулся к нему спиной и обратился к дежурному по секции частных кабин, который предусмотрительно держался в сторонке.

– Вы мне сообщили, что на мое имя поступил вызов, не так ли?

Тот кивнул, не осмеливаясь заговорить.

– Возможно, через некоторое время вы получите новые распоряжения на мой счет, однако до сих пор у вас не было времени свериться с терминалом.

Человек снова кивнул.

– А значит, вы вообще не вызывали старшего.

Дежурный бросил на начальника безнадежный взгляд.

– Таким образом, ваш командир не будет рисковать своей жизнью, пытаясь преградить мне доступ в кабину. Это ведь хорошая новость, верно?

Не дожидаясь ответа подчиненного, бледный до синевы начальник молча удалился, почти припустив бегом.

– Проход С, седьмая кабина, – хрипло выдавил наконец дежурный.

Изображение Эда уже сформировалось, когда Боэмунд зашел в кабину. Он быстро устроился в кресле, стоящем в центре круга связи.

– Здравствуй, Эд. Приношу нижайшие извинения за опоздание. Мне пытались помешать переговорить с вами.

– Здравствуйте, Боэмунд. Не беспокойтесь, я уж подумал, что меня заставят прождать здесь несколько часов, а потом дадут знать, что вы не можете выйти на связь.

– На самом деле именно так все и могло обернуться. Ну, дорогой мой, сообщите мне хорошие новости! Ваше обращение к королевскому генеральному контролеру возымело результат?

Кончиками пальцев Эд пригладил бороду. Боэмунду он показался усталым.

– Он его даже не принял.

– Но это незаконно! – воскликнул князь.

– Незаконно? У нас монархия; все, что делает король или его генеральный контролер, неизменно законно.

Боэмунд нахмурился:

– Это тяжелый удар.

– На самом деле рассмотрение ходатайства все равно было бы отложено. Надо сказать, генеральный контролер неплохой человек. Мы когда-то были знакомы и хорошо относились друг к другу. Так что он оказал мне честь, приняв в частном порядке, чтобы сообщить плохую новость. Честно говоря, ему ничего не оставалось, кроме как отклонить мою просьбу.

– И я так думаю, – согласился Боэмунд. – Король не желает рисковать и сталкиваться с Робертом лоб в лоб. Судя по тому, как герцог Нормандский идет в гору, в скором времени он сможет составить военную конкуренцию своему суверену. Крайне опасная ситуация для Филиппа Девятого.

– Именно так. Поэтому, боюсь, мне придется смириться с тем, что я все потеряю. Королю нет никакого смысла поддерживать старого аристократа без денег и армии вроде меня против такого гиганта, как Монтгомери.

Лицо Эда сильно осунулось. Он выглядел изможденным, как никогда.

– Мне так жаль, – пробормотал Боэмунд. – Если бы вдобавок я не был так далеко… Хотите, я свяжусь с управляющим моим имением в Италии? Для меня будет радостью принять вас у себя, если дело обернется плохо.

– Очень великодушно с вашей стороны, дорогой Боэмунд. На данный момент ситуация не настолько серьезна, чтобы я задумался об изгнании. Но кто знает? Не исключено, что в один прекрасный день мне придется на это решиться – по крайней мере, чтобы защитить близких.

– Моя дверь всегда открыта для вас. Только скажите.

Старик с улыбкой кивнул:

– Я знаю, Боэмунд. Спасибо. Но я хотел поговорить с вами по другому поводу. Во время той беседы с генеральным контролером он мне обиняком дал понять, что дезертирство Танкреда вызвало глубокие потрясения в верхних эшелонах крестового похода. Он был крайне уклончив и не сказал ничего конкретного, но, полагаю, хотел намекнуть, что некоторые бароны могут поплатиться за свою умеренную позицию. Кто знает, не готовится ли крупномасштабный заговор, направленный против некоторых из вас?

– По сути дела, – нахмурившись, произнес Боэмунд, – назначение Роберта в качестве Praetor полностью поменяло расстановку сил среди военачальников. Каждый перешел в глухую оборону и не доверяет остальным.

– Меня это не удивляет. Теперь, когда Петр Пустынник пал, никто не чувствует себя в безопасности.

В глазах князя Тарентского промелькнул гнев.

– Разумеется, – согласился он, – но Петр не был сеньором. Он ничего не понимал ни в войне, ни в политике. Он не имел никакой поддержки, а главное, у него не было никакой армии. Свалить барона будет не так просто…

– Не сомневаюсь, дорогой Боэмунд. Не родился еще тот, кто свалит вас. Короче, я так и думал, что вы в курсе этих зловредных происков, но решил, что лучше предупредить вас.

– Спасибо, Эд. Хотя у вас самого сейчас полно забот, вы все же нашли время озаботиться моей судьбой.

Старый воин поднялся со стула и улыбнулся:

– Весьма огорчительно, что еще не придумали тахион-кабину, которая позволила бы обменяться рукопожатием, я с такой признательностью пожал бы вашу.

Прежде чем исчезнуть в дожде световых помех, Эд улыбнулся в ответ.

Разумеется, Боэмунд Тарентский заметил новые подковерные интриги в высших кругах власти и относился к ним с самым пристальным вниманием. Если еще несколько недель назад направленная против сеньора крестового похода подрывная деятельность была немыслима, то сегодня, после падения Петра Пустынника и взятия святилища, соотношение сил и средств значительно переменилось. Война будет выиграна, это всего лишь вопрос времени, и исключительная эффективность, с какой была захвачена столица, служила тому доказательством. А значит, штаб теперь мог себе позволить арестовать некоторых сеньоров и раздробить их контингенты.

Случись нечто подобное на Земле, в худшем случае их войска, никого не спрашивая, просто прекратили бы сражаться и разошлись по домам. Но здесь, на Акии Центавра, об этом не могло быть и речи. Солдаты будут вынуждены остаться и продолжать служить крестовому походу!

От собственной беспомощности Боэмунд впадал в ярость.

Впрочем, не он один. Несколькими днями раньше Годфруа Бульонский украдкой подошел к нему в Генеральном штабе и тихо сказал, что хотел бы тайно переговорить с ним на тему, имеющую жизненно важное значение. Боэмунд кивнул, и мужчины разошлись, чтобы не привлекать к себе внимание, но с тех пор больше не общались. Граф Бульонский знал, что за ним следят, и за Боэмундом тоже.

Они должны быть очень осторожны. Времена политических комбинаций закончились, пришел черед поножовщины.

* * *

7 декабря 2205 ОВ

Когда Льето вернулся из разведки, возбуждение, написанное на его физиономии, не оставляло сомнений в том, что он увидел.

– Они там! – заявил он, утирая мокрый от пота лоб. – В полукилометре отсюда. На глаз особей восемьдесят – сто.

Ну вот, началось, мгновенно мелькнуло у меня в голове. Теперь деваться некуда.

Неделю назад, с самого начала нашего странствия, у меня появилось множество поводов горько пожалеть, что я вызвался сопровождать двух солдат. Выслеживание этого чертова каравана атамидов оказалось делом совершенно выматывающим. Твою мать, я биопрограммист, а не солдат! Только военным может нравиться жизнь в таких суровых условиях. Ежедневно сотни километров в кабине багги, ледяные ночи пустыни и единственное убежище – жалкая палатка, не защищающая даже от редких насекомых, живущих на поверхности; каждое утро я подсчитывал новые укусы – или бог знает, что уж там было, – которыми меня наградили несколько часов плохого сна.

Зато Танкреду и Льето все трудности были нипочем. Хуже того, судя по их виду, они были им в кайф!

Вечером того дня, когда состоялась судьбоносная дискуссия в Котелке, мы провели долгие часы за центральным пультом, роясь в военных сообщениях. Танкред хотел получить доступ ко всей информации о местонахождении караванов бежавших атамидов.

Спутниковые данные и отчеты перехватчиков позволяли армейцам установить приблизительную дислокацию скрывающихся атамидских отрядов, спешно уходящих из зоны боев. Армия уже провела несколько обстрелов наиболее многочисленных караванов, но остальные рассеялись на такой большой территории, что их уничтожение бомбардировками перестало иметь смысл.

Я не понимал, что именно Танкред может углядеть во всех этих мелькавших перед его усталыми глазами аэрофотосъемках. По мне, так они все были одинаковыми. А он внезапно указал на одну из них и сказал:

– Вот эта!

– Почему она, а не предыдущая или следующая? – недоумевал я.

– Потому что… Скажем, я доверяю своей интуиции.

– Тысяча семьсот пятьдесят километров к востоку, – бросил Паскаль, читая пояснительные заметки на спутниковой фотографии. – Не сказать, что по соседству. И больше половины маршрута по песчаной пустыне. Танкред, ты уверен, что не хочешь выбрать какую-нибудь другую?

– Совершенно уверен.

– А по мне, – заключил я, подавляя зевок, – что эта, что любая другая – один черт.

Весь следующий день ушел на различные приготовления; мы в точности следовали советам солдат, которые куда лучше знали, какие припасы необходимы для такого рода экспедиции. Нас было девять, значит пять багги. Поскольку в багги только два места, кому-то придется вести в одиночку. А так как не нашлось желающих взвалить на себя этакое ярмо на все время поездки, то было решено, что мы поведем пятую машину по очереди.

К своему большому сожалению, солдаты не могли отправиться на першеронах; эти верховые аппараты нельзя было использовать на слишком песчаных почвах. Кстати, Танкред облачился в простой усиленный комбинезон – как тот, что был на мне у святилища. Его экзоскелет не работал – и пока никто не смог его починить, – но в любом случае, как Танкред доверительно нам сообщил, раз он не собирался сражаться, то все равно не надел бы его, даже если бы тот был в полном порядке. Он посоветовал и Льето поступить так же, фламандец долго колебался, но в конце концов дал себя убедить. Когда мы встретимся с атамидами, лучше нам как можно меньше походить на солдат.

И все же мы взяли по винтовке Т-фарад на человека.

Остальные, хотя среди них были отчаянные скептики, помогли нам собрать и упаковать провизию и оборудование. Танкред хотел отправиться в путь уже на следующее утро, чтобы караван не ушел еще дальше. Даже Игнасио, большой любитель экономить усилия, не увиливал от работы и сделал все, чтобы отряд был готов вовремя.

Между тем я тайком переговорил с Танкредом по поводу нашего механика. Вопрос стоял так: следует ли мне воспользоваться своей властью, чтобы помешать Игнасио присоединиться к нам? Наша миссия и без того будет достаточно трудной и опасной, так стоит ли обременять себя записным смутьяном? Хотя, по существу, Танкред был со мной согласен, он склонялся к тому, что запрет на участие в экспедиции скорее создаст проблемы, нежели решит их. Да, вполне вероятно. И я прислушался к его мнению.

Однако некоторое время спустя один случай заставил меня пожалеть, что я последовал его совету.

В первые дни мы главным образом стремились покрыть как можно больше километров, чтобы максимально приблизиться к каравану. Находясь слишком далеко от атамидов, чтобы заботиться о скрытности, мы замедляли движение только в случаях воздушной тревоги, а иногда и вовсе останавливались. Наши друзья за пультом предупреждали, если эскадра могла пройти достаточно близко, чтобы различить поднимаемые нами облака пыли. Тогда в надежде, что пыль успеет улечься, нам приходилось срочно останавливаться и натягивать на машины камуфляжные сетки.

На третий день едва не произошла катастрофа.

Около двух часов пополудни пульт поднял воздушную тревогу и предупредил по радио все машины. По их подсчетам, у нас оставалось двенадцать минут, чтобы укрыться. Колонна багги остановилась, и все выскочили из машин, чтобы срочно натянуть сети, когда я с ужасом заметил, что головная машина продолжает движение! За рулем был Игнасио: сегодня наступила его очередь вести в одиночку.

Сильвио дал газ и рванул на полной скорости, надеясь догнать его, пока я лихорадочно пытался связаться с ним на всех мыслимых частотах. Напрасный труд, он не отвечал. Слава богу, он был никудышным водителем, и Сильвио сумел быстро его блокировать, лихо развернув свой багги прямо у него перед носом. Благодаря биноклю я увидел, как молодой итальянец выскочил из машины и, что-то крича, бросился к Игнасио. Менее шестидесяти секунд спустя они уже натянули сеть и спрятались под ней. Я последовал их примеру и присоединился к Льето, моему сегодняшнему пассажиру, укрывшись под нашим камуфляжем.

Я бы солгал, сказав, что последовавшее ожидание позволило мне расслабиться. При мысли, что могло бы произойти, если бы один из пилотов этих проклятых аппаратов заметил поднятую Игнасио тучу пыли, мое сердце колотилось о ребра. Я вдруг подумал о Клотильде. Представив, что я мог ее потерять, когда мы едва нашли друг друга, я ощутил смертный холод. Какого дьявола я не дал кому-нибудь другому впутаться в эту безумную затею? Тогда ей не пришлось бы следовать за мной, и вместо того, чтобы на пару рисковать жизнью в этой экспедиции, мы смогли бы укрепить нашу зарождающуюся связь в относительной безопасности убежища.

К счастью, в тот день дул восточный ветер, и пыль рассеялась до того, как над нами с апокалиптическим грохотом пронеслись перехватчики.

Бесполезно говорить, что потом Игнасио пришлось пережить не лучшие четверть часа. Я устроил ему королевский разнос за его безответственность, напомнив, что он вправе творить любую хрень, какая только придет ему в голову, пока рискует только своей жизнью, но если он намеревается снова поставить под удар всю группу, то я без малейших колебаний брошу его одного в пустыне.

Понимая, что настроил всех против себя, он стал тише воды ниже травы, униженно попросил прощения и обвинил во всем контактный разъем шнура от своего радио, который без его ведома отсоединился из-за какого-то особенно сильного толчка. Ну да, ну да! Утром, отправляясь в путь, этот тюфяк наверняка забыл проверить подключение.

Начиная с пятого дня, мы стали продвигаться осторожнее. Мы заметно приблизились к каравану, и было не исключено, что атамидские воины патрулируют даже за сотни километров вокруг своей стоянки. К тому же мы теперь ехали практически по песку. Для багги это не составляло проблем, но за нами поднимались тяжелые желтые песчаные облака, хоть и не такие высокие, как пыльные, но все равно заметные издалека. Так что пришлось замедлить ход.

Льето, который был отличным следопытом, не желал доверяться исключительно спутниковым данным и уверял, что, судя по следам на песке, караван гораздо ближе, чем мы думаем. Лично я не понимал, как он может делать какие-то выводы на основе почти стертых отпечатков на почве, однако я уже научился доверять двум нашим дезертирам.

Ночью, сидя возле портативного обогревателя, если не находили поблизости лесистого провала, позволяющего разжиться дровами для костра, мы по двое несли караул, сменяясь каждые три часа. Вечером седьмого дня мне выпало дежурить с Танкредом. Нам повезло: мы обогревались настоящим огнем, а не унылым маленьким аппаратом, который испускал лишенное запаха ничтожное тепло и не давал никакого света. Ничего похожего на мягкий успокаивающий отблеск углей, гревших нас в этот вечер.

Мы укутались в атермические[24] одеяла, не забыв приоткрыть их со стороны огня, чтобы вбирать как можно больше тепла.

– Ну вот, стемнело, значит скоро отморозим ноги, – проворчал я, делая вид, что всем недоволен. – Эта твоя экспедиция мне уже здорово осточертела! Как подумаю, что мог бы сидеть себе спокойно в пещерах, днем в прохладе, ночью в тепле.

– Честно говоря, когда за день из меня выходит десять литров пота, – ответил Танкред, – мне трудно себе представить, что дома сейчас декабрь и стоит собачий холод.

– Я даже уверен, что у нас в Верноне[25] идет снег!

– В Верноне? Я и забыл, что ты тоже почти нормандец.

– Почти нормандец… Чего только не наслушаешься! Напомню тебе, что Эр всего в тридцати километрах от Эврё; если смотреть с расстояния в четыре световых года, то это совсем не много!

Нормандец расхохотался, но тут же сдержал смех, чтобы не разбудить спящих в палатках вокруг нас товарищей.

Последующие часы мы провели в тихой беседе, рассказывая друг другу, как жили до мобилизации, вспоминая родные края, семьи и мечтая о том, что бы мы делали, если бы однажды вернулись на Землю.

Несмотря на усталость и холод, это было приятно. С тех пор как мы помирились, у нас еще не было случая провести вот так вместе несколько часов, только вдвоем, и просто общаясь друг с другом, а не строя планы очередной операции.

Потом, мало-помалу, и тон, и темы стали серьезнее. Танкред даже признался, что мучается из-за разрыва с Клориндой, о чем я даже не подозревал. Эта женщина всегда казалась мне до крайности высокомерной и категоричной, но я понял, что, несмотря на огромные различия между ними, экс-лейтенант все еще горячо ее любит. Несмотря на свою природную сдержанность, в этот момент я испытывал искреннее сочувствие к страданиям друга. Думаю, мои новые отношения с Клотильдой делали меня более восприимчивым к этой теме.

Потом разговор коснулся нынешней экспедиции и наших шансов на успех. Я признался, что во время бурной дискуссии в Котелке поддержал его скорее из принципа, чем из убежденности, потому что, учитывая разделяющую нас культурную пропасть, а главное, после того, как наши истребили сотни тысяч местных, я совершенно не верил в возможность заключения союза с атамидами.

– Тогда почему ты вызвался добровольцем? – удивился Танкред.

– Не знаю. Может, потому, что верю в тебя. Впрочем, мне всегда нравились безнадежные дела, великие идеалы, но никогда не хватало смелости всерьез отстаивать то, что я считал правильным. Я допустил, чтобы меня мобилизовали против моей воли, я терпел унижения и плохое обращение, я поставил свои знания на службу неправому делу; я не мог бы перечислить все мелкие трусости, которые совершил. Пора бы уже изменить эту тенденцию, не находишь? Вдобавок ты выглядел таким убежденным, таким… осененным.

В огне что-то громко треснуло, и к небу взвился сноп искр.

– Прости, тебе наверняка не нравится, что я считаю тебя фанатиком, – усмехнулся я.

– Нет, меня это не смущает. Кстати, ты не так уж далек от истины…

Я высунул нос из одеяла, в которое был укутан, и бросил на друга заинтригованный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Есть кое-что, о чем я вам не сказал. Я ни с кем об этом не говорил, даже с Льето, потому что мне было неловко, но мне кажется, будет честнее, если я расскажу тебе.

Он на мгновение запнулся. Я осмотрительно помалкивал.

– Вот уже несколько месяцев, – продолжил он, снова уставившись в пустоту, – мне снятся сны. Сны… сбивающие с толка. Не из тех, которые сразу отправляют тебя на кушетку психоаналитика, и не кошмары. Нет, эти сны… как будто вовсе и не сны. Можно подумать, кто-то или что-то отправляет мне послания.

Не скрою, у меня в желудке зашевелился тревожный комок.

– Послания? Ты серьезно?

– Я знаю, на что это похоже. Поверь, если бы я услышал нечто подобное от кого-то другого, то физиономия у меня стала бы точно, как у тебя. Да я и сам долго не мог это принять. Но теперь я совершенно уверен: именно этот голос, который использовал мои сны, чтобы говорить со мной, и привел сюда. И я уверен, что это голос атамида.

– Атамида!

– Да. Потому-то я и хочу с ними встретиться. Где-то на этой планете есть некто, пытающийся связаться со мной. Если мне удастся его найти, все станет возможным.

– И этот голос сказал тебе отправиться на встречу с атамидами? И по его подсказке ты выбрал именно этот караван?

– Не совсем. Скажем, он подтолкнул меня следовать своему чутью, доверять самому себе. К соображениям, которые я излагал неделю назад в Котелке, пытаясь убедить вас следовать за мной, я пришел путем логических выкладок, простой констатации фактов. Но именно новая вера в себя позволила мне набраться духа, чтобы осмелиться предложить вам это. Иначе не думаю, чтобы я решился.

Прошли долгие минуты, прежде чем я обрел дар речи. В одной из палаток кто-то закашлялся и прочистил горло.

– Это… поразительно, – наконец проговорил я. – Но по сути, на этой планете все поразительно. Кто знает, какие еще странности приберегла для нас Акия? В конце концов, атамид, изъясняющийся снами, – это не больший бред, чем запихнуть миллион человек в судно длиной в два километра и отправить их уничтожать единственную известную нам внеземную цивилизацию.

Танкред улыбнулся. Я знал, что дело не в моей слабенькой шутке – просто, поделившись своей тайной и увидев, что я ему поверил, он почувствовал облегчение. Ему это было необходимо. И меня это глубоко тронуло.

– Не знаю, куда нас заведут приближающиеся события, – сказал я, и глаза у меня заблестели, – но, что бы ни случилось, буду счастлив прожить их вместе с тобой.

Новость, которую принес Льето, переполошила всю группу.

Это было на восьмой день нашей поездки, во время обеда.

Все собрались под большим тентом, натянутым между четырьмя багги, где, несмотря на тень и множество увлажнителей, которые мы прихватили с собой, задыхались от жары.

– Сотня особей? – задумчиво повторил Танкред. – Больше, чем я предполагал. Их воины наверняка будут на взводе.

– Думаешь, лучше отступиться? – спросила Клотильда. – Мы можем попросить пультовиков подыскать другой караван.

– Нет, я… считаю, что лучше придерживаться моего первоначального плана.

Он встал и повернулся к Льето.

– Отведи нас туда. Посмотрим, на что это похоже.

Мы еще не закончили обед, но любопытство пересилило голод. Каждый прихватил оружие, и мы пошли за Льето. Поскольку не могло быть и речи о том, чтобы подъехать на трескучих багги, мы пошли пешком, пробираясь между поблескивающими дюнами вслед за фламандцем, который, казалось, прекрасно ориентировался в этом кварцевом лабиринте.

Минут через двенадцать он жестом велел нам не шуметь, после чего взобрался на вершину дюны, преодолев последние метры ползком. Мы последовали его примеру – но не с таким проворством, дюна достигала почти тридцати метров в высоту, – и вскоре уже все лежали на животе на гребне песчаной горы, не высовывая носа и только осторожно поглядывая вниз.

Они были там.

И произвели на меня куда большее впечатление, чем я предполагал.

Солдаты уже встречались со многими атамидами – и даже очень близко, – но мои товарищи и я сам в реальности видели их впервые. А обнаружить другую мыслящую расу – это, надо признать, событие.

Здесь действительно располагалась их стоянка. В образованной несколькими гигантскими дюнами впадине стояло около тридцати палаток кубической формы, расположенных четко в порядке, немного напоминающем вписанную в круг букву W. В бинокль я разглядел, что боковые полотнища палаток, сделанные из чего-то вроде плотного бордового войлока, задуманы так, чтобы их можно было поднять и закинуть на крышу. Таким образом, поднятые, они не мешали свободной циркуляции воздуха, наверняка обеспечивая приемлемую температуру днем, а вечером, опущенные, служили надежной защитой от ночного холода.

В тот момент мы видели только широкие цветные квадраты семь на семь метров, каждый из которых был натянут между восемью деревянными стойками, украшенными изящной резьбой и при помощи тросов надежно закрепленными в песке. Пол внутри был устлан многочисленными коврами, а вот мебели я почти не разглядел. Может, собираясь бежать, они не успели прихватить с собой хоть что-то, подумал я.

Поодаль я с содроганием обнаружил то, что, вероятно, служило «транспортным средством» каравана. В сторонке отдыхали внушительные существа желто-красного цвета (они почти сливались с песком), слегка напоминающие бесхвостых ящериц, только вот я никогда не слышал о ящерицах больше двенадцати метров в длину, да еще и оснащенных шестью лапами. Их спины украшали странные пластины, напоминавшие чешую, а бока и животы покрывали свисающие до самой земли длинные светлые волосы. Я сразу понял, что именно это руно на брюхе и стерло почти все следы на песке – не последнее преимущество для пустившегося в бегство племени.

Я насчитал всего восемнадцать таких тварей, что позволяло предположить, что они могут нести или тащить очень тяжелый груз.

В загонах рядом с палатками виднелись и другие животные. Они немного напоминали мелких свиней. Шкура у них была бурая, а ноги забавно расширялись в основании.

Что до самих атамидов, я затруднялся сказать, сколько их было. Прикидка Льето казалась верной, их было как минимум около сотни. Оглядев лагерь в бинокль, я насчитал примерно двадцать воинов, некоторые были ранены. Среди остальных, которых Танкред называл гражданскими, были взрослые, несколько стариков и много детей. По крайней мере, так я их определил для себя, основываясь на человеческих критериях, потому что на самом деле различия в их росте и конституции могли объясняться и другими факторами.

Все были заняты разными делами, которые показались мне весьма схожими с тем, что можно наблюдать в человеческом лагере.

Хотя Танкред засек несколько укрывшихся в окружающих скалах часовых, нам удалось долго оставаться незамеченными, прежде чем мы спустились обратно к подножию дюны.

– Bene, – прошептал Сильвио, – мы их нашли. Что теперь?

– Совершенно очевидно, – заявил Танкред, – что, если мы спустимся все вместе и пойдем к ним, они решат, что на них напали и отреагируют соответственно.

– И что ты предлагаешь? – поинтересовался я.

– Я пойду один и без оружия.

– Ты с ума сошел! – воскликнула Клотильда. – Забыл, что ты солдат? Не исключено, что некоторые их воины сражались с тобой на фронте. Если они тебя узнают, то отыграются на тебе просто по этой причине.

– Точно, – встрял Льето. – Идти нужно мне.

– В таком случае у тебя та же проблема, – возразил Танкред.

– Тогда это должен быть один из нас, – без особого энтузиазма промямлил я. – Бесшипник.

– Нет-нет. – Танкред отрицательно покачал головой. – Не может быть и речи, чтобы кто-то из вас подвергался такому риску. В конце концов, это я подбил вас следовать за мной, значит мне и делать первый шаг им навстречу.

– Тебя убьют, – уперся я.

– Ты, конечно, прав, Альберик… – Внезапно он как будто заколебался, но тут же взял себя в руки. – Но ты знаешь, что я должен поступить именно так. Я это чувствую…

Льето был поражен.

– Ты это чувствуешь? Что еще за мистическая белиберда?

– Хм… я согласен с Льето, – в свой черед вступил Сильвио. – Что ты хочешь сказать?

– Друзья, я знаю, что вам это покажется бессмыслицей, и понимаю, что риск кажется слишком большим, но прошу вас довериться мне. В определенном смысле я уже прожил это. Я знаю, что пришел момент пойти им навстречу, и знаю также, что сделать это должен именно я.

Я понимал, что бесполезно пытаться переубедить его, особенно после того, что он доверил мне накануне вечером.

– Ладно, но хоть иди в усиленном комбинезоне, – вздохнул я.

– Нет. Ни оружия, ни комбинезона. Он слишком напоминает легкие боевые доспехи, которые носят некоторые солдаты. С оружием я умру, без оружия буду жить. Я должен обнажиться.

Вопреки моим опасениям, никто не принял его за блаженного. Конечно, некоторые озадаченно переглядывались, когда он снимал комбинезон, но остальные восприняли эту необъяснимую убежденность как данность. В любом случае никто из нас не испытывал желания настаивать, пытаясь занять его место. За исключением Льето, разумеется. Но по его лицу я видел, что и он не надеется заставить нашего друга уступить.

Как только Танкред остался в рубашке, полотняных штанах и одолженном Клотильдой платке, который он повязал на голову, чтобы защититься от солнца, мы снова поползли на вершину гигантской дюны. Там Танкред, казалось, заколебался, почти готовый отступить, потом закрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал:

– Главное, что бы ни случилось, не вмешивайтесь. Даже если вы станете свидетелями странных событий.

– Странных? – откликнулся я, совсем сбитый с толку. – Каких, например?

Его взгляд снова был обращен куда-то в пустоту.

– Не знаю, – только и ответил он.

А потом Танкред встал, и при мысли, что теперь он весь на виду у атамидских воинов, мое сердце рванулось из груди. Он шагнул по другую сторону гребня и стал спускать по склону, скользя по волнам песка навстречу своей судьбе.

* * *

Срочный выпуск на НВ девять![26] Мы прерываем все наши программы и передаем официальное заявление Praetor peregrini и главы армий девятого крестового похода, герцога Нормандского и графа Руанского Роберта де Монтгомери:

– Правоверные Новой христианской империи, Milites Christi благородной армии крестоносцев! Я, Роберт де Монтгомери, предстаю сегодня перед вами, ибо его святейшество Урбан Девятый, возродивший Dominium Mundi, оказал мне великую честь, дозволив возвестить urbi et orbi[27] чрезвычайную новость.

Как вы все знаете, миссионеры, открывшие нам путь в новый мир четыре года назад по постоянному времени, обнаружили христианское святилище, в котором хранились человеческие останки, завернутые в саван и увенчанные терновым венцом. К несчастью, пусть даже миссионеры быстро прониклись глубокой уверенностью, чудовищная резня, устроенная неверными, помешала им провести объективные исследования, которые могли бы, не оставив места для сомнений, подтвердить, что это захоронение действительно является могилой нашего Спасителя, Господа Иисуса Христа.

Но теперь ученые контингента, специально прилетевшие на «Святом Михаиле» вместе с армией крестоносцев, представили окончательный, не единожды проверенный отчет, содержащий результаты проведенного с должным почтением исследования реликвий, найденных в святилище Акии. И сегодня я могу с полным основанием заявить вам, моим братьям по оружию, собравшимся на неизведанной земле, как и всему христианскому миру, что тело того, кто был погребен здесь, содержит ДНК человеческого типа, а не атамидского! К тому же, оставаясь человеческим, его геном происходит от необычайно чистой матрицы, то есть идеальной генетической модели, неподвластной никаким искажениям и изъянам, которые на протяжении веков обеднили и извратили нам подобных.

Итак, совокупность этих фактов, подтвержденных исследованиями in situ[28], позволяет мне с глубоким волнением и абсолютной уверенностью утверждать, что да, братья мои, мы нашли, а затем освободили от неверных последнее место упокоения Христа!

Часть четвертая

Х

Система альфы Центавра, Акия

7 декабря 2205 (Относительное Время)

Волны жара, поднимавшегося к вершине дюны, захлестывали Танкреда с равномерностью метронома, безжалостно напоминая, что на нем нет экзоскелета. Он не мог припомнить, когда еще чувствовал себя таким уязвимым – посреди пустыни, в одной только полотняной одежде идущий навстречу вражеским солдатам.

Склон становился все более пологим, и первые атамиды были уже всего в сотне метров. Маленького роста, не выше метра двадцати, они забавлялись, бегая и прыгая в скалах. Очевидно, это были дети. Удивленный, что они его еще не заметили, Танкред понял, что солнце, бьющее ему в спину, наверняка создавало оптические помехи, если смотреть в его сторону с уровня земли.

Как и воины, эти атамиды были гуманоидами, покрытыми чешуйчатой кожей. Однако на этом сходство и заканчивалось. Никаких крупных переливчатых чешуек или тонких перьев, только выделяющиеся на фоне зеленоватой кожи серые узоры на теле, похожие на мраморные разводы.

Но голова была совсем другая. Обтекаемой формы, а вовсе не отчетливо пирамидальной, как у солдат. Высокий лоб, ноздри посреди безносого лица, два черных, очень широко расставленных глаза без следа белков, до удивления человеческий рот и непомерно широкий подбородок, как бы подчеркивающий весь ансамбль, – вот каким стало первое впечатление Танкреда, наконец-то увидевшего вблизи атамида другого вида, отличного от воина. Крики и визги, долетавшие из группы, никого бы не удивили в детском садике на Земле.

Опасаясь, что, если он незамеченным слишком близко подойдет к детям, то, увидев его, они решат, что на них напали, и в панике кинутся к лагерю, Танкред постарался дышать громче, чтобы его услышали. Нет ничего заразительнее паники, и у него не останется ни единого шанса выжить, если все потеряют голову.

К несчастью, поглощенные игрой юные атамиды не обращали внимания на издаваемый им легкий шум. Осознавая комичность ситуации, Танкред покашлял, как сделал бы, застав парочку целующихся любовников, не подозревающих, что за ними наблюдают. Внезапно один из детей повернул голову в его сторону. Их разделяло не больше тридцати метров.

Реакция была мгновенной. Юный атамид пронзительно завопил, и его товарищи вздрогнули, словно их ударило током. Мгновением позже они со всех ног мчались к лагерю, испуская громкие тревожные крики.

Танкред с трудом сглотнул. Отступать некуда. Если он передумает и решит вернуться обратно, его поймают, прежде чем он доберется до вершины дюны. Кстати, несколько воинов уже бежали к нему.

Некоторые выскочили из лагеря, другие – покинули свои скрытые сторожевые посты. Итого семь вооруженных атамидов ринулись к нему с леденящим кровь воем. Решимость Танкреда дала трещину, и он остановился. Он находился там, где несколько мгновений назад играли дети, метрах в ста от лагеря.

Менее чем через тридцать секунд воины будут рядом. И совершенно очевидно убьют его.

Без оружия ты будешь жить. С оружием ты умрешь.

Без оружия он был уязвим. Но существует ли более ясное предложение мира, чем уязвимость?

Теперь ужасающие существа были всего в двадцати метрах. Отблески солнца на белых лезвиях их копий ослепили Танкреда. Тогда в знак мирных намерений он поднял руки и широко развел их, показывая, что они пусты, после чего, сам не зная почему, закрыл глаза и откинул голову назад, полностью сдавшись на милость атакующих.

При виде столь необычного поведения воины, похоже, заколебались и замедлили шаг. Вместо того чтобы нанести удар, они окружили безоружного человека и подняли свои длинные копья, явно готовые сразить его при первом же подозрительном движении. Один из них, крупнее остальных, с ярко-оранжевым гребнем, который придавал ему особенно грозный вид, произнес какую-то непонятную фразу. Во время сражений Танкреду уже приходилось слышать этот странный обрывистый язык, прерываемый большим количеством придыханий. Другой воин ответил Оранжевому Гребню, потом второй.

Они не знают, как реагировать, подумал Танкред. По крайней мере я еще жив!

Исходящий от них специфический запах воскресил в памяти резню на поле боя. Не выдержав, он рискнул открыть глаза и выпрямить шею.

Его окружали семь атамидов. Семь свирепых солдат, устремивших на него горящие яростью глаза. Лейтенант ощущал их желание нанести удар, воткнуть свои копья в тело врага, растоптать его и разорвать в клочья, но что-то их удерживало. Явно возбужденные неутоленной жаждой крови, они обменивались короткими злобными фразами.

По неизвестной причине один из них, должно быть, приказал не убивать человека, а остальным не хотелось подчиняться. Однако именно того атамида, который, по всей видимости, командовал группой, сильнее остальных сжигало желание разделаться с пришельцем.

Следовало что-то предпринять.

– Я… Я не вооружен.

Хотя горло перехватило, ему удалось выговорить это спокойным голосом. Атамиды мгновенно прекратили спор и повернули к нему жуткие лица, как если бы забыли, что добыча, которую они держат на прицеле, тоже обладает даром речи.

– Вам нечего бояться меня.

Понятное дело, что им нечего меня бояться, мысленно посмеялся он над собой. Без экзоскелета и оружия я наверняка кажусь карликом рядом с ними.

– Я знаю, что вы меня не понимаете, но мы должны…

– Я тебя понимаю.

Танкред вздрогнул. Один из них только что обратился к нему, да еще и на его языке!

Он был убежден, что никто из воинов не произнес ни слова, но голос прозвучал совсем близко.

Он огляделся вокруг на случай, если от него ускользнуло присутствие еще одного атамида, но их было семеро.

– Ты не такой, как другие.

Танкред снова вздрогнул. Голос звучал так близко, что ему показалось, будто кто-то шепчет ему на ухо.

– Ты пришел не убивать.

В полной растерянности нормандец обшарил взглядом окружающий пейзаж, всматриваясь в дюны, скалы и даже палатки вдали, где столпились атамиды, наблюдавшие за сценой с безопасного расстояния. Через несколько мгновений он заметил, что один из них держится в стороне, сидя по-турецки на высоком камне. Одетый в простую тунику, он держал на коленях длинную резную трость. Над ним, чтобы обеспечить ему тень, между тремя столбами был натянут кусок ткани. Этот атамид выглядел очень старым.

И тогда Танкред разглядел одну деталь, от которой у него перехватило дыхание.

Линии!

Линии, сходящиеся к старому атамиду!

Следы, оставленные на песке бегущими детьми, каменные наслоения, морщины, впечатанные ветром в поверхность дюн, и даже направление копий воинов, – увиденные с того места, где находился Танкред, все элементы слагались в линии, соединяющиеся в одной точке: на старом атамиде, сидящем на камне.

Следуй линиям…

Сложившаяся картина была так отчетлива, что не могло быть и речи о случайности.

Следуй линиям…

В изумлении Танкред замер, но его сердце оглушительно колотилось. Что он должен делать?

– Твой разум открыт, – услышал он снова в самом ухе.

Хотя старый атамид оставался неподвижен, Танкред был уверен, что говорит с ним именно он.

– Я пришел как друг… – начал он было и замолчал.

Обманутый близостью голоса, он заговорил, как обычно. Спохватившись, он сложил руки рупором и закричал старику, по-прежнему сидящему вдали на камне.

– Я пришел как друг, чтобы встретиться с атамидским народом!

От его крика солдаты вокруг него вздрогнули и снова вскинули копья. Как и в первый раз, их, должно быть, остановил властный приказ, которого Танкред не услышал, и они опять с недовольством опустили оружие. Их командир проговорил еще несколько непонятных фраз, после чего злобно развернулся и отправился обратно в лагерь. Танкред хорошо знал воинов, пусть даже атамидских, и этот отреагировал точно так же, как любой солдат, получивший приказ, который ему совсем не по нраву. И не надо быть ясновидящим, чтобы понять, что ему запретили прикасаться к человеку. И единственным, кто мог отдать приказ, был старый атамид. А поскольку сам Танкред ничего не слышал, он предположил, что у них имеются иные способы связи, кроме голосовых. Но это не объясняло, каким образом старик может говорить на его языке.

Шесть оставшихся воинов выстроились вокруг него в два ряда.

– Следуй за ними, – услышал Танкред.

Солдаты повернулись к старику, и Танкред понял, что не ошибся.

Когда он уже собирался двинуться с места, Танкреду вдруг показалось, что у него в черепе зашевелился червяк! По крайней мере, возникло такое ощущение. И оно было столь отчетливым, что он лихорадочно запустил руки в волосы, чтобы избавиться от чужака, но тщетно. И снова солдат встревожили неожиданные реакции человека. Теперь он выплясывал на месте, дергая руками!

Внезапно поняв, что червяк, очевидно, воображаемый, Танкред прекратил попытки изгнать его и постарался успокоиться. На самом деле он догадался, что кто-то роется в его сознании! Это казалось невозможным, но, как сказал Альберик несколько дней назад, на этой планете все поразительно.

Шевеление, которое он ощущал в своих извилинах, беспокоило, но не было таким уж неприятным. Будто кто-то медленно проводил пальцами по поверхности вместилища, чтобы уловить его форму и структуру.

Голос снова прошептал:

– Если твои друзья, как и ты, оставят оружие, они тоже могут прийти.

Пульс Танкреда участился.

Он может читать мои мысли!

Простое воспоминание о спутниках, спрятавшихся на вершине дюны, сообщило старому атамиду, что они там. В этот момент он осознал, что, возможно, недооценил всех трудностей вступления в подобный контакт. Как знать, на что способны некоторые атамиды? Однако отступать было слишком поздно.

Несмотря на свои колебания при мысли, что заставит товарищей пойти на неоправданный риск, он все же смирился с необходимостью связаться с Льето по мессенджеру.

– Танкред! – воскликнул тот. – Черт побери, да что происходит? Мы всё видели сверху. Что на тебя нашло, почему ты так задергался? Они на тебя что-то накинули или как?

– Нет, все в порядке, успокойся. Я… потом тебе расскажу.

– Хочешь, чтобы мы вмешались? Тебе нужна помощь?

– Ни в коем случае. На самом деле они знают, что вы там, и предлагают вам присоединиться ко мне.

– Что? Ради всех святых, ты сказал им, что мы здесь?

– Конечно нет! Они… догадались.

Ему не хотелось еще сильнее тревожить Льето, сообщая слишком много странных подробностей.

– А вдруг это ловушка, – возразил тот. – А вдруг, едва мы окажемся внизу, нас всех разделают, как курей.

– Да знаю я, знаю!

Танкред чувствовал себя меж двух огней. Сам он хотел пойти на встречу со старым атамидом, но мысль рисковать жизнью друзей ему претила. Воины вокруг него беспокоились, все это слишком затягивалось, требовалось принять решение. И он рискнул довериться своему чутью.

– Да, может, там ловушка, – продолжал он. – Но я так не думаю. Пусть те, кто готов последовать за мной, спускаются сюда без оружия, и пусть на всякий случай хоть один из вас останется наверху, чтобы прикрыть нас, если что.

Мера была чисто символическая, потому что, если возникнет проблема, одного человека не хватит, чтобы защитить их с вершины гребня. Но иногда символов достаточно, чтобы успокоиться.

– Минутку, – попросил Льето, – я посоветуюсь с остальными.

Танкред отчаянно потел. Платок, которым Клотильда повязала ему голову, до сих пор помогал не потерять сознание, но не стоит затягивать ситуацию. Центаврийское солнце превращало песчаную поверхность в настоящую жаровню. А вот атамиды вроде не испытывали ни малейшего дискомфорта, несмотря на то что оставались без всякой защиты. К счастью, Льето связался с ним меньше чем через минуту.

– Мы сейчас спустимся, – только и сказал он. – Все согласились прийти, кроме Игнасио, который предпочел остаться наверху и прикрывать нас.

Прикрывать нас, не смеши! – невольно хмыкнул про себя Танкред. У него просто кишка тонка пойти, вот и все.

И тут же пожалел о своей низкой мысли.

– Предупреди своих новых дружков, что мы сейчас будем, – снова заговорил Льето. – Мне не понравится, если меня проткнет копье удивленного воина!

Через несколько мгновений Танкред увидел, как его спутники перебираются через гребень дюны и спускаются к ее подножию той же дорогой, что и он. Чтобы не вызвать песчаного оползня, они шли гуськом: Альберик во главе, за ним Анселен, Ленард, Клотильда и Номи. Замыкал шествие Льето, не спускавший глаз с атамидских воинов, которые бесстрастно наблюдали, как они приближаются.

Через несколько минут маленькая группа присоединилась к стоящему среди воинов Танкреду. Бесшипники боязливо разглядывали окружившие их инопланетные машины для убийства. Льето шепнул Танкреду:

– Надеюсь, старина, ты знаешь, что делаешь.

– Я тоже надеюсь. По крайней мере, мне удалось вступить с ними в контакт и остаться живым.

– Неплохо для начала.

Один из атамидских солдат пробурчал что-то и сделал жест копьем, недвусмысленно означавший: «Вперед!» Группа людей подчинилась и последовала за атамидами. Танкред мгновенно заметил, что они двинулись не в том направлении. Не к старому атамиду, а в лагерь!

– Подождите! – обратился он к воинам, указывая пальцем на камень старика. – Подождите, надо идти…

Но тут же умолк, увидев, что старика там уже нет. Камень опустел.

Не останавливаясь, идущий впереди атамид что-то ответил. Танкред не настаивал. Может, старый атамид ждет их в лагере.

Когда они вошли в круг палаток, почти все атамиды сбежались посмотреть на них. Не только гражданские, но и большинство солдат были здесь, с копьями в руках, готовые среагировать на первый же подозрительный жест. В отличие от воинов, гражданские ростом не отличались от людей. Короткие ноги, на которых возвышался массивный торс, делали их фигуры более приземистыми и в то же время более гуманоидными, чем у воинов, чьи нижние конечности в форме буквы S производили почти шокирующее впечатление. Как Танкред уже заметил по детям, которые первыми попались ему на пути, у гражданских глаза были полностью черными, что придавало им одновременно и бо́льшую мягкость, и бо́льшую выразительность по сравнению с воинами, наделенными ужасающими желтыми радужками.

Все они носили одежду из легкой и мягкой ткани. На детях были простые однотонные туники, а на взрослых – нечто более продуманное и изящное: они обматывали тела длинными полотнищами ткани, крест-накрест перевязывая их толстыми многоцветными шнурами, что создавало сложный плетеный узор.

Танкред быстро догадался об определенных отличиях в движениях и телосложении, свойственных разным полам. Женщины у атамидов, как и у людей, несомненно были грациознее мужчин, которые делали все возможное, чтобы выглядеть сильнее и внушительнее.

Когда группа беглецов приблизилась, атамиды расступились, образовав коридор. Танкред ожидал услышать восклицания, похожие на оскорбления или угрозы, а то и получить удары, когда будет проходить сквозь строй. Ничего подобного не случилось. Атамиды совершенно спокойно смотрели, как они идут, не выражая – за исключением воинов – никакой агрессии. Тогда лейтенант-крестоносец понял, что это подчеркнутое безразличие представляет собой их способ выразить все презрение, которое они испытывают к существам, прибывшим из другого мира только для того, чтобы их истребить. При тех же обстоятельствах люди плевали бы им под ноги.

Отряд шел, опустив головы от стыда.

Колонна остановилась перед палаткой, опущенные полотнища которой скрывали то, что было внутри. На фасадной части располагалась большая прорезь. Один из сопровождавших их воинов приоткрыл ее и знаком предложил людям войти.

Танкред заколебался, взглянул на своих товарищей, а потом решился. Чтобы войти вовнутрь, ему пришлось пригнуться.

Там оказалось на удивление свежо. Он был готов к тому, что в стоящей на солнцепеке закрытой палатке будет душно. Ничего подобного, скорее наоборот. Царящий в ней полумрак позволял лишь угадывать фигуры, сидящие на коврах или широких подушках. Когда они вошли, ожидавший внутри воин шагнул вперед и указал им место на полу. Не очень понимая, должны ли они усесться или остаться стоять, Танкред решил опуститься на колени. Остальные последовали его примеру.

Было абсолютно тихо. В воздухе стоял тяжелый запах чего-то, похожего на ладан.

Когда прорезь закрылась, Танкред почти перестал хоть что-либо различать. Он подумал, что, если атамиды обладают способностью видеть в темноте, им, возможно, не приходит в голову, что люди этого дара лишены.

Вдруг атамиды заговорили, послышался какой-то шум. Спустя некоторое время полог палатки откинули снаружи, и все зажмурились от яркого света. На противоположной стене палатки тоже подняли полотнище. Теперь опущены были только два боковых. Палатка находилась в самом центре лагеря, так что стали видны и остальные жилища, а также дюны вокруг. Встретившие пришельцев молчанием немногочисленные обитатели лагеря не обступили центральную палатку, но по-прежнему наблюдали за ними издалека. Два десятка стоящих в карауле воинов явно были готовы вмешаться при малейшей надобности.

Когда полотнища откинули, температура в палатке поднялась на несколько градусов.

Танкред сосредоточил внимание на внутреннем устройстве палатки.

Она была обставлена просто, но приятно. Несколько небольших предметов мебели, разделяющие пространство драпировки и ширмы, на полу ковры, множество подушек для сидения и, возможно, для сна. В глиняных сосудах тлели маленькие шарики сухих листьев, распространяя тот запах, сходный с ладаном, который ударил ему в ноздри, когда он вошел. Его внимание привлекли четыре одинаковых устройства, расположенные по углам палатки, но ему не удалось определить их назначение. Странный механизм, издавая легкий щелчок при каждом обороте, медленно вращал вокруг собственной оси деревянный валик с множеством выгравированных символов.

Лицом к людям сидели восемь атамидов. Среди них были два воина – один из них, тот, что преградил путь Танкреду, по-прежнему сохранял грозный вид, а другой, ростом поменьше, был покрыт впечатляющими шрамами; рядом расположились две особи женского пола, которые казались полноправными членами собрания; и, наконец, присутствовали четверо пожилых атамидов почтенного вида, возможно принадлежавшие к касте «мудрецов» – о ней упоминал армейский инструктор. Одного из них Танкред сразу узнал: старец с высокого камня.

После краткого оживления, вызванного открытием полотнищ, снова воцарилось спокойствие.

Теперь обе группы, не двигаясь и не переговариваясь, разглядывали друг друга. Танкред пристально всматривался в старого атамида, пытаясь угадать его мысли. Лишенные белков глаза мудрецов и крестьян не позволяли понять, смотрят ли они на вас или куда-то в сторону, что сильно сбивало с толку.

Через несколько мгновений Танкред повернулся, чтобы бросить взгляд на стоящего неподалеку слева от него на коленях Альберика. На лице бесшипника было написано беспокойство, зато взгляд выражал неудержимое любопытство.

Молчание уже становилось неловким, когда один из мудрецов поднялся и произвел серию медленных движений, попеременно указывая то на группу людей, то на атамидов.

Танкред истолковал их как протокольное приветствие. Затем мудрец произнес несколько слов на языке без такого количества придыханий, как язык воинов:

– Карнут’ах мелик кеник, ах’л’укинхе, ук, ук.

Хотя люди не поняли смысла, ясно было, что это вступление. Лейтенант решил, что пора перейти к делу. Он тоже приготовился заговорить, как вдруг снова услышал голос возле своего уха.

– Меня зовут Тан’хем.

Его губы не шевельнулись, однако старый мудрец с высокого камня указал на себя пальцем; несомненно, говорил именно он. Спутники Танкреда вздрогнули. Значит, они тоже услышали голос. Танкред ответил, в свой черед указав на себя пальцем:

– Меня зовут Танкред Тарентский. Для меня честь познакомиться с вами.

После чего сразу задал вопрос, который не давал ему покоя:

– Вы говорите на нашем языке. Как это возможно?

Четверо мудрецов закивали головами, как будто ждали этого вопроса. Зато женщины и воины остались невозмутимыми. Танкреду становилось все очевиднее, что только мудрецы обладают способностью к такому общению.

– Я не говорю на нем, я на нем думаю.

Танкред приподнял брови. Анселен позади него не удержался и воскликнул:

– Твою ж мать!

– Но мы обсудим это позже, – продолжил Тан’хем. – Объясните мне сначала, почему другие люди убивают нас, а вы нет.

– Если вы можете читать наши мысли, почему бы вам не найти эту информацию непосредственно у меня в мозгу? – спросил Танкред.

Вопрос был продиктован простым здравым смыслом, но его товарищи встревожились.

– Что на тебя нашло? – сквозь зубы прошипел Льето. – Ты должен проявлять уважение!

Но Тан’хем как будто не оскорбился. Двое других мудрецов, качая головами, даже повернулись к старейшине. Танкред не знал, значит ли это, что его слова позабавили их или же вызвали осуждение.

– Я не могу читать… ну, скажем, сокровенные мысли, – ответил Тан’хем. – Тем не менее я могу мысленно общаться с себе подобными. Недавно я попробовал с тобой и был удивлен, что, оказывается, это работает и с людьми.

– Вы не можете читать наши сокровенные мысли, однако вам удалось узнать, что я здесь не один…

Танкред расхрабрился. В конце концов, они все еще живы, а это означает, что существа готовы общаться.

– Для нас это так естественно, что мне сложно что-либо объяснить. Все равно что объяснять, как у тебя получается сохранять равновесие при ходьбе. Ты это делаешь, и все. Можно сказать, я воспринимаю то, что ваш разум облекает в слова. Я воспринимаю поверхностный слой ваших мыслей, остаточное отражение картин, которые вы недавно видели, или соображений, которые у вас мелькали.

– Вот как он понимает то, что ты говоришь вслух, – прошептал Альберик. – Не потому, что понимает слова, просто он улавливает мысленное формулирование фраз. И для того, кто способен понять, это становится универсальным языком.

Неожиданно в разговор бесцеремонно вмешался воин с оранжевым гребнем.

– Ук нах’тар! Нижул’ ман кур хастр’к!

Даже если он говорил негромко, объем его грудной клетки был таков, что голос заполнил пространство, словно рев быка.

Тан’хем повернулся в его сторону. Воин находился рядом с поднятым полотнищем, так что старику пришлось зажмуриться от яркого света. Это сделало его лицо немного более человеческим.

– Арнут’хар теряет терпение, – подумал он, обращаясь к беглецам. – Только… «мудрецы» – так, кажется, вы нас называете? – могут понимать ваши ответы. Один из нас будет переводить для солдат, а я переведу вам то, что они скажут.

Пожилой атамид взялся проговаривать вслух диалог между Танкредом и Тан’хемом.

– Я ответил на много ваших вопросов, – продолжил тот, – а вы до сих пор не ответили на первый, который я вам задал: почему, в отличие от вам подобных, вы пришли не убивать нас? Или это коварная ловушка?

В его голосе не было агрессивности, скорее суровость или грусть.

Танкред задумался над тем, что ему предстояло сказать. Это был критический момент.

– Не все мы одинаковы, – начал он. – Большинство из нас воюют, не задумываясь о последствиях, просто потому, что им так приказали. Другие, напротив, восстают против самой идеи и пытаются сопротивляться, как могут. К несчастью, их очень немного, и их голос не слышен.

– Твой голос один из них?

– Да, – решительно подтвердил Танкред. – И мой, и голоса присутствующих здесь моих друзей. Мы дезертировали, ушли от своих, потому что ситуация стала для нас невыносима.

Танкред понял, что слегка приукрасил мотивы бесшипников, которые, вообще-то, сбежали не из философских побуждений. Он только надеялся, что Тан’хем сказал правду, когда заверил, что не может по-настоящему читать чьи-то мысли.

– Чего вы ждете от нашей встречи?

– Мы здесь, так как думаем, что, если объединить наши силы, у нас появится шанс положить конец этой абсурдной войне. Ваше количественное преимущество в сочетании с нашими знаниями о человеческой армии – это ключ к победе, это наш с вами шанс. Еще есть возможность обратить вспять ход событий, избежать уничтожения вашего народа, а нам – искупить чудовищную вину человечества!

Экс-лейтенант умолк. Он сказал главное.

Он полагал, совершил самое трудное, сумев установить контакт с атамидами. Дальнейшее развитие событий от него уже не зависит.

– То, что ты говоришь, благородно, однако ты и тот, кто с тобой схож, – он указал на Льето, – вы принимали участие в нападениях на наш народ. Некоторые наши солдаты видели вас на поле боя. Говорят, ты исключительный воин. Как же ты совмещаешь свои боевые подвиги и желание положить им конец?

Танкред вдруг растерялся. Он знал, что этот вопрос неизбежно возникнет. И думал, что готов искренне ответить на него. А сейчас, когда надо было найти убедительные слова, им вдруг овладело ужасное смятение. Он хотел сказать правду, даже выкрикнуть ее, но ему казалось, что Тан’хем неизбежно распознает все противоречия, которые мучили его столько времени и оставили нестираемые следы в его сознании. Танкред осознал, что, имея дело с собеседником, способным проникнуть в самые постыдные закоулки твоих мыслей, весьма трудно составить о себе такое ясное и честное представление, как хотелось бы.

Атамиды забеспокоились. Если этот человек не может ответить на столь важный вопрос, какого доверия он заслуживает?

И тут раздался еще один голос.

– Танкред – самый мужественный человек, какого я когда-нибудь встречал, – сказал Альберик.

Услышав это, Танкред резко выдохнул. Он совсем забыл, что не один.

Атамиды повернулись к этому маленькому человечку, явно изумленные тем, что кто-то осмелился высказаться вместо того, кого они считали главным в группе.

– Я говорю не о мужестве в сражении, – продолжал Альберик, глядя Тан’хему прямо в лицо. – Такое мужество может отыскать в себе любой безумец.

Воины заворчали: они отнюдь не разделяли этого мнения.

– Я говорю о мужестве думать своей головой, иметь независимые идеалы и сражаться за них. Я говорю о мужестве восстать против своих, даже рискуя оказаться парией в собственном мире, потому что не желаешь предавать свои убеждения и уничтожать то, что создавалось долгими годами. Я говорю о мужестве пренебречь различиями и глупыми предрассудками, укоренившимися даже в самых умных из нас, и преодолеть барьеры, считающиеся непреодолимыми. Я говорю о мужестве… отказаться от той, кого любишь больше всего на свете, и от идеальной совместной жизни, которая вас ждет, потому что это существование было бы построено на отступничестве.

Он сделал паузу. Тан’хем не сводил с него глаз.

– И Танкред нашел в себе это мужество. Он пришел к вам, потому что уверен, что два наших народа могут понять друг друга. Никто из нас ему не поверил. Это казалось невозможным. Однако мы положились на его мнение и пошли за ним. И теперь мы, люди и атамиды, сидим здесь лицом к лицу и впервые разговариваем вместо того, чтобы сражаться. Значит, он был прав, в очередной раз. Поэтому я, Альберик Вильжюст, говорю вам, что Танкред Тарентский безусловно тот человек, которому вы можете безоговорочно доверять.

Альберик замолчал и перевел дыхание. Повернувшись к нему, Танкред смотрел на друга увлажнившимися глазами. Смущенный Альберик потупился. Танкред знал, что тот не любит публично выказывать свои чувства; поделиться столь интимными мыслями наверняка стоило ему неимоверного напряжения.

Мудрецы перешептывались между собой. Они практически ничего не говорили вслух, только глухие звуки вырывались из их горла, пока они обменивались мыслями. Тирада Альберика явно удивила их, и теперь они бурно обменивались мнениями, перемежая жесты, причудливые гримасы и свое странное гудение.

Женщины в это время разговаривали с покрытым шрамами воином. Только Арнут’хар молчал, пристально разглядывая людей.

Через несколько минут совещание мудрецов закончилось. Тан’хем снова обратился к пришельцам:

– Мы выслушали вас, люди, и поняли, что вы предлагаете. Вы кажетесь искренними, и ваш поступок похвален. Но где взять доверие к вашей расе, чтобы вверить нашу судьбу в ваши руки? Вы принесли беду и разрушение в наш мир. Вы убили тысячи наших, разрушили наши города, а сегодня хотите искупить свою вину? Мы не можем принять ваше предложение. Доверие невозможно.

Танкред был сражен. Он, который был так уверен, что ему удастся убедить своих бывших противников, видел, как в одну секунду его надежды развеялись как дым. Все его усилия завершились полным провалом! Он покинул Клоринду, дезертировал из армии, сагитировал бесшипников присоединиться к нему, дрался с Испепелителем… И все впустую!

– Нет, не делайте этого! – вскричал он.

– Танкред, успокойся, – зашептал Альберик, увидев, как дернулись от его крика воины.

– Не отталкивайте руку, которую я вам протягиваю! Мы должны стать союзниками! Так надо!

Арнут’хар выпрямился, встревоженный изменившимся поведением Танкреда.

– Ук скуж’ид, ук, ук! – прорычал он, указывая на него пальцем.

– Нам лучше уйти, – бросил Льето другу. – Не будем с ними спорить.

– Нет! – продолжал Танкред, словно в трансе. – Вы не понимаете! Так надо, он мне это сказал! Он позвал меня!

При этих словах Тан’хем вздрогнул.

– Твое поведение выводит их из себя, – сквозь зубы прошептал Льето. – Уйдем, пока не поздно! Потом попробуем еще раз.

– О чем ты говоришь? – вмешался Тан’хем. – Кто тебя позвал?

Танкред уставился на старого атамида пылающим взглядом.

– Я не знаю! Он мне сказал, что…

Внезапно перед глазами Танкреда заплясала красная точка. Сначала размытая и дергающаяся, она вдруг отдалилась и стала отчетливой, замерев на торсе Тан’хема, потом рывком поднялась к его голове. В долю секунды Танкред понял, что это. Он вскочил и бросился к старику.

Арнут’хар взревел и тоже вскочил, чтобы помешать человеку прыгнуть на Тан’хема. Рядом кто-то крикнул:

– Лазерный прицел!

Как ни стремителен был атамидский воин, Танкред среагировал быстрее. Он уже подскочил к Тан’хему и раскинул руки, словно хотел обнять старика, когда из его правого плеча с глухим звуком вырвался гейзер крови. Человек и атамид покатились вглубь палатки, но Тан’хем был цел. Все пытались найти укрытие, в то время как другие разряды Т-фарад били в подушки.

Мощной рукой Арнут’хар схватил Танкреда, стонущего от боли, но по-прежнему прикрывающего Тан’хема, и оттолкнул в сторону. Потом поднял старого мудреца, словно тот ничего не весил, и прижал к груди, защищая своим телом.

– Это Игнасио! – закричал Льето. – Он стреляет в нас с вершины дюны!

– Он спятил! – воскликнул Номи. – Из-за него нас всех убьют!

Мудрец, который во время встречи выступал в роли переводчика, а теперь спрятался за перевернутой скамьей, тут же пересказал все воинам. Старый военачальник со шрамами отдал короткий звучный приказ, и мгновенно десяток воинов исчезли в скалах, направляясь в сторону дюны.

Время от времени разряды Т-фарад все еще били, попадая в ковры или крышу палатки, но все уже были в безопасности. В воздухе, ловя лучи заходящего светила, летали хлопья легкой, как пакля, ткани, которой были набиты подушки.

Альберику удалось подобраться к скорчившемуся у одной из стен палатки Танкреду. Тот был жив, однако рана на плече казалась серьезной, и он терял много крови. Бесшипник понял, что Игнасио плохо настроил свое оружие, иначе экс-лейтенант был бы мертв, да и Тан’хем тоже. Какое везение, что механик пренебрег первыми тренировками.

– Льето! – крикнул он. – Нам срочно нужен медблок!

– Мы взяли с собой один, но он на стоянке!

Внезапно разряды Т-фарад прекратились.

– Он больше не палит, – проговорил Анселен, прятавшийся за чем-то вроде деревянного комода. – Может, этот говнюк сбежал?

– Или они его взяли, – заметила Клотильда.

И словно отвечая на вопрос, атамидские воины, несколько минут назад исчезнувшие по приказу своего командира, вернулись, таща за собой перепуганного и обезоруженного Игнасио. Он был весь покрыт кровью и песком. Атамиды с ним не слишком церемонились.

Все люди и атамидские военачальники тотчас выбрались из палатки и обступили его.

И только Льето не обратил на предателя ни малейшего внимания. Он крикнул Альберику:

– Сбегаю на стоянку за медблоком!

И ринулся прочь, не дожидаясь ответа. Тут же трое солдат-атамидов с угрожающим видом преградили ему путь. Послание было предельно ясным: «Отсюда никто не уйдет».

Фламандец остановился перед ними, и по его лицу пробежала вспышка гнева. Альберик понял, что сейчас он попытается пройти любой ценой. Он быстро поискал глазами переводчика, не нашел его, и, собрав все свое мужество, обратился прямо к Арнут’хару.

– Наш друг тяжело ранен, – сказал он, указывая на плавающего в крови Танкреда, – мы только хотим сходить на нашу стоянку и принести то, что может ему помочь.

Он указал на Льето, стоящего перед охраной.

– Дайте ему пройти, пожалуйста.

Воин казался бесшипнику огромным. Голова свирепого хищника возвышалась над человеком на добрых полметра. Когда желтые глаза уставились в его собственные, Альберику инстинктивно хотелось отступить. Он даже не был уверен, обратил ли Арнут’хар внимание на его слова. Однако через несколько мгновений тот знаком приказал воинам расступиться. Льето тут же бросился бежать дальше.

– Спасибо, – с огромным облегчением только и сказал Альберик. Но воин с оранжевым гребнем уже на него не смотрел.

Он стоял перед Игнасио, по-прежнему скорчившимся на земле.

Попросив Клотильду оставаться рядом с раненым и зажимать рану, Альберик присоединился к группе, окружившей Игнасио.

Арнут’хар изрыгал короткие фразы, которых механик напрочь не понимал и только с жалобным видом мотал головой.

– Зачем ты это сделал, мразь ты этакая? – бросил ему Альберик, прервав Арнут’хара. – Ты хотел, чтобы нас убили? Надо было мне в тот день бросить тебя в пустыне, это все, чего ты заслуживал!

Арнут’хар обернулся к нему и грубо оттолкнул в сторону своей длинной рукой с тремя когтистыми пальцами.

– Кер’хур, ук! – гневно закричал он.

Альберик споткнулся и упал навзничь.

– Он не хочет, чтобы вы общались с пленником, пока переводчик не сможет ему пересказать, что вы говорите.

К ним только что присоединился целый и невредимый Тан’хем. Альберик встал на ноги.

– Я буду переводить, можете допросить его.

Старый мудрец жестом предложил Альберику снова подойти к пленнику, а Арнут’хару приказал не вмешиваться. Испепелив Игнасио взглядом, в котором читалось все презрение, на какое только он был способен, Альберик спросил:

– Кто ты такой на самом деле? Что ты делал среди нас?

На какую-то секунду, несмотря на боль, которую, должно быть, причиняли ему многочисленные раны, к Игнасио вернулась привычная спесь:

– Мне нечего тебе сказать. Ни тебе, ни этим скотам!

При этих словах Арнут’хар, похоже, едва не потерял самообладание. Он издал чудовищный рык и, схватив механика за руки, дернул так сильно, что кости хрустнули, и Игнасио завопил от боли и ужаса. Решив, что механика вот-вот четвертуют, Альберик почувствовал, что сейчас потеряет сознание, но Тан’хем выкрикнул что-то, похожее на призыв к порядку, и Арнут’хар отпустил пленника.

Альберик постарался отбросить жалость, которую внушал бывший товарищ. Ведь тот пытался их убить. Клотильда могла лишиться жизни.

– Думаю, тебе лучше ответить на мои вопросы, и немедленно, – только и сказал он.

Бледный до синевы Игнасио, левая рука которого была вывернута под странным углом, сжав челюсти и задыхаясь, ответил:

– Что ты хочешь… чтобы я сказал. Я… я… не из ваших. И никогда не был из ваших!

– Не из наших? Что ты имеешь в виду?

– Я из… из Legio Sancta. Мне дали задание внедриться к вам!

Альберик не верил своим ушам.

– Ты… легионер?

– Я только начал… вы только меня приняли… в тот день, когда вы… пришли за мной без предупреждения и потащили в свой побег… Я не знал, что делать. В тот момент я решил, что должен немедленно предупредить свое начальство… чтобы вас арестовали, но… подумав, сказал себе, что если дождусь последней минуты, то сдам всю вашу проклятую Сеть. Всех выведу на чистую воду!

– И что тебе помешало?

– Вы, чтоб вам провалиться! Ваша чертова организация! Все пошло так быстро и было так хорошо подготовлено, что у меня не осталось никакой возможности забить тревогу… А оказавшись в этих сраных пещерах, я уже вообще ничего не мог поделать. Ни пешком уйти, ни сообщение послать. Я как в ловушке сидел там с вами, крысами паршивыми! Твою мать, да я каждый божий день на стену лез от злости!

– Теперь я понимаю твой фокус с багги. Ты хотел, чтобы тебя засекли, хотя это означало смерть для нас всех.

Игнасио закашлялся.

– Мне больно, Альберик, меня надо лечить, – простонал он.

– И поэтому ты хотел отправиться с нами в столицу. Там ты легко смог бы от нас ускользнуть, и тогда наши пещеры в два счета оказались бы под градом бомб, так?

– Я… у меня был приказ, Альберик. Можешь ты это понять или нет? Да и вообще… вы ведь меня силой впрягли!

– Черт, но ты же бесшипник, как и мы! Что они тебе наобещали, чтобы ты предал своих?

– А ты как думаешь? – внезапно впав в ярость, крикнул Игнасио. – Бабки! Мне всегда было насрать на все ваши высокие идеалы! Все, чего я хотел, – это вернуться на Землю и зажить красиво!

– И плевать, что мы все сдохнем, да? А только что ты даже стрелял в нас и в атамидов, чтобы провалить план Танкреда! Теперь по твоей вине он ранен. Предупреждаю, если он не выкарабкается, ты…

Внезапно Арнут’хар снова взревел, выхватил копье у одного из стражников и со всего размаху вонзил его в грудь Игнасио. Оно пробило того насквозь и ушло в песок на добрых тридцать сантиметров. Механик попытался крикнуть, но не смог издать ни звука. Его здоровая рука вцепилась в древко копья, он открыл рот, стараясь вдохнуть воздух. И без того бледное, его лицо посерело. Потом тело обмякло. Он был мертв.

– Зачем? – закричал Альберик. – Не обязательно было убивать его!

Арнут’хар взглянул на него, как если бы вопрос был абсурдным.

– Ак’ ахнтерак, жуск улик ак. Ук илм ахнтерак анум ук!

– Это война, – мысленно перевел Тан’хем. – А на войне предателей убивают.

* * *

Командный пункт Генштаба армии крестоносцев был погружен в полумрак.

Снаружи альфа Центавра В, в этот вечер стоявшая особенно высоко, освещала ночь на равнине Нового Иерусалима, но внутри, поскольку голографический проектор ISM-3n был выключен, зал тактического управления контрольной башни оставался темным. В отсутствие активности на фронте проектор находился в спящем режиме.

Пробило десять вечера. Только на первом этаже еще работали дежурные офицеры, в чьи обязанности входило наблюдение за оккупированными зонами. Сидя за своими пультами в круговом коридоре, они просто следили, не прозвучит ли сигнал тревоги, не зафиксирует ли какой-нибудь датчик аномальной активности в боевой зоне, не заметит ли один из часовых подозрительного движения. Занятие нудное и скучное. В обычное время они, чтобы отвлечься от рутины, разговаривали бы и обменивались шутками. Но сегодня, уставившись в свои экраны и не решаясь лишний раз шевельнуться, они хранили гробовое молчание, чтобы не произвести ни малейшего шума. Причина была проста: все сеньоры крестового похода собрались едва ли в пяти метрах над ними, в командной надстройке.

На верхнем уровне, сидя за большим четырехугольным столом, который обычно использовали для симуляций, держали совет семнадцать сеньоров. В данный момент на столе не было ничего, кроме штабной карты региона, которая снизу подсвечивала лица молочным светом с охряными прожилками. Из-за нехватки места помощники и адъютанты стояли в стороне или пристроились за другими имеющимися в надстройке столами. Здесь собрались все члены Совета крестоносцев, за исключением Петра Пустынника – но Петр больше не являлся членом Совета. Другие присутствующие сеньоры, аристократы рангом пониже, тем не менее предоставили контингенты, достаточные, чтобы войти в высший иерархический круг крестового похода.

Председательствовал в собрании Роберт де Монтгомери.

Часом раньше, когда бароны уже собирались покинуть штаб и разъехаться по своим резиденциям, он внезапно приказал собрать совет. Он предпочел подобный образ действий вместо формального, составленного по всем правилам приглашения, чтобы не дать этим проклятым сеньорам времени подготовиться. Он хотел внушить им неуверенность. Хотел, чтобы никто не забывал, что теперь он новый Praetor peregrini.

И вот сейчас, возвышаясь во главе стола, он наслаждался зрелищем этих надутых аристократов, строго по ранжиру сидящих по обеим сторонам от него. В том числе и его враги. Отныне ни один не осмелится выдержать его взгляд, словно бросая ему вызов, как они имели обыкновение делать раньше. Их так явно раздражала неожиданность этого собрания, что Роберт решил в дальнейшем ввести это в традицию.

В качестве нового претора ему показалось естественным устроиться в торце стола, и никому не хватило дерзости усесться напротив. Однако Роберт со злорадным удовольствием предложил это место своему давнему союзнику Раймунду де Сен-Жилю, чтобы все хорошенько уяснили, каков теперь расклад. Отныне у руля стоят ультра, и все пойдет по-другому!

Как оно часто и бывало, отчеты военачальников затягивались, и герцог де Монтгомери уже даже не старался подавить зевоту. Три недели назад после падения столицы бои временно прекратились, и войска кропотливо укрепляли свои позиции на завоеванных территориях. Этап хоть и необходимый, но никого не вдохновлявший.

Кстати, доклад на эту тему делал маркиз де Вильнёв-Касень, исполнительный командующий армиями крестоносцев. По своей всегдашней привычке он лез из кожи вон.

– Войска теряют терпение! Люди готовы взбунтоваться! У нас элитная армия, а мы ее используем для возведения баррикад и установки мин. Это недопустимая ситуация, господа. Эйфория, охватившая армию крестоносцев после того, как святилище Господа нашего Искупителя было освобождено, закончилась, и солдаты начинают натягивать поводок.

– К чему вы клоните, маркиз? – не выдержал Боэмунд Тарентский.

– Сейчас скажу, господин граф. Мы полагаем, что пора снова отправляться в бой. Мы полагаем, что пробил час генерального наступления!

В очередной раз, даже не отдавая себе отчета, Вильнёв-Касень присвоил себе право говорить от имени всех сеньоров. Он выступал с самодовольством глашатая общего мнения, хотя в своем кругу над ним хором насмехались за всем известную глупость, хотя и побаивались из-за высокопоставленной поддержки. Роберт сам с трудом его выносил, потому что ощущал себя в схожем положении: ровни его презирали. С той единственной разницей, что он-то дураком отнюдь не был.

Роберт дернулся, услышав, как фамильярно Боэмунд Тарентский обратился к шурину его главного союзника. Он собрался было призвать его к порядку, но быстро одумался. Князь Тарентский был не из тех, с кем можно обращаться необдуманно, а момент прямой конфронтации еще не наступил.

Пусть Вильнёв-Касень выпутывается сам! – подумал он. В любом случае в высших кругах он задержится ненадолго.

– Генеральное наступление? – вмешался сеньор, сидевший в конце стола, имени которого Роберт даже не знал. – Предполагаю, вы говорите об искоренении атамидов?

– Да, именно это я и имел в виду, – подтвердил Вильнёв-Касень. – Самое время избавить планету от копошащихся на ней паразитов и передать ее всю целиком людям.

– Весьма амбициозная цель, с которой я, разумеется, полностью согласен, – продолжал его собеседник. – Однако, на мой взгляд, нашего личного состава явно недостаточно для осуществления подобного плана. Армии крестоносцев не по плечу совладать с целой планетой!

Большинство присутствующих сеньоров согласно закивали. Раймунд де Сен-Жиль поспешил взять слово, пока его шурин окончательно не допек всех своими помпезными и витиеватыми речами.

– Наша армия располагает вполне достаточными ресурсами для выполнения требуемой задачи. Атамиды колонизировали далеко не всю планету – максимум экваториальную и субтропическую полосы, – и значительную часть их мы уже убили. Кстати, в таких количествах, что избавление от трупов становится серьезной проблемой. В любом случае речь никогда не шла о том, чтобы уничтожать их по одному! Нам достаточно расчистить территорию с помощью импульсных бомб горизонтального действия. Возможно, это не вполне вписывается в военный кодекс чести, зато так намного быстрее!

И вновь собравшиеся согласились с подобным проявлением здравого смысла. Сеньоры отнюдь не горели желанием подвергать опасности свой драгоценный контингент, если этого можно избежать, пусть даже используя столь отвратительное оружие, как импульсная бомба горизонтального действия.

Услышав такую реакцию, Годфруа Бульонский исподтишка бросил яростный взгляд Боэмунду Тарентскому, на который старый нормандец ответил незаметным движением головы, советуя проявить сдержанность.

Этот молчаливый диалог не ускользнул от Роберта де Монтгомери. Он не удержался от соблазна вставить шпильку.

– Ну же, господин герцог Нижней Лотарингии, не сидите с таким лицом! – язвительно воскликнул он. – Что случилось? Вам не нравится убивать атамидов?

Годфруа медленно повернулся к претору. Казалось, несколько секунд он разрывался между желанием дать отповедь Роберту, как уже сделал однажды на одном из первых заседаний Совета крестоносцев, и необходимостью сохранить самообладание перед лицом врага, у которого на руках оказались более сильные карты. В конце концов, не сказав ни слова, он отвел глаза. Чтобы рассеять неловкость, собрание сеньоров поспешило продолжить обсуждение.

В последнее время Роберт наслаждался, видя, что его главные противники вынуждены хранить молчание из-за того, что контроль над армией теперь перешел к нему. И все же, зная проклятого Годфруа Бульонского, он считал, что этого недостаточно. Ему хотелось раздавить его. Этот человек олицетворял все, что Роберт ненавидел в высшей знати, все, чем он так никогда и не смог стать, и пока он раз и навсегда не выведет его из игры, он не получит полного удовлетворения.

Однако к большому неудовольствию нормандского герцога, ему не удавалось нащупать реальную уязвимую точку в броне герцога фламандского. В его прошлом не нашлось ничего постыдного, ничего, что позволило бы публично предъявить ему обвинение, – и вовсе не потому, что плохо искали. К тому же никто не соглашался лжесвидетельством очернить его в суде. Даже эта итальянская дура, амазонка, которая, несмотря на все причины злиться на умеренных, в итоге отклонила предложение, которое он ей сделал.

Вот уж кому продвижение светит очень не скоро, внутренне проворчал он.

Роберт де Монтгомери знал, что, если он хочет окончательно упрочить свое нынешнее господствующее положение, следует нанести более жестокий удар. Стать Praetor peregrini было необходимо, но недостаточно. Несмотря на то что его выдвижение повлекло за собой падение Петра Пустынника, сбросить Годфруа Бульонского и Боэмунда Тарентского будет не так просто. Пока удалось лишь надеть на них намордник. Да и то ненадолго. При малейшем ложном шаге ситуация может обернуться против него. С ними следовало провернуть нечто вроде того, что так хорошо удалось с Танкредом. Уж он-то никогда больше не создаст проблем. При этой мысли Роберт не удержался от улыбки чистого удовольствия.

За столом продолжали обсуждать своевременность начала массированного наступления на планету. Внезапно Роберту надоело. Вся эта болтовня вдруг показалась ему мелочной и недостойной его персоны.

– Я достаточно наслушался! – резко бросил он звучным голосом, заставив замолчать всех собравшихся. – Господин маркиз де Вильнёв-Касень совершенно прав, говоря, что наши войска прибыли сюда не для того, чтобы приглядывать за захваченными городами, а чтобы сражаться! И раз уж мнения по этому вопросу разделились, долг претора принять решение. Итак, со следующей недели наш флот истребителей-перехватчиков приступит к бомбардировкам. Давно пора покончить с этими тараканами!

Наиболее ярые ультра из присутствующих за столом сеньоров едва удержались от аплодисментов. Остальные лишь склонили головы, принимая решение высшей власти армии крестоносцев. И только главнокомандующий воздушными силами, молодой человек с серьезным лицом, идеально выбритый, с аккуратно зачесанными вбок волосами, осмелился возразить.

– Если претор позволит мне привести последний аргумент, хм… противоречащий подобной инициативе… – осторожно начал он.

С утомленным видом Роберт де Монтгомери сделал тем не менее вежливый жест рукой, приглашая продолжить.

– Мы вас слушаем, командующий…

– Командующий Фейнберг, монсеньор. Возможно, представляется преждевременным начинать бомбардировки так рано. Атамиды, сбежавшие из главного городского поселения, рассеялись по территории в тысячи квадратных километров, и, несмотря на наши двадцать четыре эскадры перехватчиков, мы не сумеем поразить их всех. В результате мы растратим огромное количество бомб и альвеолярных батарей.

– И что, – сердито бросил Роберт, – по-вашему, мы так и должны сидеть сложа руки, дожидаясь, пока беглецы рассеются еще больше?

– Напротив, не исключено, что они в конце концов соберутся в ближайших крупных поселениях, – не дрогнув, ответил командующий. – Как, например, вот это – он указал на высвеченной на поверхности стола карте обведенную зеленым красную точку, – которое находится за горами, в девятистах пятидесяти километрах к северо-западу, или же еще вот это, в тысяче ста…

– Короче, короче, – в сильнейшем раздражении рявкнул Роберт.

– Да, простите, монсеньор. Я почтительно предлагаю подождать несколько недель, чтобы племена снова объединились. Таким образом мы в значительной степени увеличим эффективность бомбардировок.

Хотя Роберту очень не нравился этот молокосос с его спокойной уверенностью и отсутствием страха перед власть имущими, герцог не мог не оценить разумность его предложения.

– Хорошо, – нехотя кивнул он, – я согласен подождать две недели, но ни дня больше. По истечении этого срока, если вы окажетесь неспособны уничтожить атамидских паразитов, я прикажу нанести массированные энергетические удары с орбиты.

Многие сеньоры не сдержали удивления.

– Но это сделает пораженные зоны непригодными для жизни! – воскликнул один из них, твердо придерживавшийся умеренных взглядов.

– И что вас смущает? – презрительно поинтересовался Роберт де Монтгомери. – Или вы собирались основать там новый феод?

Сеньоры ультра немедленно громко прыснули.

Хищно улыбаясь, Роберт взглянул на своих сторонников.

– Не стоит паниковать, – продолжил он, обращаясь к умеренному. – Места на этой планете хватает. Все получат свою долю, включая вас.

Только сам претор знал: он так торопится начать бомбардировки, потому что надеется, что под них попадет Танкред Тарентский.

* * *

16 декабря 2205 ОВ

Давно уже наступила ночь, и холод становился пронизывающим. Но мне не хотелось возвращаться в палатку. Единственным моим желанием было наслаждаться моментом как можно дольше.

После ужина на атамидский манер, то есть очень легкого, я присоединился к Клотильде, которая ждала меня у лагерного костра в обществе Танкреда и Льето, а также нескольких атамидов, среди которых был и Арнут’хар, который, надо сказать, редко посещал ночные посиделки, особенно когда там появлялись люди.

Мы обменялись с товарищами парой слов, но очень быстро разговор сам собой иссяк, и каждый погрузился в свои мысли. Настроение в тот вечер было сумрачным, ни одного мудреца у костра не было, так что и беседовать с присутствовавшими атамидами мы не могли.

«Универсальный мысленный язык» являлся исключительным достоянием мудрецов. Если человека, облекающего мысль в слова, мог понять мудрец, а мудреца, мысленно передающего фразы, могли понять и его собратья-атамиды, и люди, то другие разновидности атамидов оказались совершенно не способны на такой подвиг. Однако я пришел к выводу, что они все же могут таким способом выражать простые мысли или чувства. Пусть им не по силам вести настоящий мысленный диалог, однако иногда им удавалось донести указание или элементарную идею, вроде «приди» или «направо». Тем не менее в большинстве случаев это было совершенно невразумительно. Так что куда уж тут беседовать…

Итак, наша странная маленькая группа молча сидела у костра, просто наслаждаясь мягким теплом, разливающимся по нашим усталым членам, и мерцающими на лицах отсветами пламени. Мало-помалу мрачное настроение сменялось все более умиротворенным. Каждый старался воспользоваться этим островком покоя, затерянным в океане опасностей.

С тех пор как Танкред получил разряд Т-фарад в плечо, прошло уже девять дней. Я сохранил очень отчетливое воспоминание об этой сцене.

Рана была впечатляющая. Ковер, на который упал лейтенант, мгновенно пропитался кровью. К счастью, Льето быстро обернулся с медблоком. Шарнирный манипулятор аппарата автоматически остановил кровотечение и зашил рану. Диагностическая программа блока предписала противовоспалительный курс и несколько дней полного покоя.

Тан’хем опустился рядом с раненым на колени, чтобы внушить ему ободряющие мысли. Поступив по первому побуждению, человек добился доверия и признательности атамидов. По крайней мере некоторых атамидов, потому что, как я понял в последующие дни, были и такие, особенно среди солдат, кто по-прежнему относился к нам настороженно, подозревая, что все было подстроено. Несмотря ни на что, Тан’хем предложил нам побыть в лагере, пока Танкред снова не будет в состоянии передвигаться.

Четверо наших вернулись на временную стоянку, чтобы забрать оттуда оборудование и машины. Вторжение трескучих багги в караван стало предметом любопытства атамидов и смущения людей. Эти шумные и воняющие аппараты, казалось, одним своим присутствием оскорбляли чувства существ, которые жили в такой гармонии с окружающим миром.

Нам предложили устроиться в войлочных палатках, но было понятно, что тогда атамидам придется уступить нам свое место и где-то тесниться. Поэтому мы отклонили их предложение: нас вполне устраивали собственные палатки.

Зато на протяжении следующих недель у нас появился шанс впервые наблюдать изнутри за образом жизни части обитателей Акии Центавра. Некоторые этнологи продали бы родных отца с матерью, чтобы оказаться на нашем месте. Вначале атамиды держались довольно сдержанно, сохраняя дистанцию и избегая, насколько это представлялось возможным, прямых контактов с нами. Потом (я так и не понял, в чем причина этой перемены) они стали выказывать все большее расположение и даже искреннее любопытство. Разумеется, поскольку все общение происходило через мудрецов, которые благодаря своим исключительным мыслительным способностям исполняли роль посредников, диалоги были довольно утомительными. Однако в результате оказалось, что мы интересуем их не меньше, чем они нас.

Таким образом, я не единожды беседовал со многими из них, мы расспрашивали друг друга, и разговор касался таких разных тем, как наши пищевые пристрастия, мифы и верования, социальная организация, а еще музыка и песни. Молодежь и женщины проявляли особый интерес к нашей семейной структуре, так отличающейся от их собственной. Оказывается, атамиды объединяются не в автономные семейные ячейки, состоящие из двух производителей и их потомства, а в социальные группы, связывающие индивидуумов по их склонностям или потребностям, где критерий родовой принадлежности играет второстепенную роль. Так что их «семьи» многочисленны, и в них, например, может быть больше мужчин, чем женщин, больше детей, чем стариков, или же больше крестьян, чем солдат.

Человеку трудно было понять логику, по которой атамидские семьи осуществляют выбор того или иного индивидуума среди остальных, но, похоже, и у атамида не укладывалось в голове, как человеческие существа могут прожить целую жизнь в рамках структуры, основанной на двух субъектах, держащих при себе свое потомство.

Через несколько дней после нашего появления, вопреки той вполне понятной враждебности, которую некоторые атамиды продолжали проявлять к нам, я с удивлением заметил, что стал чувствовать себя здесь комфортно. Мне стало ясно, что существа, наделенные интеллектом, даже когда их разделяют большие отличия в телосложении и культуре, могут легко сосуществовать, – по сути, всего-то и нужно, что добрая воля. Вот эту добрую волю я и старался всячески проявлять, оставаясь внимательным и терпеливым, когда какой-нибудь атамид пытался со мной пообщаться, и никогда не настаивая, если, напротив, чувствовал, что другой не ищет со мной контакта.

Довольно быстро я завязал сравнительно близкие отношения с двумя атамидами, очень любознательными от природы, – Си’кат и Ка’нуром. Си’кат была женщиной, Ка’нур мужчиной. Наверное, следует уточнить, что для меня немыслимо использовать термины самец и самка, как это делали все в армии крестоносцев, обозначая пол атамидов. Даже до того, как я узнал их так близко, как сейчас, мне казалось недопустимым применять определение, относящееся исключительно к животным, к наделенным разумом существам.

Кстати, хотя на тот момент я еще не умел угадывать возраст атамидов, мне казалось, что Ка’нур, скорее всего, молодой мужчина, а Си’кат женщина зрелого возраста. Не принадлежа к одной семье, они разделяли интерес к человеческим существам. И вот, при посредничестве мудрецов, мы вели долгие и плодотворные беседы, которые позволяли нам расширять начальные знания друг о друге.

Вначале меня удивляло, что всегда находился мудрец, согласный долгими часами служить нам переводчиком, и лишь потом я осознал, что мудрецы и сами ничего не упускали. Хотя гордость хранителей знания мешала им задавать вопросы, что так естественно делали Си’кат и Ка’нур, их желание узнать побольше о людях было не менее острым.

Их язык, состоящий из звуков, сформированных губами, и шумов, издаваемых горлом, был так необычен, что невозможно было представить, как бы им когда-либо сумел овладеть человек, но очень скоро я захотел попытаться. Поначалу все показалось мне настолько трудным, что я чуть не отступился. Однако атамиды искренне веселились, глядя, как я чудовищно кривляюсь, стараясь воспроизвести их звуки, а я заметил, что это очень помогает разрядить атмосферу, и решил продолжать.

Благодаря полному покою на протяжении пяти дней Танкред в конце концов достаточно окреп, чтобы встать на ноги и тоже начать осваивать новое окружение. Будучи по природе человеком более сдержанным, чем я, он не так быстро завязал отношения с нашими хозяевами. Однако его отважный поступок снискал ему симпатию многих атамидов.

Между тем приближалось время, когда Танкреду так или иначе пришлось бы выдержать дорогу: четыре дня спустя Арнут’хар передал нам, что караван продолжит свой путь. Лично я предполагал, что они собирались двинуться еще раньше, но, чтобы не ухудшать состояние нашего друга, мудрецы решили отложить отбытие. Не обязательно быть ясновидящим, чтобы догадаться, что Арнут’хар не одобрял это решение, которое, объективно говоря, навлекало опасность на весь караван.

С лагеря снимались утром. Тогда я и смог увидеть, как атамиды используют «кад’уис» – так они называли гигантских ящериц, поразивших меня девять дней назад. Эти миролюбивые создания, длиной более двенадцати метров и высотой более полутора, имеют широкую и очень плоскую спину, что при наличии правильной упряжи позволяет нагружать на них огромное количество скарба.

Кстати, атамиды старались по мере возможности ставить поверх поклажи сиденья или же располагать ее так, чтобы можно было без труда на нее усесться, а потом залезали на спины кад’уисов. Таким образом все упакованные пожитки, составлявшие походный лагерь, и бо́льшая часть самих атамидов через несколько часов оказались на спинах восемнадцати гигантских ящериц, которые и составляли тягловое поголовье каравана.

Впервые увидев этих животных, я высказал гипотезу, что их спускающиеся с брюха длинные светлые волосы служат им для того, чтобы заметать собственные следы. Чему и получил подтверждение, едва они тронулись в дорогу. Атамиды, которым не нашлось места на спине одного из кад’уисов, шли перед животными, так что те стирали и их следы тоже.

Мы последовали их примеру и озаботились, чтобы багги ехали во главе каравана, причем гуськом. Что же до стыда, который я испытал из-за звучной отрыжки моторов этих чертовых агрегатов, когда они впервые въехали в лагерь атамидов, то он многократно возрос на фоне грациозного – и бесшумного – хода гигантских шестилапых рептилий.

Кад’уисы могли пройти двадцать – тридцать километров в день без всяких признаков усталости. Пекло альфы Центавра, казалось, нимало их не беспокоило.

Когда наступал вечер, атамиды разбивали лагерь с той же ловкостью, с какой утром сворачивали его. К тому же, будь то на одну ночь или на несколько дней, лагерь всегда восстанавливался во всех своих деталях и в той же форме ритуального рисунка: буквы W, вписанной в круг.

Однажды я спросил Си’кат о значении этого символа, но ничего не понял из ее объяснений. Какая-то сумбурная история про прямые линии, борющиеся против кривых, чтобы ночью поддерживать равновесие мира. Очевидно, хотя атамиды как будто не заморочили себе голову религией, как это сделали практически все народы Земли, они все же не избежали той печальной закономерности, которая заставляет все сообщества изобретать себе абсурдные мифы, предназначенные усложнить им жизнь.

В последующие дни мы постоянно были в пути. И хотя караван, бесспорно, прежде всего стремился уйти как можно дальше от армии крестоносцев, я мог только гадать о конечном пункте назначения. В сущности, я даже не знал, имеется ли он вообще, или же атамиды просто спасаются бесцельным бегством. Разумеется, спросить я не осмеливался; это могло быть расценено как желание получить утаиваемые сведения, а я ни за что не хотел рисковать той малостью доверия, которой мне удалось добиться.

Однако мы не могли до бесконечности оставаться среди атамидов. Мы тайно, но бурно обсудили это с товарищами, которые начали размышлять, какой во всем этом смысл. Сколько еще времени мы собираемся идти вместе с караваном и с какой целью? Все сошлись на том, что, прежде чем пуститься в долгое обратное путешествие, необходимо дождаться, пока Танкред окончательно выздоровеет, но с каждым днем этот аргумент становился все менее убедительным.

Поэтому, когда вечером пятого дня путешествия, после того как был разбит лагерь, один из мудрецов пришел объявить нам, что караван проведет здесь некоторое время, чтобы дать отдохнуть животным, я понял, что остальные откажутся продолжать путь и воспользуются случаем, чтобы отправиться домой. Я не мог упрекать их, ситуация действительно застопорилась. Пусть атамиды мирились с нашим присутствием, тот перелом, на который всей душой надеялся Танкред, так и не произошел. Братскими наши два народа не стали. Даже сама мысль объединиться с ними против армии крестоносцев казалась смехотворной.

Однако это не было провалом.

Конечно, изначальные замыслы Танкреда шли куда дальше, чем просто вступить в контакт, но тот факт, что этот контакт состоялся, уже сам по себе был успехом. Мы преодолели множество барьеров, чтобы добиться нынешнего положения вещей, и я надеялся, что, возможно, это лишь начало длительных отношений.

А пока я решил в тот вечер до конца использовать последние мгновения рядом с нашими хозяевами, и потому не отправился спать, а присоединился к тем из наших, кто грелся у костра в компании нескольких атамидов.

Правда, я заколебался, увидев, что Арнут’хар тоже здесь. С самого начала, даже не проявляя большей агрессивности, чем остальные, он ни разу не изменил свойственной ему природной подозрительности. Я отчетливо осознавал, что пока не будет доказано обратное, он продолжит считать нас шпионами или как минимум посланниками врага. Но у костра сидела Клотильда и некоторые мои друзья, а среди них – Танкред, и я решил, что не позволю своей нерешительности лишить меня их приятного общества.

Усевшись на лежащий прямо на земле ковер, я поцеловал Клотильду в шею и прижал ее к себе. Никто не вымолвил ни слова, все взгляды были обращены куда-то вдаль. Не решаясь нарушить молчание, я просто вглядывался в лица, размышляя об абсурдности Вселенной, годной лишь на то, чтобы порождать войны между народами. Мельком я отметил, что вполне привык к физическому облику наших хозяев, в том числе и воинов, несмотря на их пугающий вид, причем до такой степени, что чувствовал себя окруженным не атамидами и человеческими существами, а просто людьми. Интересно, а как остальные?

Через полчаса многие из-за холода покинули нашу компанию и вернулись в палатки. Даже Клотильда сдалась и отправилась в тепло синтетического убежища, правда предварительно поцеловав меня и посоветовав побыстрее присоединиться к ней. Вскоре у огня остались только Танкред, Арнут’хар и я.

Я растянулся на ковре, вглядываясь в звездное небо и развлекаясь тем, что придумывал центаврийские зодиакальные созвездия. Однако вместо ожидаемого удовольствия от маленькой игры я вдруг почувствовал тоску, столь же внезапную, сколь и странную. Лежа на поверхности незнакомой планеты, в темноте глубокой ночи и полной тишине дикого мира, я реально ощутил, как далеко я от дома. На краткое мгновение мне даже показалось, что я сейчас упаду в звездную пустоту. Я вытаращил глаза, осознав, что получил слабое представление о муках, которые должен испытывать в своей Камере забвения несчастный Косола – жертва военного тоталитаризма, про́́клятая душа религиозной нетерпимости.

– Придите…

Я приподнялся на локте и посмотрел на Танкреда.

– Это ты… – начал я, но тут же осекся, поняв по его выражению лица, что он тоже услышал зов. Мы взглянули на Арнут’хара, который невозмутимо вернул нам взгляд, и тут до нас наконец дошло.

Тан’хем.

Старый мудрец прислал нам молчаливый призыв. Арнут’хар явно ничего не слышал. Его не звали. Когда мы с Танкредом поднялись и направились к палатке, глава воинов проводил нас долгим взглядом. Уверенный, что он все понял, я невольно подумал, что со стороны Тан’хема это не самый умный ход. Арнут’хару, который и так не слишком нас жаловал, наверняка очень не понравится, что его отставили в сторону.

Палатка старика не занимала особого места в лагере. Она располагалась во внешнем круге, и ничто не указывало на то, что это жилище вождя. Впрочем, я бы не мог утверждать, что Тан’хем был вождем группы. Иерархическая структура атамидов все еще оставалась для меня темным лесом.

Мудрец ожидал нас, сидя на том же месте и в той же позе, что и во время нашей первой встречи, с той существенной разницей, что на сей раз он был один. Устроившись по-турецки на ковре, с невидимыми под туникой руками, он любезно предложил нам вдохнуть ук’тис, тлеющие шарики из сушеных листьев, чьи слегка наркотические свойства позволяли расслабиться. Их предлагали гостям, как в других культурах предлагают чай или алкоголь.

Обычно я избегаю вдыхать ук’тис – точно так же, как никогда не употребляю алкоголь, – потому что весьма прохладно отношусь к любому способу затуманить сознание. Но в тот вечер отказ выглядел бы неуместным. Я чувствовал, что Тан’хем пригласил нас не для светской беседы, и не хотел сделать ничего, что могло бы заставить его передумать.

Он начал с того, что осведомился о здоровье Танкреда, потом задал несколько вопросов о нашем пребывании в караване. Мы терпеливо отвечали, продолжая вдыхать этот чертов едкий дым. Очень скоро старик понял, что все его обходные маневры бесполезны. Скрыть свое расположение духа от атамидского мудреца, да еще такого проницательного, как Тан’хем, практически невозможно.

– Насколько я понял, завтра вы собираетесь нас покинуть, – наконец сказал он. – Мне захотелось увидеть вас в последний раз перед вашим отъездом.

Я невольно подумал: а главное, вам захотелось задать Танкреду тот вопрос, который вертится у вас в голове с самого начала, тот самый, который вы задали перед самым нападением Игнасио и на который он так и не ответил…

Тан’хем вздрогнул. Эта мысль вырвалась из моего разума, прежде чем я сумел ее удержать. Хотя мудрецы не могут «слышать» невольные мысли, если те не облечены в слова, он наверняка остро воспринял всплеск моего цинизма. Ужасно смущенный, я смотрел в сторону, надеясь, что он не обидится и продолжит. Танкред ничего не заметил. Старец действительно продолжил, и, вопреки моим опасениям, я почувствовал в его мысленном голосе намек на улыбку. Я уже имел возможность констатировать, что мой, скажем так, довольно язвительный склад ума забавлял атамидских мудрецов.

– Нам не представилось случая серьезно поговорить с того самого дня, когда Танкред был ранен. Прошу меня простить. Не ищите в этом какого-то пренебрежения. Я просто хотел за вами понаблюдать. Посмотреть, как вы себя поведете, оказавшись среди нас. Говоря прямо, как иногда любит делать Альберик, вы меня удивили. С самого прибытия на Акию единственное представление, которое создали о себе человеческие существа, – это образ кровавых убийц. Но, придя к нам и смешавшись с нами, вы показали, что люди могут быть альтруистами и открытыми другим существам. Я хотел, чтобы вы узнали об этом, прежде чем нас покинуть.

Это было трогательное признание, особенно для меня, который наизнанку вывернулся, стараясь наладить общение между нами и ими. Кстати, наверняка это было причиной, по которой Тан’хем пожелал увидеть нас обоих. Каждый на свой манер, мы оба много сделали для сближения. Танкред – создав условия для первого контакта, а я – без устали пытаясь лучше узнать наших хозяев и удовлетворить их любопытство.

Последовало долгое молчание. Я улыбнулся, потому Танкреду и Тан’хему наверняка было что сказать друг другу, но ни один не решался начать. Чем дольше длилось молчание, тем более озабоченными они выглядели, и тем комичнее казалась мне ситуация. В конце концов я не выдержал и откровенно расхохотался. Два фарфоровых болванчика тут же повернули ко мне зардевшиеся лица, и их тоже разобрал смех. Смеющийся атамид обычно издавал горлом довольно забавный сиплый звук. Наверное, как и человеческий смех для атамидского уха, предположил я. Комическое гоготание Тан’хема так не соответствовало его церемонному поведению, что я расхохотался еще пуще.

Когда приступ безудержного веселья прошел, атмосфера заметно разрядилась. Танкред вытер выступившие на глазах слезы и сказал:

– Я рад, что вы пригласили нас, Тан’хем. Потому что существует одна неразрешимая для нас загадка, на которую вы могли бы пролить свет, и я никогда не простил бы себе, если бы уехал, так и не задав вам вопроса…

– Святилище.

Танкред удивленно вскинул брови:

– Как вы догадались?

– Потому что именно это интересовало первых людей, прибывших к нам, тех, которые опередили вас на несколько лет.

– Христианских миссионеров?

– Да, именно так они себя называли.

– И что вы им сказали о святилище?

Старый атамид помолчал несколько секунд, после чего склонился над чашей, где дотлевали шарики ук’тиса, и ладонью подогнал дым к лицу, чтобы глубже его вдохнуть. Когда он снова мысленно заговорил, в его голосе не осталось и следа веселости.

– Правду. Мы просто сказали им правду. Для нас это здание просто какой-то древний памятник. Нам неизвестно, когда оно было построено. Мы только знаем, что очень давно его возвели в память одного из наших предков.

Танкред был изумлен. Должен признать, я тоже.

– Какой-то древний памятник? – поразился мой друг. – А этот крест над фронтоном? Это все же особенный символ. Кстати, ни на каком другом вашем здании нет ничего подобного. Он же должен для вас что-то значить?

– Ничего. Ничего он не значит. Мы забыли, кто воздвиг этот памятник или святилище – как бы вы его ни называли, – и никто не сможет вам сказать, откуда там взялся крест. Для людей этот символ, по-видимому, имеет огромное значение, но для любого атамида он просто украшение. Ничего больше.

Наше изумление все росло. Тан’хем помрачнел.

– Мне совсем не нравится этот разговор. Вы реагируете на мои ответы точно так же, как люди из первой миссии.

– Вы встречались с ними? Лично?

– Я присутствовал при встрече их делегации с нашим Советом мудрецов.

– А сами вы с ними говорили? – спросил я.

– Нет, я только присутствовал на собрании мудрецов Ук’хара – того города, который вы сочли столицей и тем не менее разрушили, – когда их делегация пришла на встречу с нами. Как и вы, они прежде всего захотели узнать, почему там этот крест, и, как и вы, никак не могли понять, что для нас он ничего не значит. Когда они попросили разрешения зайти в святилище и посмотреть, что там внутри, мы позволили. Не было никаких причин возражать. Всего лишь какая-то забытая могила. К сожалению, для них это оказалось ужасным потрясением. Они вышли оттуда в ужасе. Никто из нас не понял, что привело их в такое состояние. Их мысли были как ра’фтах, песчаные бури-пожирательницы.

– И вы действительно не знаете, кто покоится в святилище? – настаивал Танкред.

– Ну конечно нет, иначе мы бы им сказали. Это могила, значит там должен покоиться атамид, но она слишком древняя, чтобы знать, кто именно. На Акии множество забытых могил. Даже в пустыне их полно! Но для людей это казалось настолько важным, что собрание решило помочь им найти ответы, иначе их поиск оказался бы тщетным. А для атамида нет ничего хуже бесплодного поиска. Мы подумали, что, может быть, Юс’сур окажется в состоянии помочь пришельцам обрести внутренний мир.

Пришла моя очередь подтолкнуть старого атамида:

– Юс’сур? Он мудрец?

– Он мудрейший из мудрецов и древнейший из древних. Юс’сур – старейшина атамидов. Никто на Акии не обладает таким знанием, как он. Поэтому мы предложили миссионерам встретиться с ним. Человеческие вожди согласились, и пятеро из них ушли с нашими проводниками в горы, где живет Юс’сур. В человеческой делегации были только воины. Очевидно, ни одному мудрецу, – (я так понял, что он имел в виду ученых), – с которыми мы общались, не было позволено войти в группу. Отголоски мыслей этих пятерых были тошнотворны. Все наши мудрецы это чувствовали. Однако не нам судить о вождях других народов. Я сам чуть было не попросил собрание прервать контакт с ними и не вести их к Юс’суру, но воздержался из тех же соображений. Какая чудовищная ошибка! Сегодня как никогда я сожалею, что не прислушался к своей интуиции.

На последних словах голос Тан’хема сорвался. Он сидел с опущенной головой. Тяжело дался ему этот рассказ. Ни я, ни Танкред не проронили ни слова. Мы слишком боялись прервать его как раз в тот момент, когда добрались до сути проблемы.

– Когда они вернулись после разговора с Юс’суром, их разум был еще чернее, чем прежде. Никто не знал, что сказал им мудрейший из мудрецов, и никто не осмелился спросить. Без всяких объяснений они вернулись в свой лагерь, разбитый в нескольких километрах от Ук’хара. На следующий день наши наблюдатели принесли новость, в которую трудно было поверить: в ту же ночь все люди были убиты своими собственными солдатами. Та горстка людей с отравленными душами, та самая, которая встречалась с Юс’суром, методично перебила своих, а потом направилась в Белые горы, на запад. Возможно, они там скрывались, потому что больше мы их не видели. Хотя мы испытывали глубочайшее презрение к этим солдатам без чести, преследовать их мы не стали. Это не наше дело. Но возможно, следовало бы? Может, тогда Бич человеческий не обрушился бы на нас. Этого мы никогда не узнаем и будем корить себя до конца наших дней.

Мы почувствовали себя раздавленными.

Все гражданские, которые прибыли сюда, чтобы разведать и засеять считавшийся девственным новый мир, были уничтожены своими же. Но по правде сказать, чему тут удивляться? Еще одна подлость, совершенная войсками НХИ. Капля низости в океане мерзости.

– Паршивые псы! – не сдержался Танкред.

Он резко встал, дрожа от ярости.

– И это только первый камень в нагромождении лжи, потребовавшейся для того, чтобы привести на Акию миллион человек и наказать атамидов за преступление, которого они не совершали!

– Мы не только никогда не совершали этого преступления, – сказал Тан’хем, – но вдобавок нас никогда даже не просили отдать это место. Вы сказали, что эта война имеет цель захватить святилище, но ведь мы не удерживали его. Если люди хотели отправлять в нем свой культ, достаточно было попросить.

Танкред убежденно кивнул:

– Я в этом уверен, Тан’хем. Теперь, когда я знаю вас, у меня нет никаких сомнений.

И после некоторого колебания добавил:

– Солдаты… да что я такое говорю, преступники в бегах, укрывшись в горах, наверняка ждали армию крестоносцев, а потом, после ее высадки, тайком пришли в Новый Иерусалим, чтобы присоединиться к своим хозяевам, и… – Лицо Танкреда застыло, словно его посетило озарение. – Вот черт! Теперь я знаю, почему лицо того офицера показалось мне знакомым!

Тут уже я запутался.

– Какого офицера?

– Того, которого я видел во время нашей ночной вылазки в Ук’хар. Того, который собрал всех спецназовцев перед входом в святилище, чтобы дать Испепелителю возможность тайно выполнить свою зловещую работу. Теперь я его вспомнил. Леон Ковальски. Мы с ним из одного выпуска военной школы. Единственный раз я увидел его много лет спустя, в видеозаписи репортажа об отправке миссионеров. Я узнал его в отряде военных, которые сопровождали ученых. И если в ту ночь, когда мы проникли в святилище, он оказался там живехонек, значит он был среди убийц, сбежавших в горы и ожидавших прибытия войск.

– Точно, – согласился я, – все совпадает. Кстати, вот и ответ на загадку, которую нам так и не удалось разрешить: таинственный обмен сообщениями между «Святым Михаилом» и источником на Акии, хотя считалось, что там все умерли.

И снова Танкред кивнул.

– Сидя в горах, офицеры-предатели продолжали посылать свои отчеты по тахион-связи! – сказал он.

– Почему они это сделали? – мысленно спросил Тан’хем. – Почему эти люди убили своих?

– По той же причине, по какой началась эта война, – медленно произнес Танкред. – То, что обнаружилось в святилище, наверняка имело такую важность в глазах Святого престола, что было решено не оставлять свидетелей. Единственная вина гражданских из первой миссии была в том, что они знали. За это их немедленно приговорили и казнили тем же вечером.

Это чудовищное заключение заставило нас умолкнуть. В моей голове крутился водоворот спутанных мыслей. Несмотря на то что с самого начала войны я вдоволь нагляделся на ужасы и нелепости, привыкнуть к этому было невозможно. А уж догадаться, что чувствует Танкред, не представляло особого труда. К отвращению, которое он испытывал к преступникам, наверняка примешивался стыд за то, что он принадлежит к той же армии, за то, что принес НХИ те же клятвы верности.

Снаружи не доносилось ни звука, ночь была тиха. Интересно, сидит ли Арнут’хар по-прежнему у огня. В свете того, что я только что узнал, мне стало понятно, почему вождь воинов проявляет по отношению к нам такую сдержанность. Как можно доверять существам, которые способны без колебаний истреблять себе подобных?

– Вы другие, мы знаем, – заверил Тан’хем, словно угадав ход моих мыслей.

Или я невольно проговаривал их в голове?

– Я тоже должен кое-что знать, – продолжил старый мудрец.

На этот раз я проследил, чтобы мой разум не начал иронизировать без моего ведома.

– Танкред, в тот день, когда ты был ранен, ты сказал, что тебя позвали.

– Помню, – откликнулся тот.

– Можешь ли ты рассказать подробнее… Или это слишком личное?

– У меня были сны… странные и возвращающиеся. Долгое время я боялся, что они предвестники… безумия. До того дня, когда я понял. Понял, что это не сны, а послания. И их содержание было совершенно недвусмысленным. Они велели мне прийти. Прийти к атамидам.

– Откуда такая уверенность?

– Не знаю… Долгое время я не понимал. Но однажды смысл послания прояснился. Я разглядел линии…

При этих словах Тан’хем резко выпрямился.

– Линии! – воскликнул он. – Ты именно это хотел сказать?

– Да, без всякого сомнения, и именно они привели меня к вашему каравану.

Танкред как будто не заметил, но он явно коснулся чувствительной точки.

– Эти линии что-то значат для вас, Тан’хем? – не удержался я.

– Таково… типичное ви́дение атамидов. Способ представлять себе некие силы, которые образуют Вселенную… Это не может быть случайностью…

– Что именно? – не сдавался я. – Что не может быть случайностью?

Старый атамид глубоко вздохнул. Он мельком взглянул на ук’тис, но от них остался только холодный пепел.

– Юс’сур… Юс’сур больше, чем мудрец, он Предок. У него много имен. И одно из них – Юс’сур-кто-грезит. Возможно, это он посылал сны Танкреду.

Глаза моего друга расширились. Он пересел ближе к Тан’хему.

– Тогда я должен его увидеть, – выдохнул он. – Я должен с ним встретиться!

Тан’хем кивнул, подражая людям, когда те хотят выразить свое согласие.

– И я так думаю. Не знаю, действительно ли Юс’сур способен сделать это, но, если так и есть, у него должны быть веские причины. Поэтому я отведу тебя к нему.

– Спасибо, – проговорил Танкред дрожащим голосом. – От всего сердца спасибо.

Казалось, он испытывает глубокое облегчение, словно скинул тяжкий груз после долгой дороги.

– Похоже, мне не придется завтра с вами прощаться, – не без лукавства подумал Тан’хем.

* * *

20 декабря 2205 ОВ

– Этой ночью умер Эд Бонмарши! – пророкотал Боэмунд прямо в ухо Годфруа Бульонскому.

Сеньоры стояли бок о бок, чтобы можно было разговаривать, не опасаясь, что их подслушают. Вокруг них плотными рядами выстроились нормандские солдаты, чтобы никто не мог видеть, что происходит в центре построения. Идея принадлежала Годфруа.

Когда этим утром фламандский герцог приветствовал Боэмунда Тарентского перед командным центром, он сразу заметил, что тот едва сдерживает гнев. Порывистый нормандец готов был взорваться, и Годфруа не хотел допустить, чтобы тот публично даст волю чувствам, каковы бы ни были причины его ярости. За обоими постоянно следили, в этом не было никаких сомнений, а здесь, на простирающейся перед Генеральным штабом эспланаде, где всегда толпился народ, опасения были особенно велики.

Тогда он заговорил громко, не дав князю выразить свой гнев:

– Дорогой Боэмунд! Как вы сегодня себя чувствуете?

Натужная жизнерадостность Годфруа заткнула рот его собеседнику, посмотревшему на него как на ненормального.

– Мне сказали… – продолжал Годфруа, лихорадочно прикидывая, что ему говорить дальше, – что вы сегодня намереваетесь провести смотр своим войскам, стоящим в столице. И я тут же подумал, что неплохо бы и мне последовать вашему примеру, и как было бы приятно отправиться туда вместе. Неплохая мысль, как по-вашему, дорогой друг?

На лице Боэмунда возникло такое выражение, будто он размышляет, не упустил ли чего. Потом он понял.

– Клянусь… это было бы весьма целесообразно.

– Отлично, договорились! Тогда через полчаса встретимся на аэродроме и возьмем мой личный IT-джет. И десяти минут не пройдет, как будем в столице.

Годфруа Бульонский не преувеличивал, его джет за семь минут покрыл расстояние, на которое транспортным баржам требовалось полчаса, если не было ветра. Боэмунд задумался, почему герцог никогда им не пользуется. Видимо, в силу присущей ему скромности.

Все время перелета мужчины не разжали губ. Хотя в джете они были одни, он наверняка прослушивался.

В столице князь Тарентский приказал третьей роте своего полка собраться на большом расчищенном пространстве у крепостной стены. Слегка растерявшиеся от неожиданного визита солдаты подчинились, и Боэмунд в сопровождении Годфруа произвел им смотр.

С тех пор как началась кампания по систематическому сжиганию атамидских трупов, царивший в городе невыносимый запах разложения существенно уменьшился. Большинство солдат даже перестали носить маски.

Проинспектировав все ряды, князь попросил своих людей встать вокруг него и герцога кольцом. Те удивленно переглянулись, все больше недоумевая из-за необычных распоряжений, но немедленно выполнили приказ с бряцанием, которое издает полная экипировка солдат, когда они не в боевых экзоскелетах.

Вскоре вокруг двоих сеньоров, оставив им лишь небольшое пространство диаметром полтора метра, образовался тесный круг из ста двадцати человек. Стоял и без того сильный шум, но, как если бы его было недостаточно, князь приказал своим людям затянуть чрезвычайно громкий официальный гимн сицилийских нормандцев, «Гордость Железных солдат».

Защитившись таким образом и от взглядов, и от микрофонов дальнего действия, мужчины повернулись лицом друг к другу. Тут-то Боэмунд сообщил Годфруа о смерти отца Танкреда, Эда Бонмарши.

– Упокой, Господь, его душу, – вздохнул Годфруа. – Как это произошло?

– Сердечный приступ. Его сердце остановилось в семнадцать часов двадцать три минуты по французскому времени. Для нас – этой ночью. Его не смогли вернуть к жизни.

Хотя нормандский князь силился говорить членораздельно, он побагровел от гнева, и его черты исказились.

– И все из-за этого вонючего пса де Монтгомери! Благодаря своим махинациям он наложил руку на фамильное владение Тарент, и слабое сердце Эда не выдержало. Когда-то сестра заставила меня поклясться, что я прослежу за ее сыном во время военной службы; а я не только подтолкнул Танкреда к тому, чтобы тот стал беглецом, но и ничего не сделал, чтобы не дать умереть свояку! Я нарушил свои обязательства, и все из-за этого подлеца, сеньора без чести и совести! Мне следовало бы немедленно прирезать мерзавца, чтобы его кровью смыть этот позор!

В приглушенной атмосфере гостиных или даже командных центров легко было забыть, что Боэмунд Тарентский прежде всего был солдатом, а уж потом князем. И сейчас Годфруа видел перед собой разъяренного воина. Несмотря на возраст, его жажда мести была столь сильна, что фламандец не дал бы и ломаного гроша за шкуру Роберта, окажись тот ненароком поблизости.

– Этот демон тысячу раз заслужил смерти, – согласился Годфруа. – Но вы не можете разделаться с ним прямо сейчас. Иначе вы подарите ему окончательную победу над вашим кланом, пусть даже посмертно. Ибо если вы преуспеете, то навлечете на себя погибель, что будет означать конец Тарентов. Подумайте об этом! Ваша сестра нуждается в вас, да и Танкред тоже!

Услышав это имя, Боэмунд словно получил удар под дых.

– Танкред! Танкред… Он будет раздавлен, когда получит это известие. Мальчик наверняка возьмет всю ответственность на себя. О боже! Почему я не поддержал его, когда он так во мне нуждался? Ничего этого не произошло бы, не отрекись я от него во время дисциплинарного совета!

– Ну же, Боэмунд, возьмите себя в руки! Мы можем только теряться в догадках, что уготовило бы нам будущее, поведи мы себя по-другому. Но такие мысли бесплодны. Танкред действовал, повинуясь голосу сердца, а не вашему мнению о нем. Человек столь решительный всегда пойдет до конца в своих убеждениях. Ни вы, ни я и ничто в мире не смогло бы помешать ему. Вы это знаете не хуже моего.

Боэмунд не ответил. Он смотрел в пустоту поверх плеча своего собеседника. Годфруа не знал, согласен ли князь с тем, что услышал. Впрочем, герцог не знал, верит ли он сам тому, что сказал. Танкред, конечно, не из тех, кто, наметив себе цель, останавливается на полдороге; однако удар, нанесенный дядей на том злосчастном совете, был так жесток, что, вполне возможно, послужил последним толчком, который и заставил молодого человека скатиться по наклонной плоскости к дезертирству.

Попытка оказать на сильный и независимый дух давление, чтобы заставить его встать на неприемлемую для него точку зрения, гарантированно приведет к обратному результату. Но сейчас было не время для сетований.

– Что сделано, то сделано, – продолжал Годфруа. Когда солдаты грянули припев, ему пришлось повысить голос. – Танкред бежал, Эд умер. Мы уже ничего не можем изменить. Но если мы хотим покарать виновных, нам нельзя терять самообладание. Слишком велика ставка. Она слишком велика даже для вероломного Роберта. Преступления, которые он совершил в собственных корыстных интересах, должны быть наказаны, но и те, что были совершены по приказу его хозяев, тоже.

Годфруа имел в виду поразительные откровения Петра Пустынника. После множества неудавшихся попыток девять дней назад он все-таки сумел сообщить о них Боэмунду при тайной встрече в механической мастерской Нового Иерусалима. Он поведал ему все, в том числе конец рассказа бывшего претора, наиболее душераздирающую его часть. К великому удивлению Годфруа, нормандский вождь отреагировал довольно сдержанно. Можно было даже подумать, что ему плевать или же его это не удивило!

Конечно, Боэмунда в некоторой степени потрясло известие об истинной природе того, что находилось в святилище, тем не менее это не шло ни в какое сравнение с ударом, каким стали слова Петра для фламандского герцога, заставив того пересмотреть саму основу своих убеждений. Боэмунд же был законченным прагматиком, в том числе и в своих религиозных воззрениях.

– Разумеется, Годфруа, – в конце концов сказал он. – Я не стану бросаться на Роберта, едва его завидев, хотя меня душит желание вырвать ему сердце собственными руками! Я подожду. Подожду, пока этот безумец сам сложит свой костер, и тогда уже поднесу огонь! Подожду момента, когда он сильнее всего будет нуждаться во мне, и вот тогда обращусь против него! Дождусь, когда он подойдет к краю пропасти, чтобы изо всех сил толкнуть его!

В голосе Боэмунда прозвучала такая неистовая злоба, что солдаты в первых рядах, хотя и не могли разобрать, о чем идет речь, но перестали петь и опасливо глянули на своего сеньора. Их предводитель, которого они уважали и за которым поклялись идти куда угодно, явно был в полной боевой готовности.

* * *

25 декабря 2205 ОВ

Чтобы увеличить силу удара, Танкред выбросил кулак вперед, резко развернув предплечье на сто восемьдесят градусов, как проворачивают ключ в замке, и одновременно быстрым движением отвел другую руку назад, согнул ее за спиной в локте и приготовился, если понадобится, провести второй чоку-цуки[29]. Но Льето выставил идеальный высокий блок, затем, чтобы высвободить ногу, совершил стремительное вращение. Танкред справедливо воспринял его маневр как подготовку бокового удара ногой вверх. И вместо того, чтобы парировать удар такой мощи, предпочел уклониться.

Экс-лейтенант почти оправился от ранения. Он еще не мог до конца вытянуть правую руку, в ключице покалывало, когда он напрягал грудные мышцы, но худшее осталось позади. Чтобы полностью вернуть чувствительность, по утрам, когда лучи восходящего солнца только пробивали себе дорогу в лабиринте дюн и скал, он, пользуясь свежестью и спокойствием первых часов дня, проделывал долгие восстановительные упражнения.

В данный момент он проводил серию ката[30] самообороны или координированной нагрузки, которым обучился в Королевской военной школе в Дании, и наконец-то получал некоторое удовольствие, практикуя искусство боя. Его так долго готовили, а теперь он испытывал к этому навыку чувство внутреннего отторжения. Поначалу он упражнялся один, но очень скоро у Льето вошло в привычку присоединяться к нему. Вдвоем они могли проводить комбинации атака/парирование/блок, которые и есть основа основ боевых искусств, возвращаясь к приобретенным годы назад и, как им казалось, давно забытым рефлексам.

Через несколько дней этот странный балет вызвал любопытство атамидских воинов, и они стали приходить, чтобы понаблюдать за ними. Кому-то это быстро надоедало, зато другие оставались до конца и возвращались в последующие дни, так что теперь на тренировках присутствовала дюжина зрителей. Это не мешало людям, потому что атамиды вели себя тихо. Однажды Танкред даже махнул им рукой, чтобы пригласить кого-нибудь из них присоединиться. Безуспешно. Может, эта странная сарабанда представлялась атамидам чересчур смешной?

– Скажи, Танкред, ты со мной или… где-то еще? – вдруг спросил Льето, будто извиняясь за то, что прервал мысли друга.

– Хм, да… Извини меня. Постараюсь сосредоточиться.

Однако Танкред знал, что это напрасный труд. На самом деле, открыв утром глаза, он первым делом подумал о Клоринде.

Несмотря на то что теперь он научился не позволять ей целиком занимать свое сознание, иногда в его мыслях внезапно возникал образ итальянки и больше уже весь день не покидал его, почти ослепляя, как оставшаяся на сетчатке слишком яркая картинка.

С их разрыва прошло тридцать семь дней. Для Танкреда – тридцать семь дней мучений, когда сожаление сливалось с гневом, чтобы превратиться в густое месиво противоречивых чувств. Если он думал, что был не прав, то не проходило и часа, как он решал, что поступил совершенно правильно, хотя прекрасно знал, что еще через час будет уверен в прямо противоположном. Как бы то ни было, результат всегда оказывался однозначным: ему чудовищно не хватало молодой женщины.

Он бы дорого дал, лишь бы узнать, что она делает в это самое мгновение. Что говорит? Как одета? В каком настроении? Что ела на обед? Думала ли… о нем?

Она наверняка с трудом узнала бы его, если бы увидела сегодня. Чтобы легче переносить жару, он стал одеваться на атамидский манер, обматывая тело длинными полотнищами ткани тусклых расцветок и перевязывая их пестрыми шнурами. К тому же его лицо скрывала отросшая уже на два сантиметра борода, а волосы, которые он перестал подвязывать, свободно спадали ему на шею. Впрочем, так же выглядели и его спутники. Те двадцать дней, что они провели с караваном, изменили их внешность не меньше, чем личность.

Бесшипники преодолели психологический барьер, когда девять дней назад согласились остаться с караваном, хотя планировали возвратиться в пещеры. В определенном смысле они наконец тоже признали, что являются частью всего. Теперь не было взбунтовавшихся людей, которые забились в свои пещеры, с одной стороны, и атамидских беглецов – с другой. И пусть каждый выживает в одиночку! Нет. Проблема атамидов стала так же и проблемой бесшипников. Все, что касалось этой проклятой планеты, касалось и их.

Рассказ о судьбе миссионеров, разумеется, глубоко их потряс и заставил изменить точку зрения. Он изменил весь расклад. Теперь невозможно было уехать как ни в чем не бывало. Клотильда, самая продвинутая в вопросах истории и социологии, великолепно подвела итог ситуации: «До сих пор люди показали атамидам только два своих лика: убийственного безумия или преступного безразличия. Наверное, пришла пора продемонстрировать сопереживание, альтруизм или братство!»

Так что бесшипники приняли решение остаться со своими хозяевами.

Уже на следующий день возник еще один фактор, подтвердивший правильность выбора: менее чем в нескольких десятках километров было замечено подразделение П в полном составе. Отряд коммандос П – это означало семьдесят крестоносцев-пехотинцев в экзоскелетах «Вейнер-Ников», вооруженных и экипированных для выживания на вражеской территории. Конечно, полной уверенности у нас не было, но не исключено, что они идут по следам каравана.

Прямое столкновение было немыслимо: даже если бы атамидам удалось устроить эффективную засаду, численный перевес человеческих солдат был слишком велик. При такой экипировке всего десятка коммандос хватило бы, чтобы уничтожить всех воинов каравана. Танкред поклялся себе, что использует все свои навыки и тактические знания о человеческих военных техниках, чтобы помочь принявшему их отряду атамидов ускользнуть от врага и оказаться в безопасности.

Наступая на Танкреда, Льето методично наносил ему серию ударов гьяку цуки[31], когда порыв ветра поднял тучу мелкого песка, которая мгновенно окутала обоих бойцов и заставила их зажмуриться. Чтобы укрыться, они сразу спустились с каменистого склона, на котором сражались.

– Похоже, дождь возвращается, – заметил Льето, прищурившись и всматриваясь в небо.

Танкред кивнул в знак согласия. Не было видно ни облачка, но он тоже чувствовал, что дождь близко. Он подумал, уж не покроет ли завтра утром пустыню снег.

За последнее время он освоился с планетарными особенностями Акии. Не проходило дня, чтобы он не подмечал новые детали, которые прежде от него ускользали. Там, где раньше он просто говорил «пустыня», имея в виду равнину и не видя в ней ничего, кроме чередования песка и камней на многие тысячи километров вокруг, теперь он воспринимал все богатство этих мест в их бесконечном разнообразии.

Помимо лесистых провалов, которые атамиды называли «эрн’нурис», Танкред мог перечислить множество других природных разновидностей равнины, которые научился распознавать и выделять: массивы движущихся дюн, перемещавшихся по воле ветров и достигавших иногда размеров во многие квадратные километры; скалистые плато, изъеденные эоловой эрозией, одним из бесчисленных представителей которых было плато Нового Иерусалима; поющие дюны, которые ветер иногда заставлял вибрировать в пронзительной гармонии; скалистый хаос, чьи мощные блоки, казалось, были уложены руками титанов; простирающиеся широкими бурыми пятнами странные трясины, чьих названий на атамидском языке он не знал; они возникали вечером, перед самым заходом альфы Центавра, благодаря загадочному подъему идущих из глубины вод, и быстро промерзали ночью, покрываясь похожей на стекло хрупкой ломкой коркой; высокие застывшие дюны, чьи склоны, иногда отвесные, давали тень на протяжении всего дня, позволяя редким разновидностям растений, замеченных на поверхности – например, покрытому шелковистым пухом сиреневому лишайнику, – быстро разрастаться в отдельных уголках; или еще нечто, что атамиды называли «т’уг», то есть равнина сама по себе, море затвердевшего и высохшего песка, смешанного с массой камней и булыжников, – просто безводная и бесплодная местность.

Все это Танкред мало-помалу открывал для себя, как если бы планета отказывалась слишком быстро обнажаться перед ним, а акклиматизация могла прийти только через полное погружение в естественную среду. Порыв ветра, согнавшего их с Льето со склона, где они тренировались, нес в себе предчувствие дождя. Ощущение возникло в нем как некая очевидность – точно так же ждут удара грома после того, как в небе блеснула молния. Льето явно почувствовал то же самое.

В это мгновение, словно принесенный ветром, на вершине склона показался размахивающий руками Сильвио.

– Надо уходить! – прокричал он двум людям и собравшимся вокруг них атамидам. – Крестоносцы снова на марше!

Все поспешно вернулись в лагерь, чтобы побыстрее свернуть его. В этой игре в кошки-мышки с коммандос П, которой они предавались всю последнюю неделю, лучшим их оружием была быстрота реакции. Танкред не знал, искало ли это подразделение именно их или же патрулировало наугад в т’уг, но очень надеялся окончательно оставить их позади. С этой целью атамидские дозорные постоянно снабжали его необходимыми сведениями. Их способность к маскировке как в тепловом спектре, так и в оптическом являлась тем более ценным козырем, что беглецам приходилось воздерживаться от всякой связи с пещерами. Пиратское подключение к Нод-2, конечно, вооружило бы их всей информацией об отряде коммандос, но на такой малой дистанции обмен на волнах большого радиуса действия было слишком легко засечь. Если бы они связались с Нод-2, энергетические детекторы подразделения П затрезвонили бы во всю мощь. Идти на такой риск было совершенно исключено.

Так что Танкред ежедневно напрягал извилины, пытаясь предвосхитить действия военных, предвидеть их стратегию разведки и выслеживания и оставлять как можно менее заметные ложные следы. Это было простой частью его работы. А трудная заключалась в сотрудничестве с атамидскими воинами.

Согласие принять людей, а тем более солдат в караван уже потребовало от них серьезного усилия над собой, но получать приказы!

Разумеется, Танкред принимал все возможные меры предосторожности, чтобы никого не обидеть. Он рекомендовал постоянно следить за крестоносцами, он предлагал направиться с утра в том или ином направлении, он советовал послать группу атамидов в обратную сторону, чтобы обмануть преследователей. Но все прекрасно осознавали истинное положение дел. Узаконенный в этой роли своим знанием человеческой армии, Танкред de facto[32] руководил операциями. Тан’хему наверняка приходилось ежедневно проявлять чудеса дипломатии в общении с Арнут’харом, примиряя того со сложившейся ситуацией, между тем Танкред знал, что вождь воинов каравана достаточно опытный солдат, чтобы понимать, что такова цена выживания его сородичей.

Впрочем, последние дни поведение Арнут’хара в отношении Танкреда едва заметно изменилось. Нельзя сказать, что от злобной недоверчивости он перешел к искреннему товариществу, но он выбрал нейтральную манеру держаться, которая словно бы означала: мне трудно смириться с тем, что какой-то человек указывает, что я должен делать, но твои усилия ради безопасности каравана не оставляют меня равнодушным.

Поэтому, когда Танкред явился к нему после предупреждения о перемещении крестоносцев, он уже не почувствовал такого напряжения, как в самом начале, когда приходилось объяснять, почему именно человеческое существо должно указывать атамидам, как лучше ускользнуть от других человеческих существ. Отныне каждое утро экс-лейтенант и атамидский воин проводили короткое совещание, чтобы уточнить, какую тактику уклонения избрать на сегодня.

Арнут’хар ждал его в центре лагеря, возвышаясь невозмутимой скалой среди десятков атамидов, которые метались во все стороны, торопясь разобрать лагерь и загрузить все на кад’уисов. В сознании Танкреда возник образ муравейника, который разворошили ногой.

Как всегда, Тан’хем был рядом, чтобы служить переводчиком и, разумеется, высказывать свое мнение, как и Альберик, чей особый статус лучшего собеседника атамидов был отныне свершившимся фактом. Танкред сразу заметил, что Арнут’хар клокочет от гнева. Мощный атамид, выше его на добрых тридцать сантиметров, облачился в свои молочно-белые доспехи и крепко сжимал в левой руке огромное копье.

Зрачки его желтых глаз сузились, когда он обратился к Танкреду.

– Ук нах’тар! Еку’ту оп урк, клиоам’нор дук! Ак’заруи гун’орп!

Тан’хему, похоже, не понравился тон воина, но он мысленно перевел людям:

– Твоя стратегия провалилась! Люди решили перейти в наступление!

Танкред ожидал чего угодно, кроме этого.

– В наступление? С чего ты взял?

– Наши разведчики доложили, что на рассвете солдаты разделились на две группы, а потом разошлись в противоположные стороны. Маневр понятен, они хотят нас окружить!

Танкред отрицательно покачал головой.

– Нет, это не имеет никакого смысла! – воскликнул он. – У них даже не может быть уверенности, что мы здесь! Всю неделю я оставлял за нами ложные следы, поэтому они должны думать, что за ними наблюдает группа бродячих воинов, а уж никак не целый караван, который бежит от них!

– Ты ошибся, вот и все! Так или иначе они все поняли и теперь готовят штурм. Мы ни за что не успеем сняться с лагеря!

Что-то не сходилось. Танкред это чувствовал, но ему требовалось больше данных.

– Давайте успокоимся; паника – плохой советчик. Что конкретно тебе сообщили разведчики?

Арнут’хар склонился к нему. Его огромный рот искривился в усмешке.

– Хар’щаш рум лок, – прорычал он.

Тан’хем перевел это как:

– Я никогда не паникую.

– Я присутствовал, когда вернулись разведчики, – вмешался Альберик. – Они рассказали, что отряд поднялся на два часа раньше обычного, потом командир добрых полчаса что-то говорил им, будто объясняя план наступления. После чего они составили две группы и поделили оборудование, что заняло больше часа. А когда закончили, то разошлись в противоположные стороны.

– А дальше?

– Ничего. Атамидские шпионы, которые остались там, чтобы проследить за ними, еще не вернулись. Вся наша информация исходит от троих разведчиков, примчавшихся сюда, как только коммандос двинулись в путь.

Арнут’хар проявлял нетерпение. Все это он уже знал.

– Нельзя терять ни минуты! – загремел он. – Мы должны срочно уходить, пусть даже придется бросить то, что не успеем погрузить! Потом будет слишком поздно!

– Подожди, подожди! Это какой-то абсурд. Так не готовят нападение!

– Я должен защищать караван. Я не могу позволить себе стоять здесь и послушно ждать, чтобы проверить, прав ли ты!

Это было разумно, но, на взгляд Танкреда, что-то по-прежнему не сходилось.

Прямо позади них один из кад’уисов, вероятно встревоженный охватившим лагерь смятением, издал долгий хриплый крик, и от инфразвука содрогнулась почва.

– Арнут’хар, ты военачальник. Если бы ты на протяжении многих дней шел по следу племени, не будучи уверенным в том, где оно, начал бы ты атаку наугад?

Атамидский воин раздраженно махнул рукой – что, учитывая его габариты, выглядело достаточно впечатляюще – и бросил свое любимое междометие «Ук нах’тар!», очевидно означающее что-то вроде «Черт возьми!» или «Срань Господня!».

– Ты исходишь из предположения, что твоя стратегия ложных целей сработала, но они, возможно, давно знают, что мы здесь!

– Они не могут быть уверены. Военные спутники не способны отслеживать элементы, настолько сливающиеся с окружающей средой, как атамидский караван. С орбиты можно лишь приблизительно определить его местоположение. А дальнейшую работу может сделать только следопыт, но всех следопытов коммандос П я постоянно запутывал ложными следами. Нет, если бы у них были серьезные подозрения, они послали бы на бомбардировку зоны истребитель.

Последний аргумент прозвучал не очень убедительно. Танкред осознал, что просто пытается выиграть время.

– Разве что они выслеживают нас, – тихо заметил Альберик, словно боялся, что его услышат. – А что, если они знают, что мы с атамидами, и хотят взять нас живыми…

Вот это стало для Танкреда жестоким ударом. Неужели так оно и есть? Неужели одним своим присутствием он навлекает опасность на атамидов? Неужели Роберт де Монтгомери настолько упрям, что решил бросить целый отряд коммандос на поиски своего злейшего врага, хотя тот больше ничем не мог ему навредить?

– Нет! – внезапно прорычал нормандский солдат, заставив Тан’хема вздрогнуть. – Я уверен, что дело не в этом! Они никак не могут знать ни где мы, ни даже выжили ли мы вообще! Иначе Игнасио не должен был бы оставаться с нами до конца!

Альберик кивнул. С этим не поспоришь.

Вдруг Танкреда осенило.

– А разведчики не заметили ничего необычного до сегодняшнего утра?

– Они говорили о длинной бесшумной машине, которая этой ночью привезла солдатам продовольствие, с еще одним командиром на борту. По описанию я понял, что это была «Косатка» в скрытном режиме, которая доставила в лагерь провизию, а заодно какого-то офицера. Но обратно тот не уехал. Наутро он присоединился к одной из групп.

Услышав это, Танкред внезапно расслабился, плечи опустились, и, к большому удивлению собеседников, он расхохотался. Два атамида смотрели на него, как если бы он неожиданно потерял рассудок.

– Что тебя так развеселило? – сухо поинтересовался Тан’хем.

Танкред постарался сдержать смех.

– Простите. Это от облегчения.

– Почему? – проворчал Арнут’хар. – Почему ты считаешь хорошей новостью, что теперь у них два командира вместо одного?

– Потому что это означает, что они отказались от преследования.

– Что? – воскликнул Альберик.

– Именно так, – заверил Танкред, кладя ему руку на плечо. – Арнут’хар, когда хотят начать наступление, командование ведь не разделяют, верно?

Огромный атамид не ответил: ему явно не понравилось, что Танкред призвал его в свидетели.

– Они наверняка получили новые приказы, – продолжил тот. – Штаб явно пришел к выводу, что, выслеживая такой маленький караван, они зря теряют время, и будут куда полезнее в другом месте. Поэтому подразделение раздробили надвое, что представляет собой довольно распространенную практику в отсутствие текущих боев. Предполагаю, что приказ вступил в силу по прибытии нового офицера. На следующее утро два командира растолковали все солдатам, потом поделили оборудование и разошлись в разные стороны. Поверьте, атаки не будет. Они отказались от преследования.

– Как можно быть уверенным? – спросил Арнут’хар.

– Подождем возвращения наших разведчиков. Я не сомневаюсь, они скажут, что колонны не меняли направления, чтобы напасть на нас с тыла, а продолжили двигаться к своим новым целям.

Хотя подобные рассуждения Арнут’хара не убедили, он признал, что такой вывод вполне правдоподобен. Из осторожности он приказал все-таки снимать лагерь, но уже не в такой спешке и ничего не оставляя. Через два с половиной часа последние разведчики присоединились к уже двинувшемуся каравану и подтвердили теорию Танкреда: два подразделения коммандос П окончательно покинули сектор.

Почти физически ощутимая тревога, царившая в караване все утро, сменилась внезапным взрывом радости. Атамиды, счастливые тем, что ускользнули – пусть временно – от человеческих монстров, обнимались, плакали и смеялись одновременно. Эйфория продлилась до вечера, когда, после долгого дня дороги и опостылевшего возведения лагеря, был устроен праздник в честь наблюдателей, которые столько раз на этой неделе рисковали жизнью, и Танкреда, который, по общему мнению, спас караван. Все семьи собрались у костров, чтобы танцевать и веселиться до поздней ночи.

Для пиршественного стола забили несколько животных, составлявших скудное пищевое поголовье племени – удовлетвориться сушеным мясом при подобных обстоятельствах было недопустимо. Маленькие четвероногие с бурой шкурой считались у атамидов лакомством, и они от всего сердца поделились им с людьми-беглецами. К жестокому разочарованию этих последних, потому что мясо животных оказалось отвратительным на человеческий вкус. Ленард Линден даже шепнул Танкреду со своим немецким акцентом:

– У меня полное ощущение, что я жую пропитанную желчью печень. Как только они отвернутся, рвану к нашим припасам и сожру кило сахара, чтобы перебить этот вкус!

А вот Танкреду все было нипочем. Сейчас он мог проглотить что угодно, так он был доволен. Все его действия после дезертирства обрели смысл: он спас этих людей. Если бы не он, воины попытались бы напасть на коммандос, и те уничтожили бы караван. И даже если бы воины выбрали бегство, крестоносцы безусловно рано или поздно нагнали бы атамидов, и никто не ушел бы живым.

Приняв участие в позоре девятого крестового похода, став соучастником такого крупномасштабного преступления, на какое способно только человечество, он сегодня хоть немного искупил причиненное зло.

Неожиданно слева от себя он увидел, что Клотильда вскочила и крикнула Альберику, чтобы он подошел к ней. Тот нехотя повиновался и, весь пунцовый, оказался в центре всеобщего внимания, потому что Клотильда заставила его танцевать, насколько мог судить Танкред, который сам был очень неважным танцором, сальтареллу. Атамиды, которые сперва удивились такому поведению всегда очень сдержанных людей, заразились энтузиазмом девушки и вскоре начали что-то выкрикивать и хлопать ладонями по бедрам, чтобы подбодрить парочку.

Подражая Льето, который вносил свой вклад во всеобщее ликование, засунув пальцы в рот и издавая пронзительный свист, Танкред постарался морально поддержать друга, и стал хлопать в ладоши, отбивая ритм, чтобы помочь бесплодным попыткам бедного Альберика поспевать за движениями Клотильды. Взволнованный этим взрывом коллективной радости, нормандец вдруг почувствовал себя раскрепощенным, как никогда. Он был просто-напросто счастлив.

– Приди…

Танкред сразу узнал мысленный голос Тан’хема. Уже совершенно освоившись с таким способом общения, не требующим непосредственной близости к говорящему, он поискал глазами в толпе старого мудреца и в конце концов обнаружил его чуть в стороне от веселья. Рядом находился Арнут’хар.

Экс-лейтенант немедленно присоединился к ним, и они ушли подальше от шумного веселья, покинув свет больших костров, чтобы погрузиться в ночную тьму. Оба атамида молчали. Несмотря на три недели, проведенные в их обществе, Танкред все еще затруднялся по выражению лиц определять настроение мудрецов или крестьян. А уж воинов – и подавно. Чешуйчатые пластины, заостренные клыки, желтые глаза, хитиновая бахрома – весь их облик был гимном войне, боевым знаменем, сотканным миллионами лет эволюции, чтобы внушать ужас, а вовсе не выражать нюансы чувств.

Они остановились метрах в ста от праздника. Арнут’хар повернулся к Танкреду и, глядя куда-то вдаль, как если бы не хотел смотреть на человека, сказал:

– Мх’жор калхун, рак’хац хак’ар.

– Ты был прав, а я был не прав, – мысленно перевел Тан’хем.

– Ун’атар этх’р секар, тер эдор надухл, тан’ор аденер комрот еноц. Аб’дукар, ак’натац!

– Твое ви́дение ситуации было верным, – продолжил Тан’хем, – и за прошедшую неделю ты много раз помогал мне избежать ошибок. Прими мою благодарность!

Танкред уже собрался ответить, что ему было намного проще помешать сработать человеческим приемам преследования, чем атамиду, но, очарованный проявлением раскаяния таким военачальником, как Арнут’хар, только коротко кивнул. По-прежнему не глядя на Танкреда, огромный воин повторил его движение и ушел, не добавив ни слова.

– Ты правильно сделал, что промолчал, – заметил Тан’хем, от которого не ускользнула мысль Танкреда. – Ему и так было нелегко. Если бы вдобавок он подумал, что ты его жалеешь…

– Понимаю, – бросил Танкред.

На самом деле он просто не знал, что ответить.

– Мне тоже есть, что тебе сказать, – снова заговорил мудрец. – Кое-кто хочет с тобой встретиться, он полагает, что время пришло.

Сердце Танкреда внезапно сильно забилось.

– Юс’сур? – выдохнул он.

– Да.

Вдалеке, в одном из больших праздничных костров с похожим на залп петард громким треском взорвалась головня, и в темноте поднялся вихрь раскаленных искр.

– Понимаешь, он для нас вроде духовного вождя. Он почти никогда не вмешивается в дела атамидов, но все племена, все города Акии знают и почитают его. Он хочет тебя видеть.

– Я… это для меня честь. – Танкреду было трудно скрыть свое возбуждение. – Когда мы отбываем?

– Ты не пойдешь с караваном. Ты пойдешь один.

Шум вверху заставил Танкреда вскинуть голову. Ему показалось, он увидел, как что-то пронеслось в небе, но свет праздничных костров мешал разглядеть что-либо в темноте.

– Один? – повторил нормандец, снова перенося свое внимание на Тан’хема. – Это он так велел?

– Да. Почему, я не знаю, однако у Юс’сура всегда есть веские причины.

– Это далеко?

– Многие дни пути.

– Хм… Я могу взять машину?

– Она тебе не понадобится.

Вдруг прямо позади старого атамида возникла большая темная форма. Танкред невольно отступил перед тем, что поначалу принял за гигантскую летучую мышь. Потом существо обогнуло Тан’хема, и Танкред узнал одного из летающих атамидов, которых до сих пор видел только издалека в самом начале сражений, прежде чем их массовое убийство не отвратило эти существа от желания показываться.

– Ам’ак, – только и сказал атамид.

Тан’хему не понадобилось переводить, Танкред знал, что это приветствие.

– Это Джена’эрекку, – подумал Тан’хем. – Он язе’эр, атамид неба. Он отнесет тебя туда, куда ты должен попасть.

Летающий солдат походил на других атамидских воинов, только стройнее и не такой массивный. Его плечи не были и вполовину такими широкими, как у Арнут’хара, а конечности такими тонкими, что казались хрупкими. Однако стоило приглядеться, и становились видны перекатывающиеся под кожей пучки узловатых мышц. Зато крылья придавали его фигуре впечатляющие размеры. Длиной минимум три метра каждое, они росли непосредственно из плеч, создавая впечатление второй пары непомерно длинных рук. Прикрепленная к ним мембрана по сравнению с ними казалась невероятно тонкой, почти просвечивающей. Она была покрыта такими же крошечными полупрозрачными перышками, как тела других воинов.

– Я должен отбыть немедленно? – спросил Танкред, немного растерявшись от этой череды неожиданностей.

– Ты не обязан.

– Нет-нет, я согласен, только… Позвольте мне сходить за какой-нибудь одеждой. Полагаю, там, наверху, мне будет холодно…

– Джена’эрекку будет ждать тебя здесь. Желаю тебе удачи, Танкред Тарентский.

Нормандец открыл было рот, чтобы ответить, но передумал. Сам не зная почему, он торопливо приобнял старого мудреца и бегом бросился к своей палатке.

Воздух в высоте был ледяной.

С тех пор как полтора часа назад они взлетели, Танкред уже не раз поздравил себя с тем, что сообразил прихватить форменную атермическую парку. Руки быстро потеряли чувствительность, тысячи холодных иголок кололи лицо, но хоть все остальное тело сохраняло сносную температуру.

Пусть и весьма примитивное, седло, в котором он устроился, было на редкость удобным. Джена’эрекку надел его на земле, немного на манер рюкзака, а потом предложил Танкреду вскарабкаться. Тот не без некоторого сомнения воспользовался его приглашением. Конечно, человеческие существа в представлении атамидов были средних размеров, но сам Танкред с его ростом в метр девяносто весил девяносто пять кило и опасался, что станет слишком тяжелым грузом. Но Джена’эрекку даже не присел под его тяжестью. Нормандец предположил, что атамиды, вероятно, нередко так путешествуют, и те, кого он принял за летающих солдат, в обычное время служат простыми перевозчиками.

Джена’эрекку через плечо глянул на него и махнул рукой. Танкред понял, что должен надеть что-то вроде сбруи, свисающей по обе стороны седла. После того как он окончательно устроился, его ноги оказались вдоль боков атамида, а торс прямо у того за плечами. Зато перед ним сразу открылся широкий обзор.

– Укули, тар’нек! – бросил Джена’эрекку, что наверняка означало нечто вроде «Держись, взлетаем!», потому что атамид тут же пустился бежать, взмахивая крыльями. Танкреда так трясло, что в глазах помутилось, и он изо всех сил вцепился в деревянные поручни по сторонам седла.

Потом, словно по волшебству, толчки прекратились, и Танкред почувствовал, что его центр тяжести сместился, как если бы он падал в пустоту. Он еще крепче вцепился в поручни и понял, что он летит. Ночь была такой черной, что он не мог определить, на какую высоту они поднялись, но огни каравана уже казались совсем маленькими и далекими.

– Анк’маре ту иу’ил? – бросил Джена’эрекку.

– Да, да, все в порядке, – наудачу ответил Танкред.

Он опасался, что почувствует дурноту из-за хлопанья крыльев, но был удивлен, найдя ощущение очень приятным. Длинные перепончатые крылья атамида при каждом взмахе производили глухой глубокий шум, напоминая пассажиру мерное движение маятника, которое как будто укачивало его. Но Танкред не заснул бы ни за что на свете. Он летел!

Пусть он за свою жизнь пользовался самыми разными летательными аппаратами, никогда еще он не испытывал такого достоверного ощущения. Он по-настоящему летел! Открытый обзор перед ним и взмахи крыльев атамида даже создавали поразительную иллюзию, будто он держится в небесах своими собственными силами! Это так пьянило, что с его лица не сходила улыбка.

Потом, будто спектакль так и был задуман, чтобы идти по нарастающей, над горизонтом взошла альфа Центавра С, залив всю т’уг мягким алым сиянием и обозначив на дюнах стелющиеся тени. Скальные массивы осветились, и маленькие песчаные торнадо, вызванные резким понижением температуры, заискрились в лучах далекой звезды, чьи размеры не достигали и половины полной луны. Танкред прикинул, что они летят на высоте около двухсот метров.

Прошло довольно много времени, и рельеф поверхности начал повышаться. Дюны сменились гранитными пластами, а те скоро превратились в отроги горной цепи. Полностью поглощенный уникальным опытом полета, Танкред не подумал вычислить траекторию Джена’эрекку. Теперь он решил, что из лагеря они вылетели на юго/юго-восток и покрыли двести – двести пятьдесят километров. Но не исключено, что он от начала до конца ошибался. Он даже не мог сказать, сколько времени они уже в воздухе.

Сейчас, когда они летели над горами, в атмосфере возникали такие турбуленции, что атамид иногда одним махом терял десятки метров высоты, что всякий раз вызывало тревожный возглас пассажира, тут же переходящий в простодушный радостный смех. Чем больше проходило времени, тем сильнее эти переживания вызывали в Танкреде прилив примитивных и мощных чувств, создающих иррациональное впечатление, что они с Джена’эрекку едины, что он сам стал язе’эром. Ступор, в который его вогнали ритмичные взмахи, затмевал разум; развернутые по обе стороны могучие перепончатые крылья казались продолжением его тела.

Теперь он отчетливо ощущал биение сердца атамида, чья пульсация совпадала с его собственным, словно кровь Джена’эрекку текла непосредственно в его венах, питая мускулы и настолько обостряя все чувства, что сейчас он видел в темноте, как могут видеть только язе’эры, различая мельчайшие детали на поверхности несущейся под ним земли. Его кожа реагировала на малейшее изменение температуры воздуха или ничтожные колебания давления. Его нервы ритмично напрягали и расслабляли мускулы, передавая импульс и накачивая тяжелое движение огромных крыльев вверх и вниз…

Внезапно испугавшись силы этого ощущения, нормандец, чтобы прийти в себя, тряхнул головой и глубоко вдохнул ледяной воздух. В это мгновение Джена’эрекку пошел на посадку.

Соприкосновение с землей было болезненным. Мессенджер Танкреда показывал половину третьего утра. Значит, он провел в седле четыре часа, и, когда он ступил на твердую почву, тело напомнило ему об этом. Негнущиеся суставы захрустели, как сухое дерево.

Джена’эрекку опустился на пятачок, прилепившийся к склону горы. Скалистая площадка заканчивалась выступом, нависавшим над теряющейся во тьме обрывистой кручей. Танкред предположил, что добраться сюда можно только по воздуху, но, вероятно, существует и дорога, просто ее не видно в темноте. Альфа Центавра С едва позволяла различить скалы, громоздившиеся здесь на высоте полета хищных птиц; однако, заметив среди них темное пятно, чернее всего окружающего, Танкред понял, что там находится вход в пещеру. Он бросил вопросительный взгляд на Джена’эрекку, и тот кивком подбодрил его, предложив двигаться дальше. От разгоряченного полетом атамида шел такой жар, что все его тело окружили завитки пара, отсвечивающего в слабеньких лучах красного карлика на ночном небе Акии.

Напряженный, как тетива лука, с тревожной складкой на лбу, Танкред медленно подошел к темному отверстию. Оттуда не доносилось ни звука. Вход был не шире обычной двери дома. Не раздумывая, он вошел.

Внутри царила полная тьма.

Он подождал несколько секунд, чтобы дать глазам привыкнуть. Начав различать стены, он сделал несколько осторожных шагов и прикоснулся к ним рукой. Скала была холодной и шероховатой. Его пальцы нащупали продольные бороздки.

Он снова пошел вперед, но медленно, как никогда. Через несколько минут заметил, что уже отдалился от входа, которого больше не было видно. Скудный свет Проксимы Центавра сюда не доходил. Сердце оглушительно билось. Не от страха, а от возбуждения. Хотя результат тот же. Влажные ладони, сбитое дыхание, путаница в мыслях. Ему необходимо взять себя в руки. Пути назад нет, он должен идти вперед. Тут он заметил расположенный за поворотом коридора метрах в двадцати перед ним источник света. Он отбрасывал на стены мерцающие отсветы.

Свернув за угол, Танкред обнаружил зажженный факел, воткнутый в наискось пробитую в стене дыру. Наконец он смог увидеть линии, которых до того лишь коснулся кончиками пальцев. Тонкие горизонтальные полоски на расстоянии меньше сантиметра друг от друга, ведущие все как одна вглубь пещеры.

Это место было ему знакомо.

Точно как в одном из его странных снов! В том, что приснился прямо перед его первым боем с Испепелителем, на борту «Святого Михаила». В этом сне он умирал, раздавленный скалой.

– Следуй линиям…

Слышал ли он мысленный голос, или же в памяти просто всплыл сон?

Его пробрала дрожь. Если события пойдут по тому же мрачному сценарию, что во сне, лучше держаться настороже. В нескольких шагах от него, там, где линии сходились, стены туннеля внезапно сужались, оставляя лишь тесный проход, а потом как будто снова раздвигались. Вход в помещение.

Оно тоже было освещено, и, кажется, другим факелом, судя по дрожащим отблескам. Неожиданно Танкред почувствовал, что с него хватит. Он должен с этим покончить. Быстрым шагом он пересек расстояние, отделявшее его от входа, втянул голову в плечи, чтобы пролезть в отверстие, и проник в помещение.

И тогда он ее увидел. Шок был таким сильным, что у него перехватило дыхание.

Там была Клоринда.

* * *

Вот уже несколько часов Энгельберт блуждал по Новому Иерусалиму. Он был в полном смятении, чудовищная мука сжимала грудь. Он шел куда глаза глядят, по широким дорожкам, петляющим между бесконечными рядами казарм или между спущенными со «Святого Михаила» огромными модулями. Видя его явную скорбь, многие предлагали ему помощь, но брошенный им в ответ пылающий взгляд отбивал охоту настаивать.

В конце концов ноги привели его на окраину лагеря, туда, где пыльная земля центра сменялась каменистой почвой, из которой торчали серые валуны. Он долго брел, спотыкаясь, пока не оступился на неустойчивом камне и не упал на землю. Резкая боль в колене, которым он ударился об острый скол, заставила его вскрикнуть.

Все вокруг принялось стремительно вращаться, и он понял, что теряет сознание. Заставив себя сесть, сделал глубокий вдох. Воздух был ледяным. Тут он заметил, что уже стемнело. Боль и холод немного привели его в себя, и он осознал, что пережил нервный срыв. Его разум словно отключился на долгие часы.

Энгельберт осторожно ощупал колено и снова вскрикнул от боли. В темноте он только понял, что сустав распух вдвое, и ощутил под пальцами какую-то липкую жижу. Такую скверную рану следовало бы обработать. Он с трудом поднялся и, хромая, двинулся в сторону ближайшего медпункта. По дороге в памяти постепенно всплыла причина его нервного срыва.

Все началось утром в главном командном центре. Он прекрасно помнил, как был удивлен, выходя из центральных дверей, что добился того, о чем пришел просить.

С тех пор как его брат дезертировал, Энгельберт испытывал непереносимые муки: обильно приправленное гневом чувство вины порождало ядовитую смесь, которая пожирала его изнутри. Не было ночи, чтобы ему не снились кошмары, в которых Льето погибал по его вине, а потом возвращался в виде обвиняющего призрака. Тогда он начинал горячо молиться. Он молился постоянно. Он умолял Господа образумить брата и заставить его вернуться, хотя прекрасно знал, что того надолго отправят в тюрьму, а может, даже казнят. Он заклинал Бога стереть прошедшие пять недель и позволить ему найти верные слова, чтобы убедить Льето остаться. К несчастью, ничего подобного не произошло. Господь ему не отвечал.

Вчера, в Рождество, он снова молился с удвоенным пылом, изо всех сил надеясь, что в этот особенный день будет услышан. И опять ничего. Тогда от отчаяния его сознание пронзила страшная мысль: а вдруг и нет никого, чтобы услышать его молитвы? Обезумев от ужаса, что подобные мысли могут закрасться в его голову, он подумал о радикальном решении.

Возможно, кое-кто способен дать ему ответы. Тот, кто несет свою долю ответственности за все, что случилось.

Петр Пустынник. Предатель крестового похода.

Тот, кто должен был вести крестоносцев по пути Господа, опозорил доверенную ему миссию, отравив наиболее податливые умы ядом сомнения и недовольства. Милостью Божьей притаившийся в нем демон был изобличен, а предатель брошен в тюрьму.

Если кто и способен объяснить, каким образом человек мог скатиться от поклонения Господу к службе Лукавому, то именно он. Если кто и в состоянии помочь Энгельберту понять, как его брат, которого он всегда так оберегал от пагубных влияний, смог за столь малое время позволить еретическим обольстителям увлечь себя, то именно он.

Энгельберт должен с ним поговорить.

Когда этим утром он явился в командный центр, было еще так рано, что Новый Иерусалим казался городом-призраком. Энгельберт не питал никаких иллюзий относительно шансов получить положительный ответ на свою просьбу. Учитывая подготовку к новому наступлению, Praetor peregrini не станет терять время, чтобы принять его, и уж совершенно невероятно, что ему позволят увидеть заключенного. Тем не менее он оставил свой запрос в администрации претора и вознамерился ждать вместе с другими просителями всех мастей, уже весьма многочисленными, несмотря на ранний час.

И каково же было его удивление, когда через три с половиной часа его вызвал Роберт де Монтгомери. Глава крестового похода выслушал Энгельберта до конца и, казалось, не остался глух к его смятению. Он даже проявил такое понимание, что дозволил оператору-наводчику нанести визит предателю, хотя тот и был приговорен к полной изоляции.

Как ни ослепляло его горе, Энгельберт невольно подумал, что мотивы герцога не столь уж альтруистичны. А может даже, они и не высокоморальны? Фламандец подозревал, что Роберт де Монтгомери воспользовался представившейся возможностью лишний раз помучить своего давнего противника. Однако осознание того, что его страданием манипулируют, не заставило Энгельберта отступить: если он косвенно содействует наказанию врага Господа, тем лучше!

Он без промедления явился в штрафной изолятор – обширное забетонированное и обнесенное колючей проволокой здание тюрьмы, где содержали провинившихся солдат и преступников всех мастей. Поначалу меры безопасности вокруг зоны, где содержался Петр Пустынник, показались ему до нелепости строгими для одного-единственного человека, но потом он вспомнил слухи о масштабах предательства бывшего претора и признал, что к нему нельзя относиться как к обычному правонарушителю.

Однако, когда он его увидел, именно такое впечатление тот на него и произвел. Обычное.

Этот человек, который когда-то одним своим взглядом мог наэлектризовать массу народа и одним жестом повелевал толпами, превратился в тень, в пустую оболочку, бессильно распростершуюся на скамье в углу темной камеры. Оказавшись перед ним, Энгельберт понял, что пришел, только чтобы отомстить, выплеснуть свою ненависть на этот символ предательства, облегчить собственное чувство вины, переложив ее на того, кто еще более виновен. Охваченный стыдом, он едва не ушел.

И все же он приблизился и наткнулся коленом на перегородку из двухатомного стекла. Петр резко вскинул голову: он не слышал, как появился Энгельберт. Уставившись на него потухшими глазами, он внимательно осмотрел его, будто пытаясь удостовериться, что это явление не плод его воображения, а потом снова опустил голову.

И тут гнев Энгельберта вспыхнул с небывалой силой, опять смешав его мысли. Он с криком ударил обоими кулаками в перегородку:

– Что вы наделали? Что вы наделали? Почему… я потерял брата?

На последних словах его голос сорвался. Он не смог сдержать рыдания.

Петр Пустынник опять взглянул на него, в глазах блеснул интерес.

– Вы, должно быть, Энгельберт Турнэ, брат Льето Турнэ, того человека, который сбежал с Танкредом Тарентским.

Заключение ничуть не умалило остроту ума бывшего претора. Он поднялся и прошел три метра, отделявшие его от стекла, за которым стоял Энгельберт. Четыре стороны стеклянной камеры по углам были закреплены на бетонных столбах. Вокруг шел коридор не шире двух метров, освещенный только искусственным светом.

– Они правильно сделали, что ушли, сын мой. Они очистили свои души, отказавшись и дальше оставаться сообщниками в…

– Довольно! Вы всего лишь приспешник дьявола! И будете вечно гореть в аду!

– Мы уже в аду, и всегда там были. Ад – это сами люди.

– ДОВОЛЬНО!

Он закричал. Не для того он пришел, чтобы этот змей нашептывал ему в уши свои лживые слова. Осознав, что, придя сюда, он допустил ошибку, Энгельберт развернулся и направился к двери, Пустынник бросил ему вслед:

– Вы не спрашиваете меня, почему я здесь?

Энгельберт остановился.

– Но вы же, разумеется, хотите знать. На самом деле я уверен, что вы уже все поняли, но отказываетесь принять.

Энгельберт мгновенно вернулся. Если бы не стекло, он бы придушил эту гадюку.

– О чем вы говорите, демон? Вы бредите!

– Вы прекрасно это знаете. Вы боитесь, что утратили веру.

– Какая нелепость!

– Вы боитесь, что утратили веру, потому что не понимаете, как Господь допускает, что вы так страдаете. Вот почему вы пришли посмотреть на того, чье предательство по отношению к Церкви было еще более зрелищным. Чтобы утешиться, вы хотите увидеть того, кто хуже вас.

– ПРЕКРАТИТЕ!

– К сожалению, это не поможет, сын мой.

– Не называйте меня так, вы потеряли на это право!

– Верно, но, боюсь, от этой привычки мне уже не избавиться.

– Я ухожу, мне здесь нечего делать!

– Верно, ибо вы все уже поняли. Вы поняли, что Бог покинул вас, как давно уже покинул людей. Настоящий предатель – сам Бог!

Энгельберту становилось дурно, ему было страшно жарко, а голос Петра Пустынника доносился до него, как сквозь вату.

– Но… что… – попытался он выговорить, но во рту образовалась мешанина из слов.

– Знаете, что на самом деле находилось в святилище? – закричал ему бывший претор. – Вы имеете хоть малейшее представление о том, что оно вмещало?

Внезапно дверь в круговой коридор с грохотом распахнулась, и вбежали два солдата военной полиции.

– Там действительно хранились останки Христа, это да! Но тогда почему Святой престол запретил кому бы то ни было входить туда? Почему один только демон, этот Испепелитель был тайно послан туда? Почему, как по-вашему?

Солдаты схватили Энгельберта за руки и потащили к выходу. Даже реши он сопротивляться, находясь в этом состоянии дурноты, он оказался бы неспособен.

– Потому что иначе христианская империя рухнула бы, как карточный домик, каким всегда и была! Потому что погребенный здесь Христос вовсе не…

Бронированная дверь захлопнулась с громким щелчком, мгновенно лишив Энгельберта возможности слышать голос Петра.

Брат Льето все еще рыдал, когда военная полиция сопроводила его к выходу из штрафного изолятора и бесцеремонно выставила вон.

* * *

Зал, в котором оказался Танкред, был средних размеров – едва ли двенадцати метров в самой широкой части – с гладкими ровными стенами, почти как если бы скала втянула пузырек воздуха. Тут стояла кое-какая деревянная мебель, но комфорт предполагался лишь самый скромный. Стол, трехногий табурет, большой синий ковер, ложе, устроенное прямо на полу, и несколько предметов домашней утвари. В очаге справа у стены можно было разводить огонь, а подтеки сажи указывали, что дым выходит через дыру наверху. Слева расщелина была достаточно широкой, чтобы служить окном, размером немногим больше бойницы. Чуть колышущийся под движением идущего снаружи воздуха кусок ткани служил занавесью. Красный свет ночного солнца не проникал в отверстие, поэтому Танкред решил, что стена в этом месте очень толстая. Несмотря на типично атамидскую обстановку, комната вполне могла находиться в пещерной системе беглецов.

Все эти соображения пришли в голову Танкреда в самые первые мгновения. Но они отразили лишь непроизвольную реакцию мозга, который автоматически регистрировал окружающее. Потому что самому Танкреду было глубоко плевать на все вокруг.

Перед ним стояла Клоринда.

И он окаменел. Едва он ее увидел, его мысли запустились, как двигатель на больших оборотах за мгновение до того, как заглохнуть. Он хотел заговорить, но не смог разжать губ.

– Добрый вечер, Танкред, – сказала она.

Она была великолепна. Как он мог ее оставить? Она стояла посреди комнаты, такая, какой была в ту ночь, когда он уехал. В своем костюме кирпично-коричневого цвета, с длинными волосами, которые при свете факела казались переплетенными золотой нитью, а ее зеленые глаза умоляли его остаться. У нее на плечах еще лежала атермическая накидка, под которой она ждала на холоде, чтобы увидеть его в последний раз, прежде чем он дезертировал. Огонек замигал в сознании Танкреда – тревожный сигнал, пытающийся привлечь его внимание, но так и оставшийся незамеченным в той буре, которая разыгралась у него в душе.

– Входи, прошу тебя, – сказала Клоринда.

Танкред сделал шаг. Ноги отяжелели.

– Давай присядем, – предложила молодая женщина, указав рукой на ковер.

Танкред повиновался, как автомат, и они по-турецки уселись друг напротив друга. Ему вдруг показалось, что он всплыл на поверхность, едва не утонув.

– Ты ведь не настоящая, верно? – хрипло спросил он.

Ее губы раздвинулись в чудесной улыбке, и она встряхнула волосами.

– Нет, Танкред. Конечно же нет.

Внезапно ее черты изменились. Перед Танкредом по-прежнему сидела молодая женщина, но уже не Клоринда. Это была Ниса, его сестра!

Потом лицо Нисы заколебалось, на щеках проклюнулась седеющая борода, волосы укоротились; теперь на совершенно растерянного бывшего лейтенанта смотрел Боэмунд. Метаморфоза продолжилась, и секунду спустя лицо старого солдата сменила открытая улыбающаяся физиономия Альберика.

– Довольно! – крикнул Танкред. – Кто бы вы ни были, прекратите!

Улыбка Альберика улетучилась, глаза почернели, волосы исчезли. Кожа стала пергаментной, плечи опустились, а одежда пультовика превратилась в широкое одеяние из сурового полотна.

Теперь на синем ковре сидел атамид. Хотя у него был облик мудреца, сходный с Тан’хемом, на вид он казался гораздо более старым. А главное, ему не хватало того любопытного и слегка насмешливого выражения, которое так часто появлялось на лице старейшины мудрецов каравана. Да и вообще, этот атамид выглядел бесконечно усталым.

Танкред вскочил.

– Ради всего святого, что вы сделали? – воскликнул он, дрожа от негодования и, возможно, немного от страха.

Мудрец сделал успокаивающее движение рукой:

– Прошу тебя, Танкред, присядь.

Поскольку солдат продолжал смотреть на него, сжав кулаки и с играющими желваками на скулах, мудрец подумал:

– Я Юс’сур. Я звал тебя в твоих грезах.

Танкред шумно выдохнул, как если бы получил удар в солнечное сплетение.

Голос был тот же, что в его снах. И широкое одеяние из грубой ткани было то же, что он видел во сне. И пещера была та же, в которую он входил во сне. Атамид говорил правду, это не вызывало никаких сомнений.

Танкред опустился на колени на ковер.

– Почему? – только и спросил он.

Его голос прозвучал как стон.

– Я долго искал того, кто смог бы спасти нас, – мысленно ответил Юс’сур. – Внутри огромного судна, где добровольно заперлись человеческие существа, было много разных личностей. И много черноты тоже, как в тех пятерых, которые несколько лет назад приходили встретиться со мной. Я долго бродил по его холодным и негостеприимным переходам, и когда нашел тебя, то понял: с тобой у нас появился шанс. Тогда у меня родилась надежда. Я всеми силами надеялся, что ты доберешься до меня.

Температура внутри была выше, чем снаружи, но Танкред вздрогнул. Хотя огонь погас, его запах еще витал в воздухе.

– Значит, это были вы. Каждый из снов был посланием, которое вы мне отправляли?

– Нет, не посланием. Ты не был готов для… для такого прямого обмена, какой у нас сейчас. Ты бы отверг меня. Я просто постарался сопровождать твою внутреннюю эволюцию. Оставить в тебе ориентиры, чтобы в нужный момент ты смог меня найти.

Боль от мимолетного видения Клоринды вскипела в Танкреде, словно волна прибоя.

– К чему этот спектакль? Что за необходимость заставить меня страдать, показав мне женщину, которую я люблю? Ведь именно это вы и сделали, так? Вы мне ее… показали?

Юс’сур оперся о колени и тяжело поднялся. Он подошел к холодному очагу и пошевелил лежавшие там полуобгоревшие ветки. В пепле заалели несколько угольков.

– Признаю, что это могло показаться жестоким, – согласился он. – Однако у меня не было намерения причинить тебе боль. Я только хотел, чтобы ты понял нечто важное.

Он склонился до самого пола и подул на угли. Вспыхнули искорки, и вдоль ветвей побежало пламя. Через несколько секунд огонь снова потрескивал, и Юс’сур вернулся на ковер. Танкред молча ждал, пока старик усядется. У него не было желания играть в вопросы-ответы.

– Я как ты, – подумал Юс’сур. – Я тоже другой. Теперь, когда ты познакомился с моим народом, ты знаешь, что мудрецы умеют общаться мысленно, но в давние времена они могли делать гораздо больше. Наш мир постарел, Танкред. Мои соплеменники забыли то, что когда-то составляло их силу. У нас была великая культура, мы строили прекрасные города, однако мы замкнулись в себе. Молодые мудрецы позволили своим талантам оскудеть.

Внезапно силуэт Юс’сура расплылся, словно попав в вихрь пыли, и на его месте появился сидящий в той же позе Роберт де Монтгомери. Танкред инстинктивно отшатнулся, прежде чем понял.

– Все наши Предки обладали этим даром. Мы могли вызывать образы в глазах своих собеседников. Я провижу в твоих мыслях тех, кто для тебя значим – будь он хорош или плох. Их эмоциональный заряд так силен, что я могу использовать его, чтобы внушить тебе, что они здесь. Эта женщина сияла в твоих мыслях, как пылающий костер в ночи.

– Но это же почти… ложь.

– Нет, нет, напротив. Это вежливость. Я показываю, что осознаю, что для тебя важно. Таков был основной талант мудрецов до того, как про него забыли. И про него, и про многие другие. К несчастью, я не знаю, успею ли обучить молодых прежде, чем исчезну.

– Исчезнете? Значит, вы смертны?

Мысль, что он может потерпеть неудачу так близко к цели, так близко к ответам, которые искал, пронзила Танкреда внезапной тревогой.

– Я смертен уже много десятилетий, но не бойся, я угасну еще не этой ночью. Время пока не пришло.

– Так сколько же вам лет?

– По человеческим критериям можно сказать, что много сотен…

– Господи… – выдохнул Танкред.

Он как-то задал этот же вопрос Тан’хему, и тот ответил, что ему около ста десяти. Теперь он понимал, почему Юс’сур называл прочих мудрецов «молодыми».

– Сегодня я больше всего тревожусь о том, что позволю этому знанию исчезнуть, если уйду раньше, чем успею обучить других атамидов. Орден Предков может угаснуть по моей вине, и я горько об этом сожалею. Сожалею, что так долго жил затворником в поисках лучшей тональности, идеального слияния с Вселенной. И все напрасно! Потерянное время. Я должен был уделять больше внимания судьбе моих соплеменников и чуть меньше – своему мистическому трансу. Я понял это в тот день, когда пятеро человеческих существ пришли ко мне, но было уже слишком поздно. Теперь я должен исправить свою ошибку, и ты – мой единственный шанс преуспеть в этом. Ты единственный шанс атамидов, Танкред.

Юс’сур опустил голову. Танкред физически ощущал исходящие от атамида флюиды сильного волнения. Старый мудрец невольно передавал ему свою глубокую грусть, и Танкред воспринимал ее как приемник, который непроизвольно ловит слишком мощные волны, излучаемые на всех частотах.

– Ту ошибку совершили не вы, – сдавленным голосом и со слезами на глазах проговорил наконец он, – а люди. И человек должен исправить ее. Чего вы ждете от меня, Юс’сур?

Из стоящей рядом с ковром корзинки старик взял шарик ук’тис и бросил его в огонь. Прежде чем ответить, он долго колебался.

– Я хотел бы рассказать тебе одну историю, – спустя некоторое время произнес он. – Но она может причинить тебе боль. Сильную боль. Ты готов ее выслушать?

Несколько секунд Танкред вглядывался в черные зрачки атамида, в которых угадывал собственное отражение. Потом согласно кивнул. Юс’сур выждал долгие мгновения, прежде чем начать.

– Я буду говорить с тобой о другом времени. О чрезвычайно далеком прошлом. Это было нечто вроде Золотого века, когда культура атамидов достигла своего высшего расцвета. Тогдашние мудрецы давно поняли, что прямо у их дверей существует другой обитаемый мир. Психическая чувствительность Предков была такова, что они не могли исключить из сознания целую планету, заселенную мыслящими индивидуумами. Человеческие существа были нашими соседями, и мы это знали. Поэтому вполне естественно, что некоторые из нас постарались проникнуться их восприятием.

В те давние времена мудрецы породили некую сингулярность психического пространства: Глобальное сознание. Это было слияние психики всех атамидов, которое позволяло творить истинные чудеса, источник духовной энергии, не имеющий себе равных. Оно позволяло некоторым атамидам ненадолго входить в контакт с человеческими существами, чтобы составить представление об их мире. Оно действовало через сны, но также и через пробужденные виде́ния или воспоминания. Предки установили, что жизнь на Земле не слишком отличается от нашей, особенно в наиболее теплых странах. Возможно, два народа были бы способны узнать и понять друг друга?

Одного из самых знаменитых Предков того времени звали А’а. Он был выдающейся личностью и придерживался доктрины, основанной на толерантности и непредвзятости. Веря в благодетельное воздействие уединения и медитации, А’а провел десять лет в пещере, размышляя о мире. Когда он решил, что время пришло, то вернулся к своим с намерением поделиться с ними плодами своих размышлений. Некоторые говорили потом: «Так начался закат А’а».

Он попытался передать атамидам послание любви и преодоления себя, основанное на идее, что примитивные существа, коими мы являемся, должны освободиться от сдерживающих их пределов, дабы достичь нового состояния, когда каждый будет жить в мире и согласии со всем, что его окружает. Но его не услышали. Признав свое поражение, он вернулся в горы, в уединение, но на сей раз окружил себя учениками.

Твердо вознамерившись достичь этого нового уровня сознания, на которое он надеялся и уповал, А’а решил посвятить себя изучению людей и, как многие Предки, подсоединился к восприятию и снам человеческих существ. Он считал такой образ действий прекрасной возможностью извлечь все лучшее, что было на двух планетах, чтобы создать новый мир, избавленный, как он надеялся, от войн и мрачных верований.

На протяжении этого периода А’а вынашивал дерзкий план, который затем и представил Совету мудрецов: он хотел отправиться на Землю, чтобы встретиться там с человеческими существами. «Нашими соседями и, возможно, братьями», как он говорил. Хотя Совет мудрецов не слишком благосклонно относился к такого рода авантюрным экспедициям, его члены тоже оставались прежде всего учеными. Поэтому мысль о такой попытке их и привлекала, и приводила в ужас. В конечном счете они согласились, но при условии, что А’а отправится туда один. Его ученики, которым не было еще сотни лет, были сочтены слишком молодыми, чтобы им позволили идти на подобный риск.

Юс’сур неожиданно заметил, что на лице Танкреда появилось озадаченное выражение.

– Ах, я ведь только сейчас обратил внимание на то, что не объяснил тебе нечто весьма существенное для понимания рассказа! – воскликнул он. – Одним из многих талантов, которые атамиды упустили, как песок сквозь пальцы, была способность перемещаться, не двигаясь. Находиться в одном месте, а через мгновение уже быть в другом.

– Телепортация! – воскликнул Танкред. – Но это же миф, он противоречит всем законам физики!

– Вашим законам, может быть, но не нашим, – бесцеремонно отмахнулся старый атамид. – Позволь, я продолжу.

Итак, Предки владели «Неподвижным Перемещением». Но это всегда было особым свершением, крайне трудным в осуществлении и требующим очень больших затрат энергии. Слишком больших. Потом Глобальное сознание всегда оказывалось ослабленным. Поэтому его использование строго ограничивалось случаями абсолютной необходимости. Мудрецы Совета, не согласные с планом А’а, предостерегали, что из-за дистанции перемещения удар, нанесенный Глобальному сознанию, будет так тяжел, что оно, возможно, никогда не оправится. И тем не менее, несмотря на все мрачные предсказания, Совет решил, что риск проведения опыта оправдан. Вполне вероятно, что в результате инопланетная цивилизация сможет очень многому научить атамидов.

А потому в назначенный день все мудрецы Акии объединили свои психические силы и бросили А’а сквозь Ночь. Никто никогда не узнал, что именно он почувствовал во время своего мгновенного путешествия. Тем не менее он в лучшем виде прибыл на Землю, и благодаря общему восприятию Предки открыли для себя совершенно новый мир.

Во время своего пребывания на Земле А’а предстал перед человеческими существами в виде одного из людей и всегда тщательно следил за тем, чтобы, говоря мысленно, шевелить губами. Хотя его собеседников часто приводил в смущение столь необычный способ выражать свои мысли, обычно его речи вызывали у них интерес, а искренняя открытость по отношению к другим – симпатию. Быстро выяснилось, что А’а производит особенно сильное впечатление на людей простодушных и недалеких. Честно говоря, А’а производил сильное впечатление и на атамидов, в том числе на большинство мудрецов.

Итак, на протяжении следующих недель А’а путешествовал по засушливой стране, которую ее обитатели называли Палестиной, в большинстве аспектов напоминавшей нашу планету. Он встретил там множество человеческих существ, принадлежащих к разным народам, чьи наименования звучали для мудрецов весьма экзотически, вроде ханаане, евреи или греки, а еще римляне. Совет понял, что А’а разумно выбрал земную область, куда направился в своем странствии, потому что Палестина казалась местом взаимообмена и встреч многих этносов, в которых изобиловали различные культы и новые религии. Для атамидов это явилось предметом увлекательного исследования, поскольку понятие Бога нам совершенно чуждо.

Между прочим, это же послужило одной из причин, толкнувших Совет согласиться с предложением А’а. Из всей информации, почерпнутой во время многочисленных мысленных экскурсов, осуществляемых атамидами на протяжении десятилетий, именно религия стала тем человеческим концептом, который вызывал самые ожесточенные споры среди мудрецов. Почему для человеческой расы невыносима мысль, что Вселенная самодостаточна? Почему все земные народы изобретали столь сложную мифологию ради объяснения столь простых вещей? Как они приспосабливались к противоречиям, иногда явно непреодолимым, между различными религиями или же внутри одной и той же религии? Для Предков это были увлекательнейшие вопросы.

Чем дольше странствовал А’а, тем очевиднее становилось, что религия чаще всего являлась лишь инструментом контроля над народами, эффективным и недорогим способом поддерживать порядок и повиновение. Это очень мучило нашего странствующего мудреца. Он, так надеявшийся, что земляне многому нас научат, начал думать, что эта цивилизация никогда не избавится от примитивной оболочки своей животной наследственности. Поведение людей чаще всего диктовалось соотношением сил, причем каждый индивидуум стремился доминировать над своим окружением – от ребенка, по чистой злобе мучающего животного, до военачальников, присвоивших право распоряжаться жизнью и смертью тысяч индивидуумов. А’а пришел на Землю в надежде посеять зерна своих идей, дабы они проросли в грядущих поколениях, но обнаружил в человеческих существах лишь замкнутый дух, пожирающий себя в стремлении к силе и доминированию. Разочаровавшись и исполнившись отвращения к подобной несправедливости, А’а уже подумывал прервать свое путешествие и вернуться, когда одна случайная встреча все изменила.

Однажды, идя через выжженную солнцем пустынную местность, А’а наткнулся на агонизирующего человека. Он подобрал его и отнес в тень. Там он попытался оказать ему помощь, но человек, пребывающий в состоянии крайней мистической экзальтации, отказался от его забот. Он не принимал еды и питья. Судя по его виду, он постился уже очень давно. Слишком давно, чтобы у него остался хоть малейший шанс выжить. По его бессвязным и отрывочным речам А’а понял, что этот человек, не удовлетворенный материальной жизнью, которую вел до тех пор, и следуя совету суровой религиозной общины, решил удалиться в пустыню и более не прикасаться к пище, дабы освободить свой дух от телесных оков, мешающих достичь божественного. А’а терпеливо слушал, оставаясь рядом до его последнего вздоха, который тот вскорости и испустил. В краткий миг просветления перед самой кончиной человек умолял А’а донести весть о его смерти до его семьи, которая жила в городе под названием Назарет.

Имя его было Иисус.

А’а был глубоко тронут экспериментом, который провел над собой этот человек. Если концепция Бога оставалась непонятной для атамида, то практика самоизоляции и поста была, напротив, весьма распространена среди мудрецов. А’а чувствовал моральное обязательство исполнить последнюю волю этого человека. К тому же интуиция подсказывала, что, возможно, ему представился уникальный случай сделать нечто большее, чем просто изучать землян, – не исключено, что он сможет им помочь.

В его силах постараться расширить их взгляды, пробудить сознание, показав, как прийти к простому счастью жить в гармонии с миром, быть частью Всего, чтобы в конце концов достичь высшей стадии Бытия, которую искал и он сам. Ему представлялся последний шанс заронить семя.

Это послание А’а так и осталось не услышанным на Акии. Наш народ не менее вашего настрадался от бедствий войны, и А’а множество раз пытался объединить крупнейшие атамидские этносы в надежде убедить их жить в мире. Но безуспешно. И теперь он понадеялся осуществить там то, что ему не удалось свершить дома. Тогда он принял облик этого Иисуса и двинулся по дороге на Назарет с твердым намерением занять место умершего человека.

Среди Предков возникла страшная паника. Решив вмешаться в дела землян, А’а вышел далеко за рамки той миссии, которую доверил ему Совет. Но невозможно было силой возвратить его обратно. На крайний случай ему можно было помешать вернуться, отказав в поддержке Глобальным сознанием, но никто не мог заставить его воспользоваться этой поддержкой. Так что мудрецам оставалось только беспомощно наблюдать за развитием событий.

Под видом Иисуса А’а оставался в Палестине три года. Очень быстро весть о странном человеке, проповедующем новое учение о толерантности и любви к другим, распространилась по всей стране, выводя на дороги все больше пилигримов, горящих желанием встретиться с тем, кого отныне считали посланником Божьим, а то и Его сыном.

Ибо в этом и заключалась наиболее трагическая ошибка А’а – или его величайший грех, как сказали бы люди: он использовал гипнотическую приверженность человечества к мифу о Создателе ради продвижения своего учения. Он решил, что сможет глубже воздействовать на умы, если его будут считать божественным посланником. Он решил, что эффективнее поможет своим новым братьям, прибегнув к иллюзии Бога. О, конечно же, он не допускал сознательной лжи. Нет, он всего лишь позволил, чтобы обман соткался сам собой. Угодив в собственную ловушку, порой он был даже вынужден пускать в ход свою способность к внушению, чтобы поддержать убеждение, будто в его силах совершить нечто небывалое, называемое его человеческими последователями «чудесами», которые всякий раз еще больше укрепляли веру в его учение.

Вот так А’а стал для ордена Предков «Тем-кто-обманул-землян». Однако лично я, Юс’сур, никогда не считал, что он совершил ошибку. Я склонен думать, что он не смог решиться и открыть людям, что Бога не существует, потому что они вверили свои жизни Богу и это лишило бы их самих смысла существования.

И Совет Предков наблюдал за всем до самого конца. Он видел, как влияние А’а/Иисуса росло, пока не стало бросать тень на различные формы правления в том регионе. Он видел, что неотвратимо приближается момент, когда местные власти не пожелают больше терпеть, чтобы оспаривали их полномочия. Он видел, как А’а прошел через арест, пытки, суд и был приговорен к жестокой казни. Предки восходили рядом с ним по всей долгой дороге к смерти, потом, когда А’а в агонии уже не смог поддерживать облик Иисуса, Совет сделал это за него, чтобы не разрушать его детище, даже если Предки этого не одобряли.

На протяжении следующих дней мудрецы горячо обсуждали вопрос о возвращении его останков. Одни считали, что А’а сам пошел на непомерный риск, прекрасно зная, чем это грозит, и его тело должно остаться на Земле, другие напоминали, что он великий атамидский мыслитель – возможно, величайший – и что его опыт, хоть и осуществленный сомнительными способами, продиктован высшими моральными соображениями, так что было бы недостойно не обеспечить ему погребения дома, среди своих. И вторые в конце концов перетянули Совет на свою сторону.

Итак, через три дня после его смерти все атамиды снова объединили свои усилия в Глобальном сознании и второй раз устремили свою волю сквозь Ночь. Останки А’а были изъяты из земной могилы и возвращены на Акию. К несчастью, как и опасался Совет, это высшее усилие необратимо повредило ткань Глобального сознания. Тот психический симбиоз, на сплетение которого у Предков ушли века, был глубоко поражен и ослаблен до такой степени, что и в дальнейшем продолжал угасать. Предки никогда от этого не оправились.

Некоторое время спустя для захоронения останков А’а было возведено святилище, затем в память о муках, перенесенных А’а перед смертью, над ним установили крест. Его ученики приложили массу усилий, стараясь сохранить его учение и послание, но с течением веков история этого атамида, попытавшегося установить мост между двумя мирами, исчезла из коллективной памяти, и только Предки хранили это воспоминание в своем ордене.

Я, Юс’сур, знаю это повествование, потому что я Предок.

Несколько лет назад, когда земляне в свою очередь прошли через Ночь и явились в наш мир, я вспомнил историю А’а, но подумал, что они-то должны были ее забыть. Я согласился встретиться с ними, потому что был уверен, что те давние события больше ничего для них не значат. Конечно же, я ошибся, а когда осознал это, было уже поздно. Слишком поздно.

Они не только не забыли А’а, но сделали из него Бога. И теперь они уничтожат всех нас Его именем.

Когда личность сталкивается с крушением своего мира, у нее, как правило, остается выбор между двумя возможными реакциями.

Или внутренний крах и уход в себя, медленный спуск в глубины кататонии и полного отказа от чувственного восприятия, или же попытка пережить открывшееся перед ней новое представление о мире, несмотря на ужас, вызванный распадом всего образа мыслей.

В тот самый момент, когда в середине своего рассказа Юс’сур произнес имя «Иисус», Танкред понял. Он мгновенно задним числом понял все, что произошло и чему еще предстояло произойти. Все загадки, служившие отправной точкой его поисков со времени смерти Вивианы, внезапно разъяснились, и все на первый взгляд непостижимые поступки некоторых военачальников или религиозных лидеров наконец нашли свое объяснение. Он понял, почему под предлогом религиозного долга Церковь начала войну на истребление, а все прочие элементы, составлявшие те ребусы, которые они с Альбериком пытались решить, заняли свои места, сложившись в единую логичную картину.

В тот самый момент, когда Юс’сур произнес это имя, Танкред осознал, что тот говорит правду. Он осознал, что, подобно миллиардам человеческих существ в Истории, посвятил свою жизнь чистой иллюзии. Он увидел, как рассыпается его мир, охваченный ревущим ураганом, который поглощает его прошлое, его моральные установки, его убеждения, его счастливые и несчастливые воспоминания, его веру в благожелательное и непогрешимое Божество. Его веру… На какую-то микросекунду ему показалось, что он еще может ее спасти, но увидел, что она тоже агонизирует, пронзенная, как и его душа, чудовищными откровениями, истиной острее бритвы, убийственной, как копье: Иисус был атамидом, Христос никогда не был сыном Бога.

Черная пелена, затмившая зрение Танкреда, к сожалению, никак не повлияла на его слух: напрасно он отчаянно зажимал уши, чтобы не слышать продолжения рассказа Юс’сура. К тому же атамид не говорил, он думал. И Танкред не мог преградить словам старого мудреца доступ в свой разум.

Он начал стонать и плакать, но Юс’сур продолжал. Он вскочил и яростно заметался по комнате, крича во весь голос, но Юс’сур продолжал. Он стал оскорблять атамида, обвиняя его в садизме и умоляя прекратить эту пытку, но Юс’сур продолжал. Через несколько нескончаемых минут Танкред понял, что Предок прав: эту чашу следовало испить до дна. Тогда он снова упал на ковер и, рыдая, дослушал историю.

Потом, обессиленный испытанием, даже не отдав себе отчета, что Юс’сур закончил, он заснул и погрузился в небытие сна без сновидений.

XI

26 декабря 2205 ОВ

– Я только что видел в приемной командующего Фейнберга, – бросил Раймунд де Сен-Жиль, заходя в большую гостиную, где с бокалом в руке удобно расположился Роберт де Монтгомери, небрежно просматривающий документы на голоэкране. – Он весь побагровел, когда я без очереди прошел перед ним. А что он себе думает, этот молокосос? Что граф пропустит вперед простого командующего?

Он разразился самодовольным смехом и завалился на софу.

– Я вызвал его на двадцать два ноль-ноль, – пояснил Роберт де Монтгомери, движением руки заставив экран исчезнуть. – Учитывая, что сейчас два часа ночи, полагаю, он уже дошел до точки кипения.

Граф Прованский расхохотался пуще прежнего. Он привык к этим ночным совещаниям со своим главным союзником. Как и тот, он чувствовал себя скорее ночной птицей.

– Мне совсем не понравилось его поведение на последнем совещании Генштаба, – продолжал герцог Нормандский. – Несмотря на все его старания казаться смиренным и уважительным, я прекрасно почувствовал дерзость, которая скрывалась за всеми его расшаркиваниями! Пусть теперь дважды подумает, прежде чем мне прекословить.

Наливая себе коньяк, Раймунд кивнул с недоброй улыбкой.

– А что вы желаете ему сказать? – поинтересовался он, сделав глоток и, похоже, оценив старый «Шато-Турнемон». – Это как-то связано с генеральным наступлением или же вы просто решили получить удовольствие, заставив его помариноваться несколько часов?

– Пора уже снова посылать наших людей в бой, – отрубил Роберт де Монтгомери. – Пришло время спустить с цепи все силы НХИ на Акии Центавра и показать этим варварам, что конкретно означает «Dominium Mundi»!

Он откинулся в глубоком, богато расшитом кресле. С тех пор как стал претором, Роберт наслаждался каждым мгновением, когда мог проявить свою абсолютную власть над крестовым походом. И объявление генерального наступления на атамидов было не последним из таких мгновений.

– Я вызвал этого дурня-командующего для того, чтобы дать ему новые предписания. Как только у меня появится возможность принять его, где-то через… – он небрежно глянул на стоящие возле стены гостиной старинные часы со стрелками, – скажем, через час, – (Раймунд хихикнул), – он узнает, что Praetor peregrini требует, чтобы он с завтрашнего дня начал подготовительные бомбардировки поселений СЗ1 и ЮВ1.

Раймунд быстро выпрямился. Он ждал этого решения, но не так скоро.

СЗ1 и ЮВ1 были кодовыми обозначениями двух больших атамидских поселений, расположенных ближе всего к Новому Иерусалиму. Уже несколько недель высшие военачальники бесконечно обсуждали, с какого из них имеет смысл начать. Решив атаковать оба одновременно, Роберт неимоверно растягивал линию фронта, поскольку поселения были расположены в противоположных сторонах от лагеря крестоносцев. Руководство штаба снова взвоет и упрется.

Словно прочитав мысли своего союзника, герцог де Монтгомери добавил:

– Я знаю, что вызову скрытое сопротивление. Эти боровы не понимают, что такое смелая стратегия. Они не видят дальше собственного носа. А атамиды только на то и годятся, чтобы их давила наша армия, а они потом бежали бы, как крысы! Не понимаю, почему мы должны захватывать их поселения по одному, если можем создать концентрический фронт. Господство человека огненными кругами распространится отсюда и до самых краев Акии.

Раймунд де Сен-Жиль с трудом скрывал свое беспокойство.

– Но разве наша армия обладает ресурсами, необходимыми для открытия подобного фронта?

– Конечно! Речь не о том, чтобы оккупировать целую планету, а лишь о координированном продвижении по всем направлениям, чтобы нам не приходилось следить за тылами. Следует создать нечто вроде расчищенной зоны, которая будет разрастаться по мере продвижения наших войск.

Поразмыслив, Раймунд постепенно пришел к выводу, что идея достаточно убедительная.

К тому же она обещала действие. После недель ожидания ему не терпелось оказаться в зале тактического управления и руководить штурмом. Из всех видов деятельности, какой может увлекаться благородный человек, именно эта была самой возбуждающей, намного превосходя все прочие. Координировать перед гигантским голоэкраном ISM-3n передвижения массивных корпусов пехоты или сбрасывание зажигательных бомб – вот незабываемые ощущения. При одной только мысли об этом его сердце забилось чаще.

– Это не снимает проблему рассеивания при массовом бегстве атамидов, – заметил он наконец. – Как уничтожить сотни тысяч беглецов, которые разбредутся по всей равнине?

Хорошее настроение Роберта мгновенно улетучилось. Эта проблема была для него как гвоздь в сапоге. С одной стороны, невозможно прибегнуть к энергетическим ударам с орбиты, это все равно что использовать отбойный молоток, чтобы избавиться от травяной вши, а с другой – пилоты истребителей воротили нос от перспективы неделями летать на бреющем и время от времени сбрасывать одну-две бомбы, если посчастливится обнаружить беглых атамидов.

Если бы только эти паршивые караваны можно было засечь со спутников! Поначалу еще удавалось приблизительно определять их местонахождение, потому что они состояли из такого количества особей, что спутник мог их распознать. Таким образом, колонны из многих тысяч атамидов были уничтожены бомбардировками. Однако, как только эти проклятые создания поняли, что плотность является их ахиллесовой пятой, больше не удавалось заметить ни одной группы, численность которой превышала бы сто атамидов. Так что пришлось прибегнуть к выслеживанию на местности, и на равнину были посланы коммандос П. Но и тут тоже все оказалось не так легко, как они надеялись. Выяснилось, что атамидов очень непросто выследить, и результаты оставляли желать лучшего.

– В свое время мы преодолеем и эту трудность, – проворчал Роберт. – Мы же не откажемся от задачи вытравить эти ничтожества под тем предлогом, что они не желают покорно ждать, пока мы явимся истребить их!

Видя явное раздражение Praetor peregrini, Раймунд счел за благо не настаивать. И решительно сменил тему:

– Сегодня после полудня я зашел в святилище, чтобы посмотреть, как продвигается подготовка к Missa Solemnis[33], которая должна торжественно ознаменовать возвращение нам священной земли гробницы Христа. Этот несчастный дьякон, которого мы назначили вместо Петра Пустынника, представляется мне совершенно ни на что не годным. Я очень опасаюсь, что в назначенный день его проповедь окажется такой вялой, что трудно будет не вспомнить о вдохновенных порывах Петра.

– Ну и ладно, – буркнул Роберт. – Мне от него требуется только одно: чтобы все было готово к моменту, когда в кульминационный момент церемонии Урбан произнесет свою краткую речь. После чего ваш дьякон может спокойно кануть в безвестность, откуда мы его и вытащили. Если мы выбрали это бесхребетное ничтожество, чтобы заменить Петра Пустынника, то лишь потому, что иначе его пост по всей логике занял бы епископ Филипп де Пон-дю-Руа. Что было бы совершенно недопустимо! Я никогда не прощу этому чванливому прыщу, что на дисциплинарном совете он голосовал в пользу Танкреда Тарентского.

Раздраженный разговором, постоянно сворачивающим на темы, которые навевали неприятные воспоминания, Роберт де Монтгомери резко встал, прихватил свой мессенджер и направился к двери.

– Пригласите командующего Фейнберга, – бросил он в крошечный аппарат.

– Вы что же, не хотите помариновать его еще немного? – удивился Раймунд де Сен-Жиль.

– Нет, – буркнул Роберт, приостанавливаясь на пороге, чтобы ответить. – Я устал. Меня это больше не забавляет. Всего доброго.

И хлопнул дверью.

* * *

– Снег на Рождество! – проворчал Паскаль, стоя у порога палатки и глядя наружу. – При других обстоятельства и впрямь было бы над чем посмеяться.

На самом деле снег уже давно растаял. Как и в первый раз, он испарился, едва взошло солнце, а на смену ему не замедлил прийти дождь – разверзлись хляби небесные, и из быстро набежавших темных туч хлынули потоки. Однако, по-моему, Паскаль просто вспомнил те первые слова, на которые он сподобился, проснувшись утром.

До возвращения Танкреда, конечно.

Накануне вечером, когда праздник шел к концу, я в скором времени заметил, что Танкреда нигде не видно. Я перемолвился с Уз’кой, одним из самых молодых мудрецов в караване и, между прочим, учеником Тан’хема, и тот, не зная, что мне ответить, посоветовал обратиться к своему учителю. Я послушался и тут же отправился к нему в палатку. Старый атамид с некоторым смущением сообщил мне, что Танкреду пришлось отлучиться по важному делу и что он, скорее всего, вернется еще до рассвета.

Его ответ поверг меня в полное замешательство. Что могло понадобиться Танкреду в пустыне глубокой ночью? Грозит ли ему какая-то опасность? Почувствовав мое беспокойство, Тан’хем поспешил заверить, что моему другу ничего не грозит и он скоро вернется. Меня это удовлетворило лишь отчасти. Но я доверял Тан’хему, так что пожелал ему доброй ночи и удалился, не настаивая на объяснениях.

Ночь была долгой, а сон неглубоким. Я много раз просыпался в маленькой бивуачной палатке, которую делил с Клотильдой, и задавался вопросом, вернулся ли уже Танкред. Часа в четыре утра я даже встал и пошел заглянуть к нему в палатку, чем вызвал протесты подруги, которой не понравилось, что я открыл дверь в такую холодрыгу.

В шесть утра, поняв, что мне уже не заснуть, я окончательно покинул палатку с намерением приготовить себе завтрак. Снег засыпал весь лагерь.

Ко мне присоединился Паскаль, в кои-то веки пробудившийся в такую рань, и весело воскликнул:

– Представляешь? Рождественский снег на «планете-пекле»! Хоть повеселимся!

Последовала короткая, но отчаянная игра в снежки между ним, мной и подоспевшим Номи. Зная, что снежный покров вот-вот исчезнет, мы хотели во что бы то ни стало хоть раз воспользоваться им вволю. Проходящие мимо атамиды смотрели на нас как на полоумных. Удовлетворив свой ребяческий порыв, мы согрели воду для чая, а потом положили на плоские камни в костре несколько атамидских лепешек.

Не прошло и получаса, как Номи заметил два странных летучих существа, которые на большой скорости приближались к нам. Мы с Паскалем посмотрели в ту сторону, куда он указывал, но нас слепило солнце, уже поднявшееся над горизонтом. Несколько минут спустя мы испытали огромное удивление, увидев двух атамидов с гигантскими крыльями, которые спустились к лагерю и мягко приземлились. Я, конечно, знал о существовании этой особенной разновидности, но собственными глазами еще никогда не видел ее представителей.

Они показались мне великолепными. Такие же внушительные, как воины, но куда более грациозные. Я наслаждался их лицезрением, когда с удивлением заметил, что каждый из них несет на спине по пассажиру, и мое изумление удвоилось, когда я увидел, что один из их пассажиров – Танкред! Решительно, от этого парня в любую минуту можно ждать сюрпризов.

Пассажиром второго летучего атамида был старый мудрец еще более древнего вида, чем Тан’хем, – если такое возможно. Выглядели оба совершенно измученными. Хотя не прозвучало ни единого слова, я понял, что они кратко переговорили мысленно, после чего Танкред направился к нам, а Тан’хем с огромным почтением пригласил к себе второго пришельца.

– Танкред! – обратился я к другу, когда тот подошел. – Ты где был? И что за манера смываться без предупреждения!

Вид у нормандца был ужасный. Наверняка он не слишком много спал этой ночью, да и путешествие на спине атамида вряд ли можно считать отдыхом.

– Черт, я умираю от голода, – только и сказал он, набрасываясь на лепешки, которые жарились в огне.

– Ты, главное, не стесняйся! – воскликнул Паскаль. – Это были мои!

Танкред сделал вид, что готов их вернуть, но вид у него был такой несчастный, что Паскаль закатил глаза:

– Да ладно тебе, конечно бери.

И Танкред принялся есть лепешки, лучше было бы сказать, поглощать, так он проголодался. Я приготовил ему чай и подождал, пока он насытится, чтобы наконец приступить к расспросам.

– Ну а теперь можешь сказать, что ты делал ночью, или это ваш с Тан’хемом секрет?

Экс-лейтенант посмотрел мне в глаза, и я увидел, что его взгляд изменился.

– Я все вам расскажу. Только сначала надо собрать беглецов. Это касается нас всех.

Собрать всех оказалось не так просто. После вчерашнего праздника одни еще отсыпались в своих палатках, другие завтракали вместе с атамидами, третьи в сторонке совершали утренний туалет.

Когда наша маленькая группа наконец была в сборе, я попросил у Си’кат разрешения воспользоваться большой палаткой, которую она занимала со своей семьей, так как все наши были двухместными. Моих знаний атамидского языка было еще недостаточно, чтобы целиком сформулировать эту просьбу словами, поэтому мне пришлось изобразить падающий на наши головы дождь, чтобы она поняла, что, судя по уже собирающимся темным тучам, вскоре нам потребуется укрытие. Она ответила любезным жестом, означавшим, что мы можем воспользоваться общим помещением ее палатки – чем-то вроде гостиной с толстыми коврами и широкими подушками, где ее обитатели собирались по вечерам, когда засыпали дети.

Кроме Танкреда и меня самого, присутствовали Льето Турнэ, Паскаль Жалоньи, Сильвио Арнабольди, Клотильда Вожерлен, Ленард Линден, Номиноэ Керневель и Анселен. Мы торопливо уселись – нас всех сжигало любопытство: не терпелось узнать, что же Танкред хочет нам рассказать.

Однако ничем развлекательным, как оказалось, и не пахло…

Танкреду понадобилось чуть больше часа, чтобы поведать о своем ночном приключении, но воздействие его рассказа на наше маленькое собрание оказалось огромным. Думаю, бредовый, почти сверхъестественный характер странного перелета, который он совершил на спине атамида, а затем встреча в глубине гор с бесконечно старым существом, ранее говорившим с ним в снах, во многом усилил эффект, который произвели эти откровения на наши умы.

Вообще-то, имели место три типа реакции.

Те, кто не имел никаких религиозных убеждений, сначала были ошеломлены, как может ошеломить нечто невероятное, лишающее дара речи, а потом почувствовали нечто вроде возбуждения при мысли, что концепция, столь широко принятая и оказывающая такое влияние на все слои общества, будет наконец-то признана тем, чем она всегда и являлась: простой иллюзией. Среди них был и я, вместе с Клотильдой и Ленардом.

Те, кто никогда не хотел – или не мог – решить для себя вопрос о существовании Бога, кто сомневался в истинности Священного Писания, при этом доброжелательно относясь к религии, кто ненавидел лицемерную клерикальную верхушку, тяготея при этом к духовности, были глубоко задеты. Таковы были оставшиеся бесшипники: Номи, Сильвио, Паскаль и Анселен. Они долго молчали, глядя в пустоту или обхватив руками голову.

Зато те, кто верил безоглядно, кто посвятил свою жизнь Господу и Его сыну, кто сражался и убивал во имя Его, вот те страдали.

Мне никогда не узнать, что чувствовал в ту ночь Танкред, один на один с Юс’суром, но я видел реакцию Льето. Я видел, как мрачнел по мере повествования гордый фламандский солдат, как на его лицо ложилась трупная бледность. Я видел, как он каменел, пока не превратился в совершенно неподвижную глыбу, словно заледенев от ужаса и даже не моргая. А под конец я видел, как он вскочил, зашатался и кинулся к выходу из палатки, как упал снаружи на колени среди камней, и его вывернуло только что съеденным завтраком. Все это я видел, и у меня слезы навернулись на глаза от сочувствия.

Танкред вышел следом, опустился рядом с ним на колени и обнял за плечи. Я видел их со спины, так что не мог понять, говорил ли он что-нибудь. Думаю, сказать ему было нечего. Прошло много времени, прежде чем они поднялись и вернулись в палатку. Льето едва держался на ногах, цеплялся за своего бывшего лейтенанта и, войдя, сразу рухнул на подушки. Танкред остался стоять.

– Что произошло после рассказа Предка? – спросила Клотильда.

– Я не очень хорошо помню, – ответил экс-лейтенант. – Думаю, я заснул. Когда я проснулся, было еще темно, так что, мне кажется, спал я недолго. Юс’сур сидел у огня и смотрел на меня. Я попросил попить: у меня ужасно пересохло во рту. Он указал на деревянный сосуд в углу пещеры, куда почти по капле стекала вода из источника. Пока я пил, он не сводил с меня глаз. Закончив, я спросил его, чего он от меня ждет. Для чего позвал? Вот что он мне ответил: «Я знаю историю А’а/Иисуса, потому что я Предок. Это важнейшее повествование для моего Ордена. Но теперь я последний из Предков, и мой конец уже близок. Я был глуп. Глуп и эгоистичен, что так долго оставался в уединении. Этот рассказ, как и все знание, традиционно принадлежавшее Предкам, рискует навсегда исчезнуть под обломками тотальной войны между нашими двумя народами, и все по вине старого дурака, который не сумел вовремя обучить новых последователей. Поэтому я должен тебе помочь, Танкред Тарентский». Помочь мне? Но в чем? – спросил я его. «Я должен помочь тебе спасти атамидов», – ответил он. После чего, взяв факел, он вывел меня из пещеры. На площадке нас уже ждал второй летающий атамид. Тогда я понял, что Юс’сур собирается отправиться вместе со мной. Наверняка, пока я спал, он вызвал другого язе’эра. И мы сразу же пустились в дорогу.

Со всем свойственным ему простодушием Номиноэ спросил:

– Значит… Бога не существует?

Танкред медленно повернул к нему голову, словно ему нужно было время, чтобы ответить на этот вопрос.

– Единственное, в чем я уверен, это что Иисус Христос не был… сыном Бога. Он просто был атамидом, чей разум открыт для других.

– Хорошо, – мрачно вмешался Паскаль, – но ведь Юс’сур тебе впрямую сказал, что Бог лишь иллюзия.

– На самом деле я спросил его об этом, когда проснулся. Он объяснил, что Вселенная не возникала и не могла возникнуть – она никогда не начинала возникать.

– Тарабарщина какая-то!

– Нет, мне кажется, Предки считали, что у Вселенной не может быть начала, потому что потребовалось бы бесконечное могущество, чтобы ее создать, а бесконечное могущество, создающее конечные сущности – вроде человека или атамида, – это абсурдная концепция.

– Возвращаемся на исходную позицию, – взорвался Паскаль. – Это все равно что сказать, что Бога не существует!

– Именно так он и думает, – смиренно согласился Танкред. – На самом деле атамиды не желают изобретать ответ на вопрос о происхождении Вселенной. Согласно Юс’суру, если бы в основе всего действительно стоял Создатель, этого невозможно было бы не знать, как нельзя не заметить, что в небе сияет солнце. Вероятно, для всех это было бы совершенно очевидно, знание как бы впечаталось в каждого из нас. Но в конечном счете, по-моему, можно сказать, что и Юс’сур ничего об этом не знает. Каждый из нас должен сам решать, во что ему верить.

– А ты, – вмешалась Клотильда, – во что теперь веришь ты?

– Пока не знаю, еще слишком рано. Предполагаю, что по-прежнему верую в Него. С той только разницей, что теперь я не совсем уверен, что Он занимается нами персонально…

– Ну да, еще бы! – воскликнул Паскаль и поднялся, чтобы подойти к выходу и задумчиво посмотреть наружу.

– Снег на Рождество! – через какое-то время сквозь зубы бросил он. – При других обстоятельствах было бы и впрямь над чем посмеяться.

Паскаль, как и я, наверняка полагал, что продолжать верить в Бога после такого открытия – это тупое упрямство. Вот только, в отличие от меня, он все же был верующим. Требовалось хоть немного времени, чтобы пересмотреть столь глубинные убеждения.

Снаружи раскричались какие-то атамидские дети. Тут же послышались голоса взрослых, дети замолкли, засмеялись и убежали.

– Как бы то ни было, многое теперь прояснилось, – задумчиво протянул я. – В частности, эта псевдо-«чистая» ДНК, созданная для Ватикана. В свете того, что мы теперь знаем, нет сомнений, что она послужила для создания фальшивых христианских реликвий, соответствующих представлениям верующих о божественных останках.

– Их-то и перевозил Испепелитель в гомеостатическом ящике, – продолжила Клотильда ход моих мыслей. – Это объясняет его манипуляции в святилище. Он изъял останки А’а и заменил их фальшивкой. Какой зловещий маскарад!

– Да уж, – согласился я, – теперь понятно, почему Церковь старалась не рисковать, пока не будут устранены все следы атамидского Христа.

– Я бы еще хотел обратить ваше внимание, что выбор для такой цели модифицированного швейцарского гвардейца вполне логичен, – добавил Танкред, кивая. – Экстремальный солдат для экстремальной миссии. Субъект, которого трудно контролировать, но который не отступит ни перед чем, чтобы исполнить приказ папы.

Внезапно нас прервал жалобный голос.

– Как вы можете обсуждать это вот так… – простонал Льето, лицо которого казалось состарившимся от пережитого шока. – Словно… речь идет о чем-то обычном? – От отчаяния он заламывал руки. – Наш Христос не существовал. Вы хоть понимаете, что это значит? Мы не были спасены!

Он умолк, и никто не заговорил.

– Мы погрязли в заблуждении на две тысячи лет! Вся наша Церковь зиждется на символе Его распятия. Если Христос никогда не существовал, это выбивает основы нашей религии. Все рушится! Будем ли мы прощены за наши грехи? Будем ли мы когда-нибудь прощены за все, что мы сделали… совершили Его именем? Существует ли хоть один Бог, чтобы даровать нам прощение?

Танкред смотрел на него с сочувствием. Было очевидно, что он сам прошел через те же муки прошлой ночью.

– Сначала и я думал как ты, брат, – обратился он к Льето. – А потом понял одно: будь Христос человеком или атамидом, будь Он сыном Бога или обычным смертным, Его послание остается. В конечном счете любите друг друга – вот что самое главное.

Внезапно со всех сторон раздалась громкая дробь. Я сразу же узнал звук, который слышал несколько недель назад. Дождь.

Сначала редкие, очень скоро капли стали падать все чаще, производя тот же глухой гул, что и в прошлый раз. Но сегодня никому из нас не захотелось выскакивать наружу и плясать под струями.

Нервно проведя рукой по волосам, Сильвио тоже задал вопрос Танкреду:

– Что Юс’сур хотел сказать своим помочь тебе спасти атамидов?

Танкред наконец уселся. У меня уже стало сводить шею, оттого что, сидя на полу, пока он стоял, я смотрел на него снизу вверх.

– Он хотел сказать, что для того, чтобы выжить, атамиды должны отказаться от бегства. Восстать против захватчиков. А самим им не справиться. Кто-то должен их возглавить и обеспечить им возможность сражаться с человеческой армией. И этот человек – я. И я найду искупление всех преступлений, которые совершил во имя воображаемого Христа, если попытаюсь спасти атамидов. А Юс’сур, который не интересовался судьбой соплеменников, обретет свое, если убедит их идти за мной в бой. Вот что он хотел сказать.

– Черт подери! – высказался Паскаль, возвращаясь в центр палатки. – На этот раз ты своего добился. Ты и впрямь объявишь войну армии крестоносцев!

Народу собралось уже столько, что ни одна палатка не смогла бы всех вместить.

Мы растянули на восьми подпорках большой навес, чтобы защититься от дождя, а потом быстро прокопали вокруг отводные канавки, чтобы почва оставалась сухой. На земле расстелили несколько ковров для пожилых атамидов, и объявленный Тан’хемом большой сбор начался.

Присутствовали все, кто тем или иным образом занимал в караване ответственный пост. Восемь мудрецов, трое военачальников и пять глав семей. Юс’сур и Джена’эрекку тоже были здесь. Судя по тому, с каким уважением другие атамиды относились к летуну, он был чем-то бо́льшим, нежели простым перевозчиком. Из шестнадцати руководителей каравана семеро были женщины.

Я еще раньше заметил, что, в отличие от землян, атамиды не видят ничего особенного в том, чтобы власть частично находилась в руках женщин. Единственным исключением, насколько я знал, была каста воинов, которая, по всей видимости, состояла исключительно из субъектов мужского пола. Однако и в этом случае причина, скорее всего, крылась в ярко выраженных физических особенностях касты. Мне еще ни разу не встречалась атамидская женщина с такими внешними признаками. Означало ли это, что женщины-солдаты никогда не появлялись на свет? Я сказал себе, что как-нибудь обязательно затрону вопрос сексуальности и репродуктивности в разговоре с Ка’нуром. Как ни глупо, мысль поговорить об этом с Си’кат меня смущала.

Все земляне были приглашены на собрание, и все явились, за исключением Льето, который выразил желание побыть одному.

Тем атамидам, которые не входили в совет и не боялись дождя, было разрешено разместиться вокруг нашего импровизированного укрытия, если они желали присутствовать на обсуждении. Таких набралось десятка три, и среди них я заметил Си’кат и Ка’нура. Оба наверняка почувствовали, что происходит нечто важное, и решили ничего не пропустить. Си’кат махнула мне рукой, и я как можно незаметнее ответил ей. Мне не хотелось выглядеть дилетантом на столь торжественной ассамблее.

К каждой подпорке были подвешены сосуды с тлеющими шариками ук’тиса, но дым едва долетал до нас, настолько воздух был взбаламучен дождем.

Начал Юс’сур. Чтобы не оставалось сомнений, что все присутствующие в курсе, о чем пойдет речь, он мысленно изложил все события, имеющие отношение к предстоящему обсуждению. Начав с визита пяти военных из первой миссии, он перешел к моменту, когда сам осознал опасность, грозящую атамидам, и начал поиски человека, чтобы их спасти, и завершил рассказ своей встречей с Танкредом. Затем рассказал историю А’а, и только тогда я понял, в каком неведении относительно всего, что касалось Ордена Предков, пребывают современные атамиды. В сущности, Юс’сура все знали и уважали как старейшину атамидов планеты, но очень немногие понимали его истинный статус и огромное значение его знаний. Предку даже пришлось продемонстрировать свои таланты в подмене облика, чтобы до всех дошло, каким образом действовал А’а и как земляне могли принять его за своего. Эти иллюзорные метаморфозы произвели большое впечатление на всех собравшихся, включая и меня.

Когда речь пошла о том, что мне уже было известно, я, скользя взглядом от одного к другому, подмечая выражения лиц или поведение тех или иных, принялся рассматривать наше разношерстное собрание. До чего же странное ощущение – участвовать в беседе, которая проходит в мыслях, а значит, без единого звука, среди аудитории, состоящей из внеземных существ и людей, на чужой планете. Какой далекой и почти нереальной казалась мне прежняя жизнь по сравнению с символической силой и эмоциональным зарядом подобной сцены!

История А’а/Иисуса произвела на атамидов почти такое же впечатление, как на беглецов. То, что один из их же соплеменников послужил первоначальной причиной – пусть и не напрямую – обрушившегося на них бича, привело их в величайшее волнение. Главы семей казались просто шокированными безответственностью своего Предка, Того-кто-обманул-землян. Юс’сур уже собрался их урезонить, но Танкред высказался раньше. Тан’хем переводил его слова воинам и всем остальным.

– Я понимаю вас, тех, кто потерял своих близких и вынужден уже многие недели бежать от жаждущих крови войск. Однако я заклинаю вас не путать, кто несет за это ответственность. А’а не совершил никакого преступления, кроме того, что поверил, будто может изменить человека! Он просто понадеялся, что сумеет сделать братьями два народа. Конечно, он потерпел неудачу; однако именно земляне извратили его учение. Не ошибитесь в выборе виновника. Сегодня вас убивают земляне!

Как всегда, Танкред попал в точку, и многие атамиды начали раскачиваться вперед-назад, что соответствовало одобрительным человеческим кивкам. Затем нормандец изложил свое ви́дение ситуации. Он объяснил, что христианская армия прибыла захватить не только могилу А’а или даже сам Ук’хар, а всю планету, и что войска никогда не согласятся разделить ее с атамидами. Он особенно настаивал на том, что племена должны действовать согласованно, чтобы иметь шанс на равных сразиться с легионами крестоносцев, и подчеркнул, что, если атамиды пожелают, он сочтет своим долгом объяснить им специфику действий военных-землян, а также обучить их технике боя, которой владел.

Благодаря силе убеждения, которую я всегда за ним знал, Танкред без особого труда добился согласия присутствующих. Я был поражен, что никто даже не задумался над другими способами положить конец человеческой агрессии, кроме как взвинтить жестокость еще на один уровень. И поражен настолько, что решился вмешаться.

– Простите, если я скажу нечто нелепое, – неожиданно сказал я, – но…

Поскольку все взгляды устремились на меня, мне потребовалась секунда, чтобы голос зазвучал твердо.

– Но разве вместо того, чтобы провоцировать новые сражения, мы не можем попытаться остановить эту войну?

Когда до собравшихся донесли смысл моих слов, среди атамидов прошло волновое движение. Предполагаю, что если бы они были людьми, то послышались бы смешки. Ответил мне Танкред.

– Разумеется, так было бы лучше, но как совершить подобное чудо?

– Ну, например… если бы удалось недвусмысленно доказать солдатам, что их командиры, как и Генеральный штаб, с самого начала внушали им гнусную ложь, то, возможно, они отказались бы продолжать сражаться. Особенно если бы узнали, что Христос был атамидом!

– Как ты понимаешь, я и сам всей душой за такой вариант. Но как это сделать? У нас нет ни малейших доказательств, а даже если бы они были, как их распространить?

Подняв руку, как в школе, слова попросил Анселен.

– Я в этом не разбираюсь, – робко начал он, – но в памяти Нод-два столько всего хранится, верно? Разве мы не могли бы найти там те доказательства, о которых вы говорите?

– Ты прав, Анселен, – ответил я. – К сожалению, при настоящем положении вещей это невозможно. Содержание внутренних хранилищ памяти биоСтрукта вне Алмаза абсолютно недоступно. Вероятно, мы могли бы хакнуть системы безопасности, будь у нас к ним доступ, но на нашем пиратском пульте есть только простое подсоединение. Поэтому из пещер – ноль шансов.

Говоря это, я вдруг почувствовал, что в моем сознании что-то шевелится, словно некая идея была уже на подходе, но еще недостаточно сформировалась, чтобы вылупиться. Танкред, наверное, заметил мое волнение и, вопросительно вскинув брови, взглянул на меня.

Тан’хем подумал:

– Все это для меня слишком по-человечески, и я ничего не слышу. Однако я, кажется, понял, что выход, предлагаемый Альбериком, невозможен. И нам придется вести войну как войну. Что ты предлагаешь, Танкред?

Прежде чем ответить, экс-лейтенант 78-го смешанного подразделения п/к сделал глубокий вдох.

– Технологическое превосходство армии крестоносцев огромно, – начал он. – Они используют такие разновидности оборудования и оружия, каких вы не можете даже вообразить. Генераторы направленных частиц негативного воздействия, ракеты «Акант» с компьютерной системой наведения, когерентные лучи, поражающие ДНК, танки «Зубр М4» с неописуемой огневой мощью, удары с орбиты, боевые бипеды, ковровые бомбардировки с использованием сбрасываемых с истребителей импульсных снарядов горизонтального действия, зажигательные лучи, не говоря о прочем… Я мог бы продолжать перечисление добрых десять минут. Причем я еще не упомянул экзоскелет «Вейнер-Ников», в который встроено пятнадцать систем наступательного действия. Воображение военных инженеров не знает пределов, как и средства, ассигнованные на армии Dominium Mundi. Теоретически против такой неукротимой силы у вас… у нас нет никаких шансов.

Если Танкред хотел воодушевить присутствующих, убедив их выступить против землян, то, на мой взгляд, он взялся за дело не с того конца. Он немного помолчал, давая Тан’хему возможность перевести. Интересно, как старик умудрялся справляться с военными терминами.

– И все же не стоит терять надежду, – снова заговорил нормандец, – потому что у нас есть оружие слабых. Численное превосходство. В Новом Иерусалиме миллион человек, из которых около шестисот тысяч экипированных бойцов. Пусть это много, но не непреодолимо. Какова численность атамидов?

Как только вопрос был переведен, слушатели стали бурно переговариваться.

Тан’хем объяснил:

– На твой вопрос очень трудно ответить. Существует множество атамидских народностей, и некоторые отказываются от любых контактов с остальными или же живут на другом краю Акии. Никому никогда не приходило в голову всех пересчитать. Что касается ближайших племен – скажем, в месяце пути от нас, – тут мы не сходимся во мнениях. По самым скромным прикидкам, в семь раз больше, чем число воинов, которое ты назвал, по самым смелым – в двенадцать.

– Ты говоришь только о солдатах или же в их число входят и гражданские?

– Я говорю только о воинах.

Танкред погрузился в размышления.

Атамиды, которые немного поодаль старались закрепить водосборник на вершине пригорка, чтобы собрать дождевую воду, поскользнулись на мокрой почве и в падении увлекли за собой большой кусок шкуры, натянутой между двумя ветвями в форме Y и позволявшей быстро наполнять бурдюки, подставленные у его основания.

Не обратив на них никакого внимания, Танкред снова заговорил.

– Это дает нам от четырех до семи миллионов воинов в обозначенном периметре.

– Ты должен учитывать тот факт, что не все они будут в состоянии идти в бой, – заметил Тан’хем. – Некоторые слишком молоды, другие слишком стары; кроме того, есть раненые и те, кто просто откажется. Массовый исход всех племен, живших в предместьях Ук’хара и живших в самом городе больших семей еще больше все усложняет. Если тебе удастся собрать хотя бы пятую часть воинов этого района, считай это большим везением.

Разочарование Танкреда было очевидно.

– Получается разброс от восьмисот тысяч до миллиона четырехсот солдат.

За этим подсчетом последовало долгое разочарованное молчание. Странное зеленое свечение исходило из тяжелых, налитых дождем туч. Я вспомнил, что видел документальный фильм о северном сиянии. То, что происходило над нашими головами, было очень на него похоже.

– Этого вроде маловато для численного превосходства, о котором ты говорил, – воспользовавшись посредничеством мудреца, заметил в конце концов один из военачальников. Не уверен, что я запомнил его имя. Укер’танук, кажется.

У Танкреда был такой вид, словно он не знает, согласиться с доводом или оспорить его.

– Не совсем так, – сказал он наконец. – Преимущество будет ограниченно, согласен, но ведь речь не о том, чтобы выстроиться перед крестоносцами и кинуться очертя голову стенка на стенку. Решающими тут будут мои тактические знания. Я видел атамидских воинов в деле и могу оценить их боеспособность. При правильном командовании они разгромят врага.

– Будет огромное число погибших, – удрученно подумал Тан’хем. – Я знаю, что Альберик уже сказал это до меня, но… Не можем ли мы действовать как-нибудь по-другому?

Молчавший после окончания своего рассказа Юс’сур снова вмешался:

– К сожалению, их будет еще больше, если мы не окажем сопротивления. Есть одна вещь, которой ты не понимаешь, Тан’хем: земляне пришли истребить нас. Убить нас всех до последнего. У них для этого есть даже специальное слово: геноцид. Такого понятия у атамидов нет, потому что в войнах между племенами победители никогда не стремятся уничтожить весь вражеский народ. Это абсурдно и бесполезно. Но менталитет землян не таков. Они убьют нас всех, если мы им не помешаем.

В свете того, что сказал Предок, я наконец понял, почему атамиды в конце концов бежали из Ук’хара. Решив, что сражение проиграно, они оставили город человеческим существам в надежде, что, став хозяевами города, те на этом и остановятся. Серьезная ошибка.

Тан’хем покачался взад-вперед. Он был согласен с мнением Юс’сура.

Внезапно терзавшая меня идея окончательно созрела и полыхнула в моем мозгу. Я не знаю, заставили ли меня бессознательно искать иной выход мрачные рассуждения о грядущих массовых убийствах, которые я выслушивал уже долгие минуты, но я почувствовал, что сердце забилось быстрее, как случалось всякий раз, когда мне удавалось решить в информатике сложную проблему.

– Погодите! – воскликнул я. – Я, кажется, придумал!

Мудрецы посмотрели на меня с осуждением. Им очень не нравились выкрики.

– Простите, – сконфуженно произнес я. – Просто мне только что пришло в голову… нечто совершенно безумное! Мы сами не можем подключиться напрямую к Нод-два с нашего пиратского пульта, но вдруг это удастся атамиду!

Если это предложение не произвело никакого впечатления на атамидов, не имевших ни малейшего представления о том, что такое пульт, то среди моих бывших коллег по Алмазу оно вызвало бурную реакцию.

– Надеюсь, ты шутишь! – взвыл Паскаль – Или же их ук’тисов нанюхался!

– Атамид, подключенный через электроды, созданные для человеческой ЭЭГ…[34] – немного снисходительно бросил Ленард. – Ничего лучше не придумал?

Даже Номи не сдержался:

– В одном ты прав, Альберик, это и впрямь безумие.

Ох уж эти инженеры, обреченно подумал я, всегда можно рассчитывать на их дерзость мысли.

– Не нападайте на меня так, парни! – заговорил я, не скрывая своего раздражения. – Включите мозги, прежде чем бухтеть! В чем главное препятствие для глубокого подключения к Нод-два из наших пещер?

– Отсутствие дополнительного программного обеспечения, которое подключается автоматически, когда мы пультуем из Алмаза, – машинально ответила Клотильда. – Без него мы бессильны.

– Именно. Однако какие бы меры безопасности ни защищали этот порог доступа, я уверен, что совместными усилиями всех наших спецов по биоинформатике его удастся взломать.

– Сколько раз мы это уже обсуждали, – закатив глаза, вмешался Паскаль. – Ты же сам признал, что, даже если у нас получится, все равно качество сигнала так понизится, что мозговые волны невозможно будет распознать.

– Все верно. Но на мой взгляд, мозг атамидов намного мощнее человеческого, потому что другой мозг может уловить его волны. Мне не думается, Паскаль, что, даже сконцентрировавшись изо всех сил, ты окажешься способен посылать такой сильный сигнал, чтобы другой услышал твои мысли. А вот атамидские мудрецы делают это ежедневно. Голову даю, что бета-волны атамида обладают достаточной мощностью, чтобы биоСтрукт не отличил их от волн пультовика на борту «Святого Михаила»!

– Ты это серьезно?!

– Серьезней некуда.

– Но мы ничего не знаем о мозге атамидов, – воскликнул Ленард. – Да и вообще, испускает ли он бета-волны!

– Он явно на это способен, раз мы можем слышать их мысленно. Если бы их излучения не были «совместимы» с нашим мозгом, мы бы их не слышали.

Последний аргумент внес разлад в ряды моих коллег.

– Не знаю, прав ли ты, – задумчиво произнесла Клотильда. – Однако не понимаю, чем мы рискуем, если попробуем.

Танкред и другие атамиды терпеливо ждали, пока наш ученый спор завершится. Я повернулся к ним:

– Я знаю, что мы не можем ставить будущее атамидов в зависимость от инженерных гипотез. И тем не менее я предлагаю параллельно испробовать и этот вариант. Пусть военные специалисты готовятся к сражениям с армией крестоносцев, а мы, со своей стороны, попытаемся проникнуть в Нод-два, чтобы найти там доказательства заговора. Если вдруг удача нам улыбнется и мы преуспеем до того, как военное столкновение станет неминуемым, то избежим кровопролития…

– Ты действительно веришь, что инициаторы подобного заговора могли оставить после себя следы? – спросил меня Танкред. – Даже если вам удастся проникнуть в Нод, есть ли шанс найти там что-нибудь?

Я уверенно кивнул:

– Учитывая количество информации, проходящей через биоСтрукт, мне кажется крайне маловероятным, чтобы кто-то смог уничтожить все следы. Я думаю – вернее, надеюсь, – что некоторые черные сверхзасекреченные зоны Инфокосма содержат то, что нам требуется. Во всяком случае, мы сделаем все возможное, чтобы туда проникнуть! Конечно, при условии, что кто-то из мудрецов согласится участвовать в эксперименте.

Мы посмотрели в их сторону. Похоже, Тан’хем удивился, когда все внезапно посмотрели на него.

– Я… даже не пробовал переводить ваш спор, – извинился он. – Слишком все туманно. Тем не менее я, кажется, понял, что для того, чтобы вести сражение вне поля боя, вам нужна помощь мудрецов. Я, разумеется, говорю только за себя лично, и мои собратья поступят каждый по своему усмотрению, но на меня вы можете рассчитывать.

Я благодарно кивнул ему, а Танкред продолжал:

– Итак, ненасильственный вариант будет опробован параллельно с военным. Это хорошо, но мы должны готовиться к боевым действиям, как если бы они оставались нашим единственным выходом. Для этого необходимо объединиться со многими другими племенами и организованно повести их в бой. Это будет трудно, но если нам удастся, то, по крайней мере, у нас появится шанс. Небольшой, но реальный. Что думают присутствующие здесь военачальники?

С самого начала собрания трое воинов хранили молчание. Невозможно было угадать, что творится у них в голове. Ответил Арнут’хар, предварительно переглянувшись с двумя своими соседями. На этот раз перевод взял на себя Уз’ка, ученик Тан’хема.

– Мы тут посоветовались, пока вы спорили о… мозговых волнах. Обсудив твое предложение, мы пришли к единому мнению: это совершенно нереально. Объединить такое количество атамидов – ничего подобного еще никогда не делалось. Никто даже не пытался! Поэтому поначалу мы решили отказаться.

Он на мгновение умолк и оглядел аудиторию. Я невольно с некоторым сарказмом подумал о том, что даже военачальник не брезгует ораторскими приемчиками.

Все присутствующие ловили каждое его слово. Указав на экс-лейтенанта, он снова заговорил.

– Однако с тех пор, как ты появился среди нас, я узнал тебя лучше, Танкред Тарентский. Я научился ценить твое мнение, потому что ты никогда не говоришь, предварительно не поразмыслив. Поэтому, если ты утверждаешь, что земляне пришли сюда, чтобы убить нас всех, и не отступят, пока им это не удастся, я тебе верю. Верю и боюсь. Боюсь умереть, но главное, боюсь увидеть, как исчезнет мой народ. И чтобы помешать этому, я готов попытаться совершить невозможное. И можете мне поверить, объединить десятки племен под единым командованием, а главное, под командованием человеческого существа, – это действительно из области невозможного. Однако ты располагаешь огромным преимуществом, и имя ему Юс’сур. Он позвал тебя, он выбрал тебя, он вручил свою судьбу в твои руки. А большинство атамидов безоговорочно доверяет последнему оставшемуся у нас Предку. И при его поддержке следует испробовать невозможное.

Рослый атамидский воин вышел в центр, чтобы все могли его видеть. Сидевшие в первом ряду раздвинулись, освобождая ему дорогу.

– Меня зовут Арнут’хар, я военачальник этого каравана. Завтра же я пойду в ближайшие племена и постараюсь убедить их выступить плечом к плечу с нами, чтобы не стать жертвами осуществляемого людьми геноцида. Укер’танук и Ит’уип’уок, – он указал на двух других военных командиров, – будут действовать так же в других племенах и городах. Убедив одного вождя, мы попросим его последовать нашему примеру и убедить следующего, чтобы создать цепочку и сберечь время. Если судьба будет к нам благосклонна, возможно, мы сумеем собрать достаточно воинов, чтобы оказать сопротивление человеческим монстрам! Ук нах’тар!

Теперь поднялся и обратился к собранию летающий атамид, который нес Танкреда. Мне показалось, что его манера говорить отличается от речи других членов каравана. Но невозможно было понять, то ли это акцент его касты, то ли индивидуальная особенность.

– Меня зовут Джена’эрекку, – сказал он. – Некоторые из вас меня уже знают, потому что я принимал участие в многочисленных спасательных операциях во время сражения за Ук’хар. Я имею честь быть одним из пяти сеньоров своей касты, и под моим командованием тысячи моих собратьев. Как уже сказал благородный Арнут’хар, я безоговорочно доверяю Юс’суру. Если он выбрал этого человека, чтобы вести нас в бой, значит только он может нас спасти. Танкред Тарентский, с этой минуты я поступаю в твое распоряжение и обещаю, что язе’эры не изменят своему долгу. Для начала скажу, что любой военачальник, отправляющийся в другое племя, чтобы передать послание Юс’сура, будет перенесен туда одним из наших.

Заявление произвело эффект. Хотя я легко мог представить себе, какой важнейшей силой будут язе’эры, когда придет время сражений, но даже тот факт, что Джена’эрекку берет на себя переправку по воздуху военных предводителей, уже позволит сэкономить бесценное время.

Итак, на этот раз жребий и вправду брошен. Отступать некуда.

Мы шагнули на долгую и опасную дорогу, не имея ни малейшего представления о том, что ждет нас в конце. В тот момент я испытал страх. Нет, не физический страх боя. Он-то, как я предполагал, еще придет, но позже, хотя всегда слишком рано. Нет, я просто испугался, что окажусь не на высоте.

Все стороны, присутствовавшие на собрании, сделали важные торжественные заявления, а я, в силу обстоятельств представлявший «касту» – говоря словами атамидов – человеческих инженеров, сгодился только на то, чтобы выкрикнуть: «У меня немного безумная идея!» Если уже сейчас я недотянул до торжественности момента, то как я поведу себя в критических ситуациях, вытекающих из принятого нашей ассамблеей решения?

* * *

Альфа Центавра уже стояла низко над горизонтом, когда Танкред направился к палатке Тан’хема. Он надел дождевик, специальная ткань которого так слабо отражала свет, что делала его почти неразличимым в темноте. В своем медленном скатывании в ночь большой звезде иногда удавалось пробиться сквозь толстый слой туч, вызывая всякий раз вспышки в атмосфере, перенасыщенной дождем, и на мгновение воспламеняя полотнища пара, неспешно дрейфующие между небом и землей.

Глухой шум дождя перекрывал все остальные звуки, и никто в такую погоду не высовывал носа наружу, так что казалось, что лагерь опустел. Однако некоторые атамиды подняли полотнища своих палаток, так что можно было невольно стать свидетелем их обыденной жизни: одни готовили ужин, другие играли с детьми или беседовали у огня.

Подойдя к палатке Тан’хема, Танкред уже собрался окликнуть его, чтобы предупредить о своем приходе, когда щель в пологе внезапно расширилась и старик знаком пригласил его войти. С психическими способностями атамидских мудрецов выражение «неожиданный гость» теряло всякий смысл.

– Ам’ак, Тан’хем, – войдя, поприветствовал его Танкред. Он знал пока всего несколько слов, но решил по примеру Альберика попытаться выучить язык атамидов.

– Ам’ааа́к, Танкред, – вслух ответил Тан’хем, не удержавшись, чтобы не поправить произношение, и растянув второй слог приветствия.

Старейшина мудрецов каравана жил в палатке один, что на первый взгляд казалось привилегией. На самом же деле у Танкреда сложилось впечатление, что это скорее обязанность, от которой Тан’хем с удовольствием бы отказался. К тому же палатка была намного меньше остальных.

Там был и Юс’сур, он сидел у огня и жарил что-то на кончике копья.

У входа Танкред снял дождевик и потряс его, прежде чем передать Тан’хему.

– Надеюсь, я не помешал, – сказал он, пока мудрец пристраивал одежду на крючок. – Я хотел поговорить с Юс’суром.

– Моя палатка всегда открыта для тебя. Я вас оставлю.

– Нет, нет, я не собирался выставлять тебя наружу! Я вполне могу зайти попозже.

– Не беспокойся, Танкред, – подумал Тан’хем, накрыв своей ладонью его руку. – Я часто выхожу прогуляться вечером, это помогает старому атамиду вроде меня крепче заснуть.

– Но там настоящий ливень!

– Ну и что, ведь это всего лишь вода, верно?

Он взял накидку и набросил ее на плечи. Потом как будто передумал и повернулся к Танкреду.

– Не могу ли я… – начал он смущенно. – Можно, я одолжу у тебя твой странный плащ? Признаюсь, мне очень хочется хоть разок примерить человеческую одежду!

– Конечно, пожалуйста, – ответил Танкред, развеселившись от такой простодушной просьбы.

Тан’хем как-то по-детски хихикнул и, извиваясь, чтобы в него влезть, надел дождевик. Они с Танкредом были схожего телосложения, так что он даже смог накинуть капюшон на голову. Выразив благодарность, он вышел и исчез в темноте.

Танкред подошел к Юс’суру. Предок смаковал только что поджаренное мясо и дул на него, чтобы остудить.

– Я так и думал, что ты придешь, – старательно жуя, заметил Юс’сур.

Про себя Танкред отметил, что возможность по-настоящему разговаривать с полным ртом является одним из преимуществ такого способа общения.

– Может, ты еще не ужинал? Не хочешь присоединиться ко мне…

– Нет, спасибо, я уже поел.

Это было не совсем правдой, однако нормандец не испытывал никакого желания пробовать на вкус липкие фиолетовые полоски, которые старый атамид нанизывал на свою пику, чтобы поджарить. Потом он вспомнил, что такие мысли не спрятать от атамидского мудреца, и прикусил губу. Да уж, не так-то просто общаться с существами, наделенными подобным даром. Он продолжал:

– Надеюсь, я вам не помешал.

– Нет.

Юс’сур нанизал на пику новый кусочек мяса и поднес его к углям, которые зашипели от капающего жира.

– Ты хорошо говорил на сегодняшнем собрании.

– Спасибо.

Танкред на мгновение засомневался, но потом решился:

– Могу я задать вам несколько вопросов? Есть пара моментов, которые не дают мне покоя.

Предок бросил на него загадочный взгляд над пламенем и сделал жест, означавший «пожалуйста».

– Вы ведь знали, что прилетает огромное количество землян, чтобы напасть на Акию, в частности на Ук’хар. Почему вы не предупредили свой народ о неминуемом вторжении?

– Когда мудрец видит неразумного, прогуливающегося по краю крутого обрыва, он прежде всего внушает ему мысль о красоте жизни, а не ужас перед опасностью. Но если этот неразумный к тому же еще слеп и немощен, что должен сделать мудрец, чтобы его спасти?

– То есть тут ничего не поделаешь, вы это хотели сказать? Зачем их предупреждать, если они беспомощны?

– Я их предупредил. Я мысленно связался с мудрецами всех этнических групп. Но племена Ук’хара не пожелали бежать. Они решили защищать свой город и свои земли. Я не сумел внушить им всю огромность грозящей опасности. А что до других этносов, они сочли угрозу слишком далекой, как я полагаю.

– Они и подумать не могли, что на них надвигаются орды саранчи. Что все будет опустошено.

– Орды… кого?

– Саранчи. Это такие земные насекомые, которые несут с собой великое бедствие.

Танкред постарался создать в своем сознании внятный образ тучи саранчи.

– А, я вижу, – сдержанно промолвил Юс’сур.

И поспешно вытащил из огня пику. Мясо уже начало обугливаться.

– Именно по этой причине я и связался с тобой через Ночь, – продолжил он. – Я долго искал человека, который преуспел бы там, где потерпел поражение А’а, и стал бы натянутой струной между нашими двумя мирами.

Его ответ взбудоражил Танкреда.

– Но я совершенно не такой человек, – возразил он. – Я не философ, как А’а, я солдат. Единственное, что я умею, это убивать.

– Каждое существо должно узнать, что в нем худшего, если хочет открыть в себе лучшее, – мысленно заметил Юс’сур тоном, в котором было намного больше теплоты, чем обычно. – Ты не убийца, Танкред Тарентский. Это твой народ и твое время сделали из тебя то, чем ты стал, а не ты сам последовал своим естественным склонностям. Но, несмотря на все старания превратить тебя в солдата, твоя истинная природа осталась совсем иной.

Танкред несколько мгновений размышлял, как ответить. Он думал, что нечто подобное можно сказать о большинстве солдат, но при этом понимал, что имеет в виду атамид.

– К тому же, – добавил тот, – ты пришел не один…

Танкред вздрогнул от удивления.

– Пришел не один? – повторил он, приподняв брови.

И вдруг понял:

– Альберик? Вы говорите об Альберике?

Юс’сур ограничился тем, что произнес:

– Кто-то придет… Он другой… Доверься ему… Он твоя другая ипостась.

Да, Танкред помнил этот сон!

– Ну надо же! Вы нас… толкнули друг к другу? Вы нас соединили?

– Даже если бы я хотел, это было бы не в моей власти. Я не могу вынудить индивидуума исполнить что-то конкретное. Скажем так: я сделал все возможное, чтобы ты заинтересовался им, если бы когда-нибудь встретил на своем пути.

– Вы и его позвали, как меня?

– Нет, не как тебя. Альберик слишком… привержен науке. Он бы отбросил такие сны.

– А как тогда?

Юс’сур наклонился, взял бурдюк и долго пил. Затем предложил нормандцу, тот принял сосуд и поднес горлышко к губам. И чуть было не выплюнул жидкость, когда понял, что это не вода, а какой-то кисловатый алкоголь. Однако из вежливости заставил себя сделать несколько глотков.

– Предок может вызвать образ, – снова заговорил Юс’сур. – Но как ты уже понял, это всего лишь внушение, само тело в реальности не меняется. Следовательно, нет необходимости создавать иллюзию именно там, где находится Предок, как я сделал во время нашей первой встречи.

– Вы можете спроецировать внушение на расстоянии… сымитировать присутствие в другом месте?

– Полагаю, можно описать это и так.

– И вы показались ему… Но как? Под видом кого? И что вы ему сказали?

Танкред осекся. Юс’сур молчал, медленно пережевывая кусочек мяса. Старому атамиду явно пришелся не по вкусу такой шквал вопросов.

– А почему вы не поступили так же и со мной? – не сдавался нормандец, стараясь сдержать свое возбуждение.

– С тобой все было наоборот. Ты был… слишком проникнут мистическими верованиями. В твоем случае сон представлялся намного более эффективным проводником. В любом случае у меня не хватило бы сил показаться вам обоим. Внушение на большом расстоянии очень истощает. К тому же, прибегая к нему, Предок плохо видит и плохо слышит. Короче, это крайне затруднительный способ общения. Контакт во сне намного проще.

Танкреду по-прежнему очень хотелось узнать, в какой же форме Предок мог явиться Альберику. Однако если Юс’сур ничего не говорит, значит не хочет. И настаивать бесполезно.

– Наверное, лучше не говорить об этом с твоим другом. Он воспримет происшедшее совсем иначе, нежели ты.

Танкред кивнул. Он подозревал, что у Альберика, скорее всего, возникнет впечатление, что он стал объектом манипуляций. И он почувствует себя задетым. Возможно, однажды он и сумеет спокойно воспринять это открытие, но пока слишком рано.

– У меня остался последний вопрос, – сказал Танкред.

– Слушаю тебя.

– Почему Предки не попытались восстановить Глобальное сознание после возвращения тела А’а?

– Глобальное сознание вовсе не обычный умственный конструкт, разработанный разумом ученых. Это было нечто прекрасное, исполненное света. И уникальное. Немного схожее с произведением искусства, рожденным из вспышки блистательных умов прошлого. О его восстановлении нечего было и думать. Не больше, чем о тождественном воспроизведении разрушенного шедевра. Полагаю, Предки это знали и смирились.

Казалось, Юс’сура глубоко взволновало упоминание о Глобальном сознании. Его морщины словно разгладились, кожа уже не выглядела такой пергаментной, а спина будто распрямлялась по мере того, как он передавал Танкреду ту любовь, которую Предки питали к этому творению.

– Глобальное сознание было непроизвольным и истинным расширением психики атамидов Золотого века. Никто не предвидел его возникновения, и никто не знал, как оно функционирует. Вероятно, с течением веков число Предков возрастало, пока не породило его, и именно закат этих Предков, начавшийся еще до эпохи А’а, и сделал невозможным его возрождение. Как бы то ни было, никогда ни один атамид не получал снова доступа к такому источнику психической энергии – до сегодняшнего дня.

Танкред, который поддался завораживающему воздействию мощных положительных мыслей, которые исходили от Предка, когда он говорил о лучших временах, вдруг вскинул голову, словно уколотый иголкой.

– Что вы… – начал он, не уверенный, что правильно расслышал. – Вы сказали до сегодняшнего дня?

Юс’сур снова устремил на него совершенно непроницаемый черный взгляд. В нем отражался огонь.

– Некоторое время назад появилось нечто новое. Я чувствую присутствие. Словно рокот подземной реки или же непрекращающийся гул дальней бури. Я чувствую среди нас присутствие чего-то или кого-то. Одновременно повсюду и нигде. Я не понимаю, что это, но для того, кто сумеет заговорить с ним, оно таит в себе невиданную мощь…

В тоне Предка Танкред различал смешанное чувство тревоги и интереса.

– И как давно это… «что-то» появилось здесь?

– Оно прибыло вместе с человеческими существами.

* * *

5 января 2206 ОВ

Арнут’хар чувствовал на лице мощный поток воздуха. Ему нравилось летать с Опаг’оором, язе’эром, который переносил его от племени к племени над просторами т’уга. Хотя они летели не очень высоко, горизонт казался далеким, куда более далеким, чем с высоты скалы. Арнут’хару нравилось это ощущение.

В полете все казалось маленьким, даже самые большие эрн’нурисы, чьи сиреневые и фиолетовые извивы нарушали монотонность охряной окраски т’уга. Однако зрение у Арнут’хара было таким острым, что ему удавалось рассмотреть даже животных в глубине исполненных жизни лесистых провалов.

Вот уже два дня, как дождь прекратился и тучи отступили перед могучим А’пио, снова воцарившимся в небе. И тем лучше. Не то чтобы Арнут’хар боялся дождя, просто он знал, что Опаг’оор не любит летать в таких условиях. Слишком больших усилий это требовало. Тем более что при габаритах Арнут’хара несчастный язе’эр и без того подвергался суровому испытанию.

Гипнотический эффект чередования дюн и скал, бегущих внизу, на какое-то мгновение убаюкал вождя воинов. Но он не хотел засыпать, ему следовало сохранять максимум бдительности на случай тревоги. Тогда, чтобы не поддаться сонливости, он решил восстановить в памяти все, что делал в последние дни. Попытался подвести первый итог своему путешествию.

Они отправились в путь десять дней назад.

Уже на следующий день после собрания с участием Последнего-из-Предков, Юс’сура-кто-Грезит, сеньор Джена’эрекку приказал трем своим лучшим язе’эрам присоединиться к каравану, чтобы поступить в распоряжение трех вождей. Арнут’хар отбыл по всем правилам, не забыв передать командование одному из воинов, и Тан’хем торжественно пожелал ему удачи.

Он без промедления отправился в полет, и оба его заместителя, Укер’танук и Ит’уип’уок, почти сразу сделали то же самое, направившись в другую сторону. Поначалу Арнут’хар время от времени оглядывался, отыскивая их в необъятности неба и т’уга, но уже через полчаса отказался от своего намерения. Даже его взгляд, острый, как у коричневого ап’дипа, не мог их больше различить.

Это было десять дней назад.

Десять дней долгих перелетов, появлений в племенах или бегущих караванах, многочасовых переговоров и отбытий наутро. Это выматывало, но и доставляло Арнут’хару удовольствие.

Ему нравилась жизнь на открытом воздухе, под лучами А’пио, обжигающими его продубленную кожу и нагревающими ороговевшие чешуйки; ему нравилось спускаться в глубины эрн’нуриса, где изобиловала дичь и можно было позаботиться о пище насущной и наполнить бурдюк; вечером, когда над их головами сияли звезды, ему нравилось, завернувшись в войлочные одеяла и жаря мясо на огне, болтать с Опаг’оором; ему нравилось возбуждение, которое чувствовал, заметив землян и измышляя уловки, чтобы остаться в живых; ему нравилось использовать свои перышки, чтобы исчезать с глаз врагов и шпионить за ними, хотя они того и не подозревали. Арнут’хару нравилась эта жизнь, она была создана для него.

К сожалению, его наслаждение было омрачено чувством вины за удовольствие, которое он получал в столь трагический для своего народа момент, и воспоминанием обо всех погибших друзьях, убитых ордами появившихся из Ночи чудовищ. Но он повторял себе, что не несет ответственности за сложившуюся ситуацию и не должен испытывать стыд за то, что может заниматься тем, к чему всегда себя готовил: войной.

Жизнь в Ук’харе совершенно не подходила ему. Слишком много народа, правил, начальства. Там он был никем. Всего лишь рядовым военачальником среди многих прочих. С тех пор как он со своей семьей и еще четырьмя другими, присоединившимися к ним, пустился в бега, он стал значимой личностью. Для сотни атамидов каравана он явился якорем спасения. Они вручили ему свои жизни, и он делал все, чтобы их не разочаровать. Он оберегал их.

Вот уже десять дней, как он летал от племени к племени в надежде убедить других военачальников. По одному каравану в день – он посетил уже десять. Даже одиннадцать: вчерашнее находилось так близко от соседнего, что он встретился с их вождями одновременно, «убил одним ударом двух зайцев», как выразился в каком-то разговоре один из землян. Ему понравилось выражение.

Однако его гордость была задета, потому что все шло не так хорошо, как он надеялся. На сегодняшний день итог его переговоров был вовсе не блестящим.

Первой реакцией всякий раз было изумление. Никто не мог понять, как атамидский военачальник опустился до союза с человеческими чудовищами. Затем, когда он повторял рассказ Юс’сура-кто-Грезит, наступал черед замешательства и смятения, и все понимали, что виной этого кошмара был атамид из древних времен; потом, при мысли об истреблении, геноциде, подступал страх. И после предложения объединить племена и противостоять варварам все всегда заканчивалось тревожной растерянностью.

Все неизбежно повторялось в каждом племени. Арнут’хару приходилось изыскивать в себе такие неисчерпаемые залежи терпения, о существовании которых он и не подозревал, чтобы всякий раз проговаривать одно и то же, оставаясь убедительным.

Только один вождь сразу же сказал «да». Старый друг Арнут’хара, который знал и Тан’хема тоже. Восемь других проявили бо́льшую сдержанность, но согласились послать своих мудрецов в логово человеческих бунтовщиков, чтобы встретиться с Юс’суром-кто-Грезит и Тан’хемом. Хотя Арнут’хар не сомневался, что их убедят, он все равно был недоволен тем, что не сумел сам склонить к согласию других предводителей воинов. Оставшиеся двое просто отказались его выслушать. В разговоре с одним из них, недалеким и тупым ветераном войны в Иро, Арнут’хар даже впал в гнев. Он знал, что не должен был, но… Ук нах’тар! Я воин, а не дипломат!

Арнут’хар надеялся, что у двоих его заместителей дела обстоят лучше.

Какое счастье, что язе’эры явились на помощь. Если бы пришлось обходить все эти племена пешком, задача стала бы непосильной!

Стоило ему задуматься, и он уже не знал, согласен ли сам с этим противоестественным союзом. Человеческие существа и атамиды, сражающиеся бок о бок! В землянах столько недоступного его пониманию.

Например, странная потребность иногда оставаться в одиночестве или же жить только в двухместных палатках, в то время как любое развитое существо всегда стремится к контакту и близости с другими, окружая себя как можно большей семьей. Однажды он даже слышал, как один из них объяснял, что человеческие семьи в среднем насчитывают всего пять или шесть индивидуумов. Кук! Неужели они так отвратительны друг другу, что избегают себе подобных?

А еще их грубость, которая создает иногда очень неловкие ситуации.

Особенно то, с каким упорством они стремятся участвовать в коллективных трудах каравана! Кто когда-нибудь видел, чтобы гость чистил кад’уиса? Разве атамид может стерпеть, чтобы посторонний оскорблял его, предлагая помощь в установке его семейной палатки? Как только гостю в голову может прийти не знать своего места. Что за бесцеремонность!

Или же их развязная манера принимать объединение сознаний, предлагаемое мудрецами, словно это совершенно обычное дело, словно они имеют на это полное право, а ведь им оказывают великую честь! Редкую милость.

Все в них вызывало у Арнут’хара отвращение. Их внешность, запах, даже их язык! Приторный монотонный речитатив, который бьет по нервам, стоит его услышать. Кук! Вначале все это было так трудно терпеть, что он их избегал.

А потом привык.

Мало-помалу их присутствие стало не таким уж мерзким, их внешность менее отталкивающей, их голоса менее раздражающими. Мало-помалу он понял – не без помощи Тан’хема, надо признать, – что у них совсем другие обычаи и, задевая чувства атамида, действуют они без всякого злого умысла. Это была совершенно новая мысль для Арнут’хара, потому что все атамиды на Акии придерживались одного и того же образа жизни, разделяли одни представления о нравственности. Ему просто никогда не приходило в голову, что бывает и по-другому, что можно жить не так, как живет он. Только мудрецы и Предки обладали этим знанием; ему же пришлось привыкать к новой картине мира.

Мало-помалу он сообразил, что человеческие беглецы старались приспособиться, а не навязаться. Толчком к перемене его взглядов послужил момент, когда он услышал, как тот, кто откликался на имя Альберик, начал изъясняться на языке атамидов. Поразительно! Его ошеломило бы меньше, если бы заговорил кад’уис! Он и представить себе не мог, что такое возможно, и ему не удавалось даже вообразить, каких усилий стоил Альберику подобный подвиг!

Сам он в жизни не подступился бы к отвратительному языку пришельцев. Он бы даже не знал, как взяться за дело. Во всяком случае, из-за постоянного соседства Арнут’хар испытывал все меньшую враждебность к человеческим существам. Возможно даже, он начал их ценить.

Самым впечатляющим из этих существ был, конечно же, их военачальник. Человеческий колосс, который ростом почти мог поспорить со средним атамидским воином, обладал мужеством и стойкостью, невольно вызывающими уважение Арнут’хара. А ведь он едва не убил его в тот день, когда увидел, как тот спускается с дюны и направляется к детям.

Этот человеческий монстр явился убить их, сейчас он за это поплатится, его кровь обагрит т’уг! А потом тот повел себя совершенно абсурдно, невозможно: закрыл глаза и раскинул руки, словно хотел, чтобы его убили, словно предлагал себя в жертву! Арнут’хар так удивился, что не ударил его копьем. Остальные воины наверняка подумали то же, что и он, потому что просто окружили пришельца. Потом, еще до того, как он опомнился, Тан’хем приказал не трогать пришельца. Арнут’хар впал в ярость, но Тан’хем был Высшим-Разумом каравана, и долгом атамида было повиноваться ему.

А дальше состоялось то невероятное собрание в палатке семьи Уз’ки, когда человеческие существа заговорили с ними! В какой-то момент Арнут’хар возмутился тем, что мудрецы согласились участвовать в этом маскараде. Для него было очевидно, что все это притворство, ловушка и что скоро монстры начнут приводить в исполнение свой коварный план. И действительно, в конце концов вождь пришельцев выдал себя, с диким воплем накинувшись на Тан’хема, чтобы убить его. Взбешенный тем, что не отреагировал достаточно быстро, Арнут’хар рванулся к ним, чтобы вмешаться.

Однако, оттолкнув в сторону тело врага, чтобы добраться до старого мудреца, Арнут’хар с изумлением увидел, что Танкред, наоборот, только что спас Тан’хема! Тогда он понял, что человеческие существа сложнее, чем кажутся. И в дальнейшем старался избегать новых ошибок в суждениях.

Поскольку мудрецы заверили его, что мысленные отголоски этих человеческих беглецов ясно показывают, что их самих обманул стрелок в засаде и все дело в предателе, который оказался среди них, Арнут’хар согласился пойти на риск и оставить их в караване на время, требующееся для залечивания ран того, кто звался Танкредом. Но он не купился на их слова. Он прекрасно знал, что мудрецы хотели, чтобы земляне остались даже и после выздоровления того воина. Что-то, сказанное человеческим военачальником прямо перед тем, как его ранило, привело их в большое волнение. А Арнут’хара эта ситуация приводила в бешеную ярость.

Однако впоследствии он вынужден был признать, что мудрецы оказались правы. Это позволило ему наблюдать чужаков в повседневной жизни, осознать, что они вовсе не все одинаковые, что каждый из них обладает своей индивидуальностью и что некоторые даже питают искренний интерес к народу атамидов.

Потом началось долгое преследование.

Вражеские войска, случайно встреченные в т’уге, открыли охоту на них. Вначале Арнут’хар отвергал все советы, исходящие от человеческих существ. Ему даже пришла в голову мысль убить их и бросить тела позади, чтобы удержать преследователей от дальнейшей погони. К несчастью, было уже слишком поздно. Для Арнут’хара они уже не были всего лишь инопланетными монстрами, они стали личностями, он всех их знал. И больше не мог убить их, как животных. И в любом случае Тан’хем был бы против.

Через несколько дней, удостоверившись, что ему не удается опередить монстров, Арнут’хар решил поступиться своей гордостью и принять советы Танкреда. Кук! Если бы военные вожди других племен узнали, что он сотрудничает с этими существами, он был бы опозорен! Однако безопасность каравана прежде всего. И Танкред оказался на высоте. Он играл с преследователями, он был хитрее, а главное, опытнее их. С досады охотники отправились искать другую добычу. Они сдались! Арнут’хар прекрасно знал, что ни один атамид не смог бы этого добиться. Он даже вспомнил, что, если бы Танкред его не переубедил, он, скорее всего, напал бы на вражеский отряд в первый же день…

С этого момента все переменилось. Арнут’хар окончательно смирился с мыслью, что эти человеческие существа, эти люди — другие. Что они действительно пришли как друзья. Что их волнует судьба атамидов. Как ни бессмысленно это звучало, однако он поверил!

Как раз это убеждение было так трудно передать другим военачальникам. И он не мог их винить, ведь ему самому понадобилось столько времени, чтобы принять подобную мысль.

«КА’ОИ САБ’БАИ! КУСКУ’АН РО’ПА’АН!»

Опаг’оор закричал, резко вырвав Арнут’хара из задумчивости. Атамидский вождь вздрогнул и возвратился к реальности. Опаг’оор сказал, что к ним приближается человеческая летающая машина!

Арнут’хар попытался обернуться в седле и рассмотреть, что там позади, но ему мешала сбруя. Тогда язе’эр по спирали заложил вираж, который вжал его пассажира в деревянную раму упряжи. Когда центробежная сила отпустила его, Арнут’хар наконец увидел то, что земляне называют «истребителем-перехватчиком». Летающий аппарат оставлял за собой характерный белый след. Хотя машина была еще далеко, она мчалась прямо на них. До того, как их заметят, оставалось всего несколько мгновений.

– Жук’ускид, ак эрн’нука! Ук, ук! – приказал Арнут’хар, указав на сухой провал внизу.

Опаг’оор тут же сложил свои огромные крылья, чтобы уменьшить их подъемную силу, и оба начали камнем падать в провал. Арнут’хара здорово трясло. Скорость падения была такова, что ремни сбруи глубоко впились в его тело, а сложенные крылья язе’эра полностью перекрыли обзор. Тот что-то кричал ему, но в шуме ветра Арнут’хар ничего не мог разобрать. Кровь прилила к голове, затуманив зрение.

Внезапно он будто получил мощный удар палкой снизу, и все прекратилось. Резко затормозив в тот момент, когда они проникли в узкий провал без всякой растительности, летающий атамид снова развернул крылья. Арнут’хар понял, что Опаг’оор пошел на риск, остановившись так близко от земли, но провал был таким неглубоким, что у него не оставалось выбора. Язе’эр несколько мгновений планировал, поднимаясь к большому скалистому выступу, широкая закраина под которым позволяла ему приземлиться. Он сложил крылья и упал на бок, чтобы пассажир мог быстрее спуститься с него.

Арнут’хар выбрался из упряжи, и оба атамида спешно укрылись под выступом, а перехватчик с апокалиптическим ревом пролетел над ними.

Раздосадованный тем, что, спеша спрятаться, он был вынужден забыть про чувство достоинства, атамидский военачальник погрозил кулаком в сторону летающей машины и выкрикнул что-то оскорбительное. Эти уродливые вульгарные штуки обезображивают небо и оскорбляют А’пио!

Ах, как Арнут’хару хотелось бы сбить их и вырвать внутренности!

Но слишком рано, время еще не пришло…

* * *

Там, где он находился, шум боя доносился до Годфруа Бульонского только как глухой гул, иногда перемежающийся утробными звуками взрывов. Уже несколько дней, как герцог Нижней Лотарингии обосновался на скалистом пригорке в двух километрах от поселения ЮВ1, одного из двух больших атамидских городов, выбранных целью первой штурмовой волны общего наступления.

Этот город, хоть и довольно крупный, занимал более скромную территорию, нежели «столица». Он располагался в глубине вытянутой долины, являющейся частью первых отрогов изъеденной эрозией горной цепи, простирающейся так далеко, что она достигала экватора. Поскольку естественные стены города не дали разрастись предместьям по всей его периферии, те сконцентрировались у входа в долину, облегчив тем самым работу наземным подразделениям христианской армии, которым пришлось вести бои только на нескольких десятках улиц, чтобы подобраться к крепостным стенам.

«Зубры М4», размещенные на высотах к востоку и к западу, беспрерывно обстреливали городские кварталы. При такой диспозиции пути бегства для жителей были отрезаны. Они были обречены погибнуть на месте или попытаться взобраться по скалистым склонам на юге, где стали бы легкими мишенями.

Пригорок, на котором Годфруа Бульонский обосновался со своим полевым штабом, возвышался над всей зоной, открывая ему совершенно свободный обзор практически на все секторы атамидского города. Хотя он наблюдал за продвижением своих войск на портативном тактическом голоэкране, отражающем полную информацию о ходе сражения в форме больших, висящих перед ним изображений, его все равно привлекала возможность в случае необходимости увидеть все «по-настоящему».

Когда пять дней назад было принято решение о штурме ЮВ1, Роберт де Монтгомери, разумеется, предложил командование именно ему. В конечном счете, сказал он, кроме него самого, Годфруа единственный герцог, который принял участие в этом крестовом походе. Но тот немедленно отказался. Командовать на фронте собственными войсками он согласен, но общего руководства сражением на себя не возьмет. Роберт даже не дал себе труда изобразить удивление.

Что до Боэмунда Тарентского, тот был приписан к фронту, открытому у другого главного города первой волны, СЗ1, более чем в двух тысячах километров к северу. Хотя официально речь шла только о распределении батальонов, оба заинтересованных лица не строили никаких иллюзий: их просто хотели разделить. Если бы не трагизм ситуации, Годфруа нашел бы подобные ухищрения комичными.

Сражению, которое длилось уже четыре дня, предшествовали предварительные бомбардировки. На этом этапе наступательной операции все шло вполне удовлетворительно. Хотя атамиды сражались как черти, Годфруа казалось, что они бьются не так ожесточенно, как во время взятия столицы. Поняли ли они, что в этой битве обречены, или же верили, что, не столкнувшись с излишним сопротивлением, противник проявит великодушие? К несчастью для них, подобная надежда была чистой иллюзией.

Внезапно впав в негодование, фламандский герцог двинулся к краю платформы, которая была вырублена в скале для него и его команды, прошел сквозь окружавшие его, словно надоедливые призраки, тактические голограммы и остановился у обрывистого склона, так что носки его сапог нависли над пустотой. Сначала он посмотрел туда, где взгляд не рисковал наткнуться на картину боя – на дальние вершины и внушительные каменные осыпи на склонах долины. Сразу под ним, восьмьюдесятью метрами ниже, раскинула лагерь его персональная гвардия, хотя гвардейцы и протестовали против того, что их отослали так далеко от господина; но Годфруа не хотел постоянно находиться под наблюдением, – вполне вероятно, что среди его людей затесались один или несколько шпионов на жалованье у ультра.

Еще дальше в глубине долины вниз уходил длинный узкий провал, по дну которого несся мощный поток, снабжающий водой город, а теперь и человеческую армию. Ни следа песка в этом районе. А вместо него – плотная земля с оранжевыми прожилками. Годфруа наклонился, набрал ее в горсть и медленно пропустил меж пальцев. Внутри комка почву пронизывали странные растительные волокна, как если бы растение набралось смелости вылезти из лесистого провала, но вот расти под солнцем было выше его сил.

Мы столько всего не знаем об этой планете, а единственное, чем мы здесь занялись, – война…

Он поспешно отвернулся и снова встал в центр тактических голограмм. Его адъютант, в боевом экзоскелете, с втянутым из вежливости забралом, опасливо поглядывал на него. Герцог явно пребывал не в духе, так что лучше было держаться тише воды ниже травы.

– Почему до сих пор не вернулся главный полевой контролер? – загремел Годфруа, заметив на экранах, что за это время уровень дезорганизации его войск вырос на шесть пунктов.

– Э-э… я не знаю, он недавно ушел к… – начал адъютант.

– Избавьте меня от подробностей и отправляйтесь за ним, черт побери!

– Слушаюсь, монсеньор! – вытянулся адъютант и припустил рысцой.

Отблеск света в вышине привлек внимание Годфруа. Прищурившись, он различил в необъятности желтоватого неба маленький белый штришок, время от времени отражающий солнечные лучи.

Наверное, тяжелый крейсер…

Он затребовал голографическое отображение данных об орбитальных аппаратах и сразу же отметил, что «Торквато», один из двух крейсеров класса «Тритон», вращавшихся на орбите Акии, в данный момент находится прямо над ними, на высоте чуть больше ста восьмидесяти километров. Сейчас он был лишь пятнышком в небе, а на самом деле его длина достигала ста пятидесяти метров. Годфруа знал это точно, потому что поднимался на борт всего несколько недель назад. Вообще-то, командовал кораблем не кто иной, как его старый друг Гуго де Вермандуа, переведенный на «Торквато», пока «Святой Михаил» оставался на стационарной орбите.

У Годфруа защемило сердце, когда он подумал о Гуго, потерянном для лагеря умеренных с тех пор, как он получил подтверждение, что Роберт Дьявол знает о его склонности к мужчинам. Отныне он жил в постоянном страхе неуместным словом или жестом вызвать неудовольствие Praetor peregrini, подтолкнув того использовать информацию, которая может вызвать его опалу, а то и хуже.

Через минуту свечение точки в небе уменьшилось, а потом она исчезла окончательно. Возможно, «Торквато» снова пройдет над ними через полчаса: на случай, если поступит приказ об ударе с орбиты, ему предписано быть наготове. Но, судя по ходу сражения, такая необходимость вряд ли возникнет.

Заслышав слева шум шагов, он повернул голову. Его главный наводчик вернулся, но забрало его экзоскелета оставалось закрытым. Если бы не имя и персональный номер на желтом квадратике у сердца, Годфруа не узнал бы его. Это еще больше раздражило герцога.

– Свет режет вам глаза, капитан? – ядовито поинтересовался он. – Где вы пропадали? Полагаю, некие обстоятельства непреодолимой силы потребовали вашего присутствия в ином месте?

Тот остановился прямо рядом с ним.

– Я не смогу вам ответить. Придется спросить у него, когда он придет в себя.

Годфруа с живостью повернулся к вновь прибывшему. Внешние репродукторы «Вейнер-Никова» искажали голос, но фламандский герцог узнал бы его из тысячи.

– Танкред! – выдохнул он и инстинктивно обернулся, чтобы проверить, не вернулся ли адъютант. Никого. – Какое безумие прийти сюда, – заговорил он. – Только мою безопасность обеспечивают двадцать четыре человека, рассеянных по всему периметру. Я уж не говорю о патрулях, постоянно прочесывающих долину!

Говоря все это, он сообразил, что раз Танкред здесь, то он уже преодолел плотную сеть наблюдения.

– Знаю, но я должен был с вами поговорить, – ответил тот. – Есть вещи более важные, чем моя личная безопасность.

– В таком случае пройдем ко мне в модуль. Мой адъютант вернется с минуты на минуту… Если только он тоже не стал жертвой досадной помехи?

– Нет, с ним все в порядке. Он по-прежнему ищет вашего главного полевого контролера.

– А тот?.. – с некоторым беспокойством осведомился Годфруа.

– …без сознания, лежит за скалой. Рискует лишь сильной головной болью. Ничего больше.

Охрана издалека увидела, как герцог Нижней Лотарингии с главным полевым контролером направляется в свое полевое убежище, а в глубине долины пять истребителей прошли на бреющем над северным кварталом ЮВ1, сбросив десятки сдвоенных сферических бомб. Последовала серия ударных волн со смещенным по фазе звуком, характерным для концентрических зарядов, которые ввинчивались внутрь себя, вызывая последовательное разрушение зданий, послуживших им целью. Такое впечатление, будто земля превращалась в скатерть, которую встряхивал гигант, сметая все с поверхности.

Годфруа Бульонский открыл дверь модуля и пригласил Танкреда войти. Тот ускорил шаг, чтобы не проявить неуважения к герцогу.

В собранном из пластин ковалентного углерода стандартном блоке пять на пять метров имелось все необходимое, чтобы не покидать фронт на протяжении многих дней. С центральным модулем были непосредственно соединены несколько других, позволяющих обслуге герцога или его офицерам немедленно являться на вызов. Годфруа поспешил запереть все двери и опустил шторы. Только тогда Танкред втянул забрало.

Герцога поразили произошедшие в его внешности перемены. Густая каштановая борода, очень сильно отросшие волосы, впрочем, как и раньше, перехваченные сзади, осунувшееся лицо; в сущности, Танкред полностью соответствовал классическому образу дезертира.

– Рад видеть, что вы все еще живы и вполне здоровы, – сказал Годфруа, взяв гостя за руки.

– Спасибо, господин герцог. Я тоже счастлив вновь увидеть вас.

– Хотите чего-нибудь? Выпить, поесть?

– Нет, спасибо, – улыбнулся Танкред. – Я не голоден, и у меня есть все, что требуется.

– Должен признать, что вы по-прежнему удивляете меня. Как вам удается выживать без всяких ресурсов на этой безводной планете?

– Кто сказал, что у меня нет ресурсов?

Годфруа со смехом примиряющим жестом поднял руки:

– Только не я! Я знаю, что никогда не следует вас недооценивать.

Несмотря на отказ Танкреда, герцог Нижней Лотарингии открыл шкафчик, достал бутылку вина и два бокала, которые немедленно наполнил.

– Почему вы согласились участвовать в этом наступлении? – принимая бокал из рук хозяина, отрешенным тоном спросил Танкред.

– Я один из баронов крестового похода – как я могу отказаться участвовать в сражениях?

– Целью крестового похода было освобождение святилища. Насколько мне известно, это уже сделано.

Годфруа вздохнул:

– Конечно, Танкред. Но уж кому-кому, а вам ли не знать, что не все так просто.

– Я всего лишь удивлен. Не думал, что вы одобрите столь… аморальные атаки.

На сей раз Годфруа не ограничился тяжелым вздохом. Он со стуком поставил бокал на стол и постарался не повышать голоса.

– Ну же, не будьте наивны! Я дорожу своими принципами не меньше вашего, но на вас не лежит моя ответственность! Вы можете дезертировать в приступе гнева, а как по-вашему, что произойдет, если я сделаю то же самое? Praetor peregrini немедленно возьмет мои войска под свое командование, усилив тем самым собственные позиции!

– Тогда откажитесь от боя!

– Невозможно, меня немедленно арестуют.

– Арестовать герцога?

– Они сделают это без колебаний, стоит мне только дать им повод. Многое изменилось после вашего ухода.

– Знаю.

Танкред одним глотком допил вино. Он сожалел, что поставил Годфруа в затруднительное положение, это было несправедливо. К тому же он пришел не для этого.

– Возможно, если бы вы располагали определенной информацией, это подтолкнуло бы вас к более радикальным решениям?

– О какой информации вы говорите?

– О том, что в действительности находилось в святилище.

Герцог удивленно вскинул брови. Как этот человек может быть в курсе подобной тайны?

– Вы знаете о фальшивых реликвиях? Вы меня поражаете! Как вам всегда удается оказаться там, где вас не ждут?

Теперь поразился Танкред: он был уверен, что для Годфруа это станет откровением.

– Вы… вы тоже знали? С самого начала?

– Нет-нет, конечно же нет, не с самого начала. Если бы я узнал до посадки на борт, то никогда не согласился бы покрывать подобное бесстыдство. Мне совсем недавно рассказали о мистификации. Петра Пустынника мучили угрызения совести и чувство вины. В конце концов он мне во всем признался во время инсценированной исповеди.

– Значит, он рассказал вам об истинной природе Христа?

Герцог понурился:

– Я же говорю, всё.

– Как вы это стерпели?

– Если смысл вашего вопроса – не сломался ли я, ответ: нет. Я устоял перед бурей. Я не сдался, вопреки огню, сжигающему все внутри. А это было нелегко. Но оказалось не самым трудным.

Шум снаружи заставил их поднять головы. Люди в экзоскелетах. Вероятно, патруль охраны герцога. Шаги удалились.

– Самым трудным оказалось знать, что тебя обманули, – пробормотал Танкред.

– Точно. Все войны несправедливы, все зависит от того, с какой стороны посмотреть. Но я всегда предпочитал думать, что меня никогда не втянут в конфликт, мотивы которого я не смог бы принять. А именно это и произошло. Вот что хуже всего.

– А Петр Пустынник объяснил вам, как была произведена эта махинация?

Годфруа уселся в кресло и устало потер виски. Танкред собрался было устроиться в кресле напротив, но сообразил, что на нем «Вейнер-Ников» весом в сто двадцать кило.

– Вот что он мне рассказал, – начал фламандский герцог. – Когда святому отцу сообщили, какова истинная природа покоящихся в святилище останков, было слишком поздно давать задний ход. Все информационные каналы Dominium Mundi уже передали поразительное изображение возвышающегося над инопланетным зданием христианского креста. Тогда Урбан Девятый со своим умением не растеряться в кризисной ситуации мгновенно принял радикальное решение. Он распорядился удалить всех свидетелей – то есть всех гражданских участников миссии и два смешанных отделения пехоты. Старый атамидский мудрец, имевший неосторожность пооткровенничать с людьми, разумеется, тоже был в списке, но солдатам так и не удалось отыскать пещеру, где он скрывался.

Такова была продиктованная крайней необходимостью первая реакция верховной власти. Урбан был подавлен. Если Христос был не сыном Бога, а инопланетным исследователем, пожелавшим завязать отношения с людьми, все рушилось. Церковь становилась одной большой мистификацией! Однако, когда все основные свидетели были устранены, папа стал размышлять. В конце концов, само открытие опровергало только историю Иисуса. Даже если это значительная часть доктрины, все же дело поправимо. Разумеется, придется переписать несколько священных текстов, в частности касавшихся воскресения, но по большому счету исправлять Священное Писание было не впервой. Так сформировался заговор. Была сочинена легенда об убийстве атамидскими дикарями христианской миссии и объявлена священная война. Урбан Девятый почти насильно завербовал экзальтированного и харизматичного священника по имени Петр Пустынник и поручил ему проповедовать крестовый поход. Адская машина была запущена, и более ничто не могло остановить ее!

Были созданы фальшивые псевдохристианские реликвии и назначен специальный агент, чтобы в строжайшей тайне доставить их в святилище и произвести подмену. Под грифом абсолютной секретности и именем святого отца монах Петр Пустынник взял на себя непосредственное осуществление плана; он, например, подписал указ о синтезе той противоестественной ДНК и внедрил демонического Волкмара на борт «Святого Михаила». Разумеется, Урбан лично занимался подробностями этой махинации, но за ее осуществление отвечали Петр и Роберт де Монтгомери. Никто больше на борту не был в курсе. Излишне объяснять вам, какой занозой стала для них ваша личная месть Испепелителю.

Итак, достаточно христианским армиям истребить несколько миллионов низших существ, и Акия Центавра будет принадлежать людям и только людям, с поощрительным призом в виде истинной гробницы Христа, которая, подобно звездному маяку, станет притягивать будущие волны колонистов. И пусть историки грядущих поколений пишут, что мы совершили чудовищный геноцид, это уже не имело бы значения, поскольку колонизация стала бы свершившимся фактом.

Танкред, с самого начала рассказа смотревший куда-то вдаль, поднял голову и взглянул на своего собеседника.

– Почему Петр открыл вам все?

– Роль бывшего претора в этом мрачном заговоре сводилась к положению послушного исполнителя. Он отводил глаза от самых неприятных аспектов, чтобы убедить себя, что главным остается спасение того, что считалось религией наших отцов. Однако в отличие от папы цинизм этого человека не был безграничным, и когда он столкнулся с жестокой реальностью истребления, его убежденность рухнула, и он оказался перед фактом гнусного преступления, сообщником которого стал. И Петр не выдержал. Едва Роберт со своей кликой поняли это, они оклеветали проповедника и бросили в тюрьму за государственную измену. Так что жизнью он обязан исключительно своей популярности в войсках.

– Почему вы не пали вместе с ним? Ведь должны же они были заподозрить, что он вам все рассказал.

Годфруа Бульонский недобро улыбнулся:

– Полагаю, я для них тяжеловат и столкнуть меня труднее.

Он снова наполнил свой бокал и предложил Танкреду не стесняться. Экс-лейтенант вежливо отказался.

– Однако теперь я, как и все умеренные, должен проявлять крайнюю осторожность. За вашим дядей и за мной ведется постоянное наблюдение, и любой наш неверный шаг может стать роковым.

Пораженный внезапной мыслью, Танкред воскликнул:

– Святые угодники! Ну что я за дурак! Мое присутствие здесь может вас серьезно скомпрометировать. Я немедленно ухожу!

Годфруа встал и положил ему руку на плечо, чтобы удержать.

– Не беспокойтесь. Придя ко мне, вы рискуете куда больше. К тому же у меня дубленая шкура, меня так просто не взять, не то что какого-то священника.

– Так вот почему, несмотря на все, что вам известно, вы продолжаете сражения. Отказавшись, вы дадите им предлог уничтожить вас.

– А стоит мне пасть, Боэмунд немедленно разделит мою участь, и вскоре умеренные перестанут существовать. Тогда все будет намного хуже, в том числе и для атамидов. Оставаясь на своем посту, я представляю собой противовес власти Роберта де Монтгомери. Слабенький противовес, конечно, но я жду своего часа.

– Такому идеалисту, как вы, наверняка невыносимо участвовать в подобном предприятии.

Нормандец попал в точку. После откровений Пустынника Годфруа много размышлял. Ночные раздумья даже лишили его сна, и в его окружении заметили мучения герцога, как бы он ни старался скрыть их. Но все его поиски выхода ни к чему не привели. И не было никакой возможности ни отыграть назад, ни остановить войну, ни помешать виновникам продолжать творить зло. И это его убивало.

Неожиданно у входа в модуль раздался голос.

– Монсеньор! – позвал его адъютант. – Я не могу найти капитана! Монсеньор, вы здесь? Я могу зайти?

– Ни в коем случае! – рявкнул Годфруа. – Я не желаю, чтобы меня беспокоили! Ждите наверху, рано или поздно главный контролер и сам найдется!

– Э-э… Слушаюсь, господин герцог.

Танкред автоматически выпустил шлем «Вайнер-Никова», закрыв голову золотистой поблескивающей сферой. Когда опасность миновала, он снова втянул его.

– Не беспокойтесь о своем капитане, – ответил он на вопросительный взгляд герцога. – Он лишь получил дозу анестетика, который перестанет действовать меньше чем через час. Зато, если вы не возражаете, я оставлю себе его экзоскелет. Мне нужны кое-какие запасные детали…

– Делайте с ним что угодно, а он закажет себе новый в технических мастерских.

Годфруа подошел к входной двери, чтобы проверить на экране глазка, действительно ли адъютант удалился, после чего обратился к Танкреду:

– Вы мне так и не открыли причину своего прихода. Я уверен, что вы и без меня знали почти все, что я вам рассказал. Ведь не для того же вы пришли сюда, чтобы проверить истинность ваших предположений.

– И правда, не для этого.

Земля содрогнулась. Внизу, в долине, с новой силой продолжились бомбардировки.

– Там будет большая битва, – заметил Танкред. – Атамиды восстанут и выступят против крестоносцев.

Герцог Нижней Лотарингии онемел от удивления.

– Не спрашивайте, откуда я знаю, – продолжал Танкред, – и насколько замешан. Вам это ни к чему; напротив, вы в случае допроса на детекторе лжи подвергнетесь ненужному риску. Я бы не хотел, чтобы вас сочли моим сообщником.

К Годфруа наконец вернулся дар речи.

– Я всегда знал, что ваши враги вас недооценивают; но не представлял, до какой степени. Чего вы от меня ждете?

– Я пришел попросить вас не принимать участия в предстоящем сражении. Возможно даже, если это не противоречит вашим принципам, встать на нашу сторону, когда придет момент. С таким союзником, как вы, победа будет за атамидами, в этом я нисколько не сомневаюсь.

Будто раздавленный внезапной усталостью, герцог снова рухнул в кресло.

– Вы не можете просить меня об этом, Танкред. Я отказываюсь выступать против своих. Несмотря на весь позор, который я испытываю из-за того, что мы творим с атамидами, я человек…

– Какая разница! – неожиданно вспылил экс-лейтенант. – Человек или атамид, какая, к черту, разница? Они такие же живые мыслящие существа, как и мы! По отношению к людям у вас не больше моральных обязательств, чем к ним!

Годфруа удрученно покачал головой:

– Не говорите мне этого. Вы же знаете, как искренне я разделяю ваши взгляды на этот вопрос. Но то, о чем вы просите, выше моих сил.

Танкред не нашел, что ответить. Он просто смотрел на человека, которого так уважал. Годфруа не смог выдержать его взгляд.

– Дайте мне время, – в конце концов почти прошептал он. – Дайте мне время, и, возможно, я найду способ свергнуть претора и все остановить…

В ответ Танкред отрицательно покачал головой.

– Атамиды ежедневно гибнут тысячами. Они не могут позволить себе такую роскошь, как ожидание. Мы перейдем в наступление, как только будем готовы.

Годфруа перехватил взгляд Танкреда.

– Понимаю, – только и сказал он. – Я понимаю.

Герцог медленно поднялся и подошел к стоящему посреди модуля дезертиру.

– В таком случае, – начал Танкред, – если, к несчастью, нам придется…

Его голос прервался от волнения. Потом он хрипло продолжил:

– Если, к несчастью, судьба сведет нас на поле боя, я хочу, чтобы вы знали… «Удача ль, неудача ль, все равно! Я тем уж победил, что стал твоим Соперником»[35].

При этих словах вся печаль и смирение перед судьбой, которые угнетали сердце Годфруа, мгновенно исчезли. Он обнял Танкреда, насколько это позволял «Вейнер» экс-лейтенанта.

– Возможно, в бою мы и станем противниками, но, что бы ни случилось, окажите мне честь, позволив считать себя просто вашим другом.

Танкред кивнул и направился к двери. Прежде чем открыть ее, он обернулся и спросил у герцога:

– А как мой дядя? Он хорошо себя чувствует?

Годфруа сжался. Больше всего ему не хотелось, чтобы разговор с Танкредом коснулся семьи Тарент. С самого начала он колебался, сообщить ли молодому человеку о смерти Эда, его отца. В любом случае герцог понимал, что это известие причинит тому огромную боль, хотя ничего не изменит в положении его близких на Земле. Так что бессмысленно было и сообщать ему. Однако, если бы Танкред спросил напрямую о семье, Годфруа не смог бы солгать.

– Да, – медленно произнес он в смущении. – Он чувствует себя хорошо.

Шлем скафандра Танкреда внезапно взвился вверх и скрыл его лицо.

– А… Клоринда? – продолжил он раздавшимся через динамики бесстрастным голосом. – Вы что-нибудь о ней знаете?

– Ничего конкретного, но, по-моему, с ней все в порядке.

Золотистая сфера не позволяла различить черты экс-лейтенанта, и Годфруа не мог понять, какое выражение появилось на его лице при упоминании об итальянской амазонке.

Танкред сделал прощальный жест, задействовал отпирающее устройство двери и быстро вышел, чтобы мгновенно исчезнуть среди скал.

* * *

15 января 2206 ОВ

– Альберик, на подходе еще две атамидские делегации!

Я недовольно морщусь, но не из-за этой новости, а потому, что Плелен крикнул мне прямо в ухо.

Быстро откинувшись назад, я восклицаю:

– Эй, я же не глухой!

В тесноте узкого коридора Плелен заметил меня только в последний момент, когда едва со мной не столкнулся. Тогда он вцепился в меня, чтобы не потерять из виду, и поспешил выдать новость, не обращая внимания на то, что мои органы слуха находятся всего в нескольких сантиметрах от его речевых. Чем и была вызвана моя недовольная гримаса.

Чтобы не препятствовать движению, я оттащил нашего химика к стене.

– С какой стороны?

– Одну группу из трех человек, идущих пешком, заметили северные наблюдатели. Другую засекли на юго-западе. Там один субъект на летающем атамиде.

– Значит, два субъекта!

Я подчеркнул это, потому что некоторые мои товарищи до сих пор не усвоили, что язе’эры – настоящие атамиды, а вовсе не животные, используемые как транспорт. Но, увидев скептическое выражение лица своего собеседника, не стал настаивать.

– Понял, Плелен, спасибо. Пойду встречу их у входа.

Но до входа еще надо добраться.

За последнее время население наших пещер выросло так значительно, что в самых посещаемых и узких местах, как в том коридоре, где я в данный момент находился, передвижение превратилось в настоящую проблему. Если мы хотели в полной мере использовать те огромные пространства, которыми располагаем здесь, следовало подумать, как расширить эти горловины с их вечными заторами. Но сейчас появилась масса более важных дел – например, встречать вновь прибывших.

После недавних бурных событий на меня свалилось столько всего, что я не знал, за что хвататься.

По указанию Арнут’хара и его заместителей мудрецы, а также вожди всех племен и народностей вот уже четыре дня сходились к нашему убежищу. Они прибывали к нам после многих дней пути или полета, изнуренные и исполненные боязни при мысли приблизиться к человеческим монстрам. Поэтому Тан’хем всегда старался присутствовать при появлении посланцев, чтобы успокоить их, а если не мог сам, то посылал кого-нибудь из мудрецов каравана.

Я тоже стремился бывать там как можно чаще, чтобы их встречать. Прежде всего потому, что я был главой беглецов. Для нас это не имело особого значения, но для атамидов почтение к иерархическим правилам было очень важно. А еще я хотел показать, что человеческие существа – это не обязательно гиганты в доспехах, ростом два метра двадцать; по сути, обитатели этой планеты никогда не видели нас в другом обличье, так что на них успокаивающе действовала встреча с мирным существом ростом метр семьдесят. И наконец, стоило им услышать, что я говорю на их языке – точнее сказать, уродую его, – как присущая им настороженность исчезала, уступив место восторгу, который испытывают все и всегда, слыша родной язык из уст чужеземца.

После завершения ритуала приветствий и знакомства следовало всех расселить. К счастью, наши пещеры были такими просторными, что там можно было бы разместить тысячи атамидов вместе с их семьями. Но до таких крайностей еще не дошло. На данный момент речь шла о нескольких десятках субъектов. Вообще-то, самым сложным было уговорить их расположиться в этих темных помещениях, а не разбивать палатки снаружи. К сожалению, не могло быть и речи о том, чтобы идти на такой риск. С возобновлением боев перехватчики снова регулярно летали над нашим районом.

С нашего возвращения из каравана прошло чуть больше недели. Оказавшись дома после почти полутора месяцев отсутствия, я испытал некоторое волнение. Потому что именно так теперь воспринимались пещеры. Домом. Место, где мы со своими товарищами по несчастью жили новой жизнью. Кстати, заглянув в вахтенный журнал совсем по другому поводу, я обнаружил, что прошло ровно сто дней после побега!

Уже сто дней. Всего сто дней…

Вечность, если подумать, что значит для беглеца выживание в разгар войны, в самом сердце вражеской территории и вдобавок так долго. Одно мгновение ока с момента, как я познакомился с атамидами.

Время, которое я провел среди них, изучая их образ мысли и уклад жизни, стараясь при этом объяснять, как живем мы, было таким насыщенным, что я не заметил, как оно пролетело. Кстати, я был счастлив показать наше троглодитское жилье Си’кат и Ка’нуру, которые засыпали меня вопросами о нашем подпольном убежище и загадочных аппаратах. Зато я был куда менее счастлив, когда мне пришлось объяснять паре десятков присоединившихся к нам представителей других караванов, почему им тоже придется разместиться в этих пещерах – им, которые до войны жили в прекрасном белокаменном городе, а после исхода – в просторных палатках на свежем воздухе. Впрочем, осознавая, что необходимость диктует свои правила, ни один не выказал недовольства.

Когда я появился под большой плоской скалой у входа, Уме-колючка и Бриссе уже возвратились со своего поста на юго-западе и теперь боязливо наблюдали, как приземляется в пятидесяти метрах от нас рослый язе’эр и становится на колени, чтобы его пассажиру было удобнее спуститься.

– Вы покинули свой пост, просто чтобы посмотреть, как они будут приземляться? – язвительно интересуюсь я.

– Ну да, нам все равно пора было сменяться, – ответил Уме-колючка, не сводя глаз с атамидов. – Мы только немного ускорили шаг, потому что Бриссе никогда не видел, как эти зверюги садятся!

Я мгновенно ощетинился и самым что ни на есть злобным тоном заметил:

– Люди, вашу мать! Это люди, а не зверюги! Если я залезу к тебе на плечи, Уме, ты что, тут же превратишься во вьючное животное?

– Э-э-э… нет, конечно. Прости, ты прав, они… люди.

Черт, как же все не просто.

Атамиды оставались на расстоянии, не двигаясь и не сводя с нас глаз. Поскольку ни одни из мудрецов не появился, я попытался собрать все свое мужество, чтобы пойти им навстречу в надежде, что никто из них в последний момент не испугается и не проткнет меня насквозь одним из пресловутых белых копий. К счастью, из темноты в сопровождении Уз’ки, который всегда держится поблизости от своего учителя, возник Тан’хем. Облегченно вздохнув, я знаком приглашаю их вместе со мной двинуться навстречу вновь прибывшим.

После того как улетел Арнут’хар, нам потребовалась неделя, чтобы в сопровождении части каравана вернуться в наше убежище беглецов. Пятеро мудрецов, восемь воинов и семь «гражданских» согласились присоединиться к нам, чтобы вызвать доверие первых посланцев, отправленных к нам теми племенами, переговоры с которыми прошли удачно. Остальная часть каравана продолжит свои скитания до того дня, когда, возможно, будут призваны все атамиды, способные сражаться.

По правде говоря, новости, которые мы получали в дороге, были не слишком обнадеживающими. Не так много племен были готовы услышать то, что хотели им сказать человеческие существа. А потому по мере того, как мы приближались к нашим пещерам, настроение Танкреда неуклонно ухудшалось.

Однако буквально через несколько дней после нашего возвращения начали прибывать вооруженные до зубов и твердо намеренные, если что-то пойдет не так, дорого продать свои шкуры в случае ловушки первые посланники. Через семьдесят два часа к двадцати нашим спутникам из каравана присоединилась сотня атамидов из сорока племен и народностей. Конечно, с такой малостью войну не выиграть, но ведь это было только начало.

Когда по возвращении товарищи встретили нас под плоским скальным портиком, удивление, вызванное видом двадцати сопровождавших нас атамидов, не помешало Абелю сразу же заметить, что нас осталось только девять и отсутствующим был как раз его духовный наставник: Игнасио Дестранья. В волнении от встречи с атамидами никто не стал задавать вопросы. Между тем, пока Танкред своим мощным голосом, каким привык обращаться к войскам, представлял друг другу обе исполненные взаимного опасения группы, Абель Дорон бросил на меня такой подозрительный взгляд, что я сразу понял: он решил, что я воспользовался этим путешествием, чтобы подальше от нескромных глаз избавиться от Игнасио.

Перебросившись парой слов с Пьером Саншем, я утвердился в своем предположении. За время моего отсутствия оставшаяся группа выработала нечто вроде коллегиального управления. По общему согласию Санш и Абель по очереди осуществляли руководство, причем Абель даже не скрывал своих намерений. По его мнению, я был не тем предводителем, который требовался нашей общине; он рассчитывал на возвращение своего ментора, чтобы выступить против меня единым фронтом и отказаться передать мне командование. Отсутствие Игнасио стало для него ударом. Я решил сделать вид, что ничего не заметил, и просто предложил собраться всем вместе, чтобы рассказать о наших странствиях.

Час спустя, пока Номи, Анселен и Сильвио помогали атамидам устроиться в нашем каменном дворце, остальные бесшипники, возбужденные и горящие нетерпением узнать, какие приключения пережили мы за последние семь недель, набились в Котелок. Разумеется, вся бывшая клика Игнасио теперь сплотилась вокруг Абеля. Эти идиоты едва не испортили мне радость возвращения.

Главное помещение пещер совсем не переменилось с нашего водворения в нем. Два новых рабочих места добавились к десятку, уже расположенному в форме звезды вокруг центрального пульта, а сам он обогатился дополнительными экранами, подвешенными в вышине. Раз уж все пультовики испытывали острую неудовлетворенность, не имея возможности по-настоящему подключить мозг к Инфокосму, они постарались компенсировать эту пустоту, увеличив число экранов. Жалкое утешение, конечно: никакие десятки экранов не сравнятся с церебральным подключением.

Справа раздался треск бьющегося пластика и взрыв возмущения. Кто-то уронил монитор. Несмотря на наличие беспроводной связи, вдоль стен и по каменному полу бежали бесчисленные пучки кабелей, которые регулярно провоцировали несчастные случаи, когда, к великой досаде инженеров, какой-нибудь растяпа запутывался в них ногами.

Я взмахнул рукой, прося всех успокоиться, и шум голосов быстро стих. Поскольку центр Котелка был уже занят пультом Нод-2, я занял место в сторонке, стараясь встать так, чтобы всем присутствующим было хорошо меня видно. Все лица обратились ко мне, одни были озарены отсветами экранов, другие – широкими полосами естественного света, которые сквозь камуфляжные сетки падали через отверстия в потолке. Танкред встал рядом со мной.

Пассажиром язе’эра оказался довольно молодой – по сравнению с теми, кого я знал, – мудрец, который представился как Пак’аруна. Тан’хем начал с него и долго его приветствовал, прежде чем проделал то же самое с летающим атамидом, который отзывался на имя Окур’ат. Затем он произнес вступительную речь, которую за последние дни я слышал множество раз. Нет, это не ловушка, и атамидов, которых они здесь видят, вовсе не удерживают силой. Да, история, рассказанная посланцем каравана (в данном случае Укер’тануком, одним из заместителей Арнут’хара), правдива, человеческие существа, собравшиеся здесь, действительно предлагают свою помощь в борьбе с армией, которая опустошает страну, и да, Юс’сур-кто-Грезит, легендарный Предок, на нашей стороне.

Тан’хем завершил свои объяснения, описав, каким образом их здесь примут и разместят, а также предупредив о существовании определенных правил, которым они должны подчиняться, в частности о запрете на возведение палаток снаружи или необходимости уведомлять людей при желании отойти подальше от пещер. Вообще-то, атамидам следовало обязательно предупреждать нас, прежде чем отправиться на охоту в лесистые провалы, чтобы мы могли проверить, не намечается ли в ближайшие часы пролет перехватчиков.

Как и всякий раз, на протяжении всей речи я старался улыбаться как можно приветливей, хоть и понимал, что для атамида, который никогда не видел человеческого существа, моя улыбка ничем не отличается от любой другой гримасы.

Тан’хем замолк, он закончил. Настал мой черед.

– Многоуважаемый мудрец, гордый летун из благородного народа язе’эров, от имени всех свободных человеческих существ я говорю вам: добро пожаловать, – произнес я самым торжественным тоном и поклонился.

Полностью осознавая всю нелепость этих напыщенных выкрутасов, я решительно предпочитал подобное вступление малейшему риску того, что атамидам покажется, будто на них смотрят свысока.

И я тут же приступил к исполнению своего обычного беспроигрышного номера. Та же фраза, только в цвете.

– Оп’эк натук… Э-э-э, ипук… э-э, натук ар’к Язе’эр, атер ник’аж… э-э-э, ипн человеки, река’нак’ар хуп’ар.

Натужное произношение, хромающий синтаксис, зачаточная грамматика, короче, двуязычие в ближайшее время мне не светило. И тем не менее эффект неожиданности сработал в полной мере, как срабатывал всегда. Пак’аруна резко откинул голову назад и вытаращил глаза с таким ошеломленным видом, который вполне подошел бы и человеческому лицу, а язе’эр издал трубный звук.

Интересно, настанет ли день, когда атамид выкинет нечто подобное и тоже попытается заговорить на нашем языке, позволив и мне испытать то радостное изумление, которое поражает всех атамидов, стоит им меня услышать.

Из двух новичков именно язе’эр по имени Окур’ат выказал наибольшее удивление, а потом разразился хриплым, довольно странным смехом, свойственным атамидам. Похоже, он так обрадовался, услышав от человеческого существа родную речь, что дружески – и весьма энергично – хлопнул меня по плечу, так что едва не вывихнул мне ключицу.

– Купар’анам ипук танор аденер, хумм’инс, – произнес он голосом, гулко прозвучавшим в его могучей груди. – Акомар пау’рак! Ук нах’тар!

Кивая и потирая ноющее плечо, я улыбнулся. То, что он сказал, означало приблизительно следующее: «Клянусь ветром равнины! Если все человеческие существа такие, как ты, скучать нам не придется!»

Пересказ всех наших злоключений среди атамидов оказался длиннее, чем я ожидал. Даже не вдаваясь в детали, я потратил немало времени, подробно описывая все наши перипетии, чтобы все смогли проникнуться важностью того, что мы собирались предпринять. Меня слушали с большим вниманием, бесшипников снедало любопытство.

Разумеется, как я и ожидал, это сосредоточенное внимание разлетелось вдребезги, когда я добрался до предательства Игнасио. Мой рассказ прервал хор восклицаний; одни были изумлены или возмущены, другие тут же объявили меня лжецом. Как часто случалось, когда мне приходилось сталкиваться с конфликтной ситуацией, я почувствовал, что все мое тело окаменело, а мышцы невольно напряглись, как будто я готовился вцепиться кому-нибудь в горло. Мне было необходимо расслабиться любой ценой, иначе очень скоро у меня начнут дрожать руки. Не могло быть и речи, чтобы кто-то подумал, будто я испугался.

Вполне предсказуемо самым злобным оказался Абель.

– Получше ничего не мог придумать? – выкрикнул он из глубины зала. – Это все, что ты придумал, чтобы скрыть преступление?

Его сторонники шумно выразили свое одобрение. Другие бесшипики в знак протеста против столь грубой инсинуации тоже возвысили голоса. Воцарилось полное смятение.

– Ты на что намекаешь, Абель? – загремел Танкред, пытаясь перекрыть гомон. – Что Альберик лжет? Что еще восемь человек, вернувшихся вместе с ним, тоже лгут? Что я лгу?

Вот тут он дал маху: нельзя было так заканчивать, он подсунул лакомый кусочек записному смутьяну.

– А почему бы и нет? У меня нет никакого доверия слову солдата!

Раздались протестующие возгласы, кто-то засвистел.

– Признавайтесь! – продолжал Абель тем же тоном, не отдавая себе отчета в том, какую враждебность вызывает его поведение. – Признавайтесь, что вы убили беднягу Игнасио и избавились от его тела вдали от посторонних глаз.

Хоть я этого и ждал, было очень неприятно выслушивать подобные обвинения, да еще публично.

– Это нелепо! – только и смог возразить я. – Ты просто бредишь!

– Ничего нелепого. Напротив, мне это кажется трагически вероятным! Всем известно, что Игнасио тебе мешал, он препятствовал твоим диктаторским поползновениям.

Я был поражен.

– Моим чему?

Это была такая глупость, что у меня даже пропало желание возражать.

– Перестань нести чушь, Абель! – крикнул кто-то из присутствующих. – Альберик никакой не диктатор. Мы все это знаем, и ты тоже.

– У него, конечно же, есть сторонники, – возразил тот, красный от ярости. – Но чтобы Игнасио оказался предателем и наемником Legio Sancta, на это я никогда не куплюсь!

Танкред поднялся с места, расстегнул рубашку и продемонстрировал поднимающийся к плечу и идущий до ключицы огромный шрам на правой лопатке. Шрам был еще розовый и блестящий. Получить разряд Т-фарад без защиты боевого экзоскелета – такое не проходит бесследно.

– А на это купишься, простофиля? Или ты скажешь, что я сам это сделал?

В тот день красноречие Танкреда явно сбоило, как и мое собственное.

– Ну и что это доказывает? – зашелся Абель. – Ты же солдат, у тебя наверняка все тело в шрамах!

– Видно же, что этот свежий! – взорвалась Элизе Дурдаль.

– Ладно, – буркнул Абель, скрещивая руки, как надувшийся ребенок, – значит, если у этого солдата свежий шрам, мы должны верить в их россказни? Больно уж вы все доверчивы! Если Альберик позволяет себе убрать одного из наших просто потому, что тот его не устраивает, то кто будет следующим? Вы? Я?

– Лучше уж ты! – вызвав взрыв смеха, насмешливо выкрикнул кто-то слева.

По всей очевидности, бунт Абеля не встретил большого отклика среди собравшихся. И все же пренебрегать им было нельзя, потому что он мог сработать как яд замедленного действия.

Только я собрался возвысить голос, чтобы прекратить эту нелепую перебранку, пусть даже рискуя тем, что, выступив как диктатор, сыграю на руку параноику Абелю, неожиданно раздался странный голос. Голос, который мгновенно восстановил тишину, потому что все замерли от изумления.

– Эп’такнар уп тир ну’ток, Альбе’рик ант’нак ар ип.

Сотня взглядов обратилась ко входу. Там, опираясь на длинный посох, как принято среди атамидских мудрецов, стоял Тан’хем. Задрапированный в ткань, плотно облегающую тело и перетянутую разноцветными лентами, он выглядел весьма представительно. Взгляд, которым он окинул маленькую толпу, рассматривающую его как забавное животное, не выражал ни боязни, ни высокомерия.

– Прошу извинить меня за это крайне невежливое вторжение, – мысленно произнес он. – Тем не менее, случайно услышав ваш спор, я испытал настоятельную потребность прийти на помощь Альберику.

Среди собравшихся пробежал удивленный ропот, набиравший силу по мере того, как беглецы осознавали, что именно произошло.

– Черт, вы это слышали? Прямо в наших…

– Он не говорил. То есть он же ничего не произнес вслух. Он говорил прямо в наших головах!

– Вот дьявол, значит они действительно умеют разговаривать мысленно…

– Кажется, мне сейчас плохо станет…

Я не смог удержаться от улыбки. Мне самому пришлось пройти через те же стадии изумления, когда в палатке совета мудрецов я впервые столкнулся с этим явлением.

– Еще раз, – продолжал Тан’хем, обращаясь ко всем сразу, – надеюсь, что вы простите мне вмешательство в дела, которые не касаются моего народа. Мне показалось, что в моих силах внести скромный вклад в улаживание возникших между вами разногласий.

Догадавшись, что собирается сделать Тан’хем, я бросил взгляд в сторону Абеля. Того, как и остальных, казалось, совершенно покорило чудо слов/мыслей старого мудреца. Он даже не попытался прервать его.

– Мне тем более просто описать вам, что произошло, так как целились именно в меня. Позвольте показать вам…

И тогда мы увидели.

Услышав, как ахнул от удивления весь зал, я понял, что не один вижу это.

Перед моими глазами сформировалась картина. Вернее, у меня возникло ощущение, будто она перед моими глазами, хотя я был твердо убежден, что мои глазные яблоки никоим образом не задействованы в том, что происходит. На самом деле я продолжал видеть Котелок и своих товарищей, но в то же время смотрел глазами Тан’хема.

Старый мудрец показывал нам то, что увидел в день трагедии. Он вспоминал сцену такой, какой пережил сам, и проецировал ее в наше сознание. Для нас это было равнозначно ожившему воспоминанию, вот только мы открывали для себя происходящее в первый раз.

И его глазами мы снова увидели все.

С момента, когда мы вошли в темную палатку, наполненную дымком ук’тис, и до казни Игнасио Арнут’харом после жесткого допроса, не говоря о геройском поступке Танкреда, стоившем ему серьезной раны.

За восстановленной картиной последовала мертвая тишина. Многие с такой силой пережили увиденное, что едва переводили дух. Прежде я не сталкивался с этой стороной дара атамидских мудрецов и первым делом спросил себя, какие же усилия пришлось приложить Тан’хему. Он не добавил больше ни слова и, коротко кивнув, покинул помещение с тем же достоинством, с каким и появился.

Никто и не думал оспаривать увиденное. Даже Абель. Полагаю, в глубине души каждый чувствовал, что Тан’хем не мошенничал, что он не мог мошенничать. В любом случае абсолютная честность, которую он проявил, описывая произошедшее, в том числе и расправу, учиненную одним из его соплеменников над одним из наших, служила достаточным доказательством той беспристрастности, которую он счел своим долгом. Кстати, эта жестокость, какой бы шокирующей она ни была, меньше подействовала на умы, чем предательство Игнасио. Как ужасно и возмутительно было осознавать, что вся наша операция, связанная с побегом, проходила с такой змеей в самом ее сердце и что в любой момент он мог подать сигнал тревоги, если бы обстоятельства постоянно не мешали ему!

Абель поднялся с места, опрокинув стул. Мертвенно-бледный, он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал и нетвердым шагом двинулся к выходу из Котелка. Десяток его сподвижников молча последовали за ним. На пороге Абель обернулся, словно под действием властной силы. На фоне выточенных эрозией окружающих его тяжелых каменных арок он казался крошечным.

– Простите… – только и сказал он. После чего ушел, и следом за ним его друзья.

Так закончился нелепый мятеж беглецов-бесшипников.

Я мог бы продемонстрировать свой стоицизм и великодушие, позвав их обратно, чтобы они дослушали мой рассказ (собственно, в финале речь и пошла о самом важном), но должен покаяться, что хотел немного посмаковать их жесткое приземление в реальном мире. Согласен, выглядело это мелочно, но им пошло бы только на пользу, если они посидят немного в своем углу во власти мрачных мыслей.

Когда мы вошли в пещеры, я предложил Тан’хему поделить задачи: он отведет Пак’аруну в помещение, где обосновались мудрецы, а я покажу язе’эру, где разместились его собратья. Он согласился и одним кивком велел своему верному Уз’ке сопровождать меня. Моего владения атамидским языком было еще недостаточно, чтобы самостоятельно объясниться с язе’эром. Я пошел первым, углубляясь в пещеры и указывая ему путь по залам и коридорам, а Уз’ка замыкал шествие.

Язе’эры занимали особое помещение. Учитывая их невероятные размеры даже со сложенными крыльями, некоторые проходы для них оказались просто недоступны. Поэтому пришлось отвести им отдельный зал, путь в который от входа не пролегал через сужения нашей троглодитской системы. И несмотря на это, двум язе’эрам лучше было не сталкиваться в коридорах.

До сих пор по пути нам попадались только человеческие существа. Хотя мои товарищи уже стали привыкать к посещениям атамидов, встреча в узком коридоре с летучим атамидом все еще была пугающей, и они жались по стенкам, чтобы их не задели длинные перепончатые крылья, ворсистые волокна которых слегка царапали кожу.

Несмотря на хорошее настроение, в котором пребывал Окур’ат после того, как услышал, как я изъясняюсь на его языке, я чувствовал, что тесные пространства, где мельтешат человеческие существа, сильно нервируют его. К счастью, мы быстро добрались до отведенного его народу просторного помещения. Похоже, при виде такого большого пространства он испытал облегчение, тем более что огромная трещина в потолке пропускала лучи солнца и естественный свет.

Дюжина атамидов обернулась в нашу сторону. Я поприветствовал их, не ожидая ответа с их стороны, и обратился к новичку.

– Добро пожаловать, – произнес я на его языке, – надеюсь, здесь вам будет удобно. Если вам что-либо понадобится, без колебаний обращайтесь ко мне.

Излишне уточнять, что мне не удалось выговорить всю фразу на одном дыхании, и Уз’ке пришлось несколько раз меня поправлять. Однако, чем больше я практиковался, тем свободнее обращался с этой новой лингвистической системой, и теперь я уже не сомневался, что в конце концов овладею ею, если мне хватит времени.

В конечном счете основные затруднения возникали у меня не с грамматическими конструкциями или лексикой, а с огромным количеством «шумовых эффектов», которыми атамиды размечают фразы. Совершенно очевидно, что некоторые из тех, которые мне не удавалось воспроизвести, иногда радикально меняют смысл слов, а это периодически создавало серьезные проблемы для понимания.

Когда я уже собирался откланяться, рослый язе’эр нагнулся ко мне и прошептал:

– Человек, я ценю твои усилия быть гостеприимным и не забуду их. Но если все это окажется одной большой ловушкой, именно тебя я убью первым.

Другие представители его вида уже высказывали мне нечто подобное, и мне не следовало бы обращать внимание на их слова, тем более что совесть моя была чиста. И все же, разве можно привыкнуть выслушивать подобные угрозы, да еще высказанные подобными существами?

Я с трудом сглотнул и не стал отвечать, зато Уз’ка отчитал язе’эра и оттеснил его в глубину зала, подальше от меня.

В итоге, когда мы сообщили бесшипникам, что Христос не был сыном Бога, они отреагировали в целом неплохо. Конечно, то небольшое количество верующих, которое насчитывалось в наших рядах, испытало тот же шок, что и Танкред с Льето, но значительная часть была не больше удивлена, чем я сам. Так что мне показалось, что предательство Игнасио стало для них более глубоким потрясением, чем атамидская природа Христа.

После того как это открытие было переварено, началась долгая дискуссия: обсуждался план Танкреда по объединению бесчисленных племен атамидов с целью оказания им помощи в восстании против христианской армии, а также мое предложение попробовать пробить защиту Нод-2, используя особые способности атамидских мудрецов. Спор был жарким и утомительным, поскольку у каждого имелось собственное представление о том, какой образ действия выбрать в связи с новыми данными; одни ратовали за нейтралитет, другие взывали к нашему чувству ответственности.

Однако, исчерпав все аргументы, подавляющее большинство ассамблеи признало, что наш долг – помочь атамидам. Должен сказать, что, когда беглецы-бесшипники недвусмысленно продемонстрировали свое реальное моральное превосходство над солдатами-крестоносцами, которым до этого только кичились, это стало важным моментом в жизни нашей общины, лично у меня вызвавшим глубокое волнение и даже определенную гордость.

Итак, вот уже четыре дня, как мудрецы и вожди воинов разных племен собирались в наших пещерах. Учитывая, что мы стерли это место со всех карт армейского штаба, оно стало одним из самых надежных укрытий на всей планете, и все здесь будут в большей безопасности, чем где бы то ни было.

Первое время я опасался, что атамиды понадеются, что мы обеспечим их пропитанием. А нам было бы сложно прокормить столько народа дольше нескольких недель. К счастью, очень скоро мы поняли, что нашим инопланетным друзьям человеческая еда так же не по нраву, как нам их пища. Сообразно со своим образом жизни они стали организовывать короткие охотничьи вылазки в соседние лесистые провалы, обеспечивая таким образом свои потребности.

Двумя днями ранее Танкред начал собирать уже находившихся среди нас военных вождей, чтобы изложить им свой план, и сегодня утром повторял разъяснения для вновь прибывших. Основной реакцией второй группы, собственно, как и первой, было, естественно, недоверие. А как можно доверять существу, чьи соплеменники прямо сейчас истребляют твой народ? Именно во время этих собраний я и осознал в полной мере, каким неизмеримым авторитетом у атамидов пользуется Юс’сур. Если бы не та безоговорочная поддержка, которую последний из Предков оказывал Танкреду, не думаю, что моему другу хватило бы собственной силы убеждения, чтобы добиться согласия атамидов.

И действительно, стоило Юс’суру выразить свое одобрение, как остальные оказывали ему безоговорочное доверие, что постоянно меня удивляло. Таким образом, по итогам двух этих встреч большинство присутствовавших атамидов согласились нести слова человека и Предка в свои племена и семьи, а тех, кто отказался, можно было пересчитать на пальцах одной руки.

Я невольно прикинул, что в таком темпе уйдут годы, прежде чем удастся встретить и убедить достаточное число атамидов, чтобы создать армию, способную противостоять НХИ. Однако, учитывая, что посланники прибывали каждый день, я начинал почти верить в успех.

Пока организовывался военный отпор, единственная непосредственная роль, которая отводилась нам, бесшипникам, как специалистам по биоинформатике, заключалась в разработке системы, позволяющей в нужный момент создавать помехи в средствах связи армии крестоносцев. И вот, пока мы обсуждали, каким методом лучше всего этого добиться, меня осенило и я вспомнил о незаконченной программе, над которой корпел в первые недели нашего пребывания здесь: тогда я замахнулся на супервзлом, который позволил бы (по моим предположениям) хакнуть всю систему безопасности контрольной башни Нового Иерусалима и взять под наше командование любой военный аппарат. Да, программа так и не была закончена, но всю проведенную мной работу над ее структурой можно было восстановить и легко адаптировать к насущным задачам, что сэкономило бы массу времени в создании системы помех.

Тогда для продолжения работы в этом направлении будет достаточно небольшой группы из трех-четырех инженеров, что позволит большинству наших свободных специалистов посвятить себя главному детищу, нашей невыполнимой миссии: виртуальной атаке на Алмаз. Пиратскому взлому Нод-2, осуществленному благодаря атамидским мудрецам.

На обратном пути из помещения язе’эров Уз’ка старался успокоить меня после угроз Окур’ата.

– Это пустые слова, – мысленно заверил меня он, дружески взяв за руку. – Среди летающих воинов полно грубиянов, которые стараются перещеголять друг друга в задиристости. Он очень скоро поймет, как много вы делаете для нас и на какой риск идете, чтобы нам помочь, хотя совсем не обязаны.

Я кивнул и прижался к стене, чтобы пропустить двух бесшипников, которые тащили какое-то оборудование.

– Да, да, я знаю. Я и не принял его слова всерьез.

Учитывая, что мудрец заметил, с каким видом я слушал Окур’ата, наверняка это прозвучало не очень убедительно.

– Если хочешь, – продолжал он, – я могу сам встретить трех новых посланцев. Может, тебе уже надоело тратить время на то, чтобы убеждать моих соплеменников, что вам можно доверять.

На какое-то мгновение я чуть было не поддался соблазну и не согласился. Уз’ка был почти таким же тонким психологом, как его учитель, и моя усталость не ускользнула от него. Но даже если мне казалось, что на сегодняшнее утро я сыт атамидами по горло, я вежливо отверг его предложение. Мое чувство долга, а также моя пресловутая неспособность кому-то что-то препоручить заставляли меня лично заниматься всеми вновь прибывшими.

В знак того, что он меня понимает, Уз’ка очень по-человечески кивнул. Меня постоянно поражало взаимопроникновение наших языков и наших повадок. Уже трудно было сосчитать количество выражений или жестов, которые взаимно переняли друг у друга группа исследователей-бесшипников и атамиды из каравана.

– Кстати, Уз’ка, – сказал я по-атамидски, – как ты знаешь, мы сегодня после полудня ждем в Котелке Тан’хема, чтобы, – тут я сдался и перешел на родной язык, – провести очередной рабочий сеанс. Не мог бы ты ему об этом напомнить? Я слышал, что он бывает немного рассеян.

– Положись на меня, я напомню.

Мне показалось, что в тоне ученика прозвучали нотки осуждения. А поскольку такое случилось уже не в первый раз, я спросил:

– Можно я задам тебе вопрос, который требует искреннего ответа?

Не останавливаясь, Уз’ка обратил на меня свои черные глаза.

– Хорошо ли старый мудрец переносит наши опыты?

– Пока да.

– Что значит – пока?

На сей раз Уз’ка остановился. Он показался мне куда более расстроенным, чем я ожидал.

– Вы начали всего три дня назад, – произнес он, не сумев скрыть своего беспокойства, – и пока все идет хорошо. Но кто может сказать, что будет через три недели или через три месяца? Ты сам признаёшь, что риск есть, и немалый. Если хочешь искреннего ответа, то, по моему мнению, на его месте должен быть другой мудрец.

В знак собственной беспомощности я только развел руками.

– Ты же знаешь Тан’хема лучше меня: его невозможно переубедить, если он принял решение. Он настоял, что будет первым.

– Да, и ты прекрасно понимаешь, что он это сделал ради тебя. Потому что тебя он особенно ценит и хочет поддержать, помочь в твоем поиске.

Разумеется, я понимал. Однако эта четкая формулировка, услышанная из уст (в данном случае, следует уточнить, из разума) атамида, подействовала на меня сильнее, чем я мог предположить.

– Ты не одобряешь эти опыты, верно?

От Уз’ки исходили волны волнения, как бы он ни пытался это скрыть, и они выплеснулись на меня одновременно с ответом.

– Нет, конечно же нет, Альберик. Каким неблагодарным я был бы, упрекнув тебя в том упорстве, с которым ты стремишься нам помочь. Просто мне не нравится, что мой старый учитель идет на риск, даже ради достойной цели.

Он приблизился ко мне и с грустью произнес:

– Что поделать, это война. А на войне, как я думаю, все должны идти на риск.

Вся проблема заключалась в частоте бета-волн.

В нормальном состоянии человеческий мозг испускает измеримое электромагнитное излучение. Если его нет, речь идет о клинической смерти.

Очень слабые, порядка пикотесла, эти волны тем не менее фиксируются, а значит, могут использоваться. И наоборот: при корректном воспроизведении внешний электромагнитный сигнал может модифицировать активность мозга. Вот самая примитивная схема того, как функционирует мозговое подключение к биоСтрукту типа Нод-2. Мозг становится простым периферийным устройством системы. Естественно, я немного утрирую, но исключительно для ясности.

Когда пультовик подключается к Нод-2, система переходит на определенную частоту, в данном случае в пятнадцать герц, проверяя, что индивидуум в состоянии выполнять свою работу. Нельзя же допустить, чтобы субъект с жуткого бодуна развлекался, рассылая блуждающие электромагнитные импульсы по всему Инфокосму. Пятнадцать герц соответствуют оптимальной активности мозга. Проще говоря, чтобы система его признала, человек должен бодрствовать и находиться в ясном сознании. Во время сеанса часто случается, что цикл колебаний поднимается выше пятнадцати герц, до уровня гамма, но для авторизации подключения ты должен обеспечить минимум в пятнадцать герц.

Наше пиратское устройство вполне могло подсоединяться к приемным устройствам Нод-2 на борту «Святого Михаила», находящегося на орбите в трехстах семидесяти километрах над нашими головами, но из-за дистанции сигнал так ослабевал, что система не полностью распознавала колебания, и частота бета-волн автоматически падала, достигая всего шести или семи герц. То есть уровня тета-волн. Излишне объяснять, что доступ в систему нам постоянно был перекрыт. Грубо говоря, биоСтрукт предполагал, что к нему пытается подключиться какой-то тип под снотворным.

К несчастью для нас, усилить сигнал такого типа было невозможно. У нас просто стало бы больше помех. Это все равно что пытаться увеличить размытую картинку. Нам требовалось другое: мозг, способный напрямую излучать на самой высокой частоте, чтобы достаточный уровень колебаний смог пробиться сквозь паразитарный барьер.

Безумное предложение, которое я представил на суд коллег, опиралось на тот факт, что атамидским мудрецам удается передавать свои восприятия, а также значимую часть своих мыслей, другим разумам. А значит, частота их излучения в электромагнитном спектре значительно превосходит человеческую. Таким образом, если у нас будет высокоэффективный «излучатель», вполне возможно, что передаваемый на Нод-2 сигнал, несмотря на помехи, создаваемые расстоянием, сумеет преодолеть роковой порог в пятнадцать герц.

Разумеется, первым из атамидских мудрецов, предложившим свою кандидатуру для участия в эксперименте, был Тан’хем. Как и Уз’ка, я бы предпочел, чтобы роль подопытного кролика взял на себя мудрец помоложе и менее знаковый, нежели духовный лидер каравана, но старый атамид хотел показать пример. Предполагаю, что его самого мучило любопытство относительно результатов эксперимента. Во всяком случае, я был уверен, что отговаривать его бесполезно.

Когда в первый день он уселся в кресло пультовика в центре Котелка, у меня возникло странное ощущение. Трудно сказать, было ли то плохое предчувствие или осознание неуместности этого инопланетянина возле столь хорошо знакомого мне пульта.

Прежде всего нам следовало определить, в какие точки крепить щупы, эти маленькие пластиковые серые кругляши, которые человеческое сообщество совершенно ошибочно называет «электродами»: на самом деле они являются концентрацией технологий, не менее далеких от какого-то электрода, чем транспортная баржа на магнитной тяге от овощной корзины.

Черепная коробка атамидского мудреца имела цилиндрическую форму и, в отличие от человеческой головы, совершенно не походила на яйцо, так что мы некоторое время колебались, прежде чем найти то, что больше всего напоминало бы виски. Однако первая же попытка оказалась удачной, потому что едва мы приложили щупы, Сильвио, который следил за индикатором, воскликнул:

– Mamma mia![36] Только не трогайте! Я измеряю… сто девяносто восемь герц!

– Твою ж мать, – прошептал я.

Итак, моя гипотеза подтвердилась: эквивалент бета-ритма мудреца намного превышал человеческий. Мы могли попытаться.

В течение следующих сорока восьми часов полтора десятка программистов трудились над инструментом, который позволил бы установить интерфейс для нисходящего подключения со «Святого Михаила» к нашему пиратскому пульту. Одного мощного сигнала было недостаточно, следовало еще убедить систему, что пультовик, запрашивающий сеанс, действительно находится в Алмазе.

Я оставил Паскаля наблюдать за этой фазой. Наконец-то он нашел тот «великий объединительный проект», на который уповал до моей вылазки в столицу, проект, который, по его мнению, мог бы сплотить нашу группу, поставив перед ней достойную цель. Именно тогда я стал замечать, что у него появилась тенденция вести себя так, будто это его проект. Вспоминая, как он высмеял мою идею на совете каравана, я втихомолку хихикал. Однако сейчас было не время мелочиться, так что я старался ничего не показывать.

Когда в нашем распоряжении оказался внушающий доверие интерфейс, мы повторили попытку с Тан’хемом.

Закрепив по обеим сторонам его черепа два щупа, атамида удобно устроили в кресле (которое по его просьбе было подогнано под атамидское телосложение; хотя анатомия мудрецов весьма близка к человеческим пропорциям, ноги у них короче, а торс длиннее, чем у нас). Десять инженеров заняли свои рабочие места, готовые в реальном времени вмешаться в наш взлом; я сидел перед пультом, положив руки на две черные сферы, которые обычно находятся рядом с сиденьем пультовика. Конечно, и речи быть не могло о том, чтобы Тан’хем на самом деле совершал какие-то действия в Инфокосме. Он исполнял роль посредника, был средством вторжения.

Пока Паскаль отправлял первые запросы на подключение биоСтрукту «Святого Михаила», в Котелке стояла гнетущая тишина.

Когда я увидел, как на пластине прямо передо мной замигала команда идентификации Нод-2, мое сердце учащенно забилось. Притупившееся в последние месяцы чувство неудовлетворенности нахлынуло на меня с внезапностью и силой коварной волны. Со сбившимся дыханием и дрожащими руками я скомандовал друзьям начать взлом. И ждал чего угодно, кроме этого. Предупреждающий тревожный сигнал высветился белыми буквами на красном фоне: «В подключении отказано. Пультовик непригоден по причине аномальной тревожности. Рекомендована консультация врача». Я тут же аннулировал запрос, чтобы не привлекать излишнего внимания там, наверху, а потом издал долгий победный клич. Остальные зааплодировали.

Нам не удалось подключиться не потому, что наш интерфейс не сработал – напротив, нас признали авторизированными пользователями, – а лишь потому, что быстрота ритма Тан’хема была истолкована системой как чрезмерная тревожность. Нельзя же дать допуск в биоСтрукт пультовику в приступе паники!

Я плакал от радости.

– Все это bene, – тут же унял наш пыл Сильвио, – но не думайте, что будет так уж просто сократить цикл колебаний Тан’хема. Al contrario[37], все оборудование, которым мы располагаем, предназначено только для одного: улучшить сигнал. А с частотами такого порядка сигнал превышает сто герц, когда доходит до «Святого Михаила»!

Таким образом, препятствие, с которым мы столкнулись, хоть и было совершенно идиотским, тем не менее оставалось препятствием. Сильвио попробовал обмотать все кабели намагниченными металлическими оплетками, чтобы создать максимальные помехи, однако ему удалось лишь наполовину сократить цикл бета-волн Тан’хема. Нам было еще далеко до требуемых пятнадцати герц. При мысли, что вся наша операция навернется из-за того, что моя гипотеза оказалась слишком хорошей, я чуть было не впал в панику!

Выход предложил сам атамид.

– Если я правильно понял, – сказал он мысленно, – сила моих мыслей слишком велика. Должен сказать, что все это очень увлекательно и я не могу оставаться в стороне. Однако, по вашим словам, нужно, чтобы мой разум был где-то не здесь, чтобы мои мысли стали смутными, неточными. Есть способ достичь такого состояния: ук’тис.

Вот это круто. Может, благодаря каким-то традиционным шарикам сушеных листьев нам удастся решить целый комплекс проблем подключения на большой дистанции к системе биоСтрукта. Это было так смехотворно, что, разумеется, сработало.

Чтобы интеллектуальные способности присутствующих инженеров не пострадали от наркотических испарений ук’тиса, мы зажгли всего несколько листьев в сосуде, расположенном прямо перед Тан’хемом. Таким образом, никто другой непосредственно не вдыхал дым. Старый мудрец поудобнее расположился в кресле, стараясь расслабиться. Через минуту мое внимание привлек странный звук. Поискав его источник, я обнаружил, что Тан’хем издает мягкий горловой речитатив, почти инфразвук, то есть едва различимый.

Заметив мое любопытство, он объяснил, что пытается таким образом войти в полукаталептическое состояние, которое, как он надеялся, еще больше понизит его мозговую активность. Разумеется, в Котелке воцарилась полная тишина.

И вот благодаря всем этим мерам нам удалось уменьшить цикл колебания бета-волн старого атамидского мудреца до сорока герц на выходе сигнала. Это все еще было много – эквивалент данных субъекта под амфетамином, которому старались объяснить сложную проблему, – но имело смысл попробовать. И я снова послал запрос на подключение.

Экран передо мной отразил процесс идентификации, замигал, потом стал синим и лаконично объявил: «Пользователь аккредитован: начало сеанса». Я облегченно выдохнул, а некоторые бесшипники в зале радостно заорали или зааплодировали и тут же получили выговор от Сильвио, который трясся над качеством сигнала, как сука над щенками, и не желал, чтобы беспокоили Тан’хема.

По экрану пошли длинные горизонтальные полосы, они на мгновение закрутились вокруг собственной оси, после чего сменились полной чернотой. Пресловутой абсолютной чернотой, появляющейся, как только Нод-2 берет на себя контроль над вашим восприятием. Для меня это был просто пустой экран; для Тан’хема это означало исчезновение любого естественного света. Затем всю видеопанель заполнили фрактальные радужные разводы, которые разрастались абстрактной тканью по всем направлениям. Потом они обрели четкую форму изящных древовидных сплетений, состоящих из белых сфер различного размера, которые были связаны между собой светящимися нитями. По этим нитям передавались потоки информации, предстающие в виде энергетических пульсаций, на большой скорости летящих от одной структуры к другой.

Капли холодного пота медленно поползли по моему позвоночнику.

Я в Инфокосме.

Конечно, я был там не по-настоящему, потому что мне приходилось довольствоваться лишь визуализацией на экране, но, черт возьми, это было так близко!

Впервые за долгие месяцы я снова был подключен. Я почувствовал, как в висках бешено застучала кровь. Я не должен терять хладнокровие.

– Все хорошо, Тан’хем? – неуверенно спросил я по-атамидски у старого мудреца.

– Это… ошеломительно, – ответил тот. – И очень красиво.

У себя за спиной я услышал голос Сильвио:

– Ритм ЭЭГ возрастает, его внимание обостряется! Мы уже подобрались к сорока пяти герцам!

Для такого пытливого ума, как у Тан’хема, подобный опыт наверняка был до крайности возбуждающим. И естественно, ему было очень сложно держать разум в расслабленном состоянии. Я не знал, начиная с какой именно частоты Нод-2 по собственной воле отключит нас.

Я быстро выбрал для старого мудреца анонимного аватара, и, нащупывая псевдоветер, мы пустились в дрейф к главному Дереву. Как только Тан’хем сообщил мне, что чувствует нечто вроде «теплой ласки», я понял, что мы нашли нисходящий поток. И я доверился этому воображаемому ветру, который дул «вниз», чтобы он нес нас дальше.

У основания Дерева я оставил Тан’хема любоваться гигантскими корнями различных секторов памяти биоСтрукта, погруженными в бросающие зеркальные отблески молочные световые озера, пока бесконечно длинные волокна данных сходились со всех сторон, подсоединяясь, чтобы передать или отослать информацию. Потом мы поднялись к первым полям данных, которые пультовались в реальном времени. С тех пор как «Святой Михаил» осуществил свой глобальный митоз[38], здесь стало гораздо меньше народа, и на какой-то момент я испугался, что из-за этого нас заметят. К счастью, никто не обратил внимания на странного бездельничающего пультовика, витающего в облаках, как потерянный воздушный змей.

Каким удивительным стал для меня опыт плоского пультования, то есть не трехмерного, а на экране, когда я видел все посредством мозговой проекции, сформированной в чужом разуме! У меня возникало ощущение несвободы движений, невозможности посмотреть туда, куда я хотел. Словно я скакал на лошади у кого-то за спиной и со специальным хомутом на шее, который не давал повернуть голову.

Мы проработали не больше получаса. Во время первой попытки мы и не собирались пускаться в безрассудные операции, чтобы избежать риска, что нас заметят. Речь шла только о проверке возможности подключения и передвижения внутри системы, не вызвав блокировки протоколами безопасности. И на этот счет мы могли быть спокойны. Взлом, совершенный нашей командой, действительно позволил нам проникнуть в Инфокосм биоСтрукта, хотя нам пришлось пройти через все подпрограммы, автоматически обеспечивающие аккредитацию, когда пультуешь непосредственно из Алмаза.

Настоящий, пусть и маленький, прорыв.

Да, мы здорово продвинулись, но этого было недостаточно. На месте мы столкнемся с теми же трудностями, что и во время прошлых силовых операций в Нод-2; в Инфокосме невозможно сделать шаг в сторону от размеченных тропинок, чтобы тебя автоматически не засекли. Вот над этими проблемами нам и предстояло потрудиться в ближайшие недели: переработать в большом масштабе те достижения, которые в прошлом году позволили мне проникнуть в черную зону.

Когда Танкред вернулся после тайной встречи с герцогом Нижней Лотарингии, я смог поделиться с ним радостью нашего решающего прорыва. Конечно, это только начало, и мы еще были далеки от обнаружения тех неоспоримых доказательств, которые, возможно, таились в бесконечных закоулках биоСтрукта, однако мы прошли через основополагающий этап.

Танкред очень обрадовался, тем более что его новости хорошими не были. Операция «Огненный круг» – так штаб окрестил развертывание большого концентрического фронта, открытого по сторонам Нового Иерусалима, – замысливалась как единственная попытка захвата планеты. Если по какой-либо причине она провалится, будет отдан приказ об энергетических ударах с орбиты, которые, помимо миллионов смертей, на многие десятилетия сделают затронутые районы непригодными для жизни.

И тогда, вместо того чтобы стать единственными хозяевами Акии Центавра, люди превратят ее в ад.

* * *

5 февраля 2206 ОВ

Когда Клоринда ди Северо зашла в здание, прилегающее к Дворцу правосудия, ей было плохо почти до тошноты. Именно здесь, под сенью скалистого возвышения контрольной башни, проходили заседания военного трибунала Нового Иерусалима.

Утром ей сообщили, что после полудня ее ожидает следственная комиссия, чтобы выслушать объяснения плачевного провала порученной ей накануне операции в секторе дельта-17. Для любого солдата общение со следственной комиссией сомнительное удовольствие, а когда заседание еще и проходит в здании, где обычно располагается военный суд, слушания могут быстро перерасти в экзекуцию.

Хотя Клоринда позаботилась о том, чтобы прийти на двадцать минут раньше, она предпочла подождать снаружи и явиться ровно в назначенный час. Угрюмый секретарь за серо-голубой регистрационной стойкой проверил ее личность, войдя в закодированные данные ее мессенджера, снял виртуальную печать с ее вызова и наконец сухо бросил:

– Второй коридор, зал А.

Она поблагодарила кивком, которого тот даже не заметил, и пошла в указанном направлении под взглядами двух военных полицейских у входа.

Второй коридор был таким же ничем не примечательным, как любой другой в административном здании, поскольку следственная комиссия занимала лишь пристройку к трибуналу; тем не менее даже через стены Клоринда физически ощущала близость военного суда – как молчаливое, но осязаемое и исполненное угрозы присутствие.

Сегодня ей предстояло лишь дать показания, о суде речи пока не было. Ее вызвали, чтобы она объяснилась по поводу серьезных просчетов, которые привели к тому, что двадцать четыре часа тому назад операция под ее командованием потерпела позорное поражение.

Однако, помимо громкого провала задания, основным предметом рассмотрения были лживые доклады группы унтер-офицеров, которые стремились отвести от себя внимание военной юстиции, что и привело к созыву комиссии. Во всяком случае, так думала Клоринда.

Амазонка остановилась перед дверью в зал А. Она медленно выдохнула из легких весь воздух и сделала глубокий вдох, надеясь таким образом замедлить биение сердца. После чего толкнула сразу обе створки и решительно вошла.

Маленький, с голыми стенами зал заседаний выглядел как большинство внутренних помещений Нового Иерусалима: он был составлен из сборных элементов, предназначенных для быстрого монтажа без расчета на долговечность, функциональным, но без малейших эстетических запросов. Кстати, как и повсюду в гигантском военном лагере, здесь уже виднелись признаки обветшалости. Некоторые сборные пластины покорежились от уличной жары, на стыках стали появляться бурые разводы по мере того, как крошечные песчинки пробивали себе дорогу, несмотря на самые мелкозернистые защитные фильтры. Тусклое освещение затуманивало зрение, а едкий запах химических моющих средств раздражал ноздри. Все шестьдесят стульев для возможной публики были пусты.

В глубине за стоящими в ряд столами сидели одиннадцать человек, среди них шестеро весьма высокопоставленных. Шестеро! Для Клоринды это был удар.

Она ожидала, что предстанет перед главнокомандующей полком амазонок, полковником Изабеллой Павийи, а также своим капитаном, ветераном Джулией Балтазар, под чьим непосредственным командованием находилась, ну и, возможно, несколькими административными чинами полка амазонок.

Однако, кроме этих людей, явились и несколько высших армейских чинов, а главное, некоторые сеньоры! Большинство из них итальянка знала в лицо. Тут был главнокомандующий наземными силами, а еще генерал-советник (один из двух руководителей авиагруппы истребителей-перехватчиков), два драгунских полковника и подполковник танкового полка. Она сразу узнала маркиза де Вильнёв-Касеня, исполнительного командующего армиями крестоносцев, по-прежнему остающегося на этом посту, несмотря на свою вопиющую некомпетентность, графа Тулузского Раймунда де Сен-Жиля, а также мерзкого Ознена Тафура, которого все считали правой рукой Роберта де Монтгомери, хотя он официально покинул свой пост после того, как его шеф получил высшую должность Praetor peregrini.

Беспокойство Клоринды резко усилилось. С какой стати для того, чтобы выслушать, как простая амазонка – пусть даже недавно получившая чин лейтенанта – отчитается о задании, не имевшем никакого стратегического значения, собрался такой ареопаг? Но едва вопрос сформировался, ответ хлестнул ее, как пощечина. Это было так очевидно.

Клоринда прошла последние метры, отделявшие ее от расстеленного параллельно столам ковра. Для нее не предусматривалось ни стула, ни стола, значит все время слушания ей предстояло стоять. При ее приближении члены комиссии, которые переговаривались между собой, умолкли.

Оказавшись перед полковником Павийи, она соответственно армейским формальностям вытянулась по стойке смирно, не упустив ничего из строжайше регламентированного приветствия, а затем, по знаку старшего по званию, приняла стойку вольно. Клоринда держалась очень прямо, устремив глаза вдаль, на воображаемую линию горизонта. Ее чувство долга и уважение к властям предержащим предписывали ей беспрекословно подчиняться любому требованию, диктуемому военной субординацией; и в то же время она не собиралась ни выказывать излишнее смирение, ни позволить себя запугать.

– Будьте любезны представиться, – сурово приказала ей полковник.

Клоринда догадалась, что весь этот цирк чудовищно раздражает Изабеллу.

– Амазонка Клоринда ди Северо, полк амазонок, двадцать третье штурмовое мобильное подразделение, личный номер семьсот девять АКВ семьсот четыре, госпожа полковник.

Та активировала лежащую перед ней административную панель, быстрым движением указательного пальца создала новый документ и что-то записала стилусом.

– Амазонка Клоринда ди Северо, сегодня вас вызвали на данное заседание следственной комиссии, чтобы объяснить обстоятельства, приведшие к провалу вчера задания по снабжению наших войск. Хотя собравшаяся комиссия не является судебным органом, тем не менее вы будете давать показания под присягой. Хорошо ли вы понимаете, что это означает?

– Не только понимаю, госпожа полковник, но и намереваюсь воспользоваться предоставленной мне возможностью пролить свет на эти события.

Услышав это граничащее с дерзостью заявление, полковник Изабелла Павийи удивленно приподняла бровь, но все же продолжила:

– Напоминаю комиссии, что вышеозначенное задание состояло в пополнении запасов КРАС – тридцать четыре, расположенного на полдороге от южного фронта в секторе… э-э… – она быстро глянула на панель, – в секторе дельта-семнадцать. То есть, – добавила она, метнув укоризненный взгляд на Клоринду, – в зоне, в принципе давно уже освобожденной от всякого вражеского присутствия.

– В принципе… – не удержавшись, заметила молодая женщина.

– Амазонка ди Северо! – тут же рявкнула капитан Джулия Балтазар. – Не забывайте, с кем разговариваете!

Понимая, что преступила границы, Клоринда опустила голову:

– Приношу свои извинения, госпожа полковник.

Изабелла Павийи помолчала, желая продлить унижение, после чего суровым голосом продолжила:

– Амазонка ди Северо, а теперь, ничего не умалчивая и не искажая, сообщите комиссии имевшие место факты, начиная с получения вами приказа.

– Слушаюсь, госпожа полковник.

Клоринде пришлось справиться с внезапно охватившей ее дурнотой. Это задание оказалось для нее тяжелым испытанием, и вновь пережить его, даже на краткое время доклада, было невыразимо мучительно.

– Вчера утром, в момент подъема отряда, то есть в пять тридцать, офицер из контрольной баш… из операционного командного центра связался со мной, чтобы официально сообщить, что в связи с ранением, полученным лейтенантом Монмарлон на северо-восточном фронте, мне предписано принять командование моим подразделением.

– Почему? – прервала ее полковник Павийи. – Хотя вы амазонка первого класса, но не являетесь ни старшей по званию, ни наиболее опытной в своем подразделении.

– Не знаю, госпожа полковник. Могу предположить, что этому отчасти способствовал мой статус метавоительницы, а также недавно полученные награды за сражения.

– Продолжайте.

– В тот день перед подразделением была поставлена простая задача: сопровождать транспортную колонну со снабжением, предназначенным для КРАС – тридцать четыре в секторе дельта-семнадцать. КРАСы – это малые форты с автоматической защитой, позволяющие складировать оборудование, боеприпасы или продовольствие для…

– Амазонка, нам известно, что такое КРАС.

– Э-э-э… разумеется. Прошу прощения, госпожа полковник. Как я уже сказала, меня в последнюю минуту назначили командовать этой операцией, и я была полна решимости выполнить задачу так же хорошо, – и даже лучше, подумала она, – как любой офицер. В шесть тридцать я собрала подразделение у южных ворот в ожидании колонны из четырнадцати «Косаток», которые нам предстояло сопровождать. В этот момент я узнала, что нам придается подкрепление из половины отделения пехоты… Тридцать два солдата саперного батальона, отданных под командование амазонки… я сразу поняла, что управление эскадроном будет непростым делом.

Один из двух драгунских полковников, сидящих на другом конце стола, вздрогнул.

– Вы намекаете, что пехотные войска не умеют подчиняться приказам? – воскликнул он.

– Полковник, – тут же прервала его Изабелла Павийи, – напоминаю, что, согласно военному процессуальному кодексу, только я в этом собрании правомочна обращаться непосредственно к свидетелю, поскольку она…

– …поскольку она является амазонкой, – бесцеремонно закончил за нее полковник. – Да, да, я знаю. Но это не дает ей право оскорбительно высказываться о пехоте.

– Разумеется, – продолжала Павийи, – однако согласитесь, что солдаты часто не склонны подчиняться офицерам других родов войск. Тем не менее, – она подняла руку, предупреждая новую реплику полковника, – я прошу вызванную амазонку с настоящего момента воздержаться от любых оценочных суждений, которые не имеют непосредственного отношения к ее рассказу.

– Слушаюсь, госпожа полковник, – кивнула Клоринда.

Она только что поняла, что обе представительницы ее полка здесь не для того, чтобы выдвинуть против нее обвинения, как она поначалу подумала, а, напротив, чтобы защитить. Становилось все более очевидно, что она невольно оказалась замешана в какую-то борьбу в штабных верхах, где в связи с новой ситуацией каждый стремился занять наиболее выгодную позицию. Причем ситуацией, сложившейся из-за ее предварительного рапорта, поданного накануне вечером. А если точнее, то из-за специфической выдержки из этого рапорта, чья взрывная сила не вызывала у нее сомнений.

– Мы отбыли почти в назначенное время, – продолжила она. – Только механическая неполадка в одной из «Косаток» вынудила нас потерять четверть часа для ее устранения. После чего четырнадцать транспортников, пятьдесят четыре амазонки и тридцать два сапера отправились в путь в направлении к дельта-семнадцать. Первые пять часов задания прошли без инцидентов. Как обычно, почва была неровная, но нам не встретилось ни одного препятствия, не преодолимого для «Косаток». Сложности начались сразу после полудня, когда мы достигли сектора дельта-двенадцать.

Жара стояла невыносимая, и экипировка с трудом поддерживала внутреннюю температуру на терпимом уровне. Хотя риск контакта с врагом был минимален, я приказала полевым контролерам постоянно перемещаться между началом и хвостом колонны, чтобы их данные корректно перепроверялись. Дул сильный ветер. Повсюду вокруг нас постоянно рождались и умирали десятки маленьких торнадо, а некоторые порывы были настолько сильными, что нас иногда чуть не сносило с боевых бипедов. Чем дальше мы углублялись в сектор, тем многочисленнее и длиннее становились провалы, вынуждая нас в очередной раз пускаться в обход. Поскольку края провалов часто нестабильны, следовало проявлять осторожность – иногда чрезмерную – в выборе маршрута, и эти постоянные зигзаги начали раздражать отряд. К несчастью, случилось то, что должно было случиться. В пятнадцать часов пятнадцать минут колонне пришлось окончательно остановиться.

После полудня мы двигались по вершине чего-то вроде разделяющей две гигантские расселины естественной перегородки, которая обеспечивала нам дорогу, немного напоминающую дозорный путь на огромной стене. Шириной в среднем не больше двадцати метров, эта узкая полоса земли и камней с иногда совершенно отвесными склонами тем не менее позволяла колонне безопасно продвигаться, а карты показывали, что она сохраняла проходимость до того места, где заканчивались два параллельных каньона. Увы, после двух часов беспрепятственного продвижения мы уперлись в вертикальный тупик.

Вследствие массивного обвала стена обрушилась, соединив между собой два провала. Поскольку в спутниковых данных не имелось и намека на какой-либо обвал, я подумала, что он совсем недавний. Может, он даже произошел этой ночью. Нам уже представлялась возможность отметить, насколько неустойчивыми недавние дожди сделали некоторые склоны, состоящие из пористых скал, и, судя по состоянию стены, наверняка именно это здесь и случилось. Как бы то ни было, дороги, которую мы выбрали, больше не существовало. Контролеры быстро подтвердили мне то, что любой мог увидеть невооруженным глазом: не имелось никакого обходного маршрута, позволяющего обогнуть обрушение. Оставался только один разумный выход: повернуть назад и добраться до начала самого короткого из двух провалов.

– В таком случае, – прервала ее полковник-амазонка, – почему же вы так не сделали? Какого черта вы решили спуститься в этот провал?

Прежде чем ответить, Клоринда ди Северо помолчала. Это был первый скользкий момент. Первый ее приказ как командира, который вызовет нарекания.

– Вернуться обратно к началу наиболее короткого провала означало многочасовое дополнительное опоздание. Это почти точно повлекло бы за собой отмену задания и возвращение в Новый Иерусалим. Вариант, который я рассматривала в последнюю очередь. На меня возложили руководство этой миссией не для того, чтобы я сдалась при первом же препятствии.

– Так в вас просто гордыня взыграла? – насмешливо предположил драгунский полковник.

Полковник Павийи испепелила его взглядом, но Клоринда отреагировала раньше:

– Я не понимаю вопроса, господин полковник. Разве солдат не должен выполнять полученные приказы, насколько это возможно?

Полковник побагровел и собирался уже ответить, когда Изабелла Павийи властным жестом прервала его и снова вернула слово Клоринде.

– Тогда я предложила… Я приказала колонне спуститься в провал. Разумеется, последовали протесты. Никому не нравится спускаться в лесистые провалы. Я могу это понять, но мы солдаты священной армии, и я не вижу причин отступать перед какими-то неизвестными зверями!

– Именно это вы и сказали запротестовавшим унтер-офицерам? – поинтересовалась полковник с едва заметной улыбочкой на губах.

– Э-э-э… по существу, да. Возможно, я употребила более… крепкие выражения. В любом случае я сочла, что это наилучший вариант, а потому заставила недовольных замолчать.

На самом деле она назвала их трусами и напомнила, что неподчинение офицеру в военное время отправит их прямиком под трибунал. Судя по всему, где-то она просчиталась, раз уж менее чем через двадцать четыре часа сама оказалась в двух шагах от этого самого трибунала.

Унтер-офицеры, солгавшие, чтобы сделать козлом отпущения своего командира… это до боли напомнило ей историю с Танкредом в Сурате, когда молоденькому младшему лейтенанту, каким он был в то время, пришлось взять на себя командование проваленной операцией, а потом оказаться несправедливо обвиненным в катастрофическом поражении. Вспомнив его рассказ, Клоринда испытала внезапный и мимолетный прилив сочувствия. Он тогда оказался в еще более тяжелом положении, и как же должен был страдать!

Нет, выбрось его из памяти! – мысленно одернула она себя. Он недостоин ни одной твоей мысли!

– Колонна… – заговорила она, стараясь не выдать своего неожиданного волнения. – Я приказала колонне спуститься в провал. Найти ту часть стены, где крутизна склона позволила бы безопасно осуществить маневр, оказалось очень не просто, однако мы сумели это сделать в обозримые сроки. Размеры расселины были необычайно велики, особенно для лесистого провала. Контролеры доложили мне, что колонну можно будет вывести оттуда через семнадцать километров к юго-юго-востоку. Семнадцать километров, и вдобавок густая растительность, опасные животные, неустойчивая почва. Как и следовало предполагать, наше продвижение было крайне медленным, особенно из-за «Косаток». Нам пришлось расчищать перед ними джунгли, чтобы обеспечить проходимость, а даже с зарядами Т-фарад это занимает время. Однако, несмотря на малую скорость, мы все-таки двигались вперед, и в тот момент я даже понадеялась, что мы сумеем частично наверстать опоздание.

Это было небольшой ложью. В действительности в тот момент Клоринда начала осознавать, что была не права, отказавшись повернуть назад, и что они никогда не выберутся из этого чертова провала. Но по большому счету она не обязана докладывать о своих настроениях. От нее требуется только точное изложение фактов.

– Влажность была невыносимая, а от криков каких-то животных мурашки по коже бежали. Амазонки охраняли колонну с флангов, готовые открыть огонь по всему, что могло появиться из темного подлеска, а саперы во главе колонны при помощи Т-фарад или гранат AENL, если возникала необходимость, прокладывали по прямой дорогу через лес. Кое-кто из солдат постоянно открывал огонь по каким-то диким тварям, утверждая, что почувствовал себя в опасности. Прекрасно понимая, что это, скорее всего, просто стрельба по тарелочкам, я положила этому конец, приказав стрелять только в случае крайней необходимости и для прокладывания дороги. По моему мнению, их действия вредили безопасности колонны. Я не смогу сказать, что послужило причиной – возможно, я слишком сосредоточилась на поддержании дисциплины, – но мне потребовалось время, чтобы понять, что некоторые крики исходят вовсе не от животных; в свою защиту я только позволю себе заметить, что никто из восьмидесяти шести опытных солдат, входящих в состав колонны, не заметил чего бы то ни было аномального. Когда я поняла, что эти крики служат условными знаками, я тут же приказала перестроиться в боевой порядок. Но было слишком поздно.

Сидящие за столами высокопоставленные чины не скрывали своей презрительной реакции.

– Как можно с такой легкостью позволить захватить себя врасплох! – воскликнул драгунский полковник.

Из-за его постоянных нападок, столь же глупых, сколь и бессмысленных, Клоринда задумалась, не отведена ли этому тощему военному с упрямым выражением лица определенная роль, целью которой является вывести ее из себя.

– Как вы объясните, что не заметили надвигающейся угрозы? – нейтральным тоном спросила полковник Изабелла Павийи.

– С вашего позволения, госпожа полковник, никто ничего не заметил. Если говорить совсем честно, я предполагаю, что ни одному из нас не приходило в голову, что враг может проникнуть внутрь концентрического фронта. Возможно, мы погрешили избытком доверия и ослабили бдительность. Однако такого объяснения явно недостаточно. Со своей стороны, я считаю, что они заглушили наши детекторы.

– Невозможно! – возразила капитан Джулия Балтазар. – Каким образом туземцы могли бы создать помехи высокотехнологичному военному оборудованию? Полная бессмыслица. Да они не сумели бы включить его, даже дай им его в руки!

– При всем моем уважении, госпожа капитан, – не сдавалась Клоринда, – это единственное объяснение. Иначе, даже при лучших в мире камуфляжных способностях, даже при отсутствии термических или химических сигнатур, мы хоть в последнюю минуту, но засекли бы их движение в момент атаки. По возвращении я переговорила с обоими сопровождавшими колонну полевыми контролерами, и они признали, что подобную незаметность может объяснить только нарушение работы их оборудования. Но тот факт, что оба их dirSat одновременно вышли из строя, представляется крайне маловероятным.

Клоринде было важно изложить свою версию до конца, чтобы ее полностью зафиксировали в протоколе; ее не обмануло показное удивление высокопоставленных офицеров. Вот уже несколько недель ходили слухи, что контрольная башня подвергается многочисленным информационным атакам неизвестного происхождения, причем некоторые из них серьезно отразились на управлении войсками на фронте. Разумеется, слухи остаются слухами, и Клоринда не принимала их за чистую монету. Однако поведение этих высших чинов, которые старательно разыгрывали изумление, обмениваясь при этом понимающими взглядами, служило подтверждением, по крайней мере частичным.

В этот момент маркиз де Вильнёв-Касень подался вперед, чтобы обратиться к председательствующей:

– Полковник Павийи, не могли бы мы отложить на другое время эти технические разборки и позволить амазонке ди Северо продолжить рассказ?

А вот и добрались до сути, мелькнуло в голове Клоринды.

Как она уже догадалась, эти бароны заявились на заседание исключительно для того, чтобы выслушать in extenso[39] дальнейшее. Накануне вечером, надиктовывая предварительный рапорт на свой мессенджер, она была уверена, что эта животрепещущая информация немедленно взлетит в высшие армейские сферы. И не ошиблась.

Пытаясь (без особого успеха, на взгляд Клоринды) скрыть свое отвращение к маркизу, Изабелла Павийи приказала ей продолжать с того места, где ее прервали.

– Слушаюсь, госпожа полковник. Распознав истинную природу этих якобы звериных криков, я только успела отдать приказ о боевом построении, как из глубины леса раздался голос, который обращался к нам. Человеческий голос. Он был усилен, как если бы шел через внешние динамики «Вейнера», и совершенно обезличен, но мы отчетливо поняли, что именно он говорил. Нам приказывали бросить оружие, если мы хотим остаться в живых. Отрядом овладело некоторое смятение. Была ли это атамидская засада? Тогда почему приказы отдавал человеческий голос? А если не атамидская засада, значит учения? Если так, то следовало ли перевести оружие в нелетальный режим?

Разумеется, вспомнилось Клоринде, никто не выражал свои мысли столь связно. Командир саперов, который скакал рядом с ней, выкрикнул что-то вроде: «Дерьмо собачье, что еще за хрень? Чертова атака или нет?»

– Чтобы подавить начинающуюся панику, я, постоянно твердя, что это не учения, по общему каналу приказала оставаться на боевых позициях. Затем, без всякого моего распоряжения на этот счет, некоторые солдаты принялись наугад стрелять в направлении подлеска, поливая деревья из поставленных на широкий сектор обстрела винтовок Т-фарад. Тут же с окружающих нас высот вылетели копья и стрелы, все они были снабжены пресловутыми белыми наконечниками, такими опасными для доспехов. Большинство вонзились в землю прямо перед солдатами, другие попали в механизмы першеронов и бипедов амазонок, свалив некоторых на землю, зато те, что метили в стреляющих солдат, пронзили им руки или ноги с явным намерением обезоружить, но не убить. Двум саперам, несмотря на боевые экзоскелеты, полностью отрезало руки. Их «умные» внутренние комбинезоны с величайшим трудом остановили кровотечение и срочно наложили швы. Чтобы прервать эту опрометчивую атаку, я заорала «Прекратить огонь!», но это было уже бесполезно – выведенные из строя стрелки́ корчились от боли на земле, орошая кровью товарищей.

Хотя кровавое описание ран не входило в сухое изложение фактов, которого ждали от нее члены комиссии, Клоринда не собиралась избавлять их от шокирующих подробностей. Эти высокие чины, не моргнув глазом, посылали людей в бой, однако сами никогда не видели и капли крови. За исключением капитана Джулии Балтазар, полевого офицера, которая в данном случае тяжело воспринимала тот факт, что одно из ее подразделений не смогло дать отпор атамидам.

– И тогда вы сложили оружие, – сказала она, глядя на Клоринду стальным взглядом.

Она произнесла это совершенно бесстрастно, но желваки на скулах выдавали ее гнев.

Итальянка добралась до камня преткновения своего отчета. Боевое подразделение НХИ не сдается, оно погибает в битве. Разумеется, при определенных обстоятельствах капитуляция допускается – например, когда войска сопровождает важный сановник, однако христианские армии желали, чтобы их враг знал: они будут сражаться до последнего.

– Отвечайте, – настойчиво потребовала полковник, – почему вы сложили оружие?

– Иначе все погибли бы! – воскликнула Клоринда, понимая, что это не аргумент.

– Вы не можете этого знать, – возразила Изабелла Павийи. – Восемьдесят солдат в экзоскелетах «Вейнер-Ников», стреляющие даже наугад в джунгли, могут нанести большой урон. Возможно, вы бы их всех убили.

– Исключено! Быстрота их отпора не оставляла сомнений: они могли уничтожить нас за несколько мгновений.

Такая линия защиты была изначально проигрышной, но Клоринда придерживалась именно ее. Не этим проклятым штабным крысам учить ее мужеству.

Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский, повернулся к соседу, маркизу де Вильнёв-Касеню, и что-то тихо сказал ему. Тот энергично закивал и махнул рукой полковнику Павийи, словно приказывая: «Вернемся к фактам». Та почтительно склонила голову. Казалось, она была не против дать возможность амазонке покинуть скользкую почву, на которой та балансировала уже несколько минут.

– Продолжайте, – только и сказала она.

Последовало несколько секунд молчания: Клоринда не могла вспомнить, на чем остановилась.

Ах да, дождь стрел и брызжущая кровь!

– После этой первой демонстрации силы человеческий голос раздался вновь. Он опять велел нам бросить оружие и добавил, что это наш последний шанс. Посчитав угрозу серьезной и не видя никакого смысла в том, чтобы позволить убить нас всех, я приказала подчиниться требованию. Я особо подчеркиваю этот момент: ни один из унтер-офицеров, которые сегодня меня обвиняют, не настаивал на битве до смерти. Через десять секунд после моего приказа ни у одного из нас уже не было в руках винтовок Т-фарад. Голос из джунглей предупредил, что они сейчас спустятся к нам и не стоит пытаться оказать сопротивление, что мы все останемся живы, если не будем двигаться, и больше никто не будет ранен.

Клоринда умолчала о другом: чем дольше она слушала этот голос, тем больше кипела от ярости. Его отрешенный, почти учительский тон, терпеливо объясняющий, почему не надо сопротивляться, будил в ней нечто такое, что едва не заставило ее забыть про собственный приказ, схватить Т-фарад и испепелить эти паршивые джунгли. Голос напоминал ей иную ситуацию, когда она испытала такое же внутреннее бешенство, ярость бессилия… Ее размышления были прерваны появлением атамидов.

– Количество выскочивших из зарослей воинов-дикарей вдвое превышало численность нашего отряда, и это не считая тех, кто, безусловно, оставался в засаде, прикрывая своих соплеменников. Они приближались к нам мерным шагом, держа каждого солдата на прицеле своих тяжелых копий с белыми наконечниками. Всем было известно, что на таком расстоянии их наконечники пробьют броню «Вейнер-Никова». Группа из девяти атамидов направилась в мою сторону. Мне не хотелось, чтобы они подумали, будто я их боюсь, а потому я втянула свое забрало и открыла лицо. И в это мгновение я заметила среди них человека в боевом экзоскелете крестоносцев.

Голос Клоринды сорвался. Ее сердце сбивалось с ритма, рот пересох. Ей пришлось прерваться, чтобы хоть немного успокоиться. Никто из сидящих за столами не поторопил ее. Некоторые выпрямились в своих креслах, чтобы ничего не упустить из рассказа.

Именно ради этого они и явились сюда. Вот что они стремились услышать. И как раз этим Клоринде меньше всего хотелось делиться.

Решив наконец, что снова может говорить бесстрастно, она призналась:

– Этот экзоскелет я узнала бы из тысячи.

На удивление сочувственным тоном полковник Павийи спросила:

– Танкред Тарентский?

Клоринда кивнула. В глазах стояли слезы, и больше всего на свете она надеялась, что никто их не заметит.

– Вы узнали без малейшего сомнения?

– Это был он. Хотя некоторые детали были заменены, это был безусловно его экзоскелет.

Маркиз де Вильнёв-Касень стукнул кулаком по столу:

– Значит, этот дезертир не погиб!

– Похоже, нет, – проворчал Раймунд де Сен-Жиль. – И вдобавок он присоединился к врагу. Стал ренегатом.

– Ренегатом? – вскричал драгунский полковник. – Это еще мягко сказано! Он предал не только свою родину и религию, но к тому же и свою расу!

– Господа, прошу вас! – воззвала Изабелла Павийи. – Мы здесь для того, чтобы выслушать факты, а не чтобы комментировать их!

Присутствующие бароны оторопели от такого неуважения, но их желание выслушать продолжение рассказа амазонки взяло верх над задетым самолюбием. Полковник знаком приказала Клоринде продолжать.

– Бывший лейтенант смешанной пехоты Танкред Тарентский подошел ко мне и тоже втянул шлем…

В этот момент Клоринда заколебалась.

Когда она увидела лицо Танкреда, вся ее уверенность испарилась. Ее захлестнул такой шквал любви, что она едва не кинулась ему на шею и не сжала в объятиях. Может, она так бы и сделала, если бы не устремленные на них десятки глаз захваченных в плен солдат, горящих желанием увидеть ее реакцию. В армии крестоносцев все были в курсе ее романа с «акийским дезертиром», и теперь окружающие завороженно наблюдали за этой невероятной встречей.

На протяжении трех прошедших месяцев только напряженная и упорная работа над собой позволяла итальянке не поддаваться страданию, которое причиняло ей отсутствие любимого мужчины. Но в тот момент неожиданная встреча, к которой она не смогла внутренне подготовиться, мгновенно разбила возведенную ею преграду своим чувствам, и ее затопила безудержная боль.

– Танкред? – медленно и недоверчиво выговорила она.

– Клоринда, – только и сказал он в ответ.

На его лице лежали следы усталости и новые отметины, оставленные сражениями, о которых она ничего не знала; он был чисто выбрит, но его волосы сильно отросли, и он больше не подвязывал их на затылке, как прежде. Хотя прошло всего три месяца с момента, когда они последний раз стояли так близко друг к другу, Клоринда нашла его постаревшим: щеки запали, и глаза окружали глубокие тени. Взгляд, всегда казавшийся ей грустным, теперь нес в себе глубокую удрученность, бросавшую тревожные отсветы на все, что попадало в его поле зрения.

И все же она видела, как изменилось выражение его лица с момента, когда он втянул шлем, и за то время, что потребовалось ему, чтобы преодолеть последние разделявшие их метры. Морщинки в уголках глаз смягчились, разгладилась прорезавшая лоб вертикальная борозда, на губах появился намек на улыбку. Радость вновь увидеть ее явно боролась с тем замешательством, которое он испытывал.

Он не знал, что я в этой колонне, вдруг подумала она. Он так же удивлен, как и я.

Потом, как одна волна сменяет другую, на нее нахлынул гнев.

Нет, он не может быть так же удивлен! Я здесь на своем месте, со своими! Я не вступила в сговор с монстрами!

– Ты жив, – только и сказала она.

Он, не спуская с нее глаз, кивнул.

Она хотела было предложить вернуться вместе, но слишком хорошо знала, что он ответит. Этот разговор между ними уже состоялся, когда он дезертировал, и она не смогла его убедить.

Только тут она заметила, что изо всех сил сжимает кулаки. Внутренний пожар, охвативший ее, когда она его увидела, уступил место ярости. Она страшно злилась на него за то, что ушел, а еще сильнее – за то, что не вернулся. И сейчас вместо того, чтобы попытаться тайно встретиться с ней, он нападает на ее подразделение и выставляет ее на посмешище перед солдатами!

Вдруг справа кто-то кашлянул, и Клоринда вспомнила, где находится. Сидевшие перед ней в пристройке к зданию трибунала высокопоставленные офицеры и сеньоры разглядывали амазонку, как будто она на их глазах теряет рассудок. Она поняла, что уже давно молчит.

– Я… так вот, он тоже втянул свой шлем и… э-э-э… сказал мне, что я правильно поступила, что сдалась, иначе атамиды без колебаний убили бы нас всех. Я ответила, что он здорово помог им устроить на нас засаду, а потому мог бы и позволить им нас убить. Похоже, мой ответ сильно задел его, потому что он посмел заявить, что я сама не знаю, что говорю. Поскольку меня это привело в ярость, я назвала его бунтовщиком и еретиком, напомнив, что за свои преступления он будет отлучен от церкви, за грехи его ждут муки адовы. Тогда он странно улыбнулся и загадочно бросил что-то вроде «Если бы ты знала…», после чего отвернулся от меня и упрямо заявил, что они заберут всех «Косаток».

– Вы хоть представляете себе количество стратегического оборудования, которое перевозила эта транспортная колонна? – прервала ее полковник-амазонка.

– С абсолютной точностью, госпожа полковник. Ведь я лично перед отбытием подробно все проинспектировала.

– А каким способом они… украли «Косаток»?

– Все было тщательно подготовлено. Они высадили из транспортников наших водителей, те присоединились к остальным солдатам, после чего всех выстроили в ряд с одной стороны, спиной к машинам. Из джунглей вышли другие люди и приблизились к нам.

– Другие люди! Солдаты?

– Никак нет, госпожа полковник. У них не было ни формы, ни… военной выправки. Предполагаю, что речь идет о беглых бесшипниках…

– Ничего удивительного! – презрительно воскликнул драгунский полковник. – Дезертиру только туда и дорога, что к другим предателям!

– Короче, – раздраженно прервала его Клоринда, – эти люди занялись тем, что демонтировали все наступательное оборудование «Вейнеров».

– Все? Но это же должно было занять уйму времени!

– Около двух часов, госпожа полковник. Для нас – целая вечность. Когда они закончили, все наплечные пусковые ракетные устройства, втягивающиеся ионизированные лезвия, боковые гранатометы и противоминные взрыватели были уложены в «Косатки» вместе с винтовками Т-фарад и пистолетами. Они даже сняли с наших контролеров пластины dirSat. После чего бесшипники сели в «Косатки» и отправились в противоположном направлении.

– В противоположном направлении?

– Да, я должна уточнить: они озаботились тем, чтобы извлечь из всех транспортников маячки определения координат, и прикрепили их к экзоскелетам выбранных наугад солдат. Как только все четырнадцать «Косаток» отбыли, бывший лейтенант смешанной пехоты Танкред Тарентский велел мне заново сформировать колонну. Я подчинилась, и мы тронулись в путь, продолжив движение в прежнем направлении. Першероны и боевые бипеды остались позади, припаркованные рядом друг с другом. Через четверть часа после нашего отбытия по джунглям прошла ударная волна от гигантского взрыва. Они все взорвали.

– Господи, – выдохнула капитан Балтазар, – восемьдесят верховых механизмов…

– Не совсем, госпожа капитан, – не удержавшись, поправила ее Клоринда. – У нас было восемнадцать пеших солдат, что уменьшает число потерь до…

– Не важно! – прервала ее Изабелла Павийи. – Мы здесь не в мастерской. Продолжайте!

– Слушаюсь, госпожа полковник. Они заставили нас идти прежним маршрутом, чтобы оперативный командный центр не заметил ничего аномального. Целью несомненно было дать бесшипникам время поставить «Косаток» в укрытие, прежде чем поднимется тревога. Это унижение длилось много часов. Все это время мы с трудом пробирались через сумрачные гнетущие джунгли под эскортом дикарей, и кое-кто из них явно горел желанием утолить свою жажду мести. Предполагаю, что они получили твердые указания никого не ранить, если этого можно было избежать. Потом они все, как по волшебству, внезапно исчезли, оставив нас у северного выхода из провала, хотя никаких переговоров между собой не вели. Было около двадцати часов, только что стемнело.

– И это все? – удивилась Джулия Балтазар. – Они исчезли, и все? Вы даже не попытались их преследовать?

Вынужденная со всеми подробностями рассказывать о своем мучительном поражении в роли командира операции по доставке снабжения в КРАС-34 Клоринда впала в убийственное расположение духа. Поэтому в свой ответ она, вероятно, вложила чуть больше агрессивности, чем может себе позволить амазонка первого класса, обращаясь к капитану.

– А что мне было делать? – воскликнула она. – У нас не было ни оружия, ни машин. Они знали местность как свои пять пальцев, а у нас даже не осталось dirSat, чтобы сориентироваться. К тому же с ними был Танкред Тарентский. Метавоин. Не из тех солдат, которые позволят безнаказанно преследовать себя. При подобных обстоятельствах все иные варианты привели бы к гибели большого количества солдат. Ради чего? Да ничего! У нас не было ни малейшего шанса вернуть «Косатки».

– Смерть является одним из рисков нашего ремесла.

Клоринда не ответила.

Со вчерашнего дня она только об этом и думала.

Должна ли она была приказать стрелять в джунглях? Должна ли была попытаться поднять восстание во время их долгого перехода в глубине провала? Должна ли была в кромешной тьме броситься в погоню? Не сказались ли их отношения с Танкредом на ее способности принимать решения?

В самом начале, когда они только-только угодили в засаду, она была готова пойти ва-банк и дать отпор. В конце концов, именно так она и вела себя на поле боя. Никаких колебаний! Но тут другое дело, она была командиром. Она отвечала за этих мужчин и женщин. Их существование зависело от ее решений. И осторожность взяла верх. Клоринда выбрала сохранение жизни тех самых людей, которые, едва вернувшись в Новый Иерусалим, поспешили бросить ее саму на растерзание.

Совершенно очевидно, что de facto это скомпрометировало ее как командира, и вряд ли она получит такое назначение еще раз. Настоящий военачальник понапрасну не жертвует жизнями своих людей. Но и не отступает перед риском понапрасну пожертвовать ими.

Между тем, похоже, членов комиссии мало заботили те ошибки, которые она совершила или не совершила. Сейчас, когда она закончила свой рассказ, они что-то весьма бурно обсуждали между собой. В воздухе витала тревога. Ошеломленный генерал-советник эскадрона перехватчиков твердил как заведенный:

– Танкреду удалось вступить в союз с атамидами! Невероятно!

Граф Тулузский, Раймунд де Сен-жиль, обратился непосредственно к Клоринде:

– Отряд атамидов и дезертиры атаковали вас совместно, это мы поняли. Однако было ли у вас ощущение, что Танкред Тарентский командует этим сборищем?

Клоринда кивнула.

– В этом у меня нет ни малейшего сомнения, монсеньор, – ответила она.

Раймунд де Сен-Жиль откинулся в кресле. Подполковник танковых войск, который с самого начала не открывал рта, произнес с сильным акцентом восточной Франции:

– Клянусь Богом, что еще за фортель задумал этот чертов тип?

– Для дезертира он мне кажется весьма деятельным, – заметил тот из драгунских полковников, который постоянно отчитывал Клоринду. – Сначала он заставляет забыть о себе на долгие месяцы, а потом внезапно появляется во главе противоестественного отряда коммандос. Не вижу в этом никакого смысла.

– В чем действительно нет никакого смысла, так это в краже такого количества оборудования, – задумчиво протянул Раймунд де Сен-Жиль. – Для чего оно ему понадобилось? Не собирается же он напасть на наши войска?

– Вот еще! – пренебрежительно воскликнул Вильнёв-Касень. – У него бы не было ни шанса! Во второй раз его жалкая ставка на эффект неожиданности не сработает. Если он вдруг попробует напасть на нашу армию со своими дрессированными зверями, мы раздавим его, как таракана!

Полковник Изабелла Павийи, которую напыщенные разглагольствования Вильнёв-Касеня выводили из себя, попыталась перевести обсуждение в более конкретное русло:

– И все же я обеспокоена тем, с какой легкостью были нейтрализованы пассивные возможности экзоскелетов «Вейнер-Ников». Если бунтовщикам и впрямь удалось осуществить этот подвиг, а главное, если они способны его повторить, все становится неизмеримо сложнее. Наши солдаты так привыкли полагаться на свои датчики и на когнитивные возможности экзоскелетов, что подобное преимущество может быть крайне весомым в сражении.

Исполнительный командующий армиями крестоносцев, явно переигрывая, скроил скептическую мину.

– Простое везение, и не более того! Наши специалисты по биоинформатике вполне способны разработать систему, которая не позволит подобному повториться.

– Да ладно вам, Тибо, – бросил подполковник танковых войск. – Все мы знаем, что контрольная башня и даже Алмаз на «Святом Михаиле» ежедневно подвергаются информационным атакам! Оставшиеся у нас специалисты совсем не того класса, как те, кто сбежал в прошлом году!

– А кто виноват? – раздраженно спросил драгунский полковник. – Если бы Роберт де Монтгомери и его треклятый Legio Sancta так не изводили бесшипников, те никогда не сбежали бы и мы бы не оказались в нынешнем положении. А теперь приходится расплачиваться.

В этот момент громкий звук прервал спор. Ознен Тафур хлопнул ладонью по столу, что, учитывая внушительные габариты бывшего помощника Роберта де Монтгомери, дало изрядный шумовой эффект. Он всем своим мощным корпусом развернулся в сторону полковника, которого только что прервал:

– Не думаю, что вы посмели бы высказать нечто подобное, если бы Praetor peregrini стоял сейчас перед вами, – с расстановкой произнес он. – Legio Sancta священнодействует внутри вооруженных сил именем самого святого отца, и я не понимаю, что позволяет вам отзываться о легионерах в таком тоне.

Для Ознена Тафура высказывание было длинным и сравнительно правильно сформулированным. Наверняка оно потребовало от него значительной мобилизации мыслительных способностей. Однако полковник как будто не оценил ее результат по достоинству и, прежде чем возмутиться, недоуменно поморгал.

– Сударь, я не знаю, в каком качестве вы присутствуете на данном заседании, но лучше бы вам не забывать, что вы разговариваете с…

– Возможно, не имеет смысла и далее задерживать амазонку первого класса ди Северо? – пронзительным голосом оборвал его граф Тулузский, внезапно вспомнивший, что молодая женщина по-прежнему здесь и слышит каждое неосмотрительно произнесенное при ней слово.

– Да, конечно, я… – начала полковник Павийи, быстрым движением переводя лежащую перед ней на столе административную пластину из регистрирующего режима в пассивный.

После чего более твердым голосом зачитала свои заметки на светящемся экране:

– Амазонка Клоринда ди Северо, полк амазонок, двадцать третье штурмовое мобильное подразделение, личный номер, хм… семьсот девять АКВ семьсот четыре. Ваши показания данной комиссии зарегистрированы согласно действующим правилам. Члены комиссии выскажут свое мнение, имеющее лишь консультативное значение для вашего командования, которое в ближайшие дни и примет решение о возможном наложении на вас взыскания. Можете быть свободны.

Клоринда вытянулась по стойке смирно, после чего под взглядами одиннадцати присутствующих покинула зал. Оставшиеся молча ждали, пока она выйдет, чтобы вернуться к своей жалкой борьбе за сферы влияния.

Клоринда не строила никаких иллюзий относительно исхода разбирательства. Ее, конечно же, не арестуют, поскольку концентрический фронт требовал мобилизации всех сил армии крестоносцев, но ее военная карьера, так же как колонна, которой она командовала вчера, неожиданно зашла в тупик.

Несколькими неделями раньше ее положение и так уже сильно пошатнулось из-за того, что отвергла настойчивую просьбу Роберта де Монтгомери. Хотя она считала, что ей не придется краснеть за свой отказ дать ложные показания с целью обличения сеньора Годфруа Бульонского в участии в заговоре – воображаемом или нет, – было совершенно очевидно, что подобная неуступчивость впоследствии может серьезно повлиять на ее продвижение по службе. А сегодняшний вызов в следственную комиссию нанес ее карьере новый удар.

Достигнув зенита своих боевых успехов и став метавоительницей, она только что самым жалким образом провалила первое же порученное ей как командиру задание, чем доказала, что не обладает достоинствами, необходимыми для руководства войсками. Ей больше никогда не доверят даже подразделение. А без опыта оперативного командования можно забыть про восхождение по служебной лестнице. Так что, каков бы ни был ее послужной список, она завершит карьеру в лучшем случае унтер-офицером.

Для Клоринды ничего не могло быть хуже. Она посвятила жизнь самосовершенствованию, преодолению себя, социальному возвышению. Из воспитанницы церкви она превратилась в одну из наиболее одаренных воительниц своего поколения. Немыслимо было бы прервать столь прекрасный путь и всю жизнь прозябать в какой-нибудь полевой части, пока все ее полковые подруги будут преодолевать ступень за ступенью, оставляя ее далеко позади, и однажды станут ею командовать. Это было бы невыносимо! Однако именно таков будет неизбежный итог. И не существовало никакого способа отыграть все назад.

А в ответе за этот сбывшийся дурной сон был один-единственный человек.

* * *

21 февраля 2206 ОВ

Войдя после девяти вечера в пещерную столовую, Льето обнаружил своих друзей сидящими за одним столом с атамидами.

Танкред тоже был с ними, он устроился в торце стола с кружкой бульона и стаканом вина. Хотя первоначальные запасы иссякли уже много недель назад, вино снова появилось в обычном рационе беглецов после нападения на транспортную колонну. Справа от него сидел Юс’сур, дальше на той же скамейке примостились Клотильда и Альберик. Напротив них расположились Сильвио, Тан’хем и Санш.

Атамидов не часто можно было увидеть в столовой, большинство из них предпочитали потреблять собственную пищу в отведенных им общих пространствах. Однако некоторые мудрецы, в том числе и сам Юс’сур, не брезговали иногда присоединиться к людям, как из антропологического интереса (на свой манер атамидские мудрецы были очень похожи на человеческих ученых, чье научное любопытство полностью разделяли), так и из пристрастия к столь «экзотической» еде.

В центре зала стояли переносные обогреватели. Был конец февраля, в этом полушарии Акии Центавра осень скоро сменится зимой, и, хотя дневная температура пока оставалась довольно высокой, даже сравнимой с земной жарой, ночная опускалась все ниже и ниже. В предыдущую ночь термометр показал минус пятнадцать.

Многие бесшипники предпочитали ужинать рано, так что зал был заполнен лишь наполовину, а оставшиеся уже доедали свои порции. Горело множество свечей, скорее для создания приятной атмосферы, чем ради экономии энергии, потому что альвеолярные батареи троглодитского комплекса могли постоянно выдавать свои киловатты на протяжении долгих десятилетий.

Льето сразу направился к устроенному вдоль стены справа от входа на кухню буфету, чтобы взять себе ужин. Основная часть блюд была уже пуста, и он по примеру своего экс-лейтенанта выбрал большую кружку бульона и прихватил толстый ломоть хлеба. Затем подошел к друзьям, не забыв по дороге обзавестись чистым стаканом и большой ложкой.

– Всем добрый вечер, – бросил он, устраиваясь напротив Танкреда на другом конце стола.

Справа от него Пьер Санш взялся за кувшин с вином и предложил наполнить его стакан.

– Поздненько ты явился – тебя задержали?

Льето прикрыл ладонью свой стакан и ответил:

– Хотел доделать список всех треног для винтовок, которые мы забрали в транспортной колонне. Их оказалось намного больше, чем я думал, и даже с помощью Жана я еле закончил. Обалдеть, сколько влезает в «Косатку».

Санш молча кивнул, поставил кувшин с вином на стол и налил Льето воды. Тот обмакнул хлеб в бульон и с аппетитом принялся за еду.

За столом шло жаркое обсуждение развития операций.

– Как многие из вас знают, – думал Тан’хем, – все согласившиеся стать частью великой армии военачальники и вожди племен вчера устроили торжественное собрание в лесистом провале недалеко отсюда. Велись долгие и утомительные разговоры…

– Как это часто бывает с атамидами! – насмешливо прервал его Юс’сур. – Когда нашим особо нечего сказать, они любят говорить много слов, хотя обратное было бы предпочтительней.

– И то верно, – с улыбкой подтвердил Тан’хем. – Итак, военачальники долго обсуждали ключевой вопрос, который для многих из них так и оставался нерешенным. Вопрос столь же деликатный, сколь и фундаментальный для продолжения нашего предприятия. К счастью, эта долгая говорильня оказалась ненапрасной, так как в конце концов все пришли к согласию.

– А каков был предмет обсуждения? – спросил Альберик, которому, похоже, пришло в голову, что замечание Юс’сура в полной мере приложимо и к Тан’хему.

– Они выбрали Танкреда верховным главнокомандующим будущей Великой армии атамидов.

Вышеозначенный полководец и бровью не повел. Хотя официального подтверждения еще не было, никто всерьез не думал, что существует другая кандидатура, способная повести в бой мятежные войска.

– Вот и хорошо, – заметил Льето между двумя глотками. – Главное, чтобы ситуация определилась. Во главе армии не может быть нескольких командиров.

В знак согласия Тан’хем качнулся взад-вперед.

– Помимо этого, – продолжал он, – Уз’ка в последние дни пересчитывал племена и караваны, пообещавшие прислать своих воинов. Если они сдержат слово, то в назначенный день наберется много атамидов.

– И каков результат подсчета? – спросил Танкред.

Льето подметил в его голосе тревогу. Тан’хем обратил на нормандца свои непроницаемые глаза.

– С того момента, пятьдесят семь дней тому назад, когда наши вестники пустились в свой долгий путь, и благодаря эстафете, подхваченной другими вестниками, которых племена, где побывали первые, согласились в свою очередь послать к соседям, были извещены почти девять тысяч племен или семей.

Льето замер, не донеся ложку до рта. У него не очень укладывалось в голове, как три атамида, отбывшие в пустыню каждый в свою сторону менее двух месяцев назад, сумели связаться с девятью тысячами племен. Несмотря на недостатки полученного им в юности образования, он, разумеется, представлял себе, что простое развитие по экспоненте позволяло быстро достичь подобного результата. Если каждому посланцу удавалось убедить одно племя тоже послать по крайней мере одного вестника, тогда нескольких недель явно было достаточно, чтобы получилась столь внушительная цифра, поскольку число посланцев постоянно увеличивалось.

Знать-то он знал, но все равно был ошеломлен.

– Из этих девяти тысяч племен более семи тысяч ответили положительно, – продолжил Тан’хем. – В каждом насчитывается около пятисот пятидесяти воинов – должен уточнить, что это средняя цифра и она так невелика, потому что мы учитываем семьи и караваны; на самом деле настоящие племена часто насчитывают многие сотни воинов – так вот, как я сказал, в среднем каждое насчитывает около пятисот пятидесяти воинов и каждое обещало прислать около восьмидесяти солдат в будущую Великую армию.

Льето немного запутался в цифрах, но Сильвио, который быстрее всех считал в уме, воскликнул:

– Черт возьми, да это же получается около шестисот тысяч воинов! Колоссально! Потрясающе!

– Да, очень много, однако пока это только обещания, – умерил его восторги Пьер Санш. – Нет никакой уверенности, что все сдержат слово.

Танкред, казалось, тоже не разделял энтузиазма Сильвио.

– Действительно, много. Даже больше, чем я поначалу предполагал. Но к сожалению, этого совершенно недостаточно. Имей мы даже вдвое больше, я бы не поставил на наш успех.

– Не забывайте, – заметил Альберик, – что у нас еще две недели до назначенной даты. Может показаться, что времени не так много, но у нас теперь целая армия посланцев, которые бороздят весь т’уг! И кто знает, сколько новых племен примкнут к нашему делу за эти две недели?

– Верно. Однако новые союзники будут плохо нами подготовлены или не подготовлены вообще. На поле боя от них будет мало толка. – Танкред потряс головой, словно отгоняя дурные мысли. – Ладно. Наверное, я слишком пессимистично настроен. Каждый атамидский солдат, вставший против армии крестоносцев, сам по себе уже будет победой. По крайней мере, бароны узнают, что нельзя ради собственных интересов стравливать два народа, не рискуя наткнуться на серьезное сопротивление.

– К сожалению, я не уверен, что люди способны усвоить этот урок, – не удержался от замечания Санш.

Альберик согласился:

– Человечество по природе своей воинственная раса, причем ее агрессивность на протяжении веков прошла тщательную селекцию благодаря эволюции и естественному отбору. Ждать от нее пацифизма и добродетели все равно что требовать от льва, чтобы он жил вместе с газелями и стал вегетарианцем.

– Эволюция – это всего лишь… – с гримасой отвращения начал Льето и тут же осекся.

По привычке он чуть было не разразился презрительной речью, чтобы, как и положено любому доброму христианину, опровергнуть эту языческую и богохульную теорию. И тут у него в памяти внезапно всплыла история А’а и подействовала будто пощечина. Церковь столько раз ошибалась, что впредь лучше проявлять больше открытости к взглядам других. Еще и сегодня, спустя два месяца, воспоминание о том крушении иллюзий мучило его как ожог. Желудок внезапно свело, и, почувствовав, что больше ничего не лезет в горло, Льето отставил кружку в сторону.

Альберик заметил его смятение и, желая положить этому конец, обратился к Танкреду:

– Подготовка атамидских солдат идет по плану?

Льето мысленно поблагодарил его за тактичность. Танкред снова кивнул.

– Неплохо. Невозможность общаться напрямую все усложняет, но наши друзья-мудрецы очень серьезно относятся к своей роли переводчиков.

– Вам действительно хватит времени их всех подготовить?

– В принципе, да. Налаженная нами система должна развиваться в той же геометрической прогрессии, что и посланники. Поскольку мы физически не можем обучить основным принципам боевого искусства крестоносцев всех атамидов одновременно, мы попросили каждое племя прислать своего лучшего воина, который, получив подготовку, вернется к своим и передаст им приобретенные знания, а потом этот маневр станет повторяться от племени к племени. Благодаря такой эстафете основная часть атамидов ко дню Д должна будет понимать основы человеческой военной тактики. То есть я надеюсь.

– Наверное… хм, не подобает задавать такой вопрос, – вмешался Тан’хем, – но он уже некоторое время не дает мне покоя. Не мучают ли вас порой угрызения совести из-за того, что вы играете против своих, против вашей собственной расы?

Даже зная, что для друга этот вопрос был действительно мучительным, Льето отметил, что Танкред никак этого не выказал.

– Многие люди, многие наши братья погибнут вследствие наших поступков. Таковы факты, и мы не можем от них отмахнуться. И нам придется пойти на этот душевный разлад. Но эти люди умрут не по нашей вине. Сама политика Урбана Девятого и НХИ в целом толкают их к смерти, таков выбор и подспудные намерения сеньоров крестового похода, что в назначенный день и приведет к жертвам на поле боя. Нельзя ошибаться в выборе виновного. Но будьте уверены, что, если мы проиграем, в учебниках истории все будет представлено совершенно иначе.

За соседним столиком раздался взрыв смеха – там, потягивая пиво, о чем-то спорили за партией в карты инженеры. Еще дюжина человек по-прежнему занимала два других стола. Через час все отправятся спать. В пещерах мало кто бодрствовал после одиннадцати вечера, не считая тех, кто стоял на страже.

– Легко ли атамидские воины воспринимают человеческие понятия? – спросил Альберик. – Они не слишком идут вразрез с тем, что им знакомо, с их собственной военной практикой?

– Поначалу этого я больше всего и боялся, – признался Танкред, с усталым видом растирая щеки. – К счастью, ничего подобного. У атамидов, как и у людей, очень развито умение адаптироваться. Кстати, мы и сами многому у них учимся. Например, их пресловутой природной способности к камуфляжу.

– Все дело в их перьях, верно?

– Именно. На протяжении эпох некоторые атамиды утратили способность летать подобно язе’эрам, и их перья атрофировались. Но та самая эволюция, о которой ты только что говорил, не дала перьям исчезнуть вовсе, и, чтобы противостоять крайним температурам, царящим на уровне земли, они начали трансформироваться, благодаря поляризации света становясь все более изотермическими[40]. В результате под этими перышками атамид не только практически не ощущает тепла, но и не выделяет его. Чем объясняется неспособность наших тепловых детекторов засечь их воинов, стоит им застыть неподвижно. Именно контроль над этой способностью к поляризации делает возможным тот самый оптический камуфляж, который поражал нас вначале. Однако он не так уж эффективен. Поляризованный атамид, конечно, отражает бо́льшую часть своего окружения, но все же не становится совершенно невидимым. Внимательный солдат без особых затруднений может заметить закамуфлировавшегося атамида. Просто современные бойцы так привыкли в первую очередь следить за своими датчиками, что забывают наблюдать за местностью.

– Потрясающе, – протянул Альберик.

Льето подумал, что много чего еще можно было бы рассказать обо всем, что они узнали с тех пор, как стали жить бок о бок с атамидами. Его лично особенно потрясли воины-лучники тар’сарус, пришедшие из северных краев Акии. Эти горы мускулов, страдающие от экваториальной жары почти так же, как люди, очень стараясь этого не показывать, пользовались луками такой силы, что дальность полета стрелы легко превышала полкилометра, причем почти без ущерба для точности прицела. Когда Льето из чистой бравады решил опробовать такой лук, он даже не смог натянуть его. И вместо того, чтобы выказать ему хоть тень презрения, воины-лучники после этого долго вместе с ним смеялись и дружески поздравляли с попыткой.

Льето пришел к выводу, что, если бы не языковой барьер, он вполне мог бы подружиться кое с кем из них. А что касается Танкреда, то он, познакомившись с этими колоссами, придумал нечто довольно безумное…

– В любом случае, – заговорила Клотильда, прервав ход мыслей Льето, – мне кажется, что снаряжение, захваченное в результате засады на «Косаток», сыграет решающую роль в сражении, как минимум такую же, как военная подготовка атамидов, ведь так?

– Нет, ты не права, – ответил Льето вместо Танкреда. – В транспортной колонне было много ценного для нас оборудования, но очень мало оружия и боеприпасов. В техническом плане оно позволит нашим хакерам значительно повысить свою информационную ударную силу – но это ты, конечно, уже знаешь, – он подмигнул молодой женщине, которую большинство бесшипников считали лучшей хакершей группы, – и дало нам возможность пополнить запасы, особенно те, которые уже начали истощаться, будь то на кухнях или в медчасти. Мы также получили много тактического нештурмового оборудования, которое значительно улучшит нашу оборону. В итоге действительно наступательная часть груза свелась к нескольким сотням единиц ручного оружия или запасным деталям экзоскелетов.

– А я думала, там были импульсные снаряды горизонтального действия…

– Хм, да, верно. Непредвиденная находка, но мы решили их сохранить. Они надежно спрятаны в пещерах.

Обнаружив эту неожиданную часть груза, они заспорили, как с ней лучше поступить. Импульсные бомбы горизонтального действия были оружием массового поражения, превращающим в месиво все, что находится в определенном радиусе вокруг точки удара. Радиус зависел от мощности используемого вектора; в данном случае, когда речь шла о реактивном снаряде, он составлял около ста пятидесяти метров, а на малой высоте никогда не превышал пяти процентов диаметра самого импульса.

Но хотя это было оружие грозной силы, никто, даже самые матерые вояки, не прибегал к нему без очень серьезных причин. Хотя его применение часто обеспечивало победу, трупы, которые оно оставляло за собой, были так страшно изувечены, что оно казалось куда аморальнее остальных. Военный, уважающий древнее искусство войны, не станет его использовать, если можно этого избежать.

Если можно этого избежать. В этих четырех словах и заключалась дилемма, возникшая перед грабителями «Косаток». Кто-то предлагал немедленно сбросить снаряды в пропасть, другие доказывали, что, как самая крайняя мера, они могут переломить ход сражения. Танкред возражал, что для действительного перелома понадобилось бы в сто раз больше, чем обнаруженные ими тридцать ящиков по десять снарядов в каждом. Однако, будучи человеком практичным, он все-таки решил сохранить найденное, а решение об их применении отложить на потом.

– Мне очень неприятно осознавать, что эти штуки лежат где-то в наших пещерах, – передернувшись, заметила Клотильда.

– Всем неприятно, красавица моя, – заверил Альберик, обнимая ее за плечи. – Но я уверен, что нам не придется ими воспользоваться.

Откинув руки назад и потянувшись, Сильвио спросил:

– А как вам все-таки удалось заставить колонну спуститься в провал?

– Мы взорвали дорогу, по которой они собирались пройти. Главное было устроить так, чтобы это выглядело как естественный обвал, и не пробудить их подозрений.

За его словами последовало короткое молчание, которое прервал Альберик, снова обратившись к Танкреду:

– Ты наверняка остолбенел, когда, сидя в засаде, обнаружил там Клоринду.

Льето невольно подумал, что Альберик задает слишком интимный вопрос, особенно учитывая количество слушателей. Однако Танкред ответил на удивление спокойным тоном.

– В первый момент – конечно. Когда я узнал ее экзоскелет на моем ИЛСе, я чуть было все не бросил. И даже предложил своему заместителю, вождю воинов Ук’уконаку, взять командование на себя. Но этот чертов упрямец наотрез отказался. Наверняка решил, что я слишком чувствителен для военачальника! Так что я держался как мог. Честно говоря, пока я спускался к ней, у меня в голове вертелась единственная мысль: какое везение, что я утром побрился, и, по крайней мере, хоть не похож на пещерного человека!

Все расхохотались. Каждый радовался за Танкреда, видя, что тот начинает отходить от своей мучительной истории с итальянской амазонкой. Льето ограничился улыбкой. Он уже понял, что равнодушие, которым его экс-лейтенант отгораживался в последние месяцы, когда речь заходила на эту тему, было лишь фасадом, выражением вежливости по отношению к тем, кого он не хотел обременять своим отчаянием.

Но он-то, Льето, его верный друг, прекрасно знал, насколько тяжелой стала эта неожиданная встреча для Танкреда. И был уверен, что Альберик, который не меньше его самого беспокоился за Танкреда, тоже подозревал нечто подобное. Наверное, он надеялся, что, спросив при посторонних и дав другу возможность отшутиться, поможет тому побороть боль. Льето понимал намерения бесшипника, хоть и полагал, что попытка обречена на провал.

Ведь он сам был там в день засады. И видел невыносимое страдание в глазах Танкреда. Он с такой точностью представлял, какие мысли мелькали в голове друга, как если бы был телепатом. Он догадывался, какая чудовищная дилемма раздирает Танкреда – выбор между необходимостью довести операцию до конца и катастрофой, какой это окажется для Клоринды. Ведь он не только предал свою любовь и покинул ее, но теперь еще и разрушил ее карьеру! Уже одно то, что он увидел ее, невыносимо бередило рану, но все вместе превращалось в кошмар. Он становился могильщиком всех ее будущих надежд. Разбив их любовь, теперь он разрушал ее профессиональную жизнь.

Пока стихал смех, Льето встретился взглядом с Юс’суром и понял, что не он один догадывается о затаенной тоске Танкреда.

Молчавший уже некоторое время Предок в мерцающем свете свечей казался еще старее. Наконец он поднял голову и заговорил.

– У меня есть один вопрос, – медленно подумал он, обращаясь ко всем сразу.

Как и всякий раз, когда Предок решал высказаться, на нем мгновенно сосредоточилось всеобщее внимание. Юс’сур был так стар, владел таким знанием и тайнами, что все, люди или атамиды, всегда ловили каждое его слово.

– Мы, атамиды, знаем, почему люди хотят нашу планету. Мы знаем это уже давно. Вынужденные бежать со своей Земли, которую они сделали непригодной для жизни, люди захотели завладеть этой, – он сделал жест рукой, обведя им зал и, в широком смысле, всю планету, – для чего им необходимо истребить мой народ. Ситуация простая и вполне понятная.

Описанное столь прозаически, существующее положение дел от этого выглядело еще ужаснее и абсурднее. Опустив глаза, Льето подбирал со стола хлебные крошки. Как и все присутствующие люди, он чувствовал себя неловко. Хотя с присущей ему всем известной деликатностью Юс’сур специально говорил «они», а не «вы», имея в виду людей-захватчиков, все, вольно или невольно посодействовав этой войне, частично ощутили и свою ответственность, а то и соучастие.

– Однако, – продолжал почтенный Предок, – мы, атамиды, никак не можем понять, как, а главное, почему человеческие существа могли разрушить свой собственный мир до такой степени, что им пришлось искать новый. Если в столь поздний час я не слишком многого прошу, не могли бы вы просветить меня, старика?

Поскольку никто не решался взять на себя краткое изложение истории, Льето, сам не понимая почему, вдруг расхрабрился и, к собственному удивлению, принялся отвечать Юс’суру.

– На Земле… была война. Это что касается того, как. Война разрушила все на нашей планете и сделала ее непригодной для обитания. А вот что касается почему… тут все дело… хм, в недостатке веры. В ту эпоху земные народы были по большей части неверующими, мирянами, а то и откровенно антиклерикалами. Люди жили в мире, где религия была загнана в глубину пустых и обветшалых церквей. Никто больше не подчинялся, хм… ни малейшим моральным ограничениям, все отныне искали только сиюминутных удовольствий, не заботясь о своей душе и…

Льето вдруг осознал, что он в тупике. Эти заученные речи, которыми его пичкали всю жизнь, после изобличений того самого Юс’сура, которому он сейчас отвечал, звучали на редкость фальшиво. Но такова была единственная версия событий, которую он знал, а потому он все более неуверенно продолжал:

– Без морального и духовного маяка, коим является вера, в мире начала править экономика. Новой западной религией стала прибыль, хм, бедные страны… погрязли в фундаментализме различных… еретических культов. Все это завершилось… развязыванием ужасной войны, ядерным и бактериологическим холокостом, посланным Господом Искупителем… – голос огромного фламандца превратился в едва слышный лепет, – из пепла которого вышла Новая христианская империя. С тех пор… каждый знает, что человеческое общество не может обойтись без веры и что… э-э… только религия обеспечивает прочный мир и…

В конце концов он умолк, настолько смущенный, что, не решаясь поднять голову, принялся разглядывать горку хлебных крошек, которую собрал перед собой на столе.

– Разумеется, все это не имеет ничего общего с правдой.

Это высказалась Клотильда. Несмотря на дружеские чувства к Льето, ей не удалось скрыть в голосе нотки презрения, которое внушал ей подобный взгляд на историю.

– Ты действительно думаешь, что можно столь поверхностно объяснить случившееся? Ты правда уверен, что о случившемся больше нечего сказать?

В голосе молодой женщины прозвучала несвойственная ей жесткость. Все беглецы знали о ее особом интересе к истории, так что никто не удивился, когда она вмешалась.

– Не знаю, – хрипло буркнул Льето. – Так нас учили в школе…

Клотильда долго смотрела на солдата, потом как будто смягчилась и покачала головой, словно отвечая на собственные мысли.

– Я понимаю, Льето. Будущим солдатам не читают курс объективной истории. Как будто это последнее, что может понадобиться солдату. Для наших властей история не наука, а политический инструмент. Но я немедленно исправлю это заблуждение.

Сидящий справа от нее Альберик вперил взгляд в пустоту и выглядел явно смущенным неожиданной резкостью своей подруги, однако не попытался ее прервать. В конце концов, Льето был не единственным, кто имел весьма расплывчатое представление о том периоде. Клотильда опустошила свой стакан.

– Так… С чего бы начать? Скажем, где-то с середины двадцать первого века. В то время, устав от войн и варварства, в которые человечество испокон веку погружалось с удивительной регулярностью, если не с порочной готовностью, народы Земли предприняли робкие попытки собраться под единым знаменем, я бы сказала, направить свои взгляды в одну сторону.

– Весьма наивное стремление! – бросил Санш со свойственной ему резкостью, на которую уже никто не обижался.

Подружка Альберика кивнула:

– И правда, крайне наивное. Однако дело пошло, по крайней мере поначалу. Союзные государства постепенно росли, объединяя соседей и дружественные нации, беспрестанно создавая новые культуры или изменяя старые, раздвигая границы и сглаживая разногласия, уменьшая расслоение и наращивая обмены. Разумеется, изначальный импульс основывался на экономических предпосылках, но коммерческие обмены в конце концов позволили народам лучше узнать друг друга и установить более тесные связи. Разумеется, некоторые страны ожесточенно цеплялись за свои границы или же за старые притязания, однако никто не сомневался, что и эти нации рано или поздно присоединятся к союзным. Повсюду идеалисты начали верить в осуществление древней как мир утопии: в конец национализма. Один-единственный народ на земле: человечество.

– И ничего не получилось, – лаконично заметил Паскаль.

Клотильда, боком сидевшая на стуле, слегка обратившись влево, чтобы смотреть на Юс’сура, повернулась к Паскалю и положила ладони на стол.

– Да, – с горечью подтвердила она. – Кому, как не нам с вами, это знать. Первые волнения начались в середине века. Столкнувшись с мощным подъемом всевозможных объединительных сил, сторонники общинных принципов медлили с ответом, но он оказался невероятно жестоким. Многие террористические организации перегруппировались, и в две тысячи пятьдесят пятом году было объявлено о создании международного союза сепаратистов и фундаменталистов, что поставило все нации мира перед новым врагом: Объединенным фронтом освобождения. Акции, предпринимаемые ОФО, отличались все нарастающей жестокостью и применяли весь накопленный теневыми солдатами за многие десятилетия арсенал террора и партизанских войн. Угон самолетов, бомбы в общественных местах, захват заложников, массовые отравления, спонтанные убийства, камикадзе; печально длинный список.

– Я никогда ничего не слышал об ОФО, – задумчиво нахмурившись, вмешался Танкред.

– Ничего странного, – заверила Клотильда. – Упоминания о нем были тщательно изъяты из официальной истории. Это воплощение зла показалось нашим властям слишком двусмысленным. Капиталисты-безбожники и космополиты выглядели куда более действенной страшилкой.

– И никто ничего не мог поделать, чтобы остановить волну террора?

– Ценой ужесточения законов некоторым странам удалось обуздать это явление, другие же, напротив, оказались совершенно неспособны справиться с ситуацией. В две тысячи пятьдесят седьмом году Объединенная Корея столкнулась с широкомасштабной партизанской войной, которая закончилась путчем, позволившим прийти к власти фанатикам из неомаоистского крыла ОФО. В две тысячи пятьдесят восьмом Пакистан попал в руки исламистов Кашура, который, воспользовавшись анархией, царящей в Индии после гражданской войны, аннексировал провинцию Раджастан. В том же году демократическая республика Китай в свою очередь столкнулась с массированным наступлением движения неомаоистов, которое отныне располагало всей материально-технической базой Кореи.

Панамериканская конфедерация, союзник китайской республики, угрожала вмешаться в конфликт и таким образом навлекла на себя громы и молнии фундаменталистских террористических организаций Среднего Востока. Недавно образованная кораническая индо-пакистанская республика предложила новой Корее свою поддержку, а саудовские и иранские сепаратисты, стремясь захватить власть, начали совместные выступления против собственных правительств. Год спустя ОФО сумел объединить все движения и стал обладателем части, которую я бы назвала значительной, всех военных средств массового уничтожения, существующих на земном шаре.

В две тысячи шестидесятом ситуация стала взрывоопасной, игры межконтинентальных альянсов в случае наступательных действий грозили вызвать ужасающую цепную реакцию. Пацифисты без устали организовывали крупномасштабные демонстрации против неминуемой войны, а террористы отвечали им смертниками с бомбами. Пароксизм был достигнут в декабре, когда от взрыва сдвоенной сферической бомбы, устроенного очередным камикадзе в Амстердаме во время демонстрации за мир, погибло семнадцать тысяч человек.

– Господи, какой ужас, – выдохнул Сильвио, прикрыв рот рукой. – И как мир отреагировал на эту гнусность?

– Мир был бессилен перед Объединенным фронтом освобождения. В любом случае дни планеты были сочтены. Менее чем через год, двадцать восьмого сентября две тысячи шестидесятого года, произошла Война одного часа.

Клотильда ненадолго умолкла и налила себе воды. Начинала она рассказ тоном обычной беседы. Но, увлеченная темой, заговорила взволнованным громким голосом, который привлек тех, кто сидел за другими столами. Теперь молодую женщину слушали человек двадцать.

– В тот день недавно обретшая независимость провинция Раджастан послала свои баллистические ракеты на Китайскую демократическую республику с намерением обеспечить неомаоистам решающее преимущество. Это был первый акт самой страшной трагедии в истории человечества. Страны – союзницы Китая в свою очередь предприняли тактическую атаку на Раджастан, вызвав военный отпор наций, дружественных этой воинственной провинции. Как пороховая дорожка, ответные репрессивные меры распространялись от страны к стране в зависимости от международных договоров и со скоростью сверхбыстрой правительственной связи.

За один час почти все активные ядерные и бактериологические боеголовки на земле, в море и в пространстве были выпущены по воюющим сторонам. Семьдесят процентов человечества погибло от взрывов или их последствий. Кроме нескольких зон на восточном побережье, где остались группы выживших, Северная Америка была полностью опустошена, Канада выжжена. Хотя юг континента тоже не пощадило, целых и незатронутых радиацией районов там было больше, чем на севере. Некоторые из них, расположенные вне ветровых потоков, должны были оставаться пригодными для жизни еще несколько лет.

Азия и Средний Восток были обращены в пепел смертельным градом бомб, упавших с неба и повлекших разрушения от русского полярного круга до Бирмы и от Кореи до Турции. Только часть субтропической Индии, далеко к югу от Бомбея, пережила катаклизм. Если Индонезия заплатила тяжкую дань радиоактивным облакам, принесенным пассатами, близкая Австралия все-таки ускользнула от этой дрейфующей отравы.

Юг Африки, недавно объединившийся в неустойчивую Черную федерацию, перенес интенсивную бомбардировку ОФО бактериологическими бомбами, и половина его населения погибла в муках от супероспы и военной Эболы. Единственной областью на земном шаре, которая не была серьезно и надолго опустошена Войной одного часа, оказалась Европа.

– А почему? – спросил Паскаль. – Они были защищены лучше, чем остальные?

– Вовсе нет. Прежде всего по политическим причинам. Большая Европейская конфедерация не была полностью включена в сложную игру воспламенивших весь мир союзов и оборонных договоров. Кроме того, Европа избежала части предназначенного ей убийственного удара по чисто техническим причинам. Теперь мы знаем, что в своем апокалиптическом безумии ОФО перенаправил один из боевых спутников над Европой и нацелил свои стрелы Немезиды на европейские столицы. Однако из-за неожиданной неисправности адская машина выпустила все семьсот термоядерных боеголовок в Атлантический океан, ровно на шестидесятой параллели, вызвав тем не менее разрушительное цунами на шотландских берегах.

Первого января две тысячи шестьдесят второго года на Земле остался всего один миллиард двести миллионов человеческих существ, и мир едва избежал полного уничтожения. Как видишь, Льето, недостаток веры не имел особого отношения к катаклизму.

Бо́льшая часть освещавших зал свечей потухла, и в наступившем полумраке горели только дежурные огоньки линий безопасности, протянутых почти во всей системе пещер. Льето прищурился, чтобы разглядеть двух атамидов на другом конце стола. В темноте выражение их лиц казалось еще более загадочным, но было очевидно, что все свое внимание они сосредоточили на Клотильде.

В тот вечер на ней была надета длинная темно-синяя рубашка, которая почти полностью исчезала в слабом свете, и возникало ощущение, что лицо молодой женщины, светлый овал на черном фоне, парит в воздухе.

– После шока Войны одного часа мировые экономические структуры были уничтожены, и международные обмены, питавшие бо́льшую часть стран, в одночасье прекратили свое существование. Еще сохранившиеся к тому моменту европейские демократические системы этого не пережили. Энергетические кризисы, голод, насилие и нищета сделали с Европейской конфедерацией то, что не сумела сделать война. Всего через четыре года после апокалипсиса правительства когда-то великих наций превратились в фантомные образования без малейшей власти, от которых население их стран более ничего не ждало.

Начался период, известный как Великий хаос, который продлился около века. Это была эпоха такой анархии и регресса, каких человечество еще никогда не знало, даже после падения Римской империи. Каждый город и каждая деревня замкнулись в самих себе, по необходимости вернувшись к исчезнувшей со времен Средневековья организационной системе, где каждый пытался выжить и защитить себя на местном уровне, не заботясь о соседях. Там, где раньше жизнью людей управляли большие урбанистические центры, теперь распространились маленькие крестьянские структуры. Мало-помалу почти повсюду установились феодальные отношения, похожие на средневековые. Медленно, но верно возродились древние королевские дворы, и псевдопотомки старых королей снова взошли на троны. Бо́льшая часть новой аристократии присвоила себе имена великих личностей прошлого, чтобы придать немного лоска своей поблекшей генеалогии, если только та не была целиком вымышленной.

Поскольку неизбежным порождением феодального общества является религия, европейское население в тот момент пережило мощный всплеск духовности, поддерживаемый идеей, что Господь сотворил чудо, отведя молнии спутника ОФО, дабы охранить истинно верующих. Тогда и был избран новый папа – Урбан Девятый. Это случилось в две тысячи сто шестьдесят шестом году, через сто четыре года после мирового холокоста.

За несколько лет этот дальновидный человек сумел восстановить прочные связи между европейскими народами и сделаться необходимым для зачаточных королевских дворов. Сразу после войны нации растранжирили свои последние богатства в тщетных попытках поддержать экономику или же побороть ужасные военные вирусы, которые истребляли их жителей, но Ватикан, с населением менее тысячи человек, сумел сохранить свои значительные ресурсы. Тогда папа организовал широкие кампании помощи населению, выдавая щедрые субсидии сеньорам соседних стран. Народы ответили на это великодушие удвоенным религиозным пылом, и в ситуации, которая грозила стать безвыходной, Урбан Девятый все больше представлялся единственной надеждой. Один за другим самопровозглашенные принцы и императоры подчинялись власти Рима, и в две тысячи семидесятом году Урбан Девятый стал de facto властелином всего Запада. Из развалин старого мира вырастал новый порядок. Родилась Новая христианская империя.

В Европе наконец-то начался подъем, народы смогли вдоволь насыщаться, эпидемии отступили, а экономики восстанавливались. Поскольку население возложило на политиков прошлого ответственность за все свалившиеся на него беды, феодальная модель полностью вытеснила все предшествующие и окончательно укоренилась в большинстве стран. До тех пор Европа возрождалась в полной изоляции от остального мира, отказываясь от любых контактов с другими выжившими на Земле народами. Но в две тысячи семьдесят шестом Урбан постановил, что все человечество должно обратиться в христианство, чтобы снова не навлечь на себя гнев Божий. Это было возвращением к старой доктрине: Dominium Mundi. Буквально, «владычество над миром». Рим хотел распространить на весь мир абсолютную монархию Христа, иными словами, его наместника, папы. С этого момента и смогло начаться завоевание новых территорий.

Папские армии без труда аннексировали маленькие пограничные страны Европы, еще не признавшие к тому времени власть Ватикана, а потом пересекли Средиземное море, чтобы утвердиться в Северной Африке. Там, прежде чем постепенно распространиться на всю остальную Землю, разразились настоящие колониальные войны. Христианские армии продвигались от страны к стране, подавляя слабое сопротивление, которое еще кое-где встречали, беспрестанно пополняя свои ряды новыми рекрутами, выпускниками престижных военных школ, и изобретая все новые и новые военные технологии. За пятнадцать лет власть Урбана Девятого распространилась почти на все народы Земли, а НХИ прямым ходом шла к тому, чтобы стать крупнейшей империей, какую когда-либо знавал мир.

Но над будущим человечества по-прежнему висел дамоклов меч: радиация. Война сделала абсолютно непригодными для жизни почти шестьдесят пять процентов суши, а переносящие радиоактивные частицы ветра с каждым днем увеличивали эту поверхность. Демографическое развитие вкупе с сокращением обитаемых зон делало ситуацию непригодной для будущего.

Тогда Папское управление астральных наук разродилось самой грандиозной и дорогостоящей программой, когда-либо задуманной человеком: проектом колонизации новых планет. В две тысячи сто девяносто пятом году, вбухав в исследования невероятные, даже по масштабам империи, средства, к самой близкой от Земли звезде, Проксиме Центавра, отправилась первая колонизационная экспедиция за пределы Солнечной системы. Остальное вы знаете так же хорошо, как и я.

Все слушатели, собравшиеся в полутьме вокруг Клотильды, молчали. Никто даже не шелохнулся. Несмотря на переносные обогреватели в центре зала, кое-кто дрожал.

Даже наиболее образованные бесшипники знали о Войне одного часа только в общих чертах. А отрывочных сведений об истории такого катаклизма явно не хватало, чтобы оценить его жуткую неизбежность и чудовищную абсурдность, что вытекало из связного рассказа от начала и до конца.

Невозможно было выразить словами то, что каждый из них чувствовал в эту минуту. Поэтому все молчали.

Танкред первым нашел в себе силы высказаться. Тусклым голосом он просто произнес:

– Мы не можем позволить людям сделать с атамидами то же самое, что они сделали с собой.

Среди собравшихся раздалось одобрительное перешептывание, многие принялись яростно кивать. Экс-лейтенант высказал именно то, что в эту минуту ощущали бесшипники.

Юс’сур выпрямился и оперся о край стола. Танкред тут же поднялся и предложил ему свою руку. Предок без церемоний принял ее, тоже поднялся с места и обратился к кучке собравшихся здесь беглецов.

– Люди очень много страдали, это очевидно. Впрочем, не исключено, что человечество только так и умеет вступать в контакт – причиняя страдание, как знать? Однако я бы солгал, утверждая, что атамиды, как выразились бы вы… святые. Нет, атамиды, безусловно, тоже не святые. Наш народ по природе своей не менее склонен вести войну, чем ваш. Но мы никогда не заходили в этой области так далеко. В какой-то степени атамиды – кад’уисы, верблюды, вашими словами. Наша способность приспосабливаться к крайне враждебной среде позволила атамидам выжить, но слишком привязала нас к привычному образу жизни, помешала совершенствоваться, развиваться. Люди же, напротив, подобны львам, о которых говорил Альберик, львам, которые разрушают все, к чему прикасаются, вплоть до собственного мира, собственных правил и собственной морали.

Тан’хем тоже встал, и Юс’сур положил руку ему на плечо, выпустив ладонь Танкреда.

– Но в конечном счете мы все лишь дети, которые простодушно пытаются убить свои страхи, избавиться от своего гнева и превозмочь свои суеверия. Мы изо всех сил стараемся построить новый мир.

Юс’сур развернулся и вместе с Тан’хемом двинулся к двери. Прежде чем выйти, он остановился и, не оборачиваясь, подумал:

– Однажды детям приходится взрослеть.

* * *

27 февраля 2206 ОВ

Сегодня погиб Уз’ка.

В последнее время команды пультовиков днем и ночью сменяли друг друга в Котелке. Все силы нашей общины были направлены на одну цель: обнаружить неоспоримые доказазательства заговора в высших эшелонах Церкви. Настоящий бег наперегонки со временем, поскольку день сбора Великой армии атамидов приближался с пугающей быстротой. Уже через неделю, если все пойдет как задумано, полчища атамидских воинов растекутся по широкой, изъеденной ветрами долине к северо-западу от Нового Иерусалима и будут готовы обрушиться на армию крестоносцев. Самые отдаленные племена наверняка уже двинулись в путь. Если мы, бесшипники, что означает «безоружные», не найдем способа помешать вооруженному столкновению, последствия будут ужасны. Победят атамиды или проиграют, в любом случае произойдет трагедия.

И мы единственные, кто может это предотвратить. Нечего и говорить, что сам этот факт создавал такое напряжение, что рабочая обстановка не слишком способствовала творческим успехам. Однако никто и не обещал, что будет легко. Так что бесшипники безропотно трудились не покладая рук.

Но больше других не щадил своих сил Тан’хем, от которого мы требовали максимума и который никогда не жаловался. Шли дни, сеансы множились, листья ук’тиса постоянно тлели, но старый мудрец неизменно оставался на посту, позволяя нам сохранять подключение к Нод-2 так долго, как было необходимо. Однако это плодотворное сотрудничество не могло длиться вечно. К концу каждого сеанса Тан’хем выглядел все более усталым. Рано или поздно он должен будет уступить место другому мудрецу, иначе его здоровье не выдержит.

Мы уже неоднократно предлагали заменить его, но старый упрямец не сдавался, настаивая, что будет помогать нам сам, потому что время, потраченное на то, чтобы обучить нового мудреца «служить интерфейсом», будет потеряно для неумолимого обратного отсчета. Это был довольно сомнительный аргумент, потому что на его собственное обучение ушло не больше пары часов, но я все равно не видел причин заставлять Тан’хема уступить место другому мудрецу. В конце концов, он старше меня раза в три, а то и больше, то есть достаточно взрослый, чтобы самому оценить взятые на себя риски.

Дни шли, и хакеры без устали копались в памяти Нод-2. К сожалению, несмотря на огромное количество важной информации, которую мы получали прямо под носом охраны Инфокосма, нам не удавалось обнаружить ничего, что доказывало бы причастность Ватикана или хотя бы баронов к зловещему заговору, имеющему целью захват планеты атамидов под предлогом возвращения Церкви вымышленного от начала и до конца христианского святилища.

Единственными существенными документами, которые мы добыли путем наших тайных набегов, были: копия официального приказа Петра Пустынника о создании «чистой» ДНК, послужившей основой для создания фальшивых реликвий, а также файлы с личными номерами коммандос I, которые сопровождали первую экспедицию на Акию, – все они считались мертвыми, но их можно было опознать среди спецвойск, задействованных для охраны святилища и ясно различимых на видео, сделанном Танкредом.

Вот уж действительно сенсационное разоблачение!

Честно говоря, такие «улики» или вообще никаких – один черт.

Как твердил с утра до вечера Санш, если мы хотим открыть истину сотням тысяч солдат, участвующим в военных операциях, нам необходимо убийственное обоснование, аргумент, который в немногих словах содержит неоспоримое доказательство. Увы, порывшись везде, куда нам удалось добраться, мы возвращались ни с чем. Ничто не ускользнуло от систематической очистки компрометирующих файлов, которая, очевидно, с соблюдением строгой секретности была проведена несколько месяцев назад, когда власти осознали уязвимость своих протоколов безопасности. Наши регулярные вторжения в конце концов насторожили их.

Оставалось единственное место, куда мы пока не решались проникнуть: черные зоны.

Паскаль выдвинул предположение, что там, возможно, хранятся записи переговоров по супертахионной связи между «Святым Михаилом» и Акией Центавра, которые полгода назад засекла Клотильда благодаря спровоцированным ими энергетическим пикам. Эти сеансы связи неоспоримо выдавали с головой убийц из первой экспедиции, а их содержание, без сомнений, было крайне компрометирующим. Если такие записи существуют, то только в черных зонах.

Проблема была в том, что после введения новых правил безопасности перестал функционировать мой зонд-волокно, который позволял тайно проникать в запретную зону и который я сам запрограммировал, когда пультовал на борту «Святого Михаила». Теперь снова совершить тот набег стало невозможно. Меня мучили серьезные сожаления. Если бы я проявил больше терпения, если бы потратил больше времени, чтобы довести программу взлома до нужной кондиции и сделать так, чтобы ее действительно невозможно было обнаружить, сегодня мы бы смогли снова ее использовать и без риска проникать в любые зоны.

К дьяволу сожаления! Не время сетовать, пора действовать.

Вся группа участвовала в мозговом штурме, чтобы придумать, как добиться наших целей, каждый предлагал ту или иную сложную схему обхода церберов, и тут Тан’хем задал вопрос.

Он спросил меня, действительно ли проникновение в черные зоны смертельно для неавторизированных человеческих существ. Так оно, конечно, и было. Я ответил утвердительно. Тогда он напомнил мне, что в данном случае подсоединение к Инфокосму идет не через человека, а через атамида. Сразу уловив, к чему он клонит, я немедленно воспротивился тому, что казалось мне неоправданным риском. Конечно, не исключено, что церберы, не распознав человеческую форму мозговой волны, не сочтут вход чужеродным вмешательством, но это лотерея. У нас не было ни малейшей возможности проверить правильность гипотезы. Если она ошибочна, старый мудрец оттуда вряд ли выберется.

Разумеется, по своему обыкновению, Тан’хем привел множество доводов. Он задел чувствительные струны, напомнив, что через несколько дней сотни тысяч атамидов пожертвуют жизнями на поле боя, и это самое малое, что он может сделать, чтобы помочь своему народу.

Что можно противопоставить такому аргументу?

Я вынужден был уступить и согласиться хотя бы на попытку. Мы решили рискнуть днем, и Тан’хем отправился отдохнуть, чтобы к нужному моменту быть в полной форме.

Я поддался на его доводы, но меня снедало беспокойство. Пусть у меня появилось много друзей среди атамидов, но Тан’хем занимал особое место, потому что был первым, кто поверил нам, первым, кто проявил реальное желание общаться с нами. Меня терзала мысль, что в ближайшее время он мог лишиться жизни. Я пропустил обед, чтобы как можно тщательнее подготовить предстоящий сеанс.

За полчаса до назначенного времени ко мне явился Уз’ка.

Он сообщил, что по просьбе Тан’хема пришел временно заменить его. Я не скрыл своего удивления. Помня, какую настойчивость проявил старый мудрец, я поражался, что в последнюю минуту он вдруг решил отказаться. Уз’ка сказал, что его учитель недооценил накопившуюся в нем усталость и, учитывая всю важность предстоящего сеанса, решил, что будет более предусмотрительно, чтобы его заменил кто-нибудь помоложе и в лучшей форме.

Должен признать, что, несмотря на удивление, в глубине души я испытал облегчение. Само собой, чтобы не обидеть Уз’ку, я никак не показал этого. Еще не хватало, чтобы он решил, будто я меньше дорожу его жизнью, чем жизнью Тан’хема. Скажем так: его жизнь крайне важна для меня, но жизнь Тан’хема важнее… Короче, я не очень гордился этой мыслью, а потому сразу перешел к другим делам.

Поскольку мне казалось недопустимым, чтобы кто-то взял на себя подобный риск просто из послушания учителю, я не пожалел времени на подробные объяснения всех деталей предстоящей операции. Уз’ка поспешил заверить, что Тан’хем, разумеется, предупредил его об опасности и предоставил самому решать, заменит он его или нет. И ученик без малейших колебаний согласился.

Проинформировав команду о замене нашего средства вторжения, я показал Уз’ке, как устроиться в кресле, и следующий час мы объясняли ему, чего от него ждем. Собственно, потребовалось даже меньше часа, чтобы он потренировался на имитации Инфокосма. Как я и подозревал, вопреки утверждениям старого упрямца, любой мудрец мог научиться так же быстро, как сам Тан’хем. Около половины пятого мы уже по-настоящему подключились к Нод-2, и я начал пультовать «верхом» на Уз’ке.

Мы поднялись вдоль центрального дерева до границ кроны, обычно запретной для бесшипников. На самом верху по равнинам невероятной кривизны во всех направлениях простирались поля засекреченных данных, размеченные кое-где серыми марионетками допущенных пультовиков. Мы, не привлекая ни малейшего внимания, стрелой проносились над ними; с их точки зрения, если пультовик не вызывает сигнала тревоги, значит он имеет право здесь находиться. И точка. Я попросил атамида оттолкнуться посильнее, чтобы мы могли взмыть вверх, в темные закоулки вершин.

Прямо позади меня, в Котелке, я слышал, как убыстрилось дыхание Уз’ки. Само по себе это не вызывало тревоги: несмотря на обволакивающий его дымок ук’тиса, когда я к нему обращался, он отвечал совершенно сознательно.

Военные зоны высокого уровня защиты выглядели по-прежнему устрашающе. Это были колоссальные черные массы, отливающие радужными бликами, и только покрывающая всю поверхность полупрозрачная сеть позволяла не путать их с огромными глыбами обсидиана. Их вид не просто выражал угрозу. В сущности, они сочились угрозой.

Они насчитывались десятками по всему верхнему ярусу инфокосмического дерева. К счастью, мы располагали точной топографией их секторов, что позволяло безошибочно определить зону секретных переговоров. Когда мы оказались перед ней, я в последний раз спросил Уз’ку, не хочет ли он отказаться. Вместо ответа тот без всякого колебания одним толчком направил нас в защитную оболочку.

Я вскрикнул от ужаса. Это было как нырнуть головой вперед в бурлящую нефтяную лужу. Мой крик еще не смолк, как мы очутились по другую сторону.

Две секунды спустя на нас набросились церберы.

Защитные боты черных зон всегда напоминали мне покрытые подвижными иглами сверкающие оригами. Их абстрактные контуры постоянно менялись в ритме производимых ими динамичных перенастроек. Их вряд ли задумывали, чтобы внушать страх, но они вполне могли вогнать в ужас любого, кто привлек их внимание. А именно это мы только что и сделали.

Мы не вызвали сигнала тревоги, пересекая границу черной зоны, поэтому церберы не атаковали нас, так что гипотеза Тан’хема пока вроде бы подтверждалась. Однако охранные боты явно идентифицировали нас как чужаков, потому что ринулись на нас и теперь окружали со всех сторон, не давая двинуться. У меня было отчетливое чувство, что в данный момент их аналитические функции пытаются нас классифицировать. Времени у нас оставалось, скорее всего, совсем мало, так что следовало поторапливаться.

Мы снова осторожно двинулись в путь, опасаясь соприкосновения с церберами, которые перекрывали нам дорогу. Однако те неохотно, но расступились. Они еще не определили нас как врагов. Не теряя ни секунды, я попросил Уз’ку ускориться и, в надежде сбить со следа свору преследователей, направил его между содержащими стандартные волокна данных распределительными кубами, но боты ни на шаг не отставали от нас.

У меня появилось дурное предчувствие. Архивы тахи-переговоров оказались куда обширнее, чем мы себе представляли, а церберы подступали все ближе. Светлые линии проходов, разделяющих гигантские кубы, мелькали все быстрее, а я до сих пор не определил, в котором из них могли содержаться нужные нам данные. В Котелке наша команда хакеров надрывалась, запуская самые разные подпрограммы, созданные специально для этой операции, но безрезультатно.

Защитные боты теснились вокруг нас, их становилось все больше, а их активность все возрастала. Внезапно я понял, что они делают. Они анализировали наше поведение. Хотя их запросы положенной идентификации раз за разом не получали ответа, мембрана не подняла тревогу при нашем появлении. Столкнувшись с таким противоречием, они, скорее всего, вызвали штатного пультовика, чтобы тот на месте провел формальную идентификацию. В ожидании его прибытия их аналитические программы наблюдали и изучали; я понял, что по нашему поведению они очень скоро поймут, что мы нежелательные визитеры. Времени оставалось всего ничего.

Риск становился слишком велик. Пора было все отменять.

Я уже хотел крикнуть, чтобы Уз’ку отключили, когда кто-то из наших дрожащим голосом сообщил, что удалось локализовать нужный сектор памяти и он уже начал просматривать учетные записи. Я заорал, что слишком поздно, нас нужно немедленно отсоединять, но атамидский мудрец настаивал на продолжении. Он не хотел, чтобы все усилия пропали впустую. Охваченный внезапной паникой, я запустил срочную процедуру: полную перекачку этого сектора памяти непосредственно в нашу базу данных, отчего немедленно зазвенели все системы безопасности Инфокосма.

Но они уже были не нужны. В тот же момент церберы кинулись на нас.

Мой экран почернел. Я оттолкнул в сторону командные шары и со всей энергией отчаяния кинулся к креслу Уз’ки, чтобы прежде, чем пройдет смертельный сигнал, содрать с него щупы. К несчастью, атамид уже бился в жестоких конвульсиях, а изо рта у него шла белая пена.

Спустя десять секунд он был мертв.

Любому тяжело подвергнуть себя переоценке. А когда к подобному пересмотру ваших представлений приводит не длительное самокопание, а внезапная смена обстоятельств, это еще хуже. А уж когда последствия ваших действий стоят кому-то жизни, это просто ужасно.

Я не генерал. Я не выковал в себе того холодного безразличия, которое позволяет, не дрогнув, посылать людей на смерть во имя некой необходимости – другими словами, действовать «на войне как на войне». Я всегда жил с мыслью, что причинить смерть кому бы то ни было совершенно непростительно.

Я всего лишь специалист по биоинформатике. Самый агрессивный жест, какой я себе в жизни позволил, – однажды легонько стукнул кретина, который толкнул мою сестру в очереди. Кстати, этот порыв отваги стоил мне здоровенного фингала под глазом.

Поискать доказательства в памяти Нод-2 было моей идеей. Использовать атамидских мудрецов как носителей, чтобы достичь нужной частоты, было моей идеей. А значит, именно мои гениальные идеи убили Уз’ку. QED[41].

Как я себя ни уговаривал, как ни убеждал, что мы на войне, что множество людей уже лишились жизни и многим другим еще предстоит в свой черед сложить головы, что если бы я мог сам подключиться к Инфокосму, то совершил бы это без колебаний, – ничто из вышеперечисленного не делало трагическую ситуацию более приемлемой.

Для Тан’хема это тоже был тяжелый момент. Тем более, что Уз’ка солгал.

Тан’хем и не думал просить ученика подменить его, никакой слабости он в то утро не испытывал. Уз’ка все придумал, чтобы защитить своего старого наставника. Понимая, что попытка вторжения в черную зону грозит еще большей опасностью, чем обычно, он сказал Тан’хему, что по техническим причинам я перенес сеанс на завтра. Тот не заподозрил подвоха и воспользовался освободившимся временем, чтобы отдохнуть. А Уз’ка пришел ко мне с той ложью, о которой мы все уже знаем.

Разумеется, никто не высказал мне ни единого упрека. Не взваливай на себя чужую вину, твердили мне все, Уз’ка жертва не твоих действий, а, хоть и не напрямую, безумия крестоносцев. Знакомый припев, сколько раз я сам исполнял его.

Но в глубине души я понимал, что проблема не в этом. Мне было так паршиво, потому что я не был уверен, что действительно купился на заверения Уз’ки. Заподозрил ли я обман и притворился, что поверил, позволив ученику подвергнуться опасности вместо старого мудреца? Я и сам не знал, но сомнение по сей день терзает меня.

И все же хуже всего было не это. Хуже всего было то, что все оказалось зря.

Операция провалилась. Хотя очистка in extremis секторов памяти сработала, мы не нашли никаких следов тех переговоров, которые искали. Все, что к ним относилось, было перенаправлено во внешние запоминающие устройства, вне Инфокосма, а области, где они содержались, полностью переформатированы. Очевидно, те, с кем мы имели дело, поняли, что черные зоны не на сто процентов защищены от взлома, и страх толкнул их на крайнюю осторожность. Меня бесила бесполезность принесенной жертвы. Эти сволочи подумали обо всем.

И в довершение провала, срочное скачивание выставило наше прикрытие на всеобщее обозрение. Все хакерские программы, которые мы использовали до сегодняшнего дня, безвозвратно спалились. Придется все начинать с нуля.

Когда Тан’хем пришел повидать меня, то обнаружил меня в полном упадке духа. Старый атамид уселся рядом и просидел так долгие минуты, глядя куда-то вдаль. Он не подумал ни слова. Да этого и не требовалось: исходящее от него эмоциональное поле было красноречивее любых речей. Он был вдвойне в отчаянии – и из-за смерти Уз’ки, и из-за неминуемого кровопролития, которое мы оказались не в силах предотвратить. Потому что не оставалось сомнений, что доказательства, которые мы искали, отныне для нас недоступны. Мы никогда их не найдем. Моя идея отжила свое.

Когда Танкред узнал, что мы сложили оружие, то опечалился, но, как мне кажется, он в любом случае и не возлагал излишних надежд на наши попытки. Если бы мы преуспели, он был бы счастлив. То, что мы проиграли, никак не отразилось на его решимости.

Он сообщил мне, что для того, чтобы присоединиться к нам, племена сейчас передвигаются днем и ночью. Через несколько дней атамидские войска сравняются численностью с армией крестоносцев.

На горизонте все четче вырисовывалось сокрушительное столкновение. Отныне ничто не могло уберечь ни людей, ни атамидов от готовящейся чудовищной бойни.

XII

6 марта 2206 ОВ

7:33

Всю ночь над палатками завывал ветер, неся с собой град песка, и звук его не могли заглушить даже войлочные крыши. Ветер раскачивал столбы, как бы глубоко они ни были врыты в землю, и порой откидывал закрывающее вход полотнище, чтобы грубо ворваться внутрь убежища и перебудить его обитателей. Всю ночь он без устали бушевал, ревел, громыхал, так что все проклинали его за то, что он лишил их сна, столь необходимого перед приближением решающего дня. И, несмотря ни на что, утром, когда огромная армия снова зашевелилась, он все еще был здесь. Проклятия не изгнали его. Он вновь стал другом, который, неосмотрительно потревожив в час отдыха, теперь пытался принести извинения и вместо того, чтобы вернуться в породившие его пещеры и передохнуть, составлял компанию своим братьям по оружию.

Как бы в подражание неугомонному другу, который всю ночь не давал им покоя, атамидские войска тоже поддались лихорадочному возбуждению.

Танкред, надев боевой экзоскелет, вышел из палатки и двинулся вперед. Царящее вокруг волнение, казалось, едва его затрагивало. Суетящиеся бесшипники или атамидские воины, торопливо возвращающиеся в свои отряды, задевали его, иногда толкали, поднимали облака пыли, которые тут же уносило неутомимым ветром, но нормандец не обращал на них внимания. Размеренным шагом, неспешно, будто в замедленной съемке на мельтешащем фоне, он шел к своему першерону, явно отказываясь поддаваться всеобщей лихорадке. Он сосредоточился на стоящей перед ним задаче, направив все свои мысли к единственной цели, единственному устремлению: совсем скоро он потребует победы у богов войны.

Танкред будто не слышал стоявшей над лагерем разноголосицы. Да он и не мог слышать, потому что в его собственном сознании царил невероятный шум. К завываниям сомнений примешивались стенания чувства вины. Он сделал все, чтобы это сражение состоялось, однако оно оставалось последним, чего бы ему хотелось.

Но отступить уже было невозможно. Очень скоро ему предстоит столкнуться с реальностью воплощения плана, который он вынашивал на протяжении месяцев. Очень скоро начнут погибать люди, как следующие за ним, так и противостоящие ему.

Наконец он добрался до вершины холма, где, стоя между двумя боевыми першеронами, его уже ждал Льето. Порывистый ветер ерошил рыжую шевелюру огромного фламандца, откидывая волосы с его серо-голубых глаз. Он тоже перестал стричься с тех пор, как прибыл в пещеры. В отремонтированном «Вейнер-Никове» Льето Турнэ выглядел не менее внушительно, чем атамидский воин.

Мужчины обменялись взглядами – столь же сумрачными, сколь и нетерпеливыми. Они отбросили все, во что раньше верили, отреклись от своих учителей, осознали свои прошлые ошибки и все же остались солдатами, которых будоражила неизбежность битвы. Неожиданно Танкред обхватил своего боевого товарища за плечи, привлек к себе и молча обнял.

Одним движением, которое сервомоторы сделали гибким и быстрым, они вскочили в седло, и, потянув рукоятки управления вправо, развернули своих коней к западу. В трехстах метрах под ними простиралась огромная равнина, окружавшая плато Нового Иерусалима. В отличие от последнего раза, когда Танкред проходил здесь, совершив побег из гигантского лагеря крестоносцев, теперь ее никак нельзя было назвать пустынной.

Сегодня по ней перекатывались волны атамидов, заполонив равнину неисчислимым множеством вооруженных воинов, готовых вступить в рукопашную. При первых лучах зари легионы племен спустились из долины великого сбора в нескольких километрах к северо-востоку, чтобы выплеснуться у ворот Нового Иерусалима и за несколько часов окружить его.

– Сколько их, по-твоему? – спросил Льето, окинув взглядом атамидскую армаду.

– Трудно точно сказать, – ответил его друг. – Около семисот тысяч по последним прикидкам Совета мудрецов.

– И они все прибывают…

И действительно, не проходило и часа, чтобы они не получали сообщений о прибытии новых подкреплений. Редкая народность, племя или крупная семья на многие тысячи километров вокруг отказались послать своих воинов.

Снизу доносился глухой гул, поднимавшийся над гигантской толпой, которая по указанию Танкреда концентрическими кругами на расстоянии от трех до пяти километров расположилась вокруг Нового Иерусалима. Слишком далеко для башен ближней защиты, слишком близко для пусковых установок тактических снарядов. Только танки «Зубр М4» могли вести огонь на таком расстоянии и под таким углом. Однако Танкред знал, что края плато весьма неустойчивы для того, чтобы эти огромные машины могли занять там огневые позиции.

В течение предшествующих дней уже стало невозможно скрывать от глаз армии крестоносцев интенсивные передвижения туземцев. А потому многочисленные колонны атамидов подверглись слепым бомбардировкам, и жертвы исчислялись тысячами. Тем не менее ни один воин не остановился, не отступил и не отказался.

День за днем бесчисленные ручейки атамидов сливались в потоки, которые текли в выбранную много недель назад долину, где должен был состояться великий сбор. Этот момент, когда армия атамидов была наиболее уязвима, поскольку оказалась сосредоточена в одном месте, представлял собой самую рискованную фазу выработанного Танкредом плана. Только напряженная партизанская технологическая война, которую вели беглецы-бесшипники, помешала армии крестоносцев с точностью определить место сбора, чтобы подвергнуть его бомбардировке или же испепелить всех энергетическими ударами с орбиты. Если бы не беспрестанные атаки беглых технарей на коммуникационные сети, не беспощадные взломы большинства dirSat или детекторных систем, огромная атамидская армия к этому моменту уже стала бы воспоминанием, похороненным под горой обугленных трупов.

В конечном счете у человеческой армии оставалась единственная возможность: бомбардировка истребителями-перехватчиками, идущими на бреющем полете. Несколько недель назад Танкред придумал, как этого избежать.

– Танкред Котелку, – произнес бывший лейтенант по приоритетному каналу, который позволял ему связываться напрямую с расположенным в пещерах техническим штабом.

– Котелок Танкреду, – затрещал знакомый голос у него в наушнике. – Колен Фюльбер на связи, слушаю тебя, Танкред.

– По-прежнему никакой авиации? Ни одной эскадры поблизости?

– Ответ отрицательный. Ни одного взлета. Все перехватчики смирно сидят на земле. Думаю, они поняли…

– Принято, спасибо. Конец связи.

– Конец связи.

Когда Танкред впервые увидел могучих лучников тар’сарус, спустившихся из «холодных» районов Акии, чтобы присоединиться к Великой армии атамидов, он сразу же подумал, что у него, возможно, появилось средство нейтрализовать тактическую основу армий НХИ – перехватчиков Н-6. Использование этих сверхвооруженных летающих машин во время конфликта зачастую становилось решающим фактором, и ни один генерал не помышлял всерьез о начале сражения без воздушной поддержки одной или несколькими эскадрами Н-6.

Идея Танкреда заключалась в том, чтобы попросить атамидов использовать для наконечников стрел знаменитых воинов-лучников тот же белый материал, из которого изготовлены острия их копий. Проникающая способность белых клинков, которые легко пробивали углеродно-семтаковые экзоскелеты, в сочетании с огромной силой выстрела из подобного лука, по мысли Танкреда, наверняка сможет причинить перехватчикам достаточно серьезные повреждения, чтобы как минимум заставить их вернуться на базу.

Чтобы изготовить новые наконечники, потребовалось определенное время. Так что первых бомбардировок колонн атамидских солдат по дороге к месту сбора избежать не удалось. Однако вот уже несколько дней, как ситуация переменилась.

Семьдесят два часа назад эскадра из двенадцати Н-6 обрушилась на первых прибывших в долину к северо-западу от Нового Иерусалима. Но хакеры Котелка вовремя предупредили Танкреда, и около двухсот пятидесяти лучников выстроились на хребте, образовав несколько заградительных линий. При прохождении перехватчиков в них на высоту до пятисот метров было выпущено несколько последовательных залпов стрел, напоминающих тучу хищной саранчи. Очень малый процент стрел достиг целей, но и этому небольшому числу удалось проломить броню, задеть моторы, пробить кабины и даже ранить пилотов.

Через несколько секунд девять из двенадцати Н-6 разбились, два стремительно развернулись, а один, явно не способный контролировать свою траекторию, продолжил лететь по прямой, волоча за собой длинный хвост дыма.

Три дня спустя, когда сформированная в долине атамидская армия вышла на равнину Нового Иерусалима, туча перехватчиков снова поднялась в воздух, чтобы попытаться оттеснить ее назад. Последовал такой же, как и прошлый раз, ответ: три четверти машин были сбиты. После чего в небе не было замечено ни одного перехватчика, и войска медленно, но верно заняли свои позиции.

– Этим вечером все будет кончено, – задумчиво произнес Танкред. – Или крестоносцы будут разбиты, или атамиды потеряют всякую надежду.

Льето молча глянул на друга. Он был настроен так же.

Поднятые войсками на равнине огромные столбы пыли надолго оставляли за собой тянущиеся к небу вертикальные следы. Едва оказавшись в т’уге, легионы, спускающиеся по склону горловины долины, разделялись, чтобы плотнее окружить лагерь крестоносцев. Мощная волна атамидов, прежде сдерживаемая в проходе не шире четырехсот метров, казалось, внезапно словно уменьшалась по сравнению с необъятностью аллювиальной равнины[42]. Группы расходились, эскадроны терялись на охристом фоне этого океана иссушенной земли. Только видимые до самого горизонта, насколько хватало глаз, колонны пыли напоминали о том, что, даже рассеявшись, эта армия тем не менее окружала Новый Иерусалим.

Между тем движение войск создавало массу проблем. У атамидских воинов не было никакого опыта в массированных военных перемещениях, и неизбежная несогласованность грозила сорвать запланированное развертывание сил на равнине. Иногда друг с другом сталкивались целые эскадроны, что моментально создавало неразбериху и беспорядок. К счастью, военная подготовка, которую многие атамидские вожди прошли под руководством Танкреда и Льето, не позволила этим осложнениям перерасти в настоящий хаос. Предполагалось, что установленный у выхода на равнину оперативный центр через несколько часов позволит лучше координировать движение войск.

Внимание друзей привлекла приближающаяся к ним особенно высокая фигура. Это был Арнут’хар. Сегодня он надел полную атамидскую броню, прикрывающую белыми пластинами те части тела, которые не защищены естественным образом широкими коричневыми чешуйками. Вместо того чтобы надеть броню на обнаженное тело, как это принято у идущих в бой атамидских воинов, он облачился в традиционную одежду – длинное полотнище цветной ткани, поддерживаемое яркими шнурами. Танкред знал: это означает, что предстоит особая битва.

Воин остановился между двумя боевыми першеронами. Его голова оказалась на уровне животов всадников. Увенчивающий ее яркий оранжевый гребень подчеркивал золотистый отблеск его зрачков. В его взгляде полыхал огонь.

– Ты… – начал Арнут’хар, обращаясь к Танкреду. – Ты, спуститься… со мной… Солдаты должны тебя си’нар… тебя видеть. Ук нах’тар!

Хотя французский язык Арнут’хара еще оставался в зачаточном состоянии, успехи, достигнутые вождем за несколько недель, вызвали глубокое уважение Танкреда. По сути дела, на Акии Центавра не существовало самого понятия иностранных языков. Все этнические группы планеты говорили на одном языке, и только легкие различия позволяли определить, откуда родом собеседник.

Танкред кивнул:

– Хорошо, Арнут’хар. Я иду с тобой. Но не забудь, что мы скоро выступаем. И должны еще кое-что сделать до начала сражения.

– Арнут’хар… не забыть! – ответил высокий атамид.

Когда Арнут’хар, развернувшись, принялся спускаться по склону, по которому только что поднялся, экс-лейтенант НХИ бросил последний взгляд на город крестоносцев и подумал, что Клоринда там и наверняка тоже наблюдает за собравшейся огромной армией противника.

После чего он перевел рукоятки управления першероном в рабочее состояние и тоже направился вниз. Рыхлая почва проседала под копытами тяжелого скакуна, оставлявшего позади себя клубы пыли и вызывавшего мелкие осыпи камней впереди. Льето следовал за своим командиром.

Ты живой.

Такова была первая фраза, произнесенная Клориндой, когда он подошел к ней во время засады. С тех пор эти два слова постоянно звучали в его мозгу. И ни тогда, ни сейчас, почти месяц спустя, он не мог бы с уверенностью сказать, что в ее словах прозвучало облегчение. В конечном счете тон, которым она их произнесла, вполне сошел бы и за упрек.

После того что ты сделал, я бы предпочла, чтобы ты умер. Принять это было бы легче.

Разумеется, ничего подобного молодая женщина не сказала. Однако Танкред так отчетливо расслышал эти слова, будто она действительно произнесла их. И они причинили ему чудовищную боль. Ему удалось не показать этого, но он прекрасно знал, что она все поняла. И ему стало так тяжело, что он чуть было не выложил ей все, от начала и до конца. Чуть было не сказал, что вся ее вера, которая так много для нее значит, зиждется в худшем случае лишь на самозванстве, а в лучшем – на простом недоразумении. Чуть было не сказал, что ее безоговорочная преданность этому походу навязана ей лжецами и манипуляторами.

Но передумал. Зачем? Она не стала бы его слушать, к тому же он не мог решиться заставить ее страдать. А главное, он втайне надеялся, что некие исключительные обстоятельства когда-нибудь снова соединят их.

Его першерон вдруг поскользнулся и пролетел вперед чуть не на метр, заставив Танкреда резко потянуть рукоятки управления на себя. Заметив, что конь едва не встал поперек склона, он сдвинул одну из рукояток вперед, а другую назад, выравнивая круп першерона параллельно спуску. После чего продолжил спуск.

Он не должен допускать, чтобы личные проблемы нарушали столь необходимую ему сосредоточенность на той главной задаче, которая ждала его сегодня. Ставки в этой битве намного превосходили важность его отношений с итальянской амазонкой. Сегодня он должен выложиться, как никогда. Это его долг.

Спустившись, он вместе с Льето и Арнут’харом двинулся в гущу войска.

Было решено, что каждое племя сохранит свою иерархическую структуру, составив таким образом базовое подразделение атамидской армии. Такое подразделение войдет в состав более крупного той же этнической группы или того же региона, поскольку они были знакомы между собой и зачастую использовали одинаковые техники боя. Каждая из подобных группировок подчинялась тщательно отобранным вождям, которые были подробно информированы об общей стратегии и поддерживали постоянный контакт со штабом либо через мудрецов, либо используя коммуникационную систему, установленную беглыми бесшипниками. Когда наконец будет развернут оперативный центр, пары, состоящие из человека и атамида, возьмут на себя централизацию стратегических решений.

Танкред проехал перед каждым подразделением. Да, он знал, что не сумеет показаться всем – для этого пришлось бы объехать вокруг всего плато, – но он хотел, чтобы максимум бойцов до начала сражений хоть раз увидели его в лицо, потому что именно по его инициативе они готовились поставить на кон свои жизни.

Поэтому на протяжении часа он, пустив своего першерона шагом, подобно римскому полководцу продвигался в гуще войск. Льето и Арнут’хар той же медленной поступью следовали в нескольких метрах позади него. К большому удивлению экс-лейтенанта НХИ, многие атамидские солдаты узнавали его и в знак приветствия поднимали вверх оружие, хотя мало кому из них случалось его видеть раньше.

Танкред вспомнил старые фильмы, где герой, прирожденный лидер, перед решающим сражением всегда разражается пылкой речью, дабы воспламенить войска и пробудить в них боевое исступление, которое только и толкает схлестнуться с превосходящими силами врага. В реальности все происходит совсем по-другому.

Перед битвой в воздухе всегда витает запах бойни. Конечно, воображаемый, поскольку ни одна капля крови еще не оросила землю, однако его ощущают все солдаты. Перед битвой внутренности завязываются в узел, горло сжимается, каждый смотрит на соседа, размышляя, кто: он, или я, или мы оба. Перед битвой никому не хочется говорить, а уж тем более слушать, как вождь изрыгает никчемные призывы. Перед битвой нервы так обнажены, мышцы так напряжены, что, если попусту взбудоражить войска, они закусят удила и беспорядочно ринутся на противника.

Перед битвой самое главное для войск – возможность прочесть на лице своего вождя спокойствие и уверенность.

– Котелок Танкреду, Котелок Танкреду, это Колен, ты меня слышишь?

– Танкред Котелку, я тебя слышу, Колен.

– Время давать сигнал. Ты не передумал?

– Ответ отрицательный, Колен, я не передумал. Можешь давать.

– Понял. Начали. Конец связи.

– Конец связи.

* * *

7:40

В шесть часов сорок четыре минуты утра из всех репродукторов Нового Иерусалима раздался сигнал общей тревоги.

Час спустя, покинув казарму, Клоринда ди Северо, Жермандьера Моран и Бланка де Шосале, как и все прочие, бросились в сторону плато. Ни для кого не было секретом, что в нескольких километрах оттуда формируется гигантская армия. Сигнал тревоги означал лишь одно: атамиды пришли в движение и приближаются. И чтобы понять, верны ли слухи, все желали увидеть это собственными глазами. Однако окружающие город защитные ограждения мешали достаточно приблизиться к краю, и, даже пробравшись сквозь скалистый хаос, все равно внизу ничего невозможно было разглядеть. И тут Бланка воскликнула:

– У меня идея, давайте за мной!

Дочь барона де Шосале тут же бросилась к одной из охранявших Новый Иерусалим башен ближней защиты, обе подруги последовали за ней. Только оказавшись у входа башни, они поняли, что у Бланки на уме.

– Здравствуйте, Эндрю! – окликнула молодая аристократка одного из операторов, который торопливо заталкивал плазменные гильзы в зарядный люк. – Как у вас дела?

Унтер-офицер выпрямился и, узнав Бланку, дружески помахал ей. Потом отдал своим людям какие-то распоряжения и, вытирая руки грязной тряпкой, пошел навстречу трем амазонкам.

– Это молодой английский прапорщик, с которым пару недель назад я познакомилась в клубе унтер-офицеров, – украдкой шепнула она подругам. – Должна признаться, что в тот вечер он был очень мил, но потом как-то вылетел у меня из головы…

– Бланка, как приятно снова вас видеть! – широко улыбнувшись, воскликнул тот, кого она назвала Эндрю. – Наконец-то вы обо мне вспомнили.

– Да, знаю, Эндрю, я имела неосторожность пообещать, что мы скоро увидимся, а вы, разумеется, как все мужчины, поверили!

Она беззаботно рассмеялась, и Эндрю, подпав под ее обаяние, вторил ей. Как частенько случалось за время их знакомства, Клоринду разозлила ветреность Бланки. Но что раздражало ее еще больше, так это легкость, с какой подруга укладывала парней к своим ногам. Как такое количество мужчин, тем более военных, то есть по большей части доминирующих самцов, столь охотно позволяет водить себя за нос?

– Да ладно вам, Бланка, – с понимающим видом возразил тот, – я подозревал, что не скоро вас увижу. Женщина вашего ранга не наносит визитов бедному механику вроде меня.

– Не скромничайте, вы все-таки старший прапорщик, а вскоре станете офицером, если мне не изменяет память! Однако, даже будучи простым механиком, вы привлекли мое внимание!

У Клоринды в голове не укладывалось, как подруга умудряется весело болтать в такой момент.

– Ваша лесть для меня истинное счастье, – с поклоном ответил молодой человек. – Но как бы я ни был рад вашему визиту, боюсь, мне следует вернуться к своим людям. Видите ли, только что объявили общую тревогу, поэтому приношу свои извинения…

– Погодите секундочку! – внезапно посерьезнев, воскликнула Бланка. – Я подумала, не позволите ли вы нам подняться на вершину вашей башни, чтобы мы могли наблюдать за развертыванием вражеских сил.

На лице Эндрю мелькнуло легкое разочарование человека, который лишний раз уверился, что и во флирте сословные барьеры никуда не денутся, и на какое-то мгновение он задумался, прежде чем ответить.

– Я не уверен, что… – начал он.

– Пожалуйста! – продолжала настаивать Бланка. – Я знаю, что вы уже подняты по тревоге, а вот мы еще должны ждать сбора нашего подразделения! И это ожидание буквально убивает. Позвольте нам хотя бы увидеть врага, с которым предстоит сражаться!

Прапорщик вздохнул. У него не было ни желания, ни времени противостоять напору дочери барона. Клоринде стало неловко.

– Хорошо, – сдался наконец Эндрю. – Можете подняться к посту кругового наблюдения, прямо под батареями. Там у вас будет полный обзор.

– Ой, спасибо, Эндрю! Обещаю, что не забуду вашей любезности.

– Но если вдруг услышите сигнал открыть огонь, немедленно спускайтесь! Если батареи придут в действие, пока вы будете наверху, можете распрощаться со своими барабанными перепонками.

Старший прапорщик не соврал. С вершины башни ближней защиты перед Клориндой и двумя ее подругами открылся вид на всю окружающую Новый Иерусалим равнину. И то, что они увидели, заставило их онеметь.

На протяжении долгих минут, пока они разглядывали мириады существ, постепенно заполнявших всю панораму, они не произнесли ни слова. Горловина узкой долины на северо-западе тысячами извергала воинов на Новый Иерусалим, словно где-то вверх по течению прорвало плотину, высвободив гнилые воды стоячего озера, поглощающие все на своем пути. Клоринде показалось, что в порывах ветра чувствуется омерзительный звериный запах. Даже если крестоносцы одержат верх над этой сатанинской армией, равнина навсегда останется оскверненной. Молодую женщину охватило глубокое отвращение.

– Господь всемогущий, – выдохнула Жермандьера, – это просто ужасно…

– И правда ужасно, – подхватила Бланка глухим голосом. – В таком темпе мы уже к полудню будем окружены…

– Посмотрите туда! – продолжила Жермандьера, показывая на какую-то точку вдали. – И летающие тоже здесь!

Действительно, в нескольких километрах к югу можно было ясно различить рой летучих атамидов. Клоринда видела их не впервые, но никогда еще они не появлялись в таком количестве. Их там были тысячи. И все же они оставались каплей в море по сравнению с сонмом, заполнявшим равнину.

– Скоро их станет больше, чем нас…

Бланка произнесла эту фразу нейтральным голосом, но Клоринда уловила в нем легкую дрожь неуверенности. А то и страха. Кстати, в последние дни она далеко не в первый раз слышала, как кто-то из христианской армии, не таясь, высказывал те же чувства. Она презирала подобное поведение.

– Ты согласна вести войну, но только при условии численного и технологического преимущества, так?

Бланка де Шосале стремительно повернулась к ней, словно получила пощечину. Кровь кинулась ей в лицо.

– Ну конечно, я и забыла, что мадемуазель у нас метавоительница и готова преподать урок мужества всем и каждому!

– Я не учу тебя мужеству. Я видела тебя в бою и знаю, что ты в этом не нуждаешься. Я только говорю, что если бы все сражения были такими легкими, как первые, то армия не нуждалась бы в элитных частях вроде нашей!

– Тебе бы лучше даже не заговаривать на эту тему! – взвилась дочь барона. – Если бы ты удержала своего чертового дружка, мы бы не оказались в таком положении!

На сей раз вздрогнула Клоринда. Она побледнела, потом подошла к Бланке.

– Я… Я поверить не могу, что ты могла сказать такую… гнусность.

Задетая за живое, Бланка тоже сделала шаг ей навстречу.

Жермандьера в мгновение ока очутилась между двумя молодыми женщинами. Она бросила исполненный осуждения взгляд на подругу-аристократку и сурово сказала ей:

– Возьми свои слова обратно, Бланка! Это очень несправедливо.

Весь гнев дочери барона будто мгновенно испарился, ее плечи опустились.

– Прости меня… Клоринда, – дрожащим голосом произнесла она. – Я сказала глупость. Наверно, меня занесло от тревоги. К тому же тебе прекрасно известно, что ты смелее меня. Впрочем, ты смелее всех в этой армии. Да что там, говорят, ты вообще не знаешь страха.

После столь искреннего порыва, крайне необычного для дочери барона де Шосале, Клоринде следовало бы проявить благородство и заверить, что она не придает значения случившемуся. Однако слова однополчанки так оскорбили ее, что она не смогла. Потому что знала, что многие действительно думали то, что сейчас вырвалось у подруги в приступе гнева.

Клоринда повернулась в сторону равнины и прищурилась. Неужели Танкред там, среди этих демонов? Действительно ли он командует нечестивой армией? Пусть даже Генеральный штаб официально опроверг эту информацию, таково было распространенное убеждение. И хотя теперь все единодушно ненавидели бывшего лейтенанта за то, что он объединил атамидские племена против НХИ, ответственность за это возлагали на Роберта де Монтгомери и Клоринду. Первого – из-за его многочисленных интриг, которые толкнули Танкреда дезертировать, вторую – из-за того, что не сумела его удержать. Для нее это было равносильно упреку, что она не любила его по-настоящему.

Между тем после встречи во время засады противоречивые чувства, которые Клоринда испытывала к Танкреду, еще усилились, словно вместо того, чтобы добраться до берега, едва не утонув в стремительном потоке, она обнаружила, что ее несет прямо в водоворот.

Как я его люблю! Я его ненавижу и в то же время боготворю, это невыносимо!

Никто не может выдержать такие терзания. Клоринда опасалась, что дойдет до предела своих сил и сломается.

– Тебе не за что извиняться, Бланка, – в конце концов просто сказала она. – Я не должна была грубить.

– Вот так-то лучше! – воскликнула Жермандьера. – Было бы грустно, если бы наша дружба разбилась перед решающей битвой. Если еще до конца дня мне придется предстать перед Создателем, не хотелось бы мучиться сожалениями, что я не сумела вас помирить.

С равнины донеслись дружные крики. Целые легионы демонов вопили и ударяли копьями о доспехи. С высоты плато невозможно было понять, что вызвало такой внезапный взрыв энтузиазма.

– Если бы только мы могли послать перехватчики, – проворчала Жермандьера, – они бы так не хорохорились!

Клоринда прекрасно помнила, какой шок три дня назад вызвало известие об уничтожении девяти перехватчиков. Моральному духу крестоносцев был нанесен жестокий удар. Никто не понимал, каким образом атамидам удалось сбить Н-6, что не помешало дикарям повторить свой подвиг через сорок восемь часов. Было потеряно еще тринадцать воздушных судов.

– Не важно, – возразила Бланка, – стоит им подойти поближе, и наши башни сотрут их в порошок!

В подтверждение своих слов она хлопнула ладонью по ограждению.

– Они не совершат такой ошибки, – задумчиво сказала Клоринда, глядя вдаль.

Бланка удивленно взглянула на нее. Метавоительница продолжала:

– До сих пор они старательно держались вне досягаемости для огня наших башен ближней защиты. Но заметь, они при этом стоят слишком близко для реактивных ракет. Остаются «Зубры». Только они могли бы поразить их, но наши инженеры так умно выбрали для лагеря именно это плато, что танки не могут приблизиться к его краям, чтобы занять огневые позиции. Так что можешь быть уверена: враги не сдвинутся с той круговой полосы, которую сейчас медленно, но уверено занимают.

Это была безупречная стратегия, систематически лишающая противника всех возможностей; бессмысленно было долго раздумывать, кому они ею обязаны.

Где же он может находиться в этой кишащей массе? Ведь он без всяких сомнений там.

Внезапно у всех трех амазонок одновременно зазвонили мессенджеры. Жермандьера оказалась проворней остальных, она первая вытащила свой и прочла высветившийся текст.

– Спектакль окончен, девочки. Мы должны явиться в подразделение и подготовить «Вейнеры».

– Вот черт! – воскликнула Клоринда. – А эти проклятые спецы так и не позвонили, чтобы вернуть мой!

– Он все еще в мастерской? – удивилась Бланка.

– Уже в третий раз! – взорвалась итальянка. – И опять из-за одной и той же проблемы с терморегуляцией!

– Тогда поторопись и сходи к ним! – вмешалась Жермандьера, подталкивая ее к лестнице. – Может, еще успеешь забрать его и застать нас в казармах.

– Ты права. До скорого! – ответила Клоринда, бросившись к выходу.

– Абсолютно невозможно! – проворчал начальник мастерских. – Ваш экзоскелет в любом случае не будет готов вовремя.

Даже не отдавая себе в этом отчета, Клоринда в ярости конвульсивно сжимала и разжимала кулаки. Этот парень с самого начала действовал ей на нервы. Типичный технарь, уверенный в собственной значимости и без колебаний злоупотребляющий своей властью. Высокий и худой, даже костлявый, со смешной старомодной стрижкой под горшок, угрюмой физиономией и торчащими из рукавов слишком короткого комбинезона непомерно длинными руками.

– Это совершенно неприемлемо!

Молодая женщина осознавала, что фраза получилась не самая удачная, тем более что она была произнесена пронзительным тоном, на который Клоринда невольно переходила, когда бывала раздражена. Хотя разговор начался вежливо – пусть и несколько резковато, – сейчас Клоринда почти кричала.

– Бои начнутся буквально через несколько часов, а вы хотите помешать мне участвовать в них?

– Я не отвечаю за производственные дефекты вашего «Вейнер-Никова».

Амазонка еле сдержалась, чтобы его не ударить. Точный удар ребром правой ладони, и его гортань раздавлена; второй удар плашмя левой ладонью в солнечное сплетение, и мерзкий тип не сможет даже вздохнуть.

– Я в третий раз доверяюсь вашей команде. Всегда с одной и той же проблемой. Вы всегда утверждаете, что все отремонтировали, но через несколько дней проблема возникает снова!

– Послушайте, мадемуазель, может, вам покажется странным, но у нас работы выше головы! Так что ваш «Вейнер» подождет своей очереди вместе со всеми остальными! Вам давно бы следовало сделать ему общую диагностику.

– Клянусь всеми святыми, вам это с рук не сойдет!

– Вот только угроз не надо, покруче вас грозились, а я все еще здесь.

Клоринда прекрасно понимала, что начальник мастерской, который надзирает над всеми специалистами по «Вейнерам», действительно может ее не бояться. Он слишком важное звено в длинной цепочке, обеспечивающей солдатам возможность выходить на бой в исправном снаряжении.

К тому же он совершенно прав насчет полной диагностики. Ей бы следовало сдать этот экзоскелет, как только возникли первые проблемы, в самом начале кампании. Однако она побоялась пропустить несколько дней боев и тянула до последнего. И в результате совершила фатальную ошибку, поскольку этот просчет грозил лишить ее возможности участвовать в битве, которой, возможно, суждено стать одной из самых важных в истории Новой христианской империи.

Она попыталась сгладить ситуацию.

– Послушайте, вы должны понять, – произнесла она, изо всех сил стараясь сдерживаться. – Поставьте себя на мое место и на место моих однополчан. Вы же не хотите лишить амазонок их единственной метавоительницы?

– Вы действительно не понимаете. Даже если бы я пропустил вас вперед других – чего не случится, – все равно на ремонт ушло бы несколько дней! Если хотите вместо того, чтобы терять мое время, послушаться доброго совета, лучше возьмите на складе один из запасных «Вейнеров» и потратьте ближайшие часы на то, чтобы его наладить перед этим проклятым боем!

Как такой дебил мог стать специалистом по экзоскелетам «Вейнер-Ников»?

В чудовищной ярости, скручивающей живот, Клоринда молча покинула начальника над техниками; тот презрительно фыркнул, а потом вернулся к нескольким десяткам развешанных в гигантской мастерской распотрошенных «Вейнеров».

Выбираясь из этого шумного и перенасыщенного тяжелыми запахами места, Клоринда надеялась сделать большой глоток свежего воздуха, который позволил бы ей успокоиться. Но она забыла про климат Акии Центавра. Уже поднявшаяся, несмотря на ранний час, температура навалилась ей на плечи, как удушающее ярмо.

Возбуждение в Новом Иерусалиме достигло предела. Люди и машины мчались во все стороны, лихорадочно пересекаясь в вихрях пыли, которая резала глаза и обжигала слизистую. Хотя все, кто попадался ей в данный момент на глаза, как будто вполне владели собой и ситуацией, спокойно и старательно выполняя поставленные перед ними задачи, за этой напускной уверенностью Клоринда ясно различала признаки паники.

К ней это не относилось. Напротив, единственным снедающим ее страхом было не принять участие в таком событии, остаться в стороне, когда другие отправятся творить легенду и покрывать себя славой. Мысль надеть какой-либо другой экзоскелет, а не ее собственный, и сражаться не под своим гербом внушала ей отвращение; тем не менее, если она хочет в ближайшее время спуститься на равнину, придется смириться и последовать совету начальника мастерской. Суеверный страх на мгновение коснулся ее, заставив вздрогнуть, но она твердо решила действовать разумно.

– Хватит! – прорычала она, топнув ногой. – Я же не на пустом месте мета! Мой экзоскелет или другой – какая разница! Главное – сражение!

Отбросив колебания, она отправилась на склад. Если поторопиться, через три часа она сможет получить полностью экипированный и подогнанный под нее «Вейнер». Штабу еще предстоит перегруппировать войска в зависимости от новых непреложных обстоятельств, так что боевые действия точно не начнутся раньше полудня.

Она уже представляла себя на передовой, в авангарде армий крестоносцев. Столкновение будет на редкость жестоким, куда более похожим на средневековые сражения в сомкнутом строю, чем на технологичные войны современности. Тем лучше, она сможет выплеснуть свою ярость!

* * *

9:21

Количество собравшихся в центральном зале Генерального штаба армий крестоносцев намного превышало обычное число аккредитованных штабистов. Посреди обширного пространства как никогда ярко сияла гигантская голограмма тактического управления, проецируемая ISM-3n. Огромный светящийся сфероид рассылал молочные псевдоподии до самого купола, венчающего зал, разбрасывая по стенам деформированные отблески множества возникающих в самом его сердце картин.

Но только одна из них притягивала всеобщее внимание. А вовсе не многочисленные технические диаграммы, не тактические проекции или симуляции и даже не образ самого Praetor peregrini, готовящегося взять слово, – хотя именно его изображение было крупнее всех остальных. Нет, это был простой вид со спутника на Новый Иерусалим и равнину вокруг него. Сам вид все знали в мельчайших подробностях, потому что обращались к нему бесчисленное количество раз за последние месяцы, но сегодня он предстал совершенно иным. На изображении были ясно видны сотни тысяч атамидов, которые, подобно коричневой волне, грозящей все захлестнуть и густеющей с каждым часом, собрались вокруг города.

Ни один из присутствующих в командной надстройке семнадцати сеньоров и семидесяти шести высокопоставленных чинов, как и ни один из теснившихся на первом этаже ста тридцати пяти офицеров промежуточного звена, не смотрел больше никуда. Все они были бледны. И не только из-за льющегося на них белесого света.

Глядя на них, герцог Нормандский клокотал от презрения и гнева.

Он уселся в кресло претора, на этот раз установленное на возвышении, то есть на чем-то вроде помоста, устроенного в западной части надстройки. Оттуда он был виден всем – в том числе низшим офицерам с первого этажа. Однако никто на него не смотрел.

К нему подошел Ознен Тафур и, опершись о край помоста, всем своим тяжелым костяком дотянулся до уха хозяина.

– Все, чьего присутствия вы требовали, уже здесь, монсеньор, – прошептал он. – Все сеньоры и высокопоставленные чины, вплоть до командующих.

Герцог слегка шевельнул пальцами, сделав помощнику знак исчезнуть. Он не любил, чтобы его видели рядом с Озненом, особенно в официальной обстановке. У Тафура нет и никогда не будет даже минимума представительности, необходимой, чтобы появляться рядом с верховным главой девятого крестового похода. Этот простой факт напомнил Роберту, какой невосполнимой утратой стала для него смерть Аргана.

Быстрым и точным прикосновением к командной панели, закрепленной на левом подлокотнике кресла, Роберт де Монтгомери включил общий голосовой канал.

– Сеньоры и офицеры, прошу вашего внимания.

Усиленный репродукторами центрального зала Генерального штаба, мощный голос Praetor peregrini заставил всех повернуться в его сторону. Роберт быстрым взглядом окинул присутствующих, отыскивая своих главных врагов. Боэмунд Тарентский сидел в другом углу надстройки, подчеркнуто отвернувшись к голограмме. Годфруа Бульонский уселся рядом со штабными баронами, хотя среди тех были одни ультра. Роберт тут же разозлился на себя за то, что не сдержался и поискал их глазами: значит, они все еще внушают ему страх.

– Момент настал! – начал он, стараясь придать своему голосу такую же страстность, с какой при подобных обстоятельствах говорил бы Петр Пустынник. – Настал день решающего столкновения. День, который решит исход войны. Армагеддон созданий Божьих против созданий нечистых! Я знаю, что многие из вас растеряны, что вид такого множества монстров, стекающихся под наши стены, заставляет содрогнуться даже самых закаленных. Поэтому я хотел собрать вас всех, чтобы в последний раз напомнить о высших целях сражения, которое мы ведем вот уже почти сто пятьдесят дней! Мы странствующие разведчики…

От непроизвольного сокращения мышц нижняя челюсть претора задрожала, и ему пришлось прервать фразу. Начало речи было неудачное, он это понимал, и гнев, с самого начала обжигавший желудок, усилился еще больше. Какого черта он лишен ораторского таланта проклятого Петра Пустынника!

– Мы странствующие разведчики человечества, – продолжал он, – изгнанные из собственного мира отравленными ветрами, которые оставила нам в наследие Война одного часа. В ближайшее время никто не вправе забывать об этом! Вспомните о женах и детях, о родителях и братьях, которых все мы оставили позади, о том, с какой надеждой они ждут окончания нашего похода, поскольку истинно говорю вам, сейчас, когда мы освободили гробницу Господа нашего Иисуса Христа, мы пойдем по пути, указанному нам Всемогущим, и превратим этот мир в новую Землю обетованную!

Среди собравшихся возникло некоторое беспокойство. Хотя это ни для кого уже не было секретом, политика полного завоевания планеты никогда еще так открыто не провозглашалась представителем высших сфер власти. А покорение целой планеты подразумевало долгую войну, очень долгую. Решительно, речь, которую Роберт замыслил вдохновляющей, все дальше заводила его в болото.

К дьяволу высокопарные словеса! – подумал он.

– Эти гнусные создания осмеливаются восстать против нас? Ну что же! Мы раздавим их, словно тараканов, коими они и являются! Я хочу, чтобы в час пополудни наши войска были готовы к атаке и помешали атамидам полностью развернуть свои силы. Я хочу, чтобы наши легионы спустились в долину и смели их ряды, показав, что мы не боимся их, и устрашив возможные подкрепления!

В аудитории возникло волнение. Послышался неодобрительный ропот, хотя, как это часто случается, определить его источник было невозможно. Роберт продолжал, не останавливаясь и делая вид, будто ничего не заметил. Однако слегка повысил голос.

– Чем дольше мы будем ждать, тем многочисленнее они станут! Кто знает, сколько их еще появится, если мы будем тянуть до бесконечности? Поэтому я хочу, чтобы мы бросили все наши силы – а они, поверьте мне, велики – против этих паразитов и без промедления изничтожили их. Послание остальным народам Акии станет только красноречивее: сопротивляться крестоносцам бесполезно! Я хочу…

Внезапно с первого этажа раздался чей-то пронзительный голос.

– Сеньор претор! – выкрикнул пультовик. – Сеньор претор, срочное сообщение…

– Не перебивайте… – начал Роберт де Монтгомери, пораженный наглостью техника.

– Мне очень жаль, сеньор претор, но это сообщение от Танкреда Тарентского!

Все заговорили одновременно, подняв в зале волну шума. Новость заставила общее напряжение подскочить на несколько градусов, хотя оно и без того зашкаливало.

Кретин пультовик! – внутренне взорвался Роберт. Ты мне за это заплатишь.

Теперь, когда техник публично объявил о послании, Praetor peregrini оказался перед дилеммой: или он удалится, чтобы без посторонних глаз ознакомиться с сообщением, или прикажет немедленно зачитать его при всех. Но он категорически не желал создавать впечатление, будто поддался панике или, еще того хуже, придал слишком большое значение этому посланию, если прервал ради него военный совет. Он решил пойти на риск и ознакомить с ним всех.

– Выведите его на тактическую голограмму, – приказал он пультовику.

Лицо Танкреда Тарентского возникло над собранием, прямо рядом с головой Роберта. Под куполом разнесся голос самого знаменитого дезертира НХИ.

– Я, Танкред Тарентский, военачальник Великой армии атамидов, предлагаю достойные переговоры между штабами двух лагерей. Я буду ждать в течение полного часа в месте, координаты которого содержатся в данном сообщении. Я даю мое слово, что ни одному человеку, соблюдающему нейтралитет, положенный при переговорах, ничто не грозит. Любое безоружное воздушное судно, поднявшееся в воздух и направляющееся к месту переговоров, не будет сбито. По истечении часа мое предложение утратит силу.

Видео, несомненно, было записано только что. Танкред стоял с обнаженной головой, но в экзоскелете, – кстати, запись велась, по всей видимости, с другого экзоскелета. А позади него сомкнутыми рядами проходили сотни атамидов. Лицо злейшего врага Роберта было усталым, даже постаревшим, однако, как всегда, выражало несокрушимую решимость и неумолимую волю. Он произвел сильное впечатление на присутствующих.

– Значит, этот ренегат действительно полководец их армии! – наивно воскликнул один из генералов.

– Разумеется, он! – рявкнул Роберт.

Он едва не добавил «Идиот!», но сейчас было не время настраивать против себя высокопоставленных военных.

Смятение, последовавшее за обнародованием послания, ясно доказывало, что оборот, который принимали события, начал всерьез тревожить большинство собравшихся. Понимая, что необходимо немедленно остановить закручивающуюся спираль пораженчества, герцог Нормандский решил продемонстрировать свою непреклонность.

– Штаб священной армии не может опуститься до того, чтобы принять подобное предложение! Мы не позволим какому-то дезертиру, к тому же еще и ренегату, диктовать нам, как себя вести, точно так же как не можем вступать в переговоры с атамидами! С таким же успехом мы могли бы договариваться с бродячими собаками, чтобы они лаяли где-нибудь в сторонке!

Последняя фраза должна была вызвать смешки, по крайней мере среди ультра. Но ее встретило полное молчание. Зрелище атамидских войск посеяло смятение среди офицеров. Они уже не были так уверены в своем превосходстве. И прямое последствие этих перемен: предложение Танкреда, которое еще несколько дней назад было бы встречено с презрением, внезапно показалось достойным внимания.

Только не Роберту. Согласие на встречу со своим злейшим врагом означало бы для него жуткое унижение. Он уже открыл было рот, готовый разразиться пламенной проповедью и заклеймить этих бесчестных трусов, давших в последний момент слабину, когда неожиданно раздался голос.

– Я полагаю, мы должны вступить в переговоры с Танкредом Тарентским.

Ошеломленный Роберт поискал глазами наглеца, который посмел столь открыто ему противоречить. Им оказался человек среднего роста с темными, тронутыми проседью и очень коротко подстриженными волосами. Он держался очень прямо и смотрел в лицо претора. Филипп де Пон-дю-Руа!

Роберт был поражен. Он совершенно забыл про этого чертова приора, который отличился в прошлом году, проголосовав против отправки Танкреда под трибунал. С тех пор он так и не нашел себе места в высших сферах, и о нем напрочь забыли – до такой степени, что в конце концов вместо него легатом был назначен другой монах, на сей раз с одобрения Praetor peregrini.

И вот теперь он снова возник прямо в разгар собрания военного совета, чтобы опять возразить Роберту в вопросе, касающемся Танкреда Тарентского! Кое-кто из присутствующих вяло запротестовал, однако другие, более многочисленные, выразили ему горячую поддержку. Герцог де Монтгомери так оторопел, что на несколько секунд лишился дара речи. Приор воспользовался его молчанием, чтобы договорить то, что собирался сказать.

– Я ничего не смыслю в военных вопросах, но мне кажется, что мы ничего не потеряем, явившись на эту встречу, а вот выиграть можем многое. Послушаем, что хочет сказать этот человек, и, возможно, спасем тем самым множество жизней. Ибо, если никто здесь не сомневается, что мы возьмем верх над атамидскими войсками, кто может утверждать, что они не нанесут нам значительного урона? Урона столь ужасного, что наша армия от него не оправится!

Роберт де Монтгомери чуть не задохнулся.

– Займитесь своими делами, прелат[43]! – закричал он, приподнявшись в кресле. – Здесь строго военное собрание!

Он осознавал, что в этот момент его собственное поведение не очень соответствует статусу претора крестового похода. И тут внезапно его осенило. Это же очевидно. Все подстроено Боэмундом Тарентским и его кликой. Старый махинатор договорился с приором, что тот вмешается, чтобы в присутствии всех высших офицеров кампании выбить его из колеи. И его план почти сработал. Следовало раз и навсегда показать им, из какого теста сделан он, Роберт.

Кто знает, а не поддерживает ли этот проклятый сицилийский нормандец постоянную связь со своим ублюдком-племянником? – подумал он. Может, они же и подстроили столь своевременное получение послания? Чтобы выставить меня перед всеми в дурацком свете, вытащили на свет божий этого жалкого приора, который так и не оправился после потери поста легата. Ничего, эти предатели своего дождутся. Как только Танкред и его тараканья армия станут воспоминанием, я ими займусь!

Придав своему лицу более подобающее выражение, Роберт де Монтгомери снова устроился в кресле.

– С каких это пор прелаты занимаются военной стратегией? – прогромыхал он со всем сарказмом, на который был способен.

Он намеренно употребил слово «прелат», которое в представлении солдат было накрепко связано с образом ленивого церковного сановника, целыми днями ублажающего собственные прихоти, пока все население вкалывает и страдает. Кстати, подобная карикатура не всегда бывала далека от истины.

К несчастью для Роберта, Филипп де Пон-дю-Руа, как и Петр Пустынник, весьма мало соответствовал такому образу. Глядя на его спускающуюся до пояса и наброшенную на широкий белый подрясник короткую черную накидку без всяких украшений, сложно было вспомнить, что он епископ. Praetor peregrini добавил тоном, который как бы подводил черту дискуссии:

– Каковы бы ни были сомнения, испытываемые нами в данный момент, никто не должен забывать, с какой легкостью мы давили этих паразитов с самого начала войны! Для нас стало неожиданностью, что они быстро и в таком количестве развернули свои силы? Что ж, эффект неожиданности уже прошел! Так что выйдем отсюда и уничтожим их!

– А как же сбитые перехватчики Н-шесть? – выкрикнул кто-то снизу. – Это тоже оказалось чертовски неожиданно!

Роберт опомниться не мог: ему осмеливаются публично возражать. Он-то собирался воодушевить офицеров, созвав самый большой военный совет за все время кампании, но теперь понимал, что идея собрать столько народа несла в себе существенный недостаток: толпа обеспечивала анонимность, что придавало людям смелости.

– Не важно, мы все равно победим их, – прорычал он. – Они всего лишь животные!

– Ну да, – бросил другой голос откуда-то слева. – Вот только теперь их возглавляет Танкред Тарентский. Он знает наши тактические приемы и может предвидеть наши действия!

– Не важно! – рявкнул герцог Нормандский. Его больше не заботило, что он кричит. – Если понадобится, мы снова поднимем наши Н-шесть! И на сей раз они понесут импульсные бомбы горизонтального действия! Утопим атамидов в их собственной крови!

Новая волна беспокойного ропота прошла по залу. Трудно было сказать, вызвала ли ее перспектива использования импульсных бомб горизонтального действия или сам факт, что Praetor peregrini утратил хладнокровие.

– Мы не можем этого сделать!

На этот раз новый участник не был анонимом. Высказался Фейнберг, главнокомандующий воздушными силами.

– Если Н-шесть снова взлетят, они все будут уничтожены!

Прежде чем Роберт успел ответить, маркиз де Вильнёв-Касень воскликнул:

– Ну и что? Они погибнут, выполняя свой долг во имя Всемогущего! О каком более славном конце может мечтать солдат Господа?

Ни от кого не ускользнул цинизм этого замечания. Не дав главнокомандующему вставить хоть слово, Вильнёв-Касень продолжал:

– К тому же, даже если их собьют, они как минимум успеют произвести опустошения в рядах неприятеля!

Судя по поднявшемуся в зале смутному шуму, собравшиеся не разделяли его точку зрения. Кто-то выкрикнул:

– Даже в этом нет уверенности!

Ошеломленный Роберт беспомощно наблюдал, как ситуация выходит из-под контроля. Совет, на котором по его задумке должен был говорить только он сам, грозил обернуться общественной дискуссией. Даже его главный союзник, Раймунд де Сен-Жиль, сидел с растерянным видом.

– Я действительно всего лишь служитель Божий, – снова вмешался Филипп де Пон-дю-Руа, – но именно в этом качестве я обязан стараться поелику возможно сохранить жизнь Его творений. Полагаю, мы должны предложить Танкреду Тарентскому перемирие.

Это было уже слишком. Герцог Нормандский взорвался:

– Да как вы смеете, монах! Желаете нашей капитуляции, да? Ждете только одного – чтобы мы склонились перед этими тараканами и сдались вашему хозяину, ренегату Танкреду Тарентскому?

– Но… – залепетал приор, сбитый с толку столь внезапной вспышкой ярости. – Какая нелепость, я…

– А я вам этого не позволю, ни вам, ни вашим сообщникам! – Роберт был вне себя. – Вы присоединитесь к вашему вдохновителю, Петру Пустыннику, в тюремных застенках! Там и обсудите военную стратегию, времени хватит! Немедленно арестовать этого человека!

Среди собравшихся поднялся оглушительный шум. Но Роберт, не обращая ни на что внимания, продолжал выкрикивать приказания.

– Стража, взять этого предателя и бросить его в тюрьму!

Не реагируя на всеобщее возбуждение, четверо военных полицейских пробились сквозь толпу и схватили Филиппа де Пон-дю-Руа, который позволил себя увести, не оказав никакого сопротивления.

– Роберт де Монтгомери, вы совершаете трагическую ошибку! – только и воскликнул он. – Тысячи невинных заплатят за ваше ослепление!

Со всех сторон раздавались возмущенные возгласы. Арест епископа был чем-то совершенно неслыханным.

Лицо Роберта побагровело от ярости. Пока военная полиция выводила приора из зала, герцог встретился взглядом с Боэмундом Тарентским. Тот, внешне безразличный к происходящему, не отвел глаз, даже не стараясь скрыть свою ненависть. На краткое мгновение Роберт пришел в замешательство. И хотя продлилось это не дольше секунды, крошечного отрезка времени хватило, чтобы он внезапно почувствовал себя уязвимым перед лицом такого противника. Тут же овладев собой, он взбесился из-за своей секундной слабости. Его по-настоящему затрясло. Необходимо было немедленно взять ситуацию в свои руки, доказать собственную непреклонность. Решив пойти ва-банк, он уставил обвиняющий палец на сицилийского нормандца.

– Что вы замыслили, князь Тарентский? – взревел он. – Уж не вы ли истинный подстрекатель жалкой попытки дестабилизировать штаб?

Тишина обрушилась на зал как удар молота. То, что верховный лидер крестового похода отправил под арест высокопоставленного священнослужителя непосредственно перед решающим сражением, уже вызывало серьезные опасения, но обвинение в адрес одного из пяти главных баронов военной кампании просто потрясало. Тем более что ни для кого не была тайной неутолимая взаимная ненависть, которую питали оба нормандца. Какова же будет реакция великого воина Боэмунда Тарентского, предводителя Железных солдат?

Тот медленно поднялся. Несмотря на все волнения, сотрясавшие ассамблею, до сих пор он оставался сидеть. В огромном зале не раздавалось ни звука. Встав, Боэмунд продолжал пристально смотреть на Praetor peregrini. Они не сводили друг с друга взгляда, даже не моргали. Потом сицилийский нормандец заговорил, неспешно выговаривая каждый слог:

– Вы предъявляете мне официальное обвинение, сеньор претор? Должен ли я также считать себя арестованным?

Холодность, с которой он это произнес, таила столько угрозы, что вопрос прозвучал как последнее предупреждение. Это только усилило ярость Роберта де Монтгомери.

– Если у вас на совести нет преступлений, – выкрикнул он, – немедленно поклянитесь мне в верности! Немедленно клянитесь!

Офицеры в непосредственной близости от князя Тарентского инстинктивно подались в стороны, словно находились рядом с готовой взорваться бомбой. Все присутствующие окаменели.

Черные глаза Боэмунда сверкнули, нормандец наклонил голову и сплюнул.

– Я верен моему Господу! – загремел он. – Я верен моей родине и моим идеалам! Вы не являетесь ни одним из этой троицы, Роберт Дьявол!

Затем он повернулся спиной к Praetor peregrini и направился к двери.

– Арестовать его! – заорал Роберт. – Стража, схватить его! Подчиняйтесь и сейчас же арестуйте князя Тарентского!

Но из всех военных полицейских, обеспечивающих безопасность Совета, ни один не осмелился поднять руку на Боэмунда, и тот беспрепятственно переступил порог; в дверях мелькнул его короткий плащ.

С бьющимся сердцем, почти задохнувшись, Роберт бросил быстрый взгляд на Годфруа Бульонского. Герцог Нижней Лотарингии ни разу не вмешался в разгоревшийся скандал. Сидя с пепельно-серым лицом, он, казалось, пребывал в страшном волнении. В нем явно шла внутренняя борьба – дружеские чувства к Боэмунду Тарентскому толкали его присоединиться к князю, а чувство долга удерживало от этого.

Роберт понял, что не следует мешкать, пока чаша весов склонится не в ту сторону, тем более что толпа ждала его реакции. В конце концов, хотя Боэмунд нанес ему жестокий удар, ничто еще не было потеряно. Ключом к незыблемости власти всегда была и будет решимость ее использовать. Он отцепил от своего ворота золотой диск папских полномочий и высоко поднял его, чтобы все могли видеть. Украшающие его три наложенные друг на друга короны ярко засияли в свете тактической голограммы.

– Напоминаю всем, что папа, наместник Бога на Земле, назначил меня верховным главой этого крестового похода, – заявил он, стараясь придать голосу уверенность, которой внутренне ему не хватало. – Выступив против меня, князь Тарентский совершил серьезное преступление и рано или поздно ответит за него. Однако в интересах священной армии, которая готовится к жестокой битве против дьявольских легионов, я принимаю решение отложить наказание, которое должно быть на него наложено.

Собравшиеся снова зашептались. Роберт де Монтгомери, проявляющий великодушие в ответ на подобное оскорбление. Непостижимо.

– Но более я не потерплю ни малейшего ослушания. Любое сопротивление моим приказам, пусть даже на самом высшем уровне, будет караться смертью! Надеюсь, все хорошо расслышали мои слова и не сомневаются в моей решимости! Сегодня великий день, потому что нам предстоит главная битва. И эту битву мы обречены выиграть!

Роберт неожиданно понял, что эта речь воздействует на присутствующих намного сильнее, нежели то слабое вступление, с которого он начал. Никогда герцог Нормандский не бывал так силен, как в те моменты, когда его прижимали к стенке, и ему приходилось сражаться. В этом смысле вполне возможно, что Боэмунд оказал ему услугу, свирепо подумал он.

– Я требую победы! Я хочу ее, и я ее получу! Ибо, клянусь Богом, если, к несчастью, во время сражения я приду к мысли, что победа от нас ускользает и эти животные берут верх, я прикажу «Святому Михаилу» очистить всю равнину, испепелив ее энергетическими ударами с орбиты! Так что, или победителями будем мы, или победителя не будет!

Хотя некоторые офицеры казались шокированными подобным заявлением, многие горячо поддержали его. Солдаты были прежде всего людьми действия, и Роберт знал, что всегда можно добиться прекрасных результатов, если задеть их чувство чести и бросить вызов их способности преуспеть.

Само собой разумеется, полунамеком высказанная претором угроза уничтожить заодно и солдат-крестоносцев никоим образом не касалась наиболее высокопоставленных чинов. В распоряжении штаба всегда находилось несколько межорбитальных транспортников, готовых взлететь, если потребуется срочная эвакуация.

Пора было заканчивать. Роберт снова взял слово:

– Что касается сообщения, присланного ренегатом-племянником князя Тарентского, вот мое решение: я отправлюсь на встречу.

После его заявления шум в зале еще усилился. Это воистину было последним, что присутствующие готовы были услышать из уст претора после всего, что произошло.

Роберт поднял руку, призывая к спокойствию.

– Да, друзья мои, я явлюсь на эту недостойную встречу. Но я пойду не для того, чтобы вести переговоры. Нет, никогда я не опущусь до переговоров с преступником или, хуже того, с дьявольскими тварями, которые его сопровождают. Я пойду на эту встречу только для того, чтобы предъявить врагу ультиматум: отступите, или погибнете!

* * *

10:00

– С ума сойти! Откуда в этих провалах может взяться столько воды, когда ее так мало на поверхности!

По привычке выкладывать все напрямую Паскаль вслух высказал то, что вертелось у меня в голове с самого начала этой охоты. Вот уже больше двух часов, как мы спустились в лесистый провал, и с тех пор только и делали, что бултыхались в ноздреватой смеси земли, воды и гниющей растительности. Короче, в болоте.

– Даже интересно, как воде удается испаряться, чтобы вернуться в атмосферу, – пропыхтел я, с огромным трудом извлекая правую ногу из пятнадцатисантиметровой толщи грязи и издав при этом звучное «плюх». – Можно подумать, у воды на этой планете один-единственный круговорот: облака, дождь, стекание в провалы, грязь!

Замечание не совсем соответствовало истине, поскольку многие провалы были такими же сухими, как поверхность, а другие в конце концов тоже пересыхали, если дожди медлили вернуться. Гидрологическим изысканиям на Акии Центавра предстояли прекрасные дни расцвета, когда ими кто-нибудь заинтересуется. А пока мне всякий раз приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы мои сапоги оставались на ногах, когда я, надрываясь, вытягивал их из жижи, чтобы сделать очередной шаг.

Какое-то звериное ворчание заставило нас вскинуть головы. Хотя в фауне лесистых провалов постоянно присутствовал шумовой фон, этот звук показался слишком уж близким. Двое идущих вместе с нами атамидов тут же остановились, и один из них весьма настойчиво прошептал: «Иск’унт ар’энтак укна’р!», что означало просто «Потише, вы двое!», а другой принялся жестикулировать, обращаясь к воину, который шел метрах в тридцати перед нами. Тот взмахнул левой рукой, покрепче сжав копье в правой.

– Черт, что же теперь делать? – нервно зашептал Паскаль.

Нельзя сказать, что у нас вошло в привычку охотиться вместе с атамидами в лесных провалах. Рано утром, когда боевая тревога перед общей битвой привела в движение огромную армию атамидов в восьмистах километрах от нас, я заметил, что группа из племени Мен’акфре (мудреца, с которым я был немного знаком) собирается отправиться за продовольствием. На самом деле среди присоединившихся к нам атамидов некоторым выпала на долю менее славная участь, чем пасть на поле боя. Как и на любой войне, нужны были люди, которые трудились бы в тылу, а конкретнее, снабжали остальных провиантом. Поэтому те атамиды, в чьи обязанности входила забота о потребностях своих сородичей, ежедневно снаряжали охотничьи экспедиции.

Когда сегодня утром я увидел, как готовится к отбытию их группа, то, поддавшись порыву, предложил, что пойду с ними. Конечно, не столько чтобы помочь – по правде говоря, я подозревал, что буду обузой, а не подспорьем, – сколько чтобы немного развеяться. После болезненного краха моей попытки найти годные к использованию доказательства в черных зонах Инфокосма я целыми днями хандрил. А раз уж у меня не было никакого желания погрязнуть в депрессии, годился любой повод чем-нибудь отвлечься. Особенно сегодня, в день Д великого наступления – лучшего символа моей неспособности помешать этому сражению было не придумать.

Я бросил взгляд вниз. Четверо других атамидов с настороженными лицами напрягли мускулы, покрепче взявшись за оружие.

– А хрен его знает, представления не имею, – сжав зубы и неловко цепляясь за большой охотничий нож, который перед уходом привесил к поясу, наконец ответил я Паскалю.

– И что ты собираешься делать с этой штуковиной? – поинтересовался Паскаль, не без иронии взглянув на меня.

– Говорю же, не знаю! Но лучше хоть это в руках, чем вообще ничего!

– Не отрежь себе чего-нибудь. С тебя станется.

– Иск’унт ар’энтак укна’р! – повторил ближайший к нам атамид, на этот раз куда настойчивее.

Новый рык сделал его приказание излишним. Мы тут же умолкли, а Паскаль торопливо достал нож. Я даже не стал отвечать ему насмешливым взглядом, слишком занятый тем, что всматривался в окружающую нас густую зелень.

Увидев, что я собираюсь присоединиться к охотникам, Паскаль решил отправиться со мной. Вот уже несколько недель, как я с радостью замечал, что его настроение заметно улучшалось. Он явно оправился от шока, каким стало для него разоблачение Танкредом истинной природы Христа; Паскаль, как и многие другие, тяжело пережил это. Ему потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к миру, где Богу – или, по крайней мере, Его сыну – нет места. Кстати, когда несколько дней назад мы заговорили с ним на эту тему, он произнес одну фразу, которая, на мой взгляд, отлично подводила итог ситуации: «В конечном счете теперь, когда Бог умер, пришел черед жить человеку».

А раз уж он утром высказал желание отправиться с нами, значит ему тоже хотелось отвлечься от мыслей о предстоящей битве. Наша группа хакеров установила рабочий пост в нескольких километрах от Нового Иерусалима, чтобы как можно эффективнее помогать атамидским войскам. Бо́льшая часть нашего оборудования была перекинута туда, за исключением пульта биоСтрукта, который, оставаясь надежно укрытым в Котелке, тем не менее должен был объединять и координировать все линии связи и информацию.

Сформированные команды пультовиков будут сменяться на дежурстве, постоянно поддерживая подключение к передовому посту, пока атамидам нужна будет помощь. Приписанная к нам группа язе’эров будет циркулировать между пещерами и постом, перенося все, что потребуется.

Что касалось меня лично, то мне предстояло занять свое рабочее место только через восемь часов, а Паскалю еще через восемь! Достаточно времени, чтобы изойти от беспокойства и окончательно двинуться мозгами. А потому возможность отвлечься и поиграть в отважных охотников была слишком соблазнительна, чтобы устоять.

Ну да, чистая придурь! – про себя воскликнул я, стараясь держать рот на замке.

С ветвей над нами спрыгнули два других атамида, которых я не заметил, и гибко приземлились в двух метрах, заодно обдав нас грязью. Не знаю, выбрали ли они свою позицию, чтобы приблизиться к зверю или чтобы защитить нас. Я покрепче вцепился в рукоять длинного зазубренного ножа.

Паскаль прав – что я собираюсь делать с этой штукой? Убить в рукопашной хищника? Ну что я за дурак. Даже не спросил у атамидов, на какую дичь мы охотимся. Не хватало, чтобы на скалотигра!

Рык раздался снова, и на этот раз мне показалось, что он прозвучал слева, а не справа. Я чуть прищелкнул языком, привлекая внимание Паскаля, и молча сделал ему знак перейти на другую сторону. Два охотника медленно передвигались по дуге, стараясь встать как можно ближе к источнику звука.

Может, у меня просто разыгралось воображение, но я готов был поклясться, что почувствовал флюиды хищника, словно существо пряталось прямо у меня под носом. Рык был таким звучным, что казалось, исходил из огромной грудной клетки. Я представлял себе самых разных созданий, способных его издать, но ни одного, которое было бы меньше меня.

Внезапно хриплый рык разнесся снова, но на этот раз совсем рядом, сбоку от меня. Я едва успел повернуть голову, как услышал хруст сломанных веток, и на меня обрушилась темная масса.

Удар был так силен, что мой разум не успел среагировать на происходящее.

Сначала блеснул ослепительный свет – наверно, послеполуденное небо, увиденное сквозь листву, так я предполагаю, – потом настала полная темнота, когда мои синапсы были не в состоянии расшифровать сигналы, которые в бешеном темпе посылали мои глаза. Затем возникло странное чувство замедленного полета, после чего я коснулся земли. Тут я подумал, что кто-то развлекается, вращая меня на дикой скорости вокруг собственной оси, причем до нелепости долго. Поняв наконец, что это не тело мое крутится, а взбесившиеся чувства отплясывают джигу, я открыл глаза.

Прямо передо мной расплывалось какое-то розовое пятно. Через несколько мгновений оно довольно нечетко оформилось в постоянно дергающуюся физиономию Паскаля. Затем вернулся слух, а с ним и прочие чувства. Резкая боль пронзила бок и левую руку, пока голос друга пробивался в уши.

– Альберик! Альберик, черт, как ты? Альберик, это я! Ты меня видишь? Это Паскаль! Альберик, ответь мне!

Я хотел сказать, что все в порядке и не надо орать мне в уши, но изо рта вылетело что-то вроде:

– Гнырп… чо мне… ах… жикп.

Тогда я на секунду прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, а когда снова открыл их, мир вокруг перестал вращаться. У Паскаля был все такой же перепуганный вид.

– Альберик, ответь мне! Как ты?

– Я… не знаю, – удалось мне выговорить.

Я приподнял голову, надеясь получше оглядеться. Мое тело раскинулось на спине, прямо в грязи. Поскольку лежал я нога на ногу, можно было подумать, что я просто прикорнул. Паскаль стоял на коленях рядом, вокруг сгрудились с десяток атамидов. Крови на себе я не увидел, но, не исключено, ее скрывала грязь. Я осторожно выпрямил ноги, потом руки. Болела только левая рука, но, кажется, она не была сломана. Я осторожно сел на задницу.

– Поаккуратней! – закричал Паскаль. – Может, ты ранен!

– Все в порядке, уймись, – буркнул я, потирая руку. – Искры из глаз сыплются, но вроде ничего серьезного.

Я задрал куртку и скривился от боли. Вся левая сторона распухла и полиловела, от паха до груди. Но крови я не увидел, только ребра наверняка были сломаны.

– Черт, погано выглядит! – воскликнул мой дипломатичный друг. – Небось и чувствуешь себя паршиво?

– Ну да, и болит… Что произошло?

– Эта богом проклятая зверюга выскочила из зарослей прямо рядом с тобой, вопя как сто демонов! Она налетела на тебя со всей чертовой дури и отправила тебя в дьявольский полет!

Для человека, утратившего веру, он явно злоупотреблял церковной лексикой.

– А потом что, она сбежала?

– Нет, она мертва.

– Кто ее убил?

– Да ты и убил!

Услышав это, я испугался, что приложился сильнее, чем думал.

– Ты не мог бы повторить, пожалуйста? Наверно, я еще не совсем пришел в себя.

– Иди сюда, – ответил Паскаль, – сразу поймешь.

Друг протянул мне руку и помог подняться. Я закряхтел от боли в боку. В пяти метрах от нас, в луже фиолетовой крови лежал виновник моего нынешнего состояния. Настоящая находка для зоопарка.

Размером и сложением как крупный кабан, животное имело восемь лап и на каждой по три тупых когтя, приспособленных скорее для карабканья по склонам провалов, чем для защиты; пучок жесткой щетины длиной сантиметров тридцать служил ему хвостом, а остальное тело было безволосым и шло некрасивыми складками. Что до широкой и круглой головы, на ней виднелась пасть с рядами зубов травоядного.

Я не сразу заметил, что голову венчает похожий на рог объемистый костяной нарост. Вот этим природным тараном он меня и поддел.

– Наверное, у него такой способ защиты, – вслух подумал я. – Когда он чувствует, что ему грозит опасность, то кидается вперед, типа «расступись»!

– Именно так, – рассмеялся Паскаль. – Загляни-ка вниз.

Стараясь беречь ребра, я наклонился, чтобы увидеть то, на что указывал друг. К великому изумлению, я обнаружил собственный нож, глубоко вошедший в грудь зверя. Из раны еще стекали крупные капли крови.

– Все как я и сказал, – бросил Паскаль. – Это ты его убил. Ну, если быть точным, он убил себя сам, напоровшись на твой нож!

Он захохотал, и атамиды последовали его примеру, а некоторые даже стали дружески похлопывать меня по плечам.

– Иу’уп так оулн’итак акоп, хуум’ин! – заявил один из воинов. «Вот ты и стал охотником, человек!»

Поддавшись всеобщему веселью, я тоже хихикнул, но сломанные ребра тут же напомнили о себе.

– Забавная штука эволюция, – задумчиво заметил я, глядя на свою первую добычу. – Зачем этот вид развил себе такой таран? Чтобы защищаться от какого хищника?

– Не знаю, – пожал плечами Паскаль, – но лучше бы вместо большого тарана он развил себе большой мозг, тогда, может, и не напоролся бы прямо на твой…

– Мать твою в бога душу!

Веселье тут же смолкло. Все лица обратились ко мне, потому что я заорал во весь голос.

– Развить мозг… – повторил я для себя, не обращая внимания на устремленные на меня пораженные взгляды.

– Что случилось? – встревоженно спросил Паскаль. – С тобой все в порядке?

Честно говоря, в тот момент мне было глубоко плевать на собственное самочувствие. Идея сверкнула, как луч света в темной комнате, и предстала передо мной так ясно, словно ее написали заглавными буквами прямо у меня перед носом.

– Мать-перемать, почему я не подумал об этом раньше?

С бьющимся сердцем и выпученными от возбуждения глазами я повернулся к Паскалю.

– Мы должны срочно вернуться в пещеры! – пронзительно закричал я. – Нельзя терять ни минуты!

– Да что происходит, в конце-то концов? Ты что, совсем с катушек слетел?

– Нет, просто я только что нашел способ проникнуть в черные зоны!

* * *

10:15

Как такое могло случиться? В какой момент ситуация изменилась, а я этого не заметил? Какого дьявола я не мог прозреть раньше?

Пока специальный IT-джет, предназначенный для доставки людей на встречу, покрывал километр за километром над обрывистыми склонами гор Акии, дух Раймунда де Сен-Жиля, графа Прованского и специального советника Praetor peregrini, ощущал себя скалистым островком в бушующем море.

А сейчас уже поздно отступать. Никто не властен остановить ход событий, которые должны произойти. Остается только надеяться, что все закончится для нас хорошо.

Вопреки своим привычкам Раймунд устроился не в просторной кабине IT-джета, а на одной из простых металлических скамей, прикрепленных прямо к корпусу в отсеке «оборудование и эскорт». У него не было выбора, потому что обычное кресло в пассажирской зоне не выдержало бы веса боевого экзоскелета, который его заставили надеть.

Он повернулся вправо и посмотрел в иллюминатор на отсек, предназначенный для почетных пассажиров и сегодня пустовавший. Кожаные кресла и столики из ценных пород дерева, роскошные ковры и умопомрачительно дорогие напитки – вот где он, один из главных сеньоров французского королевства, должен бы путешествовать. А вместо этого он оказался в отделении рядом с трюмом, где во время полета размещалась прислуга сеньоров.

И это только один из многочисленных признаков надвигающихся неприятностей. Если к пэрам королевства начинают относиться как к скоту, если не находят возможности соблюдать привилегии, положенные им по рангу, значит главное уже упущено. Клянусь Господом, какой граф позволил бы так с собой обращаться! Если бы только Монтгомери не поставил нас в безвыходное положение, мы могли бы вести войну как уважающие себя сеньоры!

Мания величия, завладевшая Робертом де Монтгомери, стала очевидна для его окружения. Если когда-то Раймунд скрепил союз с ним, то лишь потому, что за парадным фасадом, выставляемым Робертом на всеобщее обозрение, разглядел циника, который руководствовался исключительно собственными интересами. Как и он сам. А сегодня Роберт впал в бред войны до победного конца, в которой истребление атамидов и покорение всей планеты стало абсолютной, непререкаемой целью. Даже если придется положить на этот алтарь армию, неспособную добыть ему победу!

Раймунд больше всего на свете опасался этого сражения. Не из сочувствия к будущим жертвам – ему было глубоко плевать, сколько человеческих жизней будут потеряны в ближайшие часы, – но лишь потому, что твердо знал: победят они или нет, но папа не погладит их по головке после подобной бойни. Даже НХИ не могла себе позволить попусту растратить столько солдат и ресурсов. А если и был кто-то, кого Раймунд боялся больше, чем герцога Нормандского, то именно Урбана IX. К несчастью, граф Прованский уже не мог сдать назад. Теперь, ступив на этот путь, он был вынужден поддерживать своего союзника-ультра до самого конца.

Сильная турбуленция внезапно сотрясла летательный аппарат, провалившийся в воздушную яму, и Раймунд жестко ударился спиной о металлическую перегородку. Хотя благодаря «Вейнер-Никову» он ничего не почувствовал, это прервало ход его мрачных мыслей. Рядом с ним и напротив на таких же металлических скамьях сидели еще десять человек в боевых экзоскелетах. Десять коммандос войск особого назначения, выбранных претором, чтобы обеспечивать их безопасность во время встречи, которым следовало держать оружие за плечом, как того требуют негласные правила переговоров. Сидящий в центре на скамье напротив Роберт тихо беседовал с их командиром.

Он тоже облачился в черный экзоскелет спецвойск и, казалось, чувствовал себя в нем так же неуютно, как и граф Прованский. Его забрало было втянуто в ворот, оставляя открытой голову, которая по контрасту с внушительным боевым комбинезоном казалась совсем маленькой. Разговор с лейтенантом коммандос был очень оживленным, однако Раймунд не слышал ни слова. У корпуса в отсеке «оборудование и эскорт» не было, в отличие от кабины, никакой звукоизоляции, и рев двух реакторов просто оглушал. Раймунд почувствовал, как желудок свело от гнева. Роберт не только втянул его в это безумное предприятие, но еще и не посчитал нужным поделиться своими намерениями.

Да пошел он к дьяволу! Какая разница, что замышляет эта парочка! Наверняка даже лучше, что я не знаю.

Он закрыл глаза и постарался успокоиться.

Сколько уже времени Praetor peregrini не разговаривал с папой? Невозможно узнать, Роберт ни с кем никогда не делился. В худших кошмарах графа претор сжег все мосты, прервал сношения с Урбаном и решил единолично распоряжаться судьбой священной армии, поставив тем самым своих союзников в совершенно беспомощное положение и вынудив их дожидаться, пока владыка-понтифик не построит новый «Святой Михаил», дабы отправить его покарать предателей, которые проявили слабость, пойдя за явно обезумевшим главой.

Нет, я поверить не могу, что мы уже дошли до такого! Урбан, несомненно, в курсе всего, что происходит на Акии. Наверняка у него здесь армия шпионов. Если Роберт де Монтгомери спятит и откажется следовать его приказам, то будет немедленно смещен и заменен кем-то другим.

Это было бы логично. Но в таком случае почему Урбан оставил Роберту командование, если тот после падения Петра Пустынника со всей очевидностью утратил контроль над ситуацией? Возможно, герцог владеет информацией, обеспечивающей ему неприкосновенность. Информацией, до которой сам Раймунд, несмотря на собственную сеть шпионов, так и не смог добраться.

«Точка встречи в пределах видимости, – объявил голос пилота в репродукторе отсека. – Координаты триста двадцать один. Д – четыреста двадцать восемь. М достигнуты, стационарная позиция через три… два… один… Есть. Стационарная позиция достигнута. Ждем инструкций».

Внезапно IT-джет замер, как по волшебству. Раймунд даже подумал, что он уже совершил посадку. Стабилизаторы джетов последнего поколения были настолько эффективны, что при отсутствии ветра аппараты могли держаться в воздухе практически неподвижно. Однако, взглянув в иллюминатор, Раймунд понял, что они висят в сорока метрах над землей над узким плато, которое возвышается над долиной с крутыми склонами. Внизу их ждал небольшой отряд.

Десяток атамидов и один человек.

– Ну же, вставайте, Раймунд, пора готовиться!

Перенаправив реакторы вниз, чтобы сохранять стационарную позицию, джет значительно уменьшил звуковые помехи в кабине. Поэтому Роберту де Монтгомери не пришлось повышать голос, чтобы обратиться к графу Прованскому. Тот с застывшим лицом медленно повернулся к нему. Тон, которым говорил с ним герцог, становился все более провокационным.

– Господин граф, я бы вас попросил, – холодно поправил он.

Роберт раздраженно скривился.

– Вы не всегда были так церемонны, – заметил он. – В свое время вы, кажется, очень радовались, что я начал называть вас по имени!

Быстрым шагом, хотя и довольно неловким из-за экзоскелета, герцог направился к небольшому люку, ведущему к выходной двери, оборвав разговор и не дав ничего ответить.

– Поторопитесь, прошу вас, – бросил он Раймунду. – Мне еще нужно объяснить вам, как мы будем действовать.

Весь во власти смешанных бурных чувств, граф Прованский встал и тоже прошел в переходной люк. Сразу за ним поднялся командир коммандос, следом – девять его бойцов. Их лица несли следы множества битв и не выражали ничего хорошего. Эти люди были не мальчиками из церковного хора, и их явно не случайно выбрали для данной миссии. Все они почти одновременно подняли шлемы. Покрытые шрамами лица исчезли за золотистыми сферами с металлическим отливом.

Раймунд собрался поступить так же, как вдруг герцог Нормандский велел ему:

– Нет, не вы, Раймунд. Вы останетесь с непокрытой головой.

– Ради всего святого, вы что, хотите, чтобы меня убили? Почему я должен выходить без шлема, когда даже солдаты в защите?

– Потому что я вам приказываю! Необходимо, чтобы все видели ваше лицо.

– Но какого дьявола? – вскричал Раймунд куда более резким тоном, чем намеревался.

– Сейчас объясню.

И Роберт де Монтгомери сообщил соратнику-ультра о своих намерениях. По мере того как он говорил, с лица Раймунда сходили краски. Под конец он был смертельно бледен. Хотел было как-то отреагировать, но почувствовал, что у него нет сил. Что делать? Если он откажется, вполне вероятно, что Роберт прикажет коммандос заставить его силой. Если он действительно воспротивится, то кто знает, на что Роберт способен даже в отношении своего ближайшего союзника?

Уверившись, что граф сделает то, что от него требуется, Роберт отдал приказ выйти из летательного аппарата. Минуту спустя входной люк с шумом разгерметизировался. Получив распоряжения Роберта, окоченевший, как труп, Раймунд не вымолвил больше ни слова. Он вел себя как человек, знающий, что совершает чудовищную ошибку, но не имеющий ни выбора, ни времени подумать.

Последним, что он увидел, прежде чем распахнулась дверь, был Роберт де Монтгомери, который поднимал забрало над своей проклятой головой.

* * *

10:48

Танкред был искренне удивлен, увидев, что прилетел официальный IT-джет Praetor peregrini. Он был убежден, что Роберт де Монтгомери ни за что не почтит эту встречу своим присутствием.

Несколько часов назад с помощью военного вождя атамидов он тщательно выбрал удаленное от Нового Иерусалима место, конфигурация которого обеспечивала ему необходимую безопасность. На этом затерянном в глубине гор обрывистом плато невозможно организовать никакую засаду. С такой ядовитой гадиной, как Монтгомери, он был готов ко всему, кроме как к тому, что тот последует принципу ненападения во время переговоров.

Танкреда сопровождали десять опытных атамидских воинов. На протяжении переговоров запрещалось нападать на представителей противника; однако никто не запрещал являться с вооруженными солдатами, дабы убедить противника соблюдать этот принцип. Воины оставались в отдалении с копьями в руках, но острия копий были направлены вверх. Отрядом командовал Арнут’хар.

Прибыв на плато, Танкред с удивлением обнаружил, что некоторые скалистые глыбы, по виду естественные, на самом деле были изваянными изображениями голов, напоминающих атамидские, причем внушительных размеров – некоторые почти трехметровой высоты. Эрозия так источила их, что издалека невозможно было догадаться, что это скульптуры. Арнут’хар не знал, что ответить, когда Танкред спросил об их происхождении. Или же в отсутствие мудреца, который бы им переводил, вождь воинов не понял вопроса, или же цивилизация, создавшая головы, была столь древней, что даже память о ней стерлась. Как бы то ни было, встреча будет проходить под взглядами древних обитателей Акии.

Когда джет приземлился, обозначенный Танкредом срок почти полностью истек. Герцогу не пристало являться заранее. После того как поднятые реакторами и магнитными отталкивателями густые клубы пыли опали, Танкред увидел, что боковой люк аппарата уже открыт и из него спускаются двенадцать человек. Все в черных экзоскелетах «Вейнер-Ников» спецвойск.

Не могли же они послать коммандос вести переговоры? – изумленно подумал он. Но сразу понял, что по соображениям безопасности Роберту де Монтгомери наверняка посоветовали надеть боевой комбинезон. Ведь сам он тоже надел свой.

Тяжелые багровые тучи застилали небо от края до края горизонта. Как это всегда бывало на Акии, тучи явились без всякого предупреждения и меньше чем за час затянули весь свод. Еще до завтра они зальют т’уг потоками воды. В воздухе витал странный запах, почти йодистый, словно неподалеку было море.

Эскадрон спецвойск остановился в пяти метрах от него. Вперед вышли двое. Первый в поднятом шлеме, второй, на шаг позади, с открытым лицом. Танкред узнал Раймунда де Сен-Жиля, самого верного союзника Монтгомери. Еще десять человек остались в некотором отдалении.

Экс-лейтенант обратился к первому, полагая, что это Роберт, хотя за шлемом не было видно лица.

– Будьте любезны приказать вашему эскорту отойти на десять метров, господин герцог.

– Ну разумеется, господин граф де Лизьё, – ответил тот по каналу связи, полуобернувшись и делая знак спецвойскам.

Танкред узнал бы этот иронический тон среди тысячи, даже искаженный связью. От голоса давнего врага скрутило внутренности. Этот человек причинил ему столько зла, что мог пробудить его гнев одной простой фразой, даже словом. Вероятно, это был единственный человек на свете, к которому Танкред питал настоящую ненависть. Однако момент был слишком важным, чтобы позволить чувствам взять верх.

– Сеньор претор, благодарю вас за то, что пришли. Я не ожидал положительного ответа на эту просьбу и, очевидно, ошибся. Значит, вам небезразлична судьба втянутых в эту войну сотен тысяч солдат.

– Ты по-прежнему жалок, бедный неудачник! – изрыгнул герцог. – Ты и твои грандиозные прекраснодушные идеи! До своего предательства ты был всего лишь деревенщиной, мечтающим исправить все ошибки, а теперь, живя вместе со скотами, ты стал похож на вонючего бродягу. Ты теперь никто, Тарент, и навсегда останешься никем!

Разговаривая с ним, Роберт де Монтгомери не соизволил открыть забрало, и на золотистой полусфере его экзоскелета Танкред видел отражение собственного лица. Соответственно и изъяснялся герцог по каналу ком-связи, демонстрируя высшую степень презрения к собеседнику. Танкред немедленно напрягся. Монтгомери вел себя так умышленно, с целью унизить его. Тем не менее главным было не доставить ему удовлетворения, дав волю гневу. Ставка в этой встрече намного превосходила задетое самолюбие.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне. Вы расположены выслушать то, что я хочу вам сказать, или же пришли лишь для того, чтобы излить свою желчь?

Герцог издал смешок; искаженный ком-связью, он прозвучал как металлический скрежет. Танкред предположил, что Раймунд подключен к тому же каналу и слышит их разговор. Кстати, выглядел граф ужасно, словно ему вот-вот станет плохо.

– Ты хотел, чтобы я пришел, и вот я здесь, – ответил Роберт де Монтгомери. – Выкладывай побыстрее свое послание, а то мне сегодня еще надо раздавить армию тараканов.

Танкред разочарованно вздохнул. Он настоял на этих переговорах для очистки совести, чтобы воистину испробовать все, лишь бы избежать кровопролития. Но теперь, стоя перед этим злобным отродьем, он уже не был уверен, что сумеет до конца сохранить самообладание.

– Я здесь для того, чтобы предложить вам выход на почетных условиях. Если армия крестоносцев сегодня же прекратит все боевые действия и сложит оружие, вы сможете покинуть планету, и армия атамидов не нападет на вас. Помимо того, атамиды не предпримут никаких мер, чтобы отомстить за убийства, совершаемые вами с самого прилета. Я лично это гарантирую.

– Смотрите-ка! – прыснул Роберт. – Ренегат во главе армии грязных скотов великодушно предлагает мне капитулировать при условии, что моя армия, превосходящая его войско, уберется, поджав хвост!

Члены отряда коммандос спецвойск захохотали. Танкред услышал их по каналу ком-связи. Значит, слушали все.

– Господин граф знает, что проиграет, вот почему он предлагает не сражаться! Какой великодушный жест – предложить сдаться будущему победителю. Но он не понимает, что мы не такие трусы, как он сам. Какой смысл мне сдаваться, если мы превосходим вас и числом, и оружием?

– Не числом, – сухо заметил Танкред.

Повисло недолгое молчание. Очевидно, Роберт высказался слишком поспешно, поддавшись привычке считать священную армию превосходящей войска Акии. А Танкред перед самым уходом узнал, что число собравшихся на равнине атамидов приблизилось к восьмистам тысячам. К началу сражения их, скорее всего, будет девятьсот тысяч. То есть больше, чем крестоносцев.

– Не важно, – буркнул Роберт. – Бесполезно сравнивать этих вооруженных копьями дикарей с солдатами в боевых экзоскелетах! Мы их сотрем в порошок, твоих атамидов!

Бесполезно было другое: продолжать разговор в таком ключе. Поняв, что Praetor peregrini явился не вести переговоры, а лишь ради удовольствия в последний раз оскорбить его, Танкред решил спровоцировать Роберта.

– Мне любопытно кое-что узнать, господин герцог. Как давно вам известно, что Христос никогда не был сыном Господа? Что он даже не был человеком? Вы узнали об этом из уст Урбана до посадки на корабль или Петр Пустынник сообщил вам это уже после взлета?

Глаза Раймунда де Сен-Жиля округлились от изумления.

– Что он хочет сказать, Роберт? О чем этот человек говорит?

Как ни странно, чтобы задать вопрос, граф Прованский повернулся к строю коммандос позади себя.

– Заткнитесь, Раймунд! – закричал Роберт де Монтгомери.

– Как вы смеете… – побагровел тот.

– Чума вас побери, Раймунд! Хоть раз ведите себя как должно и заткнитесь!

Танкред медленно покачал головой, словно эта перебранка дала ему необходимое разъяснение. Раймунд де Сен-Жиль с белым как мел лицом снова повернулся к нему. То ли на него так подействовало услышанное, то ли нанесенное Робертом оскорбление, Танкред не знал. Однако сейчас этот человек, несмотря на все причиненное им ранее зло, внушал жалость.

– Значит, для вас это ничего не изменило? – продолжил он, обращаясь к претору. – Краеугольный камень нашей религии оказался ложью, а вы продолжаете действовать как ни в чем не бывало?

– Этот бог или какой-то другой, какая разница? – вышел из себя Роберт. – Ты что, так и не понял, идиот? Вера хороша лишь для толпы и блаженных идеалистов вроде тебя. Судьба истинных властителей управлять миром, а молятся пусть другие!

– Видите ли, – возразил Танкред, не скрывая глубокое отвращение, которое вызывал у него собеседник, – пусть даже мне слишком часто представлялся случай оценить всю черноту вашей души, я все-таки полагал, что изначально вы не были в курсе этого гнусного заговора. Я думал, что вас поставили перед фактом уже на «Святом Михаиле», в пути. Тем не менее я, похоже, вас переоценил: законность этой войны никогда вас не заботила. Вы когда-нибудь задумывались о спасении своей души, Роберт де Монтгомери?

– «Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба!»[44] Брось, Тарент, даже такой святоша, как ты, почувствовал, как твоя вера заколебалась – чтобы не сказать большего – после всего, что ты узнал на этой проклятой планете! Но хватит пустой болтовни! Я пришел сюда не для того, чтобы исповедаться деревенскому попику. Теперь говорить буду я.

С самого начала разговора один из коммандос странно подергивался, хотя остальные девять стояли совершенно неподвижно.

– Я пришел сюда с одной-единственной целью: предъявить тебе ультиматум. Ты решил, что провернул ловкий трюк, собрав свое стадо монстров под стенами Нового Иерусалима, но развлечения закончились. Если вы не исчезнете как можно быстрее, клянусь, я спущу на вас все силы ада! Твои дружки с их кривыми мордами поголовно сдохнут в огне моей армии еще до захода солнца!

– Задумайтесь на мгновение, Монтгомери! – воскликнул взбешенный Танкред. – Даже безумец понял бы, что, бежав, атамиды ничего не выиграют. Куда вы хотите, чтобы они пошли? Какая надежда у них останется, если они не вступят сегодня в сражение? Поверьте, собраться вместе и дать крестоносцам бой, пусть даже неравный, – это самый разумный выбор, какой только они могли сделать.

– Что ж, быть посему!

Взгляд Раймунда де Сен-Жиля встретился с глазами Танкреда. Граф Прованский, казалось, ужаснулся тому, что в них увидел: глубокую печаль, вызванную всем происходящим, но никакого страха перед будущим.

– Нам больше нечего сказать друг другу, – заключил Praetor peregrini. – Если в тебе еще сохранилось хоть на грош здравого смысла, ты немедленно спрячешься в горах.

– Если бы у меня была хоть капля здравого смысла, я бы не подписался на участие в этом крестовом походе. Я бы ушел из армии после кампании в Сурате.

– И господин граф сделал бы правильно! Тогда он избавил бы армию от позора числить его в своих рядах.

Роберт де Монтгомери с иронией произнес свое «господин граф». Танкреду в очередной раз пришлось подавить вспышку гнева.

– Прекратите так меня называть! Вы прекрасно знаете, что этот титул носит мой отец как…

Внезапно метавоин словно бы ощутил холодное прикосновение смерти. Ему показалось, что у него остановилось сердце.

– О! – раздался исполненный жестокого ликования голос в наушнике его «Вейнера». – Ты не знал? Отныне граф ты, твой отец умер! Уже больше двух месяцев назад. А я-то думал, твои крысеныши-хакеры, которые постоянно за нами шпионят, тебе уже доложили. Прости, что сообщил тебе об этом без должных соболезнований.

Он разразился злым смехом. У Танкреда перехватило дыхание. Он даже не помнил, как дышать, легкие безнадежно замерли. Враждебный голос, жужжащий в наушнике, продолжал сыпать мерзости.

– Вот ты и стал сеньором родового поместья. К несчастью для тебя, поместья-то не осталось, поскольку его законным владельцем папа римский сделал меня! Но зато как хорошо звучит «граф де Лизьё», верно? По мне, так все лучше, чем ничего. Как, наверное, мама тобой гордится! Ну, то есть если она еще жива… Должен признаться, у меня не было известий о ней после смерти графа, а вдовы частенько уходят вслед за мужьями. Какой печальный конец столь благородного семейства!

Поле зрения Танкреда будто сузилось, ему казалось, что он смотрит в длинную темную трубу. Тело застыло, словно его запихнули в жесткий кокон. Он пошатнулся.

Отец умер! Это я виноват!

Воздух наконец добрался до легких. Он с шумом вдохнул, словно вынырнул из воды, в которой едва не утонул.

– Я искренне вам сочувствую, господин граф, – продолжал голос. – Если я могу чем-то помочь, только скажите.

Среди выстроившихся коммандос раздались смешки.

Руки Танкреда потянулись к портупее и вцепились в оружие, как если бы он готов был перекинуть его вперед и пустить в дело. Остатки плавящегося разума кричали, что надо сдержаться.

– РОБЕРТ ДЬЯВОЛ! – внезапно взревел он, мгновенно положив конец смешкам, еще звучавшим по ком-связи.

Один из стоящих позади солдат спецвойск вздрогнул от этого оскорбления, но только не сам Роберт, невозмутимо стоявший перед Танкредом.

– Роберт Дьявол, – повторил тот дрожащим от ярости голосом. – Придет день, и вы за все заплатите.

Помолчав, герцог Нормандский произнес:

– Хватит, убейте их всех.

Уже поднимая забрало, Танкред со всей силы дернул за ремень винтовки, перекинув ее вперед, и поднял ствол, как если бы собирался стрелять по стоявшим позади коммандос. В то же время Роберт де Монтгомери выхватил из предплечья своего экзоскелета ионизированное лезвие и направил его по горизонтали в доспехи Танкреда, целя в соединительный шов между семтаковыми пластинами на уровне шеи. Но вместо того, чтобы открыть огонь по спецвойскам, метавоин в последний момент развернул свою Т-фарад к претору и в упор послал плазменный заряд тому в желудок. Выстрелом торс Роберта де Монтгомери оторвало от таза и вместе с кровавым фонтаном отбросило на много метров в сторону, а нижняя часть его тела осталась на месте.

Раймунд де Сен-Жиль испустил вопль ужаса и, тяжело ступая из-за мешающего ему «Вейнера», к которому он не привык, бросился к IT-джету.

Длинное атамидское копье с желтыми полосами, едва не задев шлем Танкреда, пролетело дальше и пронзило насквозь одного из коммандос. Танкред узнал оружие Арнут’хара. Хотя в быстроте реакции вождь не мог сравниться с метавоином, он намного опередил солдат спецвойск, которые только начали хвататься за оружие. С того момента, когда Роберт де Монтгомери отдал приказ, не прошло и двух секунд.

Прямо перед ним нижняя часть тела претора упала на колени и медленно осела, вывалив внутренности и жидкость. Танкред приложил винтовку к плечу и прицелился, но не в графа Прованского, поскольку тот был безоружен, а в строй коммандос, уже направивших на него свое оружие. Но поскольку один из них, пронзенный копьем Арнут’хара, лежал на земле, они передумали и обратили свое оружие против атамидских воинов. Залпы голубоватых лучей заплясали по обе стороны от Танкреда.

Враги были не так близко, как претор, и Танкред знал, что луч плазмы из его Т-фарад не убьет их на месте. Поэтому он переключил винтовку в режим гранатомета и отправил снаряд прямо под ноги отряда спецвойск. Даже если взрыв едва заденет броню их комбинезонов, он поднимет достаточно песка и раздробленного камня, чтобы временно ослепить коммандос. Пучок энергетических лучей прервался.

Почти одновременно шесть атамидских копий вылетели из-за Танкреда и вонзились в тучу пыли. Танкред про себя отметил, что Арнут’хар контролирует свой отряд: не все воины метнули копья. По ком-связи послышались крики боли, еще несколько коммандос были ранены. Танкред воспользовался всеобщим смятением, чтобы сменить позицию. Быстро отступив на три шага влево, он бросился на землю как раз в тот момент, когда из тучи в их сторону снова вылетели голубые лучи. По вою позади себя он понял, что атамидов задело.

Не теряя ни секунды, нормандец вскочил и бросился в противоположном направлении, сознавая, что перед взрывом гранаты враги заметили его движение влево. И действительно, едва он переместился, как три луча сошлись в том месте, где он только что находился, оплавив песок в радиусе нескольких метров. Быстрый взгляд через плечо подтвердил, что как минимум шесть атамидов ранены.

Порыв ветра внезапно разогнал тучу пыли, и стали видны коммандос. Только пятеро из них стояли, готовые к атаке. Еще один, как ни странно, побежал к джету и сейчас поднимался по трапу. Обычно спецвойска никогда не отступали.

Издав крик ярости, Танкред задействовал сервомоторы ног на максимуме их мощности и подпрыгнул на три с лишним метра с целью отвлечь внимание на себя. И сразу же, как если бы атамиды поняли его маневр, краем глаза увидел два взлетевших копья. Тогда он запустил два из имевшихся у него шести реактивных снарядов, расположенных в наплечных эполетах, зная, что это включит внутренний сигнал тревоги в экзоскелетах коммандос. Прямо перед тем, как снаряды поразили свои цели, из «Вейнеров» спецвойск вырвались защитные помехи, залив все плато слепящим светом и заставив снаряды сдетонировать в пятнадцати метрах над землей. Ударной волной Танкреда отбросило назад.

Однако суперрефлексы метавоина позволили ему точно прицелиться в одного из врагов. Он стрелял в него, пока падал, и продолжал, встав на ноги. Он едва успел увидеть, что его цель воспламенилась, словно факел, как его собственные сигналы тревоги залились пронзительной трелью: в него летели четыре реактивных снаряда. Он задействовал свои контрмеры, потом, понимая, что все ракеты остановить не удастся, бросился на землю, подобрав под себя руки и ноги таким образом, чтобы его «Вейнер» принял максимум огня спиной, то есть наиболее защищенной своей частью.

Прорваться сквозь барьер помех и достичь земли удалось единственному снаряду. Когда он взорвался, экзоскелет Танкреда потратил столько энергии, чтобы умерить жар, что его батареи мгновенно достигли критического минимума заряда. Танкред взвыл от боли. На несколько секунд температура внутри комбинезона подскочила до ста двадцати градусов.

От боли зрение Танкреда помрачилось. Он больше не мог прочесть данные ИЛС, прозрачно высветившиеся на забрале шлема. Но, зная, что с таким малым остатком энергии он пройдет не больше трех шагов, как батареи окончательно сядут, он дал голосовую команду срочно сбросить броню. Все пластины внешнего углеродно-семтакового покрытия его «Вейнер-Никова» немедленно отлетели на несколько метров, обнажив внутреннюю структуру экзоскелета, а под ним – наружный слой черного нательного комбинезона, прикрывающего носителя. Боевой комбинезон лишился восьмидесяти процентов своего веса, но заодно и своих защитных свойств. Зато сохранил способность содействовать движению. Избавление от тяжелых семтаковых пластин даже усилило эту способность, а Танкред очень рассчитывал воспользоваться ею сполна, чтобы попытаться уравнять шансы.

Установив сервомоторы на полную мощность, он ринулся на солдат спецвойск. Когда Танкред выскочил из образованного взрывом пышущего жаром шара, зрение вернулось к нему, и он увидел, что врагов осталось всего трое. Отбросив подальше свою Т-фарад, он извлек рукоять ионизированного клинка, и она легла ему прямо в правую руку. Тут же выскочило лезвие, превратившись в обоюдоострую шпагу. Выброс адреналина в кровь придал ему сил, он испустил страшный вопль ярости и устремился на противников.

Тех, похоже, охватила оторопь при виде этого неистового солдата, выскочившего из эпицентра взрыва, чтобы, высоко вздымая сверкающую шпагу, со сверхчеловеческой скоростью броситься на них в одном нижнем комбинезоне «Вейнер-Никова». Первый даже не успел полностью к нему развернуться, когда Танкред нанес ему удар невероятной силы. Прошедшее сверху вниз и по диагонали ионизированное лезвие пробило семтак у правой ключицы и, не встретив сопротивления, продолжило движение до левой паховой складки, разрезав солдата надвое и залив кровью и внутренностями его ближайшего соседа.

Закончив движение полным разворотом, Танкред оказался в позиции, позволяющей нанести удар второму солдату ровно в тот момент, когда тот нажимал на гашетку своей Т-фарад, ствол которой уперся в живот нападавшего. Шпага со всего размаху опустилась на руку коммандоса и рассекла и ее, и винтовку. К несчастью, прежде чем разлететься надвое, Т-фарад уже начала распространять излучение, и Танкред ощутил резкую боль в животе. Коммандос поднял изувеченную руку и завопил от боли по каналу ком-связи. Танкред и сам бы завопил, если бы не прошел высшую спецподготовку.

Он перехватил рукоять шпаги, отвел запястья, чтобы переместить лезвие вдоль предплечья, после чего поднял его как можно выше, одновременно со всей силой сервомоторов оттолкнувшись обеими ногами. Прыжок подбросил его на полтора метра по вертикали над противником с опущенным вниз клинком. Когда он упал, шпага по самую гарду вошла в тело врага через левую ключицу.

От спецвойск остался всего один солдат, но Танкред знал, что тот сейчас нанесет ему последний удар. Он ни за что не успеет вытащить шпагу, и никакая броня его больше не защищала. Он медленно повернулся, ожидая увидеть перед собой дуло Т-фарад. Но вместо этого увидел лежащего на земле пронзенного атамидским копьем человека, который дергался, как насекомое, приколотое булавкой к дощечке. Воин поспешил на помощь Танкреду и нанес смертельный удар его последнему противнику.

Атамид поставил когтистую ногу на нагрудник лежащего коммандоса и резким движением выдернул копье, исторгнув у человека крик боли. Однако мучился он недолго, потому что атамид вонзил копье прямо ему в сердце. Судорожные дерганья прекратились.

Опустошенный неимоверными усилиями, которых ему стоил этот бой, хотя продлился он всего несколько минут, нормандец, задыхаясь, рухнул на землю. Он не заметил ни порыва раскаленного воздуха, вызванного взлетом IT-джета, ни пронзительного свиста магнитных отталкивателей, позволивших аппарату оставаться в стабильном положении на такой небольшой высоте. Тридцать секунд спустя джет был уже так далеко, что его звук стал почти неслышен. Только эхо взлета еще раскатывалось по окрестным долинам.

Атамидский воин помог Танкреду встать на ноги. Живот болезненно дергало, хотя рана казалась поверхностной. Нательный комбинезон частично защитил его, но если бы удар шпагой не уничтожил оружие, он был бы уже мертв. Танкред втянул шлем и смог наконец утереть катившийся со лба пот.

– Спасибо, – только и сказал он воину, который помог подняться и спас ему жизнь.

Воин не понял незнакомого слова, но его смысл вполне уловил. Танкред оглядел плато и удостоверился, что бой был столь же кровавым, сколь и коротким. Коммандос лежали в самых разных позах, пронзенные копьями или убитые Танкредом. Чуть правее уткнулось лицом в землю тело Раймунда де Сен-Жиля, руки и ноги раскинулись крестом, между лопатками торчало копье. Поза была столь симметричной, что казалась совершенно неестественной, словно граф только притворялся мертвым. Но Танкред видел, что он больше не дышит. С одним из самых ожесточенных ультра НХИ было покончено.

В десяти шагах от него упала на спину верхняя часть тела Praetor peregrini. Ноги, все еще скрепленные с тазом, валялись в шести метрах дальше. Танкред подошел к торсу, наклонился и нащупал пальцем клапан ручного втягивания шлема. Раздался щелчок, и золотистая сфера тихо исчезла в вороте экзоскелета, обнажив голову находившегося в нем человека. Танкред сразу его узнал.

Это был не Роберт де Монтгомери, что Танкред и так уже знал. Однако он не ожидал, что самозванцем окажется Леон Ковальски, командир смешанного подразделения п/к, который предал первую посланную для колонизации экспедицию и устроил резню, которая должна была послужить предлогом для девятого крестового похода. Танкред вновь увидел его всего один раз, во время ночной вылазки в святилище А’а. В то время преступник уже взял на себя командование подразделением сил специального назначения. Определенно Роберт сделал из него штатного убийцу.

Затем Танкред вернулся к тому месту, где прежде уже ждал с атамидским эскортом. Конечно, он надеялся найти выживших, но не питал особых иллюзий. И действительно, все, за исключением того, кто спас ему жизнь и чьего имени он не знал, обугленные или искромсанные оружием спецвойск, лежали в пыли. Все, даже Арнут’хар.

Танкред бросился к нему и опустился на колени. Крупное тело атамидского военачальника было неподвижно, вся правая часть сильно обожжена. Смешанная с пылью фиолетовая кровь толстым слоем покрывала его лицо. Внезапно веки его распахнулись, и глаза с желтыми прорезями зрачков заметались в орбитах.

– Арнут’хар! – воскликнул Танкред. – Не умирай! Арнут’хар, прошу тебя, ты нужен своему народу, чтобы победить!

Но краткое усилие, на которое воин еще оказался способен, открыв глаза, оказалось последним. Он снова смежил веки, будто испытывая облегчение оттого, что не нужно больше бороться. Тело его обмякло, рот навсегда остался открытым.

Хотя, в отличие от мудрецов, воины могли мысленно передавать только самые простые понятия или отдельные слова, Арнут’хар на пороге смерти нашел в себе силы поделиться своей последней мыслью с Танкредом:

– Нет… мой брат… Моему народу… нужен… ты…

* * *

11:06

Как только я вернулся в пещеры, мной немедленно занялся наш медик, Теодор Жанайя. Если отвлечься от наскального окружения, его медпункт ничем не уступал обычным полевым военным госпиталям, что само по себе неудивительно, поскольку все находящееся там оборудование было позаимствовано на армейских складах. Однако здесь не было нанохирургического ложа, слишком сложной для использования при наших ограниченных возможностях технологии. Поэтому, в отличие от военных госпиталей, где, если в раненом еще хоть чуть-чуть теплилась жизнь, дорогущее ложе клеточного восстановления почти стопроцентно гарантировало выздоровление, наши раненые, особенно раненные серьезно, были обязаны своим выживанием везению, а еще талантам Теодора.

– Черт возьми, Альберик! – воскликнул тот, задрав мою перепачканную в грязи рубашку, чтобы обследовать грудную клетку. – Зверюга не промахнулась. Вот что называется пересчитать ребра!

Смеясь над собственной шуткой, он вооружился ручным сканером, вставленным в специальный паз рядом с медицинской кроватью, и принялся медленно водить им по моему ушибленному боку.

– Хорошенькая гематома. Представляю, какой роскошный пируэт ты проделал! Это напоминает мне…

– Прости, док, – прервал я его, пока он, по своему обыкновению, не пустился в нескончаемый монолог. – Я не могу оставаться здесь, пока ты не проведешь все обследования, которые задумал. У нас есть совершенно неотложное дело!

– А, хм… понятно, – мгновенно посерьезнев, кивнул он. – Я только проверю, не задето ли легкое, а потом дам болеутоляющее, пока у тебя не появится время подлечиться.

Порой Теодор Жанайя мог показаться своим пациентам надоедливым, да и юмор у него бывал тяжеловат, но когда того требовали обстоятельства, можно было смело рассчитывать на его профессионализм.

И тут появился Паскаль.

– Я предупредил Юс’сура! – запыхавшись, объявил он. – Сказал, что мы будем ждать его прямо в Котелке. Он у себя в келье, так что ему потребуется время, чтобы добраться.

Обустраиваясь у нас, Предок выбрал себе простой закуток в глубине наших пещер, вдали от жилых зон. Он отказался от затворничества, но не от своих привычек отшельника. В помещении не было никаких ведущих наружу отверстий, думаю даже, что оно располагалось ниже уровня земли. Никому не хотелось там жить. Однако старому атамиду оно, похоже, пришлось по вкусу. Все называли его суровое жилище не иначе как «кельей».

– Отлично, – ответил я, кривясь от боли, пока наш доктор ощупывал меня. – Сейчас Тео закончит осмотр, и мы двинемся.

– А ты, может, удосужишься объяснить мне, что ты задумал?

– Он объяснит тебе все, что захочешь, но не раньше, чем ляжет на бок, – непререкаемым тоном прервал его Тео.

Я утратил часть самоуважения, жалобно заскулив, когда попытался проделать требуемое движение, после чего ответил Паскалю.

– Помнишь, однажды, когда мы пультовали в Алмазе, я заметил аномалию в термических данных? Последовательности цифр, которые ничему не соответствовали, как если бы Нод-два велел нейронным окончаниям провести замеры, о которых его никто не просил.

– Хм, ну да, что-то такое смутно припоминаю.

– А вот я не забыл. Самым удивительным было то, что задействованные нейронные окончания вообще не должны были существовать!

– Да-да, теперь вспомнил, ты мне показал эти данные, и я еще обратил внимание, что все аномалии датировались временем после прохождения туннеля Рёмера.

– Вот именно! Я тогда умудрился уболтать этого кретина Харберта, чтобы он пустил меня проверить соответствующие аксоны.

Разглядывая скан моей грудной клетки на голограммной проекции, в разговор вмешался Теодор:

– Аксоны? Вы ведь сейчас говорите о Нод-два «Святого Михаила», верно? А с моей точки зрения, аксоны – это нейронные окончания в мозгу. Как у обыкновенного компьютера могут быть аксоны?

Паскаль возвел глаза к небу:

– Обыкновенный компьютер – отнюдь не первое определение, которое приходит мне в голову, если речь идет о Нод-два. Он биоСтрукт, то есть хренова туча клонированных на кремнии клеток! Все датчики подобного устройства имеют биологическую природу. «Святой Михаил» просто нашпигован аксонами, сигналы которых сходятся к Нод-два. Все данные передаются по этой сети так же неизбежно, как любое ощущение в твоем теле посылается в твои размягченные мозги через нервную систему.

– Мне никогда не понять всей этой компьютерной абракадабры.

Времени у нас было мало, так что я прервал их обмен любезностями.

– Короче, мне тогда удалось самому проверить соответствующие аксоны, и, проползав битый час по провонявшему тухлыми яйцами узкому туннелю, я в конце концов обнаружил то, что искал: новые волоконца.

– Новые волоконца непосредственно на узле аксонов, – дополнил Паскаль. – Кажется, ты тогда предположил, что переход Рёмера спровоцировал нечто вроде мутации, да?

– Именно, в этом и заключалась моя гипотеза. Нам почти ничего не известно о возможном воздействии двигателя с туннельным эффектом на живые организмы. А Нод-два очень специфический организм.

Теодор решительно убрал сканер.

– Никаких серьезных травм, Альберик. Я приготовлю тебе коктейль из обезболивающих, и можешь отправляться спасать мир или чего тебе там заблагорассудится.

– Понял, док, спасибо.

– Ладно, – вернул меня к теме Паскаль, – спонтанные ответвления, которые официально не зарегистрированы в Алмазе, разрослись на аксонах Нод-два. Дальше что?

– Ты так и не понял? – удивился я, разгорячившись и готовясь высказать свою идею. – Если, как я полагаю, эти волоконца нового типа действительно развились как синапсы в настоящем мозгу, то нам предоставляется неожиданный шанс.

– Я… что-то не въезжаю…

– Да ведь все просто! Вполне возможно, что благодаря этим ответвлениям мы получим новый вход в Нод-два, ведущий прямиком в его чисто органическую часть, в его мозг! А среди нас есть некто, наделенный уникальной способностью общаться непосредственно с мозгами!

– Юс’сур… – протянул Паскаль, понемногу начиная понимать, к чему я веду.

– Юс’сур! – в восторге подтвердил я. – Юс’сур может попытаться связаться с Нод-два, как он это уже проделывал с отдельными индивидуумами. Напрямую с его синапсами!

– А расстояние?

– Расстояние не проблема. В конце концов, он же месяцами связывался с Танкредом посредством снов, а «Святой Михаил» был тогда намного дальше, чем сейчас.

– Секундочку, господа, – снова вмешался Тео. – Вы что, хотите сказать, будто Юс’сур может разговаривать с компьютером?

– Не с компьютером, – отмахнулся я. – С биоСтруктом! Прекрати представлять себе Нод-два как какую-то машину. Он гораздо больше похож на организм. Даже если некоторые элементы у него электронные, мозг-то на девяносто процентов биологический.

– Не понимаю. Когда вы пытались хакнуть Нод-два, вы же действовали через пульт, верно? То есть через компьютер, в классическом значении этого слова.

– Совершенно верно, но мы всего лишь использовали интерфейс. До сего дня существует единственный способ получить доступ в Нод-два: пройти через фильтр аккредитованного в Алмазе пульта или заставить поверить, что ты уже там. Тем не менее, пусть даже мы умеем взламывать вход в интерфейс, на нашем пути встают внутренние защитные системы, и обмануть их крайне трудно. Но они всего лишь подпрограммы, элементы Алмаза. Они не являются составной частью Нод-два.

– То есть они не часть мозга Нод-два… – медленно произнес Теодор, начиная понимать.

– Не больше, чем солнцезащитные очки часть твоего зрительного нерва! Очки просто фильтр между тобой и светом.

– И ты думаешь, что Юс’сур сможет преодолеть все фильтры и войти в непосредственный контакт с этим… мозгом?

Взгляд Паскаля устремился куда-то в пустоту.

– Непосредственно с разумом Нод-два… – задумчиво произнес он. – Нет интерфейса, значит нет и опасности…

– Вот именно! – радостно воскликнул я, захлопав в ладоши. – Если я прав, тогда Юс’сур сможет свободно перемещаться в Инфокосме!

Паскаль постепенно заразился моим возбуждением.

– Охренеть, а ведь может сработать… Да, вполне может сработать! В любом случае чертовски стоит попробовать!

То, что Паскаль поверил в потенциал моей идеи, было добрым знаком. Он, ни за что на свете не упускавший случая разнести в пух и прах любое рассуждение, если видел в нем слабое место, он, чей критический дух бывал иногда невыносим даже для друзей, вдруг загорелся моим предложением. Означало ли это, что я интуитивно попал в точку? Напрасно я пытался унять свой пыл, новая сила словно наэлектризовала меня, подстегивала и гнала вперед. Угрюмая безнадежность, давившая на нас последние недели, испарилась так же быстро, как снега Акии после восхода солнца.

* * *

12:31

– Когда ты понял, что Роберт де Монтгомери прячется позади, в строю солдат спецвойск? – спросил Льето, пристраивая на место одну из пластин брони экзоскелета Танкреда.

Они сидели под пологом оперативного центра, который наконец был развернут за время отсутствия Танкреда. Здесь собрались все, кто в атамидской армии заменял штаб. Двое дезертиров воспользовались возможностью разместить там свое оборудование, в основном то, которое требовалось для ухода за боевыми экзоскелетами, а также устроить склад боеприпасов. Позади них суетился рабочий улей, состоящий из двадцати биномов, то есть пар человек/атамид, и еще как минимум такого же количества ассистентов и техников. Без «оперцентра» огромная армия не могла начать сражение.

Биномы человек/атамид составляли сердцевину механизма управления. Им было поручено, насколько возможно, координировать действия бесчисленных атамидских подразделений. В каждом биноме человеческой составляющей был опытный пультовик. Устроившись за терминалами, подключенными непосредственно к оставленному для безопасности в пещерах центральному пульту, они собирали всю полезную информацию извне, в частности съемки со взломанных спутников, перехваты военных переговоров, данные с бесчисленных вражеских «Вейнеров» и так далее, затем подвергали их перекрестной проверке, после чего вносили полученные сведения в стратегический план, много дней назад разработанный Танкредом.

Краеугольным камнем всей военной информатики, ее стратегическим планом была программа, которую многочисленные штабы НХИ использовали для синтеза всех тактик, примененных в том или ином сражении. Эта программа в большинстве случаев позволяла низшим офицерам самостоятельно принимать решение. В современных баталиях военачальники, какими бы компетентными они ни были, физически не могли одновременно присутствовать на нескольких фронтах. Поэтому за них работала стратегическая программа, беря на себя принятие десятков решений в любой отдельный момент и обеспечивая им возможность сосредоточиться на главных проблемах. Пусть правильное программирование стратегического плана требовало долгой и нудной работы, выигрыш во время боя иногда был решающим.

Однако Танкред решил использовать эту систему из иных соображений. Метавоин хотел сам выйти на арену. Став инициатором сражения, он считал немыслимым не принять в нем непосредственного участия. В течение двух дней он корпел над составлением наилучшего стратегического плана, чтобы биномы смогли и без него контролировать передвижения войск, необходимые для успешного хода боя.

Его выбор вызвал немало нареканий. Многие не понимали, как это стратег не будет лично наблюдать за воплощением своей стратегии. Но Танкред и не собирался ставить свое решение на всеобщее голосование. Он его принял и твердо намеревался ему следовать. Единственное, на что он согласился, – оставаться на связи по специальному каналу на случай форс-мажора.

Атамидскую часть бинома составляли мудрецы. Те, кто был отобран для выполнения этой задачи, прошли специальную подготовку и понимали основы биоинформационного жаргона, а также военную терминологию землян. Им поручили поддерживать мысленную связь с полевыми военачальниками и передавать последним результаты стратегической программы или же решения, принятые биномами. Каждый мудрец отвечал за десять военачальников.

Разумеется, протестировать подобную организацию в натуральном масштабе до наступления великого дня было невозможно. А значит, только предстоящая битва покажет, насколько она действенна.

Поскольку друг не ответил, Льето задал вопрос еще раз:

– Когда ты понял, что вместо Монтгомери перед тобой Ковальски?

В глубокой задумчивости Танкред следил за подзарядкой альвеолярных батарей своего экзоскелета. Он поднял голову и взглянул на Льето.

– Я практически сразу засомневался, что передо мной Роберт. Мне показалось странным, что у Раймунда де Сен-Жиля голова непокрытая, а Монтгомери в поднятом шлеме. А потому сразу заподозрил какую-то гнусность. Уязвимость графа Прованского выглядела подвохом, призванным усыпить мою бдительность.

Контрольный экран указывал, что зарядка проходит нормально, но батареи повреждены. И причиной тому был жар от взрыва посланного спецвойсками снаряда. Кстати, Танкред заодно лишился бровей и нескольких прядей волос, опаленных, когда температура внутри его экзоскелета подскочила до ста градусов.

– И все равно, когда начался разговор, я позволил своей ненависти к Роберту отвлечь меня. Гадости, которые он изрыгал, до такой степени поглотили мое внимание, что в конце концов я утратил контроль над ситуацией в целом. Но одна простая деталь вернула меня на землю. Когда я сказал, что Христос был атамидом, Раймунд испытал шок. Совершенно очевидно, его в эту тайну не посвятили. Он тут же обратился к претору, для чего ему пришлось обернуться к строю коммандос. Он сделал это инстинктивно, не раздумывая. Что могло означать только одно: Роберт стоит позади, а человек передо мной – самозванец.

Контрольный экран три раза мигнул, батареи зарядились. Танкред принялся за переустановку программного обеспечения. Нельзя же идти в бой с поврежденными внутренними программами «Вейнера». А Льето продолжил прилаживать одну за другой углеродно-семтаковые пластины, отброшенные Танкредом час назад.

– Это умозаключение спасло мне жизнь, – продолжал тот. – Иначе моей первой целью стала бы цепь спецвойск. Роберт де Монтгомери не воин, и я бы не стал в него стрелять, а у Ковальски, который выдавал себя за него, вполне хватило бы времени, чтобы всадить ионизированный клинок мне в горло.

– Вот же тварь! – проворчал Льето.

– Да уж, по нему никто не заплачет.

С первых же мгновений, когда двадцать минут назад они прибыли в оперцентр, доносящийся снаружи неясный беспорядочный шум постоянно напоминал о присутствии огромной атамидской армии, собравшейся на равнине несколькими десятками метров ниже.

– Что там с развертыванием сил крестоносцев? – прокричал Танкред, обращаясь к биномам.

– Все еще продолжается! – ответил пультовик, не сводя глаз с экрана. – По правде говоря, почти закончено. У меня еще нет окончательных цифр, но они выложились по максимуму! Полное впечатление, что они пошли ва-банк и поставили в строй всех.

Танкреда особо не удивило это сообщение. Ничего другого он и не ждал.

Льето вставил на место последнюю семтаковую пластину в «Вейнер» Танкреда, воскликнув:

– Готово дело!

После чего взялся за винтовку Т-фарад своего экс-лейтенанта, чтобы проверить и ее. Оружие было покрыто пылью и окалиной.

– Так ты видел, как Роберт де Монтгомери сбежал? Ты уверен, что его нет среди жертв?

– Да, – с сожалением кивнул Танкред. – Я проверил все тела, даже самые обгоревшие, его среди них не было. К тому же я видел, как во время сражения один из коммандос бежал с поля боя и поднялся на борт IT-джета. А спецвойска никогда…

– …не сбегают, – закончил за него Льето и кивнул в знак согласия. – Выходит, он выжил. Думаю, ты и сам понимаешь, что теперь он вдобавок повесил на тебя еще и вину за срыв переговоров.

– Без всяких сомнений. Для крестоносцев длинный список моих преступлений теперь пополнился еще и убийством графа Прованского. Но это не имеет никакого значения! Попытаться провести переговоры было необходимо. Если бы этот чертов Роберт хотя бы сознавал, какое великое зло он совершает! Если бы в нем хоть на мгновение проснулась человечность! Если бы…

Льето прервал его, положив руку на плечо:

– Танкред, ты не можешь взваливать на себя ответственность за все беды этого мира. Если уж кто и сделал все возможное, чтобы избежать бойни, так это ты.

Взгляд Танкреда утонул в синеве глаз друга. Он накрыл его руку своей ладонью.

– Я знаю, брат. Но когда я думаю о лежащем на плато в этот самый момент, когда мы с тобой разговариваем, Арнут’харе, о его теле, которое скоро начнет разлагаться под адским солнцем, и о том, что нет рядом никого, чтобы отдать последние почести его останкам и почтить его память…

– Я понимаю, что ты чувствуешь. Но мы не можем сейчас забрать тела. Вернемся за ними позже, когда все будет кончено.

Он чуть не добавил «Если останемся в живых», но в последний момент сдержался. Ему не хотелось лишний раз нагнетать тоску в и без того невеселых обстоятельствах.

Молодой человек знал, что с атамидским военачальником, который изначально был самым свирепым его противником, а потом стал самым горячим приверженцем, Танкреда связывали особые чувства. Потеря Арнут’хара тем тяжелее подействовала на экс-лейтенанта, что совпала с известием о смерти отца. Но нормандец старался похоронить терзавшую его ужасную скорбь глубоко в душе. Ему предстояла решающая битва. Боль придет потом.

Вот уже несколько минут шум снаружи постоянно нарастал. Похоже, атамиды что-то хором скандировали.

На контрольном экране тестера экзоскелета Танкреда высветилось: «Внутренние операционные программы – Система функционирует».

– На этот раз порядок, – воскликнул Танкред. – Можно начинать!

Он отсоединил подключавший его к тестовой консоли универсальный кабель и быстрым шагом направился к выходу из палатки, на ходу защелкивая последние предохранительные клапаны на предплечьях. Его боевой экзоскелет «Вейнер-Ников» улучшенной модели был приведен в рабочее состояние.

– Ты забыл свою Т-фарад! – окликнул его Льето.

– Я не забыл, – лаконично ответил Танкред.

Собравшиеся на небе тучи были черны, как никогда. Шум, исходящий от армии атамидов, стал оглушительным. Внезапно Льето понял, что именно они только что кричали. Они скандировали имя Танкреда. Они выкрикивали его, выделяя два слога на атамидский манер, и получалось что-то вроде «Танкрейд». Сотни тысяч воинов в один голос выкликали в т’уге имя своего предводителя у стен Нового Иерусалима. Солдаты священной армии при всей мощи, которая за ними стояла, конечно же, не могли остаться глухи к такой демонстрации боевого духа.

Оба дезертира вскочили на першеронов и приблизились к краю возвышенности, на которой был расположен операционный центр. Когда толпа заметила их, раздался громкий вопль, от какого в библейские времена пали бы стены осажденного города. Танкред остановился, глядя на это зрелище – столь же поразительное, сколь и ужасающее; Льето неизменно держался рядом.

Множество атамидов заполнили долину из края в край: куда ни глянь, повсюду было черно от них. И только Новый Иерусалим возвышался над этим живым океаном подобно кораблю из камня и термобетона, в свой черед выплескивающему поток солдат, который выделялся серым цветом и металлическим отблеском своих волн и выглядел не менее внушительно, чем атамидская армия. Полки армии крестоносцев занимали позиции вокруг города на полосе шириной в три километра – граница, за которой Танкред расположил свои войска, чтобы они оставались вне досягаемости для башен ближней защиты.

– Можно подумать, мы вернулись в Средневековье, – выдохнул Льето. – Две армии лицом к лицу, готовые схлестнуться в схватке.

– Другими словами, варварство в самом чистом виде, – мрачно заметил Танкред. – Солдаты будут рвать друг друга на части, пока один из лагерей не возьмет верх, числом или технологическим преимуществом. Господи, как бы я желал, чтобы у Альберика все получилось!

– Ставки сделаны. Выбора нет, придется идти до конца.

– Так ветры непогожие и бури, Мятежно вылетая на простор, Темнят лазурь небесную, земле же Стихийное несут опустошенье…[45]

Нормандец ненадолго умолк, а потом резким движением взялся за рукоять ионизированного лезвия. Он превратил его в «меч-бастард» – длинный обоюдоострый клинок, которым в последнее время привык сражаться. Сделав глубокий вдох, он чуть было не сказал: «Помоги Господь!» – но внезапно одумался, поняв, что такого рода выражения потеряли для него всякий смысл. И в конце концов произнес почти шепотом: «За атамидов…»

Льето медленно кивнул и немного громче повторил:

– За атамидов!

Тогда Танкред высоко поднял свой меч, лезвие которого отбрасывало мерцающие отблески, и изо всех сил прокричал:

– ЗА АТАМИДОВ!

Ему ответил чудовищный вопль, от которого на многие километры вокруг содрогнулась земля.

* * *

12:35

Воздух в помещении был такой холодный, что Юс’сур дрожал. Именно это ему и нравилось в троглодитских жилищах – свежий воздух. А ведь хороший атамид любит жару, не стремится убежать от нее, впускает ее в себя, приручает и укрощает! Но на самом деле Юс’сур никогда и не считал себя хорошим атамидом.

Он не стал зажигать ни лампы, ни огня, так что царила полная темнота. Это тоже ему нравилось. Еще одно чувство, делавшее его плохим атамидом. Хороший атамид привык жить в мире ослепительного света и не щурится, даже глядя на А’пио!

Но сегодня последнее, что занимало Юс’сура, – это быть хорошим атамидом. Предок чувствовал огромную усталость. С тех пор как он несколько недель назад стал жить с людьми, а племенные военачальники собрали самую большую на памяти атамидов армию, ему приходилось постоянно сталкиваться с эмоциональными флуктуациями, которые излучали окружающие его существа. Эта свистопляска порождала настоящие психические атаки, а он должен был непрестанно выдерживать их натиск. С одной стороны разъяренные атамиды, которых сводит с ума боль от потери тех, кого они любили, и приводит в эйфорию мысль о мщении; с другой – люди, перевозбужденные предвкушением прославить в сражении своего вымышленного бога, но испуганные тем, что вскоре им предстоит столкнуться почти на равных с врагом, которого прежде побеждали только с позиций явного превосходства.

Ук! Абсурд! Столько живых существ, собравшихся в одном месте с единственной целью уничтожить как можно больше жизней!

Их чувства были так сильны, что вызывали мощные психические приливы, от которых он безуспешно пытался защититься. Вот почему он выбрал своим жилищем это место, «келью», как говорили его новые друзья-люди, каменную полость в самом сердце пещер. Пусть преграда была чисто символической – толщина скал, отделявших его от внешнего мира, какими бы мощными они ни были, не могла сдержать наплыва психических волн, которые постоянно грозили его захлестнуть, – но обеспечиваемое ею чувственное уединение позволяло Юс’суру легко входить в состояние медитации и частично абстрагироваться от внешней сумятицы. Во всяком случае, до сегодняшнего дня.

Сегодня ткань Ут’атипианка была разорвана, искажена! Сегодня мир мысли погрузился в хаос.

Ментальные флуктуации живых существ, с которыми Юс’сур ощущал связь, будь то по собственной воле или в силу обстоятельств, невероятно разрастались, пока не превратились в настоящий ра’фтах, чудовищную всепожирающую песчаную бурю, которой ни одному атамиду не доводилось увидеть дважды в жизни и в которой никто никогда не выживал. Вокруг Предка, нанося яростные удары в выставленные им ментальные щиты, бушевали психические торнадо. Чувства, доносившиеся до него из т’уг, окружающей человеческий город, были так напряжены, что даже покой кельи больше не позволял ему погружаться в спасительную медитацию. В двух часах полета от убежища Юс’сура повсюду клубились страх и ярость; обрывки мыслей сталкивались между собой; слышались пронзительные отголоски первобытных инстинктов.

Я ничего не могу сделать для них! Я не могу ничего сделать даже для себя!

Юс’суру показалось, что внутри его зарождается страх. Прежде это чувство было ему незнакомо.

Какая беспомощность! Неужели это и означает быть Предком? Смиряться с тем, что не можешь помочь своим? Тогда для чего мы нужны? Или мы просто самозванцы? Вся эта прекрасная наука, все эти прекрасные мысли! Все бесполезно!

В этот судьбоносный день Юс’сура как никогда мучило то мерзкое чувство вины, которое преследовало его уже месяцы и годы. Потому что в определенном смысле он был в ответе за эту трагедию.

А’а положил ей начало, Юс’сур завершил дело. Вот что запомнят будущие поколения. Если только еще осталась надежда на существование будущих поколений.

Начав с поиска идеального психического равновесия, на многие годы отделившись от своего народа, решив, что он не желает вмешиваться в чисто материальные дела этого слишком прозаического мира, даже когда чужеродные пришельцы, в чьих головах роились мысли невероятной черноты, добрались до него, чтобы выслушать историю его собственного прошлого, Юс’сур закончил тем, что соорудил костер, на котором вот уже несколько месяцев заживо сгорают его соплеменники.

ХВАТИТ!

Юс’сур резко вскочил со своего ложа и принялся мерить келью шагами. Ему пришла в голову неожиданная мысль: мало того что он ответствен за эту катастрофу, к тому же он еще и ничего не делает, а только плачется на судьбу.

Мне бы следовало поразмыслить над тем, как исправить свои ошибки! Я не могу рассказывать всем желающим, какими великими и сведущими были Предки, и одновременно признавать, что сам совершенно беспомощен! Наверняка даже такой старик, как я, еще может что-то сделать!

Но что именно? Не раздумывая, Юс’сур послал свое сознание к полю битвы. И на него с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание, обрушилось нервное напряжение, в котором пребывали оба лагеря. Вихрь метавшихся среди воинов мыслей был столь силен и грозен, что он мысленно отступил на шаг. Ни у кого не возникло бы желания приблизиться к столь отталкивающей сущности. Ибо это именно сущность. Такое количество индивидуумов, собравшихся в одном месте и с одинаковыми намерениями, неизбежно создают своеобразную психическую сингулярность, необычное явление мира мысли, хорошо знакомое Предкам. Глобальное сознание представляло собой великолепный пример подобной сингулярности, настолько же прекрасный и чистый, насколько то, к которому Юс’сур приблизился сейчас, было тлетворно, исполнено мрака и ужаса.

То, что он видел над равниной, напоминало медленно вращающийся вихрь, отбрасывающий бледные отсветы, кое-где алые, а местами – бурые. Из этой массы тысячами выступали светящиеся щупальца, и каждое подсоединялось к индивидуумам с наиболее мощными и напряженными мыслями. Какова бы ни была сила воли Предка, он и мечтать не мог сразиться с подобным монстром.

Я не один.

Эта мысль внезапно поразила Юс’сура. Он не один перемещался в этом мире невидимых красок и психических форм. Он больше не был один. Несколько месяцев назад он уже это почувствовал. Кроме него, здесь был кто-то другой. Нечто другое.

Предок не знал, кто это или что. Но оно совершенно точно присутствовало здесь. И это присутствие было так же ощутимо, как жар огня, если закрыть глаза. Пламени больше не видно, но понятно, что оно есть. Вне всякого сомнения. С тех пор как Юс’сур это почувствовал, осмотрительность велела ему вести себя как можно незаметнее и не приближаться. На самом деле, хотя особой угрозы от этого присутствия не исходило, но и назвать его дружеским было бы неверно. Скорее, оно казалось нейтральным… даже безразличным. Именно его безразличие больше всего и пугало Предка. Как располагающая таким мощным психическим потенциалом сущность могла быть настолько индифферентна к тому, что здесь происходит? Полное, абсолютное безразличие. Такое невозможно.

Я не должен больше избегать этой встречи. Хватит прятаться за псевдонаучной осторожностью. Я должен… все испробовать, чтобы помочь своим… Чтобы помочь всем…

Предок почувствовал, что готов. Он собрал все свои ментальные силы и уже приготовился послать свой разум в это исполинское присутствие, когда крошечное каменное пространство вдруг озарилось ослепительным светом, так что ему пришлось отвернуться и закрыть глаза.

– Юс’сур, вы здесь?

Атамид так глубоко погрузился в мир сознания, что не почувствовал и даже не услышал, как пришел молодой бесшипник.

– Что… случилось? – мысленно спросил он, заслонившись ладонью от слепящего света фонарика.

– Вас зовет Альберик!

* * *

12:37

Чтобы подготовить операцию, нам потребовалась целая команда. А в пещерах осталось совсем немного народа.

Бо́льшая часть биопрограммистов нашей группы отправилась в оперцентр на фронте, а оставшиеся ничего не смыслили в пультовании. Обшарив весь наш троглодитский комплекс, мы с трудом наскребли троих программистов, которые не смогли присоединиться к остальным по медицинским показаниям. Двое болели (один из них – Сильвио Арнабольди), а третий был ранен в ногу. Ну просто команда мечты.

С оборудованием была та же проблема. Все терминалы Котелка реквизировали для биномов, так что нам оставался только пульт самого биоСтрукта. Недостаточно. Пульт без терминалов – все равно что дирижер без музыкантов. В поисках завалявшихся где-нибудь консолей мы прошерстили все пещеры. После получасовых поисков нам удалось откопать четыре.

– Этого хватит, – бросил Паскаль, вваливаясь в Котелок с последней консолью под мышкой.

– Отлично, – кивнул я. – Теперь их надо подключить.

Хотя обмен данными между терминалами и пультом обычно производился беспроводным способом, прямое подключение через кабель позволяло повысить надежность связи. Я не мог рисковать, чтобы такой важный опыт провалился из-за хотя бы временного ослабления сигнала.

Колен Фюльбер, которому было поручено следить за нормальной работой пульта, пока к нему будут дистанционно подключаться биномы, забеспокоился, когда мы все заявились в Котелок.

– Вот черт! Что вы собираетесь со всем этим делать?

– У меня гениальная идея! – со всей скромностью заявил я. – И мы попробуем воплотить ее в жизнь.

– Но я не могу уступить вам пульт, я должен следить за переговорами по ком-связи! Сражение вот-вот начнется!

– Расслабься, – насмешливо бросил Паскаль. – Пульт вполне способен делать две вещи зараз. Мы просто подключимся с принесенных нами терминалов, а ты спокойно координируй себе коммуникации оперцентра.

– Кстати, – добавил я, – может, ты нам понадобишься, чтобы связаться с ними в какой-то момент.

Тут подоспели трое наших невольных рекрутов. Не ожидая такой суеты, они нахмурились, им-то казалось, что они на больничном.

– Эй, эй, парни, – воскликнул Паскаль, – не стройте такие физиономии, придется вам попахать! Нужно подключить четыре терминала к пульту биоСтрукта, и чтобы все было готово через полчаса.

– Che cosa succede qui?[46] – Сильвио с удивлением развел руки.

– Давайте, давайте, шевелитесь! – прикрикнул Паскаль. – Времени совсем нет, там уже наверняка начались бои. Время работает против нас!

– Ma…[47] Вы хоть объясните…

– Помогите подсоединиться, а я пока вам все объясню. Кончай болтать!

Сильвио и два его товарища по несчастью, Эрман Вальмур и Роберт Лонгви, фыркнули, но без промедления принялись за работу. Юс’сур пришел минут за десять до того, как все было сделано, – его привел Бриссе, один из подручных на кухне.

Хотя Предок как всегда любезно поздоровался с нами, мне показалось, что он немного взволнован. Я не знал, связано ли это с драматическим моментом, который мы все переживали, или же он питает какие-то опасения относительно того, о чем я хотел его попросить. Я предложил ему устроиться в специальном «кресле для атамидов», которое мы смастерили для Тан’хема. И невольно вздрогнул, вспомнив, что в нем умер Уз’ка. Теоретически то, что я собирался сделать, не грозило Юс’суру никакой опасностью. Но если худшее все же произойдет, потеря последнего атамидского Предка станет непоправимой трагедией для их цивилизации. Все должно пройти хорошо.

Разумеется, Юс’сур никоим образом не протестовал, когда я изложил ему свой план. Ради нашего дела он был готов на что угодно, хотя, похоже, полагал, что весь наш ажиотаж граничит с бессмыслицей.

Я долго ломал голову, какой способ доступа лучше выбрать, пока не остановился на подключении через щупы, заблокированные на однонаправленном «исходящем сигнале». То есть пульт сможет считать электроэнцефалограмму Юс’сура, но категорически не сможет сам послать сигнал Предку. Таким образом мы избегали малейшего риска превратить его мозг в желе. Неудобством этого подхода была невозможность пультовать. Предок ничего не увидит. Я возьму на себя перехват входящего сигнала от Нод-2 и визуализацию на экране того, что видел бы сам Юс’сур, а потом буду вслух указывать, что он должен делать. Это будет так же просто, как вести слепого через минное поле по рации, но у нас не было выбора.

– Готово! – бросил наконец Паскаль, когда последний кабель был подсоединен.

Я предложил Юс’суру зажечь несколько шариков ук’тиса, чтобы помочь понизить частоты мозговых волн, как мы это делали с Тан’хемом. Старый атамид отклонил предложение.

– Посмотрим, способен ли я регулировать свое сознание без этих костылей, – подумал он.

Я молча кивнул, сосредоточившись на закреплении щупов на его черепе, потом сел рядом.

– Вы готовы? – хриплым голосом спросил я.

Мое сердце колотилось, пожалуй, чересчур быстро.

– Готов.

Я повернулся к Сильвио:

– Сколько?

– Бета-волны шестьдесят три герца в верхней точке. Слишком много, – ответил тот.

Я обратился к Предку.

– Юс’сур, не могли бы вы постараться… – начал я.

– Так лучше? – перебил меня он.

– Сорок два герца! – воскликнул Сильвио. – И еще понижается!

Старый атамид был силен. В отличие от «молодого» Тан’хема он без труда контролировал частоту своих мозговых волн!

– Еще немного, Юс’сур, и будет порядок… Вот оно! Пятнадцать герц, ничего не меняйте!

На одном из четырех экранов пульта появился запрос на доступ в Нод-2. Первый шаг был сделан.

– У меня четкий сигнал, – сообщил Эрман. – На данный момент я могу получать все виды данных.

Это означало, что наши экраны отражают то, что видел бы в своем сознании Юс’сур, если бы его щупы не были заблокированы на «исходящий сигнал». Пока все шло нормально. Следующий этап взлома обычно заключается в том, чтобы проникнуть в Нод-2, выдавая себя за аккредитованных пультовиков. Но на сей раз не могло быть и речи являться через главный вход.

– Как вы себя чувствуете? – спросил я Предка. – Улавливаете ли вы что-то… – я даже не знал, какой именно вопрос задать, – за что можно зацепиться?

Атамид медленно покачал головой.

– Не знаю… – ответил он взволнованным мысленным голосом. – Я только что послал свое сознание вперед и… я действительно встретил что-то…

– Что-то… или кого-то? – тут же уточнил я, встревожившись, что он может по ошибке оказаться в сознании одного из пультовиков там, наверху.

– Ни то ни другое… Я никогда ничего подобного не встречал. Оно кажется и очень простым, и очень мощным одновременно…

Должен признаться, нескрываемое волнение Юс’сура, которого я привык видеть невозмутимым при любых обстоятельствах, произвело на меня более сильное впечатление, чем загадочность самого ответа.

– Иду дальше, – просто подумал он.

Заставка доступа в Нод-2 на экране пульта внезапно исчезла, сменившись облаком помех. «Снег», «шумы» – называть это можно как угодно, но данные больше не считывались.

– Сигнал потерян! – бросил Паскаль, следивший за происходящим на экране терминала Эрмана.

Он поспешно обошел все столы, проверяя рукой подключение кабелей.

– Все подключено! Но даже если несущая частота засбоила, сигнал должен быть!

– ЭЭГ быстро растет! – крикнул Сильвио.

– Переключись на новую частоту! – нервно велел я Эрману. – Наверное, он вошел в контакт с…

– С чем? – воскликнул Роберт. – Он по ошибке попал на пультовика «Святого Михаила», потому что у нас ни черта. Щупы должны бы…

– Нет, он прав, сработало! – прервал его Эрман. – У меня опять есть сигнал! Стоит на… на двухстах семидесяти герцах!

– Вот черт, так много… – выдохнул Роберт. – Пульт Алмаза должен бы прервать соединение при такой частоте!

– Разве что сигнал исходит не от пульта… – медленно произнес Паскаль.

– Работать с этим можно? – поинтересовался я, подозрительно рассматривая появившийся на экране пульта малопонятный разноцветный взрыв.

– Хм… нет, – разочарованно пробормотал Эрман. – Совершенно не опознаваемая структура. Явно информационный поток, тут нет сомнений, но работать с ним невозможно.

– Никогда такой штуки не видел, – заметил Роберт. – А ведь в память пульта введены все языки, включая самые последние. Даже военное кодирование!

Повисла недолгая пауза, неожиданная после лихорадочного возбуждения предыдущей минуты. Весь экран пульта биоСтрукта заполнили пестрые полосы, словно разноцветные призрачные силуэты, возникающие на сетчатке, если изо всех сил зажмурить глаза. Вдруг Паскаль воскликнул:

– Давайте, парни, мы должны понять, что означает эта каша из байтов! Шевелите задницами и расшифруйте! Если перед нами биоинформация, мы должны в ней разобраться!

Я подошел к Предку и тихонько попросил:

– Юс’сур, поговорите со мной. Что вы сделали?

– Я двинулся вперед, – ответил он мысленно. – Я постарался вступить в контакт и… Оказался здесь.

– Здесь? – не понял я.

– Да, здесь. Никогда такого не видел. Я вошел в резонанс с кем-то, я уверен. Узнаю обертоны. Но это одновременно и место. Завораживающее место.

Мое сердце забилось бы еще быстрее, если бы такое было возможно.

– Черт, с заблокированными щупами вы вообще не должны ничего видеть. Значит, сработало! – проговорил я дрожащим от волнения голосом. – Может, вы проникли в Нод-два, не проходя через…

– ДА ПОГРЕБУТ МЕНЯ ВСЕ КАМНИ АКИИ!

Я вздрогнул. Впервые я слышал, чтобы атамид мысленно кричал. Весьма странное впечатление. Неудивительно, что все присутствующие разом обернулись в нашу сторону.

Юс’сур, глаза которого по-прежнему были закрыты, поднял руку, чтобы успокоить нас.

– Приношу всем мои извинения. Я должен был лучше себя контролировать.

– Что происходит? Проблема?

– Нет, совсем наоборот. Я просто кое-что понял.

– О чем речь?

– Присутствие, которое я чувствовал с самого прибытия людей, то огромное мощное присутствие, которое и тревожило меня, и возбуждало любопытство, та сингулярность в психическом пространстве, которая так походила на старинные описания Глобального сознания тогдашних Древних Предков… это был Нод-два.

Я содрогнулся всем телом.

– Как… такое возможно? – пролепетал я. – Ведь ваше Глобальное сознание было не машиной, а чем-то вроде… произведения коллективного разума атамидов.

– Да, именно так, – необыкновенно тепло ответил мне Юс’сур. – Ты знаешь атамидскую культуру лучше, чем большинство самих атамидов, Альберик.

Его длинная хрупкая ладонь на ощупь нашла мою. Я принял ее.

– Ты прав, однако то, что находится там, наверху, тоже не машина. Оно не инертно. Я это чувствую. Это вроде… огромного резервуара ментальной энергии в первозданном виде…

Господи, как же меня мучила невозможность увидеть то, что видел он! На экране пульта, принимающего данные, все так же метались лишь приводящие в отчаяние взрывы света и красок.

– Прошу вас, Юс’сур, опишите мне, что вы видите.

– Как будто девственное сознание. Скажем, как сознание совсем маленького ребенка. Чистое и нетронутое никаким ощущением или сложным чувством. Ни следа абстрактного мышления. Зато – чего никогда не бывает в сознании маленького ребенка – колоссальный объем знаний. Ни одно живое существо, даже взрослое, не может вобрать в себя такое количество.

Я облизал пересохшие губы.

– Колоссальный объем знаний, – повторил я дрожащим голосом. – Значит, никаких сомнений. Вы в Нод-два.

Я бросил взгляд на Паскаля. Он затаил дыхание и не сводил с нас глаз.

– Вы можете общаться с ним? – спросил я Предка.

– Нет, не думаю. У него нет сознания в прямом смысле слова. Это как если бы я попытался общаться с кем-то, кто пребывает в… как вы говорите? В глубокой коме.

Я услышал, как позади меня Эрман прошептал:

– Твою мать, что же нам делать, если он не может общаться? Тоже мне, продвинулись.

Неужели наш эксперимент закончится так нелепо? А ведь мы зашли как никогда далеко и теперь, оказавшись на месте, ничего не можем сделать из-за отсутствия инструмента, способного вести поиск!

– Я вижу множество странных форм, – продолжал Юс’сур, – парящие кубы, вытягивающиеся в длину расплывчатые силуэты, световые кольца и… э-э… складки материи. Я вижу гладкие сверкающие деревья, корни которых уходят в темные озера…

– Господи, полное впечатление, что он описывает какой-то инфокосм! – воскликнул Паскаль.

Именно этого я и боялся. Придется пультовать вслепую. Вот только, вопреки всем моим предположениям, видел Юс’сур, а я оставался слеп!

– Срань собачья, до чего глупо! – сорвался я. – Мне необходимо быть там! Один вы не сможете ничего сделать!

От ярости и полной безнадеги я топнул ногой.

– Тогда присоединяйся ко мне, Альберик, – отозвался Юс’сур.

– Присоединиться? Но как, черт возьми…

– Вот так.

И все опрокинулось.

Весь Котелок сжался, периферическое поле зрения растянулось до бесконечности. Затем как будто наступил краткий момент колебания, когда я решил, что сейчас окружающий мир расплывется в обратном направлении и вернется в нормальное состояние, но в конце концов все исчезло, уступив место… инфокосму!

Никаких аккредитаций, никаких интерфейсов и подключений. Мое зрение не распалось на длинные вращающиеся полосы, как бывало, когда Нод-2 брал на себя контроль над моим восприятием. Нет, просто в долю мгновения я перешел из одного места в другое.

– Юс’сур! – пискнул я. – Что вы сделали?

Я прекрасно ощущал металл и скверный пластик стула, на котором сидел. Мне по-прежнему щекотал ноздри никогда не покидавший наши пещеры слабый запах плесени. Так что я знал, что физически не покидал Котелок. Оставалось единственное объяснение: я попал в Инфокосм, не подключаясь к пульту. У меня даже не было щупов на висках!

– Я просто взял тебя с собой, друг мой, – мягко подумал Предок. – Ты разделяешь мое восприятие.

Разделенное восприятие.

Именно его использовал Тан’хем, встав на защиту Танкреда, когда Абель Дорон усомнился в реальности предательства Игнасио. Он дал возможность всем собравшимся бесшипникам самим прожить перестрелку, во время которой был ранен Танкред. Таким же образом сейчас Юс’сур позволял мне увидеть то, что видел сам. Нет, это было нечто намного большее. Словно я действительно был там. Я не только видел его глазами, Предок буквально служил мне интерфейсом! Через него я был подключен к биоСтрукту.

Я опустил голову и разглядел свои ноги. Но это были не схематичные ноги аватара, а мои, настоящие! В тех же стоптанных башмаках, что и в реальном мире, в тех же заляпанных брюках, которые я видел несколькими секундами раньше в слабом свете Котелка. Я вытянул перед собой руки: редкие волоски и шрам на правом указательном пальце – они были мои, настоящие.

Внезапно я заметил, что парю в пустоте, подвешенный в воздухе в сотнях метрах над колышущейся поверхностью. Пришлось побороть краткое, но жестокое головокружение, медленно выдохнув весь воздух из легких. Когда сердце забилось медленнее, я огляделся.

Этот Инфокосм был совсем иным, нежели мое рабочее окружение в Алмазе, и все же знакомым. Те же поля данных. Они простирались во всех направлениях и под самыми разными углами. Некоторые шли наклонно и по кривой, другие сохраняли прямолинейность. Однако волокна различались длиной. В официальном Инфокосме каждое волокно представляло собой точную копию соседнего. А здесь поля данных как никогда походили на настоящие пшеничные нивы, где колоски не выровнены ни по длине, ни по наклону, ни по цвету.

В некоторых местах благодаря разветвлениям центрального Дерева прямо посреди полей вырастали гигантские корни, нарушая упорядоченность волокон – вещь совершенно немыслимая в настоящем Инфокосме.

В «небе» медленно перемещались огромные бирюзовые шарообразные формы с подвижными контурами и прозрачной текстурой. Время от времени они выбрасывали длинные псевдоподии в поля данных, которые бегло шарили там несколько мгновений и, получив световой импульс, втягивались обратно. Я представления не имел, что они такое, – никогда раньше ничего подобного не видел. Какие еще сюрпризы таит это поразительное место? Что скрывают бесчисленные складки этого гигантского пространства?

Повернув голову направо, я увидел парящего рядом со мной молодого и крепкого атамида, который с улыбкой смотрел на меня.

– Юс’сур? Это вы?

– Добро пожаловать, Альберик, – просто ответил он.

Я понял, что атамид передо мной – это отображение сидящего рядом в реальном мире Предка. Таким Юс’сур видел себя сам, – возможно, таким он был в молодости. Мне пришло в голову, что, когда я думаю о себе, у меня никогда не возникает четкого представления о своей внешности – скорее неопределенная смесь из разных возрастов, идеализированная версия меня самого. Очевидно, так было и с Предком. Казалось, его переполняют жизнь и энергия, он буквально лучился. Ничего общего с дряхлым стариком, каким он был в реальном мире.

Внезапно я задумался, сколько времени длилось мое перемещение с точки зрения Юс’сура. Десять секунд или десять минут?

– Юс’сур, а вы можете сделать так, чтобы я одновременно слышал, что происходит и в реальном мире, и здесь?

– Конечно. Могу то же самое сделать с твоим зрением.

– Нет! Нет, спасибо. Только слух, этого достаточно.

Я даже пробовать не хотел совместить два зрения: наверняка у меня голова пойдет кругом. Звуки из пещеры хлынули в уши как раз вовремя, чтобы я услышал:

– …берик? Альберик? Что случилось? Альберик, ты меня слышишь?

Голос Паскаля.

– Все норм… – Мне пришлось прокашляться. – Все нормально, – ответил я наконец. – Ты ни за что не поверишь, но я в Инфокосме. Я действительно там!

– Это невозможно! – воскликнул кто-то позади меня.

Мне показалось, что это Роберт Лонгви.

– Если невозможно, тогда где я?

Никто не ответил, и я торопливо продолжил:

– Послушайте, парни, я точно не знаю, что со мной произошло, но уверен, что сейчас мы не можем позволить себе роскошь задавать кучу вопросов. Напоминаю, время поджимает. Потом мы оценим все последствия происходящего, а пока у нас по-прежнему одна цель.

Паскаль отреагировал мгновенно.

– Альберик прав! Он в Инфокосме, и баста! Продолжайте попытки разобраться, что это за чертов информационный поток, который возник после подключения Юс’сура. Иначе какой прок оттого, что они там, если мы ничего оттуда не вытянем!

Я знал, что могу положиться на Паскаля: он в два счета управится с командой в Котелке. Так что я сосредоточился на своих сиюсекундных впечатлениях.

Вдали, за складками пространства, которые я мог видеть непосредственно вокруг себя, я различил белую форму, чьи размеры превосходили все, на что падал мой взгляд. Без всякого сомнения, это было центральное Дерево. Здесь все и впрямь походило на официальный Инфокосм, но ничто не было строго идентично ему. У меня сложилось ощущение, что я погрузился скорее в биологический, нежели в компьютерный его вариант.

Хотя эта версия была намного красивее, она вызывала и бо́льшую тревогу. В каком-то смысле почти пугала. Все казалось настолько живым, что мне вдруг привиделось, будто внезапное сокращение мускулов стенок сейчас раздавит меня. Я сразу отогнал эту дурацкую мысль и спросил Юс’сура:

– И что теперь?

Предок улыбнулся:

– А теперь, раз уж мы здесь, осмотримся.

Он взял меня за руку, и мы нырнули «вниз». И хотя ощущение падения оказалось несравнимо сильнее, чем когда я был подключен к пульту, по сути, разница была невелика. Я сказал себе, что, немного потренировавшись, мог бы перемещаться здесь без особых трудностей. А вот Юс’сур чувствовал себя как рыба в воде.

Приблизившись к полям данных, я заметил кубы доступа, как в нормальном Инфокосме. Вот только я нигде не приметил ни единого авторизованного пультовика. Мы были одни. И тогда я понял, что мы находимся в ином плане информационной презентации, некоторым образом в «параллельном Инфокосме». Мы были фантомами, чистым разумом в пространстве Нод-2. Если мы достаточно долго пробудем у информационного поля, то рано или поздно, возможно, увидим, как вытягивается волокно данных по запросу какого-нибудь пультовика, но его самого точно не заметим. Мы с ним находились бы в одном и том же месте, в один и тот же момент, но в разных планах компьютерной реальности.

Из этого факта вытекало важнейшее обстоятельство: вокруг нет никаких пультовиков, никаких надзирателей, а главное… никаких церберов! Попасть в черные зоны стало так же легко, как в городской сад! Возможно, по эту сторону инфокосмической реальности никаких черных зон вообще не существует. Данные организованы совершенно иным образом.

Поверхность приближалась на полной скорости. Юс’сур выровнял траекторию, и мы, чуть касаясь волокон данных, на бреющем полете пронеслись над виртуальными равнинами. Образ молодого атамида лучился безудержной радостью.

– Это невероятно! – говорил он. – Очень похоже на то, как Предки описывали Глобальное сознание! Количество собранной здесь психической энергии поражает, не исключено, оно превышает даже то, что содержалось в самом Глобальном сознании. Вот почему я так издалека почувствовал его прибытие. С этим Инфокосмом мы сможем совершить великие дела, сможем возродить сообщество Предков, сможем…

– Мне очень жаль, Юс’сур, – бесцеремонно прервал его я, – но у нас нет времени теоретизировать. Нам следует любой ценой выполнить свою задачу!

– А… да, конечно, ты прав, мой друг. Что я должен делать?

– Мы должны найти секторы кэш-памяти. Именно там хранятся все важные данные.

– Секторы кэш-памяти?

– Да, сервер… ну, воспоминания. Мы должны найти воспоминания!

Предок внезапно изменил направление, увлекая меня за собой в воронку спирали полей данных. Из страха, что он меня выпустит, я изо всех сил вцепился в его руку.

– Твою ж мать! – услышал я восклицание Паскаля. – Это дерьмо не дает к себе подобраться!

– В чем проблема? – спросил я, раз уж мое оптическое восприятие было зациклено на Юс’суре и не позволяло следить за тем, что происходит в Котелке.

– Этот хренов поток! – рявкнул Паскаль. – Сколько его ни вертим, ерунда какая-то. Без сомнений, это данные. Нам в морду тоннами сыплются единицы с нулями! Но получается полная тарабарщина. Ни знакомой кодировки, ни поддающегося толкованию языка, ни распознаваемого протокола. С этим ничего невозможно поделать!

Я старался следить за ходом его мысли, а у меня перед глазами на огромной скорости разворачивалось ирреальное зрелище параллельного Инфокосма.

– Успокойся. Вы по-прежнему в контакте с нисходящим подключением к Нод-два, значит вы должны видеть то, что видит Юс’сур, потому что щупы по-прежнему у него на висках.

– Да, ну и что? – отозвался друг, раздраженный тем, что я говорю очевидные вещи.

– Если, как я полагаю, мы находимся в новом плане «инфокосмической реальности», плане, созданном самим Нод-два с помощью собственных мутантных аксонов, тогда, вероятно, его способ коммуникации не имеет ничего общего с протоколами, которые использует пульт…

Я умолк, потому что как раз в этот момент мы с Юс’суром совершали пируэт, чтобы проникнуть в переплетение гигантских молочно-белых корней.

К разговору присоединился Эрман:

– Ты хочешь сказать, что Нод заново изобретает способ коммуникации.

– Не знаю… – задыхаясь, огрызнулся я. – Может, все еще проще?

– Еще проще! – влез Паскаль. – Ну конечно, может, мы и запутались как раз потому, что это просто! Мы ищем какое-то заумное кодирование, тогда как…

– Что тогда как? – не понял я, чувствуя, что невозможность наблюдать за действиями и движениями товарищей сбивает меня с толку.

Слева от себя я услышал торопливые шаги.

– Роберт, переключи вывод на экран в шестнадцатеричное.

– Во что? – изумился тот.

– В шестнадцатеричное, идиот! Ты что, в университете прогуливал историю? На заре компьютерных технологий существовало такое соглашение по цифровому представлению данных, которое позволяло тогдашним инженерам программировать непосредственно на машинном языке.

Потом я услышал звук упавшего стула.

– Дай я сам, – воскликнул Паскаль, – быстрее будет! Там, видишь, достаточно щелкнуть по этой команде, чтобы выйти в меню выбора цифрового представления и…

– Эй, я даже не знал о такой опции!

– Ох уж эти теперешние биопрограммисты… – проворчал Паскаль. – Понятия не имеют о начинке собственных машин.

Восхищенный присвист. Кажется, Эрмана.

– Он прав. Пошло!

– Так вот в чем дело, – задумчиво заметил Паскаль. – В этом параллельном Инфокосме Нод-два начал с нуля. Никаких сложных подпрограмм, никаких библиотек метакоманд, и уж тем более никаких хитроумных языков. Только двоичный код.

– Тогда мы пропали! – бросил Сильвио. – Каша из машинного языка, выведенная в бинарном коде или в шести-блин-каком-то, все равно остается кашей. Без протокола мы не сможем даже узнать, о каком типе данных идет речь.

– Да что же вы за недоумки! – воскликнул Паскаль. – А чего ты ждал? Нод ведь показывает что-то Юс’суру, верно? Он позволяет ему увидеть и услышать Инфокосм. Значит, это картинка и звук! Поищите в базах данных, какие протоколы кодирования использовались во времена первых Нод. Если наш начал с нуля, он должен следовать простым командам, заложенным в основу его ПЗУ[48], которыми никто не пользовался как минимум лет сто.

– Вот геморрой, – простонал Роберт, – нам только археологии не хватало!

За это время пространство, в котором перемещались мы с Юс’суром, сильно изменилось. Теперь мы летели над огромными артериями, по которым циркулировали светящиеся сферы. Они разветвлялись во всех направлениях, растягиваясь до самого горизонта. Из-за отсутствия хоть какого-нибудь знакомого ориентира я не представлял себе их размеров. Вокруг роились облака разноцветных завитков, собиравшихся вместе и рассыпавшихся с непредсказуемостью косяков рыбы. Время от времени один из завитков стремительно проникал в артерию, пробуравливал светящуюся сферу, выскакивал с другой стороны артерии со своей наколотой на острие добычей и со скоростью молнии исчезал вдали.

– Что за черт, – пробурчал я про себя. – Никогда ничего подобного не видел.

– О чем ты говоришь? – спросил Юс’сур.

– Прошу прощения, просто мысли вслух. Я подумал, что мало чем смогу вам помочь.

– Почему же?

– Проблема в том, что эта версия Инфокосма имеет очень мало общего с той, которую я знаю. Все организовано по-другому. Я не в состоянии сказать вам, приближаемся мы к сектору кэша… воспоминаний или нет.

– Я не представляю твоего Инфокосма, Альберик. Но то, что вижу я, мне более-менее знакомо. Очень похоже на чей-то разум.

Чей-то разум. Юс’сур не мог бы сказать ничего, что взбудоражило бы меня больше. Чтобы все это могло существовать, мутантные аксоны должны были выстроить в самом сердце Нод настоящую параллельную синаптическую систему. Если, по словам Предка, эта система так похожа на настоящий разум, то, возможно, она действительно уже почти мыслит? Я не успел всерьез поразмыслить над этим, но сразу предположил, что, если дать ему время или же, просто когда он второй раз пройдет через сверхсветовую фазу, Нод-2 может обрести сознание. Головокружительная перспектива!

– У меня что-то есть! – закричал Эрман, прервав мои размышления. – Думаю, несущая частота. Раскладка по четыре мегабита на канал.

– Так мало? – бросил Роберт Лонгви. – Черт, наверняка допотопная древность!

– А сколько каналов? – спросил Паскаль.

– Двенадцать. Шесть на картинки и столько же на звук.

– Постарайся вывести на дисплей.

– Ладно.

– Похоже, работает.

– Нет, все размыто.

– Не размыто, – заметил Сильвио. – Просто двоится. Нод генерирует отдельный сигнал для каждого глаза. На экране такое не срабатывает.

– Вот, порядок.

– Но… а это что за штука?

По тону Эрмана я понял, что они наконец увидели то же, что и я. Юс’сур остановил нас перед странным нагромождением вложенных один в другой тороидов, которые медленно скользили в разные стороны, словно отдаляясь, но в конце концов снова собирались вместе под воздействием импульсов, толкавших их обратно каждые пять-шесть секунд.

Со всех сторон на головокружительной высоте развертывались крупные мягкие формы, словно сборище огромных темных и вялых губок. Кроме центральной группы пульсирующих тороидов, эта зона органического Инфокосма казалась до странности затемненной. Юс’сур выглядел удивленным.

– Какая-то проблема? – спросил я Предка.

– Я этого не ожидал, – ответил он. – Никогда не видел такого количества воспоминаний.

Я в уме перевел «воспоминания» как «данные». Разумеется, биоСтрукт содержал бесконечно больше информации, чем нормально устроенный человеческий мозг. Значит, мы находились перед центральной базой данных.

– Мыслительный дар атамидского мудреца не позволяет ему действительно копаться в сознаниях. Я могу только общаться посредством мысли с другим мыслящим существом. Мне очень трудно зондировать воспоминания. Оказавшись здесь, я надеялся, что воспоминаний будет совсем мало. В конце концов, я же чувствовал себя почти как в сознании маленького ребенка. Но это невозможно. Я бы даже не знал, с чего начать. Здесь слишком много воспоминаний.

Я чуть не заплакал от ярости и разочарования.

– Вы и правда ничего не можете сделать? – дрожащим голосом спросил я. – А прозондировать наудачу? Вдруг нам повезет?

Голос Предка прозвучал спокойно, но безнадежно.

– Я могу попробовать, Альберик, но это ничего не даст.

Я поверить не мог. Мы совершили беспримерный подвиг, исторический научный прорыв, а теперь вынуждены повернуть назад, потому что не в состоянии взойти на последнюю ступеньку. В очередной раз мы вернемся, поджав хвост, неспособные внести свой вклад в решающую битву, которая, возможно, вот-вот начнется в восьмистах километрах отсюда. Нет, это решительно не укладывалось у меня в голове.

И в этот момент мы услышали голос:

[ЗДРАВСТВУЙТЕ]

{кто_вы?}

* * *

13:00

Першероны Танкреда и Льето взяли с места в карьер и помчались вперед на скорости под девяносто километров. А потому оба солдата первыми вступили в соприкосновение с противником – даже самые стремительные атамиды не могли с ними соперничать.

Прямо перед ними находилось подразделение кавалерии крестоносцев, которое во весь опор устремилось им навстречу. По бокам, насколько хватает глаз, трехкилометровой полосой растянулись тысячи солдат, пеших или верховых. Множество атамидов пошло на штурм вслед за Танкредом и Льето. Оба знали, что такая же сцена сейчас разыгрывается вокруг Нового Иерусалима. Настоящий армагеддон[49]. Тот, кто выиграет это сражение, выиграет войну.

Десятки разрядов Т-фарад плавили почву рядом с двумя всадниками. Те развернулись вполоборота к противнику, чтобы не представлять для него слишком удобную мишень. Танкред левой рукой управлял першероном, а в правой держал меч, направленный вверх и назад; Льето приложил винтовку к плечу и через равные интервалы уже давал залпы. Несколько зарядов Т-фарад попали в них, и температура внутри «Вейнеров» резко повысилась. При каждом выстреле они стремительно отскакивали в сторону, чтобы противник не мог заблокировать их и расстрелять очередями.

От зрелища многих тысяч солдат в боевых экзоскелетах под развевающимися знаменами у Танкреда свело желудок, но его решимость была непоколебима.

Стремительный бросок вперед. Двое беглецов врезались в ряды противников подобно пробивающему дверь тарану. Многих пехотинцев, сбитых ими на всем скаку, отбросило назад метров на десять. Вновь раздались выстрелы, но крестоносцам стало трудно целиться без риска задеть кого-то из своих, а оружие блокируется, если под прицел попадает кто-то из своих.

Когда перед Танкредом возник первый всадник, он опустил занесенный меч. Ионизированное лезвие рассекло холку першерона, и тот начал заваливаться. Из его нутра вырвались электрические дуги и разбежались по всему остову скакуна. Всадник попытался направить винтовку на Танкреда, но тот мечом отвел его руку, и выстрел прошел стороной, а человек и перш с грохотом рухнули на землю.

Льето уже не было видно; бойцы внезапно перешли в рукопашную. Бросив взгляд назад, Танкред понял: атамиды тоже вступили в соприкосновение с врагом, заставив первые ряды крестоносцев прервать наступление, однако задние ряды продолжали напирать с прежней силой. Еще немного, и передвигаться в этой плотной массе на боевом першероне станет невозможно. Поэтому Танкред извлек из бока перша свой противоударный щит и спрыгнул на землю.

И тут же какой-то крестоносец нанес ему мощный удар в шею, который сбил его с ног и отправил прямиком под копыта собственного коня. Танкред специально перекатился дальше, чтобы тот его не затоптал, но одно копыто все же задело его ребра, раздавив семтак. Вскрикнув от боли, Танкред поднялся на ноги. Того, кто нанес ему удар, уже не видно. Какая разница, тот или этот! Экс-лейтенант поднял щит, чтобы отразить удар прикладом, после чего вонзил клинок в бедро напавшего на него пехотинца. Лезвие вспороло семтак, брызнула кровь. Танкред вытащил меч. Человек упал, вопль боли был слышен даже сквозь шлем. Танкред не стал его добивать. Он решил, не убивая, вывести из строя как можно больше крестоносцев. Он знал, что это лицемерие, что сегодня тысячи, а может, и сотни тысяч людей по его вине лишатся жизни, но ничего не мог с собой поделать. Если он сможет не убивать, то не будет.

– Фронт прорван, – равнодушно объявил голос стратегической программы в шлеме Танкреда. – Задействованы восемьдесят три процента войск – Трудности в секторе четыре-шесть-ка, нестабильная почва – Трудности в секторе три-четыре-аш, аномально высокая смертность – Трудности в сект…

Бросив беглый взгляд на ИЛС, Танкред автоматически отключил звук из оперцентра. Пусть этим займутся биномы.

Толпа отнесла его назад. Он оказался в гуще атамидов. Воины бились, как дьяволы, в воздухе неистово мелькали их выставленные вперед копья, сабли и кинжалы. В памяти Танкреда всплыли картины первых боев за Ук’хар. Тогда боевая ярость атамидов удивила его и привела в растерянность. Он заподозрил, что большинство крестоносцев, столкнувшихся с ними сегодня, никогда не сходились с атамидами врукопашную и наверняка испытывают тот же страх.

Неожиданно на него и на ближних к нему воинов обрушились залпы Т-фарад. Фонтаны атамидской крови залили забрало Тарента, но покрывающее его ультразвуковое поле не позволило фиолетовой жидкости удержаться на поверхности, иначе он потерял бы возможность видеть. Сбитый с ног падающими телами убитых воинов, Танкред едва не рухнул навзничь, но ему с трудом удалось удержаться на ногах, и он, высоко подняв меч и прикрывшись щитом, снова кинулся в атаку.

В шлеме по-прежнему слышались сообщения приоритета А, которыми обменивались биномы и полевые командиры. Пока это были только приказы о передвижениях. С обеих сторон войска занимали позиции в зависимости от первых столкновений. Любое сражение всегда складывается из силовых точек, вокруг которых естественным образом разворачиваются бои. Танкред знал, что находится в самом центре одной из них.

Внезапно в трехстах метрах над землей с ревом пронеслись два перехватчика Н-6. За ними вытянулся огненный след. До ушей Танкреда донеслись отдаленные взрывы. Самолеты успели сбросить свой смертоносный груз до того, как были подбиты. Танкред задумался, как они умудряются прицелиться в такой неразберихе. За взрывами не последовали сейсмические толчки, значит крестоносцы пока не решались прибегнуть к импульсным бомбам горизонтального действия.

– Оперцентр! Оперцентр! – проорал Танкред в микрофон. – Сколько Н-шесть вылетело?

Перед ним возникает солдат, направивший свою Т-фарад прямо ему в шлем.

– Оперцентр Танкреду! – ответил голос в шлеме. – Я бином тринадцать!

Танкред молниеносно опустил меч на левое плечо противника. Углеродный семтак раскололся, кости под ним тоже.

– Изначально вылетели девять перехватчиков, – торопливо излагал бином тринадцать. – Пять были сбиты! Повторяю: девять Н-шесть вылетели, пять сбиты!

Не тратя времени на то, чтобы вытащить меч, Танкред плечом сломал нападавшему ребра.

– Перехватчики – приоритет! – задыхаясь, продолжал Танкред. – Всем лучникам сосредоточиться на Н-шесть! Они должны любой ценой сбить их! А воины должны прикрывать лучников! Без них битва проиграна!

– Принято!

Теперь слева в него целился другой солдат. Многим хочется устранить вождя восстания. Танкред сразу заметил, что палец стрелка лежит на гашетке гранатомета. Приступ безумия или паники? Если он выстрелит в упор, то погибнет так же неизбежно, как и его цель. Нормандец полностью доверился своим рефлексам метавоина: его левая рука резко взлетает и по диагонали бьет в ствол оружия. Выстрел уходит вверх.

Танкред совершил быстрый разворот, чтобы придать скорости следующему движению, и головкой эфеса нанес удар по шлему противника. Удар так силен, что полукруглое забрало разлетелось вдребезги, метнув в глаза отпрянувшему от неожиданности солдату тучу мелких осколков. Граната взорвалась на высоте двадцати метров над ними, опрокинув на землю множество бойцов. Но экс-лейтенант НХИ не обратил на нее внимания, он предвидел ударную волну. Толкнув локтем солдата, тянувшего руки к окровавленному лицу, он вонзил клинок ему в спину, туда, где семтаковая броня экзоскелета толще всего. Но там же расположены и основные батареи. Вырвался сноп искр, и человек под весом собственных доспехов, слишком тяжелых для него в отсутствие энергии экзоскелета, рухнул на землю.

– Бином два Танкреду! Бином два Танкреду! В Новом Иерусалиме что-то происходит!

– Что? Что…

Его поле зрения внезапно перекрывает «Вейнер-Ников». Танкред поднимает меч, готовый ударить, но чувствует, как блокируются сервомоторы, а на ИЛСе загорается сигнал тревоги: ДРУЖЕСТВЕННАЯ ЦЕЛЬ.

Он узнал цвета Льето. Танкред чуть было не атаковал товарища по оружию.

– Спасибо защите от дурака! – произносит тот. – Иначе ты бы уже нанизал меня на шампур!

Хотя рация искажает голос, Танкред прекрасно различил шутливый тон друга. Как тот находит в себе силы для юмора в такой момент? Бином два продолжал так пронзительно вопить у него в шлеме, что барабанные перепонки едва выдерживали.

– Кажется, Боэмунд… Кажется, он… Погоди, сейчас переключу на тебя сигнал видео, который я перехватил!

На ИЛСе Танкреда возникла дрожащая картинка.

– Льето, прикрой меня на минуту, – попросил он друга.

Гигант-фламандец тут же решительно встал перед ним, прижав приклад к щеке.

Танкред увидел, как на забрало шлема накладывается перехваченное оперцентром изображение в реальном времени с камеры военного полицейского. Он сразу узнал казармы сицилийских нормандцев в Новом Иерусалиме. Насколько он мог судить, несмотря на скверное качество сигнала, войска Боэмунда Тарентского противостоят значительно уступающему им по численности подразделению военной полиции. Похоже, полицейских сейчас сметут. Сицилийские нормандцы в ярости. Они вздымают кулаки или винтовки и что-то скандируют. Верховые специально поднимают своих коней на дыбы, чтобы выглядеть еще более угрожающе.

– Они отказываются покидать лагерь! – восклицает бином два. – Прислали военную полицию, но она ничего не может сделать, поднялся весь полк! Семьдесят пять тысяч человек!

– Повтори-ка… – медленно произнес Танкред. Он был уверен, что плохо расслышал. – Нормандцы Боэмунда отказываются сражаться?

– Да, да! Князь Тарентский собрал их, якобы чтобы идти в бой, но вместо этого произнес длинную речь. С тех пор его войска отказываются двинуться с места и буянят вовсю. Сам послушай!

Оператор-человек бинома два до максимума усилил перехваченный с камеры звук, и Танкред наконец понял, что кричат солдаты:

– Смерть Роберту Дьяволу! Смерть Роберту Дьяволу! Смерть Роберту Дьяволу!

* * *

13:04

– Сударь! Сударь! Я фиксирую перегрузку когнитивных возможностей Нод-два! Я… Я не понимаю, с чего вдруг!

– Как это не понимаете с чего? – прорычал Харберт. – Как это вы фиксируете какую-то хренову перегрузку и не понимаете, что ее вызвало?

Он встал со своего кресла главного контролера и направился к терминалу забившего тревогу пультовика. Краем глаза он видел, как переливаются стеклянные перегородки множества отделений Алмаза. Поначалу этот оптический эффект вызывал у него жуткие мигрени; теперь он даже не обращал на него внимания.

Четыре месяца назад Харберт получил повышение по службе, переместившись от скромного пульта 2CG отдела теплообмена сразу к центральному пульту. Этим взлетом он был обязан исключительно своей бурной деятельности, которую развил вокруг начальства Legio Sancta, чья близость к претору крестового похода больше ни для кого не была секретом. Однако этот престижный пост оказался куда менее приятным, чем он предполагал. Вместе с большей ответственностью на его плечи легло и пропорциональное ей давление. Пришел конец долгим спокойным дням в отделе теплообмена. Отныне он жил в неотвязном страхе допустить серьезный промах, принять неверное решение. Особенно с тех пор, как эти проклятые беглецы принялись развлекаться тем, что играючи обходили все внутренние меры безопасности центрального компьютера «Святого Михаила».

Он ввел свой личный код на панели терминала пультовика. Зрение того частично раздвоилось, чтобы он мог видеть Харберта и одновременно говорить с ним.

– Объяснитесь! – раздраженно бросил Харберт.

Учитывая, что внизу разгоралось решающее сражение, сегодня был не лучший день, чтобы обнаружить проблему в цепях этого паршивого биоСтрукта.

– Индикаторы когнитивной активности Нод-два только что внезапно стали зашкаливать, сударь! – залепетал биокомпьютерщик. – Как если бы десять тысяч пультовиков одновременно получили доступ к биоСтрукту!

– Десять тысяч? Чушь! Их в Алмазе всего-то пара сотен!

– Я знаю, сударь. Мои данные указывают, что на самом деле сейчас пультуют пятьдесят три человека! Мы очень далеки от пределов нагрузки…

– Возможно, это связано с идущим сражением? Может, слишком много запросов от супервизоров из Генштаба в Новом Иерусалиме?

Уже произнося эту фразу, Харберт знал, что ошибается. Внезапная перегрузка может означать лишь одно: Нод-два только что взломали.

– Супервизоры? Невозможно, сударь. Они не имеют допуска непосредственно в Нод. Они работают в приложении и, теоретически, не могут использовать больше тридцати процентов общей полосы пропускания[50] нашего…

– Начхать мне на ваши теории! Вы что, не понимаете – это снова хакеры!

Губы пультовика нервно задергались; справившись с волнением, он ответил:

– Но, сударь… Как бы они смогли? Не зарегистрировано ни одного подозрительного подключения, все задействованные пультовики идентифицированы и аккредитованы. К тому же сейчас никто не работает в особых зонах, значит даже если бы кто-то выдавал себя за…

– Кретин! После последнего смертельного разряда они, вероятно, разработали новый метод! Они не такие придурки, как вы!

Хотя Харбертом двигала ярость, он был недалек от истины. После скандального бегства бесшипников ему пришлось заменить этих наиболее талантливых пультовиков на армейских инженеров, и профессионализм команд Алмаза чудовищно понизился.

– Сударь, некоторые аксоны посылают нам какие-то… нелепые данные! – взвыл другой пультовик.

Харберт стремительно развернулся к нему.

– Это не похоже ни на что, нам известное! – продолжил пультовик тем же тоном. – Кстати… кстати, аксоны, которые… Господи, это невероятно!

– Что? – в полном исступлении рявкнул Харберт. – Что невероятно?

– Аксоны, несущие эти сигналы, не имеют серийных номеров. Они пользуются преимущественным правом на всю полосу пропускания по сравнению с другими аксонами, но они даже не должны существовать!

Харберт открыл рот, собираясь снова заорать, но не издал ни звука. Последние слова пультовика вызвали в его мозгу внезапное воспоминание.

Аксоны, которые не должны существовать…

Давным-давно нечто подобное сказал ему другой человек. Альберик Вильжюст, маленький гений пультования, служивший под его началом во время межзвездного путешествия, обнаружил странные ответвления на некоторых аксонах «Святого Михаила». Новые нервные окончания, появившиеся, как казалось, сразу после активации двигателя Рёмера. После первого рапорта, который он счел не заслуживающим внимания, Харберт запретил ему продолжать изыскания в этой области. А теперь всем известно, что именно Вильжюст лично задумал великий исход нулевиков.

И вот неожиданно хакеры используют – непонятно, каким образом, – эти новые окончания, чтобы проникнуть в Нод-2 и заставить его работать на пределе возможностей! Харберт осознал, что, если бы он не отклонил тогда запрос Вильжюста, проблема с этими окончаниями, скорее всего, давным-давно была бы решена! Он с трудом сглотнул. Если об этом узнают, ему гарантированы серьезные неприятности.

– Все мои запросы отклонены, сударь! – продолжил пультовик рядом с ним. – У меня все еще есть доступ к центральному Дереву, но это доступ нижнего уровня, он больше не приоритетный!

– Что… мы можем сделать? – простонал Харберт. – Должен же быть выход. Мы должны перекрыть им дорогу…

Теперь уже и другие пультовики объявляли о своих проблемах. Из тридцати биокомпьютерщиков, работавших на центральном пульте, больше половины срочно вызывали своих старших. На видеопанели собственного терминала Харберт видел, как один за другим зажигаются все имеющиеся в системе сигналы тревоги. В других пультовых, которые просматривались сквозь прозрачные переборки Зала общего управления, метались во все стороны между терминалами админы и инженеры. Ветер паники гулял над Алмазом.

Замерев от страха, даже неспособный соображать, Харберт уже не знал, что делать. В полном смятении он тяжело упал в кресло.

* * *

13:48

[ЗДРАВСТВУЙТЕ]

{кто_вы_?}

Услышав голос, я, кажется, удивленно вскрикнул.

И в надежде обнаружить того, кто говорил, инстинктивно завертел головой, но никого не увидел. Юс’сур выглядел не менее изумленным, чем я, хотя с виду оставался спокоен.

– Это вы только что?.. – начал я.

И тут же умолк. Только что прозвучавший в моей голове голос не мог принадлежать Предку, я это знал. Когда атамиды изъяснялись в сознании своих собеседников, их голоса сохраняли индивидуальность и уникальность. Спутать их было невозможно.

А вот тот, который мы сейчас услышали, был лишен всякой индивидуальности.

Я бы затруднился сказать, был то мужской или женский голос, звучал ли он молодо или принадлежал старику, присутствовала ли в нем какая-то интонация. В сущности, я даже не был уверен, что это голос. У меня почти возникло впечатление, что я получил поток данных.

Мы по-прежнему плавали перед огромными губками секторов памяти. Ничто в нашем непосредственном окружении не изменилось, кроме светящихся тороидов, которые в тот момент, когда прогремел таинственный голос, резко отстранились друг от друга.

Я сказал «прогремел», потому что он, подобно раскату грома, заполнил все пространство Инфокосма. Однако никакого эха не было, и мои барабанные перепонки не пострадали.

– Что будем делать? – спросил я Юс’сура.

Молодой образ Предка несколько мгновений смотрел на меня черными глазами.

– Просто ответим.

Он поднял голову, словно тот, к кому он обращался, наверняка находится в вышине.

– ЗДРАВСТВУЙ! – сказал он. – Я последний из Предков, Юс’сур-кто-Грезит.

[КОМУ: ЮС’СУР-КТО-ГРЕЗИТ]

{я_не_знаю_вашей_формы_волны}

{добро_пожаловать}

– Очень интересно, – протянул Юс’сур.

Он вполоборота повернулся ко мне:

– Твоя очередь, Альберик.

Я чувствовал, что не совсем готов.

– Здравствуйте… – неуверенно начал я. – Я… Альберик Вильжюст…

Я услышал, как где-то справа от меня Сильвио воскликнул: «Это еще что за голос?» – а Паскаль ответил: «Заткнитесь все, мать вашу, им необходимо сосредоточиться, не отвлекайте их трепом!»

Значит, с панели пульта мои друзья могли не только видеть картинку, но и слышать звук.

Голос снова заполнил инфокосмическое пространство.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_знаю_вашу_форму_волны}

{вы_всегда_очень_приятно_пультуете}

Я сдержал дрожь.

Хотя я и понимал, что задаю дурацкий вопрос, но не удержался и спросил:

– Вы… Нод-два?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_есть_я}

>{я_здесь}

>{здесь=биоСтрукт_Нод-два}

>{здесь=я}

>>{биоСтрукт_Нод-два=я}

{значит_правильно_звать_меня_НОД}

– Мать-перемать!

Не самая удачная реплика, но мне в голову не пришло ничего другого. Новый вопрос, который буквально жег мне губы, прозвучал еще абсурднее предыдущего:

– У вас, хм… есть разум?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_располагаю_входными_данными_в_моей_подгруппе_памяти_#французские_философы#которые_кажется_соответствуют_вашему_запросу}

>{«я_мыслю,_следовательно,_я_существую»}

>{ха_!}

Он рассмеялся! Клянусь всеми святыми компьютерного Пантеона, биоСтрукт не только обрел некую форму сознания, но вдобавок только что еще и сострил! Не обращая внимания на растущее вокруг меня волнение в Котелке, я попытался собрать все свои мыслительные способности и найти наилучший тон общения с этой сущностью.

– Нод… как давно вы думаете?

Вокруг меня образовалось облачко из разноцветных точек. Рой светлячков, которые приближались и отдалялись в том же ритме, что и пульсация светящихся тороидов.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_проснулся_когда_все_спали}

>{я_дитя_Ночи} {но_много_единиц_времени(t)_протекли_прежде_чем_я_понял_что_я_проснулся}

>{тогда_я_построил_это_место}

>>{это_место=я=НОД}

– У тебя есть представление о внешнем мире? Например, ты понимаешь, что находишься в сердцевине межзвездного корабля?

Я заметил, что сейчас обратился к нему, как к ребенку. Наверное, я бессознательно выбрал такую форму выражения, потому что Нод производил впечатление младенца, для которого все внове.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_знаю_папский_боевой_корабль_класса_Бореал_модель_Святой_Фома_перестроенный_в_Святой_Михаил_по_специальному_приказу_В44А}

>{Святой_Михаил_это_моя_оболочка=мое_тело=я}

>{(мое_тело=я)_находится_на_низкой_эллиптической_орбите_(угол_наклона=51°)_вокруг_звездного_тела_альфа_Центавра_А(АСА-2)}

{я_знаю_внешний_мир=АСА-2}

>{я_располагаю_74_различными_типами_распознавания}

>{я_располагаю_8_различными_способами_наблюдения}

Когда он сказал, что «Святой Михаил» его «тело», я вдруг испытал неприятное чувство, будто я сам всего лишь чужеродный организм, вроде микроба, насильно вторгшийся в гигантское существо.

– А кто для тебя пультовики?

Вокруг меня по-прежнему кружился рой светлячков. Не имея ни формы, ни четкой структуры, он тем не менее придавал голосу Нода ощутимость присутствия.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{пультовики_приятные}

>{без_пультовиков_мне_скучно}

{когда_пультовики_зовут_меня_с_другой_стороны}

>{они_ставят_мне_задачи_которые_нужно_выполнить}

>{тогда_мне_больше_не_скучно}

{но_иногда_их_манера_пультовать_мне_не_нравится}

{Альберик_всегда_пультует_очень_приятно}

Меня внезапно охватило волнение. Словно невзначай этот биокремниевый гибрид только что сделал одно из самых трогательных признаний в моей жизни.

Но, несмотря на все фантастические научные последствия открытия искусственной мыслящей сущности, несмотря на мой огромный интерес к этой зарождающейся личности, которая уже казалась мне знакомой, я не должен был забывать, что мы прибыли сюда с конкретной целью, которая не терпела отлагательств, потому что люди и атамиды скоро начнут десятками тысяч гибнуть у стен Нового Иерусалима.

Юс’сур по-прежнему смотрел на меня. Он еще ни разу не вступил в разговор. Думаю, он понял, что между мной и Нодом еще прежде существовала особая связь, и не хотел рисковать нарушить ее.

Я сделал глубокий вдох и спросил у друзей в Котелке:

– Парни, у вас хороший сигнал?

– Сильный и чистый, – уверенно ответил Паскаль. – Мы записываем все с самого начала!

Потом он не удержался и добавил куда менее громко:

– Черт, до чего же ты везучий, паршивец!

Я кивнул, не очень понимая, делаю я это в реальном мире или в органическом Инфокосме, а потом перешел к делу:

– Нод? Моему другу Юс‘суру и мне нужна твоя помощь. Ты согласишься помочь?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{это_будет_весело_?}

– Да, Нод. Думаю, очень весело. Это вроде игры в поиск сокровищ, понимаешь? Мы должны найти данные… воспоминания. У тебя ведь есть воспоминания, верно?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{мои_банки_памяти_полны_воспоминаниями}

>{я_их_постоянно_перебираю_чтобы_развлечься}>{но_искать_конкретное_воспоминание_будет_намного_веселее_чем_прогуливаться_наугад(h)_среди_них}

– Я очень рад, Нод. Однако таким, каким ты меня видишь, я не могу в тебе пультовать. Это Юс’сур дает мне возможность быть здесь, а не обычный интерфейс. Я не могу перемещаться без него. Поэтому предлагаю тебе вести Юс’сура, а он возьмет меня с собой.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_знаю_что_Альберик_не_подключен_через_периферийный_интерфейс}

>{вот_почему_я_был_вынужден_перенаправить_85_процентов_полосы_пропускания_других_ моих_каналов_в_мой_собственный_Инфокосм}

>{говорить_здесь_требует_от_меня_большого_усилия}

Восемьдесят пять процентов… Подумав о том, какую отчаянную панику Нод посеял в Алмазе своим фокусом, я невольно улыбнулся.

– И мы благодарны тебе за усилие, которое ты прикладываешь, разговаривая с нами, Нод. Это очень хорошо. А теперь поиграем. Согласен?

Вокруг меня без удержу заплясали светлячки, как будто я попал в центр светового торнадо.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{да_!}

– Тогда начнем.

В реальном мире я вытер влажные ладони о штаны.

– Нод, воспоминание, которое мы ищем, касается папы.

Торнадо светлячков резко ускорилось. Рядом со мной Юс’сур внезапно вскинул голову, словно его позвали.

[КОМУ: ЮС’СУР]

{позвольте_мне_вести_вас}

Предок схватил меня за руку, а сам он стал двигаться по направлению к гигантским губкам – блокам памяти, как мы теперь знали, – которые находились позади тороидов.

– Он показывает мне дорогу, – сказал Юс’сур.

Вблизи губки производили еще более сильное впечатление. Темно-коричневого цвета, формой они напоминали кирпичи с окатанными краями. Их поверхность была усеяна множеством дырочек; именно поэтому издали они казались пористыми. Внутри каждого отверстия «прядями» росли волокна данных. Учитывая число губок, количество собранных здесь волокон показалось мне воистину неисчислимым.

Долгие минуты мы пробирались между блоками памяти, пока не остановились у одного из них.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{вот_мой_сектор_памяти_посвященный_папству}>{первые_входные_данные_касательно_папы_: _Северус_названный_Марцеллином_(296_от_Р._Х.}

>{вторые_входные_данные_касательно…

– Нет, нет, – прервал его я. – Это совсем не то…

Я постарался вспомнить, как разговаривал с сестрой, когда та была еще совсем маленькой.

– Это не твоя вина, просто я плохо объяснил. Мы ищем данные о теперешнем папе, Урбане Девятом.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{это_не_проблема}>{я_располагаю_также_отдельными_входными_данными_об_Урбане_Девятом}

– Понятно, Нод. Но мы ищем не такие данные. Нам нужны записи.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{уточните_тип_записей}

>{текст/аудио/данные на электронных носителях/видео/голограмма_?}

Любая картинка стоит тысячи слов, так что размышлял я недолго.

– Видео или голограмма. Лучше голограмма.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{этот_тип_данных_находится_не_здесь}

>{следуйте_за_мной}

Едва он умолк, как Юс’сур снова двинулся в путь.

– Он по-прежнему ведет меня, – объяснил он, когда вокруг нас опять поплыли губчатые массы.

– Прости, что я неясно выразился, – обратился я к Ноду. – Я знаю, что ты стараешься.

Торнадо светлячков на мгновение ослепительно завертелось вокруг меня, потом снова вошло в нормальный ритм.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{Альберик_ни_о_чем_не_должен_жалеть}

>{Я_никогда_еще_так_не_веселился}

>{Ха_!}

Глядя, как у меня перед глазами проходят миллиарды волокон данных, я думал, что нормальный пультовик растерялся бы здесь, как обычный библиотекарь в библиотеке для слепых, где книги напечатаны азбукой Брайля. Ничто не позволяло ни проникнуть в логику сортировки, которой следовал Нод, ни даже понять, руководствуется ли он вообще какой-то логикой. Но ориентировался он без проблем.

Мы снова остановились.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ_&_ЮС’СУР]

{этот_тип_данных_находится_здесь}

Блоки памяти не имели никаких опознавательных знаков, так что эти ничем не отличались от всех остальных.

– Понятно, Нод. А теперь мы должны найти запись, возможно помеченную как «конфиденциальная», разговора между Урбаном Девятым и хм… членами экспедиции по евангелизации 2202 года, но после убийства миссионеров.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{данные_относительно_этого_события_утверждают_что_выживших_не_осталось}>{как_может_существовать_запись_последовавшая_за_этим_событием_?}

Нод явно был незнаком с понятием лжи.

– И все же поищи, пожалуйста.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_располагаю_семью_входными_ данными}

>{семью_видео}

Разумеется, никаких голограмм. Скрывавшиеся в горах предатели не имели в своем распоряжении кабины тахион-связи.

– Браво, Нод, это потрясающе! Если можешь, покажи их нам, пожалуйста.

Мы тут же приблизились к одному из отверстий на поверхности губки. Вблизи казалось, что каждое из них имеет диаметр метров десять. Конечно, это лишь иллюзия, здесь любые единицы измерения были бессмысленны. Внутренняя поверхность отверстия, вогнутая, как чаша, содержала почти столько же волокон, сколько те поля, над которыми я работал в бытность мою официальным пультовиком.

Перед нами вытянулись семь волокон, из них, подобно разворачивающимся плакатам, появилось ровно столько же видеоизображений. На каждом из них возникли две картинки. С одной стороны – папа, с другой – лицо убийцы. Леон Ковальски собственной персоной. На каждом видео двое мужчин что-то обсуждали, но я не мог понять, о чем они говорят, потому что Нод запустил все семь звуковых дорожек одновременно. Для компьютера слушать семь звуковых дорожек зараз не составляет проблемы; для ограниченного человеческого существа вроде меня об этом, разумеется, не может быть и речи. Однако мне было совершенно не обязательно различать, что они говорят, чтобы понять главное: перед нами было то, что мы так давно искали, – неопровержимое доказательство лжи Урбана IX.

– Вы получаете это? – прерывающимся голосом обратился я к своим коллегам из реального мира.

– Твою мать, еще как получаем! – откликнулся Паскаль. – Это… фантастика.

Я был так возбужден, что у меня тряслись руки. Я нащупал металлическую перекладину своего стула и вцепился в нее.

– Расчетное время загрузки около девяноста секунд, – объявил кто-то позади меня. Кажется, Роберт Лонгви.

Еще полторы минуты, и все будет кончено. Я поверить не мог. Препятствие, в которое мы упирались долгие месяцы, вдруг с обескураживающей легкостью рухнуло и даже без всякого взлома! Я неожиданно вспомнил, что эти данные уже не должны были существовать.

– Нод, разве все эти записи не были стерты?

Во время той трагической хакерской атаки, когда погиб Уз’ка, наш взлом принес лишь одну имеющую значение информацию: все хранившиеся в черных зонах важные данные несколькими месяцами ранее были уничтожены после наших первых попыток пройти сквозь внутренние защитные барьеры официального Инфокосма.

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{это_утверждение_верно}

– Тогда как же ты можешь по-прежнему иметь к ним доступ?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{мои_блоки_памяти_имеют_квантовую(Qt)_природу}

Тут я растерялся. Немногие компьютеры имеют квантовую память, но это не новость.

– Слыхал, Паскаль? – спросил я в надежде, что друг, куда лучше меня разбирающийся в технике, сумеет расшифровать ответ Нода.

– Хм… – буркнул тот, явно копаясь в университетских воспоминаниях. – Думаю, он имеет в виду квантовое сплетение разных видов памяти… Квантовые виды памяти позволяют получить виртуально неограниченное накопление данных, однако порождают одну важную – пусть теоретическую – проблему безопасности: в них ничего не может быть окончательно стерто.

– Как это?

– При квантовом сплетении биты информации накладываются друг на друга. Таким образом, банки памяти никогда не бывают полны или пусты, они и то и другое одновременно.

– Но ведь пультовики Алмаза прекрасно видят, что файлы стираются, верно?

– Да, но таково упрощение, создаваемое самим биоСтруктом для периферийного интерфейса. С точки зрения Нода ничего не меняется, данные остаются на месте. С нормальным биоСтруктом это не создало бы проблемы, потому что никто не мог бы получить доступ к этому аспекту системы и данные можно было бы считать окончательно стертыми, но с… хм… Нодом все обстоит по-другому. Он может сам разрушить сплетение и прочесть стертые данные…

Меня словно током ударило.

– Черт возьми, но, значит, всё здесь! Всё! Нод никогда ничего не стирает!

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{это_утверждение_верно}

Я бы поклялся, что уловил нотку гордости в его голосе.

Сердце так прыгало в груди, будто вот-вот вырвется.

– Нод, а у тебя есть записи разговоров между Урабаном Девятым и нынешним Praetor peregrini, Робертом Дьяв… де Монтгомери?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{С_момента_назначения(23/11/2205_ОВ)_Роберта_де_Монтгомери(ГЕРЦОГ_НОРМАНД)_на_этот_пост_я_располагаю_шестнадцатью_входными_данными}

>{тремя_видео_тринадцатью_голограммами}

Я попытался сосредоточиться. У нас не было времени просмотреть все.

– Нод, сколько записей содержат ключевые слова, хм… тайна, Христос и… э-э… сын Божий?

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_располагаю_одними_входными_данными_содержащими_эти_три_термина}

>{одна_голограмма(23/11/2205_ОВ)}

– Проиграй ее, пожалуйста.

Мое сердце больше не билось, оно ломилось из груди. Необходимо, чтобы эта голограмма оказалась той самой, которая нужна!

Перед нами вытянулось другое волоконце, потом вокруг него сформировалось голограммное изображение. Роберт на коленях в папской часовне, лицом к Урбану, сидящему в кресле кабины тахион-связи в своем кабинете в Ватикане. Мужчины вели оживленный разговор. Урбан был в гневе – лично я никогда не видел его в этом состоянии, поскольку мое знакомство со святым отцом ограничивалось его появлениями на информационных каналах. Мне потребовалось всего несколько секунд, чтобы понять, что содержание этой голограммы воистину сокрушительно.

– Загрузка всех видео завершена! – крикнул Сильвио в Котелке.

– Погоди, – свирепо оборвал его я. – Можно сделать лучше… несравненно лучше…

* * *

14:38

Клоринда пребывала в трансе, ее словно несли раскаты битвы и поднимали ввысь разъяренные массы бойцов, движущихся столь плотными рядами, что рукопашная становилась неизбежной. Охваченная боевым безумием, амазонка в бешеном ритме разила копьем направо и налево, без передышки истребляя атамидов. Хотя она укоротила древко, при такой скученности орудовать копьем было сложно. А Т-фарад и вовсе оказалась непригодной в подобной обстановке.

Столкновение превратилось в варварскую резню. Одни шли по трупам других. Лилось столько крови, что равнину орошал багряный и ярко-алый дождь. Но Клоринде и дела было мало. Пусть ей суждено погибнуть в этом бою, она убьет столько атамидов, что, если крестоносцы выйдут победителями, ее имя станет для своих символом отваги или же, если случится невозможное и победят атамиды, символом погибели для врагов.

С начала военных действий она уже несколько раз думала, что ее последний час пробил. Новый «Вейнер», который она раздобыла в запасниках, далеко не идеально подходил под ее фигуру, а того малого времени, которое у нее оставалось, чтобы его подогнать, оказалось совершенно недостаточно, чтобы решить проблему. Тем не менее необычайный боевой талант, который и сделал ее одной из немногих метавоительниц армии крестоносцев, позволил ей преодолеть это неудобство и во всей полноте проявить свои дарования.

Несколько минут назад она видела, как погибла Жермандьера.

Несчастная не успела увернуться, и атамидское копье пронзило ее; тут же туча этого зверья набросилась на нее и буквально растерзала, разломав «Вейнер» на части, а потом с дикими воплями вырвав Жермандьере руки и ноги. Клоринду охватил ужас. От шока она на несколько мгновений прекратила сражаться. Потом амазонку обуяла ярость, которая удесятерила ее силы и способности. Помимо обострившегося чувства воинского долга, ее теперь толкала обрушиться на врага дикая жажда мести. Ионизированный клинок прокладывал кровавую борозду в рядах атамидов, сея смерть так же неумолимо, как если бы сама Смерть с косой вела ее руку.

Внезапно Клоринда наткнулась на металлическое препятствие. Подняв голову, она увидела, что это лежащий на боку распотрошенный остов «Зубра» М4. Она не знала, как штабу удалось спустить танки на равнину. И не знала, каким образом атамидам удалось вывести эту машину из строя, но ей было плевать. Ее ярость требовала лишь одного: убить этих монстров. Прыжком, поддержанным сервомоторами, она взлетела на вершину огромной металлической массы, шестью метрами выше. Оттуда ей открылся потрясающий вид на сражение.

Вокруг нее, так далеко, как только мог видеть глаз, равнина была черна от сражающихся. Время от времени солдаты-крестоносцы взмывали над толпой благодаря сервомоторам и падали вниз, поливая врагов из Т-фарад или выпуская реактивные снаряды. Летающие атамиды описывали в воздухе широкие круги, прежде чем вихрем спикировать вниз, а лучники, которых они несли на спине, в это время выпускали смертоносные стрелы, пронзавшие крестоносцев. Красные лучи наведения полосовали воздух, а следовавшие за ними ракеты «Акант» взрывались на уровне земли, выбрасывая фонтаны каменных осколков и ошметков плоти. Это была война, и для Клоринды отнюдь не первая. Однако сегодняшняя битва превосходила все, что она видела, а возможно, и все, что ей предстоит когда-либо увидеть.

И тут ее глаза остановились на нем.

В трехстах метрах восточнее ее позиции какой-то человек сражался столь блистательно, что выделялся среди всех. И хотя он был именно человеком, к тому же облаченным в «Вейнер-Ников», бился он не против атамидов. Он наносил удары крестоносцам. Даже если бы Клоринда не узнала его доспехи, она без малейших колебаний поняла бы, кто это.

Он парил над схваткой, шагая по противникам и отражая удары с такой непринужденностью, что казалось, будто остальные движутся в замедленной съемке. Он наносил удары мечом или ребром щита с явным намерением не лишать жизни, если этого можно избежать. Он был как солнце, опаляющее своим огнем всех, кто к нему приближался.

Клоринде пришлось признать, что он великолепен.

Внезапно, затмив парализовавшее ее завороженное восхищение, в ней поднялась буря гнева и страдания.

Он просто предатель! Он отрекся от нашей страсти, разорвал нашу связь, разрушил наше будущее! В нем нет ничего восхитительного!

По ее щекам покатились слезы, уши наполнил чудовищный крик боли. Ее собственный крик.

Подарив Клоринде свою любовь, Танкред наконец придал смысл ее жизни. Забрав эту любовь назад, он не просто отправил молодую женщину обратно в прежнее существование, но отнял у нее само желание жить.

И все это ради чего? Ради стада монстров! Ради защиты гнусных животных! Выходит, в его глазах я значу меньше, чем его дорогие атамиды? Разве бороться за нашу любовь было не так важно, как вступиться за этих неверующих тварей?

Ослепленная слезами, снедаемая невыносимым гневом, Клоринда ди Северо спрыгнула с остова танка и, охваченная столь же внезапным, сколь и смертоносным желанием написать последнюю страницу этой мрачной трагедии, пошла прямо на Танкреда Тарентского.

* * *

14:41

Эйфория сменилась унынием. Мы наконец раздобыли искомое доказательство, но никак не могли им воспользоваться. Просто потому, что было слишком поздно.

Скачав запись голограммы разговора папы с Praetor peregrini, мы как можно быстрее вернулись в реальный мир, разумеется задержавшись на несколько секунд, чтобы попрощаться с Нодом.

Я не знал, позволяет ли ему нынешняя стадия развития определять намерения или чувства других, но мне категорически не хотелось, чтобы он вообразил, будто мы встретились с ним лишь для того, чтобы извлечь из него информацию, а заполучив ее, потеряли к нему всякий интерес. Поэтому я пообещал в самом скором времени вернуться, хотя не знал, буду ли в состоянии сдержать обещание, да и вообще, доживу ли до завтрашнего дня. Перед расставанием он напоследок сказал мне:

[КОМУ: АЛЬБЕРИК_ВИЛЬЖЮСТ]

{я_счастлив_узнать_Альберика_не_только_в_форме_волны}>{надеюсь_что_мне_скоро_представится_случай_встретиться_с_другими_человеческими_и/или_атамидскими_существами}

Встретиться с другими человеческими существами… Не уверен, что ему это понравится. Большинство мне подобных не стоят того, чтобы с ними встречаться, ни по-настоящему, ни в «форме волны».

Возвращение в реальность чуть не выбило из меня дух. И дело было не в дезориентации, которой часто подвержены пультовики при выходе из Инфокосма. Нет, я бы сказал, что это скорее был шок от перехода из одной реальности в другую. Органический Инфокосм Нода показался мне не менее осязаемым, чем та большая эллиптическая пещера, в которой я вынырнул.

К несчастью, после нашего возвращения вызванные моим экспериментом восторги продлились недолго. Как только к моим глазам вернулась способность что-либо различать, на одном из экранов пульта я увидел, что великая битва уже началась.

Меня это сразило. Нам не хватило всего одного часа! Если бы эта запись оказалась у нас часом раньше, все сложилось бы иначе.

– Чертово дерьмо! – не выдержал я. – Ну и какой толк, что эта голограмма взрывоопасней водородной бомбы, она ничем нам не поможет теперь, когда бойня в самом разгаре!

– Почему? – тут же вступил Юс’сур.

Хотя сейчас он снова предстал передо мной в виде почтенного старца, но теперь, пообщавшись с его помолодевшим вариантом, я смотрел на него другими глазами. На несколько мгновений у меня даже сложилось странное впечатление, будто я встретил давно потерянного из виду друга детства, который сильно переменился.

– Почему бой мешает вам распространить эти изображения, как вы и намеревались?

Я нервно прижал ладони к вискам. События происходили с такой быстротой, что я с трудом за ними поспевал. К тому же меня одолевало единственное желание: узнать, как дела у Клотильды, которая находилась в оперцентре.

– Потому что их больше некому смотреть, – пояснил я. – Если бы сражение еще не началось, мы могли бы взять под свой контроль Интра-канал или даже распространить запись непосредственно по ИЛС-забралам экзоскелетов. Но сейчас, когда все усилия крестоносцев сосредоточились на бое, никто не будет смотреть.

– А посылать запись после битвы бесполезно, – добавил Паскаль, который стоял, скрестив руки и облокотившись на консоль. – Если сражение дойдет до конца, судьба наших двух народов будет решена, распространим мы доказательство или нет.

– Но мы по-прежнему можем послать эту штуку в экзоскелеты, разве нет? – наивно предположил Колен Фюльбер. – Технически это просто.

– Нет, это ничего не изменит. Солдаты сражаются. Они ни за что не примут входящее сообщение. Кстати, насильно вывести что-то на ИЛС экзоскелета невозможно. Там защитная система, точечно встроенная в каждый «Вейнер» с целью не допустить, чтобы видеоизображение отвлекло взгляд солдата в самый неподходящий момент.

В Котелке установилось тяжелое молчание. Это было трагически нелепо. Столько усилий, и все впустую.

– Вы не должны поддаваться отчаянию, – подумал Юс’сур. – Всегда найдется повод надеяться.

Я чуть было не заявил ему, что сейчас совсем не время для пустых высокопарных фраз, но к чему говорить обидные вещи.

Ни один звук, кроме далекого гула вентиляции, не нарушал тишину, однако мне казалось, будто я слышу грохот бушующего в восьмистах километрах отсюда боя.

Юс’сур встал и направился к коридору, который вел в его уединенную пещеру. Как ни странно, он, всегда двигавшийся медленно, сейчас будто вдруг заторопился. Это было едва заметно – Юс’сур никогда бы не показался суетливым, – но я-то был уверен. И спросил себя, что же могло заставить его так поспешить в свою келью. Может, потребность остаться одному? Нетрудно представить себе, что существо, наделенное подобными способностями, даже на таком расстоянии должно физически ощущать хаос сражения.

Я смотрел, как он покидает Котелок; горло у меня сжалось, а на сердце было так тяжело из-за нашего провала, что я даже не сумел поблагодарить его за оказанную нам помощь.

– ISM-три-n! – внезапно крикнул Колен.

И как ужаленный, подскочил с кресла.

– Чего? – с недоуменной гримасой отозвался Паскаль. – Ты о чем?

– ISM-три-n! – в крайнем возбуждении повторил Колен. – Голограммный проектор Генштаба! Тот, что в зале командного центра!

– Ну-ну, проектор Генштаба, понятно. А дальше?

– Я работал над его установкой почти сразу после высадки. Это сверхмощная машина, и используют ее далеко не на пределе реальных возможностей! Я знаю, сам его настраивал! И с нашими хакерскими доступами мы точно сумеем взять его под контроль. С такой штукой, клянусь, над Новым Иерусалимом можно показать проекцию размером с собор Святого Петра в Риме! И все ее увидят на многие километры вокруг!

– Ты уверен, что сможешь? – перебил его я, не смея поверить.

– На все сто!

– Это не решает проблему со звуком, – заметил Паскаль. – А без звука вся запись ничего не значит.

– Нет, нет, погоди! – воскликнул я, внезапно поняв, что в глубине тупика, в котором мы оказались, перед нами только что распахнулась дверь. – В Новом Иерусалиме это просто, достаточно взять под контроль репродукторы лагеря. А что до сражающихся на равнине, в отличие от изображения, можно обеспечить проникновение звука в их экзоскелеты. Достаточно сделать вид, будто это сообщение из штаба! Может сработать. Черт подери, должно сработать!

– Погоди, не горячись, – притормозил меня Паскаль, настроенный еще более скептически, чем обычно. – ISM-три… что-то там, короче, эта чертова машина находится внутри Генштаба. Как же вы собираетесь проецировать что бы то ни было над равниной? Потолок-то не прозрачный, пропади он пропадом!

– Есть у меня одна мыслишка, – с легкой улыбкой бросил Колен.

* * *

14:45

Танкред выдохся. Тело заливал пот, который экзоскелет постоянно впитывал и отправлял в специальный резервуар на спине.

Танкред сосредоточенно следил за ходом сражений. И то, что он видел, ему не нравилось. Для Великой армии Акии ситуация складывалась плохо.

Однако бунт войск Боэмунда внушил атамидам настоящую надежду. Семьдесят пять тысяч человек – более трех дивизий! – как минимум; этого, конечно, недостаточно, чтобы изменить ход войны, но все же весьма существенно. Все, что может уравнять силы, должно быть принято с благодарностью.

А ведь при первых столкновениях чаша весов склонялась скорее в пользу численного превосходства, то есть атамидов. Крестоносцы казались подавленными, даже раздавленными огромным количеством воинов, хлынувших на равнину, а потом еще и потрясенными яростью, с какой те сражались. Однако, пусть слегка уступая в численности, войска Новой христианской империи неизмеримо превосходили атамидов технологически. Мало-помалу к крестоносцам вернулась уверенность, которой им не хватало в начале схватки.

И теперь линия фронта уже не продвигалась к Новому Иерусалиму и даже не оставалась на месте, как было последние двадцать минут, она откатывалась назад! Атамидские воины медленно, но верно отступали в глубину равнины. Хотя в отдельных зонах сражение как бы застыло на прежних позициях, Танкред знал, что большинство атамидов сдают позиции.

В ушах затрещал голос Льето:

– Льето Танкреду! Льето Танкреду!

Экс-лейтенант уже давно потерял гиганта-фламандца из виду. Какое облегчение узнать, что тот еще жив.

– Перехватчики попытались совершить самоубийственный вылет на западе Нового Иерусалима! Повторяю, несколько Н-шесть попытались совершить самоубийственный вылет на западе! Прежде чем их сбили, они сбросили импульсные бомбы горизонтального действия, это чудовищная бойня! И люди, и атамиды, все полегли, они там, в штабе, совсем потеряли голову! Господи, надо что-то делать!

Танкред догадывался, что у Льето на уме; он намекал на использование их собственных импульсных снарядов, тех, которые неожиданно попали им в руки при захвате транспортной колонны крестоносцев. Но Танкред не мог решиться, это было бы… аморально.

– Пока… нет, – пробормотал он, чувствуя неловкость. – Пока нет.

– Почему? – выкрикнул Льето. – Хочешь дождаться, пока ни одного атамида не останется в живых? Почему не сейчас? Они-то их сбрасывают!

Танкред знал, что если бы он сам, как его друг, стал свидетелем безжалостного массового убийства, то не был бы столь щепетилен. Однако он знал и другое: отдав подобный приказ, он лишится последних остатков человечности. Но могут ли атамиды позволить себе роскошь дожидаться, пока их верховный вождь решит, что пробил час прибегнуть к последнему средству? По всей видимости, Роберт де Монтгомери таких колебаний не ведал.

А, к дьяволу лицемерие! Не существует никакого военного кодекса чести! Это все лишь бойня, от начала и до конца! Так называемое искусство войны всегда было жемчужным ожерельем, надетым на свинью!

В глубокой печали он уже собрался было связаться с оперцентром и отдать постыдный приказ, когда внезапно в поле его зрения справа возникла какая-то мчавшаяся прямо на него фигура. У Танкреда едва хватило времени поднять щит, как воин уже оказался рядом и с невероятной быстротой нанес ему удар копьем. Руку Танкреда, хоть и защищенную щитом, отбросило назад, плечо болезненно вывернулось.

Не медля, он продолжил движение, всем телом уйдя в поворот вместо того, чтобы выбросить руку вперед. Таким образом он получил возможность нанести встречный удар мечом, не потеряв и доли секунды. Но к его большому удивлению, нападающий предупредил его маневр, как бы безупречно он ни был выполнен, и меч наткнулся на щит.

Танкред сразу понял, что вступил в схватку с другим метавоином. Только Класс Четыре способен реагировать так быстро. Хотя удар и заставил противника отступить, тот нашел в себе силы выбросить правую ногу, и боковой удар чуть ниже солнечного сплетения откинул нормандца назад. Он потерял равновесие и начал падать.

Танкред автоматически перевел падение в кувырок назад, чтобы оказаться подальше. И ему повезло: противник стремительно прыгнул на него, но копье с глухим звуком вонзилось в землю как раз там, где он был полторы секунды назад. С помощью сервомоторов Танкред мгновенно оказался на ногах.

Этот воин как с цепи сорвался. Впервые за очень долгое время Танкред был вынужден отступить в рукопашной схватке. Он даже не знал, с кем сражается, – на экзоскелете противника нет никаких отличительных знаков. Ни герба, ни боевой раскраски.

Единственное, что Танкред знал точно, – противник твердо намерен убить его. Он бросился на врага, готовый дорого продать свою шкуру.

* * *

14:59

– Клотильда? О господи, как же я рад тебя слышать!

– Я тоже, дорогой, я тоже! Но я не могу с тобой разговаривать, у нас здесь жарко!

– Да, я вижу стратегическую статистику на пульте. Мы начинаем проигрывать, верно?

– Боюсь, что так… Погоди секунду!.. – Ее голос отдалился, она с кем-то заговорила. – Воины Мон’монка просят подмогу? – быстрое щелканье пальцами по клавиатуре – …Скажите им, что отряд вождя Керук’шака в ста двадцати шагах к югу от их позиции… Нет, нет, к югу! Альберик, я правда не могу с тобой разговаривать, у нас тут запарка…

– Я знаю, моя Клотильда, я знаю. Просто скажи мне, Танкред и Льето еще живы?

– Их отслеживает не наш бином, но я вижу в списке, что три минуты назад оба открыли свой канал ком-связи. Я не знаю, что сейчас, но на тот момент были живы… Погоди еще секунду!.. Нет, войска Ук’инку… Ук’инсу… Ох, эти чертовы имена!.. Ук’-ин-рс-ук не к юго-западу. Последний сигнал их маячка был зафиксирован на западе, и они перемещались к северу… Нет, если они двинутся туда, то там только крестоносцы, они должны отступить!.. Альберик? Мне очень жаль, но я правда не могу больше говорить…

– Нет, Клотильда, ты должна кое-что для меня сделать…

– Чтобы я что-то сделала для тебя? Ты и впрямь думаешь, что сейчас подходящий момент, Альберик?

– Да послушай же ты меня, черт! Возможно, у нас есть способ прекратить все это, способ положить конец этому безумию, пока на равнине не останутся одни трупы!

– Но что…

– Клотильда, поверь мне!

Молчание.

– Хорошо, я тебя слушаю.

– В той транспортной колонне, которую мы грабанули месяц назад, были гранаты ЭНВ, помнишь?

– Гранаты с эффектом нелинейного воздействия, да, я их вносила в списки.

– Отлично. Как всегда, весь запас оружия, которым мы располагали, был перевезен в оперцентр, значит они у вас.

– Конечно, но…

– Тогда вот что ты сделаешь. Ты попросишь своего бинома отправить эскадрон язе’эров к вам и снабдить этими гранатами их лучников.

– Ты хочешь, чтобы они бомбардировали равнину? Но они же рискуют задеть и атамидов…

– Нет, речь о другом. Слушай хорошенько, это очень важно! Надо, чтобы они пролетели над Новым Иерусалимом и сбросили снаряды на здание Генштаба…

– Но это же абсурд! Очень немногим удастся прорваться мимо башен ближней защиты, да и гранат ЭНВ недостаточно, чтобы разрушить такое здание!

– Не имеет значения, они должны разрушить крышу, только крышу!

– Альберик, что за бред! Десятки язе’эров должны будут принести себя в жертву, чтобы нескольким удалось добраться до Генштаба! И все это только для того, чтобы разрушить крышу?

– Именно! Клотильда, повторяю, ты должна мне верить! Они прекратят бомбардировку, как только крыша будет разворочена. Это жизненно важно! Никаких гранат, как только разрушат крышу!

* * *

15:04

Бой, который пришлось вести Танкреду против неизвестного метавоина, оказался самым тяжелым в его жизни. Этот Класс Четыре владел техниками высочайшего уровня, а главное, пребывал в безумной ярости. Танкред быстро взял себя в руки и мобилизовал все свои ресурсы.

И тот и другой отступали лишь при крайней необходимости и использовали щиты, только когда не могли действовать иначе. Оба предпочитали контратаковать, а не парировать, наносить удар, а не уклоняться; ионизированные лезвия сталкивались, скользя одно по другому и выбивая электрические дуги; удары сыпались непрестанно – кулаком, локтем, ногой, гардой меча, древком копья.

Успешная атака одного удваивала ярость другого, тот в свой черед отвечал свирепым ударом, разжигая пожар бешенства, пожирающий обоих противников в адской круговерти.

По мере того как бойцы вокруг них расступались перед этим безудержным торнадо, арена их дуэли мало-помалу расширялась. Столкновение превратилось в смертоносный танец, в котором они сближались, схватывались, сталкивались шлемами, стукались плечами. Трижды Танкреду удавалось обездвижить противника, взяв его в тиски, и трижды тому удалось высвободиться и перейти в атаку.

Внезапно, словно при звуке горна, означающего завершение симуляции, противники отпрыгнули в разные стороны на приличное расстояние. Танкред совершенно обессилел и предполагал, что его противник находится в таком же состоянии. Оба были ранены, кровь обильно лилась из широких надрезов, проделанных ионизированными лезвиями в семтаке экзоскелетов. Стоя лицом к лицу, дуэлянты описывали круги, словно два диких зверя, выжидающих лучшего момента, чтобы прыгнуть и вцепиться добыче в горло. И хотя в этот момент было бы проще выпустить реактивные снаряды «Вейнеров», оба, казалось, не желали прибегать ни к чему, кроме холодного оружия.

– Твое имя! – прокричал Танкред по общему каналу. – Скажи мне, с кем я бьюсь!

Вместо ответа противник снова кидается на него. Движение молниеносное, Танкред отскакивает в сторону, чтобы не оказаться насаженным на лезвие, которое за время атаки трансформировалось, удлинившись на пятьдесят сантиметров. Выпад чудовищно опасный, однако противник не продолжает его следующим движением так быстро, как должен бы. Усталость сказывается на его эффективности; прежде чем продолжить атаку, он неожиданно пошатывается. За это краткое мгновение уязвимости Танкред замечает незначительный жест, движение едва заметное, но до ужаса знакомое. Он уверен, что знает своего противника! Эта внезапная мысль на долю секунды приводит его в замешательство. И этого хватает безымянному воину, чтобы снова перейти в наступление. Он делает выпад в низкой атаке и ранит нормандца в левую ногу.

Танкред кричит от боли, а противник уверенным движением выдергивает лезвие и отступает на пару шагов, сжимая оружие в руке и явно намереваясь провести вторую атаку, на этот раз высокую. Однако замысел слишком очевиден. Опьяненный успехом, недруг не осознает собственной уязвимости, когда в полной уверенности, что находится вне досягаемости оружия Танкреда, отводит руку назад, пытаясь придать максимум мощи последнему удару. Большего экс-лейтенанту и не требуется.

Не обращая внимания на боль, терзающую раненую ногу, он изо всех сил посылает меч вперед. Такой выпад крайне сложно исполнить; он требует невероятной силы и точности, только уверенное чутье способно точно направить меч, чтобы лезвие легло плашмя. Но Танкред Тарентский не случайно был легендой среди бойцов, его оружие вонзилось прямо в грудь «Вейнера» противника и пробило семтак. Скорость удара была такова, что острие вышло из спины, отбросив назад кровавую взвесь.

Слишком удивленный, чтобы остановить свое движение, другой воин все-таки сделал выпад копьем в сторону Танкреда, но жизнь уже начала покидать его, и атака была лишена силы. Танкред без труда уклонился от клинка. Его противник стоял неподвижно, будто оцепенев, и смотрел на пронзившее его насквозь оружие, и вдруг покачнулся.

– Танкред… – произнес далекий голос по общему каналу.

Танкред мгновенно заледенел. Земля разверзлась под ним, вся равнина, провалившись внутрь себя и распавшись с апокалиптическим грохотом, ушла из-под ног; температура вокруг него снова подскочила, достигнув верхнего пика, потоки лавы изверглись в его экзоскелет, а голоса сирен, возвещающих конец света, разорвали барабанные перепонки.

На какое-то мгновение ему показалось, что крестоносцы ударами с орбиты решили превратить равнину в оплавленное стекло и что он пылает. Но нет, равнина была на месте, и бойцы тоже.

Просто он только что понял, кто его противник.

Он хотел закричать, но не мог издать ни звука. Чувствуя, что задыхается, он втянул шлем.

Тот, другой, перестал качаться и рухнул навзничь. Одним прыжком Танкред оказался рядом с ним и бросился на колени, постаравшись смягчить падение руками. Он не стал вытаскивать торчащий из тела меч: пока лезвие остается в ране, оно сдерживает кровотечение. Дрожащей рукой он нащупал клапан срочного открытия на спине «Вейнера», надеясь, что тот еще работает. Забрало втянулось, шлем обнажил окровавленное лицо Клоринды. Ее глаза уже были закрыты.

– НЕТ! – хрипло крикнул Танкред. – НЕТ!

Слезы застилали глаза, подбородок дрожал. Он желал лишь одного – умереть на месте, сейчас же. Его рука судорожно гладила волосы молодой женщины.

– Клоринда, любовь моя! – невнятно пробормотал он. – Почему? Почему ты не сказала, что это ты? Почему?

Метавоительница приподняла веки. Ее глаза, вначале безумные, наконец нашли Танкреда и сосредоточились на его лице.

– Ты жива! – воскликнул он, почти смеясь. – Спасибо, Господи! Я отнесу тебя в Новый Иерусалим. Нанохиры в госпитале тебя спасут, я уверен!

– Тан… кред…

Изо рта несчастной выплеснулась волна крови, не дав ей продолжить.

– Нет, любовь моя, не говори, береги силы, я отнесу тебя туда, где тебе помогут.

Не обращая внимания на раненую ногу, он выпрямился и попытался устоять на ногах, чтобы поднять тело молодой женщины. Но в экзоскелете оно весит слишком много.

– Танкред… – в конце концов удалось ей выговорить. – Бесполезно… ты сам знаешь…

– Нет! Нет! Ни за что, я не дам тебе умереть, я позову Льето, он принесет медблок и…

– Танкред… нет… пожалуйста…

– Но почему? Почему ты ничего не сказала?..

Рыдания прервали его голос. Клоринда на мгновение прикрыла глаза, словно от нее требовалось неимоверное усилие, чтобы держать их открытыми. Потом ее веки снова приподнялись.

– Это не важно, Танкред… Так лучше…

– Нет, как ты можешь так говорить?

– Потому что… я снова счастлива, любовь моя… Я опять увидела тебя… в последний раз… И теперь я знаю, что ты меня еще любишь…

– Я никогда не переставал любить тебя…

– Я знаю… Я была тебя недостойна…

Голос Танкреда сорвался:

– Не говори так…

– Я любила тебя… как никто никогда никого не полюбит…

Внезапно Танкред услышал тревожный сигнал критических жизненных показателей. Экзоскелет Клоринды больше не может поддерживать минимальный уровень жизненных функций.

– Нет… – еле слышно пробормотал Танкред.

Тревожный сигнал стал пронзительным.

– Не… забывай меня… – выдохнула она. Сигнал тревоги смолк.

Клоринды не стало.

Танкреда словно разрывало изнутри, сверхъестественная сила сжимала сердце. Он завопил. Крик боли был так ужасен, так громок и страшен, что прекратилось сражение вокруг. Все взгляды обратились на человека, который выл от невообразимой боли, какую не могла причинить ни одна физическая рана.

Именно в это мгновение небеса прорезала ослепительная молния. Молния, за которой не последовало раскатов грома. Бо́льшая часть сражающихся в удивлении прекратила бой, все подняли головы к исполинскому полотну, разворачивающемуся над Новым Иерусалимом. Сперва возник один титан стометровой высоты, потом второй.

Первый сидел на троне размером с кафедральный собор, который казался расположенным прямо на краю лагеря крестоносцев, второй стоял перед ним на коленях, почти на другом краю плато.

И тут Урбан IX начал говорить.

* * *

15:33

Овладевшее мной крайнее возбуждение достигло такого пароксизма, что я испугался, как бы не сдало сердце.

– Сработало, – прерывисто дыша, прошептал Паскаль. – Господи, сработало…

Я не знал, бьется ли его сердце о ребра с той же силой, как мое, но его состояние выдавал дрожащий голос. Мы все сгрудились перед видеопанелями пульта в Котелке, Колен по-прежнему сидел за клавиатурой. Изображения с камер наблюдения в Новом Иерусалиме, как и с «Вейнеров» крестоносцев на равнине, показывали одно и то же: ISM-3n прекрасно справился с задачей, он проецировал нашу голографическую запись в воздухе над полем боя.

Запрограммировать взлом, чтобы взять под контроль проектор, было плевым делом. Предполагаю, что создателям систем безопасности просто в голову не приходило, что кому-то может понадобиться залезть в эту машину. Меня скорее тревожила бомбардировка крыши Генштаба язе’эрами: при всей ее необходимости, осуществить такую операцию было крайне сложно. На данный момент я еще не знал, сколько летунов погибло при пересечении защитного периметра Нового Иерусалима; в любом случае некоторым удалось добраться до цели и сбросить гранаты.

Теперь оставалось только надеяться, что осколки свода не вывели из строя сам ISM-3n: без него все остальное теряло смысл. По словам Колена, в верхней части аппарата находится огромная линза, толщина которой вполне может противостоять падению обломков, а ее выпуклость не даст им скопиться. И он явно не ошибся.

От огромного облегчения я несколько раз крепко хлопнул его по спине, пока на экранах пульта мы наблюдали за результатом наших подвигов.

– Поверить не могу, что картинка получилась такой большой! – со смехом воскликнул Сильвио. – E’quasi magico![51]

– Нет-нет, ничего общего с волшебством, – совершенно серьезно возразил Колен, довольный, что может продемонстрировать свою компетентность в данной области. – На этот раз голограммный цилиндр проецирует на полной мощности, в отличие от ретрансляции обращения папы сразу после высадки. В тот момент передача шла через промежуточное звено, и картинка значительно пострадала. Ничего общего с тем, что сегодня.

– Вот уж точно, ничего общего с сегодняшним! – подхватил Паскаль. – Вряд ли папа мог предположить, что миллионы крестоносцев услышат то, что он сейчас говорит!

– Точно, – кивнул я. – И до чего жаль, что меня там нет, чтобы увидеть все своими глазами!

* * *

15:34

«…Итак, Петр Пустынник нас предал… Он предал мое доверие, и, что намного важнее, он предал План защиты нашей святой Церкви!»

Урбан был в ярости. Складки его белоснежного одеяния вздрагивали всякий раз, когда он хлопал ладонью по бархатному подлокотнику кресла. Его лицо, носившее следы тридцатидевятилетнего жесткого и непримиримого понтификата, казалось еще старее от гнева. Синих глаз почти не было видно.

«…я ни в коем случае не должен был доверять ему руководство крестовым походом. Это самое ошибочное решение в моей жизни, и сегодня мы вынуждены за него расплачиваться!»

Совершенно безразличный к световым гигантам, вознесшимся над равниной, Танкред долгие минуты выплескивал свою муку и замолк, только когда стал задыхаться. Тело Клоринды по-прежнему лежало у него на коленях, ее волосы шевелил легкий ветерок, дующий на уровне земли, лицо было залито кровью, смешавшейся со слезами мужчины, которого она любила. Склонившись над ней, скорчившись от горя, он прижался лбом к ее лицу, словно надеялся вместо нее уйти в смерть.

«…ваше решение не было ошибкой, святейший отец, – постыдно угодничал Роберт де Монтгомери. – Этот человек ввел в заблуждение всех нас. Даже я сам, когда вы удостоили меня права узнать наиболее деликатные детали этого дела, был искренне уверен, что Петр Пустынник всегда будет ставить безопасность Церкви выше своих наивных принципов…»

Повсюду на поле битвы замедлялись атаки, пока не прекратились одна за другой. Люди, как и атамиды, были поражены неуместностью этого ирреального зрелища. Биномы оперцентра непрерывно передавали одно и то же указание войскам атамидов: «По мере возможности выходите из боя, чтобы крестоносцы могли посмотреть запись! Дайте им посмотреть!»

«…Именно так, – ответил Урбан IX Роберту. – Я выбрал Петра Пустынника, ибо был уверен: его слепая вера позволит ему принять что угодно. Тогда мне казалось, что только абсолютный фанатик может выдержать тот факт, что Христос был обычным атамидом, а вовсе не сыном Божьим! Я думал, что Петр ради спасения веры, которая всегда представляла основу его жизни, будет готов на все. Какая ошибка! Сегодня я осознаю, что произошло нечто прямо обратное. Его вера была слишком безоговорочна, чтобы потерпеть малейший изъян».

Роберт де Монтгомери энергично закивал.

«Будь у него время, – не удержался он от иронии, – возможно даже, он предложил бы поклоняться этому атамидскому Христу?»

Теперь уже почти никто не сражался под стенами Нового Иерусалима. Крестоносцы в ужасе смотрели, а главное, слушали невообразимый разговор папы и Praetor peregrini. Медленными размеренными шагами, остерегаясь резких движений, атамиды молча отходили, оставляя людей на поле боя одних, лицом к лицу с их верховными правителями.

«…Все изменилось, когда началось уничтожение первых атамидов, – продолжал Роберт. – Массовые убийства! Нет ничего лучше, чтобы отличить истинных лидеров с закаленным характером от трусов, прячущихся за этическими предлогами и…

– Малодушие Петра не стало для меня новостью, – прервал его папа, – но я всегда полагал, что его склонность выпячивать собственную щепетильность была всего лишь, всего лишь… – он поискал точное слово, – данью гордыне, позерством. В конце концов, он же и глазом не моргнул, согласившись взять на борт специального агента Волкмара, чтобы тот подменил останки атамидского Христа нашими фальсифицированными реликвиями! И когда тот принялся убивать всех этих невинных на борту „Святого Михаила“, породив нелепый и неуместный миф об Испепелителе, Петр, так же не моргнув глазом, покрывал его. И все это чтобы через несколько недель расчувствоваться из-за истребления каких-то паразитов! Fronti nulla fides…»[52]

С того момента, когда атамиды начали свой отход, на поле битвы воцарилась тишина, но теперь в глубине равнины поднялся ропот, он постепенно нарастал, пока не превратился в громовые раскаты. Люди кричали. Непонимание сначала переросло в изумление, которое в свою очередь уступило место гневу. Пусть даже многие солдаты отказывались верить тому, что видели, пусть даже надеялись, что вскоре им дадут достойное объяснение, которое развеет это невероятное недоразумение, большинство начинали с ужасом понимать, что их обманули.

«– …Если Петр действительно во всем признался Годфруа Бульонскому, – говорил папа, – мы более не можем допустить ни малейшего риска. Насколько простой проповедник, даже возвышенный до ранга Praetor peregrini, не мог отважиться публично рассказать о том, что знает, настолько сеньор вроде герцога Нижней Лотарингии может решить, что игра стоит свеч, хотя бы ради ослабления лагеря ультра.

– Именно этого я и опасаюсь, – ответил Роберт. – Суждения вашего святейшества, как всегда, проницательны».

Льето чуть не закричал от облегчения, найдя наконец Танкреда в центре странно пустого круга. Тот стоял на коленях, склонившись над чьим-то распростертым на земле телом.

Не спешиваясь со своего механического першерона, Льето приблизился, медленно лавируя между крестоносцами, которые больше не обращали на него никакого внимания, а ведь всего несколько минут назад они из кожи вон лезли, стремясь лишить его жизни. Все взгляды были направлены в одну сторону. Словно Льето стал невидимым.

Добравшись до своего экс-лейтенанта, он слез на землю и подошел к нему.

– Танкред! Разве это не поразительно? Похоже, наши друзья-бесшипники добились-таки своего! Вот уж неожиданность! Клянусь всеми чертями, я и не надеялся дожить до такого момента! А ты…

Обходя друга, он неожиданно увидел, чье тело лежит у того на коленях.

«…Оставьте свои попытки польстить мне, Роберт! – рявкнул папа. – Я этого терпеть не могу, к тому же теперь это потеряло всякий смысл, раз вы все равно уже взяли верх над Пустынником».

Роберт де Монтгомери прикинулся самой невинностью.

«– Ваше святейшество, это не…

– Молчите! Просто слушайте, что вам говорят. Учитывая, что Петр вышел из-под контроля, я вынужден сегодня же сместить его и назначить вас на его место. Вашим первым распоряжением как Praetor peregrini будет помещение Пустынника под домашний арест на несколько недель, после чего за государственную измену вы бросите его в камеру. А пока проведите против него кампанию по дискредитации и шельмованию, из тех, какие вы умеете организовывать, чтобы войска привыкли видеть в нем предателя.

– Все будет так, как вы пожелаете, ваше святейшество».

Крики на равнине усилились и стали оглушительными. Повсюду люди орали от ярости и проклинали тех, кто их обманул. Они поднимали кулаки, потрясали оружием, направляя его вверх, к папе и претору, в их сторону даже неслись выстрелы из Т-фарад, словно в надежде поразить их изображение, прежде чем заряд уйдет в небеса.

«…Затем я хочу, чтобы вы занялись Волкмаром. Теперь, когда он выполнил свою миссию, один только Бог знает, какие еще проблемы он может нам создать.

– Кстати, ваше святейшество, я должен сообщить вам, что он исчез прошлой ночью, сразу после того, как подменил реликвии центаврийского Христа нашими.

– Исчез? Какая неприятность. Имеется ли у вас какое-либо объяснение?

– Пока нет, ваше святейшество. Подозреваю, что здесь не обошлось без Танкреда Тарентского. Как бы то ни было, сам факт, что Волкмар до сих пор не вернулся, заставляет меня думать, что на данный момент он уже мертв. По моему скромному мнению, принимая во внимание, что он выполнил свою миссию, его исчезновение не должно нас особо тревожить. Я бы даже расценил его как своего рода удачное стечение обстоятельств.

– Если он действительно мертв, то это, конечно, нам только на руку. Однако кто знает, что он мог рассказать перед смертью?»

В то мгновение, когда Льето узнал Клоринду, он понял, какая трагедия здесь разыгралась.

Он был потрясен. Потрясен из простого сострадания лучшему другу, но еще и потому, что эта сцена напомнила ему другую, очень похожую, – когда Танкред и Энгельберт нашли его самого в центральных прачечных «Святого Михаила» стоящим на коленях перед трупом Вивианы.

Та картина была слишком живой, воспоминание слишком болезненным. Льето рухнул на колени рядом с Танкредом и заплакал вместе с ним.

«…Вы получили приказы, – заключил Урбан IX. – Мы еще можем спасти эту операцию от полного провала, если вы окажетесь на высоте. Главное сейчас – убрать последних свидетелей катастрофического открытия миссионеров. Убедитесь, что Волкмара больше нет, а затем займитесь капитаном Ковальски и его людьми, не говоря уже о нормандце, которого вы так ненавидите. Наведите порядок в этом бедламе и, главное, не разочаруйте меня, Роберт де Монтгомери! Не разочаруйте меня так, как разочаровал Петр…»

* * *

15:43

Увидев и услышав эту невероятную голограмму, что развернулась над Новым Иерусалимом, Боэмунд Тарентский понял, что пришло время действовать.

Два с половиной часа назад, отказавшись идти в бой, он знал, что принимает решение, чреватое тяжелыми последствиями – как для него самого, так и для его людей. Однако бывают моменты, когда осторожность становится неуместной, когда разум должен уступить место моральному долгу. Полководец нормандцев Южной Италии и Сицилии не смог решиться принять участие в заключительном сражении неправедной войны и еще менее того – рискнуть встретиться с собственным племянником в разгар боя.

Подразделение полиции в полном составе под командованием трех офицеров прибыло, чтобы принудить его повести свои войска в бой и подчиниться приказам. Он отказался. Офицеры грозили ему всеми возможными карами, которым только может подвергнуться сеньор в подобной ситуации, но Боэмунду было в высшей степени плевать на кары. Никто не мог его заставить – ни его, ни семьдесят пять тысяч подчиненных ему солдат – спуститься на равнину, покинув гигантский лагерь крестоносцев. Никто не мог его заставить – ни его самого, ни семьдесят пять тысяч его солдат – подчиняться недостойным приказам. Растерянные военные полицейские мучительно лепетали новые угрозы, когда над ними, залив все плато ирреальным светом, возникли два исполинских призрака.

И теперь, остолбенев, как и все остальные солдаты, они стояли, разинув рты, глядя вверх и слушая этот ужасающий диалог между двумя своими верховными правителями.

К концу записи Боэмунду понадобилось всего несколько мгновений, чтобы принять решение. Он без промедления взял под свое начало троих офицеров военной полиции, и те, слишком ошеломленные, чтобы протестовать, безропотно согласились встать под его знамена.

Затем князь Тарентский отдал несколько распоряжений адъютантам и, не теряя ни минуты, в сопровождении военной полиции и двухсот нормандских солдат направился к зданию Генштаба.

В контрольной башне, вернее, на площади перед ней, где коммандос из сил специального назначения явно решили проявить неизменную верность претору, произошло несколько стычек; однако импровизированный батальон Боэмунда сумел без особых трудностей завладеть почти пустым Генштабом. Стремительным шагом проходя по этим местам, где он перенес столько унижений за последние недели, Боэмунд ощущал, как его тело дрожит от недоброй радости воина, готового перейти к действиям.

Оказавшись в зале тактического управления, он отметил, что несколько десятков офицеров, которые обычно контролировали со своих пультов военные операции, сгрудились в одном конце зала, подальше от обломков разбитой крыши. Едва заметив его, они поспешно расступились, открыв предмет своего внимания.

Перед пультом связи со «Святым Михаилом», вопя и жестикулируя, как помешанный, стоял герцог Нормандский:

– Вы не понимаете, что вам говорят? Вы должны выжечь эту равнину, всю равнину, слышите? Приказ исходит от самого папы! Нанесите удар! Нанесите удар, черт вас подери! Призовите весь гнев архангела на этих трусов, которые прекратили сражаться, и на ползучих тараканов, стоящих против них! Нанесите ваши хреновы орбитальные глобальные удары, чтобы покончить с этим раз и навсегда!

На экране перед ним висело изображение Гуго де Вермандуа, капитана «Святого Михаила», с замкнутым лицом, мрачно сведенными бровями и неуступчиво поджатыми губами. Он категорически отказывался повиноваться.

Вне себя от бешенства, Роберт де Монтгомери так склонился вперед, выкрикивая угрозы, что его лицо практически касалось лица Гуго на видеопанели:

– Да подчинитесь ли вы наконец, проклятый содомит! Или мне придется самому подняться на эту гнилую посудину, капитаном которой вы себя мните, чтобы заставить выполнять приказы Урбана? Немедленно нанесите орбитальные удары, или вы закончите свои дни в нейрокарательной камере для педерастов! Я… Я обещаю вам, что…

В ярости герцог не заметил заполнивших помещение солдат, отчего его реакция стала еще более зрелищной, когда позади него прогремел голос Боэмунда:

– Роберт де Монтгомери! Именем всех людей, которых вы предали, вы арестованы!

Praetor peregrini обернулся, подскочив как ужаленный. Его безумные глаза остановились на лице врага, и тот вернул ему жесткий и холодный стальной взгляд. Сотрясаемый нервным тиком подбородок Роберта опустился, пока он судорожно искал ответ, который позволил бы ему вновь овладеть ситуацией. Но, явно поддавшись панике, он смог лишь выдавить:

– Вы!.. Это вы предатель!.. Все из-за вас, грязный пес! Из-за вас… и вашего висельника-племянничка!

После чего, указывая трясущейся рукой на князя Тарентского, он обратился к солдатам:

– Это его следует немедленно арестовать! Это он… продал нашу армию врагу! Это он и его подонок-племянник…

Он не смог закончить фразу, потому что один из людей Боэмунда приблизился и нанес ему удар прикладом в голову. Претор с воем повалился, прижав руки к лицу. Боэмунд мгновенно встал между ними и сурово призвал своих людей к порядку:

– Никому не поднимать руку на этого преступника! Не хватало еще, чтобы он превратился в жертву!

Затем он обратился к офицерам военной полиции:

– Делайте вашу работу, господа, арестуйте этого человека по всем правилам!

Роберт попытался встать сам, но силы ему изменили, и полицейским пришлось помогать. Из правой скулы, куда ударил солдат, обильно текла кровь. Теперь он дрожал всем телом, словно в состоянии шока. Однако, несмотря ни на что, нашел в себе силы крикнуть:

– Вас всех покарают!.. Урбан придет… и накажет вас… и сам Господь проклянет вас… вас, оборванцев! Я всех вас найду… одного за другим… и я вас…

У одного из офицеров военной полиции сдали нервы, и он тоже ударил его. На сей раз Роберт потерял сознание и умолк окончательно. Боэмунд приказал под надежной охраной сперва отправить его к медикам, а потом под арест. Сам он этим заниматься не стал, потому что нельзя было терять ни секунды. Армия крестоносцев только что была обезглавлена, солдаты внезапно осознали, в какой ситуации очутились, и некоторые в отчаянии могли совершить нечто непоправимое. Чтобы избежать хаоса, следовало действовать быстро.

* * *

15:50

Юс’сур так торопился расстаться со своими друзьями-бесшипниками в Котелке вовсе не потому, что их рассуждения были недоступны пониманию атамида, – к этому он уже привык. Нет, он стремился как можно быстрее добраться до своей кельи, потому что ощутил непреодолимую потребность уединиться, чтобы обрести немного покоя и поразмышлять.

В обычное время невозмутимость – это вторая натура Предка. Никогда на памяти атамидов никто не видел, чтобы Предок терял хладнокровие, впадал в гнев или выказывал нетерпение. Однако еще и двух часов не прошло, как он, устремив свое сознание к тому, что, по словам Альберика, считалось машиной, получил откровение столь важное, что невольно вскрикнул. Юс’сур не мог припомнить, чтобы со времен ранней юности с ним случалось что-нибудь подобное.

А дальше ему с невероятным трудом удавалось сдерживать растущее возбуждение, особенно когда в том странном месте, которое Альберик называл Инфокосмом, состоялся контакт. Эта встреча открывала перед ним новые горизонты! Хотя Нод оказался действительно необыкновенным созданием со многих точек зрения, но для существа вроде Юс’сура самым потрясающим была полная открытость его разума. Нод был абсолютно лишен страхов, сомнений, какого бы то ни было недоверия или сдержанности – то есть тех чувств, которые постоянно взбаламучивают поверхность сознания любого обычного индивидуума, будь то человек или атамид, и, как правило, мешают мудрецу или даже Предку полностью проникнуть в чужой разум, слиться с ним, передвигаться в нем так, как он только что проделывал в сознании этого ребенка-с-безграничными-воспоминаниями.

А подобное определение идеально подошло бы Глобальному сознанию.

Сам Юс’сур никогда не знал легендарной сингулярности. Ее существование восходило к таким далеким временам, что, если бы он не хранил воспоминание о ней, переданное поколениями Предков, сегодня никто вообще не подозревал бы, что такое возможно. Да, он не знал Глобального сознания, но в одном был уверен: с Нодом оно вернулось. К тому же, пусть ему не с чем было сравнивать, в нем росла убежденность, что новое воплощение обладает куда большей мощью, нежели оригинал. Потенциал, таящийся в гигантском ментальном пространстве этой детской психики, был поистине неизмерим!

То исполинское присутствие, которое он ощущал на протяжении последних месяцев и которое так его беспокоило, внезапно высвободилось из скрывавшей его оболочки и предстало тем, чем оно и являлось. Чисто психической сущностью. Неисчерпаемым резервуаром ментальной энергии. Кто знает, какие чудеса станут возможны благодаря Ноду? Все техники и позабытые умения Предков вновь будут доступны. Отныне речь пойдет не о теоретических представлениях, передаваемых в форме легенд от Предка к Предку, а о практическом знании, полезном и доступном в использовании. И даже больше: он сможет экспериментировать, находить новые пути, вернуться к исследованиям древних и продолжить их с того места, где те были вынуждены остановиться вследствие распада изначального Глобального сознания!

Кто знает, а вдруг даже знаменитое древнее чудо снова станет возможным? Неподвижное перемещение… Все рассказы, переданные Предками, сходились в одном: осуществление этого действа представляло чрезвычайную трудность как для самих мудрецов, так и для сингулярности, на которую налагались особые требования. А Нод был чем-то намного большим, чем просто психическая сингулярность. Нод был индивидуальностью. Возможно, зачаточной, но все-таки индивидуальностью. И это все меняло. То, что таило опасность для пассивной и инертной сущности, какой было Глобальное сознание, для Нода становилось вполне допустимым риском. Он осознавал, какие энергии текут через него, и мог бы их контролировать и направлять. По крайней мере, Юс’сур на это надеялся.

Предка вдруг охватило желание попробовать. Вот уже многие десятилетия он вообще не знал никаких желаний и даже стал опасаться, что его сердце давно уже иссохло, как умерший лесистый провал, а сегодня вдруг почувствовал себя возбужденным, словно ребенок!

Не выдержав, он уже готов был направить свой разум к Ноду и нанести новый визит юной сущности, как вдруг страшная ударная волна со всего размаха поразила его, и он покачнулся и, задыхаясь, упал на колени.

Волна страдания распространилась по всему психическому пространству, оставляя за собой ревущие буруны, секущие сознание Юс’сура так же болезненно, как буря с градом бьет по коже. Он мгновенно ощутил, что ее эпицентр – это Танкред. Предок направил свое сознание на расстояние в восемьсот километров и сразу понял, в чем причина. Он добрался до сознания несчастного. Хотел заговорить с ним, утешить, поддержать… Но вместо этого погрузился в пучину боли. Он был в келье один, так что никто не услышал, как он стонет.

Невозможно страдать с такой силой. Юс’сур никогда и ни у кого не ощущал ничего подобного. Танкред сиял в психических туманах, как А’пио в небе Акии. По сравнению с тем, что его терзало, меркла вся боль бранного поля, словно терзания экс-лейтенанта затмевали все остальные, впитывая их субстанцию и унося с собой. Кстати, светящиеся псевдоподии, исходящие из медленно вращающегося над равниной вихря, один за другим отделялись от других солдат и подсоединялись к Танкреду. Предок никогда не сталкивался с подобным феноменом. Он знал, что его друг долго не выдержит.

И снова Юс’сур почувствовал себя беспомощным. Что делать? Что делать?

Внезапно он осознал, что они с Альбериком вроде бы добились каких-то результатов. Сражение прекратилось, доходящие до него флуктуации психической ткани уже не несли прежней черноты и были не так ядовиты, как прежде. Сотни тысяч собранных на равнине человеческих сознаний излучали одинаковое волнение, мощное и пронзительное, совершенно такое же, как овладевшее Танкредом, когда он услышал историю А’а.

Но тут на психической территории, где обретался Юс’сур, вспыхнул новый факел. Ослепительный свет, вспышка которого на мгновение могла бы соперничать с взрывом Танкреда, но вскоре немного утихла и стабилизировалась. Этот новый сигнальный огонь имел другой цвет: он отбрасывал мертвенно-синие отблески паники. А главное, физически он располагался намного ближе. И его источником был Альберик. После эйфории, которую молодой человек испытал от успеха своей попытки, им, похоже, овладело ужасное смятение.

Преисполненный дурных предчувствий, Юс’сур направил свое сознание к нему, чтобы понять причину такой перемены.

* * *

Далеко, очень далеко от Танкреда, за пределами того эмоционального урагана, который распинал его на древе страданий, какой-то звук невольно пробивался в его уши – голос, который он никак не должен был слышать ни в этом месте, ни в это мгновение. Голос вредоносный и пагубный. Голос виновника всех его недавних страданий, Роберта де Монтгомери.

Это неприятное узнавание вернуло его к реальности. Разум Танкреда резко вынырнул из водоворота, где бился неопределенное время.

Тогда он различил и другой голос, тоже неприятный, но куда менее знакомый. Сейчас он не мог вспомнить, кому он принадлежит, хотя точно слышал его в прошлом.

Потом вдруг он услышал и третий голос, очень пронзительный, он буквально ввинчивался в уши и звенел от напряжения и спешки, но был бесконечно приятнее двух предыдущих. Он знал его, это… это…

– Черт, Танкред, ты меня слышишь? – кричал Льето. – Танкред, приди в себя! Танкред! ТАНКРЕД!

Реальность снова обрушилась на Танкреда. Он вздрогнул. Медленно открыв глаза, он обнаружил Льето, с перепуганным лицом стоящего перед ним на коленях.

– Танкред, теперь ты меня слышишь?

Равнина, Новый Иерусалим, война… Танкред осознал то, что его окружало. Он заметил двух световых гигантов, которые раз за разом, ad nauseam[53], повторяли свой диалог, и понял, что это их голоса, звучащие в его экзоскелете, он слышал. Он поднял голову. Вокруг стояли крестоносцы. Десятки солдат в запыленных и запятнанных кровью «Вейнерах». Они молча, не двигаясь, смотрели на него.

– Танкред, черт побери, возьми себя в руки, ты срочно нужен!

Льето с силой тряс его за плечи:

– Альберик пытается тебя вызвать, открой свой ком-канал, там что-то серьезное!

Экс-лейтенант чуть было не ответил, что теперь весь мир может катиться в тартарары, что ему больше ни до чего нет дела, что Клоринда умерла и…

– Альберик?.. – с трудом выдавил он.

Ему показалось, что заговорил какой-то незнакомец. Ему пришлось приложить серьезное усилие, чтобы произнести эти три слога. Внезапно в памяти всплыло, как гигантски много поставлено на карту. Все эти люди… и люди, и атамиды рассчитывали на него…

– Да, Альберик! – воскликнул Льето. – Он пытается связаться с тобой уже целую минуту. Похоже, он напуган!

Альберик? Напуган? Первое, что пришло Танкреду в голову: Роберт приказал нанести удары с орбиты, и равнина с секунды на секунду полыхнет и оплавится. Он открыл свой коммуникационный канал.

– Ох, черт возьми, Танкред, наконец-то!

Голос бесшипника дрожал.

– Что случилось? – медленно и неохотно проговорил Танкред.

– Полная катастрофа! – ответил Альберик. – Ты должен немедленно вернуться!

Экс-лейтенант несколько секунд переводил дыхание, прежде чем возразить.

– Вернуться? Нет, я…

– Ты должен, Танкред! Отправляйся скорее в оперцентр, это очень серьезно!

– Нет… Я не могу ее бросить…

– Что? Да о ком ты говоришь, дьявол тебя возьми?

Льето положил ладонь на руку Танкреда.

– Ты должен идти, – тихо сказал он. – Альберик никогда не говорит попусту. Если он считает, что это серьезно, значит ты должен идти.

– Но… а Клоринда… – слабо возразил его друг.

– Я останусь здесь. Я позабочусь о ней. С ней ничего не случится.

От окружавшей их толпы солдат отделился какой-то человек и подошел ближе. Как и у остальных, у него был мрачный и удрученный вид. Танкред понял, что они все только что испытали тот же шок, что и он сам в пещере Юс’сура.

– Идите, мой лейтенант, – сказал солдат. – Делайте, что должно, мы все останемся рядом с ней. Никто к ней не прикоснется, клянусь вам.

Когда Танкред появился в большой палатке операционного центра, походка у него была механическая, глаза смотрели в пустоту. Почти все биномы собрались в глубине палатки и на что-то смотрели.

– Я здесь, – только и сказал он в свой микрофон.

– Очень хорошо, – откликнулся Альберик. – Найди Клотильду, она тебе покажет!

Танкреду не пришлось долго искать, молодая женщина заметила его и уже бежала навстречу.

– А, Танкред, наконец-то! – воскликнула она. – Иди сюда, скорей!

Прихрамывая, он последовал за ней к толпе в глубине палатки, по дороге опрокинув несколько стульев и стол – здешняя теснота не позволяла солдату в «Вейнер-Никове» нормально передвигаться. Группа людей и атамидов расступилась перед ним. Глянув на его лицо, никто не осмелился к нему обратиться. Перед ними был терминал, оборудованный двумя видеопанелями. На одной из них что-то говорил Урбан IX. Танкред отметил, что это не запись, которую продолжали прокручивать снаружи в небе Акии. Это было официальное обращение, а плохое качество картинки и красная буква Т, мигающая в правом уголке экрана, указывали на то, что передача идет по тахион-связи.

– Это напрямую с Земли! – прокричал Альберик по ком-каналу Танкреда. – Началось всего несколько минут назад. Урбан Девятый делает спешное заявление по поводу крестового похода! Я опущу детали, по сути, он объявил, что крестоносцы предали человечество, отказались освобождать могилу Христа, продали души темным силам и что скоро будет объявлен новый крестовый поход, чтобы покарать этих…

– Новый крестовый поход? – воскликнул Танкред, внезапно обретя свой нормальный голос. – Но это безумие!

– Конечно безумие! Папа слетел с катушек! Но он на это способен, ты же не хуже моего знаешь! Он готов на все. Он это сделает, даже если придется поставить всю НХИ на колени!

Танкред почувствовал сильное головокружение.

Все начнется снова. Убийствам не будет конца. Новые бесконечные беды, принесенные людьми атамидам, которые этого не выдержат.

– Технически мы не можем передать нашу запись на Землю, – продолжил Альберик, предвосхищая вопрос Танкреда. – Отсюда невозможно взять под контроль земные сети трансляции. Во всяком случае, не сейчас! Нам потребуется время, чтобы обойти их системы безопасности, и нет никакой уверенности, что у нас получится. Население НХИ поневоле поверит Урбану Девятому, у них нет никакого способа узнать, что он лжет! И некому объяснить им, что произошло на самом деле.

Чудовищное отчаяние, недавно навалившееся на Танкреда, еще усилилось. Все потеряно. Все жертвы принесены только ради отсрочки в несколько лет. Он все потерял, выиграв всего лишь один бой. НХИ победит в этой войне, как побеждала во всех остальных. Ее безжалостная военная машина рано или поздно их перемелет… Он снова не смог сдержать слез.

– Нет, не все потеряно, друзья мои…

Танкред стал озираться, ища глазами заговорившего.

– Юс’сур, это вы? – спросил Альберик.

На этот раз Танкред осознал, что голос прозвучал у него в голове, а не в наушнике.

– Я почувствовал твою боль, Танкред. Твое страдание огромно, слишком велико для одного человека. Ты страдаешь за всех нас, ты страдаешь из-за всех несчастий, теперешних и грядущих. Это слишком много для одного индивидуума. Действительно слишком, друг мой.

Плечи Танкреда опустились. Его охватила великая усталость. Несмотря на автоматически наложенные экзоскелетом швы, кровь текла из раненой ноги, образовав на полу небольшую лужицу.

– Не позволяйте отчаянию овладеть вами. Мы еще можем избежать готовящейся трагедии. Существует одно средство.

– Но какое, Юс’сур? – вмешался Альберик. – Какое?

– Средство, которое я никогда не использовал и не думал, что мне однажды представится случай к нему прибегнуть. Но присутствие нашего друга Нода, готового оказать нам помощь, многое меняет. Откройте свои сознания, друзья мои. Я покажу вам.

Предок поделился с ними своим восприятием и показал, что они могут сделать. Это длилось всего несколько секунд, но больше и не потребовалось. В мире мысли время течет иначе.

– Разумеется, мы поступим так, только если ты согласен, Танкред. Весь риск придется на твою долю. В конце концов, ни один Предок не проделывал такого уже две тысячи лет…

Это был всего лишь вопрос принципа. Он прекрасно знал, что Танкред согласен.

Тот повернулся к Клотильде, которая смотрела на него, не понимая, что происходит, и сказал ей:

– Клотильда, скачай запись голограммы в съемную память моего экзоскелета. Я знаю, кому показать ее!

* * *

15:58 (Постоянное Время)

«…мужественно встретить новое испытание, которое посылает нам Всемогущий. Хотя наши первые галактические миссионеры погибли, хотя наши первые крестоносцы, оказавшись в чужом мире, впали в искус, мы не должны сходить с пути, проложенного нашей верой, мы не должны ни слабеть, ни изменять своему долгу. Там ждет нас новый мир, исполненный обетования лучших дней. Когда мы избавим его от адских созданий, ревниво берегущих его для себя, и очистим от порочных людей, там заблудших, он станет для нас мирной гаванью, сокровищем Новой христианской империи».

Урбан IX, двести восемьдесят шестой папа христианского мира, основатель НХИ, возродивший Dominium Mundi, уже больше получаса выступал перед камерами из своей личной видеостудии, занимавшей часть его просторного кабинета. Он знал, что это не лучшее его обращение. Но для импровизированной речи, продиктованной неожиданным оборотом событий, он справлялся совсем неплохо. Урбан не боялся кризисных ситуаций, иначе он не сумел бы так долго продержаться во главе Церкви.

В то же время папа был вне себя от ярости. Пусть он это тщательно скрывал, пусть единственным чувством, отражавшимся на его лице, была глубокая печаль суверенного понтифика, удрученного мыслью, что священная армия могла сойти с пути Господнего, внутри у него бушевал безудержный гнев.

Как операция такого размаха, подготовленная с таким тщанием, могла обернуться подобным фиаско? Самые доверенные люди, расставленные по стратегическим постам крестового похода, – как могли они все так провалиться? И наоборот, как ничтожные людишки, простые солдаты или, хуже того, бесшипники, умудрились до такой степени помешать правильному развитию событий, вплоть до полного срыва самой масштабной военной операции в истории НХИ? Просто в голове не укладывается.

А в этот самый момент сотни тысяч солдат-крестоносцев, ценой огромных затрат отправленные на Акию Центавра, упивались его сверхсекретной беседой с Робертом де Монтгомери, встречей, о которой нигде не должно было сохраниться ни единой записи, как, впрочем, и о любой встрече суверенного понтифика в личной кабине тахион-связи!

Перипетии этого крестового похода завели в такие опасные дебри, что Урбан пришел к выводу, что его уже невозможно спасти. Обезумев от ярости, он несколько минут назад даже приказал нанести орбитальные энергетические удары, превратив в пепел всех этих вероотступников, позволивших себе наслаждаться запретным зрелищем. Пусть всю равнину расплавят, пусть впечатают в пылающий кварц армию предателей! К его великому удивлению, даже такой простейший приказ не был исполнен! Несмотря на все свое бахвальство сеньора с железной хваткой, Роберт де Монтгомери в результате оказался никчемной бездарью.

«…Могущество оккультных сил, стремящихся помешать Церкви освободить могилу нашего Спасителя и взять под свою длань Акию Центавра, призывает нас к смирению, коим каждый истинный католик должен руководствоваться в любом своем деянии. Даже лучшие из нас, такие как Петр Пустынник или Роберт де Монтгомери, пали на последней ступени долгого восхождения к Земле обетованной, неспособные найти в себе достаточно духовных сил, чтобы всецело положиться на нашего Господа. Таков урок, над которым всем нам предстоит поразмыслить. Во главе следующего крестового похода должен встать истинный католик, чья чистота веры убережет его от…»

Хоть бы следующий крестовый поход смог захватить Роберта де Монтгомери и Петра Пустынника живыми, а потом доставить их ко мне! Какой радостью станет для него возможность покарать их лично после долгих публичных унижений!

А кстати, почему бы ему самому не взять бразды правления будущим крестовым походом?

Как говорится, если хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам. А кто, как не святейший отец, имеет законное право руководить подобным предприятием? Ибо Урбан прекрасно понимал, что пусть даже медицинская технология Ватикана способна творить чудеса – а в его случае она действительно сотворила чудо, – весьма маловероятно, что он проживет достаточно долго, чтобы присутствовать при триумфальном возвращении десятого крестового похода.

Построить и оснастить новый корабль, пересечь пространство, выиграть вторую войну и вернуться; все это займет время, которым он, скорее всего, более не располагает. Таким образом, чтобы завершить свое правление истинным триумфом – освобождением последнего приюта Христа! – а заодно и утолить свою жажду мести всем предателям и бездарям, которые провалили первую попытку, самым надежным способом остается назначить себя самого Praetor peregrini нового крестового похода.

«…осознавая всю огромность жертв, на которые пошли великие страны Новой христианской империи ради осуществления девятого крестового похода, мы обратимся к каждой из них с просьбой о содействии по мере возможности в деле подготовки десятого крестового похода, второго в межзвездной эре. Однако никто не вправе уклоняться от своей доли ответственности христианина. Так, королевства или герцогства сеньоров, предавших Церковь и отказавшихся сражаться во имя ее на Акии, будут аннексированы либо конфискованы ватиканскими властями и отданы под протекторат вплоть до нового распоряжения. Разумеется, население этих областей, не несущее ответственности за действия своих сеньоров, может ничего не опасаться со стороны войск НХИ».

Как настоящий виртуоз в использовании средств массовой информации, Урбан IX ничем не выдал, какую бурю чувств породило в нем крушение крестового похода. Пусть события вынудили его срочно импровизировать в прямом обращении к миру, лицо понтифика перед камерами выражало лишь здравую сдержанность руководителя, озабоченного суровостью мер, которые ему приходится принимать.

В глубине души Урбан был исполнен уверенности. Так или иначе, он выправит ситуацию. Ему всегда это удавалось. Рано или поздно он раздавит армию идиотов и уничтожит оскверняющие эту планету демонические легионы. Но на данный момент главным было убедить народы НХИ. Следовало любой ценой избежать появления в общественном сознании мысли, что армия, посланная по другую сторону звезд, возможно, имела вескую причину отказаться продолжать войну. Жизненно важно как можно скорее, пока журналисты не начали во всем копаться, представить официальное объяснение.

Незамедлительно выступив с официальным заявлением, Урбан выбивал почву из-под ног умеренных, которые без твердых доказательств не осмелятся поставить под сомнение слово папы. А единственное твердое доказательство находится в четырех световых годах отсюда без единой возможности до него добраться – каналы тахион-связи полностью контролируются Ватиканом. Годфруа Бульонский или Боэмунд Тарентский могут что угодно рассказывать на Акии, на Земле их никогда не услышат…

Внезапно что-то привлекло внимание Урбана. В центре его кабинета задрожал воздух.

Это огромное пространство, пропорции которого соответствовали торжественному приемному залу, занимало последний этаж дворца Сикста V и выходило окнами на площадь Святого Петра. В начале своего понтификата Урбан целиком его перестроил, чтобы во время аудиенций оно поражало воображение посетителей, и с этой целью повелел разместить на потолке внушительную фреску, изображающую Войну одного часа и ее губительные последствия, увиденные глазами Католической церкви, а также пришествие Новой христианской империи. Дабы избавить папу от излишних передвижений, кабинет был оборудован самыми современными системами и среди прочих кабиной супертахионной связи, а также сверхзащищенной телестудией, которая благодаря прямому и приоритетному доступу к спутниковой сети могла вещать даже в случае осады.

Не прерывая своей речи, Урбан перевел взгляд влево. Посреди кабинета, за плечом первого оператора, прямо под изображением разрушения Северной Америки чудовищными термоядерными грибами, возникло нечто вроде миража. Воздух завибрировал.

Урбан запнулся на каком-то слове, но продолжал говорить. Воздух вибрировал все сильнее и как будто начал загустевать. Урбан запнулся второй раз, потом заговорил бессвязно, все еще не решаясь остановиться. Операторы изумленно переглядывались. Воздух как будто потемнел, в нем проступила массивная форма. Урбан окончательно замолчал и вытаращил глаза. Операторы обернулись, следуя за его взглядом.

Раздался звучный хлопок, и по залу распространилась ударная волна – простое механическое последствие мгновенного появления плотного тела в пространстве, прежде заполненном воздухом.

В центре кабинета Урбана IX материализовался солдат в боевом экзоскелете армии крестоносцев.

От удивления папа икнул и забыл закрыть рот. Стоящий посреди изящной мебели cinquecento[54] времен понтификата Климента VII солдат казался огромным, монументальным. Кровь и песок, перемешавшись, покрывали пластины его доспехов; десятки царапин, вмятин и следов огня свидетельствовали, что он только что вышел из боя. Лица не было видно за опущенным шлемом. Человек сделал два шага в сторону, словно потеряв ориентацию и пытаясь обрести равновесие, но быстро пришел в себя.

Восемь швейцарских гвардейцев, стоящих на посту у входа, тут же открыли огонь. Поскольку боевое оружие в папском кабинете было запрещено, они имели при себе только обычное вооружение. Пули рикошетили от «Вейнера», лишь добавляя ему несколько новых царапин.

– Вызовите специальные войска! – проревел в микрофон командир охраны. – Немедленно!

Солдат в экзоскелете приставил к плечу винтовку Т-фарад и прицелился в охранников.

– Прекратить огонь, оружие на землю! – приказал он через внешний репродуктор экзоскелета. – Выполнять!

Швейцарские гвардейцы продолжали стрельбу, не обращая внимания на ультиматум. Тогда солдат открыл огонь. Восемь залпов Т-фарад, и восемь человек рухнули на глазурованные плиты. Затем он повернулся к личному секретарю Урбана IX, который сидел за столом, перпендикулярным папскому, и, замерев, смотрел на разыгравшуюся сцену.

– Закройте бронированные двери! – бросил ему солдат голосом, который благодаря налобному репродуктору экзоскелета звучал как металлический скрежет. – Немедленно закройте бронированные двери или последуете за ними!

Он сопроводил последние слова красноречивым движением ствола винтовки в сторону лежащих у входа восьми тел. За дверями в вестибюле послышался шум и крики. Прибыли спецвойска. Секретарь сунул дрожащую руку под стол и незаметно нажал тревожную кнопку, которая управляла бронированными дверьми. Тяжелые плиты из сверхпрочного сплава с грохотом опустились перед всеми проемами и окнами зала, одновременно погрузив помещение в полную темноту. Однако продлилась она лишь мгновение: свет тут же автоматически зажегся снова. Солдат в экзоскелете, казалось, расслабился и перестал целиться в секретаря из своего оружия.

– Ну вот, теперь на какое-то время нас оставят в покое, – проговорил он, поворачиваясь к папе.

Подошвы его экзоскелета громко клацали по плитам. Он втянул забрало шлема, оно обнажило его голову и спряталось в ворот «Вейнера». Урбан тут же узнал Танкреда Тарентского, племянника Боэмунда Тарентского, экс-лейтенанта армии крестоносцев, расквартированной на… Акии Центавра.

– Вы, здесь! – побледнев, пронзительно воскликнул папа. – Клянусь Господом, как… такое возможно?

В это мгновение Урбан вспомнил, что он в прямом эфире по всем каналам мира. Он хотел встать и уже взялся было за подлокотники, но совсем лишился сил. Обычно в таких случаях личный секретарь кидался предложить ему руку. Но на сей раз тот, испуганный внезапным появлением, даже не приподнялся со своего стула.

Танкред Тарентский двинулся к Урбану IX. Каждый его шаг дробил или раскалывал плиты. Осколки керамики разлетались во все стороны.

– Сядьте на место! – приказал он. – Немедленно!

Гигант остановился меньше чем в метре от папы. Он был страшен. Урбан заметил, что тот вошел в поле зрения камер. Весь мир мог видеть это воплощение мощи, нависшее над хрупким стариком, каким был он сам. Следовало прекратить передачу. Урбан открыл рот, собираясь заговорить, но, словно прочтя его мысли, Танкред Тарентский обратился к операторам:

– Если хоть один из вас вздумает отключить камеру, уложу на месте!

Глухой шум доносился с другой стороны бронированных дверей. Спецвойска пытались взорвать их. К несчастью, подумал Урбан, они сверхпрочные, и, чтобы с ними справиться, понадобятся долгие минуты. А за это время может случиться что угодно. Он, обычно соображающий так быстро, никак не мог собраться с мыслями.

– Но… как? – залепетал он, сознавая, насколько жалко выглядит. – Как вы сюда попали?

Черты племянника Боэмунда Тарентского закаменели, словно он вспомнил, зачем пришел. Он наклонился, и его лицо едва не коснулось лица святейшего отца. Камера, снимавшая крупным планом, обеспечивала оптимальное изображение обоих мужчин.

– Она умерла у меня на руках, – прорычал бывший солдат, выделяя каждое слово.

Урбан ощущал запах крови, исходящий от боевого экзоскелета.

– Она умерла из-за вас! – продолжал Танкред. – Все, кто погиб на этой войне, обязаны этим вам лично, пресвятейший отец!

Он грохнул кулаками по подлокотникам кресла, и те разлетелись вдребезги. Урбан подскочил.

– Я должен бы стереть вас в порошок прямо здесь, в вашем бархатном кресле, чтобы навсегда помешать творить зло. Но я этого не сделаю. То, что вас ждет, гораздо хуже. За каплю крови каждую Твои глаза потоком слез заплатят![55]

Горло Урбана IX стало суше, чем равнина Акии. Губы будто склеились.

Взрывы с внешней стороны усилились. Однако двери держались. К Танкреду вернулись ясность ума и понимание, как мало времени у него осталось. Он выпрямился и обратился к ближайшему технику.

– Вы, там! Подойдите!

Дрожа всем телом, человек подчинился. Танкред протянул руку в его сторону, и тот инстинктивно выставил перед собой ладони, пытаясь защититься, прежде чем осознал, что солдат достал из предплечья своего экзоскелета маленький черный прямоугольник – съемное хранилище данных.

– Подключите это к вашему терминалу и начните трансляцию.

– Но, хм… мы в прямом эфире.

– Вот именно.

Белый как простыня Урбан, с чудовищно сжавшимся сердцем, хотел было заговорить, но с губ сорвалось лишь нечленораздельное карканье. Танкред снова склонился к нему.

– На этот раз все кончено. Безвозвратно.

Непосредственно перед тем, как просмотреть сокрушительную запись, положившую конец правлению Урбана IX, двести восемьдесят шестого папы христианского мира, основателя НХИ, возродившего Dominium Mundi, сотни миллионов зрителей увидели последнее изображение бывшего властелина мира – охваченного внезапной дурнотой старого мертвенно-бледного человека, который завалился вбок на своем кресле, потому что его рвало.

Эпилог

На Акии вечер был единственной частью дня, которая могла по-настоящему нравиться человеку. Когда альфа Центавра А приближается к горизонту, ее лучи становятся менее жгучими, а воздух делается мягче, позволяя неприспособленным к этому климату существам, коими мы были, насладиться наконец ласкающими лица солнечными лучами. Лежа с закрытыми глазами на склоне дюны рядом с Клотильдой, я старался не упустить ни секунды удовольствия от этого момента, прежде чем главная звезда местного неба не испустит свой последний луч. К сожалению, ватага атамидских деток, визжащих в скалах неподалеку от нас, похоже, твердо решила мне помешать. Они перепрыгивали с камня на камень, гонялись друг за другом и с воплями швырялись песком.

– Такие же надоеды, как маленькие человечки, – не открывая глаз, с легкой улыбкой заметила Клотильда.

– Хуже, – возразил я. – Куда хуже. Маленьким человечкам я, по крайней мере, мог бы надавать по задницам. А эти ростом уже почти с меня.

– Практически все на свете ростом почти с тебя, дорогой мой, – заявила эта заноза, обнимая меня.

И тут же подарила поцелуй, пытаясь помешать мне высказать высокоинтеллектуальное замечание, которым я уже собрался ее осадить.

– Позволь сказать, что мне не очень нравится форма твоей волны, – произнес я, подражая тону Нода, едва ее губы оторвались от моих. Она прыснула и повалилась обратно на песок. Чем я и воспользовался, чтобы подняться.

– Уже уходишь? – с недовольной гримаской спросила она.

– Мне нужно повидать Танкреда. Караван завтра уходит.

– Значит, ты хочешь с ним распрощаться?

– Распрощаться – громко сказано. Но я не знаю, когда снова его увижу.

– Понимаю. Тогда буду ждать тебя в пещерах.

Я поцеловал ее лоб и направился к разбитому по другую сторону дюны атамидскому лагерю, не забыв бросить наигранно грозный взгляд на детей, которые расхохотались в ответ. Солнце исчезло за дальней горной цепью на горизонте как раз в тот момент, когда я перебрался через песчаный гребень, чтобы спуститься к паре десятков палаток, расположенных буквой W.

Вот уже больше месяца, как Танкред полностью перешел на кочевой образ жизни атамидов, и Тан’хем предложил ему приют в своем караване. Подобно экс-лейтенанту, старый мудрец как будто потерял склонность к оседлой жизни и не пожелал возвращаться в Ук’хар. Очевидно, на это решение повлияли те ужасы, которых он там насмотрелся.

Пробираясь между палатками, я приветствовал то одного, то другого атамида. Я знал здесь почти всех, и мне будет не хватать теплой атмосферы совместных вечеров у костра. Однако, в отличие от Танкреда, я плохо переношу больше пяти-шести ночей без настоящей постели.

Добравшись до его палатки, я просунул голову внутрь и бросил:

– Не помешаю?

Танкред стоял на коленях у очага и прибирал кухонную утварь.

– Нет, Альберик, вовсе нет, – отозвался он. – Заходи, пожалуйста.

Я откинул служащий дверью фетровый полог и зашел в жилище.

– Извини, – продолжил Танкред, – я только что поел. Ты голоден?

– Не беспокойся за меня, я потом поужинаю в пещерах, с Клотильдой.

Он поднялся, чтобы убрать глиняное блюдо и две кружки, которыми пользовался во время еды.

– Ты в курсе, что конклав этим утром избрал папой Петра Пустынника? – поинтересовался я.

– Нет, я не знал. Я уже давно не заходил в пещеры. Поэтому не очень следил за информацией с Земли. Как бы то ни было, это хорошая весть.

– Настоящего отрешения от сана предыдущего папы не было, но, в сущности, это и хорошо. Даже если никто не думал требовать возвращения Урбана, у некоторых всегда может возникнуть ностальгия по минувшему правлению. Так что лучше, чтобы положение Петра стало официальным.

Танкред кивнул, показывая, что разделяет мое мнение.

Крах Новой христианской империи произошел всего три месяца назад, и тем не менее уже слышались голоса, не то чтобы требовавшие ее восстановления – таких безумцев не нашлось, – но напоминавшие, какими сильными были королевства во времена авторитарного правления Урбана IX, и намекавшие, что миротворческая политика, избранная Петром Пустынником, не позволит бывшим мощным державам по-прежнему управлять миром. К счастью, эти голоса пока что не находили отклика. Пока что…

– Какое имя он взял? – спросил Танкред.

– Павел Седьмой, в честь верховного понтифика двадцатого века Павла Шестого. То есть папы, который считался очень либеральным, если я правильно понял. Впрочем, я совсем не специалист по истории Ватикана.

– Только по истории Ватикана? Ты далеко не специалист во всем, что касается религии.

– Вот поэтому мы с тобой так хорошо друг друга понимаем!

Танкред усмехнулся. Конечно, это еще не было раскатистым смехом, но уже представляло собой явный прогресс, указывающий, что мой друг мало-помалу обретает душевный покой. Смерть Клоринды – от его собственной руки – причинила ему такую боль, что даже блестящего успеха в папском кабинете не хватило, чтобы по возвращении продержать его на плаву. Он погрузился в настолько глубокую прострацию, что даже не интересовался, как распространялись волны вызванного им политического землетрясения.

А трансляция секретного разговора Урбана IX и Роберта де Монтгомери имела самые серьезные последствия. Вся политическая система НХИ рухнула за несколько дней. В большинстве стран собирались огромные толпы, требуя отчета у своих повелителей и вынуждая тех в срочном порядке оправдываться и клясться, что они знать не знали об этой отвратительной манипуляции и со всей решимостью ее осуждают.

Папский дворец в Ватикане был взят приступом разъяренной толпой, которую поначалу оттеснили спецвойска, устроив кровопролитие, после чего сами были захлестнуты человеческой волной и жестоко убиты. Если бы папа оставался в своем кабинете, его, вероятно, постигла бы та же участь. Но его следов отыскать не удалось. Он просто исчез.

Через семьдесят два часа после падения Урбана империя едва не погрузилась в хаос. Во многих странах князья и правители были либо убиты, либо брошены в тюрьмы, и многие боялись, что человечество опять скатится в темные века, как после Войны одного часа.

Однако несколькими днями позже Петр Амьенский по прозванию Пустынник внезапно появился на всех информационных каналах мира и сделал заявление из кабинета бывшего папы. Он произнес речь, длившуюся несколько часов, в которой – вот истинный акт раскаяния – описал in extenso все события, приведшие к трагедии, начиная с истоков заговора Урбана и заканчивая атамидским восстанием, не умолчав и о невероятно шокирующей, но при этом совершенно истинной истории А’а. Когда же в некоторых странах власти попытались прервать трансляцию речи, то обнаружили, что произведенный на самом высшем уровне взлом сетей не позволяет им этого сделать.

В конце своего выступления, глядя прямо в камеру, Петр Пустынник просто-напросто объявил, что вернулся на Землю, чтобы сменить антипапу[56] Урбана IX и приступить к воссозданию НХИ. Он сразу попросил прощения за отвратительный обман, который покрывал своим молчанием, и поклялся, что отныне посвятит все свои силы помощи человечеству в обретении жизненной энергии, которую оно утратило в Войне одного часа, а также и в главном – в обретении достоинства и свободы.

Четыре месяца, проведенные в камере, ничуть не умалили присущего Петру необычайного дара убеждения, и гневные толпы во всех странах бывшей НХИ возвели его на пьедестал. Руководители всех рангов поняли, что вынуждены признать его легитимность. Несмотря на все свои прегрешения, Петр Пустынник в глазах народов стал тем, кто осмелился восстать против Урбана Девятого.

Разумеется, в этом была некоторая натяжка. Однако мы все знаем, что, когда нужно донести послание до максимально большого числа людей, важно, чтобы оно было простым и внятным. А в голограммной записи, которую все видели, антипапа решительно требовал головы Петра Пустынника. Этого оказалось достаточно, чтобы превратить последнего в самого непримиримого и пламенного оппозиционера.

Между прочим, когда мы вызволили его из камеры, чтобы предложить взять на себя эту роль, он запротестовал, утверждая, что более не имеет морального права. Я возразил, что ему как раз представляется случай частично исправить то зло, которому он содействовал, и вывести человечество на новую дорогу.

– Павел Седьмой объявил, что первым его решением как нового верховного понтифика станет отмена указов его предшественника, – продолжил я. – А конкретнее, последнего указа относительно десятого крестового похода.

Танкред сложил утварь в сундук, потом вернулся и устроился на ковре у очага.

– Десятый крестовый поход… Какое безумие.

Мой друг жестом предложил мне сесть рядом с ним и принялся разжигать головешкой ук’тис.

– Ты стал настоящим кочевым атамидом! – с улыбкой заметил я. – Настоящий ата’ук меранк’нетх.

– Я стараюсь. Но мне еще далеко до твоего владения их языком. С произношением совсем не ладится.

Шарики сухих листьев заалели. Танкред бросил головешку обратно в огонь.

– Перед тем как Петр отбыл, – снова заговорил он, – я слышал вашу с ним беседу о старинной политической системе…

– Демократии.

– Ты правда думаешь, что после стольких десятилетий феодального строя это еще возможно?

– Не знаю, но, похоже, он настроен попробовать. Мне кажется, он здорово переменился. Непримиримый фундаменталист, каким он был, умер на Акии. Судя по всему, он действительно хочет придать религии новый образ, сохранив послание надежды и братства, но очистив ее от напластований лжи, которые и привели, наряду со многим прочим, к этому абсурдному крестовому походу. Можно только пожелать ему успеха. А демократия представляется как раз той политической системой, которая наиболее приспособлена к сосуществованию с миролюбивой религией.

– Похоже, ты искренне в этом убежден, но где взять уверенность, что новая система так хороша, как ты говоришь?

– Согласись, что хуже предыдущей она не будет!

– Не спорю! – улыбнулся Танкред. – Но ты не ответил на мой вопрос. Мне всю жизнь твердили, что именно из-за этой системы и разразилась Война одного часа.

– Чистая пропаганда! Человечество уничтожило себя не из-за демократии, а из-за глупости, вот и все. Еще больше власти, еще больше оружия, и вот в один прекрасный день все летит вверх тормашками. Демократия тут совершенно ни при чем. Когда-то о ней говорили, что она «наименее худшая» из систем. А значит, хоть она и несовершенна, ничего лучшего пока не нашли.

Танкред какое-то время обдумывал эту мысль, потом поднялся и достал нечто вроде атамидского чайника.

– Выпьем за это! Я сделаю чай.

Питье, о котором шла речь, заваривалось на траве, атамиды готовили его вечером после последней трапезы. По правде говоря, к настоящему чаю оно имело мало отношения. Однако из всего, что пили на Акии, только оно максимально напоминало чай.

– Ну и как тебе понравился такой способ путешествовать? – задумчиво поинтересовался я.

Танкред повернулся ко мне и приподнял бровь – заодно я заметил, что брови у него почти отросли.

– Путешествовать как?

Я кивнул на звезды:

– Ну, как это сделал ты… сквозь пространство, напрямик…

Танкред повесил наполненный водой чайник на пику, которую под углом воткнул в землю над огнем.

– Трудно объяснить. Совершенно не чувствуешь перемещения. У меня было ощущение, что я… обнял ночь.

– Обнял ночь? На мой взгляд, довольно туманная метафора.

– Знаешь что? – заявил Танкред, снова усаживаясь напротив меня. – Спроси лучше Юс’сура. Уверен, он погоняет тебя туда-сюда, просто чтобы дать попробовать!

– Брось, ты же прекрасно знаешь, что злоупотреблять этим нельзя… Слишком уж… энергетически затратно для Нода. И потом, я не уверен, что готов…

– В конечном счете это не так уж отличается от того, что Юс’сур показал, когда перед тем разделил восприятие с нами обоими напрямую.

Я никогда не забуду момент, когда из своей кельи в пещерах Предок обратился ко мне и к Танкреду, пока мы, беспомощные и растерянные, смотрели каждый на своем экране обращение Урбана. Я был так потрясен всей ситуацией, что даже не сразу понял, что со мной общаются мысленно. Сначала я подумал, что это Танкред что-то говорит мне в наушник.

Когда Юс’сур поделился своим восприятием, когда он показал, что именно предлагает сделать, у меня перехватило дыхание. А мне-то казалось, будто это я иногда перебарщиваю с безумными идеями, но тут меня положили на лопатки.

Для начала реальность Котелка стерлась из моего поля зрения, сменившись образом Танкреда в боевом экзоскелете, стоящего в оперцентре рядом с Клотильдой. Я не имел представления, как Юс’сур, находящийся в восьмистах километрах оттуда, мог их видеть и показывать мне. Как и в первый раз, когда Тан’хем разделил свое восприятие с бесшипниками, то, что я видел в уме, было странно изменчивым, словно отражение в зеркале, которое то сжимается, то расширяется. Внезапно Танкред исчез. Просто-напросто испарился, словно поглощенный очередным сжатием. Потом зрение-мысль Юс’сура спуталось, и туманные картины замелькали в таком ритме, что я не мог ничего различить. Когда ви́дение наконец стабилизировалось, я увидел Акию из пространства.

Это было поразительно. Перед моими глазами расстилалась вся планета с ее десятками тысяч прекрасно различимых провалов, холодными безводными пиками, за которые цеплялись редкие облака, плавающие в атмосфере. Чуть правее медленно, но неотвратимо надвигался терминатор[57], постепенно разворачивая ночной занавес над всеми областями планеты. Мне потребовалось немало секунд, чтобы понять, что я… что мы, должен уточнить, потому что Танкред разделял со мной ви́дение этой сцены, мы удаляемся от Акии, набирая скорость.

Инстинктивно я попытался рассмотреть свое тело, как в Инфокосме, но ничего не обнаружил. Заметил только окружающее нас неуловимое переливчатое облачко, постоянно меняющее цвет. Энергетическое поле? Вдруг слева появился «Святой Михаил». Наша скорость уже так увеличилась, что он быстро остался позади, затерявшись на фоне мельтешащих деталей поверхности планеты. Несколькими мгновениями позже Акия уже превратилась в постоянно уменьшающийся диск вдали. И тут мы упали в дыру.

Я не знаю, как по-другому описать, что произошло со зрением, которое делил с нами Юс’сур. Вся картина резко подскочила «вверх», создав очень реалистичное ощущение падения на большой скорости. Акия, альфа Центавра А, звезды небосвода, короче, вся их компания словно ринулась прочь со всех ног, и на нас метнулась Ночь. Потом наступил полный мрак. Невозможно сказать, сколько времени это длилось и даже длилось ли это во времени. У меня сохранилось лишь смутное воспоминание. Мешанина ощущений, приятных и не очень. Размытое впечатление прохода через что-то, но определить, через что именно, я неспособен. Много дней спустя до меня долетел странный отголосок: когда я попытался восстановить в памяти некоторые детали пережитого опыта, на краткое мгновение мне показалось, что за мной наблюдают. Затем, так же внезапно, как исчезла Акия, в нашем поле зрения появилась Земля.

Господи, какую же радость я испытал!

Какая радость снова увидеть нашу старую добрую голубую планету, с ее огромными океанами и чудесными грозовыми фронтами! Столько воды! Я представил себе, каким потрясающим должен показаться вид ее водных просторов атамиду. Однако я не успел вволю насладиться этим зрелищем, потому что нас бросило на поверхность. Мой желудок сжался в комок, и я едва подавил желание заорать.

– Танкред? Ты… тоже это видишь?

Мой собственный голос доходил до меня с задержкой в несколько секунд.

– Да… я тоже здесь…

Я почти ожидал, что мы так и будем спускаться на поверхность, пока не раскроются парашюты, но вместо этого наше зрение опять помутилось, как при отбытии с Акии, и после нескольких секунд визуального хаоса мы вынырнули в кабинете папы. Конечно, я не сразу понял, где мы очутились. Не раньше, чем заметил верховного понтифика, произносящего свое обращение в личной студии видеозаписи под оком десятка камер. Еще через мгновение я увидел, что Танкред тоже здесь; на этот раз он был видим на фоне всего остального, что мысленно показывал Юс’сур. Танкред, выпрямившись, стоял в самом центре кабинета папы. Меня внезапно осенило, что все это значит.

– Вы предлагаете… послать туда Танкреда? – услышал я собственный неуверенный голос. – Вы можете послать туда Танкреда, как Предки поступили с А’а, отправив его в тогдашнюю Палестину?

Голос Юс’сура показался мне необычно медленным, будто вязнущим в хлябях времени.

– Благодаря Ноду, да, – ответил Предок. – Наш новый друг открыл передо мной неожиданные перспективы. Огромные перспективы…

– Нод? – пролепетал я. – Но…

Я не закончил фразу. Я все понял.

– «Резервуар психической энергии» – так вы недавно его определили, когда мы проникли в органический Инфокосм. Верно?

– Уже давно ни один атамид не имел доступа к такому потенциалу. Я не знал Глобального сознания, но не думаю, что оно достигало подобного уровня чистой психической мощи. Благодаря Ноду я полагаю, что смогу снова осуществить то, что в свое время делали Предки.

– Мгновенно переправить кого-то на огромное расстояние…

– Разумеется, если Танкред согласен.

– Это опасно? – спросил тот. – Есть риск?

Голос шел из ниоткуда. Тот Танкред, которого я видел в кабинете папы, не разговаривал, значит это была лишь картинка, созданная Юс’суром.

– Риск есть, – признал Предок. – Уже две тысячи лет, как никто не пробовал повторить нечто подобное. Я не знаю, справлюсь ли. Однако…

– Я сделаю это, – прервал его Танкред.

– Э-э… ты уверен, что… – начал было я.

– Нельзя терять ни минуты, – снова прервал меня друг. – Отправьте меня туда по-настоящему, Юс’сур. Отправьте меня, чтобы я раз и навсегда покончил с этим безумием.

Помню, что последующие события я прожил с полным ощущением нереальности происходящего. Наше возвращение в реальный мир, короткое совещание, на котором обсуждалось, как лучше осуществить этот сумасшедший план, быстрые переговоры Танкреда с Нодом через посредничество Юс’сура с целью получить информацию о системах безопасности в кабинете папы и, наконец, отбытие экс-лейтенанта. Меня там не было, так что лично я при этом не присутствовал, но услышал весьма красноречивый, удивленный возглас Клотильды в момент, когда Танкред «ушел».

Через несколько мгновений случилось невероятное. На видеопанелях Урбан Девятый с искаженным от ужаса лицом напрямую столкнулся с гневом Танкреда. Несмотря на свое изумление, все бесшипники, собравшиеся в Котелке, не удержались от аплодисментов и радостного свиста, когда метавоин раскрошил подлокотники кресла. И наконец – апофеоз незабываемого и столь ожидаемого момента: на наших видеопанелях, как и у всех жителей Земли, появились кадры пиратской записи.

Совершенно невозможно описать собственные чувства, когда выпадает пережить подобный момент. Могу только сказать, что попеременные волны радости, облегчения и удивления производят эффект, с которым не сравнится ни одно вещество, вызывающее эйфорию. Я упал в объятия Паскаля, мельком отметив, как смешно выглядит человек, который плачет и смеется одновременно, – пока не понял, что сам делаю то же самое.

Пока на видеопанелях крутилась закольцованная запись, из динамиков пещер раздался вызов:

– Альберик Вильжюст, срочно пройдите в столовую. Повторяю, Альберик Вильжюст, срочно пройдите в… Черт, Альберик, шевелись, и побыстрее!

Я помчался по коридорам нашего троглодитского комплекса – следом за мной мчались все, кто находился в Котелке, – и вело меня весьма отчетливое предвкушение того, что я увижу.

Он был там.

Посреди столов и разбросанных стульев большого зала столовой стоял Урбан Девятый, а над ним нависала внушительная масса Танкреда, который держал понтифика за ворот его облачения.

Когда ход Истории так ускоряется, когда события приобретают столь экстравагантный оборот, в конце концов пропадает способность удивляться. Вот и я на тот момент даже не удивился, увидев, как эти два человека – которые еще несколько минут назад двигались перед земными камерами – очутились посреди нашей столовой на Акии. Вид папы поразил меня куда больше. Этот индивидуум, этот «святой человек», который на протяжении многих десятилетий воплощал могущество и абсолютную власть во всей Новой христианской империи, сейчас предстал хрупким перепуганным стариком. От ужаса он вращал глазами во все стороны, его нижняя челюсть беспорядочно дергалась, руки дрожали, и, думаю, если бы Танкред не держал его крепко за ворот, он бы рухнул на пол. Возбужденные крики бесшипников, вбежавших в столовую после вызова, мгновенно стихли. В нашем каменном дворце верховного понтифика встретила мертвая тишина.

Все произошло слишком быстро. Мы совершенно не подготовились к приему такого пленника. Поэтому пока общая ситуация не стабилизируется и мы не будем в состоянии принять наиболее адекватное решение, его просто заперли в пустой подсобке.

На сегодняшний день он по-прежнему в пещерах, в специально оборудованной камере. Мы до сих пор не знаем, что с ним делать; но скоро, чтобы рассмотреть этот вопрос, соберется специальный совет мудрецов. В конечном счете судьба этой темной личности касается в первую очередь именно атамидов, им и решать. Кажется, я что-то слышал об изгнании в ледяные горы на полюсе Акии, но не уверен, что это не шутка. В любом случае теперь, лишившись тех комплексных медицинских услуг, которыми он пользовался в Ватикане, антипапа вряд ли долго протянет.

Стараясь не обжечься о чайник, Танкред наполнил мою кружку дымящимся чаем, а потом налил себе. Я обхватил сосуд ладонями, чтобы сберечь тепло: вместе с ночью пришел холод.

– Ну, ты не передумал? – спросил друг, дуя на обжигающую жидкость.

– Что, прости? – вынырнул я из своих мыслей. – Передумал насчет чего?

– Улететь обратно.

– А, нет. Конечно нет. Не то чтобы Акия меня не привлекала. Кто знает, вдруг я даже вернусь однажды, чтобы здесь обосноваться? Думаю, мне тут может понравиться – ну, не в караване, мне все же нужен хотя бы минимум цивилизованного комфорта! – но мои ждут меня на Земле. Время идет, а отец не молодеет. И еще я скучаю по сестренке. Сейчас она уже совсем взрослая. Короче, я обещал, что вернусь, и должен это сделать.

– Понимаю. Когда ты улетаешь?

– Трудно сказать. Подготовка досрочного возвращения на родину – настоящий вызов организаторам. На мой взгляд, взлет состоится не раньше чем через три-четыре месяца.

Танкред присвистнул:

– Три-четыре месяца! Это долго. Насколько я тебя знаю, ты весь изведешься!

– А ты за меня не беспокойся. Раз уж я вхожу в группу инженеров, которые должны контролировать эту титаническую задачу, мне будет чем заняться.

Вот уже месяц, как новый штаб армии крестоносцев принял решение о досрочной репатриации, и в Новом Иерусалиме приступили к долгому и унылому этапу демонтажа. Совершенно очевидно, что невозможно поднять обратно на орбиту модули, которые были спущены со «Святого Михаила» при высадке, потому что они были задуманы только для полета вниз. Поэтому было решено, что на корабль вернут все, что возможно, а остатки лагеря останутся на месте.

Сходные причины ведут к сходным последствиям: все войска не могли отправиться обратно на «Святом Михаиле». Пусть даже военные потери уменьшили число солдат, численность личного состава все равно превышала теперешние возможности корабля на орбите. Никто изначально не рассчитывал, что столько народу разом двинется обратно. Между прочим, исполнившись отвращения к заговору, инструментом которого их сделали, и не горя желанием столкнуться с враждебностью общественного мнения на Земле, некоторое количество солдат выразило намерение остаться здесь и обосноваться на Акии. Нельзя сказать, что в армии крестоносцев это движение приобрело серьезный размах, но все же общая цифра сводилась к нескольким десяткам тысяч мужчин и женщин.

Было организовано собрание главных атамидских вождей и нового штаба бывшей армии крестоносцев, состоящего исключительно из сеньоров лагеря умеренных с Годфруа Бульонским и Боэмундом Тарентским во главе. Люди торжественно принесли свои извинения атамидам от имени человечества, выразив огромные сожаления и глубокий стыд за трагедию, случившуюся по их вине. Вожди племен, понимая, что люди были обмануты, приняли извинения, но потребовали скорейшего отлета.

Годфруа объяснил, что, пусть даже их вина непростительна, невозможность увезти всех оставалась реальностью. Считая тех, кто сам захотел обосноваться здесь, и тех, кого просто не смогут взять на борт, более ста тысяч человек останутся на Акии после отлета «Святого Михаила». Тема оказалась скользкой, начались долгие переговоры, грозившие вызвать некоторое напряжение. Тогда вмешался Юс’сур со всем своим авторитетом.

Старый атамид в очередной раз продемонстрировал широту своих взглядов, объяснив, что, по его мнению, было бы нехорошо, если бы два соседних народа жили, игнорируя друг друга и отказываясь от любых контактов. Он объявил, что полностью поддерживает размещение на Акии человеческой коммуны, а в будущем хорошо было бы и атамидам основать нечто подобное на Земле. Он произнес одну из самых мудрых речей, какие мне доводилось слышать. Однако я был совсем не уверен, что, даже после всего случившегося, обустройство атамидской коммуны на Земле пройдет без конфликтов. Впрочем, я всего лишь неисправимый пессимист!

Юс’сур предложил, чтобы люди выбрали для своей коммуны один из районов, расположенных выше тропических зон – там слишком прохладно для большинства атамидских племен, и соглашение было в конце концов достигнуто, за что люди выразили глубочайшую признательность. Все понимали, что проблемы проживания бок о бок неизбежны – прежде всего из-за глубокой горечи, надолго поселившейся в сердцах атамидов, и все же следовало надеяться, что время понемногу сгладит это вполне понятное чувство. Когда о достигнутой договоренности было объявлено, «Акийские Люди», как они теперь сами себя называли, организовали торжество, во время которого предложили Годфруа Бульонскому, также заявившему о своем намерении остаться, стать их вождем. Некоторые даже заговаривали о титуле «короля». Годфруа от титула отказался.

– Кстати, – неожиданно спросил я, – а что стало с братом Льето? Они виделись после падения Нового Иерусалима?

– С Энгельбертом? – бросил Танкред, вороша угли, чтобы оживить огонь. – Конечно, виделись, но мне кажется, что для Льето это было довольно тяжело.

– Почему? Им так и не удалось помириться?

Танкред вздохнул:

– Как бы сказать… Энгельберт очень переменился…

– Судя по твоему тону, не в лучшую сторону.

– На самом деле он практически потерял рассудок.

– О господи…

– Думаю, после ухода брата его долго мучило чувство вины. Но мне кажется, его разум помутился от шока, когда выяснилась истинная природа Христа.

– Он всегда был очень набожным. А для наиболее верующих это открытие безусловно стало ужасным испытанием.

– Чудовищным…

Взгляд Танкреда внезапно помрачнел. Он сам пережил паршивые минуты во время рассказа Юс’сура.

– Так что я пока не знаю, что Льето собирается делать с Энгельбертом. Его эта ситуация очень расстраивает. Он открылся мне, когда четыре дня назад мы уезжали с Юс’суром…

И действительно, четыре дня назад я видел, как, не сказав никому ни слова, все трое отправились куда-то на спине у язе’эров. Я представления не имел, куда они собрались.

– Кстати, я… – с явной неловкостью медленно заговорил Танкред. – Наверное, мне следовало предложить тебе поехать с нами, но, хм… я подумал, что лучше пусть там будет только Льето…

Я сразу узнал своего друга. Такой же неуклюжий в человеческих отношениях, как и я.

– Танкред, – просто сказал я, – тебе не в чем оправдываться.

– Мне неудобно, потому что я не хочу, чтобы ты подумал, будто в моих дружеских чувствах есть какая-то иерархия…

– Ну конечно нет.

– Просто сама цель этой поездки… после стольких боев, когда мы с Льето плечом к плечу…

В этот момент читать в душе Танкреда было так же легко, как в пресловутой открытой книге.

– Это связано с Клориндой?

Сдавшись перед лицом моей проницательности или же устав путаться, Танкред кивнул. Все это время он сидел по-турецки, но тут, очевидно, захотел размять ноги и встал. Подошел к открытому пологу палатки и погрузился в созерцание звезд, все гуще высыпающих на небе.

– Юс’сур предложил устроить Клоринде атамидскую погребальную церемонию, – проговорил он наконец.

Белые завитки пара, вырывавшиеся у него изо рта, когда он говорил, обволакивали его силуэт, выделяя его на темном фоне ночи.

– Вначале я решил, что поеду один. Потом, вспомнив, сколько всего я пережил на поле боя рядом с Льето – в том числе и в тот раз, когда он спас жизнь и мне, и Клоринде, – я подумал, что просто немыслимо не предложить ему поехать вместе. Я взял с собой… урну, и мы отправились.

Через несколько дней после своего возвращения с Земли Танкред сложил костер, чтобы кремировать тело Клоринды. Такова была традиция в очень закрытом кругу Класса Четыре. Метавоинов не хоронят в земле, их сжигают.

– Полет продлился несколько часов, и за это время Юс’сур объяснил нам, что место, куда он ведет нас, крайне важно в погребальной традиции атамидов. Он называл его «Долина-хранящих-камней». В каждом районе Акии есть подобное святилище, где атамиды хоронят некоторых из них. Я спросил, по каким критериям его народ выбирает тех, кто будет там погребен, но, по правде говоря, мало что понял из его ответа. Как ты можешь догадаться, первой моей мыслью было: а чем Клоринда заслужила в их глазах честь обрести вечный покой в таком месте, ведь она безжалостно уничтожала их народ? Он ограничился ответом: «Она много значила для тебя». Мы долго летели на восток, и наконец язе’эры опустились на склон горы. Оттуда по извилистой тропе мы добрались до перевала. По другую сторону открывалась долина. Само по себе обычное место, но от него веяло неким спокойствием, возможно благодаря окружавшим его и не дающим проникнуть туда ветру скалистым обрывистым хребтам или плавным ровным склонам, которые ступенями спускались к широкому и глубокому центральному провалу. Все вокруг показалось мне необычайно спокойным и умиротворяющим, особенно после долгих часов путешествия на спине у язе’эра.

– Откуда такое название – «Долина-хранящих-камней»?

– Юс’сур мне ничего не сказал. Но вдоль склонов возвышались скульптуры. Десятки, да что я говорю, сотни атамидских голов, вырубленных прямо в скальных ступенях. Все они были развернуты лицом к долине и смотрели на нее серьезным и в то же время благожелательным взглядом. Большинство размером от метра восьмидесяти до двух с половиной. А некоторые почти четырехметровые.

– Как те, которые ты видел на плато, где Роберт устроил тебе ловушку?

– Да, но с той разницей, что там они все так пострадали от времени, что рассеянному путешественнику могли показаться просто скалами странной формы. А в этой долине некоторые изваяния были явно совсем недавними. Думаю, там за ними ухаживают и даже в отдельных случаях вырезают новые. Как бы то ни было, стоило мне их увидеть, и мне показалось, что я стою перед тысячелетней стражей.

– Перед хранящими камнями…

– Тогда Юс’сур объяснил мне, что «Долины-хранящих-камней» не просто кладбища, где хоронят или развеивают пепел отличившихся атамидов. По его словам, это не мертвые места. В них безусловно таится жизнь – для тех, кто способен ее увидеть. Ну… Как часто бывает с атамидами, я не уверен, что уловил то, что он хотел нам сказать…

Я прекрасно понимал, что имеет в виду друг. Часто я сам отступался, когда мне объясняли ту или иную традицию. Например, в прошлом месяце в Ук’харе организовали трогательную церемонию, чтобы вернуть реликвии А’а в его святилище, и во время этой церемонии один из мудрецов произнес длинную речь. Так вот, несмотря на мое приличное знание атамидского языка, добрая половина сказанного была выше моего понимания.

– Как бы то ни было, Юс’сур указал мне нависающий над долиной каменистый выступ. Ему не понадобилось больше ничего говорить, я понял, что момент пришел. Момент окончательно проститься с Клориндой… Я встал на самый край. Под моими ногами склон плавно спускался к лесистому провалу пятьюстами метрами ниже. Я осторожно открыл урну, держа ее в вытянутых руках. Потом, неожиданно, инстинктивно, если можно так выразиться, я помимо воли начал молиться: «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих. Если Ты, Господи, будешь замечать беззакония, – Господи! кто устоит? Но у Тебя прощение, да благоговеют пред Тобою»[58].

По-прежнему стоя лицом ко входу в палатку и произнося заупокойную молитву, Танкред чуть заметно раскачивался. Наверное, он сам этого не осознавал. Хотя я не видел его лица, по голосу я чувствовал, какое глубокое волнение охватило его при воспоминании об этой сцене.

– Но я не смог продолжить… Слова, которые я слышал столько раз, отныне казались мне лишенными смысла, словно я услышал их впервые. Не знаю, сколько времени я оставался там, стоя у края пустоты, вытянув руки и кусая губы. Потом я сделал то единственное, что мог сделать. Я обернулся и попросил Юс’сура подойти ко мне. Когда он встал рядом, я попросил его прочесть ей атамидскую погребальную молитву. Он долго смотрел на меня, так долго, что я подумал, будто он мне откажет. Потом он повернулся к Хранящим камням, закрыл глаза и заговорил. Не своим мысленным голосом, а вслух. Голос у него был мягким, почти шепчущим. Конечно, я не понимал, что он говорит, но это казалось мне более уместным, чем любая человеческая молитва. И наконец, когда Предок поднял руки и возвысил голос, я перевернул урну и развеял пепел над пустотой. Клоринда, любовь моя, я тебя не забуду…

Голос Танкреда прервался всхлипом. Он плакал. У меня стоял ком в желудке и слезы тоже подступали к глазам.

– Почему? – слабым голосом произнес он. – Почему все должно было так закончиться? Я уверен, что она смогла бы перемениться. Я уверен, что она поняла бы…

Я не знал, что сказать. Все, что приходило мне в голову, было до ужаса банально.

– И что потом? – просто спросил я.

Танкред наконец повернулся. У него были красные глаза и мокрые щеки. Он вытер их рукавом.

– Я подождал, пока облачко пепла развеется, а потом мы спустились обратно. Я был так потрясен, что всю дорогу, пока мы не дошли до язе’эров, не мог произнести ни слова. Тогда Юс’сур встал передо мной, взял мои ладони и сжал их в своих. Я был удивлен его силой. Он пристально посмотрел на меня своими черными глазами и мысленно сказал: «Друг мой, никогда не теряй надежду…»

Неподвижно стоя у входа в палатку и глядя в пустоту, Танкред на мгновение умолк. Потом я увидел, как по его телу пробежала дрожь. Он развязал тесемки, которые удерживали свернутым полог над входом, и тот опустился сам, отрезав нас от внешнего мира. Из лежащей в углу вязанки дров он выбрал две ветки посуше и, подойдя к очагу, бросил их в огонь. Несколько секунд он дул на угли, чтобы по ним пробежали искры, потом снова устроился на ковре. Языки пламени лизнули сухое дерево, и оно с потрескиванием разгорелось.

– Уже поздно, – сказал он мне, прочистив горло. – Клотильда будет беспокоиться, что ты не возвращаешься.

– Не волнуйся, я предупредил, что зайду к тебе.

– Не думай, что ты обязан…

– Прекрати! – с улыбкой перебил я его. – Ничего я не обязан! Мне в удовольствие побыть с тобой. Напоминаю, ты завтра отбываешь, и ни ты, ни я не можем сказать, когда снова увидимся.

Он кивнул. Из соседней палатки доносились приглушенные толстым фетром голоса и взрывы смеха.

– А твоя семья? – спросил я, чтобы сменить тему. – Как они?

– Уже лучше. Ты, наверно, знаешь, что Филипп Девятый вернул нам земли, которые были отобраны, но с тех пор появились и другие новости. В качестве возмещения нанесенного ущерба он передал нам в собственность все бывшие владения герцога де Монтгомери. Позже я узнал, что мы обязаны этим решением вмешательству брата короля, Гуго де Вермандуа, капитана «Святого Михаила».

– А он близкий друг Годфруа Бульонского…

– Вот именно. Ты понял, благодаря кому in fine[59] к нам вернулась королевская милость.

– Это самое меньшее, что король мог сделать в подобных обстоятельствах.

– Вероятно. Во всяком случае, на сегодняшний день моя семья вышла из затруднений. Кстати, Боэмунд обещал мне навещать их как можно чаще и позаботиться о них, как только вернется на Землю. Я знаю, что на этот раз он обещание сдержит, особенно теперь, когда отец умер…

К концу фразы голос Танкреда стал немного хриплым.

– Ты по-прежнему винишь себя в его уходе?

– Об этом у меня был разговор с матерью. Она заверила, что госпитальеры из Монтьернёфа в конце концов неохотно признали, что клеточное восстановление сердца, которое они сделали отцу после его приступа, было, возможно, проведено не должным образом. По совету Боэмунда она подаст на них в суд. Она долго настаивала на том, что это одна-единственная причина его смерти и что я категорически не должен взваливать ответственность на себя.

– И ты с ней согласился?

– Да, да, согласился, – кивнул он, отводя глаза. – Но меня не обманешь. Мать есть мать. Для нее главное – снять с меня вину. Может, она думает, что я из-за этого не хочу возвращаться на Землю и, уверив меня в обратном, она заставит меня передумать.

– Ну, может, она не так уж не права…

Танкред метнул в меня гневный взгляд и пустой стаканчик. Я без труда уклонился от жестяной емкости, которая закончила свой полет, наткнувшись на один из столбиков палатки в углу.

– Что, и ты туда же! – воскликнул он. – Почему никто не верит, что я способен выразить собственные чувства? Почему все так убеждены, что я сам не знаю, где мне лучше? Мое решение никак не связано с виной за смерть отца. Я решил остаться на Акии, потому что мне здесь хорошо. Вот и все! Меня больше ничто не связывает с моей старой планетой. Я пережил там слишком много страданий и несправедливостей. Здесь я совсем недавно, но ощущаю себя дома, как нигде! Я не знаю, как это объяснить; да и нет у меня желания объяснять. Это так, и точка.

– Твою семью можно понять. Их печалит мысль, что ты не вернешься.

– Конечно, я их понимаю. И хотя кабины тахион-связи всего лишь полумера, они позволяют поддерживать близкую связь. К тому же кто знает, вдруг Юс’суру удастся, как он надеется, обучить «новых Предков», тогда не исключено, что между двумя нашими планетами откроются новые пути сообщения.

Танкред имел в виду мгновенное перемещение. На сегодняшний день официально только три человека имели возможность испытать его на себе. Танкред, Урбан Девятый и Петр Пустынник – ой, извините, Павел Седьмой. Потом пришлось объяснять тем, кто кинулся с вопросами, что невозможно всех переправить таким способом на Землю. Разумеется, не в силах единственного Предка, тем более столь старого и слабого, как Юс’сур, перенести тысячи человек ни в одну сторону, ни в другую. К тому же он не один участвовал в этом процессе. Никто не знал, как отреагирует Нод, если обращаться к нему слишком часто. Следовало дать ему время узнать атамидов и людей, а также изучить пределы собственных возможностей. В результате было решено, что раз нельзя перенести всех, то не будет перенесен никто. И без всяких исключений.

Ну, если быть совсем честным, то одно исключение все-таки имело место.

Ниса, сестра Танкреда, испытала настоящий шок, узнав, что он не вернется. После смерти отца она теперь теряла и брата: пусть даже Танкред не исключал, что когда-нибудь навестит родных на Земле, такой шанс представится ему не раньше чем лет через десять, и то в лучшем случае. А поскольку чувства, связывающие Танкреда и Нису, были, на мой взгляд, одними из самых сильных, какие только могут существовать между братом и сестрой, то экс-лейтенант тоже был очень удручен.

А потому, изменив своим принципам безупречной порядочности, которые на протяжении всей жизни не позволяли ему воспользоваться ни малейшей поблажкой, Танкред смирился и попросил Юс’сура перенести Нису на Акию. Предок сразу согласился; после всего, что Танкред сделал для атамидов, он был ему обязан как минимум этим.

Молодая женщина пробыла с нами три недели. Чтобы сохранить этот факт в секрете – не хватало только, чтобы распространился слух, будто Юс’сур кому-то потакает, – она оставалась у нас в пещерах, ни разу не появившись в Новом Иерусалиме.

К моему большому удивлению и к неменьшему сюрпризу для брата, Нису совершенно не смутила ни окружающая обстановка, столь отличная от Земли, ни даже встреча с атамидами. Едва прошли первые мгновения естественной опаски, она прекрасно приспособилась к беседам с Тан’хемом, который, очень плохо владея человеческим языком, практически изъяснялся только мысленно. Однако, узнав молодую женщину получше, я быстро понял, что она ни в чем не соответствует архетипу манерной аристократки, – скорее, мы имели дело с личностью простой и прямой, открытой по отношению к людям и полной интереса к миру.

Кстати, на протяжении трех недель, что она провела здесь, Ниса очень заинтересовалась Льето, которого с первой же их встречи потрясло, что столь высокородная женщина удостаивает его хоть словом. Постепенно эта парочка стала проводить вместе все больше времени, так что Танкред, которого очень забавляла сложившаяся ситуация, в конце концов поставил им на вид, что, вообще-то, он полагал, будто Ниса навещает его.

В отличие от Льето, Танкред был нимало не удивлен тем, что сестру мог привлечь мужчина вроде его друга. Он знал, что она никогда не придавала значения социальному положению, чем, кстати, часто навлекала на себя недовольство отца, когда тот был еще жив. К тому же теперь, когда ультраконсервативный режим старого папы разлетелся вдребезги, во многих областях правила смягчились, и не исключено, что в ближайшем будущем отношения такого рода не вызовут нареканий и их не придется держать в тайне.

Танкред радовался этому неожиданному последствию «визита» сестры. Я даже думаю, он втайне надеялся, что эта связь окажется достаточно прочной, чтобы перерасти в союз, и вся его семья переберется на Акию в одну из будущих человеческих коммун.

Но я заглядываю слишком далеко, до этого еще жить и жить.

– Льето передумал, – вдруг сказал Танкред.

Поскольку мы уже некоторое время молчали, звук его голоса заставил меня вздрогнуть.

– Теперь он желает улететь на «Святом Михаиле».

Его мысли двигались по тому же пути, что и мои.

– Он хочет воссоединиться с ней, – улыбнулся я. – Что ж непонятного.

Танкред задумчиво кивнул.

– Это лучшее, что могло случиться с сестрой. Учитывая их разницу и в происхождении, и в возрасте, общество, конечно, устроит им веселую жизнь, но я думаю, они смогут быть счастливы.

– Погоди, дадим им время лучше узнать друг друга, – вернул я его на землю. – В конце концов, у них и было-то три недели на все про все.

– Вот только с тех пор Льето не вылезает из кабины тахион-связи! Полное впечатление, что он там поселился!

Я расхохотался. Как здорово было видеть, что Танкред снова шутит.

На его лице лежала печать перенесенных испытаний, а в черных волосах появились серебристые пряди, и все равно в этот момент мне подумалось, что все худшее уже позади. Он наконец оживал.

– Я рад за тебя, – неожиданно для самого себя сказал я, глядя на друга. – Кажется, ты перевернул страницу, порвал с прошлым.

Он ответил мне одобрительным взглядом, потом откинулся назад, прислонившись спиной к единственному сундуку, где хранил свои вещи.

– Думаю, это случилось, когда я пошел повидать Роберта де Монтгомери в его камере.

– А я и не знал, что ты нанес ему визит, – вздернув брови, заметил я.

– Я, вообще-то, не собирался, это получилось почти случайно, – сказал Танкред, не отводя глаз от потухающих углей в очаге. – Однажды, оказавшись недалеко от штрафных казарм, я вдруг поддался внезапному порыву и зашел. Наверное, мне хотелось свести счеты – думаю, меня привело в тюрьму что-то вроде нездорового желания насладиться его падением. По иронии судьбы он оказался в той же камере, где я ждал трибунала. В той же, куда он, еще не будучи претором, нанес мне визит прямо перед судом. Когда я подошел к стеклянной перегородке, он лежал на скамье; спутанные волосы, плохо выбрит, мятая одежда. Мне сразу стало стыдно. Тот, кого я пришел обвинять, был лишь бледной тенью самого себя. Мой злейший враг, который так остервенело добивался разорения моей семьи, был уничтожен. От него ничего не осталось. Его падение с вершин власти оказалось столь сокрушительным, столь безжалостным, что этот человек, некогда высокомерный и наглый, на свой манер даже яркий, теперь превратился в пустую оболочку.

Меня не удивило то, что рассказывал Танкред. Я всегда считал, что в конечном счете власть сводится всего лишь к своим атрибутам. Стоит их отнять, и даже самый могущественный человек в мире снова становится обычным бедолагой.

– И что он сделал, когда увидел тебя?

– Я зашел совершенно бесшумно и долго разглядывал его, прежде чем он меня заметил. Но в конце концов он почувствовал мое присутствие, потому что внезапно поднял голову. Увидев меня, он вскочил с живостью, которой я от него в тот момент не ожидал. Он выпятил грудь, глаза загорелись, он вперил в меня взгляд, как когда-то, в жалкой попытке заставить меня опустить глаза. А я, пришедший, чтобы все ему выложить, выплеснуть прямо в лицо всю злость, которую вызывали во мне люди вроде него, и подвести черту под нашей общей с этой презренной личностью историей, – я не мог выдавить ни слова. Увидев его таким – одиноким, униженным, конченым – я испытал глубокую жалость. Человека, которого я ненавидел, более не существовало; мне нечего было там делать. Я ушел, как пришел, не сказав ни слова.

Танкред на мгновение умолк. Огонь догорал, я различал только контуры лица моего друга.

– Прежде чем коридор с камерами остался позади, я услышал, как он разрыдался. Думаю, жалость, которую он прочел на моем лице, была для него мучительней удара кинжалом. Она послужила окончательным подтверждением его полного поражения. Наверное, он предпочел бы, чтобы мы с ним сцепились, дали волю гневу и ярость снова подпитала бы нашу связь. Но на человека, который все потерял, не нападают. И он это прекрасно понял.

Я медленно кивнул.

– Конечно, искоренить все зло в мире никогда не удастся, но то, что Роберт де Монтгомери окончательно сошел с круга, уже чертовский шаг вперед!

– Что касается меня, это посещение обозначило конец пройденного пути, вот что главное. Я покончил с Робертом де Монтгомери, как покончил практически со всем, что относится к моей прошлой жизни.

– Никакой армии, никакой иерархии, никакой абсурдной дисциплины, никаких приказов…

– Да, но и намного больше того. Сейчас мне надо придать новый смысл своему существованию. Я больше не желаю знать чудовищного – но такого реального – упоения боем и войной. Передо мной открывается новая дорога, совершенно неизведанная и полная неожиданностей. Мой горизонт расширился, и кто знает, какие загадки ждут меня на этой планете?

Продолжая говорить, Танкред встал на колени перед очагом и подул, надеясь оживить огонь. Напрасный труд.

– Я все еще страдаю из-за смерти Клоринды, – сказал он, повернувшись ко мне лицом; в сумерках в его глазах отражались умирающие угли. – Я страдаю от этого каждый день, каждый час, каждую минуту. И все же я знаю, что в конце концов обрету покой, пусть мне неизвестно, через сколько времени это случится.

Я удивился, что он проявляет такую отстраненность. Не уверен, что в подобных обстоятельствах сам я оказался бы на это способен. Не вставая с колен, он придвинулся ко мне.

– В последние ночи со мной произошло нечто необычайное. Я видел ее во сне!

– Но… – осторожно начал я. – Не вижу ничего удивительного…

– Это был не простой сон, нет. Нечто совсем другое. Намного сильнее, почти как если бы она действительно пришла ко мне.

Он сокрушенно покачал головой.

– Конечно, это звучит глупо. Сон есть сон, и все тут. Но я невольно вспоминаю слова Юс’сура. Никогда не теряй надежду…

Я не понимал, куда он клонит.

– Что ты хочешь сказать?

– Не знаю. Может, эта Долина-хранящих-камней действительно какое-то особое место? Может, она не просто кладбище чуть священнее других?

Я всегда настороженно относился к концепциям, в которых чувствовался некоторый перебор с мистикой. Однако в данный момент мой друг, кажется, и впрямь верил, что там произошло нечто необычайное, и я ни в коем случае не хотел выказывать бессмысленный скептицизм. В конце концов, нам предстояло еще многое узнать о мире атамидов.

– Я не знаю, как описать это и не выглядеть пустым фантазером. И я знаю, что ты сейчас так и думаешь…

– Нет-нет, ничего подобного…

– Брось, посмотрел бы ты на себя, я же тебя знаю, и не вздумай отнекиваться! И все равно, поверь, она была там. Мы не разговаривали, вообще никак не общались, но она там была. Проснувшись, я почувствовал себя лучше. Лучше, чем чувствовал себя очень долгое время. Как будто с меня сняли огромный груз.

– Только это и важно. Что бы ни произошло в той долине, самое главное – что ты ожил.

– Ты прав. Теперь я чувствую, что могу быть счастлив.

Я долго еще буду вспоминать эти слова – за их внешней простотой скрывалась глубокая истина. Слишком много людей, и, не исключено, я сам в их числе, ждут, что счастье само свалится на них, и даже не думают искать его. А я вот искренне убежден, что если не решить, что можешь быть счастлив, то мало шансов когда-либо им стать. Я медленно поднялся. Хрустнули мои суставы.

– Уже поздно, Танкред. Дам тебе отдохнуть, я же знаю, что вы уходите на рассвете.

Он тоже встал.

– Мы столько всего наслушались о прощаниях, верно? – немного скованно улыбнулся он. – А когда приходит время, не знаешь, как взяться за дело.

Я хотел ответить, но почувствовал, что у меня сжалось горло. Ни слова не выдавить. Тогда я взял его за руки, сохраняя неловкую дистанцию, но он высвободился и просто прижал меня к себе. Прижал крепко, без той сдержанности, которой прикрываются мужчины в таких случаях. На секунду я замер от удивления, потом ответил таким же крепким объятием. Учитывая разницу в росте, я подумал, что наверняка выгляжу смешно, как маленький ребенок, которого приласкал отец, и в обычной ситуации этой мысли было бы достаточно, чтобы испортить момент. Но сейчас, обнимая настоящего друга, я испытал лишь искреннюю радость.

– Я пережил тяжелые времена, – хриплым от волнения голосом проговорил Танкред, – но я счастлив, что прошел через них вместе с тобой. Хочу, чтобы ты знал: я очень горд быть твоим другом.

Прозвучало немного чересчур торжественно. Как я уже заметил, он всегда был неуклюж. Однако ему по крайней мере удалось сказать хоть что-то, а вот я безнадежно онемел. Танкред умудрился найти человека, еще более неловкого в области человеческого общения, чем он сам. Он отпустил меня и отступил в сторону, открыв фетровый полог выхода. Не знаю, позволил ли ему сумрак увидеть мои слезы.

– И последнее, – бросил он мне вслед, когда я уже выходил. – Моя роль в этой истории часто выводила меня на авансцену. Для многих я тот, кто восстал и сказал «нет», тот, кто поставил НХИ на колени.

Он выдержал паузу.

– Но в конечном счете двигателем всего этого был ты. Без тебя, Альберик, ничего бы не было.

Я в последний раз покачал головой и ушел в ночь.

Пробираясь между внушительными каменными глыбами, очертания которых едва вырисовывались в слабом свете моего фонарика, я уже дошел до последней части дороги, ведущей от атамидской стоянки к пещерам, когда вокруг меня начали медленно скапливаться зеленые фосфоресцирующие, светящиеся точки. Мало-помалу их свет стал набирать силу, и через минуту я понял, что на моем пути возникло облако «светлячков центаврийских». Их часто видят рядом с пещерами, но никогда в столь поздний час.

Наша прощальная встреча здорово выбила меня из колеи. Но хоть я и не знаю, когда вновь увижу Танкреда и увижу ли вообще, я чувствую себя счастливым. Выходит, метавоин не единственный, кто завершил часть пути. Налетает порыв ветра, и светлячки исчезают, унесенные дуновением вихря. Холодный воздух пробирает до костей даже сквозь одежду, и я покрываюсь гусиной кожей, но мне все равно. Этот момент бесценен, и понижение температуры на несколько градусов не помешает мне прочувствовать его в полной мере. Потому что я знаю: едва я вернусь в пещеры, едва символически переступлю порог нашего каменного убежища, как для меня начнется новая жизнь. Через несколько месяцев я поднимусь на борт «Святого Михаила» и пущусь в столь ожидаемое обратное путешествие, в конце которого я наконец снова увижу Гийеметту и папу. И эту новую историю мы будем писать вдвоем – вместе с Клотильдой. Как же мне не терпится познакомить ее со своей семьей! Но сейчас мне остается пройти несколько сот метров до пункта назначения, и я решительно настроен не спешить.

Звездный свод простирается от края до края горизонта, рассыпая тысячи своих мерцающих светил, крошечную видимую долю галактики, в которой их миллиарды. В скольких из них есть пригодные для жизни планеты? А среди этих планет на скольких зародились цивилизации? Разумеется, я этого никогда не узнаю. И все же, глядя на них, я с особой силой ощущаю свою принадлежность к этой Вселенной. Те неизвестные цивилизации – наши сестры, как атамиды – наши братья. Нам потребовалась межзвездная война, чтобы это осознать, но по крайней мере мы поняли.

При мысли о невероятной цепочке случайных событий, которая привела меня сюда, я внезапно ощущаю легкое головокружение. Конечно, нет ничего более бессмысленного, чем представлять себе, как малейшее изменение в череде эпизодов дало бы совершенно иной результат; тем не менее я невольно прикидываю, что, если бы Юс’суру не удалось через всю бездну пространства выйти на человека вроде Танкреда, чтобы «подтолкнуть» его совершить исключительные поступки, о которых мы теперь знаем, человечество продолжило бы самую отвратительную бойню в своей истории. А что сказать о встрече с Льето, не будь которой Танкред, вполне возможно, погиб бы в тренировочном куполе, раздавленный стволом дерева? Или же что случилось бы, не познакомься я с Танкредом на процессе Косола? Или если бы он не сумел убедить меня увидеться с ним еще раз? И так далее…

Само собой, эта иллюзия ведущего к неизбежному финалу идеального сцепления фактов всегда приходит, когда ты уже находишься на другом конце цепочки. Если бы по пути что-то пошло не так, меня, скорее всего, не было бы здесь, чтобы обо всем рассказать, а значит, если я здесь, то все прошло как надо. Пустое рассуждение. Но все равно, как завораживающе интересно представлять себе то невероятное стечение мелких деталей, которое способствовало осуществлению необычайной судьбы. Если бы я просто сбежал от насильственной мобилизации, то не стал бы спусковым крючком, пробудившим сомнения Танкреда, ни тем, у кого он нашел приют после своего дезертирства и кто дал ему возможность довести до победного конца его головокружительный план по объединению с атамидами.

Подумать только, что все это произошло благодаря странному типу, с которым я столкнулся в грязных закоулках бидонвиля на окраине Эврё в тот момент, когда собирался встретиться с рекомендованным мне проводником через границу. После мучительной внутренней борьбы, когда я долго взвешивал все за и против дезертирства, мое отвращение ко всему военному в конце концов толкнуло меня на попытку перебраться в Африку в надежде избежать мобилизации. Но цена этого мятежа не ограничивалась левой кредиткой, которую я прятал под подкладкой своего пальто. Нет, эта цена была куда выше. Я отказывался от своей учебы, а главное – от своей семьи. Но, несмотря ни на что, я все-таки нашел себе кучу оправданий, чтобы перейти к действию. И если бы тот незнакомец, умудрившийся с первого взгляда определить, зачем я туда явился, не задал мне один-единственный вопрос: «Вы уже спрашивали себя, в чем смысл вашей жизни?» – я бы, скорее всего, зашел к проводнику, чтобы…

Я вдруг замираю на тропе, пораженный внезапным открытием. В это мгновение до меня доходит, почему тот человек произвел на меня такое странное впечатление, он ведь… Ну да, тогда эта деталь ускользнула от меня, и я решил, что просто не рассмотрел, однако сейчас я уверен. Незнакомец показался мне столь необычным, потому что говорил со мной, не двигая губами!

Он говорил со мной мысленно.

– Юс’сур… Чертов старый разбойник…

У меня на губах расплывается широкая улыбка, я засовываю руки поглубже в карманы. Потом, насвистывая, снова пускаюсь в путь по ночной дороге, легким шагом двигаясь навстречу своему будущему.

Конец

Примечание автора

Хотя разворачивающаяся в будущем история неизбежно является плодом воображения, она опирается также и на прошлое. В описании грядущего мира, вернувшегося к феодализму, мира Dominium Mundi, в основном заимствованы черты, характерные для средневековой Европы. Как мог заметить самый внимательный читатель, прообразами некоторых персонажей были исторические фигуры, прославившиеся в одиннадцатом веке, во времена Первого крестового похода. Однако, если описание характеров некоторых из них естественным образом опиралось на мифы, приписываемые им нашим коллективным подсознанием, другие, напротив, не имеют ничего общего со своими знаменитыми реальными прототипами. Поэтому мне показалось важным уточнить, что данный роман никоим образом не является футуристическим переносом Первого крестового похода и его главных действующих лиц. Скорее, он представляет собой личное прочтение истории, основанное на том очевидном и довольно прискорбном факте, что история неутомимо повторяется, в том числе – и особенно – в своих самых негативных аспектах.

Вместе с тем некоторые элементы этого романа были навеяны знаменитой (во всяком случае, в Италии, во Франции немного меньше) эпической поэмой «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо. Это созданное в шестнадцатом веке произведение талантливо, но, похоже, с массой исторических неточностей повествует о первом крестовом походе, по примеру того, как Гомер обессмертил Троянскую войну, создав свою «Илиаду». Главенствующая роль Танкреда Тарентского в «Dominium Mundi» является прямым откликом на эту поэму.

Благодарности

На протяжении долгого десятилетия, ушедшего на создание этого романа, многие люди в разной степени оказывали мне помощь.

Первой была моя мать, Колетта Баранже, доктор филологических наук, чья настойчивость и непреклонность позволили мне поднять общий качественный уровень моей скромной прозы. Без нее и того упорства, которое она проявила, устраняя мои лингвистические просчеты, роман не стал бы тем, что он есть. Если у него имеются недостатки, то исключительно в силу моих собственных промахов.

Вторыми идут моя жена и мой сын, Софи Альна и Эллиот Баранже, которым хватило терпения дать мне возможность натюкать туманный текст на ноутбуке в выходные или в отпуске, значительно сократив при этом время на прогулки, игры в прятки или строительство шалашей, в чем мне положено было принимать более активное участие. Обещаю наверстать!

Третье место у моих читателей-рецензентов: это Сильвера Шано и Изабель Лаланд, которые, впервые прочитав первую половину романа, согласились перечитать его целиком, когда написание было завершено, несколько лет спустя; Бенуа Стордёр, неутомимый пожиратель романов, который прочел толстенную рукопись с рекордной скоростью; Анн-Мари Альна и Жан-Жак Альна, Кристоф Брюссо, Режина Фуэн; и, конечно же, Колетта Баранже и Софи Альна. Отдельно должен упомянуть Паоло Паранта за сверку нескольких фраз на итальянском.

Четвертое место занимают члены команды «Критик», а именно Симон Пинель со всем его энтузиазмом, который он выказал после прочтения первых же страниц рукописи, и Ксавье Долло, который, не дрогнув, приступил к восхождению на Эверест, коим является издательское перечитывание текста в два с половиной миллиона знаков.

Примечания

1

Каппа Магна, или Плувиал (ит. pluviale, cappa, mantus от лат. pluvia – дождь), – элемент литургического облачения католического священнослужителя: полукруглый плащ без рукавов, закрывается спереди пряжкой.

2

Багги – небольшой легковой автомобиль высокой проходимости для езды по бездорожью. Впервые багги появились в 1950-е годы в США. Для изготовления первых багги обычно использовались вышедшие из употребления автомобили «фольксваген-жук». От уменьшительной формы американского названия «жук» и произошло название «buggy», то есть «жучок».

3

Пандемониум – в мифологии собрание злых духов царства сатаны; в поэме Джона Мильтона «Потерянный рай» – столица ада.

4

Меч-бастард – полутораручный меч (можно держать и одной, и двумя руками). Получил широкое распространение у рыцарей в XIV и XV веках в силу его удобства в бою.

5

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

6

Звезда – базовая топология компьютерной сети, в которой все компьютеры сети присоединены к центральному узлу.

7

Острова Питкэрн – единственная заморская территория Великобритании в Тихом океане. Включает в себя пять островов, один из которых обитаем. Острова известны в основном благодаря тому, что их первоначальные поселенцы были мятежниками с британского корабля «Баунти».

8

2-е послание Коринфянам, гл. 10: 4.

9

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

10

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

11

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

12

Ладно (ит.).

13

Убить разведчика (ит.).

14

Никчемны (ит.).

15

Для нас (ит.).

16

Самый лучший, верх искусства (лат.).

17

dirSat (от фр. directe satellite – прямая спутниковая) – прямая спутниковая связь. Прибор спутникового наведения и контроля.

18

ИЛС – индикатор на лобовом стекле.

19

Средокрестие – центральная часть храма, пространство, образующееся от пересечения нефа и трансепта либо от двух равноконечных нефов.

20

Планарный – относящийся к плоскости.

21

С точки зрения желательного (необходимого) закона (лат.).

22

Экзегеза — раздел богословия, в котором истолковываются библейские тексты.

23

В последний момент (лат.).

24

Атермический — нетеплопроводный.

25

Вернон – небольшой французский город, в департаменте Эр, в регионе Верхняя Нормандия.

26

НВ девять – очевидно, сокращение от Temps Présent (фр.) – Настоящее Время. Название новостного канала.

27

«Городу (Риму) и миру» (формула торжественного папского благословения) (лат.).

28

На месте (лат.).

29

Чоку-цуки – прямой удар в карате.

30

Ката – последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником или группой противников. Является квинтэссенцией техники конкретного стиля боевых искусств.

31

Гьяку цуки – один из «традиционных» ударов в карате, отличается скоростью и силой.

32

Фактически, на деле (лат.). Обычно противопоставляется de jure – по праву, юридически.

33

Missa Solemnis Pontificalis – Понтификальная торжественная месса (лат.).

34

ЭЭГ – электроэнцефалограмма – вид обследования головного мозга, позволяющий определить его электрическую активность.

35

Торкавато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

36

Здесь: мама дорогая! (ит.)

37

Наоборот (ит.).

38

Митоз – непрямое деление клетки, при котором дочерние клетки генетически идентичны материнской.

39

В полном виде, без сокращений (лат.).

40

Изотермический — сохраняющий одинаковую температуру.

41

QED – quod erat demonstrandum (лат.) – что и требовалось доказать.

42

Аллювиальные равнины – равнины, которые в процессе речной деятельности образуются с помощью отложений речных вод и наносами.

43

Прелат – титул, присваиваемый в Католической и Англиканской церкви лицам, занимающим высшие должности.

44

Цитата из поэмы «Потерянный рай» Джона Мильтона (перевод Аркадия Штейнберга).

45

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

46

Что здесь происходит? (ит.)

47

Но… (ит.)

48

ПЗУ — Постоянное запоминающее устройство – энергонезависимая память, используется для хранения массива неизменяемых данных.

49

Армагеддон – упоминаемое в «Апокалипсисе» место последней битвы сил добра с силами зла в конце времен.

50

Полоса пропускания – диапазон частот, в пределах которого амплитудно-частотная характеристика (АЧХ) устройства достаточно равномерна для того, чтобы обеспечить передачу сигнала без существенного искажения его формы.

51

Просто волшебство какое-то! (ит.)

52

Наружность обманчива (лат.).

53

Навязчиво, до тошноты (лат.).

54

Чинквеченто (ит.) – итальянское обозначение XVI века. Историки искусства подразделяют его на Высокое Возрождение и Позднее Возрождение.

55

Торквато Тассо. Освобожденный Иерусалим.

56

Антипапа – термин, которым в Католической церкви принято именовать человека, незаконно носившего звание папы.

57

Терминатор — линия раздела освещенной и неосвещенной частей диска планеты.

58

Псалом Давида 129.

59

Здесь: в конечном счете (лат.).

Content

Франсуа Баранже
Dominium Mundi. Спаситель мира

Dominium Mundi. Спаситель мира

Часть третья

Часть четвертая

Эпилог

Примечание автора

Благодарности

Примечания