Энди Дэвидсон

Дочь лодочника

Andy Davidson

The Boatman’s Daughter

© 2020 by Andy Davidson

© А. Агеев, перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Маме и папе

…все прошлое – пролог[1].

«Буря»

Сейчас, Мышка, я поведаю тебе правду. Пускай мой голос донесет эти слова до глубины твоей души. Прежде чем сядет солнце, я поведаю тебе тайны, что ты так желала узнать. Ведь я тоже когда-то была девочкой и, как и ты, познала такие великие печали, что нет слов, чтобы их описать.

I. В некотором царстве, в некотором государстве

Уже перевалило за полночь, когда лодочник с дочерью забрали ведьму из Воскресного дома и вернулись к реке. Старуха Искра сидела на средней банке плоскодонки в головном платке и мешковатых мужских штанах. Последние отсырели от крови, однако ее железный запах терялся в ночном благоухании жимолости, которая заполоняла берега Проспера. На коленях у старухи – глубокая хлебная миска с сухими веточками эвкалипта и комьями красной земли, рассыпанными вокруг неподвижной фигурки, прикрытой белой наволочкой. Наволочка, как и старухина одежда, была в красных пятнах.

Они свернули с реки в устье байу, и вскоре их окружила густая стена ночи. Раздавались уханье совы, крики лягушки-быка, влажное хлюпанье бобра в тростнике. Миранда Крабтри сидела лицом к ветру, подсвечивая Хираму путь прожектором, закрепленным на носу лодки. Свет падал на смыкающиеся над ними ветви, на кипарисы, скребущие вдоль корпуса плоскодонки, будто костлявые пальцы. На висящих на деревьях пауков и их сверкающие серебром паутины. На щитомордника[2], взбалтывающего мелководье. Миранда выставила руки, чтобы защитить лицо от веток, вспоминая Алису в кроличьей норе, которая открывала дверцу за дверцей, снова и снова, пока каждая последующая оказывалась меньше предыдущей.

– Толкай вперед! – крикнула старая ведьма.

Ветки скрежетали по металлу, когда они проталкивались дальше. Лодочник отламывал мертвые кипарисовые ветви, пока лодка не выскользнула на широкую гладь озера. Здесь Хирам заглушил двигатель, и на лягушку, сверчка и сову опустилась сверхъестественная тишина, будто их лодка каким-то образом проникла в потаенный, священный храм ночи.

На западе в небесной клетке раскатывались пурпурные безгромные молнии.

В воде виднелись жутковатые искривленные ветви, поваленные ветром. Они торчали над поверхностью, словно гробы, качающиеся в затопленных могилах.

– Что это за место? – спросила Миранда, водя прожектором по сторонам.

Но ей никто не ответил.

Впереди широкий илистый берег тянулся вдоль высокой густой рощицы, и когда лодка остановилась, уткнувшись носом в ил, старая ведьма встала, хрустнув костьми, перешагнула через борт и побрела по дорожке света с миской в руках. От нее падала длинная тень.

Хирам взял из-за сиденья на корме дробовик и фонарик. Миранда знала, что эта двустволка принадлежала ее деду и была единственным стрелковым оружием, которым когда-либо владел Хирам. Она никогда не видела, чтобы он из него стрелял. Крабтри охотились из лука. Так было всегда.

– Она хочет, чтобы я пошел с ней, – сказал он. – Ты оставайся здесь.

– Но…

Он выступил из лодки в грязь и прошагал к носу. Тогда Миранда увидела его лицо в свете прожектора. Вытянутое и узкое, с первой сединой на висках, оно казалось глубоко пронизанным печалью. В воздухе между отцом и дочерью кружили капельки влаги.

– Оставайся тут, – сказал он. – Свет будет нашим маяком.

Он взял ее за подбородок и, проведя костяшками пальцев по щеке, сказал, что любит ее. Миранду это напугало, потому что подобные слова Хирам Крабтри произносил нечасто. Они ошеломили ее, точно заклинание от чего-то, какого-нибудь зла, которое ей только предстояло постичь. Он поцеловал ей тыльную сторону ладони, коснувшись нежной кожи шершавой бородой. И сказал, что вернется. Пообещал ей.

– Не гаси свет, – сказал он, после чего оставил ее, последовав за согбенной фигурой ведьмы среди деревьев. Их глубокие следы заполнялись водой, будто сама земля решила их стереть.

Весенняя ночь затихла, слышалось лишь отдаленное ворчание надвигающейся бури, еще с сумерек грозившей черными облаками, которые, будто флотилия военных кораблей, готовились обстрелять землю огнем, водой, ветром и льдом.

Несколькими часами ранее, когда Хирам разбудил Миранду, ей снилось, как она, пробираясь через лес, набрела на тропу, и та привела ее на поляну, которая поднималась к вершине холма, заросшего кудзу[3]; белые цветочки сияли в лунном свете. В руках у нее был черный сомик, скользкий и мертвый; она вытащила его из байу. На холме стояла ведьмина лачуга на сваях, одно окно горело желтым пламенем. Миранда прошла по извилистой тропинке, покрытой красной глиной, взобралась по широким дощатым ступеням на крыльцо и шагнула в дом, где ждала старая ведьма. Девочка бросила рыбу старухе в миску, и ведьма, вынув из передника филейный нож, рассекла сомье брюхо. Миранда поддела большими пальцами рыбьи жабры, подняла, и внутренности вывалились лиловой кучей. Старая ведьма бросила кишки в чугунную печь, где те зашипели и полопались на огне, а мертвая рыба затрепетала у Миранды в руках, ожила и закричала. Она кричала детским голосом.

В этот момент Хирам потряс девочку за плечо.

Она ждала на плоскодонке. Сидела, обхватив подбородок пальцами, точно так же, как чуть ранее вечером, когда ждала на крыльце Воскресного дома. Они забрали ведьму из ее лачуги в байу, а оттуда поднялись по реке к этому неприятному, брошенному пасторскому дому.

Парадная дверь была открыта, через нее врывался прохладный порывистый ветер. Прошлогодние листья метались по доскам, будто гигантские рыжие тараканы, пока внутри, за закрытой дверью спальни ведьма занималась своим древним ремеслом. Через гравийную дорожку от дома, в голом, вспученном корнями дворе перед низеньким «домом-ружьем»[4] стоял Хирам и тихонько беседовал с мужчиной ростом не более пяти футов. Последний внимательно слушал, опустив голову и не вынимая руки из карманов. В окнах остальных пяти лачуг, располагавшихся под деревьями, горел свет, и несколько мужчин тревожно курили между своими дощатыми жилищами, стоя едва за пределами света оголенных крылечных фонарей. Миранде они виделись просто расплывчатыми фигурами.

Из пасторского дома донесся крик – каждая душа, что его слышала, тотчас замерла.

Затем еще один – вопль дикого создания, которое вырвалось на свободу и скрылось в темноте.

Хирам с карликом проскочили мимо Миранды в прихожую, но тут же, ошеломленные, застыли у подножия лестницы. Миранда протолкнулась между ними и увидела старика в черных брюках и окровавленной белой рубашке. Он неуклюже проковылял из спальни, чтобы сесть на верхней ступеньке лестницы, точно разбитая игрушка. В руках он сжимал какой-то предмет – какой именно, Миранда не видела, – а предплечья его были красными до самых манжет, которые он закатал по локоть. Миранда почувствовала отцовскую руку на плече, а когда подняла на него глаза, то увидела, что лицо Хирама стало белым как мел. Карлик справа от нее выглядел сильным и крепким, но и на его лице она заметила ужас.

Ведьма степенно вышла из спальни с миской в руках. Прошла мимо старика на лестнице, который не отрывал взгляда от далекой точки, на которой, казалось, было сосредоточено все его внимание.

С его потертых классических туфель на доски стекала кровь.

Хирам подтолкнул Миранду к входной двери, и она заметила в гостиной на первом этаже мужчину, сидевшего на антикварном диване. Молодой, подтянутый, симпатичный, он сжимал в полных губах зажженную сигарету, а в руке – стакан с янтарной жидкостью. Также при нем был пистолет и жетон.

Когда Миранда проскакивала мимо, он подмигнул ей васильково-голубым глазом.

В плоскодонке. Она тихо ждала, ковыряя струпья на голой коленке.

Прогремел гром, на этот раз ближе.

Прямо впереди из деревьев на луч прожектора вышел белый журавль. Стоя в жиже, он будто бы сиял потусторонним светом посреди болотной черноты. Миранда смотрела на него, он – на нее. Луч словно связывал их миры – Миранды и этого журавля. Она ощутила сверхъестественный трепет, мурашки забегали у нее по рукам.

Из-за деревьев донесся медленный раскатистый грохот, и это был не гром. Журавль поспешил скрыться во мраке.

Вода в отпечатках ботинок Хирама зарябила, и Миранда ощутила, как всколыхнулась алюминиевая лодка.

Верхушки деревьев закачались вдалеке, хотя воздух был тяжел и неподвижен.

Сердце Миранды колотилось в груди.

Из глубины леса донесся выстрел – он буквально расколол ночь надвое.

За ним последовал еще один, громкий, раскатистый, точно из пушки.

Миранда, ахнув, спрыгнула с лодки. Жижа потянула ее вниз, но она вырвалась и ринулась к деревьям, забыв, что свет прожектора на носу не достает дальше. В лесу же тьма окутала и зажала ее в своих ладонях. Девочка остановилась.

Позвала Хирама. Прислушалась.

Позвала еще раз.

Миранда побежала. Сердце у нее колотилось, кровь бурлила, а берег и прожектор остались за спиной.

Молнии сверкали с короткими интервалами, озаряя деревья, будто днем.

Миранда бежала, выкрикивая имя Хирама, пока ее голос не превратился в грубый, сиплый хрип. Она врезалась в дерево, отскочила, стукнулась о другое и встала, затем оперлась о шершавую кору и перевела дух.

Снова мелькнула молния, и в этой отрывистой вспышке показался уклон к лабиринту пальм, окутанному клочьями тумана. За лабиринтом путаной, непроходимой стеной вздымался подлесок: колючие лозы, туго сплетенные, точно птичье гнездо.

И в глубине этого гнезда, словно нить, по которой Миранда проследовала от лодки, слабо светился оранжевый луч фонаря. Совсем неподвижный, он стелился по земле. Почти поглощенный тьмой.

Миранда, пошатываясь, вошла в лабиринт пальм. Травинки царапали ее обнаженные руки и ноги. На щеках она ощутила нити пауков-кругопрядов; паутина окутывала ее, растягиваясь, будто сама природа одевала ее в себя, желая подготовить к тайному ритуалу. Когда до пальмовых листьев осталось совсем немного, она опустилась на четвереньки и поползла по влажной земле, а свет впереди засиял ярче и ближе. Вскоре Миранда наконец достигла подлеска и увидела, что сквозь него ведет тоннель, достаточно большой, чтобы по нему пробрался кабан – или маленькая девочка. Она прижалась животом к земле и поползла через густой клубок, осознавая, какие звуки издает – первобытное кряхтение, от которого ей чудилось, будто она сейчас извергнет из себя внутренности и там, в липких розовых складках желудка, окажется груда камней – источник этого кряхтенья. Наконец она вышла в месте, где в зарослях мха и бледных мясистых поганок валялся фонарик Хирама.

– Папочка, – промолвила она, задыхаясь. – Папочка.

По стеклу линзы и синему пластиковому корпусу ползали букашки.

Вся в крошечных порезах, в грязи, паучьем шелке и раздавленных останках кругопряда с зеленым брюшком, застрявшими в темных волосах, будто заколка, Миранда подняла фонарик и встала на ноги. Снова позвала Хирама, скользнув лучом по голым бледным деревьям, которые торчали, как вонзенные в землю здоровенные копья. Пучки болотного тростника вздымались из черных лужиц, блестевших на свету, точно масло. А между ними тянулись узкие, поросшие мхом полосы земли.

Миранда осторожно обошла одну из лужиц, которая переходила в мощный черный ручей. Мох вдоль берега украшали бурые поганки и странные звездовидные растения, подобных которым она никогда не видела за все свои поездки на охоту, рыбалку и расстановку ловушек с Хирамом. Из воды ручья выпирали почерневшие палки и обломки коры, а в самом широком и глубоком его месте свет фонарика выхватил что-то крупное и наполовину погруженное в воду. С бурыми в крапинку перьями – сову.

Ручей расширялся в нечто наподобие рва, окружавшего широкую поляну, и в центре ее находилось существо – Миранда увидела его во вспышке молнии. Огромную темную фигуру, укрытую в тумане. Присмотревшись, девочка различила то, что показалось ей головой, двумя огромными рогами и длинными ободранными конечностями, которые оканчивались скрюченными пальцами. Она едва не вскрикнула и даже на шаг отпрянула. А потом поняла, в следующей стремительной вспышке, что это был лишь выступ скалы, на чьей вершине росло дерево – толстое, искривленное и мертвое, со стволом, который накренился под таким углом, что ему надлежало бы свалиться с обрыва в грязь.

Через ров, окружавший скалу, было перекинуто очищенное от коры бревно. Миранда прошла по нему, стараясь сохранять равновесие. Ее юбка и белье пропитались потом. Земля на той стороне оказалась рыхлой, мягкой, плодородной. Девочка ощутила, как утопает в ней с каждым шагом. Она преодолела заросли тростника и травы, чтобы затем направить свет фонарика на скалу, в чьей тени очутилась, и увидела длинную ветку, которая тянулась от ствола, точно рука. От этой руки отвесом спускалась толстая лиана, нависая над холмом свежей черной земли, в центре коего была глубокая темная яма, широкая, как колесо трактора.

Среди зарослей тонкого бурого тростника у подножия холма валялась перевернутая миска старой ведьмы – она была в крови. А на влажной земле белела наволочка.

Миранда услышала треск во мраке, рядом со скалой что-то хлюпнуло.

На нее смотрели, она это чувствовала.

По фонарику Хирама ползали букашки.

– Папочка? – Ее тоненький голос поглотила ночь.

Она посветила на скалу – холодная поверхность блеснула черным клубком жирных корней и лиан, напоминающим прядь влажных волос. Луч уловил что-то в грязи, некий медный блеск. Миранда подошла туда, наклонилась и подняла красную гильзу от дробовика. Поднесла ее к носу, вдохнула едкий запах пороха – тот был еще свеж. Смахнула букашек с фонарика и огляделась, ища кровь Хирама, еще гильзу, хоть какой-нибудь след…

Ничего.

Она сунула гильзу в карман шорт.

В траве у ее ног что-то зашуршало.

Миранда крутанула фонариком.

Во мху, неподалеку от перевернутой миски, лежало что-то круглое, красное и ободранное. Сперва Миранда не поняла, что это. Весь в запекшейся крови, он больше походил на освежеванного кролика, чем на ребенка. Безжизненная плоть посерела. Миранда посветила на ручки и ножки. Они покрылись пятнами, загрубели и облезли, внизу вился длинный белый червь пуповины. К темным волосикам прилипли листья.

Животик всколыхнулся. Открылся ротик.

Мгновение Миранда не шевелилась. Затем подбежала к младенцу и упала перед ним на колени.

Когда дитя сглатывало и всасывало воздух, ниже подбородка, точно второй рот, пузырилась свежей яркой кровью широкая щель.

Миранда заметила в тростнике наволочку и устремилась туда, не глядя под ноги. Плюхнулась в неглубокую черную лужицу, та оказалась вязкой и теплой. Промочила туфлю и носок. Миранда ахнула, когда ее ногу стало покалывать, а потом и жечь. Но она, не обращая внимания на ногу, спешно вывернула наволочку наизнанку и прижала чистый край к горлу младенца. Только теперь ей показалось, что там нет никакой раны: кровь стерлась, а кожа под челюстью была совершенно цела.

Неужели ей все показалось? Это какая-то игра теней и крови?

Она вытерла руку о шорты и, все еще ощущая внутри змей адреналина, надавила большим пальцем на сморщенную, как у старика, ладонь младенца – тогда его пальчики разомкнулись. Между каждым показалась тонкая пленка кожи, фонарик Хирама высветил лиловые вены.

«Перепонки…»

В тростнике, где она нашла наволочку, вдруг раздался шорох.

Хлыстовидная клякса, розовая кожа, белый клык.

И звук – словно огромный гвоздь пронзил чью-то плоть.

Ошеломленная, Миранда опустилась на корточки. Едва разглядев его, жирного и длинного, болотного цвета – водяного щитомордника, спиралью уходящего прочь.

«…змея укусила, ой, ой, папочка, нет…»

…она схватила фонарик, посветила себе на левую руку, увидела рану, из которой хлещет кровь, плоть уже набухала…

«…оставайся спокойна, чтобы сердце сильно не билось… лодка, ребенок…»

Последний раскат грома – и дождь. Крупные капли, холодные, сбивающие с толку.

«Ой, ой нет, папочка, прости…»

Миранда неуверенно поднялась, подхватила ребенка правой рукой, в левой держа фонарик. Почувствовав, что правая нога онемела от скользкой слизи, девочка направилась в ту сторону, откуда пришла.

Доковыляв до тоннеля, упала на колени. Сердце колотилось, обливаясь ядом, все плыло как в тумане.

Фонарик укатился, его было не достать.

Миранда ползла, пробиралась вперед, но медленно, очень медленно. Онемение в левой руке уже достигло плеча, покалывание в ступне поднималось выше, к икре, к бедру. Все ее тело подвергалось нападкам, длинные шипы цеплялись за рубашку и волосы, а сердце младенца колотилось рядом с ее собственным. Вокруг распространялась рыбная вонь.

Снова выпрямившись, пошатываясь…

Прижимая левую руку к боку, спотыкаясь, царапаясь об острые листья, с онемевшей по бедро правой ногой, ощущая обжигающую кожу черную слизь…

Она упала.

Миранда просто лежала на спине, и дождь хлестал ее по лицу, забегая крошечными речушками прямо под нее.

Пальцы на левой руке распухли, став толстыми, как пробки.

Младенец лежал на маленькой девичьей груди. Слабый, но живой.

«Ты сегодня умрешь», – подумала Миранда Крабтри, уставившись на темные лапы деревьев, где молния рисовала рваные фигуры, превращая деревья в демонов, явившихся на службу. «Вот такая у тебя смерть».

Ей вдруг захотелось попробовать черную лакрицу, что они держали в банках на продажу. Сомью наживку, как звали ее заходившие в магазин старожилы.

«Ох, папочка, где же ты, прости меня, папочка, прости, что я такая глупая…»

Шел ливень, холодный, отупляющий.

Затем из темных глубин чащи у нее за спиной раздался ужасный грохот, затрепетали ветви над головой. Со всех сторон раздался треск, будто деревья выдирало из земли и бросало на землю, а ветер швырялся холодными каплями, так что Миранде чудилось, будто ее касалось дыхание какого-то громадного существа, и с этим ветром доносился яркий сосновый запах свежей смолы, который жалил ей ноздри, и да, что-то крупное, темное, рогатое, скалящееся, невозможное выходило из гущи деревьев…

«Это не по-настоящему, не на самом деле»

…чтобы поднять ее своей ужасной, ободранной от коры рукой, оплести лианами ее запястье, талию и ногу, поставить на землю и подтолкнуть по сырой земле. У нее крутило живот, намокшие волосы липли к голове, рука и голова горели.

А потом Миранда поняла, что к ноге вернулись чувства, жжение от черной слизи прошло, и она могла идти, вся мокрая и продрогшая, молча прижимая младенца к груди.

Наконец впереди забрезжил свет – булавочная головка посреди мрака. Поначалу девочка подумала, что этот свет перенесет ее в другой край, туда, куда ушла ее мать, Кора Крабтри, давно, когда Миранде было четыре годика. Но оказалось, что нет. Она огляделась и увидела, что стоит, увязнув в илистом берегу, где ее следы, как и Хирама и старой ведьмы, наполнились водой. Они вели к месту, где в грязи осталась плоскодонка, светя закрепленным на носу прожектором.

«Чтоб привести нас назад».

Но в свете молнии она не увидела ни лодочника, ни ведьмы, а ее левая рука, несмотря на ледяной дождь, вся горела, став твердой, как полено. Миранда вымолвила имя отца. Потом – всхлипы. Слезы. Рвотные позывы. Тошнота. Она рухнула в грязь, завалилась на спину, положив сверху ребенка и прикрыв правой рукой его слабо пульсирующий родничок.

Из темноты к слабому лучу лодочного прожектора вышла сутулая фигура. Невысокая, она смотрела себе под ноги. Повязанный на голову платок, сверкающие черные глаза, гладкий подбородок. В одной руке был дробовик Хирама Крабтри, в другой – пустая окровавленная миска.

Гром – будто весь мир содрогнулся.

«Мне только одиннадцать, – подумала Миранда, угасая. – Я не хочу умирать…»

Она ощущала на себе вес младенца, его слабое тепло сулило надежду.

Она закрыла глаза. Тьма забрала ее.

Буря несла на землю разрушения. Она воистину была из тех, какие жители округа Нэш, Арканзас, запомнят на долгие годы. Она ярилась, точно живое создание. На окраине заброшенного лесопильного городка, он назывался Майлан, проститутки из Пинк-Мотеля стояли под дождем, будто забытые часовые у открытых дверей; весь их ночной бизнес будто смыло водой. Они курили сигареты и жались друг к дружке, пока градины, точно пули, разбивались на заросшей сорняками парковке. Старшие женщины уходили, закрывали двери и завешивали шторы. Молодые оставались начеку, неутомимые, сосредоточившись, может быть, на какой-нибудь далекой звезде, на которую долго смотрели, пока ту не скрывала буря.

В милях к югу оттуда, где был лабиринт гравийных дорог, вьющихся и сплетающихся между собой, где песчаные берега Проспера уступали болотам и топям, жители дна выходили на веранды своих лачуг – длинноногие мужчины в комбинезонах и худые, как щепки, женщины в хлопчатобумажных сорочках. Дети же вовсе не носили одежду. Они смотрели, как дождь льет со свесов жестяных крыш, смывая грязь внизу, и видели в этом предвестье своего медленного уничтожения, ведь их судьбы были неразрывно связаны с землей, которую получили от давно забытых предков.

И наконец, вдоль берега реки – прихожане Воскресного дома, насчитывавшие не более дюжины душ, кучка оборванных юнцов, укрывались не от бушующих небес, а от ужаса, коим был их безумный, заблудший пастор Билли Коттон. Он даже сейчас сидел, пропитанный кровью мертвой жены и ребенка в своем доме на другой стороне улицы. С тех пор как помешательство впервые проявилось в старике несколько лет назад, численность прихожан неизменно сокращалась. Они ютились в «домах-ружьях», пока завывал ветер, сосновые ветви трескались и падали на землю, словно неразорвавшиеся бомбы. Некоторые при этом молились. Кто-то плакал.

К утру никого из них точно не останется.

Старый пастор сидел в своем доме на лестнице и не шевелился – даже когда огромный дуб накренился и протаранил западную стену, разбив стекло и врезавшись в медную крышу, он этого будто и не заметил. У Билли Коттона пересохло во рту, язык был как наждачная бумага. Сердце стучало размеренно, словно часы. Предметом в его окровавленных руках – тем, что не разглядела любопытная дочь лодочника, – была украшенная перламутром бритва. Ветер снаружи ревел, как громадный циклон, явившийся, чтобы унести старого пастора прочь, и наконец, когда вода полилась на него, он поднял глаза на разверзшуюся в небе дыру и увидел, как в ней треснула молния, словно Господь вершил над ним суд за его грехи. Тогда он встал, спустился по ступенькам с лезвием в руке, прошагал по гравийной дорожке на шаткий причал, выступавший над стоячей водой, поступавшей из Проспера, куда лодочник привез ведьму, чтобы помочь родиться его ребенку. Но ребенок оказался чудовищем, и когда Коттон ухватил эту мерзость за лодыжку, чтобы явить перед перекошенным, исступленным от боли лицом матери, которая полюбила бы эту тварь, родись та живой. Потому как иначе она не могла, эта женщина, которой он однажды отдал свое сердце, чья печаль, чей голос сдвигали горы. И бритва сверкнула в свете прикроватной лампы, и старая ведьма смотрела, как резко, как споро он им правит. И ничего не сделала, потому что знала, как и он, что существо было чудовищным, что это дитя не было дитем. И теперь, здесь, в конце причала, он закрыл бритву, что принадлежала ему с юных лет в приюте в Галвестоне, и швырнул в воду, после чего припал к коленям и разразился громкими, душераздирающими рыданиями. А вскоре лег, распростершись, опустошенный, завывая, точно баньши, скользкий от крови и дождя, затем свернулся калачиком на боку и уснул прямо на досках. Через какое-то время буря утихла, воздух посвежел и остыл, а лягушачий хор обняла темнота.

II. Первая ходка

Вверх по реке

Кук сидел на корточках на лодочном пандусе, шевеля пальцами в неторопливой техасской воде. Ниже по течению, сразу за местом, где река впадала в Арканзас, по мосту-эстакаде пронесся поезд, разорвав последние ошметки ночи. Кук почти мог разглядеть граффити на вагонах. Шум поезда напомнил ему старую песню – что-то о ребенке в чемодане, которого сбросила с поезда женщина, которая его растила. За свои сорок девять прожитых лет Кук ни разу не ездил на поезде, а женщина, растившая его, давно умерла. Он почесал бороду. Снова погрузил пальцы в воду, наслаждаясь ее ощущением. Река же была безразлична к его присутствию. Миру ничего от него не было нужно, чтобы вращаться.

Он посмотрел на часы: 5:12.

Спустя лишь несколько минут после поезда он услышал лодку дочки Крабтри ниже по течению.

Он поднялся с пандуса и вышел на побитый, весь в складках бетон, туда, где был припаркован его «Шовелхед»[5]. Отсюда на поляну вела старая гравийная дорожка, которая давно не использовалась и заросла гречкой. На клочке земли, где трава была утоптана, остались давно превратившиеся в золу останки костра. Лес за поляной еще темнел, светила только голубая ртутная лампа на опушке. Кук взял две бутылки пива из седельной сумки и открыл обе открывалкой, висевшей у него на цепочке с ключами. Спустившись по пандусу, увидел, как девушка огибала поворот на своем «Алюмакрафте»[6]. Эстакада тянулась в темноте за ее спиной. Кук поднял руку, а девушка указала на старую плоскую баржу, привязанную у берега, чуть выше пандуса. Он подошел туда по достававшей до голени траве, смочив носки ботинок росой.

Баржа стояла там сколько Кук себя помнил и гнила, но никак не тонула. На палубе валялись ее части, будто судно находилось в ремонте, когда его бросили: ржавый внутренний двигатель, прокладки, водяной насос и соленоид – все в негодном состоянии.

Девушка привязала «Алюмакрафт» за правую утку.

Кук ждал, держа оба пива в одной руке за спиной, будто букет цветов.

Она наклонилась, чтобы взять свой термобокс «Иглу» и уже собиралась перейти на борт баржи, когда заметила, что он держит руку за спиной. Она напряглась. Он показал пиво, помахал бутылками. Она многозначительно посмотрела на него и, поставив «Иглу» на палубу баржи, взошла на борт.

Они сидели, скрестив ноги, напротив рубки с выбитыми окнами и изрисованными стенами, и пили, прислушиваясь к медленному течению Проспера и далекому гулу плотины Уитмена в четырех милях вверх по реке. За плотиной располагалось озеро, а за озером – еще сотня миль зеленовато-бурой воды, что бежала на юг с северо-восточного Техаса, точно по шраму на земле, возникшему эоны лет назад, когда окаменелости были рыбами, а вся страна – юрское море, в котором плавали огромные бегемоты. Теперь же среди кленов, дубов и буков пели птицы, день оживал.

Кук косился на девушку в слабом свете. На ее острый и вытянутый, как и все остальное, профиль, россыпь веснушек на носу и щеках, несколько шрамов от прыщей, похожие на царапины поперек подбородка. На крепкую уверенную челюсть. На темные волосы, зачесанные назад, аккуратные, но немытые. На тусклые серо-зеленые глаза. Она вырезала что-то из себя, чтобы выжить на реке, как вырезают крюки, глубоко впившиеся в плоть. В чем у нее не было недостатка, так это в выдержке и отваге. В том, что требовалось, чтобы разделать зверя, разрубить кость, содрать шкуру и зачерпнуть внутренности голыми руками, а потом смахнуть пот, оставив кровавую полосу. Во всем этом у нее не было недостатка.

Она видела, что ее ждет, это точно.

Конец.

Наверное, он уже настал.

Она заметила, что Кук на нее пялится. Поерзала на месте, затем прикончила пиво тремя долгими глотками и швырнула бутылку через плечо в разбитое окно рубки. Бутылка задела краешек стекла, громко и резко звякнув. Она поднялась, стряхнув пыль с задней части джинсов, успешно проигнорировала Кука. Вернулась в свою лодку, проверила уровень топлива. Взяла металлическую канистру и наклонила над баком двигателя.

Он осушил свою бутылку, бросил ее в траву у берега и решительно спустился с баржи, прошел по пандусу, вернулся к «Шовелхеду», откуда взял спальный мешок с завернутыми в него деньгами. К тому времени, как он вернулся, она опять сидела на палубе баржи, положив руки на поясницу, потягиваясь и глядя на отдаленный силуэт железнодорожной эстакады. Кук присел на колено рядом с ее термобоксом. Развязал мешок и расстелил его на палубе. Бросил ей наличку, лежавшую в свернутом бумажном пакете, спрятанном в середине мешка, будто мякоть ореха. Она беззвучно пошевелила губами, считая банкноты. Кук сорвал скотч с крышки «Иглу», достал оттуда наркоту и выложил все рядком на мешок: восемь пинтовых консервных банок, забитых доверху и запечатанных. Затем обернул их в яркую шаль, а ту закатал в мешок.

Когда он закончил, девушка бросила бумажный пакет в «Иглу», закрыла его и хотела было взять в руки.

– Погоди, – сказал Кук и, вытянув руку, аккуратно взял ее за запястье.

Она отпрянула и пристально посмотрела на него.

Он знал, она искала какую-нибудь зацепку, которую упускала последние семь лет, с первой ходки. Любую истину, которая могла ей навредить или заманить в ловушку. И стоить чего-то, чего она не желала отдавать. Он выставил ладони, как бы извиняясь.

Она же просто стояла и смотрела на него. Подозрительная, как кошка.

– У меня есть для тебя еще кое-что, – сказал он.

Ему хотелось добавить: «Все вело к этому, с самой первой ночи, когда тебе было четырнадцать и ты приехала на этой здоровой лодке сама».

Он потянулся к пояснице и вынул из-за ремня пистолет.

Она застыла.

Он перевернул его и предложил ей на ладони, будто подношение.

– «Смит-энд-Вессон», с коротким стволом, – сказал он. – Хорош в ближнем бою, если до этого дойдет.

Она смотрела на него, лицо ее было невозмутимо, как камень.

– Бери, – сказал он. – Научись пользоваться. И бери с собой в следующий раз. Не показывай никому, но бери, слышишь?

– Зачем? – спросила она, не пытаясь взять оружие.

Он положил револьвер на палубу между ними и перевязал оба конца своего мешка кожаным шнурком.

– Затем, – ответил он тихо. – Может, однажды человек скажет сделать что-то конкретное для пастора, а я откажусь, скажу, что таким не занимаюсь. Я вожу наркоту, и все. А человек возит невинных… – Он сглотнул ком в горле. Покачал головой. – Тебя просто подсаживают на подобное. Если бы я знал, о чем меня попросят, я бы, может, никогда и…

Он осекся, уставившись на реку, спокойную и неумолимую.

– Заставляет задуматься, – сказал он, скорее себе, чем ей. – Чего ты вообще хочешь? Где это кончается?

Мускул на ее челюсти дрогнул. Она отвела взгляд.

Кук встал и взвалил мешок на плечо. Пистолет он оставил на ржавой палубе баржи.

– Они попросят тебя сделать еще ходку, – сказал он. – Потом, может, еще и еще, не знаю. Это последнее, о чем тебе стоит переживать, сечешь?

Небо над ними уже почти рассвело.

Ее ответ прозвучал едва слышно, но Кук его уловил. Он всегда ее слышал, как бы тихо она ни говорила, а это входило у нее в привычку – говорить очень тихо.

– Крабтри не стреляют, – сказала она. Затем взяла «Иглу» и спрыгнула с баржи на свою лодку, оставив пистолет на палубе.

Поэтому он сам забрал его, а потом сделал то, чего не делал ни разу за все время, что знал ее. Он позвал ее по имени, и лишь его звучания хватило, чтобы заставить ее обернуться, пусть лишь на миг, но этот миг был из тех, что останется между ними навсегда, до тех пор, пока хоть один из них жив. Утренняя мгла свертывалась над рекой, точно древесная стружка.

– Миранда, – позвал он и, когда она повернулась, бросил ей пистолет.

Она его поймала – рефлекторно, обеими руками.

Он думал о том, что еще сказать. Ему хотелось объяснить, что это означало – знать ее; сказать, как он, сам неведая почему, тревожился каждый раз, когда не видел ее по несколько месяцев. Что она привносила в его жизнь загадку, магию. Но подобные речи никогда не давались Куку легко, поэтому он лишь сказал:

– Передай коротышке, чтоб был осторожен. Мы с ним были друзьями. Думаю, он поймет.

По ее лицу пробежала тень – то ли сомнения, то ли страха. Но затем исчезла, так же быстро, как появилась, и тогда девушка небрежно бросила пистолет на днище лодки. Потом развернула «Алюмакрафт» и направилась вниз по течению, не удостоив его и взглядом, не попрощавшись, даже не махнув рукой. Будто, увеличив поскорее расстояние между ними, она могла стереть эту новую таинственную линию, которая только что проявилась. Границу, которую нужно было пересечь, но она, напротив, отступала от нее.

«Хоть пистолет взяла, – подумал Кук. – Уже что-то».

Он снова поднялся на пандус и встал наверху, прислушиваясь, как затихает шум двигателя.

Едва он завел свой «Шовелхед» и тот зарычал, плюясь, как Кука захлестнула волна такой глубокой утраты, что он обмяк на сиденье. Он в последний раз посмотрел на мутную реку, где единственная загадка в его жизни только что исчезла, возможно, даже не ведая о той пустоте, которую оставила в его сердце.

Он вывел мотоцикл из леса и покатил по прямой гравийной дороге, какое-то время тянувшейся параллельно железнодорожным путям, пока слева в янтарном утреннем свете простиралось поле сорго.

«Может, куплю себе большой серебристый «Эйрстрим»[7] и фургон и уеду на запад. Далеко на запад…»

Впереди, там, где гравий сменялся асфальтом, поперек дороги стоял белый «Бронко»[8] и рядом с ним – двое мужчин в футболках и джинсах. Один – невысокий, бледный, лысый – смотрел на Кука в бинокль. Другой – огромный и неуклюжий – держал винтовку с прицелом. Кук сбросил скорость, как раз чтобы успеть осознать, что видит, а потом уловил дымок из ствола. Выстрела он не слышал, но почувствовал удар в грудь, будто металлический кулак отбросил его назад, разлучив с мотоциклом, с грезами, с этим миром. Он рухнул спиной на гравий, а мотоцикл заскользил в высокой траве.

Лежа на земле, ощущая вкус крови, поднимающейся в горле, он не чувствовал своего тела. Только слышал треск гравия под колесами и как хлопают дверцы.

– Товар не очень, – сказал голос. – Там одно стекло.

Он увидел, как золотое небо заслонила громадная темная фигура. В руке у нее было лезвие – длинное, кривое, опасное. Коса.

– Там, откуда его взяли, есть еще, – произнес великан и занес лезвие.

Кук закрыл глаза.

Воскресный дом

Карлик Джон Эйвери прислонился к свае в конце Воскресного причала, устало понурив голову и задумчиво разглядывая собственные ботинки. На нем были грязные джинсы и мятая клетчатая рубашка, выбившаяся сзади из-за пояса. Птичье гнездо на голове держалось благодаря вязаной коричнево-зеленой повязке. Под глазами темнели круги, а вокруг распространялся застарелый запах травки.

Он стоял и ждал, глядя на узкий водный путь впереди и заросли похожих на зубочистки деревьев, голых и колючих, где примостились белые журавли, чтобы поймать восходящее солнце. Позади тянулся неровный ряд ликвидамбаров и сосен, а за ними – обнаженная под лучами рассвета громадина Воскресного дома. Картонные прямоугольники в разбитых западных окнах, ставни без перекладин, облупившиеся белые колонны крыльца, задушенные смилаксом. На крыше поверх листов меди, половину из которых десять лет назад сорвало бурей, были беспорядочно прибиты жестяные заплатки. Эйвери знал: она нещадно протекала. Потрескавшаяся штукатурка, пятна от воды и обнаженная, похожая на ребра дранка. Дом давил своей тяжестью карлику на плечи, будто ярмо. Однако плечи эти несли куда большее бремя, чем позволяла им ширина, коей наделила их природа.

И тем не менее. Что было, то было.

В четверть восьмого маленький двигатель загудел выше по проливу, впадавшему в Проспер. Из тумана между болотистой полоской земли и зарослями кедров вынырнула лодка Миранды Крабтри. Высокая и жилистая, она сидела у руля в поношенной серой толстовке и запятнанных джинсах, закатанных до икр. Рукава толстовки были оторваны, из-под них показывались сильные стройные руки. Эйвери испытал знакомое волнение при виде нее, какое-то глубинное чувство, которому он никогда не давал названия из страха произнести его вслух – ни дочке Крабтри в минуту собственной слабости, ни во сне, когда лежал в кровати с женой, любившей его гораздо сильнее, чем он того заслуживал.

Мотор затих. Миранда швырнула веревку и сошла на нижнюю ступеньку грубо прибитой лестницы в конце пристани. Эйвери привязал веревку к свае. Она отдала бумажный пакет из «Иглу» и подождала, пока он пересчитал купюры и вынул из кармана рубашки пачку – гораздо тоньше той. Их она не пересчитывала, а сразу сунула в задний карман. Затем взошла по лестнице, переступив пустой «Иглу».

– Выглядишь хреново, – сказала она.

– Красавчик Чарли хочет поговорить, – сказал Эйвери и указал большим пальцем за плечо.

Она взглянула на гравийную дорожку от причала, где в тени кроваво-красной лагерстрёмии стоял белый патрульный «Плимут» с синими мигалками на крыше. Пассажирское сиденье заполнял бесформенный толстяк в шляпе, и из треснувшего окна вилась тонкая полоска дыма.

– Зачем?

Эйвери пожал плечами:

– Он мне не рассказывает.

– Кук чокнулся.

– В смысле чокнулся?

Она пожала плечами:

– Просто чокнулся. Сказал передать тебе, чтоб ты был осторожен. Сказал, ты поймешь, что это значит.

Эйвери сжал губы.

– Ладно, – проговорил он, выдержав паузу. Затем покосился на «Плимут». – Он хочет поговорить.

Миранда перевела взгляд с «Плимута» на пролив и реку за ним. Эйвери заметил, как у нее напряглась челюсть.

За темным стеклом пассажирского окна «Плимута» вспыхнул огонек сигареты толстяка.

– Он знает, где меня найти, – проговорила она наконец.

– Ему это не понравится.

Но голос Эйвери затерялся в шуме мотора, и она уплыла, так же быстро, как пришла, оставив за собой только след на воде рядом с пристанью.

Когда она скрылась из виду, он подошел к «Плимуту» с пакетом денег, волоча по гравию пустой «Иглу». Пассажирское окно опустилось, явив необъятную темную фигуру констебля Чарли Риддла, с двумя подбородками, черной атласной повязкой на глазу под фетровой шляпой с кокардой и широченными полями и складками жира под коротко стриженными волосами, толстыми, как два рулона четвертаков. Риддл взял пакет у Эйвери и принялся перебирать купюры большим пальцем, шевеля губами вокруг сигареты, пока считал их про себя.

За рулем сидел тощий как жердь заместитель Риддла, Роберт Алвин, и отмахивался от мух.

– Она сказала…

Риддл выставил ладонь, продолжая считать. Затем, удовлетворенный, открыл «Плимут» и сунул пакет в бардачок к бумажным салфеткам, запасным наручникам и блокноту для заметок. Оттуда, будто птица из клетки, выпали трусики.

– Она сказала, если хочешь ее увидеть, то сам знаешь, где ее найти.

Риддл сунул белье обратно и со второй попытки захлопнул бардачок.

– Мы с Тейей завтра уезжаем, – сказал Эйвери. – На рассвете. Забираем Грейс и уезжаем. С нас довольно, Чарли.

– Уходите? – Риддл рассмеялся. – Просто схватишь попутку на шоссе, и все, да? И куда же вы поедете?

– Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь.

– Ладно. – Риддл стряхнул пепел в окно. – Только помни, Джончик, можно свалить с пустыми карманами, а можно и с полными. Что ты выберешь?

Эйвери подумал о Грейс.

– Сколько надо времени? – спросил он.

– Еще день, максимум два.

– Кук мог нас сдать. Ты не можешь доставить товар, если его некому принять.

– А кто говорит, что некому? Может, я завел новых друзей.

– У тебя отродясь не было друзей, Чарли.

Риддл улыбнулся и пожал плечами:

– Я образно говорю.

– Ты должен мне три штуки за последние полгода. Я знаю, они у тебя есть. Ты присваиваешь себе часть моей доли за каждую ходку. За последние две я вообще ничего не получил. А я должен платить дочке Крабтри и заправлять генераторы, чтобы фитолампы горели, и еще покупать эпоксидную смолу, на хрен, чтобы латать трубы, когда чертовы унитазы не смываются…

– Сколько, говоришь, я задолжал?

– Три тысячи.

– Видишь ли, забавно, я думал, что две. Или, может, одну?

Эйвери ничего не ответил.

– Не сердись, Джон. Просто постарайся, чтобы остатки партии оказались в банках и вечером были готовы к отправке. А потом возвращайся в свою лачугу, забирайся в постель к длинноногой жене, рядом с ребеночком, и отправляйся в страну грез. Я закончу дела, и вы получите все, что причитается, и ты, и твоя жена. Обещаю. И на этом кончатся великие муки Билли и Лены Коттон на Проспере, раз и навсегда. Как тебе?

Эйвери посмотрел на тяжелые железные ворота участка в конце дорожки. Они были открыты. По другую сторону гравийной дорожки в окружении рабицы стояло невысокое кирпичное здание без окон, некогда служившее Праздничной церковью. За ней возвышалась красная телевышка, на вершине которой располагался деревянный крест, привязанный к металлу веревкой. К нему была прибита мрачная пародия на распятие: давно сгнивший труп белого журавля с расправленными крыльями, размахом в шесть футов, от него остались одни кости, не считая последних клочков плоти и перьев. Похожий на тыкву череп и клюв были вывернуты к небу, вместо глаз – пустые впадины. Эйвери не знал, кто разместил его там и зачем, но больше не испытывал особого ужаса при его виде – только усталость от невзгод последних лет.

– Слишком хорошо, чтобы быть правдой, – ответил он.

Жирный констебль улыбнулся и бросил сигарету на дорожку рядом с карликом.

– Прикорни пока, – сказал он и, коснувшись шляпы, поднял окно.

Эйвери отступил от машины, когда та завелась.

Воскресный дом отбрасывал рогатую тень на неухоженную лужайку, поросшую желтыми одуванчиками, когда Эйвери плелся по дорожке, разделявшей участок пополам, волоча «Иглу» за собой. Мимо облупившихся «домов-ружей» справа, в стенах которых, будто обнаженные кости, виднелся голый картон, а у трех отвалились сгнившие крыльца. Все стояли сырые и опустевшие, за исключением одного, у ворот, где, избегая утренней жары, спали жена Эйвери и его маленькая дочь. Их крыльцо было чисто выметено, а на двухместных качелях, свисавших с проушин в его бледно-голубом потолке, не виднелось ни паутин, ни осиных гнезд.

Оранжерея – принадлежавшая ему, Джону Эйвери, и никому больше, – располагалась на открытом участке земли с другой стороны дорожки, примерно в пятидесяти ярдах к востоку от Воскресного дома. Она была викторианская, деревянная и со стальным каркасом, и, подобно многому на этой обширной лесистой земле, являла собой воскресшую руину. Кто ее построил, какая-нибудь богатая плантаторская жена? Одержимая желанием растить что-то свое и только свое? Эта развалина взволновала его, когда он, девятнадцатилетний, впервые ее увидел, сам став новым дополнением только что основанного пастырства Коттона. Кирпичный фундамент рассыпался, во фронтонах не хватало досок – прорехи Эйвери закрыл синим пластиком. Стекла он зачернил аэрозольной краской, все до последнего дюйма. Замысел, навеянный запустением. Возвращение из небытия. Собственная история карлика, рассказанная стеклом, краской, сталью и тщательным культивированием новой жизни.

Он вытащил из сорняков шлакоблок, встал на него и отпер висячий замок на двери ключом, который носил на кожаной веревке у себя на шее.

Растения внутри располагались по три-четыре в ряд в старых тракторных шинах, деревянных ящиках и пластиковых пятигаллонных ведрах. Спереди росли низкие, густые и подрезанные, те, что за ними, – тянулись вверх на шесть-семь футов. Сверху на цепях висели флуоресцентные лампы под жестяными формочками для пирога, придававшими им схожесть с летающими тарелками. Эйвери слышал шум пыхтящего снаружи генератора; свет горел здесь всегда. Эйвери толкнул пустой «Иглу» к стене и, взобравшись на табуретку, встал у верстака, заваленного подсушенными почками и оберточной бумагой. Он взял почку и помял ее пальцами, затем свернул и затолкал в бумагу, предварительно ее облизнув.

«Нас было целое сообщество дураков, – подумал он. – И я был в их числе, и не последним».

Какое-то время он сидел на гравийном полу оранжереи под самыми высокими из деревьев и курил.

Позже, когда солнце скрылось за деревьями, он, уставший и одурманенный, пересек дорожку в сторону последнего «дома-ружья». Решительно взобрался по ступенькам крыльца и вошел через дверь с рваной сеткой, чтобы оказаться в гостиной, где стояли диван со сломанной пружиной и потрепанное каминное кресло, а рядом – приставной стол и оранжевая настольная лампа с мятым абажуром. Затем прошел через кухню, где стоял открытый пустой холодильник, источавший тухлый запах, а по облупившемуся линолеуму перед ним бегали тараканы, и попал в тесную спальню с провисающим на железной раме матрацем. В стенах зияли отверстия от сучков, в которые проникал солнечный свет. Он забрался в кровать рядом с Тейей, улегся в одежде поверх одеяла. Ребенок лежал под единственным покрывалом, прижавшись к изгибу материного живота. Обе были нагие в это влажное утро. Вентилятор в окне разгонял теплый воздух. Тейя лежала между Эйвери и малышкой, на фут выше его четырех футов семи дюймов[9], ее темная кожа взмокла от пота.

– Я люблю тебя, – пробормотала она огрубевшим от сна голосом.

– И я люблю тебя, – ответил он.

– Который час? – спросила она, не открывая глаза.

– Рано еще. Спи. – Он сжал ее руку.

Эйвери вскоре уснул, и ему снилась грозная фигура в черном, которая, хромая, мерила шагами наклонную комнату над теми, кого он любил.

Знамения и чудеса

Далеко за Воскресным домом, в такой глубине сосновой чащи, куда не заходил никто из прихожан, на небольшом пригорке посреди поляны стоял выгоревший каркас заброшенной каменной часовни, чьи контрфорсы упирались в землю, точно крылья покалеченного дракона. Здесь, в прохладной черной крипте под церковью, старому умирающему пастору Билли Коттону снилась девочка, которая бежала по лесу. Дитя лет двенадцати в белом платьице, запачканном речным илом. Дивное создание. Коттон гнался за ней среди густых беспорядочных зарослей деревьев, где огромные гнилые стволы вздымались над сырой поверхностью и всюду встречались корни, паутины и косматые больные березы. В какой-то момент девочка остановилась и подождала его – на поляне у подножия холма. Протянула руку. Коттон взялся за нее. Луна освещала заросли кудзу на склоне. И темную хибару на вершине. Из-под ее крыльца, стоящего на сваях, ветер доносил маслянистую рыбную вонь.

«Твой час близок», – произнесла девочка, переплетя свои мягкие, теплые пальчики с пальцами Коттона.

Он проснулся.

Понадобилось мгновение, чтобы вспомнить, где он находится. Свернувшийся в позе зародыша, голый, на камне между двумя гробами из опалового стекла, каждый на трехфутовом бетонном пьедестале. Тот, что стоял слева, был пуст. В другом, запечатанном уже десяток лет, лежали иссохшие останки жены Билли Коттона, завернутые в золотисто-пурпурный шелк. В изножье блестела маленькая бронзовая табличка, на которой было выгравировано:

ЛЕНА БОУЭН КОТТОН

1936–1968

Многодетная мать, раба Божья

На полу стояла керосиновая лампа. Рядом с ней были аккуратно сложены темный пиджак и брюки Коттона, его белая рубашка и красные подтяжки. Он сел, и от этого простого движения пах и кишечник словно вспыхнули. Когда же он встал, то весь взмок от пота и боли, будто у него в копчике ковырялись тупым ножом. С немалым усилием натянул брюки и, не надевая рубашки, поднял лампу. Вышел с ней из крипты и достиг железной двери в конце тоннеля, который вел к свету этого утра.

Коттон стоял с затуманенным взглядом, с неровной, потрепанной бородой и пятнами на лысине, а вокруг пели птицы. Его живот пересекали старые побелевшие шрамы искупления. Большинство из них он нанес в дни, недели и месяцы после смерти Лены осколком стекла, прямо в этом сыром месте, где молился над ее трупом сорок дней и сорок ночей, прося Господа о прощении за боль, которую ей причинил. Сорок дней с преклоненным коленом, сорок ночей на холодном камне.

Этим утром Коттон стоял на пороге крипты и испытывал желание помочиться, но не мог из-за рака простаты, давшего метастазы – последнее слово использовал доктор, осматривавший его три месяца назад, тот же доктор, которому Коттон с Чарли Риддлом платили, чтобы вырезать детей и лечить болезни еще с тех пор, как они стали держать шлюх в Пинк-Мотеле. Старый костоправ с пристрастием к виски, он пришел к нему в дом, натянул резиновую перчатку, а потом, за крепким напитком, представил Коттону свои заключения. Он оставил брошюру и полдюжины пузырьков с таблетками. Коттон принимал их несколько недель, но некоторое время назад перестал. Он решил, что не умрет в каком-нибудь химическом тумане, а лучше будет выдерживать все мелкие унижения и боли, пока не сумеет уйти на собственных условиях. И эти условия он исполнял сейчас.

Держа член в руке, весь напряженный, он обливался по́том.

«Черт побери…»

В этот момент в косых лучах солнца, заливавших росичку, он увидел голубя. Безупречно белого, за исключением головы, которая была почти оторвана от туловища. В птичье тельце, будто конфетка в пластиковое пасхальное яйцо, была воткнута украшенная перламутром ручка опасной бритвы.

Старый пастор убрал тонкий серый пенис обратно в брюки. Затем переступил порог и, выйдя к солнцу, наклонился, чтобы взять птицу. Пернатая голова бессильно висела на шее, откуда выползали муравьи. Он смахнул их и увидел, что лезвие и в самом деле вырастало из птицы, будто…

«раковая»

…опухоль.

Коттон вытащил лезвие – оно вылезло с влажным хлюпом. Он бросил птицу. Механизм лезвия заржавел, покрылся илом и водорослями. Когда он все же раскрыл его, солнце сверкнуло на узкой, но острой стали. Это могла быть любая на свете бритва, но это было не так. Коттон знал это лезвие. Он носил ее в ботинке в молодости, потом за лентой на шляпе и, наконец, уже взрослым, в кармане. Он носил ее почти сорок лет, до ночи, когда умерла его Лена, когда он применил его на том… том существе…

Коттон ощутил постороннее присутствие – холодное дыхание на шее, от которого у него зашевелились волосы. Он медленно повернулся.

Она появилась из длинного черного горла тоннеля, сперва расплывчато, затем образовав изящную фигуру в белом платье, длинном, развевающемся, отделанном перламутром, с легким тюлем на обнаженных бледных плечах. Она напоминала эльфийку с золотыми волосами, оттянутыми назад в элегантном пучке. Лицо прикрывала паутинка-вуаль. К груди вместо букета роз она прижимала Библию в красной коже. Она не улыбалась. Не шевелилась. Просто смотрела. По лощине промчался ветерок, охладив пот, выступивший у Коттона на голой спине, но на свадебном платье Лены Коттон не колыхнулась ни единая складка.

– Ли? – вымолвил пастор.

Она не ответила, выступив из тени крипты, чтобы остановить кровь в его венах. Ее рот растянулся в жестокой улыбке – возможно, она вспомнила ту давнюю ночь, когда он бросил ее поперек кровати и яростно, жадно взял силой. Или же последнюю ночь своей жизни, девять месяцев спустя, когда Коттон велел ей смотреть, как он поднимает ее мальчика, достает бритву…

Ее глаза опустились на перламутровую ручку. Черты ее лица таяли, будто воск. Она открыла рот за вуалью и издала безумный электрический вопль орды насекомых. Вопль стеной обрушился на старого пастора и завибрировал в его черепе, вмиг отключив сознание и оставив лишь один образ – детского горла, вскрывающегося под лезвием, и второй руки Коттона, сомкнутой вокруг крошечной рептильной лодыжки. Вес ребенка – не больше, чем у сетки с луком, – становился все меньше, по мере того как кровь барабанила по обшарпанному восточному ковру. При этом видении – гротескного исчадия его семени, проросшего в ее безбожном чреве, – по желудку старого пастора пробежала тошнотворная судорога.

Он привалился к дверному косяку.

– Нет, Лена…

Коттон соскользнул по стене, ощущая, как его сердце замедляется в груди.

– Чудовищно… – выдохнул он, несмотря на то что почти перестал дышать.

Лена шагнула к нему, подол ее платья истрепался и подгнил.

Ее голос теперь раздавался у него в голове медленным хрипом: «Меня… ограбили…»

Еще шаг. В тех местах, где она прижимала к груди Библию, ее сухие пальцы шелушились, как осенние листья. Она потянулась к нему, к его сердцу.

«Ты столько… отнял у меня…»

Она разжала челюсти. Во рту – кипящая черная масса живности, жуков, муравьев и мух. Копошащиеся-ползающие-суетящиеся-вылупляющиеся из лица Лены Коттон. Они вырывались из-под вуали черной массой, стекали по ее белому платью. Теперь за вуалью скрывалось не белое лицо его жены, а сине-зеленое многоцветие, протянутая рука превратилась в клешню.

Парализованный, трясущийся, старый пастор хотел пошевелить рукой, но Лена сжала его лицо своей конечностью, обдав смрадом гниющей земли.

«Ты отнял его… Билли… ты отнял их обоих…»

Он медленно прижал открытое лезвие бритвы к своему бедру, и оно сразу стало входить, раздвигая плоть. Он почувствовал его жало, затем хлынула кровь.

А потом наступила ясность.

Коттон, задыхаясь, упал навзничь в росистую траву.

Пах пылал болью.

Когда дыхание вернулось к нему, Коттон кое-как приподнялся на локтях, сложил лезвие и убрал его в карман. Прижав ладонь к кровоточащей ноге, подтянулся, держась за дверь крипты. Скользкий от пота, он проковылял к старой каменной скамье и сел. Затем поднял голубя с травы. Прохрипев от боли, пошевелился. Приложил птичью голову обратно, заглянул в пасть крипты, куда солнечный свет проникал лишь до черной завесы.

«Что тебя убило, Ли? – подумал Коттон. – Ужас от того, что из тебя вышло, или то, что я сделал? А может, совокупность тех ужасов, перенесенных за все годы, что ты прижимала голову к этой впалой груди?»

Этот мальчик был не первым, кого он отнял у Лены Боуэн Коттон.

Он вспомнил свой сон о девочке в лесу.

«Я ее услал прочь, когда был полон гнева и ненависти… Нет, – подумал он. – Довольно этого. То зло минуло. Все мое зло уходит, да. Уходит, Лена».

– Я приведу ее обратно, – крикнул он вдруг в темноту. Новое успокоение, новая ясность вытеснили весь страх. – Кук, он человек Эйвери, он ее не приведет. Ему и не нужно. Но Чарли Риддл – он все сделает. К утру она будет здесь. Что же до второго… – Он коснулся бритвы у себя в кармане. – Этому уже не бывать.

Из крипты никто не ответил. Наверное, она уже ушла. Наверное, ее никогда и не было, а он наконец сошел с ума по-настоящему.

– Мы будем вместе, Ли, вот увидишь.

Его голос эхом разнесся по тоннелю.

– Что ты там говорил детишкам из-за кафедры? «Обет нерушим». Это я с тобой и сделаю.

Где-то в лесу скорбно проворковал голубь, и его голубка ему ответила.

– Наконец-то, – заявил пастор. – Мы станем семьей. Ты, я, наш потерянный голубок.

Знамения и чудеса, в это летнее утро.

На солнце, обсыхая от пота, Билли Коттон сидел, баюкая растерзанную птицу на коленях и плакал.

Малёк

Тем временем на другом берегу Проспера, сокрытый в глубине зеленых складок острова старой ведьмы, Малёк спал и видел сны. На высоте своего наблюдательного пункта, лежа на грубой сосновой коре, положив книжку с картинками и потрепанным корешком на живот. Мальчик шел во сне по широкой грязной тропинке, затененной большими тянущимися ветвями дубов, а в конце этой тропинки были ворота, за воротами – дорога, а за дорогой – кирпичное строение на пригорке, приземистое, без окон, с одной железной дверью, выкрашенной в тускнеющий желтый цвет. Над ним, точно церковный шпиль, высилась красная стальная башня, увенчанная деревянным крестом. Мальчик видел смутные очертания домов, они расплывались, будто нарисованные на камне мелом и смытые дождем, и еще одного строения – большого, стеклянного, вокруг него всюду росли растения и заплетались лозы. Из леса вдруг донесся стрекот цикад. Начало темнеть. Перед желтой дверью стоял мужчина, высокий и худощавый, в черной шляпе и черном пиджаке, он держал в руке длинное изогнутое лезвие, а луна в небе затеняла солнце, и пурпурные облака выплыли из темноты, исполненные молний и ужаса, будто весь мир дал крен. Мальчик знал: он должен подойти к этому мужчине, к этому зданию, пусть ему того и не хотелось. Он сделал только шаг, когда голубое копье молнии вонзилось в красную башню, разбросав электрических змей, которые закружили вокруг стали. Они хлестнули по верхушкам соседних деревьев и подожгли их, и мужчина в черном зашагал вниз по склону, размахивая лезвием, а мальчик бросился бежать, задыхаясь, пока все горело, и огонь распространялся все быстрее, а когда достиг реки, та кишела змеями. Они извивались на берегу, ждали его, раскрывая розовые рты. Поэтому он повернул в глубь леса, нашел сосну и стал взбираться по ней. Но мужчина в черном был уже внизу и лез за ним со странными, похожими на пение криками. Мальчик ухватился за слабую ветку, но та выявилась не веткой, а водяным щитомордником – и мальчик упал. Вниз, вниз, вниз, треща липкими от сока ветвями, в дым, в огонь…

Малёк резко проснулся.

Уперся широкими перепончатыми руками в деревянную платформу, на которой лежал, почувствовал ее под собой – сильную, крепкую. За рекой верхушка красной башни едва виднелась среди деревьев, выше всего был ее деревянный крест и привязанное к нему странное собрание костей. Внизу извивалось байу – будто греющаяся на солнце рептилия.

«Все хорошо, – понял он. – Хорошо».

Когда он сел, с его живота на колени съехала книжка. Она принадлежала Сестре – по крайней мере, когда она была мала. На обложке был изображен город – улицы, дома, парикмахерская, полицейский участок, больница, школа. Он знал эти слова, потому что им его научила Сестра, и еще научила показывать их руками. Он провел пальцем по обложке: «Где я живу». Каждое слово прозвучало у него в голове, но голос, который он слышал, был не его – ведь он никогда не слышал своего голоса, как и не видел парикмахерской и полицейского участка где-либо еще, кроме как на картинках. Голос, который он слышал, принадлежал Сестре. Он был как эта платформа. Сильный. Нерушимый.

Он быстро раскрыл книгу на странице, где стоял и улыбался мужчина в черном костюме, а за ним была церковь со шпилем.

Он знал слова «церковь» и «шпиль» из стишка, которому научила его Сестра, когда он был мал. Она тогда взяла его ручки в свои и стала показывать, как их сгибать: «вот и церковь, вот и шпиль, открой двери, заходи». Только его руки так не сгибались из-за перепонок между пальцами, поэтому войти в свою церковь ему никак не удавалось. Он же, складывая руки вместе, представлял себе другую строчку: «вот и церковь, вот и шпиль, но сюда мне не зайти». А вот церковь Сестры всегда была полна: здесь сидело шестеро розовощеких людей, готовых делать все, что делали в церкви. Об этом в книге не указывалось, но создавалось впечатление, что церковь была приятным местом.

В отличие от здания из его сна.

Он помнил, как впервые увидел красную башню. Два года назад, когда они с Сестрой построили ему этот наблюдательный пункт. Тогда он спросил ее, что это, а она, после долгого молчания, ответила, что раньше это была церковь.

– Но теперь там ничего нет. Развалина.

«Что такое развалина?» – показал он жестами.

– Место, которого больше не должно существовать, – пояснила она.

«Если это была церковь, то где теперь люди?»

– Старайся поменьше разговаривать, пока мы тут работаем, – ответила она с зажатым во рту гвоздем. – А то упадешь.

«Может быть, – думал он теперь, – это была церковь для таких, как я. Церковь, которая не похожа на церковь, для людей, которые не похожи на людей».

Он порылся в дупле над головой, куда сложил обрывки вещей, которые нашел в реке: кусок лески с крючками, ржавую консервную банку с дыркой по центру, белый мячик размером не больше пластикового поплавка со странными ямками на поверхности. Деревянный пенал, который он нашел на берегу увязшим в комке грязи с травой. К нему была приклеена ободранная бумажка с картинкой: девочка в красной накидке с корзинкой и волк, стоящий, как человек, на кривых лапах. Волк был в человеческом пиджаке с большими широкими пуговицами и улыбался, показывая острые зубы. Малёк взял из коробки четыре цветных карандаша и принялся раскрашивать открытую страницу с церковью: сперва красным, потом черным, при этом держа желтый в зубах. Он облизывал губы, меняя цвета и нажимая на лист так сильно, что оранжевый не выдержал и треснул.

Какое-то время он сидел и смотрел на то, что сделал с книгой Сестры, пытаясь постичь тайну свершившегося.

«Вот и церковь, вот и шпиль…»

Вдруг, точно ворона каркнула, вымолвив его имя на своем странном языке, раздался голос Бабы:

– Рыбик! Рыбик!

Малёк положил пенал с карандашами обратно в дупло. Затем сунул книгу за пояс тонких дешевых джинсов, из которых вырос уже на несколько дюймов, и ловко перемахнул через край платформы к доскам, которые они с Сестрой прибили сверху и снизу вдоль соснового ствола. Пока он быстро спускался, его чешуйчатая кожа на оголенном торсе казалась почти такого же цвета и текстуры, что и само дерево. Спрыгнув на землю, он тотчас побежал, перебирая широкими босыми ступнями, не обращая внимания ни на сосновые иголки, ни на корни, коловшие ему перепонки между пальцами.

Он вышел из-за деревьев к краю небольшого известнякового оврага, разрезавшего остров надвое. По его дну проходил канал с ряской и водорослями, а еще омутами, достаточно глубокими, чтобы плавать. Серые сланцевые стенки, поросшие соснами, торчащими под чудны́ми углами, от времени и воды тянулись ступеньками. Мальчик бойко проскакал между ними, спустившись с одной стороны и поднявшись с другой.

Он сбежал со склона и вышел из гущи деревьев, миновал козий загон, где жевала жвачку одна белая коза. Затем сарайчик, где он хранил свои шкуры и ножи для свежевания, лук со стрелами и комиксы. Мимо Бабиной бани с ее пауками и вечно сырым запахом дыма.

Мимо собственного огорода, где росли кабачки, бобы, кукуруза, бамия, помидоры и клубника – высокие, густые и пышные, словно сама почва одобряла его усилия. По периметру были расставлены всевозможные хитроумные приспособления из консервных банок, колокольчики из бутылок и дивные самодельные безделушки, чтобы отгонять кроликов и оленей, пусть ни один зверь и не отваживался посягать на его грядки. Они вдоволь наелись клевера, кудзу и немногих цветов, которые годами высаживала Сестра, но в саду Малька не пострадал ни один листик.

Баба стояла на краю двора, низенькая, кругленькая и нетерпеливая. Из теней под крыльцом на сваях выходили бурые цыплята и пищали у старухиных ног. Она сыпала корм из передника и цып-цып-цыпала курам. Потом посмотрела на разинувшего рот мальчика и сказала:

– Сестра.

Он увидел ее у подножия холма – она несла картонная коробку с продуктами.

Мальчик ринулся по красной тропинке через заросли кудзу.

Старуха высыпала остатки корма на землю и пнула петуха со ступенек.

Семейный язык

Миранда вышла из-за деревьев на поляну, неся на плече коробку, набитую банками с фасолью, квашеной капустой, кофе, табаком, мешочками с мукой и сахаром. За спиной у нее висел охотничий лук и колчан со стрелами. Мальчик выбежал, чтобы ее встретить, по крутому, поросшему кудзу склону, и, очутившись на траве, вскинул огромные веслоподобные руки, чтобы обхватить Миранду и прижать к себе. Она погладила ему затылок – он утыкался лицом ей в живот. От него исходил сильный рыбный запах – живой, здоровый. Он ей улыбался, так что она видела его мелкие кривые зубы. Затем передала ему коробку и смотрела, как он проворно взбирается по тропе вверх. Сама двинулась следом, используя нижний конец лука вместо трости.

Старая Искра сидела в своем кресле-качалке на крыльце, хлопая мух сетчатой мухобойкой и сваливая их трупики в согнутую металлическую ложку, прибитую к перилам. Все это она проделывала с величайшей заботой. На ней был длинный передник поверх домашнего платья и грязные мужские ботинки. Тонкие седые волосы были перевязаны обрезком синей ткани. Глаза – узкие и темные. Когда Миранда с мальчиком взошли на крыльцо, старуха выстрелила струей жевательного табака в металлическую банку, набитую листьями кудзу.

– Подай кукурузу, – велела она мальчику.

Миранда взяла коробку у Малька и ушла в лачугу. В просторной, но тусклой и затхлой комнате из мебели были только кухонный стол со стульями да старая качалка у окна. Плетеную корзину у каменного очага, где стояла чугунная печь, наполняли щепки для растопки. Стены – из неструганой сосны. Войдя на кухню, Миранда протиснулась сквозь занавес из устричных раковин, нанизанных на леску, и потянула за веревочку, чтобы включить свет в кладовке, являвшей собой тесное пространство со спертым кедровым запахом. Слыша, как под половицами пищат цыплята, Миранда разбирала коробку, расставляя консервы этикетками вперед между банками с маринованными овощами, сушеными кореньями и дикими травами. На верхних полках стояли другие банки, покрытые пылью и со странным, разбухшим содержимым.

Вернувшись на крыльцо, Миранда сняла с себя лук с колчаном и прислонила их к стене лачуги. Малёк раскладывал кукурузные початки из двух пятигаллонных ведер на досках у ног Искры, пока старуха сидела на краешке стула.

– Простыню возьми, простыню, – захлопотала она, а потом крикнула ему вслед, чтобы принес Сестре нож.

Мальчик вошел в лачугу, захлопнув за собой сетчатую дверь.

Миранда села в кресло-качалку рядом с Искрой.

Старуха убила еще одну муху и смахнула ее в ложку.

– Он разве их ест? – спросила Миранда.

Искрина плевательница содрогнулась, когда она подняла ее с пола.

– Дух дома не ест.

– А что он делает?

Старуха раздраженно махнула рукой:

– Дух оберегает меня, а мы с мальчиком подносим ему мух. Какое мне дело до того, что он с ними делает? – Она вытащила из потайного кармана передника короткий крепкий нож. За многие годы Миранда повидала, как этот нож потрошил рыбу, чистил картошку, перерезал веревки. И никогда не затуплялся.

Малёк вернулся с ножом для овощей и белой простыней под мышкой. Нож отдал Миранде, а простыню расстелил на досках между двумя женщинами. Затем высыпал кукурузу из ведер и собрал початки в широкую миску, которую также отдал Миранде. Она коснулась его предплечья и сказала жестами: «Загляни в мой колчан».

Он заглянул. Внутри лежали три свернутых комикса.

– Ты его балуешь, – сказала Искра.

Усевшись на ступеньки крыльца, мальчик открыл первую книжку и увидел охваченный штормом океан и жуткое морское чудище, вырывающееся на поверхность. На его спине, распахнув рот в диком крике, вытаращив огромные безумные глаза, сидел верхом варвар с голым торсом, вонзающий меч твари в шею. Мальчик перевернул страницу, прикусил большой палец, и на Миранду будто ветер обрушилось воспоминание: она сидела там, где сейчас был он, каждый вечер, на закате. Одиннадцатилетняя девочка кормила младенца козьим молоком через самодельную соску из марли, натянутой поверх банки от варенья. Она помогала ему срыгивать, ощущала грубую текстуру его кожи. В то долгое мрачное лето она отдала ему все свое сердце.

– Мелкий, – позвала Искра грубо.

Миранда дернулась, будто старуха всадила в нее крюк.

– Иди охоться. Нам мясо нужно. Потом почитаешь свои книжки.

– Я с ним пойду, – заявила Миранда, убирая миску с колен.

– Останешься, – приказала Искра, кладя початки на колени передника шишковатыми пальцами. – Я сама не справлюсь.

Миранда показала Мальку: «Я буду здесь, когда ты вернешься».

Мальчик заткнул комикс за пояс джинсов, где уже торчала книжка с картинками, и исчез за углом лачуги.

– Вонь от него несусветная, – пробормотала Искра. – Стоит ему летом зайти в дом…

– А мне запах нравится, – сказала Миранда.

– Он каждую ночь припирается спать на полу и сворачивается перед печкой, как пес.

– Он не спит на своем дереве? В чем дело?

Искра пожала плечами и плюнула в свою банку:

– Может, сны дурные. Сама спроси.

После этого они занимались кукурузой молча. Ставили каждый початок, срывали рыльца, шелушили, потом Миранда разрезала их лезвием. Женщины раскачивались на стульях, а те им уютно скрипели. Этот ритм был знаком им много лет: вместо слов – дело, и из бессловесных усилий в этом деле – будь то лущение свежего гороха или потрошение рыбы – старуха и Миранда выработали причудливый семейный язык.

По мере того как дневной свет набирал силу за растущими вниз по склону деревьями, Миранде являлись воспоминания, точно обрывки лихорадочного сна: вода, принесенная из колодца, лилась на горячие камни в низенькой грубой лачуге; теплый пар плясал в свете фонаря на балках под крышей бани; Миранда, укушенная змеей, тряслась, сжимая решетчатую скамью на камнях, ощущая терпкий сухой вкус палки во рту; ведьма рядом с ней походила на пастора за крещением в реке, грубыми руками промывала раны, водя тряпкой, выжатой в кедровом ведре; и слова, которые Миранда не понимала. Ворчала и шепталась. Приходила и уходила. И так всю ночь.

Ее первое отчетливое воспоминание, без бреда: она очнулась на полу рядом с печкой, завернутая и взмокшая под кучей оленьих шкур. Левая рука опухла, перевязанная полосками ткани. Лампа, стоявшая по центру стола, излучала оранжевый и маслянистый свет. Она села, шкуры сползли на пол. Она поняла, что была голой, и подтянула их. Из открытой двери спальни доносился старухин храп – мощный и трескучий, как звук падающего дерева. Что-то шевельнулось в хлебной миске, в свете лампы заиграла тень: тянулась ручка с растопыренными пальцами, а между каждым пальцем была мягкая вееровидная перепонка, похожая на крошечный парус. Миранда встала, прикрываясь оленьей шкурой, и комната накренилась. Левая рука горела и не сгибалась. Правой она ухватилась за стул, чтобы удержать равновесие.

В продолговатой миске лежал ребенок. Его круглые щечки были пепельного цвета, лоб бугрился, а вся голова казалась бесформенной глиняной шишкой. Но глазки, выглядывавшие из-под надбровных дуг, были сосредоточены. Перепончатые пальчики сжимались и разжимались, а Миранда, не в силах удержаться, протянула правую руку и позволила ухватить себя за указательный палец. Когда младенец ее коснулся, она что-то почувствовала – словно произошел некий обмен, передалась энергия, от него к ней, а от нее к нему.

Ведьмин голос заставил ее встрепенуться.

– Он особенный.

Миранда повернулась и увидела в проеме старуху в тонком, чайного цвета халате.

– Но не для пастора, – сказала Миранда.

– Да, не для него.

– А мать, она?..

– Умерла.

Миранда сглотнула ком в горле и снова посмотрела на дитя в миске.

– Хирам? – Она почувствовала, как горячие слезы заструились по ее щекам. – Он?..

Миранда услышала скрип половиц и повернулась, ожидая увидеть, что старуха подходит, чтобы ее утешить, поддержать, обнять, прижать ее щекой к своей груди, но вместо этого увидела лишь, как старая ведьма затворила дверь спальни и отступила. Щеколда звякнула громко и бесповоротно, будто само прошлое закрылось навсегда.

Миранда поставила последний кукурузный початок в миску и сняла с него зерна.

Искра подалась вперед, сидя на краю своего кресла. Коснулась поясницы, напряглась. Рука у нее дрожала.

– Баба? – обеспокоилась Миранда.

Искра покачала головой:

– Я просто старая, на хер.

Миранда нашла в шелухе жирного черного червячка, который цеплялся за еще зеленые листья. Затем выдернула его грязными ногтями.

– Удачи, – пожелала старуха, беря из корзины очередной початок. – Иди порыбачь на него, может, что и поймаешь.

Миранда положила червяка в нагрудный карман своей ковбойской рубашки – та когда-то принадлежала Хираму, края манжет и подола уже истерлись. Она ощущала крошечное создание сквозь ткань, оно было легкое, как желудь. Миранда приложила лезвие к кончику початка, придавив большим пальцем, и провела ножом вдоль ствола. «Шелуха, початок, пища и достаток». Этой поговорке ее научила Искра. Миранда присмотрелась к кукурузе у себя в руках. Она слишком усердствовала с рыльцами, и ее руки пропитались соком от лопнувших зерен. Вдруг яркий полдень показался ей не таким ярким, а леса вдалеке – близкими и опасными.

Она подумала, как ни странно, о Куке. О пистолете, который он ей дал. И который лежал теперь, запертый в старом ящике, где ее отец когда-то хранил снасти.

– Все меняется, на реке? – спросила Искра тихо.

Вот она, странная, невероятная старухина способность чувствовать, о чем думает Миранда, будто существовала невидимая паутина, позволявшая улавливать ее настроение. «Пора уже к этому привыкнуть», – подумала она про себя.

– Возможно, – ответила Миранда вслух.

– Все везде меняется, – сказала Искра, занимаясь кукурузой обеими руками, но сама глядя за перила крыльца, на поросший кудзу холм и линию деревьев за ним.

– Меняется? Что именно?

Искра подняла свою банку с пола и плюнула. Затем обратила темные глаза на Миранду.

– Мальчик говорит, что слышит звуки по ночам. – Она кивнула в сторону, где косматые березы отбрасывали длинные послеполуденные тени, а лес за ними был темный и густой. – Треск и гул среди деревьев. Будто по лесу великан бродит.

Миранда сглотнула, и у нее внутри что-то зашевелилось – отголосок то ли старого кошмара, то ли воспоминания. Широкий илистый берег на краю озера, где упавшие стволы качались, будто гробы, а шипастая стена защищала некое темное место, где она нашла живого младенца, которого вовсе не должно было существовать. И той же сырой, путаной ночью – тяжелые шаги.

– Я тоже их слышу, – сказала Искра, и в уголках ее впалого рта вдруг возникла улыбка, что за все годы знакомства со старухой Миранда видела лишь считаные разы. Как однажды в Воскресном доме, в ночь, когда родился Малёк. То была улыбка женщины, у которой имелись секреты. Женщины, которая не была ничьей Бабой, которая никогда не кормила Миранду щами с ложечки, если та болела, и не пекла теплый и мягкий хлеб.

– Кое-что просыпается, – сказала ведьма. – Там.

Цикады гудели так, словно по самой земле проходил ток.

– Лешачиха, – вымолвила Искра.

Лешачиха. Слово, казавшееся Миранде похожим на резкий, пронизывающий до костей озноб, от которого она просыпалась, на яд водяного щитомордника, что струился у нее в венах. То, что древний народ, к которому принадлежала старуха, называл духом леса, хотя здесь не было ни Дедушки Охотника, ни Дядюшки Древа, а была только королева, сказала ведьма, ибо ни в одном языке нет такого слова, которое означало бы эту безымянную силу. Имя, на которое Искра всегда ссылалась, когда одиннадцатилетняя Миранда задавала сложные вопросы типа: «Что случилось той ночью? Что произошло с моим отцом?» Поначалу с хитрой улыбкой, похожей на изгиб ног умирающего паука, а потом: «Иди лешачиху спроси, Мышка, если увидишь когда-нибудь, что она бродит по лесу».

Ответ Миранды был: «Спрошу».

Она глянула на деревья, с их густыми тенями и поющими в разгар дня насекомыми. Над ними шелестели колокольчики из полых птичьих костей.

Ложка, как увидела Миранда, была пуста. Мухи улетели.

Она положила полуочищенный початок обратно в миску и вытерла руки о джинсы.

– Пойду за ним, – сказала она. Она взяла колчан, стоявший рядом с дверью, и застегнула его кожаный ремешок поперек груди. Подняла лук и просунула в него голову, после чего направилась по тропинке за лачугой, последовав за братом вверх по склону, мимо бани, мимо сарая Малька, мимо козьего загона – в лес.

Старухина улыбка померкла. Она сплюнула за перила и продолжила раскачиваться в кресле, чистя кукурузу.

Сердце

Миранда вошла в чащу на вершине хребта за лачугой и очутилась на краю небольшого оврага, прорезавшего остров. В десятках футов ниже опушки скала в бело-серую полоску изгибалась над изумрудной бухточкой, где у кромки воды росли пучки аира и цветущего пурпуром паучника. Она увидела в грязи следы, оставленные мальчиком: широкие, размашистые, они пересекали овраг и уходили в заросли. Она пошла по следам, пока не остановилась на вершине хребта, чтобы перевести дыхание. За поворотом бухта расширялась, чтобы перерасти в глубокий прозрачный ставок, окруженный известняковой стеной. Здесь, когда ему было шесть, а ей семнадцать, она учила его плавать. Природа наделила его перепонками, наделила чешуей. Не хватало только смелости, чтобы нырнуть, и Миранда позаботилась об этом, стоя в воде, достававшей ему до плеча, с распростертыми объятиями: «Я тебя поймаю; я тебя удержу; я не отпущу». Зная, конечно, что однажды он отплывет от острова Искры слишком далеко и, может, даже наткнется на охотника с сыном или на какого-нибудь контрабандиста. А то и на заблудшего и помешанного прихожанина Воскресного дома, живущего на подножном корме. Потому что, хоть старухин остров и был местом секретным, потайным карманом в подкладке мира, пересечь его границу было довольно легко. «И что тогда?» – задумалась она. Увидят ли они в нем мальчика? Или чудовище? Протянут ли ему руку или наставят пистолет?

Она прошла мимо его дерева, откуда начинался резкий уклон к байу. Там, за водой, она заметила его барку, прибитую к берегу среди водяных ив.

Она поставила лук с колчаном в траву возле кромки и вырыла пальцами ямку в рыхлой темной почве. Затем достала из кармана рубашки червяка, положила в землю и присыпала сверху. Встала, разделась и разулась. В колчане у нее было четыре стрелы. Она выпустила их одну за другой в землю за водой. Затем запихнула одежду и обувь в глубь колчана, оценила его вес, а потом бросила через воду – он благополучно приземлился на противоположном берегу. Наконец она надела на себя лук и, обнаженная, нырнула в байу.

На полпути она выплыла на поверхность и увидела, как над водой возникла голова кого-то мелкого пресмыкающегося, но тут же исчезла. Вскоре Миранда выбралась на поросший мхом берег. Вытерлась своей рубашкой, быстро оделась и, подобрав стрелы, направилась в лес, почти неосознанно ища следы мальчика. Она знала его повадки. Наверняка он пошел к черному дубу посреди луга.

Миранда шагала тихонько, наслаждаясь угрюмым в дневном свете лесом. Высоко вдали свою одинокую песнь завел козодой. Через некоторое время она вышла из-за деревьев на поле, заросшее травой по колено. Здесь над последними розовыми цветками летней полыни порхали бабочки, а в центре поляны высился черный дуб – скрюченный гигант с широкими, низко свисающими конечностями. Она оглядела остальные деревья на краю поляны, ища мальчика, но нигде его не заметила.

Ее внимание привлекло движение на самом дубе.

На самой низкой ветке за лодыжки висел мужчина, трава под ним была запятнана красным. По лугу проходила рябь мягкого теплого бриза. Тело вальяжно повернулось на конце веревки, и Миранда увидела лицо своего отца – Хирама Крабтри.

Она почувствовала, как внутри нее что-то рухнуло, словно обвалился уступ скалы.

Лодочник был в той же рубашке, джинсах и ботинках, что носил в ночь, когда Миранда в последний раз видела его живым. Бедра и колени были запачканы грязью, руки тянулись к земле. Под челюстью виднелся порез, и казалось, будто он нахмурил брови, но в остальном лицо его было лишено выражения, лишь смотрело пустым, оцепенелым взглядом мертвеца. Из его груди, над самым сердцем торчала стрела. С оперением таким же светло-серым, как у тех стрел, что Миранда и сейчас носила в своем колчане…

«Нет», – сказала она или подумала, что сказала, не осознавая, что ее пальцы, несмотря на лук в руке, показывали жесты, которым она научила общаться Малька. При этом она забывала дышать. У Миранды вскружилась голова, и она уселась в траву. Солнце, опустившись за дуб, подсвечивало труп Хирама золотым нимбом.

Над ней вдруг возник силуэт Малька.

Миранда тупо уставилась на него.

Мальчик наклонился, положил свой лук на землю.

«Ты в порядке?» – показал он жестами.

Она схватила его за руку и указала на дерево за ним.

«Человек? – кое-как показала она дрожащими руками. – Видишь?»

Малёк оглянулся через плечо.

«Человек? – сказал он. А потом покачал головой, поправил: – Олениха».

Олениха?..

Миранда посмотрела на дерево. Висело животное. Мальчик всадил стрелу ему в сердце и, просунув веревку через сухожилия ног, подвесил и перерезал горло. И кровь до сих пор сочилась на зеленую траву.

Миранда медленно оторвалась от земли. Колени у нее дрожали.

– Я не… – проговорила она, но больше ничего вымолвить не могла.

Встревоженный Малёк с любопытством наблюдал за ней.

Она выдавила из себя сухую улыбку, вопреки навернувшимся на глаза горячим слезам, и покачала головой. Затем подошла к оленихе. Коснулась сгубившей ее стрелы, вонзившейся в грудь древка.

Миранда огляделась вокруг, увидела, как все произошло. Мальчик взобрался на дуб и ждал, а олениха забрела в высокую траву, чтобы ее пощипать; мальчик свалил ее выстрелом ярдов с пятидесяти-шестидесяти; она увидела в траве вмятину и кровавый след, где он протащил ее от линии деревьев к дубу посреди луга. Миранда изумилась меткости мальчика при таком расстоянии. Он стрелял чисто инстинктивно. Она же, привыкшая стрелять прицельно, с выносом, оценивала высоту по расстоянию между наконечником при полном натяжении лука и мишенью. Перед каждым своим выстрелом производила расчет, тогда как мальчик действовал совершенно непостижимо.

Она провела рукой по оленьему боку: мех был жесткий, как щетина малярной кисти.

«Хороший выстрел», – похвалила она.

Он расплылся в улыбке, теплой и лучезарной.

Она вмиг почувствовала себя лучше.

– Но не стоит оставлять ее внутри. – Она ухватилась за стрелу, торчавшую из оленьей груди, и вырвала ее. Наконечник был острый, из тех, что она подарила ему прошлой весной на день рождения.

«Покажи мне, что нужно теперь сделать», – велела она с помощью жестов.

Под кровоточащим киноварью небом мальчик вытащил из-за пояса, сделанного из беличьих и кроличьих шкурок нож для свежевания и принялся за дело. Когда он замялся, она взяла его руку и поднесла лезвие к паху. Он всадил нож в олениху, разрезал грудную клетку, и туша медленно вскрылась. Малёк залез в нее руками по локоть. Из животного выпали внутренности. Он бросил их в кучу и залез обратно.

Миранда наблюдала за мальчиком. Он был красив. Она страшилась собственной любви к нему.

– Баба говорит, ты не спишь, – сказала она. – Хочешь поговорить об этом?

Он покачал головой. Олениха хлюпнула, он вытащил руки.

– Почему нет?

«Нет слов», – показал он окровавленными руками.

– А если их придумать?

Мальчик замешкал, затем всадил нож мертвому животному в бок. Затем сложил руки вместе и пошевелил пальцами, не глядя на Миранду, будто общаясь сам с собой. Вокруг жужжали мухи, они же ползали по звериной шкуре. Она уловила слова «красный», «огонь» и «бояться». Наконец он развел руками, бросил попытки что-либо показать и только покачал головой. Затем вернулся к оленю. Пошарил за грудиной, ухватился за что-то неподатливое, а когда вынул руки, окровавленные до предплечий, Миранда увидела, что он держал что-то маленькое, круглое, с идеальным ранением от стрелы посередине. Он, улыбаясь, протянул это ей.

Это было сердце.

Гнездо Крабтри

На обочине гравийного разворотного круга перед Гнездом Крабтри стоял белый «Плимут». Через дорогу, в магазине, где жила Миранда, было темно. За деревьями и линиями электропередач лопнувшим желтком растекалось солнце. Констебль Чарли Риддл стоял, прислонившись к правому переднему крылу машины, держа сигарету возле рта и прижимая локоть к своему внушительному туловищу. Он рассеянно потер шелковую повязку, прикрывавшую его левый глаз. Пальцы у него были толстые, пожелтевшие от никотина, а лицо – щекастое и морщинистое. За рулем сидел его заместитель – Роберт Алвин, такой худой, будто под джинсами и рубашкой у него были тонкие трубочки, – он грыз жареный арахис из бумажного пакета, между колен зажимал бутылку из-под кока-колы и просовывал ореховые скорлупки в ее горлышко. День тянулся медленно, радио потрескивало лишь изредка. В зарослях желтой амброзии вокруг участка жужжали пчелы. Солнце уже клонилось к закату, и пот медленно стекал Риддлу по спине, пропитав его рубашку цвета хаки: под плечами темнели пятна в виде уродливых крыльев.

«Лети-лети отсюда», – думал жирный констебль. Отсюда – из этого долгого жаркого дня под дверьми и окнами этого места, которого он избегал бо́льшую часть десятилетия. Отовсюду – из города Майлан, из округа Нэш. Из чертова штата Арканзас. Пусть эти уродливые крылья унесут его в облака, точно сказочную фею, и посадят куда-нибудь на камни рядом с чистым ручьем, где никто не будет знать его имени. В краю без пасторов, церквей и карликов. Там, где каждый день едят стейки с картофелем, все женщины проплачены, играет пианино и пахнет лошадьми. Риддл коснулся «Скофилда» у себя на бедре и задумался: сможет ли он оставаться стражем порядка, а не нарушителем. Не передаст ли свои рабские узы низшим – психам и недоросткам, торчкам и дуракам?

Ей-богу, Чарли Риддл был не в настроении. Все из-за жары и ожидания. Он был голоден и раздражен, а еще у него появились первые опасения встречи с головорезами. Заодно дали о себе знать и старые чувства. Он смотрел на надгробные камни под высоким раскидистым ликвидамбаром у реки. Оба были вырезаны из кедра, у мужчины – погрубее, у женщины – поизящнее. Он смотрел на выжженное по дереву имя Коры Крабтри. Эти чувства ему не нравились. Лучше бы уж находиться отсюда подальше.

Гнездо. Никогда оно не выходило у него из головы, вечно сидело где-то в подсознании.

Он посмотрел на свое брюхо и не увидел за ним пряжки ремня. Затем глянул на густую сосновую чащу к северо-западу от магазина. Коснулся повязки на глазу. Вспомнил, как выбирался из тех лесов в ту ночь, когда глаз стекал по его щеке.

«О да, я в чертовом штате».

Гнездо, равно как и Воскресный дом выше по течению, был для Чарли Риддла колом, вбитым в скалу его жизни. А сам он, как пес в грязном дворе какого-нибудь жителя низин, был привязан к этому колу невидимой цепью, и его ограниченное, затоптанное пространство кишело мухами и воняло его собственным дерьмом. Здесь он потерял бо́льшую часть себя. Внимание Риддла привлек ликвидамбар на углу магазина, где в ползучей вечерней тени располагались могилы Хирама и Коры Крабтри. «Ах, Кора». Он провел рукой в воздухе, словно отмахиваясь от мухи. «Чтоб тебя, Кора. И ее тоже. Мне с вами, сучками Крабтри, теперь никогда не расквитаться».

Когда Риддл отчетливо услышал шум подвесного мотора ниже по течению, он швырнул окурок на гравий, снял звезду с груди и бросил ее в пассажирское окно «Плимута».

Роберт Алвин оторвался от своего арахиса.

– Сиди, – приказал Риддл.

Он прошел по траве за угол магазина с его шелушащейся на серых досках краске. Задняя терраса Гнезда возвышалась над водой на сваях, как балкон второго этажа. Перед ее свесом, на основании из старых белобоких покрышек, усеянных желе из лягушачьих яиц, качался плавучий причал. Риддл спустился по крутой насыпи к кромке воды. Встал среди зарослей кудзу, тяжело дыша, положив правую руку на «Скофилд». Шум мотора стал громче, и вскоре из-за крутого изгиба подковообразной излучины, последней перед Гнездом, вынырнула плоскодонка.

Констебль поднял руку, и девушка крепко стиснула зубы, когда его увидела. На ней была мужская футболка, рукава – закатаны выше плеч. Перед рубашки и бедра джинсов – забрызганы кровью.

Риддл, не сходя с места, дождался, пока она подплыла к причалу и заглушила мотор.

Затем отважился пробраться через кудзу и очутился в тени под террасой. Она, не обращая на него внимания, стала привязывать лодку. Он осторожно, остерегаясь змей, двинулся по старым шлакоблокам и битым стеклянным бутылкам, наполовину погребенным в красной глине.

– Как оно, – произнес он.

Девушка стояла на середине причала, между ним и Риддлом было несколько футов плещущейся воды.

Она не ответила. Только сжала кулаки.

«В последнее время поганенько».

– Ты чего там, – сказал он, – язык проглотила, что ль?

Солнце уже зашло.

Через реку с неба соскользнула голубая цапля и приземлилась у кромки воды.

Риддл положил руки на ремень, подцепив большими пальцами пряжку. Посмотрел на привязанную к причалу лодку. На носу стояло ведро со свежеочищенной кукурузой. В корпусе лодки – кусок чего-то окровавленного, завернутый в простыню.

– Что у тебя там, сестренка?

– Не зови меня так, – сказала она.

– Ты лучше мне покажи, – заявил он и покрутил рукой в воздухе, подгоняя ее.

Она присела на корточки, вытащила из лодки кусок мяса и бросила его на причал. Развязала узел бечевки и расправила простыню.

Он присвистнул, впечатленный размером.

Она прикрыла мясо и взяла ведро с кукурузой. Ее сильные загорелые руки усеивали веснушки.

Черт, как ему все же нравилось на нее пялиться!

– Где остальное? Неужто там олень на трех ногах шастает? Или ты его ведьме оставила? Она его хоть сготовит или так съест?

Миранда завязала простыню и, взвалив оленье бедро на плечо, поднялась по железной лестнице, которая соединяла плавучий причал с террасой. Взбираясь по ней, она держалась только одной рукой.

Риддл стоял под террасой, заткнув большие пальцы в карманы и наблюдая, пока Миранда не исчезла над лестницей. Затем наверху затрещали доски, и дверь на террасе захлопнулась.

Он вернулся сквозь заросли кудзу и поднялся по насыпи, при этом один раз споткнувшись в темноте. Затем встал рядом с домом и уставился на окна второго этажа, где не горел свет. Он увидел ее в ближайшем окне – она смотрела вниз из-за занавесок. Она была выше и стройнее, чем в детстве, когда ее длинные ножки свисали с табурета за кассой Хирама. Он приходил сюда раз или два спустя несколько лет после того, как умерла Кора. Ей тогда не могло быть больше семи-восьми, но боже, эти ноги, даже тогда… А как его жетон блестел в те годы, о да…

«Вы к моему папе?»

«Я просто за конфетами. Я такой сладкоежка».

Как она крутанулась тогда на табуретке, в своих шортиках и блузке с узелком поверх пупка!

«Скажи, сестричка, я тебе когда-нибудь рассказывал, что знал твою маму?»

Риддл обошел дом, все так же держа руки на поясе. Роберт Алвин завел «Плимут», но Риддл выставил своему заместителю пятерню. Поднялся, насвистывая, по ступенькам крыльца и открыл сетчатую дверь, пинком распахнул внутреннюю, расколов раму и разбив стекло. Затем вошел в магазин и огляделся вокруг. Полки были почти пусты под толстым слоем пыли. В каждом углу – паутина. Банки с солеными огурцами, сардины и мясные консервы с минувшим сроком годности. Возле кассы – вращающийся стеллаж с комиксами; те, что спереди, выгорели на солнце. Тени и пылинки, зачерствевшие бисквиты с кремом.

Риддл вынул свой «Скофилд» из кобуры. Взвел курок большого старинного пистолета и навел дуло на гудящий рыболовный холодильник, стоявший вдоль стены. Выстрелил. Пуля пробила корпус, и под раздвижными стеклянными панелями замерцал свет. Компрессор с грохотом заглох.

В магазине воцарилась тишина.

Сзади, из потайного лестничного прохода полился свет, и по полу заскользила тень девушки – она вышла к верхней площадке лестницы.

– Спускайся сюда. Поговорим.

Кроссовки зашаркали по ступенькам.

Риддл щелкнул выключателем возле сломанной двери.

На потолке ожила единственная энергосберегающая лампочка.

Когда испачканная в крови девушка спустилась, затхлый магазинчик весь наполнился ее запахом.

Риддл, с пистолетом в руке, сделал пару больших решительных шагов и очутился перед ней.

Она выпрямила спину, мышцы на руках напряглись.

Он вытянул руку и, проходя мимо стеллажа с книгами, опрокинул его.

Он испытал слабый трепет, когда она спешно отступила на шаг, потом еще и наконец уперлась в стену между автоматом с кока-колой и стойкой с чипсами.

Чарли Риддл втиснулся в узкое пространство вместе с ней, оказавшись достаточно близко, чтобы почувствовать ее учащенное, неглубокое дыхание. Поднял тяжелый «Скофилд» и провел теплым стволом по ее щеке. Поднес пистолет к ее горлу, опустил от яремной впадины к изгибу груди.

– Это вторжение, – заявила она с дрожью в голосе.

Риддл с силой вдавил дуло ей в живот. Ему понравилось, как это заставило ее опустить личико. Он почувствовал шевеление у себя под поясом, там, где ничего не шевелилось много лет. Во всяком случае из-за нее. С той ночи, когда он выбрался из леса, потеряв глаз.

– Ты и я, – выдохнул он, резко потея. – У нас есть дело, сестренка.

Она сглотнула ком в горле.

– Честное слово, – проговорил он. – Послушать того карлика, так ты прям амазонка, ей-богу.

Пистолет проник ей под рубашку и пополз к груди.

– А вот я этого не вижу. Хотя у меня и глаз-то уже не тот, что раньше был.

Свободной рукой он задрал повязку к макушке, и Миранда Крабтри, когда пистолет уткнулся в сосок ее левой груди, бестрепетно уставилась на мясистую красную полость, где у Чарли Риддла должен был находиться глаз. И плюнула в эту полость.

Ухмылка констебля померкла, когда у него опустились уголки рта от хлынувшего потока воспоминаний – крик, боль, дождевые черви, хлюпающие под ним в листьях, мелкая сучка, бегущая со всех ног. Его губы растянулись в оскале. Он рывком вытащил пистолет из-под ее рубашки и крутанул его в руке. Заехал рукоятью ей в живот и отступил, когда она упала на четвереньки. Затем спрятал оружие в кобуру, вытер плевок из глазницы и вернул повязку на место. Пригладил волосы там, где они растрепались. Донесся стойкий запах крема для укладки волос.

«Давай потихоньку, Чарли, – предостерег он себя. – Потихоньку».

Он взял батончик с арахисовой карамелью с кассы, пока Миранда лежала на полу, задыхаясь и мучаясь от тошноты. Он разорвал обертку, откусил и пожевал. Потом, с набитым ртом, сказал:

– У тебя осталось две ходки вверх по реке. Одна сегодня, одна завтра. Две последние, и все, больше никогда. Послезавтра можешь хоть вся перемазаться в крови и бегать по лесу, выть с волками, мне все равно. Но если сегодня не придешь на причал, я вернусь сюда. А я ненавижу сюда приходить, поняла, девка? – Риддл с плюнул арахисом с карамелью. Швырнул туда же остаток батончика и поковырялся в зубах. Сунул руку в карман, вынул четвертак и бросил рядом с кассой. – Это за батончик.

И ушел.

Приманивание

Внешний мир темнел прямоугольником в неровном проеме разгромленной двери. Цикады не унимали свой громкий кошмарный хор. Мотыльки трепыхались вдоль стен. В воздухе висел пороховой дым. Миранда, лежа на полу, приподнялась на дрожащих руках, сжала кулак и ударила костяшками пальцев по старым сосновым доскам. Новая боль вспыхнула, точно костер на свежих дровах. Пробежала судорога. Миранда прислонилась к дощатой стене, на костяшках среднего и безымянного пальцев треснула кожа, они были в крови и грязи.

Из ночи в разбитую дверь, словно призрак, шагнул белый журавль. Его влажные перья были запятнаны грязью. Он, не мигая, уставился на Миранду золотистыми глазами. Сделал шаг в глубь комнаты, поймал в воздухе мотылька, нагадил на пол и вышел обратно на крыльцо.

Пропитанная потом и металлическим запахом оленьей крови, Миранда поднялась и вышла наружу. Оглядела двор, но журавля уже не было.

Смахнув ногой битое стекло с крыльца, она спустилась по насыпи к причалу и взяла из лодки отцовский зеленый ящик для снастей. Перенесла его по травянистому склону, мимо старой мастерской Хирама, его припаркованного рядом пикапа с тремя спущенными шинами и растущим из двигателя сорняком. Подняв из травы пивную бутылку, углубилась в чащу на краю участка, сошла оттуда по крутому спуску к воде. Всадила бутылку в мягкую землю и отступила на несколько шагов, пока не коснулась пятками плещущейся воды. Затем поставила ящик, открыла его и достала пистолет который дал ей Кук. Инстинктивно приняла стойку, расставив ноги. Хрустнула шеей и прицелилась. Взвела курок, не обращая внимания на резкий металлический щелчок. Выстрелила. Пистолет дернулся с оглушительным грохотом. Бутылка разлетелась на осколки. Ночь смолкла, онемев от потрясения. Она выстрелила еще. Грязь хлюпнула, стекло треснуло. Миранда выстрелила в третий раз, почти не целясь, – пуля отскочила и ударилась о воду.

Миранда опустила глаза на пистолет. Он был чужд. Не был частью ее.

Как и пистолет Риддла, которым он тыкал ей в живот, прижимал к груди.

Вдруг воздух похолодел, листья деревьев стали хрупкими и бурыми, а не зелеными, и сам день переменился, наступили осенние сумерки, девять лет назад, и ей уже был не двадцать один год, а почти тринадцать, и она, худенькая и длинноногая, только готовилась узнать, что жизнь – это череда непрерывных усилий сдержать непрерывное течение.

Стоя с пистолетом в руке, она почувствовала поднимающуюся тошноту. Наклонилась, и ее вырвало на песчаный берег.

Река за ее спиной бежала гладкая, будто черное стекло.

Она вспоминала странные подробности, фрагменты: как резко наступила осенняя ночь, будто дверь захлопнуло ветром. Она взбиралась от берега к деревьям по ступенькам из корней. На ней были обрезанные шорты и футболка. Большая тяжелая сумка, перекинутая через плечо, лязгала, пока она шла.

В глубине чащи Миранда опустилась коленом на сырые листья, положила фонарик на землю и расстегнула сумку. Вытащила десятифунтовый кусок железа и положила его рядом со светом. Вбила в землю толстый деревянный кол. Она помнила тот голодный, ершистый звук, который издавал металл, когда она терла им по колышку. Ржавчина сыпалась ей на ладони, мышцы рук ритмично дрожали. Когда Миранда нашла в сумке банку из-под кофе, из земли вдруг полезли жирные бурые черви. Голос Хирама у нее в голове наставлял: «Когда они полезут, ты выбирай покрупнее».

Приманивание через давление, грубой силой.

Когда банка наполнилась, она вытерла лоб, размазав грязь по лбу.

Из-за дерева, бесшумный как призрак, выступил Чарли Риддл.

Луч фонарика выхватил потертые квадратные носки его ковбойских сапог.

Он был моложе и стройнее, оба глаза были целы.

Он потянулся к уползшему от остальных червю. Бросил его в банку, взял фонарик Миранды и, встав, посветил ей в лицо.

Сначала он говорил. Она это запомнила. Что-то о прогулах, о школе, она что-то ему отвечала, что-то разумное, дерзкое, что-то о его руках у нее в промежности. Она держала подбородок высоко поднятым, чеканила каждое слово. Но он сделал к ней шаг, всего один, и свет между ними померк – тлело только пространство между их телами, а вокруг сгустилась грозная глубокая тьма. Верхушки деревьев тянулись вверх, будто руки скелетов.

Она не шелохнулась. Она это помнила – как не могла пошевелиться.

Он коснулся ее, погладил по щеке…

Она швырнула банку с червями ему в лицо и побежала прочь, но упала. Может быть, зацепившись ногой за колышек. Знать наверняка она не могла. Она растянулась на листьях, и Риддл завалился сверху, выбив из нее дух. Затем перевернул на спину и сжал ей запястья. Фонарик выпал у него из руки и направил свой луч света на бревно. Она извивалась, чувствуя между бедер его колено, которым он пытался насильно раздвинуть ей ноги. От него горячо пахло кокосом, и он говорил всякое, о ее матери, о самой Миранде, но она не слушала, а только пыталась дышать, и когда его железная хватка на ее руке ослабла и он нащупал пуговицу своих джинсов, она со всей силы воткнула большой палец Чарли Риддлу в левый глаз.

Она помнила это ощущение – словно коснулась влажного клубка червей.

Палец вошел по самую костяшку.

Риддл заорал – так громко, что она и не подозревала, что человек способен так кричать.

А потом она каким-то образом очутилась на ногах. Она задыхалась и спотыкалась, пытаясь сбежать по склону к реке в свете полной луны. Потом, оказавшись под свесом террасы, вышла на плавучий причал и заволокла старую плоскодонку в воду, дернула стартер. Слезы катились по ее лицу и все тело дрожало, когда она нажала на газ и устремила лодку вверх по течению.

Какое-то время спустя – сколько, откуда было знать? – она заглушила мотор и позволила течению закружить ее.

Тогда она почувствовала в кулаке что-то влажное и липкое.

Раскрыла ладонь.

Глаз констебля, васильково-голубого цвета, смотрел на нее своими желеобразными половинками.

Она выбросила их в реку, и та унесла их прочь.

Миранда сидела на песке, зажав пистолет Кука между ступней, и наблюдала за черным течением. Она прикоснулась к животу под жесткой от крови рубашкой, почувствовала, что там, должно быть, наливается синяк. К утру он примет смутные очертания рукояти пистолета Чарли Риддла. И она даже через несколько дней будет ее чувствовать, боль и воспоминание все так же сольются воедино.

Через некоторое время она убрала пистолет в ящик Хирама и вернулась к магазину, вышла на свет, падающий с переднего крыльца, уставилась на сломанную дверь, на место, которое уже очень давно не служило убежищем. Когда-то они с Хирамом Крабтри, будто таящиеся в доме призраки, сидели там в уютном форте из картонных коробок. Хирам, одетый в фартук, вытаскивал банки из коробок и целовал их желтым аппаратом для наклейки ценников. Потом передавал банки Миранде, и она выставляла их на полки, выдвигая старые товары поближе и разворачивая этикетками вперед, как он ее учил. Радиоприемник «Краун» у кассы играл себе Китти Уэллс, которая пела об ангелах-распутниках. Она видела и старожилов – длинноногих, в очках с роговой оправой, с загорелыми шеями. Среди них – Хирам, с подносом, наполненным свежим хлебом, с закатанными рукавами и едва заметной армейской татуировкой. Люди задавали ему вопросы, как полагается рыбакам, забрасывали удочки, наматывали причудливые бесполезные факты, и Хирам смеялся вместе с ними, его голова была забита всякой всячиной, которая не выветрилась со времен, когда еще не было Гнезда: какие-то математические или музыкальные ребусы, имена немецких композиторов, формы звезд, картинки, которые они составляют. Хирам был единственным из трех братьев, кто не погиб на какой-то войне.

В двадцать один вернулся из Кореи, глухой на одно ухо. Приехал из-за инфаркта у отца. Миранда гадала, не думал ли он вообще остаться, жить в далекой стране и играть на гитаре на улицах, как какой-нибудь полуглухой чудак.

Из разбитого холодильника, который, благодаря Риддлу, больше не будет работать, Миранда достала полудюжину пенопластовых контейнеров с червями. Она вынесла их на опушку и отпустила, вывалив каждый на землю и оставив червей самостоятельно искать свою судьбу среди грязи и листьев.

Затем вернулась в магазин, вставила сетку от мух на место, пообещав себе, что сломанную раму починит позже. Теперь ей хотелось только избавиться от этой одежды, от запаха крови. Поднявшись по лестнице, Миранда зашла в ванную, которая располагалась между хозяйской и ее детской спальней. Села на край чугунной ванны и включила воду, пока не полилась горячая. Закрыла пробку, чтобы наполнилась вода. Сняла рубашку, стряхнула джинсы и белье, погрузилась в ванну, чтобы грязь на шее и вокруг ушей размякла и отстала и вся мерзость этого дня и вечера растворилась. Миранда сунула большой палец ноги в капающий кран и смотрела, как вода обтекает его. На ноге у нее виднелись мозоли, пятки были толстые и белые. На голенях красовались царапины. Она накрыла лицо влажным полотенцем и сползла в воду. И прежде чем та стала остывать, Миранда уснула.

Рытье

Был уже девятый час, когда она завернулась в тяжелый отцовский халат, отправилась на кухню и там, стоя перед раковиной, съела бутерброд с сыром. Очутившись затем в гостиной, взяла с книжной полки рядом с «Виктролой», проигрывателем, тонкий семейный фотоальбом и отцовский армейский. Принесла их в хозяйскую спальню, где легла на бок поверх одеяла и пролистала каждый от корки до корки. Что искала, она сама не знала – наверное, какое-нибудь укрытие от дурных воспоминаний этого дня. Плавный переход к нескольким часам сна без сновидений перед предстоящим делом.

Сперва в альбоме шли фотографии семьи Крабтри: со страниц цвета сепии на нее смотрели суровые лица мужчин и женщин в подтяжках и домашних платьях. Она не знала о них ничего, кроме имен и дат, записанных рядом с фотографиями карандашом, аккуратным, изящным почерком матери. В воображении Миранды они представали актерами, у которых были тяжелые, полные горестей жизни, очень похожие на ее, и это почему-то приносило ей утешение – что ее родные претерпевали муки на этой земле. Она долистала до школьной фотографии Коры, где та прижимала книжки к свитеру, стоя рядом с трактором «Форд», потом до свадебного фото Коры и Хирама: они стояли в освещенной свечами церквушке, где поженились, и у отца еще были длинные волосы. Потом, ближе к концу альбома – фотография Миранды и Коры, единственная, насколько она знала, сделанная за считаные месяцы перед смертью матери: четырехлетняя Миранда стояла в конце пирса в детском комбинезоне и ковбойской рубашке, с закатанными по локоть рукавами. В одной руке она держала ручку тростниковой удочки, которая лежала на пирсе. Она не улыбалась, только щурилась утреннему солнцу. Кора наклонялась к ней, в бриджах, кедах и с затянутыми в красную бандану волосами. Рядом стояло ведро с мелкой рыбешкой. Миранда хотела бы помнить то, чего не могла: сладкие запахи жимолости и навоза, и карпа, выброшенного среди камней. Птиц, клюющих мясо. Влажное шлепанье рыбок в намете. Прикосновение материнских волос к ее щеке, когда та наклонилась, чтобы терпеливо показать ей, как всадить крючок в мокрый кукольный глаз наживки.

Она перешла к армейскому альбому Хирама, который составляли фото одинаковых с виду мужчин, строгих и подтянутых, в отглаженных солдатских брюках. Они стояли в несколько рядов, все с загрубелыми от солнца лицами. Позади них была стоянка тяжелой техники и аэродром, заставленный джипами и реактивными самолетами. Миранда нашла кружок, слабо наведенный карандашом вокруг головы рядового в четвертом ряду. Хирам. Молодой и красивый. Почерк Коры на полях.

Вот они, подумала она, два призрака, бок о бок. Почти как их могилы под ликвидамбаром. Могила Коры – полная, с гробом и костями в нем. Хирама – пустая, и заполниться ей было не суждено.

Она закрыла армейский альбом, и из него выскользнула открепившаяся фотография. Миранда взяла ее и села на кровати.

Цветная, окаймленная белой рамкой, с наложением кадра.

Оригинальное изображение не будило у Миранды воспоминаний, не показывало какой-либо предыстории: Кора, на качелях из покрышек, которые когда-то висели на ветке громадного ликвидамбара, босая, подхваченное ветром платье задралось до колен, и она запечатлена в движении, будто какое-нибудь давно вымершее существо в янтаре.

Наложенный кадр: снова Кора, в голубом платье, стоит в гостиной, за ней горит электрический светильник, как в «Унесенных ветром»[10]. Ее лицо закрыто другим – с того фото на качелях, и вокруг ее головы будто сияет яркий венчик. Словно в чудной игре света.

Миранда никогда раньше не видела этой фотографии. Она пролистала армейский альбом до конца и нашла место, откуда та выпала, между двумя пустыми страницами, оно никогда не оформлялось и никогда не привлекало внимания.

Она подумала об отцовском фотоаппарате, убранном в шкаф вскоре после смерти Коры. Он до сих пор там лежал, пустой, как разграбленная могила. И, насколько Миранде было известно, с тех пор как Хирам его туда положил, им не сделали ни одной фотографии.

Что это значило – что Хирам сунул это фото в свой армейский альбом, посвященный прошлому, о котором никогда не рассказывал?

Неужели это была действительно последняя фотография ее матери?

Она вложила фото обратно в альбом и убрала их оба на потертый ночной столик. Там уже стояла фотография Коры в рамке, где она, молодая, сидела на качелях у крыльца незнакомого Миранде дома. Темноволосая и красивая.

Миранда натянула лоскутное одеяло поверх колен и выключила свет. Руки и ноги гудели, живот болел от удара Чарли Риддла. Она затянула халат Хирама потуже и представила, будто лежит на мелководье собственной фальшивой могилы. Похоронив себя, чтобы уснуть и проснуться спустя тысячу лет, когда ужасные воспоминания о той ночи сотрутся из памяти.

Тогда она работала в магазине, изо дня в день, занималась делами, пока по бухтам и протокам сновали поисковые отряды. Он вернется, говорила она людям. Хирам придет домой. Позже – жареная курица, тушеная кукуруза, листовая капуста и бобы в стеклянных мисках, которые приносили жены стариков, заходивших за наживкой, сигарами и снастями, пока дни наконец не превратились в недели, а недели в месяцы, и в августе женщины еще заглядывали за своими мисками, старики – за наживкой и пивом, и все расспрашивали ее, как милые дедушки. Она ненавидела их за это. Ненавидела за то, что они верили, будто Хирам Крабтри пропал или утонул, тогда как он знала: случилось нечто гораздо худшее.

Но какую же правду она знала? Она засыпала в слезах или страдала от горя, страха и неопределенности того, что случится, когда закончится август и начнется школа, а она превратится в тусклое и бесцветное создание, уже не девочку, а кучку костей, обтянутых девичьей кожей. Так что вот, могила Хирама – конец неопределенности, конец ее тайным вылазкам, в которых она от восхода до заката обыскивала поймы за островом Искры, надеясь обнаружить широкое озеро, где мертвые стволы качались, будто гробы, где была большая скала и дерево. Вместо этого – принялась копать старой лопатой Хирама под ликвидамбаром, пока вода не захлюпала у лодыжек, на ладонях не появились волдыри, похожие на рыбьи глаза, а стенки не стали испещрены корнями, комьями и червями, причем от гроба матери в соседней могиле Миранду отделяли всего три фута красной глины. Когда она закончила, на горизонте уже алел рассвет. Могила, в которую Хираму Крабтри никогда не доведется лечь.

«Я вырою могилу для себя, – подумала она, почти засыпая. – Такую глубокую, что все слезы, которые я не пролила, соберутся и затопят ее, а потом наводнят реку». И в этом великом потопе, может статься, тело ее отца поднимется из своей подлинной могилы где-то в бескрайних, мутных дебрях этой части Арканзаса или какого-нибудь другого края, что ей только предстояло обнаружить, и тогда он снова будет рядом.

Она уснула.

Сперва ей было четыре и лопата казалась слишком огромной, а Хирам в черном костюме поднимал ее из могилы, только это была не могила, а красная детская тележка. Внутри – последние из траурно-разодетых стариков жались к дровяной печи, будто железные опилки. Воздух наполнился сладкой вонью жевательного табака, было слышно, как шипит их слюна. Жены сбивались в кучки и перешептывались. Хирам отнес Миранду к лестнице в задней части комнаты и посадил на ступеньку, коснулся носика и вернулся к старикам. Один из них встал, чтобы уступить Хираму свое место. Это был Билли Коттон, пастор из Воскресного дома. Он был в черном костюме и черном галстуке боло и с густыми каштановыми волосами. Квадратная челюсть, острый взгляд. Здесь, в этом воспоминании, ему было не место. Он был незваным гостем. Рядом с ним – его жена, миловидная миниатюрная женщина с печальным взглядом.

Сновидение…

«воспоминание»

…сменилось, и теперь Миранде было одиннадцать, двенадцать, тринадцать, и она тяжело поднималась по лестнице в пропитанной грязью одежде, лицо было измазано в оранжевых разводах после рытья ложной могилы Хирама. Она вошла в гостиную, и там снова был пастор, высокий, до самого потолка, точно черная колонна. Рядом с ним – карлик, Джон Эйвери, которого она тогда еще не знала.

Пастор был старше, лицо его испещряли морщины, волосы седые. Занавески в гостиной раздувались у них за спиной, карлик стоял рядом с пастором в джинсах и заправленной детской клетчатой рубашке, его большие руки были молитвенно сложены на уровне пояса. Снаружи стояла ночь, лампа Мирандиной матери излучала теплый свет.

Пастор серьезно смотрел большими карими глазами. Он чего-то хотел.

Ему было что-то нужно.

«Работа, – подумала она. – Они хотят предложить тебе работу. И ты на нее согласишься. Потому что она тебе нужна. Потому что мальчик растет, и ему нужны будут разные вещи, а ты не достанешь их, просто продавая сверчков и мелкую рыбешку старикам».

– Твоя дверь была открыта, дитя, – сказал пастор.

На земле испанской

За час до полуночи Миранда надела футболку без рукавов и джинсы, открыла шкаф в прихожей, повесила на плечо кожаный колчан с кедровыми стрелами. На полке из зебрано[11], установленной над диваном в гостиной, висело три лука с ненатянутой тетивой: «Ремингтон», который она брала тогда на охоту с Мальком, черный кленовый «Бэр» Хирама и рекурсивный «Рут», который она купила по каталогу «Сирс»[12], когда ей было тринадцать. Она выбрала «Рут», надела кожаный наруч и стрелковую перчатку, вышла на заднюю террасу и спустилась на плавучий причал. Стоя в сиянии голой лампочки, взяла лук обеими руками и провела им над головой, опустила к пояснице, затем вернула к талии спереди. Вверх, за спину, вниз. Вверх, за спину, вниз. Она проделала это десять, пятнадцать, двадцать раз, пока не проснулись мышцы плеч и груди. Затем надела на нижнее плечо лука тетиву и натянула ее вверх, пока нить не достала до паза. Расставив ноги, как когда стреляла из пистолета Кука, она вставила стрелу из колчана, подняла оружие и натянула тетиву правой рукой, прицелилась в набитую соломой наволочку. Та, сверкая в лунном свете, висела на клене, который рос далеко за жимолостью, на овсяном поле через реку. От наконечника до цели было не меньше семидесяти ярдов. Она задержала дыхание на три вдоха, как когда-то учил ее Хирам, и почувствовала легкий поцелуй оперения стрелы в уголок губ. Стрела вышла из фокуса на краю ее поля зрения, когда она сосредоточилась на цели. Причал плавно качнулся у нее под ногами. Она оттянула тетиву сильнее, напрягла спину. Почувствовала, как по телу растеклось тепло, чуть ниже груди возникло жжение.

Стрела вонзилась в наволочку точно по центру.

В следующие двенадцать секунд Миранда выстрелила еще дважды, и каждая из стрел находила свою точку – повыше или пониже первой.

Часы на кухне показывали 11:30.

Она вынула стрелы из мишени и убрала их обратно в шкаф, затем повесила свой «Рут» обратно на место над диваном. Взяла из холодильника две котлеты, которые приготовила пару ночей назад. Развернула фольгу и съела их в три укуса.

Спустившись вниз, закрыла разбитую дверь и распахнула снова, чтобы посмотреть на расколотую раму. С молотком и парой досок ее можно было быстро починить, и она, сойдя с крыльца, направилась к мастерской, что располагалась между магазином и пандусом для лодок. На пандусе, в круге голубого флуоресцентного света, менее чем на расстоянии вытянутой руки от воды, стоял, будто статуя, забрызганный грязью журавль. Его длинные белые крылья оканчивались черной кромкой, а шея изгибалась в вопросительный знак. Любопытная птица следила за Мирандой, пока она шагала от магазина к сараю. Миранда сбавила шаг, но не остановилась. Журавль не сводил с нее взгляда золотистых глаз.

«Мы на них охотимся?»

Воспоминание – она еще маленькая, в спасательном жилете, сидит на средней банке, пока плоскодонка движется сквозь лабиринт кипарисов. Небо вверху багровеет надвигающейся бурей. Хирам перебирает веслом, наклоняясь так, что его лицо оказывается рядом с ее, и указывает куда-то за ее плечо, вверх, в деревья – там всюду вокруг сидят на своих насестах огромные белые журавли. Дождь стучит по деревьям. Шепот Хирама:

– Смотри, как они крылья расправляют.

Она еще ребенок, но откуда-то знает, что это важно. С этим моментом потом будут равняться другие.

– Мы на них охотимся?

– Да.

– Почему?

– Есть место на Земле Испанской, – ответил Хирам. – Там родители развешивают еду для своих детей на деревьях, а дети не могут ее есть, пока не срежут нити, на которых эта еда висит. И они их срезают, – сказал он, – стрелами, которые пускают из луков. Понимаешь?

В сарае она взяла из кучи хлама две доски, горсть гвоздей и молоток, а потом вернулась в магазин чинить дверь.

Журавля на пандусе уже не было.

III. Вторая ходка

Сон Малька на дереве

Малёк прятался между сваями Бабиного крыльца и глядел на травянистую поляну внизу, где в лунном свете сразу за забором стояла девочка. Он никогда не видел такой девочки. Она была ненамного старше его. Стояла в белом платьице, бледная, как нижняя сторона зеленого листа, перевернутого ветром. Малёк – у зарослей кудзу, он наблюдал за тем, как человек в черном костюме и широкополой шляпе прорубил себе путь сквозь чащу ножом и бросился к ней. Она оставалась на месте, будто у нее в спине торчал кол, вбитый в землю, и не давал пошевелиться. Мужчина в шляпе занес нож над ее головой, и Малёк проснулся, распахнув рот в беззвучном крике – кричать он мог только так.

Мальчик сунул руку в дупло над головой и достал оттуда черный карандаш. И, сидя на досках своей платформы, стал рисовать в лунном свете, продавливая бороздки в дереве.

«Дурные сны – это просто обрывки историй, – сказала накануне Сестра, когда они разделывали олениху под дубом. Она взяла его нож и сделала разрезы на передних и задних ногах животного. – Просто обрывки, оторванные друг от друга. А если обрывки смешаны, то у историй нет смысла. Когда у историй нет смысла, они нас пугают. – Она просунула задние копыта в разрезы передних ног, соединив их. – Тебе нужно соединить обрывки вместе, и тогда смысл появится». Взвалив олениху на плечо, будто огромный тюк, она встала, и они ушли с луга в сумеречный лес, к Бабиной лачуге. Мальчик, женщина и на ее спине – олениха, которую он убил.

Он посмотрел на свой рисунок: грубая фигура девочки из его сна.

Кто она такая? Как она связана с его историей?

Малёк прикусил язык. Вдавил карандаш в дерево. Тот сломался.

Серебристый серп луны рассекал небо над его наблюдательным пунктом.

Вечерняя сделка

Эйвери не поприветствовал Миранду, когда она отвязала «Алюмакрафт». Он подтащил синий «Иглу» к краю причала и передал ей в руки, звякнув банками внутри. Когда она втискивала сундук по центру лодки, у нее задралась рубашка, и Эйвери увидел пистолет, заткнутый за пояс ее джинсов. Он провел рукой по нечесаной гриве, заплетя пальцы в волосы. Достал из кармана косяк, закурил его и тяжело опустился на край причала, поболтал ногами. Он произнес два слова, резких, будто отчеканенных молотом:

– Все меняется.

Миранда бросила на него острый вопросительный взгляд, и он многозначительно взмахнул подолом своей рубашки.

Она приложила руку к пояснице и опустила задравшуюся одежду.

Карлик сделал затяг, его взгляд уже уплыл. Он закашлялся – кашель вышел глубоким и хриплым.

– Ты куришь слишком много этого дерьма, – сказала Миранда. Она отчалила и уже нагнулась, чтобы завести двигатель.

– Эй, – прохрипел Эйвери.

Миранда раздраженно глянула на него.

– Риддл, сегодня, он не… то есть… ты?..

Она включила мотор, заглушив его голос.

Когда шум затих вдалеке, Эйвери остался наедине со своим косяком.

Глубокую тишину нарушил скорбный свист. По дорожке под тянущимися ветвями дубов бродил долговязый Коттон, наклоняясь время от времени, а потом подбирая камни и осматривая каждый. Одни он отбрасывал. Другие пинал носком черного ботинка, который держал под мышкой. Правая нога его была босой.

Наконец старик исчез в глубине теней за своим домом, и Эйвери только слышал его свист.

Когда «Алюмакрафт» отплыл от Воскресного дома, Миранда сбавила обороты и несколько минут шла с круизной скоростью, пока темный след лодки катился к берегам. Клокочущий шум низин заглушал гул двадцати лошадиных сил «Эвинруда». Она знала каждый изгиб, каждый рукав, все мелководья, где можно было сесть дном, все завалы из бревен, все пни. Она знала деревья, где гнездились голубые цапли. Девочкой она воровала у них перья и приделывала к стрелам, а потом охотилась с ними на кроликов и оленей. Она понимала зверей, на которых охотилась. Где они жили, где ели. Чего хотели. Как их добыть. Она находила в этом утешение.

«Все меняется».

Она бросила взгляд на синий «Иглу», втиснутый между средним и кормовым сиденьями. В нем была вторая партия травы, которую Эйвери распихал по стеклянным банкам. Ящик в этот раз был тяжелее. Партия – больше. Миранда держала одну руку за спиной на руле и чувствовала пистолет Кука, заправленный за пояс ее джинсов.

Сегодня она впервые за семь лет не знала, что принесет ей река. Ощущала лишь безвозвратность того, что сейчас происходило. В голове у нее раздавался шепот старой ведьмы: «Кое-что просыпается».

– Не думай об этом, – приказала она себе.

Лодка неумолимо двигалась вперед в самый темный час ночи.

К тому времени, как показался лодочный пандус за железнодорожной эстакадой, луна уже зашла. Из припаркованного в начале пандуса белого «Бронко» вышли двое мужчин. Миранда сбросила скорость. Затем заглушила двигатель и причалила рядом с баржей. Двое мужчин дождались, пока она привяжет лодку, не спускаясь к ней. Она взобралась на баржу и стала смотреть за тем, как они смотрят на нее. Два силуэта стояли на фоне газоразрядной лампы, изливавшей синеву над землей и деревьями. Один был высоким и широкоплечим, в толстовке с поднятым капюшоном, лицо его скрывалось в тени. Второй – коренастым и лысым. Оба стояли и не двигались.

Миранда почувствовала, как капелька пота скатилась от ее волос на загривок. Затем спустилась вдоль позвоночника, вокруг холодного металла на пояснице. Пульс участился, во рту пересохло. Она вытащила из лодки «Иглу» и ступила на росистую траву у подножия пандуса. Вопросительно подняла термобокс над головой.

Сверчки на берегу смолкли, когда высокий прогромыхал:

– Тридцать шагов вверх по пандусу, потом стой.

С трясущимися руками, она опустила бокс на уровень талии и медленно двинулась, стараясь сохранять спокойствие. Тридцать шагов, остановилась.

Высокий двинулся с места, блеснув серебристой цепью на штанах. Он был огромный – настоящий великан. Шагал со странной, небрежной грацией в тяжелых байкерских сапогах, зацепив большие пальцы за карманы джинсов. Оказавшись вблизи, он сбросил с головы капюшон, и Миранда невольно отпрянула на шаг. У него оказались коротко подстриженные волосы и квадратная челюсть, а татуированное лицо напоминало череп: на щеках были изображены зубы, на носу – черный треугольник с зазубринами. Под глазами и над ними, а также от уголков рта тянулись трещины. В яремной ямке висел кулон в виде вороньей лапы на кожаном шнурке.

– Как тебя зовут? – спросил он мягким, почти доброжелательным тоном.

– Какая разница?

Великан улыбнулся.

Миранда поставила «Иглу». Банки внутри снова звякнули.

– Открой.

Она села на корточки, помня о холодном револьвере, касавшемся ее кожи. Открыла бокс. Великан протянул руку, и она увидела, что та тоже была вся в татуировках. По тыльной стороне пальцев тянулись тонкие кости. Миранда передала ему одну банку. Великан повернулся в смутном свете.

– Мексиканская, – сказал он. – Дерьмо. Пестицидов много. Красавчик Чарли за это поручился. Сказал, оно того стоит. Это правда?

– Я это не курю, – сказала Миранда. – Только вожу.

Великан поставил банку на место и понес термобокс вверх по пандусу. Потом тихонько поговорил с партнером. Коренастый стоял в белой футболке, заправленной в джинсы, кожаной куртке и ковбойских сапогах. Лицо было усеяно прыщами. Он взял «Иглу» у великана и отнес к «Бронко», затем открыл багажник, положил туда бокс и взял пенопластовый ящик, вроде того, в каком Миранда хранила мелкую рыбу в магазине. Коренастый вернулся и поставил ящик на землю перед Мирандой. Ящик был запечатан прозрачной упаковочной лентой, дважды обернутой вокруг. На крышке черным маркером было нацарапано единственное слово: ПАСТОРУ.

– Это наша плата? – спросила Миранда.

– Скажи пастору, – ответил коренастый скрипучим голосом, – оно во рту. – Он ухмыльнулся, показав острые, как у акулы, зубы.

Пот выступил у Миранды под мышками и заструился по спине. Нагнувшись за ним, она почувствовала, как задралась рубашка, явив пистолет. Что бы ни лежало внутри, оно было большое, тяжелое и вмерзло в старый лед. Встав, она позволила подолу свободно упасть и двинулась вниз по пандусу, надеясь, что пистолет не выпирал у нее под рубашкой.

– Погоди, – сказал великан.

Она замерла.

В салоне «Бронко» включился верхний свет, когда коренастый потянулся за каким-то невидимым грузом на переднем сиденье. Он пинком захлопнул дверь, и в руках у него уже был спящий ребенок – девочка, завернутая в серапе[13]. Босые ножки торчали из-под шали, раскачиваясь при каждом шаге, пока двое мужчин спускались по пандусу.

Миранда почувствовала, как что-то внутри нее перевернулось.

– Что это значит? – спросила она.

Великан, не обращая на нее внимания, вытащил из кармана толстовки шприц с прозрачной жидкостью.

Миранда рывком опустила пенопластовый ящик на землю, его содержимое расплескалось.

– Что это значит? – повторила она вопрос, на этот раз громче. Страх в ее голосе уступал место ярости.

Великан, зажав зубами пластиковый колпачок шприца, снял его с иглы. Затем потянулся к серапе и ухватил девочку за предплечье, закатал рукав хлопчатобумажной пижамы с розовыми крылатыми поросятами. На руке виднелись тонкие белые шрамы. На сгибе локтя – множество следов от уколов.

Миранда выхватила с поясницы свой тридцать восьмой калибр и большим пальцем взвела курок.

– Стой, – сказала она, но услышала слабость в собственном голосе. Это прозвучало скорее как просьба, чем как приказ, и Миранда сразу поняла – как часто понимала в момент, когда выпускала стрелу и та уходила выше или ниже, – что просчиталась.

Великан выплюнул колпачок шприца себе в руку и закрыл иглу.

Затем сделал три медленных шага навстречу Миранде.

Как легко это, наверное, было – нажать на спусковой крючок. Между дулом и целью было такое маленькое расстояние, но он был человеком, а не оленем, не кроликом, не бутылкой из-под пива. Ее палец замер. Пистолет – это лишь кусок металла, не часть ее, не вещь, и ее слабость распространялась по всему телу. Ее будто разоблачили, застигли врасплох. Словно у нее не осталось стрел. То же самое она чувствовала, когда ей было десять и она случайно наткнулась в низинах на кабана. Огромного, лохматого, облепленного мухами, с изогнутыми, как серпы, клыками. Тогда только стрела Хирама, вылетевшая из-за деревьев, спасла ее от того, чтобы ее выпотрошили.

Великан протянул руку и взял пистолет.

– Мне не нужно говорить, в чем ты сейчас ошиблась, так ведь? – сказал он.

Он схватил ее за запястье и повернул кругом, обхватил мощной рукой за горло. Она вцепилась в его предплечье, ощутив дыхание у себя над ухом и запах жвачки, когда он сказал:

– Держу пари: судя по тому, как ты только что встала в стойку для стрельбы, ты понимаешь, что нужно делать. Но раз вытаскиваешь пушку, надо стрелять, а ты этого не сделала, Какая-Разница. – Он сильнее сжал ее горло.

Миранде стало трудно дышать.

Когда он говорил, его красный язык извивался в пасти черепа, вытатуированного у него на лице.

– Это девчонка – никто. И все души, что мы сожгли, чтобы ее достать, тоже были никем. Мы ее хорошо накачали. Такая вот сегодня плата. Завтра, может, еще что-нибудь будет. А пока подумай вот о чем: что было самое худшее из того, что с тобой делал мужчина?

Мир ускользал от Миранды, у нее перед глазами загорались пурпурные пятна.

– Думаешь, мы будем обходительнее?

Она обмякла в его руках. Великан отпустил ее и швырнул пистолет в траву.

Миранда упала на колени, отчаянно пытаясь вдохнуть.

В девичье предплечье скользнула игла, попав в вену на сгибе локтя, и великан нажал на поршень. Когда жидкость ввели, девочка прижалась головой к груди коренастого, будто ее неожиданно сморил сон. Он поднес ребенка к Миранде и положил на днище «Алюмакрафта». Поправил ей серапе.

Миранда даже не успела перевести дух к тому времени, как они завели «Бронко», а когда они отъехали, она упала на спину и лежала, уставившись в небо, на слабое зарево на востоке. Затем подняла пистолет из травы и положила его на ящик, прежде чем проковылять в лодку, где спала девочка. Трясущейся рукой закрыла пистолет в ящике для снастей и села на кормовую банку. Девочка осталась лежать на днище. Миранда сидела и дрожала, глядя пустыми глазами, пока сверчки в тростниках вдоль берега не возобновили свою песнь.

Оно во рту

На обратном пути она заглушила мотор и позволила течению унести лодку с реки в кипарисовую рощу, где мелководье заросло ряской и в полых пнях распустились белые цветочки. Похожие на соборы кипарисы тянулись ввысь в утренней мгле. Вокруг становилось все серее. Девочка спала, будто околдованная, под своим ярким одеяльцем. Миранда дала бы ей на пару-тройку лет больше, чем Мальку. Лицо у нее было землистое, сама она казалась крошечной. Поперек лба тянулась полоска сажи. Волосы были подстрижены совсем коротко. Пахла она дымом и чем-то еще – чем-то нездоровым. Миранда переместилась к средней банке и приподняла краешек серапе. Задрала девичий рукав. Возле локтя виднелись следы игл, похожие на отпечатки ножек каких-нибудь фей; на самых свежих подсохли капельки крови. Под ними до самого запястья – выцветшая сетка шрамов.

Ото льда в пенопластовом ящике отвалился кусок.

Миранда прикрыла ребенка и поставила термобокс себе под ноги. Взяла из ящика складной нож Хирама. Разрезала пленку и подняла крышку – та открылась со скрипом.

«Нет».

«НЕТ».

В прозрачном полиэтиленовом пакете с изображением синего белого медведя, завязанном сверху зажимом-закруткой, лежала голова Кука. Глаза его закатились, борода вся в кровавых пятнах. На дне пакета собрался дюйм-два крови, которая переливалась, сверкая в его складках.

Миранда ухватилась за планширь, уставившись на свои кроссовки, на манжеты джинсов, закатанные до щиколоток. Каждая деталь ее кожи – вены, несущие кровь к пальцам ног; родинка над лодыжкой и комар, усевшийся рядом с ней, чтобы испить живительной силы; костяшки пальцев, покрывшиеся струпьями там, где она несколько часов назад ударила по полу магазина, – все вступало в резкий контраст с белым пенопластом, в котором качалась в воде смерть, будто неимоверно крупная пробка от бутылки.

Где-то рядом на дереве ухнула сова.

Миранда заставила себя взглянуть на голову Кука.

И увидела что-то – плотный сверток полиэтилена, обмотанного резиной. Он не давал сомкнуться его губам.

Она закрыла крышку и долго сидела не двигаясь, пока влажное утро медленно заползало ей под рубашку. Глядя на крышку все с той же надписью – «ПАСТОРУ».

В какой-то момент – она не знала точно ни когда, ни спустя сколько – птичье пение перекрыл гул мотора. Звук был не самый желанный, но Миранда на удивление ему обрадовалась – лишь бы переключить внимание с ящика на что угодно другое.

Где-то за деревьями проплыла лодка.

Девочка зашевелилась. Покрывало упало, когда она перекатилась на бок, свернулась калачиком и, открыв рот, простонала. По ее животу прокатился спазм, и Миранда поняла, что происходит, ровно в тот момент, когда оно произошло. Девочку вырвало на днище. Желчью и каким-то бесцветным комком то ли овсянки, то ли детского питания. Мелкими комками, с дурным запахом. Ее глаза были широко открыты, ее трясло. Рвота прилипла к ее щеке полумесяцем.

Миранда перемахнула через среднюю банку, чтобы оказаться рядом с девочкой. Протянула руку, чтобы вытереть ей щеку, но девочка вздрогнула и сжалась всем своим тельцем.

– Все хорошо, – заверила Миранда и снова потянулась к ней.

Коснулась мягкой щечки.

Позднее она видела в этом только внезапный прогресс – как когда рыба разбивает стеклянную поверхность воды в позднем вечернем пурпуре: явление чего-то резкого, красивого, крупного и всеохватывающего. Оно возникло между ними, когда пальцы Миранды коснулись девичьей кожи, и ее глаза обратились к ней, встретились с ее взглядом, разделив осознание – чего именно, Миранда не знала. В один миг само время обрушилось, и все последующие ее дни, полные печали и скорби, – разбились. В этом видении наяву она смотрела на саму себя, неопределенного возраста, в привычной одежде – джинсах, кроссовках и старой рубашке Хирама. Она засыпала под раскидистыми ветвями дуба, чья кора была опалена молнией. Лук с колчаном лежали рядом, стрел не было. И вместе с тем – скрытый поток тепла, доброты, сильное, ровное биение сердца. Знакомое.

Миранда резко втянула воздух ртом и отстранилась.

Девочка еще мгновение смотрела в одну точку, затем погрузилась в наркотическую пустоту. Глаза закатились, ее продолжало трясти.

Миранда ощущала слабость, старый змеиный укус на руке зудел, нервы были напряжены.

По ее щеке скатилась слеза. Она ее смахнула, накрыла ребенка и завела мотор. Вывела лодку из зарослей и вернулась на реку.

Выбор

Позднее Миранда достала из ящика для снастей старый протеиновый батончик и, не отрывая руки от руля, протянула через лодку. Девочка всю последнюю милю вдоль реки не сводила глаз с синего утреннего неба, они были открыты, но пусты, словно подернуты пеленой. Через мгновение Миранда содрала обертку и съела батончик сама. Ветер стянул серапе с груди девочки. Та, хоть и казалась совсем крошечной в детской пижаме, не была лишена первых признаков взросления.

Они обогнули последний поворот перед Воскресным домом, и над водой выросла высокая осыпающаяся стена. Затем стена исчезла за деревьями. Впереди Миранда увидела бухту.

Не отдавая себе отчета в том, что собирается сделать, она заглушила мотор, и лодка поплыла по течению сама. Миранда вслушивалась в ночную тишину утра, в редкие птичьи крики, смотрела, как туман над водой испаряется на поднимающемся из-за деревьев солнце. Взглянула на девочку и вдруг прониклась ужасом, охватившим ее сердце. В это утро она лишилась контроля надо всем, над будущим, которое больше ей не принадлежало. Она почувствовала, что течение уносит лодку в сторону. Берег впереди заливался золотистым светом.

В речной траве, прямо перед бухтой стоял и наблюдал за кружением «Алюмакрафта» белый журавль – с черной кромкой на крыльях. Миранда встретилась с ним глазами, зная, что это та же птица, которую она видела накануне ночью в Гнезде. Сейчас журавль снова стоял на пороге – бухты, что вела к Воскресному дому. «Одним местам мы принадлежим, – будто бы говорила птица. – А другим нет».

Места, которые, вероятно, еще предстояло открыть.

Она подумала о Чарли Риддле, Билли Коттоне, людях, завладевших этим ребенком, грязным, одурманенным, не намного младше, чем была сама Миранда, когда стала работать на них. Она помнила, как пастор и Джон Эйвери излагали свой замысел у нее в гостиной, рассказывали о деньгах, что она заработает. Все есть часть промысла Божьего во благо его царствия, сказал тогда Коттон, на что она ему ответила, что ей не нужны ни боги, ни царствия. И самому старику, судя по его хитрой улыбке, тоже. Но наличные, сказала четырнадцатилетняя она, ей бы пригодились. Чтобы сохранить крышу над головой, чтобы электричество не отключилось и холодильники охлаждали наживку. Чтобы снабжать ведьму табаком, а тайный ребенок рос здоровым. Снаружи, на жаре, стоял и ждал у машины одноглазый и раздобревший Чарли Риддл. Он жевал зубочистку, отмахиваясь от мух. Миранда, стоя у окна, чуть подвинула материнскую самодельную занавеску.

– Только держите его от меня подальше, – сказала она.

Обещание пастора:

– Он тебя больше не побеспокоит.

И если все эти годы чему-то и научили Миранду, то вот чему: Воскресному дому не требовалась невинность. Здесь ранняя женственность осквернялась, как прозрачная вода, в которую выпотрошили рыбу. И в этом ребенке что-то было, некая правда – может, красивая, может, ужасная, – ее Миранде только предстояло постичь. Если она была нужна старому пастору, то ничего хорошего это не сулило.

Журавль проследил за тем, как «Алюмакрафт» пронесло мимо бухты, где за кипарисами, невидимые ей и не видящие ее, дожидались карлик и констебль.

Миранда включила двигатель и поддала газу. Обернулась через плечо – журавля там уже не было.

До Гнезда оставалось пройти еще милю на юг.

«Тебе нужен план», – поняла она.

Лодка плыла дальше.

Что видела девочка на Проспере

Ее мысли путались, река бурлила, неся свои воды. И у нее колотилось сердце, потому что за ними гналось что-то большое, черное и ужасное. Она видела это в голубом небе позади женщины за рулем лодки – черное облако с усиками, вьющимися к земле, чудовищная дыра с пастью, явившаяся, чтобы ухватить их зубами, проглотить и выплюнуть, кусочек за кусочком.

Она уже видела это раньше, не так давно, над трейлерами в поле, где были красные комнаты и грустные женщины работали за закрытыми дверьми. Чудовище жаждало чего-то легкого, чего-то сладкого, мягкого и приятного. У женщин в тех темных красных комнатах не было ничего из этого, и они не видели, что оно надвигается на них. И ждет момента, когда их проглотит.

Но она видела.

Видела за плечом великана, который уносил ее, пока она брыкалась, била ногами и плакала, а трейлеры горели и женщины кричали. Видения проносились сплошным потоком: пламя на реке, зловещий изогнутый клинок, лицо великана, окрашенное кровью. Темный призрак боли и страдания, разливающийся над верхушками деревьев, над широкой зеленой землей.

А потом мужчина с острыми зубами воткнул ей в руку иголку, и после этого – ничего. До тех пор пока…

Женщина.

Женщина в лодке дотронулась до нее – «Миранда, ее зовут Миранда», – и девочка увидела жизнь этой женщины, так же как Бог, наверное, видел землю, прозрачным бриллиантом, зависшим в темноте. Весь список действующих лиц, вся длинная история всего, что коренится во влажной почве болот, ужасно долгая ночь, связавшая время для этой женщины, остров посреди ее океана, хлебная миска и два выстрела из дробовика в темноте, потеря отца и девочка в поисках, вечных, непрестанных поисках, пустота в ее сердце, где можно было скрыть и обнаружить секреты.

Один из этих секретов – мальчик.

Странный, волшебный и хороший.

Как грань бриллианта, ярко-зеленое мерцание во всей этой тьме.

Но за ними – это вьющееся облако. Оно преследовало их, пока наконец не оторвалось, чтобы, словно призрак, выскользнуть над поросшими мхом деревьями и болотами, исчезнуть в складках времени и выжидать новый момент для удара.

Девочка закрыла глаза и задремала в пустом тумане.

Вера

Опершись на видавшие виды перила причала мясистыми локтями, открытыми из-под закатанных рукавов, Чарли Риддл праздно подбрасывал в воздухе четвертак. Когда мотор лодки затих, он зажал монету между большим и указательным пальцами.

– Я выиграл, – сказал он Эйвери, стоявшему в конце причала с затуманенным взглядом. Риддл сунул монетку в карман и звякнул ключами. – Говорил же, она это сделает. Проедет мимо. Вот это и убило это место, как по мне. Женщины становятся мягче. А когда это происходит, они выдергивают чеку. Клянусь, так оно и происходит.

– Так вот как ты это видишь?

– Так.

– Не думаю, что сейчас это имеет значение.

Риддл посмотрел на Эйвери, будто обдумывая что-то, но потом поправил свою пропитанную потом шляпу, прикрывавшую редеющие волосы, вынул из кармана четвертак и бросил его карлику. Эйвери поймал монету, прижав к груди.

– Оставь себе, Джон. Считай, это первая выплата из всего долга. Скоро тебе может понадобиться немного веры в кармане. – Риддл подмигнул и неуклюже направился к своей машине под креповым миртом.

Эйвери зажал четвертак в кулаке. Посмотрел на бухту и на реку за ней. Гул мотора удалялся.

Он сунул монету в карман.

Договоренности

Добравшись до Гнезда, Миранда вытащила девочку из лодки. Серапе упало в реку, и течение унесло его к кусту ежевики на дальнем берегу, где оно и зацепилось. Девочка, будто сломанная тростинка, обмякла на бензоколонке посреди причала. Миранда щелкнула пальцами перед ее полуприкрытыми глазами, получила вялый отклик. Выглянула на реку. За лодочным пандусом начиналась сосновая чаща, и сквозь нее проходила дорога. Дальше по ней – Воскресный дом.

Риддл должен был приехать оттуда. Причем скоро.

Миранда сбежала по доске, служившей мостиком между левым краем причала и поросшим кудзу берегом под свесом крыльца. Наклонилась, положила девичьи руки себе на плечи и подняла ее. Девочка, худенькая с виду, действительно оказалась очень легкой.

– Только не вырви на меня, – сказала Миранда, осторожно ступая по доске. Она поднялась по насыпи и обошла дом, оказавшись у переднего входа.

Увидела доски на заколоченной двери. Она совсем забыла.

Поток брани вырвался из ее рта, словно стартовый шнур.

Она почувствовала, как девочка обхватила ее плечи сильнее. Маленькая теплая ручка погладила ее по шее, и Миранде показалось, будто ее коснулся приятный ветерок. На миг ее ослепила вспышка света, просочившегося между листьями, будто она лежала на спине и смотрела на нижние ветви дуба, как когда-то. Но едва это ощущение прошло – она снова обнаружила себя на крыльце Гнезда с одурманенной девочкой на руках. Участившийся пульс постепенно замедлялся. Она сделала пару глубоких, осознанных вдохов.

Миранда усадила ребенка у стены рядом с льдогенератором, вернулась к сараю, чтобы взять молоток, отодрала доски. Дверь распахнулась и повисла на одной петле. Миранда внесла девочку через порог и подняла, покачиваясь из стороны в сторону, по узкой потайной лестнице.

Затем положила девочку в свою детскую кроватку, прямо на одеяло. Миранда не спала в этой комнате больше пяти лет. Недоделанный комод и письменный стол до сих пор сохранили остатки ее девичества: плюшевого мишку, фарфорового клоуна со связкой воздушных шариков, и ее единственный охотничий трофей – четырехфунтовый белый окунь, висевший над железной кроватью.

Она торопливо прошла через кухню на террасу и спустилась по припаянной лестнице на причал. Вынесла с лодки пенопластовый ящик и по мосткам переместила его на берег. Там села, прислонившись спиной к каменистой земле, и открыла холодильник.

Точно огромная дыня в воде – голова Кука.

Миранда зажмурилась.

«Он не был тебе другом, – сказала она себе. – Он думал, что да, но это было не так».

Она открыла глаза и глядела на голову, пока та не перестала казаться таковой, а стала лишь вещью в пакете. Тогда Миранда открыла складной нож Хирама, разрезала пакет и засунула дрожащие пальцы Куку в рот. Костяшки ее пальцев коснулись сначала его губ, потом языка – он был холодный и будто резиновый. Она вытащила сверток полиэтилена размером с брелок в виде кроличьей лапки, возможно, чуть меньше. Сняла резинку и развернула полиэтилен – внутри оказалась маленькая ампула с прозрачной жидкостью.

Миранда поднесла ее к свету. Встряхнула. Вспомнила шприц того здоровяка.

Положила ампулу обратно в полиэтилен, затянула резинкой – и в карман. Взяла из ящика пакет с головой Кука и осторожно спрятала его в заросли кудзу. Вылила из ящика подтаявший лед в реку и вернула туда голову, заново зафиксировала пакет зажимом-закруткой и подняла ящик по насыпи. Из холодильника на переднем крыльце достала шестифутовый мешок льда и разбила его о доски. Вывалила лед на голову и закрыла ящик крышкой. Положила его в отделение для льда и захлопнула дверцу.

Девочка тем временем уже спала на втором этаже, свернувшись калачиком и посасывая большой палец.

Миранда подняла ее и отнесла в магазин, положив за стойкой на связку вещей на полу. Там нажала на рифленую панель за кассой – та скользнула внутрь и съехала по рельсам, явив тайное отделение, достаточно просторное, чтобы вместить несколько больших ящиков контрабандного алкоголя. Миранда годами складывала сюда свой заработок – пачки наличных, завернутые в пищевую пленку с большой катушки, стоявшей на мясном прилавке. Она засунула девочку в это пространство, рядом с баночкой черной лакрицы, и не успела закрыть панель обратно, как услышала, что на дорогу к Гнезду свернула машина.

Миранда взбежала по лестнице и схватила висевший над диваном «Рут». Достала из шкафа черный кожаный колчан, полный стрел с трехлопастными наконечниками. Надела колчан на себя и вынула одну стрелу, пока спускалась по лестнице. Выйдя в сломанную дверь, она очутилась в длинной утренней тени крыльца и вставила стрелу в гнездо. В этот момент белый «Плимут» с грохотом выскочил из-за деревьев и направился по дорожке, чтобы припарковаться наискось на утоптанной шинами земле. Миранда приняла широкую стойку.

Пыль улеглась. Долговязый заместитель Риддла, Роберт Алвин, открыл водительскую дверцу и встал за ней, одним ботинком упершись в раму, а локоть положив на окно. Свободной правой рукой приподнял шляпу, тогда как левая осталась скрытой за дверью.

Чарли Риддл выбрался с пассажирского сиденья. Потом кряхтя обошел капот и опустился на него задом. Машина под его весом ткнулась носом в землю. На Риддле был черный галстук, широкий конец которого заканчивался дюймах в шести выше его живота. Увидев лук и стрелу у Миранды, он почесал седеющий подбородок. Ухмыльнулся.

Никто ничего не говорил.

В голубом утреннем небе не виднелось ни облачка.

Миранда натянула тетиву, прицелилась в значок на груди толстяка. Движения ее были быстры, отработаны, спокойны.

Риддл не дрогнул. Только достал пачку «Мальборо» из кармана рубашки, вытряхнул оттуда сигарету и поднес к ней спичку, которую зажег большим пальцем.

– Враждебность тут ни к чему, – произнес он после долгой паузы.

Стрела Миранды уменьшилась до острой точки в фокусе перед ее глазами.

– Я поспорил с этим карликом, – сказал Риддл. – Сказал, ты сделаешь то, что сделала. Проплывешь мимо. Я тебя знаю, девчонка. Так знаю, что карлику и не мечтать.

– Мало ты знаешь, – сказала Миранда.

Рука, державшая тетиву, слегка дрогнула.

– Что, тяжело держать?

– Отпущу – будет легче.

Риддл рассмеялся.

– Скажи Эйвери, я хочу увидеться с пастором лично, – заявила Миранда. – Нужно поговорить про девочку.

– Ты меня совсем вывести хочешь? Я же тебе вчера говорил: у Джона здесь нет права голоса.

– У тебя самого нет и половины тех прав, что ты думаешь, Чарли Риддл.

– Боже правый, Роберт Алвин. Ты когда-нибудь слышал, что эта девчонка так много трепалась языком? Не припоминаю, чтобы за всю жизнь она выдавала столько речей, а ты?

– Нет, – ответил Роберт Алвин.

– Так говорит, будто она больше не часть этой семьи.

– А как же Кук? – сказала Миранда. – Он тоже был частью семьи.

– Не моей.

Миранде в глаз скатилась капля пота.

– Ладно, бросай уже, – сказал Риддл. – Где эта малявка?

– Мы заберем ее и уйдем своей дорогой, Миранда, клянемся, – заверил Роберт Алвин.

Риддл пристально посмотрел на худощавого мужчину.

– Роберт Алвин, ты как язва у меня на заднице.

– У меня ничего для вас нет, – сказала она.

Толстяк посерьезнел и положил руку на свой пистолет.

Миранда натянула тетиву чуть сильнее. Лук затрещал.

– Я буду говорить с Эйвери, – сказала она.

Риддл покачал головой, выплюнул сигарету и неторопливо вынул пистолет.

Стрела Миранды рассекла воздух и разбила фару «Плимута», в считаных дюймах от колена констебля. Вторая стрела встала в гнездо еще прежде, чем первая перестала дрожать, вонзившись в металл.

Роберт Алвин медленно поднялся из-за водительской дверцы, за которой пригнулся.

– На причале, – произнесла Миранда, натянув тетиву. – Сначала буду говорить с Эйвери. Потом с пастором.

Риддл, не сдвинувшийся ни на дюйм, улыбнулся.

– Сестренка, а знаешь, я тебе уступлю. – Он убрал «Скофилд» в кобуру и вернулся к пассажирской дверце. – И удачи тебе. – Он согнулся, забираясь в машину, и Роберт Алвин завел двигатель и отъехал. Стрела осталась торчать из фары, и «Плимут» казался огромным раненым зверем, которого не было нужды преследовать – ведь она знала, где его логово.

Когда машина скрылась из виду, оставив лишь пыльный след, Миранда опустила лук.

Она сходила за молотком и снова прибила доски над дверью.

Билли Коттон

Через полчаса она встретилась с Эйвери на Воскресном причале и там показала ему, что лежало в пенопластовом ящике. Миранда наблюдала за его лицом, когда снимала крышку. На нем возникла гримаса, он был потрясен, весь побелел. На следующие несколько мгновений повисло молчание. Было что-то хрупкое, почти нежное в том, как карлик смотрел на то, что находилось перед ним. Рассудок Джона Эйвери, казалось, балансировал над пропастью.

Он отвел ее в густую сосновую чащу за Воскресным домом, где от реки начиналась насыпь. Миранда несла ящик. Шли до тех пор, пока деревья не стали редеть и они не очутились на возвышенности, где Миранда прежде не бывала, где трава и колючий чертополох почти достигали роста карлика. В полутени на вершине холма виднелись развалины старинной церкви. От нее остался только фасад. Между щелей в ее шпилях росли сосны, высоко над разбитыми дверьми смотрели решетчатые окна. Участок за церковью усеивали надгробия. За линией деревьев высилась каменная стена в восемь футов, она окружала обширную территорию.

У фундамента церкви, в лощине перед холмом, за стеной жасмина, почти закрывшей его, зияла гранитная пасть крипты.

Именно там, на каменной скамье они обнаружили обезумевшего пастора Билли Коттона.

Голодные глаза сверкали на морщинистом седобородом лице. Пастор сидел, обратив его к небу, словно был настроен на какую-то неземную частоту. Когда Миранда с Эйвери обогнули угол лощины, он выпрямился и повернулся, протянул руку к черной кожаной Библии, лежавшей на скамье рядом с ним. Он был босым и сжимал пальцы ног в росистой траве. Под скамьей была спрятана пара туфель. В них были насыпаны камешки, ветки и колючки.

Он заговорил низким звучным голосом:

– Привет, Миранда.

Она поставила ящик на траву перед собой.

– «Пастору», – прочитал он. – Это мне? – Он изобразил нетерпение, подавшись со скамьи вперед.

Он открыл крышку и заглянул в холодильник. Хмыкнул. Поднял пакет и, сняв зажим, достал голову Кука. Пастор всмотрелся в обрубок шеи, точно перед ним был некий сломанный артефакт, выкопанный из-под земли. Ногти у него были длинные и острые, под ними виднелись полумесяцы грязи.

«Лжец, – подумала Миранда. – Притворщик».

Джон Эйвери уставился на самый высокий шпиль церкви.

Коттон снова сел на скамью, положил голову себе на колени, запустил руки в волосы так, что казалось, будто он делает что-то непристойное. Затем поднял лицо к небу, но это ничуть не сгладило эффекта.

– Старый добрый Кук. Я его никогда не знал. А Джон знал, так ведь, Джон?

Взгляд Эйвери, жесткий, гневный, сместился с церкви на пастора.

– Он был моим другом.

– Был, – согласился Коттон и бросил голову обратно в ящик. Та влажно хлюпнула. – Это любовное подношение от Чарли Риддла.

Эйвери сжал кулаки.

– Это Риддл приказал сделать?

– Методы у Чарли не самые приятные.

– И ты ему позволил это?

– Позаботься о своем друге, брат.

На висках Джона Эйвери вздулись вены. Он перевел глаза на камень в траве – достаточно крупный, чтобы проломить пастору череп.

Миранда тихо произнесла его имя. Он закрыл глаза и сделал глубокий судорожный вдох. Его кулаки разжались. Не говоря ни слова, он взялся за пенопластовую крышку и опустил ее на место, после чего поднял ящик за пластмассовую ручку и оттащил подальше от Коттона, по траве, хлюпая лежащей внутри головой. Затем встал спиной к пастору и Миранде, и там, среди пурпурных стеблей, прикурил старый косяк, который достал из кармана рубашки.

Миранда вынула из джинсов завернутый в пластик флакон с жидкостью и швырнула к босым ступням Коттона.

– Что это? – спросил он, уставившись на нее своими блестящими глазами. Его улыбка была быстрой и заискивающей.

«Маска», – поняла она.

– Это было во рту, – сообщила Миранда.

– А остальное?

– Кто она?

– Девочка? – Он рассмеялся. – Ну, это мое дитя.

Эйвери повернулся.

Миранда, по чьим венам струился адреналин еще с момента, когда она только увидела старого пастора на скамье, внезапно ощутила себя пустой, словно из нее разом вышел весь запал. Потрясение, замешательство, даже ужас – все проявилось в том, как она почти незаметно сжала челюсть.

Эйвери подошел достаточно близко, чтобы слышать пастора.

– Она была нашим чудом, – монотонно начал Коттон, понизив голос, как человек смиренный, павший перед великими испытаниями и невзгодами. – Мы долго пытались, мы уже теряли надежду. А потом, одной холодной зимней ночью, Господь счел нужным изменить нашу судьбу. – Он смотрел на пузырек, стоявший у его ног, затем нагнулся, чтобы его подобрать, и это, показалось Миранде, было первым моментом искренности в представлении, которое он перед ними разыгрывал. При движении на его лице отразилась гримаса боли. Он сел, вдохнул, выдохнул и тихо произнес:

– Я отослал ее, когда она родилась. Это было моей ошибкой.

Он заметил внизу Эйвери – тот внимательно слушал. Убрал косяк обратно в карман и стоял, внезапно побледнев и дрожа всем телом. Старик положил трясущуюся руку на поясницу и поморщился. В это мгновение все представление нарушилось, и Миранда увидела в этом человеке то, что в нем было, всю его старость, всю хрупкость, превосходившую его страх. Он выпрямился, словно какое-то насекомое, но, когда шагнул навстречу Миранде, его левая нога будто бы подкосилась. Она отступила назад, и он прошел мимо нее. Медленно прихрамывая, он поднимался по склону холма, где стояла церковь. Он напомнил ей изъеденное термитами дерево – сохранившее форму, но все же негодное. Он не оборачивался.

Он позвал ее за собой, поманив скрюченным пальцем.

Эйвери ушел в глубь зарослей травы, подальше от ящика, от крипты, от тени церкви. Чтобы слиться с ландшафтом.

Миранда поднялась по холму. За стеной под открытым небом тянулись ряды сгоревших дубовых скамей, а на месте алтаря росли молодые деревья. Пастор опустился на колени перед земляной горкой, обросшей цветами льнянки. Взял палку, начертил на земле круг.

– Сюда попала молния, – сказал он через плечо. – Задолго до того, как мы с Леной купили участок. Оно было здесь, может, лет сто, это священное, гнилое место. Его Лена нашла, когда гуляла. Она любила приходить сюда и гулять среди деревьев. Это была ее идея – чтобы ее похоронили здесь. В этой прохладной черной крипте.

Между сосен шелестел теплый бриз.

Голос старого пастора утратил свою страсть. В нем появилась дрожь.

– В последнее время я прихожу сюда почти каждый день, – сказал он. – А бывает, и сплю здесь. Просто чтобы быть рядом.

Он провел линии от круга – руки, ноги. Потом взял с горки цветок и положил его в круг, рядом – еще один и еще.

– Лена хотела того, чего я не мог ей дать. Безмерного счастья…

Миранда посмотрела на его рисунок: фигурка девочки с цветками льнянки вместо волос.

– О, первое время, – начал он. – «Кадиллаковые годы», как звала их Ле. Когда-то тот старый дом был полон детей ее паствы, и я им на радость устроил маленький духовой оркестр с парадом. Можешь себе такое представить?

Миранда помнила ночь, когда родился Малёк. Тогда остатки его паствы боязливо курили между своими «домами-ружьями».

– Нет, – сказала она.

– У нее дар, как у Лены. У этого дитя. Она может видеть.

– Что видеть?

– Как все кончается, – ответил Коттон.

Перед мысленным взором Миранды предстала картина, как она спит под деревом, ее колчан пуст. Несмотря на летнюю жару, она почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

– Ты веруешь в Бога, Миранда?

Она не ответила.

– Когда я был моложе, – сказал Коттон, – я никак этого не мог понять. Как человек может взять и смыть с себя свое прошлое? Ведь человек – он и есть его прошлое. Может ли он просто сбросить его, будто костюм? И зачем это ему? Зачем отказываться от того, кто ты есть, от того, кем создала тебя природа? Разрывать себя. Ведь после этого, стоит тебе глянуть в зеркало, на тебя будут смотреть уже двое.

– Мне нет дела до веры, – сказала Миранда. – Меня больше волнует доверие.

Коттон посмотрел на нее. Его глаза покраснели. Он спросил сипло:

– Я могу доверять тебе, Миранда?

Она отвернулась.

Он вдруг вытер свой рисунок и встал. От резкого движения втянул воздух, и ему пришлось выждать паузу, чтобы прийти в равновесие.

В этот момент сквозь церковь пронесся ветер, отчего сосновые верхушки застонали и заскрипели. Что-то привлекло внимание Коттона – он перевел взгляд на дубовые двери церкви, одна из которых висела криво, являя арку света и деревья вдали. Пастор вдруг напрягся. Миранда тоже посмотрела на двери.

– Ты ее видишь? – спросил Коттон почти шепотом.

Миранда проследила за его взглядом и не увидела ничего, кроме далекого леса и травяного поля под холмом, где ждал Джон Эйвери.

Коттон поднял руку, будто желая погладить по щеке невидимого прихожанина. И промолвил приглушенным благоговейным тоном в пустоту:

– О, как бы я хотел, чтобы ты ее видела. Она так ужасна. Так прекрасна.

Другой рукой он вынул из кармана украшенную перламутром опасную бритву и открыл ее большим пальцем.

– Она жаждет конца, который я обещал, – сказал старик. – Но у меня еще есть дела с тобой, Миранда.

Миранда отступила на шаг.

Лезвие пастора сверкнуло поперек чашечки его ладони. Бритва издала резкий звук, но не похожий на тот, что издает стрела, срываясь с лука. Пастор согнулся пополам, сжал кулак, и по его запястью побежала кровь. Он поднял руку над головой. Затем выпрямился и пристально посмотрел на Миранду широко раскрытыми, блестящими от боли глазами. Растопырил пальцы, вытянувшись к небу, кровь так и сочилась из пореза на ладони.

– Сегодня вечером – последний раз, Миранда, – сказал Коттон. – Чарли Риддл будет ждать тебя у причала. После чего, к восходу, ты привезешь мне то, что принадлежит мне по праву.

Пастор резко опустил руку, обагрив из нее траву.

Миранда повернулась и побежала вниз по склону, мимо крипты с ее тяжелой железной дверью, по длинной траве, мимо Джона Эйвери, который взял холодильник и попытался следовать с ним за ней. Он звал ее, но Миранда не останавливалась, пока деревья вокруг снова не стали высокими, а старый сумасшедший пастор со своими дьяволами не оказался далеко позади.

Не самый мелкий

Эйвери шел по лесу один, пока не догнал ее у реки. Она стояла и смотрела на бегущую мимо темную воду. Ветер колыхал деревья на дальнем берегу, однако все равно было жарко. Эйвери устало подошел, волоча за собой пенопластовый холодильник. Когда Миранда повернулась, он сказал:

– Помоги мне похоронить его.

После краткой паузы она кивнула.

Эйвери взял из оранжереи лопату.

Он выбрал место в лесу у реки, перед осыпающейся оградой, где была сырая земля и росли дикие гортензии с белыми лепестками. По стволу бука вилась бегония с красными колоколообразными цветками.

Он зажег то, что осталось от косяка, и докурил, пока Миранда копала яму. Когда она уже трамбовала почву и сгребала сверху листья лопатой, карлик заговорил.

– Алкал я, – пробормотал он, – и вы не дали мне есть. Был наг, и вы не одели меня[14]. – Он пристально смотрел на свежевырытую могилу.

– Что? – переспросила Миранда, вытирая рукой лоб.

– Лена сказала это в день, когда мы познакомились. Давным-давно. «Ты не самый мелкий среди них, Джон Эйвери».

Между ними повисло молчание. Эйвери замкнулся в себе, его мысли стали как ножи, направленные себе в грудь.

Миранда нарушила тишину:

– Это правда, что он сказал? Это его девочка?

– Да. И нет.

– Что это значит?

– Да, девочка была. Когда-то. Но, клянусь, я вообще не знал, что ее привезут сюда…

– Когда она родилась?

– До… – Он замялся. – До другого. До того, который не выжил.

– Так когда – одиннадцать, двенадцать лет или как?

– Двенадцать. Билли отправил ребенка в бордель, которым управлял вместе с Риддлом. Не в Пинк, а другой, за границей штата.

– Почему?

– Это был ребенок Лены. Но не его. Он хотел сделать ей больно.

Эйвери достал зажигалку и прикурил огрызок своего косяка.

– Правда? – сказала Миранда. – Сделать больно?

– Она от этого так и не оправилась, – сказал Эйвери.

На соседнем дереве крикнул голубь, другой ему ответил.

Голос Эйвери стал уплывать, будто клуб дыма, глаза стекленели.

– Она никогда не говорила, кто ее отец. И это сводило Билли с ума. Тогда все и началось: двери распахивались посреди ночи, а он просто стоял в проеме, как привидение. Люди пугались, стали поговаривать об уходе. И большинство ушли, кроме тех, кто толкал дурь для Риддла. Потом последовали проповеди. Дьяволы, шлюхи, порченые утробы. Все, что она строила, он разрушал. А потом она умерла. Все ушли. Все, кроме нас. Мы не могли, мы…

Он запнулся. Вытер слезы.

– Помоги нам Господь, зачем мы только это сделали? – проговорил он.

– Что сделали?

– Завели дочь. Здесь, в этом ужасном месте.

Тишина.

Проспер нес свои воды тихо и неумолимо.

Миранда бросила лопату и зашагала через чащу.

Она оставила Джона Эйвери стоять у могилы в пронизанной солнечными бликами тени.

Лакрица

Когда Гнездо появилось в поле зрения, Миранда увидела, что констебльский «Плимут» взметает облако пыли, отъезжая от гравийного поворотного кольца. Она выключила мотор и резко вывернула руль – «Алюмакрафт» приткнулся к песчаному берегу. Она открыла складной нож Хирама и быстро спрыгнула на берег, проскочила за сараем и взбежала к переднему крыльцу, где обнаружила дверь в магазин снова сломанной; доски, которые она прибила, были оторваны и разбросаны по двору.

Она проскользнула через сетчатую дверь, захрустев кроссовками по битому стеклу. Увиденное ошеломило ее, будто удар под дых: банки с фасолью, коробки с крекерами, мясные консервы – все было сорвано с полок; бумажные ведерки овсянки – вскрыты и рассыпаны, будто порох; пол вокруг холодильника и стена за ним кишели сверчками, и комнату наполняла их песнь. Стекло старого мясного прилавка было разбито вдребезги, груды пищевой пленки валялись на полу.

Миранда зажгла лампочку, висевшую на потолке, и отбросила створку, которая закрывала кассу. Вдавила тупой конец лезвия себе в бедро, чтобы закрыть нож, после чего опустилась на колени, нажала и сдвинула рифленую панель.

Девочка забралась в глубь укрытия и жевала конфеты. Поперек ее подбородка тянулась окрашенная слюна – точно струйка чернил. Она сидела, завернутая в детское белое одеяло Миранды, и сжимала банку черной лакрицы, которая была у нее на коленях. Лицо – круглое и испуганное, в кулачке – две сладкие палочки.

Миранда уселась на пол. Она понимала, насколько осторожной, насколько чуткой ей следует сейчас быть.

Девочка облизнула губы. Язык у нее был черный.

«Невероятно, – подумала Миранда, – какую участь эта земля, и некая сила внутри нее, уготовила обоим потерянным детям Лены Коттон».

Правый рукав девичьей пижамы задрался до локтя, обнажив шрамы от иголок.

«Ее отравили», – подумала Миранда, вспомнив вдруг о собственной руке со шрамами от змеиных укусов. И о той ужасной долгой ночи в старой бане Искры.

«Ты знаешь, кто тебя спас, Мышка?»

Красные глаза, горящие посреди пара.

Девочка пристально смотрела на нее, спокойно жуя, а Миранда смотрела на нее.

Раньше я был красавчиком

Риддл позвонил в Воскресный дом с таксофона в таверне Шифти, что располагалась на шоссе тремя милями южнее Майлана. Он сидел на шатком табурете с дыркой в сиденье, заклеенной скотчем. Телефон находился рядом с туалетом, и воздух был пропитан чьим-то дерьмом.

Пастор взял трубку на четвертом гудке.

– Чарли, – сказал он, будто угадав, кто звонил.

– Я ее не достал, Билли.

Молчание на линии, затем – низкое щелканье, странное, будто старый пастор изображал насекомое. Этот звук означал, что Билли Коттон задумался. От него Риддлу стало неспокойно. За все годы, что знал пастора, он не припоминал ни единого случая, когда сомнения старика приводили к чему-то хорошему.

– Она отведет ее к ведьме, – сказал наконец Коттон. – А может, уже отвела.

Табурет заскрипел под весом Риддла. Констебль помассировал себе лоб.

– Если она попадет в низины, мы ее больше никогда не увидим.

– Имей хоть немного веры, Чарли. Она придет встретиться с тобой сегодня вечером.

Риддл хмыкнул.

Из яркого дневного света в бар вошла тощая девушка в джинсах в обтяжку и блузке, завязанной над пупком. На ногах у нее были туфли на платформе. Волосы – темные, грудь маленькая. Ключицы торчали, будто корни из земли. Риддл знал ее. И здесь ей, черт возьми, делать было нечего. Он сказал ей, как и всем остальным. Согласно указанию умалишенного Коттона, только сегодня утром Риддл заставил девок из Пинк-Мотеля собрать вещи, дал каждой по билету на автобус и велел проваливать. Но эта, как там ее – Тьюлип, Петал, Розали[15], что-то вроде того, – взяла здоровенный барный табурет. Скользнув к Марвину Гемблу, который управлял мастерской, пока та не рассыпалась в труху. Гембл сидел в комбинезоне и кепке с логотипом в виде шестеренки над банкнотой, растягивая второе пиво за утро. Девушка наклонилась и шепнула ему на ухо.

– Все остальное уладил, как я просил? – сказал Коттон. – Проводил дамочек?

Взгляд Риддла скользнул на Роберта Алвина, который сидел в кабинке у темного окна и пил горячий кофе, просматривая комиксы.

– Как раз этим занимаюсь, – сказал он.

– Что слышно от новых друзей?

– Говорят, товар, что мы привезли, хорош. Говорят, хотят коротышку, как я и предполагал.

– А ты что?

– Сказал, сделка есть сделка. Если эта сучка нам не поднасрет.

За стойкой Тьюлип, Петал или Розали скользнула рукой Гемблу в задний карман, пока вторая была у него в промежности, а губы шептали на ухо. Из кармана выскользнул бумажник.

– Сучки, – выругался Риддл, – знают же свое дело.

– Сегодня утром она выглядела слишком уверенной, – сказал Коттон. – Ей не захочется поджимать хвост. Она придумает какой-нибудь план. – Судя по голосу, старый пастор улыбался. – Попытается тебя перехитрить.

За стойкой Гембл глянул через плечо на Роберта Алвина. Увидев Риддла, поднялся с табурета и вышел. Передняя дверь открылась и закрылась. Тьюлип, Петал или Розали заметила Риддла и помахала ему. Взяла недопитое пиво Гембла и осушила его. Затем стала рыться в содержимом его бумажника.

Риддл представил Миранду Крабтри. Как она стояла перед ним на коленях, связанная сухими плетями кудзу, что росли вдоль реки. В правой руке Риддл держал стрелу, которая разбила ему фару. В левой – пучок длинных темных волос.

– Скажем, все пройдет по плану, – сказал он Коттону. – Что будешь делать потом? Свалишь?

Коттон издал горловой звук, какого Риддл от него прежде не слышал. Будто стон дерева в холодной ночи. Связь оборвалась.

Риддл повесил трубку.

Девчонка вынула пятерку из кошелька Гембла и подала Шифти знак, чтобы принес еще пива.

Шифти, пухлый старый болван с геморроем, перекинул полотенце через плечо. И сказал что-то, но так тихо, что Риддл не расслышал.

Девушка помрачнела.

– Черт, – выдохнул Риддл. Он предвидел все до того, как оно произошло.

– Эй, Шифти, – сказала Тьюлип, Петал или Розали и, перехватив бутылку Гембла, разбила ее о край барной стойки.

Роберт Алвин подскочил у себя в кабинке, пролив горячий кофе на колени.

Шифти зарычал и сплюнул, когда шлюха заорала:

– Что, мать твою, урод?! Что ты сказал?

Роберт Алвин сидел и смотрел на все так, словно не имел ни малейшего понятия, что творится вокруг.

Констебль вздохнул и скатился с табурета – ножки затрещали так, будто были готовы расколоться, как три веточки под тяжестью зимнего льда.

Позднее девчонка – ее звали Дейзи[16] – лежала голая на простыне и храпела.

Риддл сидел в штанах и пожелтевшей майке на краю кровати, продавливая своей внушительной массой матрац, будто пробитую лодку, идущую кормой ко дну. Сквозь мутное стекло струился послеполуденный свет – он раскалывал череп и порождал давно знакомую боль в глубине глазницы.

Риддл потянулся к бутылке виски, валявшейся на груде одежды на полу. Его босые ступни были сухими и потрескавшимися, лодыжки распухли, все во вздувшихся венах, ногти – толстые и неподстриженные. У него возникло внезапное желание вырвать их все плоскогубцами.

Он отпил виски.

Плавучий дом, в котором жил Риддл, являл собой коротенькое, некрасивое судно, пришвартованное у берега в десяти-пятнадцати милях к юго-востоку от Майлана. Здесь река была шире, глубже и быстрее, поэтому, когда бы он ни был дома – когда бы ни сидел, спал, ел, срал, – на Чарли Риддла воздействовал ее мягкий и устойчивый ритм. Это заставляло его сердце колотиться быстрее, поэтому он приходил сюда редко, стараясь питаться у Шифти или на стоянке грузовиков рядом с межштатной автомагистралью. Лодка была обставлена скудно: в широком и пустом жилом пространстве стоял только жалкий стул, телевизор на полу и буфет из прессованного дерева в галерее. Риддл на самом деле думал, что очень скоро это все утонет. Возможно, когда закончит дела завтра, он бросит в сральник динамит и эта заплесневелая рухлядь расколется пополам. А он с берега будет смотреть, как она идет на дно. Потом Роберт Алвин увезет его далеко в какое-нибудь прохладное сухое место, где вскоре забудутся и Билли Коттон, и Миранда Крабтри.

Задница у девки была мелкая и костлявая, а чуть правее щели краснел прыщ.

Сколько он ни трахал шлюх в Пинк-Мотеле, он никогда не приводил их сюда. Эта же, Дейзи, приехала как-то на автобусе, с полгода назад. Приперлась в ливень и попросила у блудливого ночного конторщика номер. Платить было нечем. Конторщик сразу вызвал Риддла, и тот пустил ее в собственный постоянный номер. Риддл спросил, сколько ей лет. «Достаточно, шериф», – только и ответила она, усаживаясь на край кровати и хватая его за пряжку. Без каких бы то ни было денег, ни в тот раз, ни потом. Риддл презирал ее, возможно, больше, чем остальных, которые хотя бы были способны на страх. Из всего множества шлюх только восемь-девять происходили из самого Воскресного дома, с давних времен, когда незамужние матери искали Господа и обретали в пастырстве Билли Коттона нечто иное. Они приходили к Лене и уходили, прощенные, работать в Пинк. Лена ничего об этом не знала. По крайней мере, до тех пор, пока не стало слишком поздно. О детях тоже заботились – чик-чик-чик. Деньги за них давали хорошие. Настолько хорошие, что Риддл с Коттоном открыли второй лагерь из кучки трейлеров за границей штата в Тексаркане. Прошло лет двенадцать или больше, и теперь все чертово предприятие превратилось в тлеющие руины, сожженные дотла по приказу Коттона, только чтобы заполучить ту девчонку и вроде бы стереть старые грехи, очистить душу? Деньги были утеряны навсегда, вот как считал Чарли Риддл. Деньги было не вернуть.

– Вон из моей головы, чтоб вас, – пробормотал Риддл. – Мужчина делает то, что делает, и не просит прощения. Просто делает, и все. Правильно, неправильно – просто делает, мать его.

Он сделал еще глоток. Затем отставил бутылку в сторону и залез в карман за выписанным ему пузырьком с таблетками. Оттуда достал три белые таблетки и проглотил их с еще одним глотком виски. Из окон у изголовья койки, вдоль борта на носу, струился резкий свет. От него ему было хуже, чем от мигрени. Свет его отуплял. Делал злым. Риддл повернулся на кровати и провел горлышком бутылки по ребрам девчонки, заставив ее приподнять грудь.

Дейзи пошевелилась, подняла голову и улыбнулась Риддлу. Улыбка была приятная, несмотря на кривые зубы и угри на носу.

Риддл улыбнулся в ответ.

– Травка есть, шериф? – спросила она.

Риддл покачал головой и поднял бутылку:

– Только это.

– Сойдет, – сказала Дейзи, взяв у него бутылку, отпила виски. При этом покрывало сползло с нее, и одна бледная грудь обнажилась. Под рукой – угольное пятно густых волос. Она оторвала бутылку от губ и, вытерев подбородок, вернула ему. Он тоже выпил. – Я уж думала, старина Шифти на этот раз точно попортит мне вывеску.

– Может, так оно б и было, – сказал Риддл. – Тебе нужно научиться слушать. Я отослал вас, девок, отсюда. Тебе нужно было уехать, как все.

– Я не могу оставить тебя одного, малыш, – сказала она. Она вытащила ногу из-под покрывала и скользнула ею ему в промежность. – Я тебе рассказывала, что знала парня, у которого не было носа. Он носил повязку, как ты на глазу. И еще у него была одна бровь, сросшаяся, как у треклятого оборотня.

– Ну и ну.

– Ну и ну. Но он не был таким милым, как ты. Видишь это? – Покрывало сползло с ее груди, и она, выпрямившись в кровати, указала на левую грудь, где было сморщенное кольцо розовых шрамов.

– Я это видел, – сказал Риддл.

– А почему никогда не спрашивал?

– Хочешь, чтоб я про это узнал, – расскажи.

– Это он мне сделал. Зубами.

– Уверена, что он не был оборотнем?

– После того как я с ним покончила, точно не был.

– И что ты сделала?

– Приковала его наручниками к кровати и сбрила бровь, пока он спал, – ответила Дейзи.

– Ну и ну.

– Это точно. Пока он спал. Я взяла бритву и крем и побрила этого сукиного сына. А знаешь, почему у него не было носа?

– Почему?

– Потому что я тогда не ограничилась только бровью.

– Да ладно.

– А потом встретилась с ним еще раз. Через пару лет в Лаббоке, Техас. И он был в повязке из черной кожи, в форме носа. Я заржала, правда. Ему это не понравилось. Он на меня напал, и жестко. – Она провела пальцами по груди. Следы от укуса казались камнями, что лежали поперек ручья. – Но не поймал.

– Ну и история, сестренка.

– А с тобой что случилось? – спросила она, касаясь своего глаза.

– Потерял из-за того, что был милым.

Она рассмеялась – прыснула со смеху, не размыкая губ.

– Раньше я был красавчиком, – сказал он. – Еще красивее.

Дейзи чуть выпрямилась, скользнув взглядом по внушительному телу Риддла.

– Ты был красавчиком?

– Был. Меня так и звали – Красавчик Чарли.

– Честно?

– Девчонки улыбались, когда я проходил по улице, – сказал он, – смеялись, когда приподнимал шляпу. А в старшей школе даже передавали мне записки.

– Не сомневаюсь.

– А одна девица, – сказал он, и улыбка сошла с его лица, он сильнее сжал бутылку виски. Сделал глоток. Долгий глоток. – На одну девицу я сильно запал.

– Скажи, как ее звали.

– Скажи, как тебя.

Она взяла у него виски, отпила и покачала головой. Затем передала бутылку обратно.

– Я Дейзи.

– А настоящее имя?

– Настоящих имен не бывает. Это просто слова, которые нам говорят, когда мы рождаемся. Имена ни черта не значат, малыш.

– Ладно. Ее звали Кора.

– Она передавала тебе записки?

– Я один раз пригласил ее на танцы. Намазал волосы, купил цветы. Рудбекии. Купил у дороги. Она мне отказала. Посмотрела на меня, будто на какого-то Франкенштейна.

– Ты имеешь в виду чудовище, – сказала девочка. – Франкенштейн – это человек…

– Ей нравился другой парень, он был старше, – продолжил Риддл. Он понизил голос и больше не смотрел на девушку. – Они в итоге поженились, после того как он вернулся с войны. Она умерла от рака. – Он сделал еще глоток. И еще. Теперь он смотрел в никуда. – Их ребенок, девочка, она росла вся в мать. Я старался быть с ней милым. Но ей это не особо было нужно. Она была моложе, чем ты сейчас.

– А я довольно молода, – заметила Дейзи, нажимая пяткой Риддлу между ног.

– Она ткнула сюда большим пальцем… – Риддл поднял правую руку и нажал себе на повязку. Девушка вытаращила на него глаза. – И вдавила мне глаз прямо в затылок, и половина моего мира просто исчезла, будто лампочка разбилась.

Дейзи натянула покрывало на грудь, спрятала под него ногу.

– У девушки, наверное, были свои причины, – сказала она. – У нас всегда есть причины.

Риддл выпил еще, и бутылка опустела. Тогда он судорожно втянул воздух.

– Малыш, ты себя убьешь, если будешь так пить. – Дейзи перегнулась через край кровати, чтобы взять пачку сигарет. – Тебе надо сесть на какую-нибудь диету, где едят только дыни и крекеры, – сказала она, вися над матрацем и вынимая сигарету. – Ну знаешь, которые…

Риддл разбил пустую бутылку о затылок Дейзи.

Она обмякла.

Плавучий дом мягко качнулся на воде.

Риддл встал и вышел из спальни в туалет, пошатываясь в дверном проеме и опираясь рукой на раковину. Поднял крышку унитаза, расстегнул молнию и помочился. Посмотрел вниз и не смог увидеть свой член. Глянул на заплесневелый потолок, где некоторое время назад отошла панель, за которой он прятал несколько тысяч наличными – все, что он украл, вымогал или просто присвоил из доли Джона Эйвери и Воскресного дома. Ни у кого здесь не было столько воли, чтобы пойти против него. На что он потратит эти деньги, когда все закончится и он заберет завтра последнюю часть? На стеклянный глаз? На женщин? «На дом, чтоб там осесть», – подумал он.

В спальне девушка, едва сохраняя сознание, уперлась руками в пол и слабо пыталась сползти с кровати, пока кровь хлестала из широкой рваной раны чуть ниже макушки.

Риддл посмотрел на отбитое горлышко бутылки, валявшееся на полу там, где он уронил. Поднял его и встал над девушкой.

– Ага, – проговорил он. – Меня называли красавчиком.

Баня

Малёк сидел на коленях и греб на своей барке по воде широкими перепончатыми ладонями. Он двигался вперед-назад вдоль своих переметов[17], каждый из которых был отмечен пластиковой флягой, качающейся на реке. В оранжевом холодильнике лежали шесть окуней, четыре леща и скользкий сомик. Сменив переметы, он вернулся на берег и лег на подстилку из сосновых иголок, чтобы обсохнуть на теплом солнце. В паутине узоров, что составляли деревья на фоне неба, он видел разные фигуры и лица.

Около полудня он услышал тихий шум мотора со стороны байу.

«Сестра», – подумал он, вытащил лодку полностью на берег и побежал, с холодильником в руках, поднялся в чащу, которая тянулась к вершине холма. Один раз оступился и выронил рыбу на землю. Пристыженный собственной неуклюжестью, отряхнул рыбу и, бросив обратно в ящик, побежал дальше. Поставив холодильник на задний порог Искриной лачуги, он обошел переднее крыльцо, где нашел Бабу, ожидавшую его на веранде, глядя на долгий склон двора, где Сестра уже появилась среди берез с луком и колчаном. В правой руке она несла зеленый рюкзак. Левая же держала длинный висячий рукав…

Девочки.

Мальчик юркнул к краю холма и скрылся среди кудзу.

– У нас компания, – проговорила Баба, разглаживая передник. В ее голосе слышалась нотка настороженности и даже страха.

Из укрытия:

«Что такое компания?»

Баба не ответила.

Сестра с девочкой стали подниматься по холму, и Малёк шмыгнул под приподнятое крыльцо к кудахчущим курам и залег в тени животом на прохладную грязь. Баба не ругалась, только глядела на него с непроницаемым выражением лица, и когда он скрылся, лишь слегка пожала плечами и повернулась к склону, прикрыв глаза ладонью от солнца.

Вскоре девочкина голова показалась из-за склона. Сестра тянула девочку вверх, когда та остановилась, цепляясь за Сестру через рукав, который был ей слишком длинным. Девочка медленно открыла и закрыла глаза, будто солнце светило слишком ярко. Под сорочкой на ней была грязная пижама. Малёк прополз на животе чуть вперед, чтобы получше присмотреться. Баба с Сестрой тихо перекидывались словами. Сестра сняла с себя лук и колчан, поставила их на ступеньки крыльца и обошла лачугу вместе с Бабой и девочкой. Мальчик выполз из тени. Из-за угла лачуги он видел, как они втроем направились к вершине холма, мимо огорода и потрепанного пугала, мимо уборной и колонки и вошли в баню, закрыв за собой дверь.

Старая кедровая баня стояла на ложе из камня, дерева и грязи. Ее черная труба, изгибаясь, тянулась к небу.

Мальку баня не нравилась. Ночью, когда спал у себя в сарае, что стоял чуть выше по склону, он иногда слышал шепот, доносящийся из ее стен. Грозные слова на Бабином языке.

Но сейчас солнце было высоко и подобное казалось глупостью, поэтому он тихонько подкрался к двери и всмотрелся в узкую щель. Он не видел во мраке ни Бабы, ни Сестры, зато видел девочку – она сидела на решетчатой сосновой скамейке. Сидела, сведя колени, и пальцы ее ног касались круглых речных камней, вделанных в твердую землю под скамьей. Руки она сложила на коленях, волосы были короткие и колючие.

«Она умеет разговаривать? Ее кто-нибудь научил, как Сестра научила меня?»

Он услышал шаги и едва успел отпрянуть, прежде чем дверь распахнулась и проем заполнила коренастая фигура Бабы.

– Принеси дров, – велела она.

Искра выложила растопку на дрова в большой каменной печи, занимавшей дальний угол, откуда вверх, к крыше, чтобы выпустить дым, тянулась металлическая труба. Малёк стоял рядом с тремя ореховыми поленьями в руках. Он пристально смотрел на девочку, которая сидела на скамье безо всякого выражения, уставившись на грязный пол.

Миранда повесила свою сумку на крюк возле двери.

Искра подожгла спичкой сосновый сук, а от него – растопку в печи.

Миранда видела, что у мальчика были вопросы, но его руки были заняты дровами и задать их он не мог. Старуха взяла их у него по одному и положила в огонь с помощью железных щипцов, и когда пламя разгорелось, жестом велела мальчику взять три кедровых ведерка, что висели на стальных крючках на стене, и наполнить их из колонки. Он сперва выронил ведро и погнался за ним по полу, затем подхватил вместе с остальными двумя и вышел.

– Раздень ее, – сказала Искра.

Но когда Миранда прикоснулась к девочке, та отпрянула от нее.

– Мы тебя сейчас помоем, – сказала Миранда.

Девочка только смотрела на нее немигающим взглядом.

– Мы тебя не обидим, – заверила Миранда. – Обещаю.

Затем снова потянулась к ней, и на этот раз девочка подняла руки, позволив Миранде стянуть с себя сорочку и пижаму. Миранда ахнула, когда увидела ее, обнаженную до пояса. Ее тельце оказалось худым и бледным, а живот и руки были усеяны мелкими, аккуратными шрамами.

– Кто мог такое сделать? – изумилась Миранда.

Искра выхватила у Миранды одежду и оглядела ребенка.

– Уверена, это она сама. – Затем набросила рубашку Хирама на плетеный стул в другом конце комнаты. Пижаму она бросила в огонь.

– Нам нужно будет больше воды, – сказала ведьма Миранде. – Пусть мелкий принесет, но сюда пусть не заходит.

Девочка сложила руки на груди, наблюдая за женщинами.

Малёк тем временем поднялся по тропе от колонки, что располагалась в глубине лачуги. В каждой руке у него плескалось ведро, а третье стояло, наполненное из колонки.

– Оставайся снаружи, – сказала Миранда из проема, принимая ведра. – Скоро нам нужна будет еще вода.

«Кто она?» – спросил он, вытягивая шею, чтобы заглянуть за Миранду.

Но Миранда прикрыла дверь ногой.

Она присела на корточки перед девочкой, которая сидела на скамье, прикрывая маленькую грудь. Ее взгляд обратился к Миранде, скользнул по стенам бани. Вернулся к Миранде.

– Закрой глаза, – сказала Миранда. Затем села на скамью, вытянула руку, сделала глубокий вдох и провела ладонью по девичьим коротким волосам. Девочка вздрогнула, но Миранда успела уловить мимолетное чувство умиротворения и грусти, одновременно знакомой и неведомой. Тоскливое тепло солнца на коже. – Положи голову мне на колени, – сказала Миранда и, побуждая ее подчиниться, убрала руку.

Через мгновение уже девочка лежала на скамье, головой у Миранды на коленях, и ощущать ее вес было неожиданно приятно.

Миранда выдохнула, только сейчас осознав, что до этого сидела, задержав дыхание.

Искра вручила ей рубашку Хирама, и Миранда накрыла ей девочку.

Та опустила веки.

Спустя время, когда Искра завершила свои приготовления, ребенок стал дышать глубже, и Миранда поняла, что девочка уснула.

Когда камни, лежавшие на поверхности печи, нагрелись настолько, что к ним нельзя было прикоснуться, Искра подняла каждый щипцами для льда и бросила в низкий деревянный ящик под скамьей. Миранда по старухиному указанию поднялась, нежно переложив голову девочки со своих колен на деревянную решетку. Затем накинула отцовскую рубашку на плетеный стул и сняла с девочки пижамные штаны. Их Искра также бросила в огонь. Миранда проверила, нет ли у ребенка и на ногах шрамов и следов от уколов, но не обнаружила ни одного.

Искра велела взять ведра и полить из них камни в ящике.

Сквозь решетку взметнулся пар, в комнате стало очень жарко.

– Теперь котел, – сказала Искра, повесив щипцы на противоположную стену.

Чтобы не выпустить пар с жаром наружу, Миранда открыла дверь ровно настолько, чтобы выставить пустые ведра. Глянула на Малька – тот сидел на пне, в котором торчал топор. Она взяла третье ведро воды, которое мальчик оставил на пороге, и закрыла дверь бани. Вылила воду в черный котел, висевший над огнем. Искра достала из свертка под стропилами три ветки сушеного эвкалипта и положила их в котел. Вскоре баню наполнил сладкий запах эвкалиптовых листьев.

Миранда села на соломенный стул, приставленный к стене прямо под треснувшим квадратом посеребренного зеркала. Она ждала и наблюдала, пока единственным мерилом времени ей служили непрестанно наполняющиеся по велению старухи ведра. Огонь рычал все горячее, камни шипели, и все это время грудь Миранды все туже стягивал страх, точно некий шнур оплетал ее сердце. Надвигалось нечто ужасное. Она чувствовала: оно сгущается в воздухе, будто сам пар.

Искра взяла из котла ветки эвкалипта и провела по детскому тельцу от ступней до макушки. Потом подозвала Миранду.

– Дай руку, – сказала Искра.

Нож из старухиного передника появился быстрее, чем Миранда могла поверить, и провел тонкую красную линию поперек ладони. Миранда ахнула.

– Капни ею, – сказала ведьма. – Туда, в ящик.

Миранда заметила что-то боковым зрением – некая тень выползала из угла. Но когда она повернула туда голову, то ничего не увидела.

– Скорей, – поторопила старуха. – Он идет. Три капли.

Миранда стиснула руку над ящиком, который стоял под скамьей.

– Теперь повернись лицом к стене, и если захочешь посмотреть, то смотри в зеркало, но не встревай и ни в коем случае не оборачивайся.

Миранда отвернулась, упершись коленями в соломенный стул. Оказавшись лицом к зеркалу, она увидела, как Искра взяла по ветке эвкалипта в каждую руку и развела их в стороны, будто птица, расправившая крылья. Ведьма помахала ветками над девичьим телом, перекрестив ее, и тогда комнату наполнил пар, такой густой и плотный, что вокруг не было видно ничего, кроме белой горячей стены.

Искра заговорила громким властным голосом:

– Откуда ты явился?

Девочка лежала на скамье неподвижно, глаза ее были закрыты.

Искра взмахнула ветками и повторила вопрос, на этот раз на своем грубом языке. А потом наконец в третий раз, по-английски, и каждое слово прозвучало, будто раскат грома:

– ОТКУДА ТЫ ЯВИЛСЯ, ЯД?

Из пара послышался голос, по-детски слабый шепот:

– …иглы…

Искра облизнула губы.

– И чего тебе нужно?

– …крови…

– Есть другая кровь?

Под девичьим лицом прошла рябь, словно на поверхности отразились плавники обитателей дна.

– …да…

– Тогда иди ищи ее!

Девичий рот напрягся. Она дернулась.

Искра продолжила ровным голосом:

– Что ты поглощаешь?

– …дух…

– А чего ты жаждешь?

Голос ответил тихо, но дерзко:

– …еще!

– Ты мед? – спросила старуха.

– …нет…

– Ты молоко?

– …нет…

– Ты отрава?

Девочка забилась на скамье.

– …ДА…

– ТОГДА ПУСТЬ БАННИК ТЕБЯ ЗАБЕРЕТ! – вскричала Искра, хлестнув ребенка ветками. – ИБО БАННИКУ ОТРАВА – МОЛОКО! И ОТРАВА БАННИКУ – МЕД!

Миранда, затаив дыхание, смотрела в посеребренное зеркало. Вспоминая себя в этой бане десять лет назад. Какие бы слова старуха ни выкрикивала в ту ночь, Миранда забыла их все, кроме одного: «банник». Кровь покрывала коркой ее босые ноги, будто носки, яд в руке шипел, будто раскаленный металл, брошенный в воду, и он пришел…

«банник»

…из дыр в девичьих руках хлынула смолянистая жижа и медленно потекла ручейками по коже. Миранда зажмурила глаза от ужаса, девочка – резко распахнула, и чудовище явилось вновь.

Банник

Девочка открыла рот, чтобы закричать, но не сумела издать ни звука.

Облако пепла вырвалось из ее горла и разъяренным роем расплылось среди стропил.

Миранда распахнула глаза и увидела в посеребренном стекле, что стены бани растворяются в белизне, заливая всю комнату слепящим светом.

Из пара прошаркал банник.

Это был демон, отвратительный, уродливый и маленький, как гоблин. От черепа до пояса на нем пламенела растрепанная грива волос. Над бородой торчали острые скулы. Глаза – две красные щелочки на древнем кожистом лице, растрескавшемся в гротескной зубастой улыбке. Ветвеподобные пальцы демона, казалось, поддерживали улыбку, будто ее можно было открепить от лица. Это была не ухмылка, а кривая пила – грубый хирургический инструмент из стародавних времен, с деревянными ручками, – и банник проводил ею над девичьим телом, от туловища к ногам, где чуть выше тазобедренного сустава Искра держала свой нож.

– Сюда, – сказала старая ведьма, и банник опустил лезвие на сустав и принялся пилить.

Миранда почувствовала, как у нее сжался желудок.

Не думая, что делает, она повернулась и завопила:

– ОСТАНОВИСЬ!

Демон перескочил через дитя, оттолкнув старую ведьму в сторону. Настиг Миранду в три прыжка и врезался в нее, сомкнув короткие сильные ноги вокруг ее талии. Миранда, не успев и вскрикнуть, упала на плетеный стул, и банник прижал ее к полу, придавив своим весом. Длинные острые когти сжали ей горло. Горячее дыхание коснулось уха, рядом раздалось рычание, защелкали челюсти.

– Банник! – закричала Искра, уперев взгляд в пол и держа руки с ножом над девочкой.

– Боишься пилы? – прошипел банник.

– Прости ее, банник! – взмолилась старая ведьма.

Демон ударил Миранду в левое ухо тыльной стороной ладони. Костяшки пальцев обожгли ее, будто наждачная бумага.

– Когда сходит кожа, открывается истина! Узри то, что не должна видеть! – Его голос звучал грубо и сипло, будто был безмерно стар, вырываясь из-за черных и тонких губ. – Что ты увидишь? Секрет своей старой ведьмы, хочешь узнать?

– Закрой глаза! – крикнула Искра.

Миранда закрыла, но увидела все равно: как в темноте мелькнуло перевернутое лицо Хирама, подсвеченное снизу фонариком. Он висел над огромной широкой пастью…

Демон со смехом отпустил ее горло, а потом его тяжесть и вонь исчезли.

Миранда резко вдохнула воздух. Горло и легкие запылали. На щеках налились краснотой царапины. Она подтянулась за стойку каркаса и, окровавленная, встала перед посеребренным квадратом зеркала, прерывисто дыша.

Банник хихикнул и поднял с пола пилу, после чего уже ведьма сместила свой нож на детское бедро, и демон снова принялся пилить. Из раны повалил черный дым, отсеченная конечность поплыла, высвободившись, вверх, к стропилам, где ее поглотило облако, которое ранее вышло изо рта девушки.

И все равно – детская ножка осталась присоединена к телу. Никаких порезов на ней не было.

– Сюда, – сказала Искра, поставив нож на другую ногу.

Демон поводил пилой, и вторая ножка уплыла вверх.

Потом обе руки – от плеч. Голова отделилась чуть ниже челюсти.

Ведьмин нож направлял движения демона, пока под крышей бани не образовалось скопление конечностей, которое покачивалось, как переметы, которые натягивал в реке Малёк. Каждый обрубок извергал чернильную струю яда, и каждая струя собиралась в широкую лужу, которая разливалась по потолку.

«Там все плохое, – подумала Миранда. – С тобой тоже так было».

Она посмотрела на свою руку: там был белый шрам в месте, где ее укусила змея.

Огонь в печи отбрасывал дикие тени.

Искра убрала нож в свой передник.

Демон открыл рот и вобрал темное облако вместе с паром – оно втянулось в существо ревущим вихрем, его шум напоминал низкий лягушачий хор, который заполнил комнату. Он словно разбух у Миранды в черепе, до той степени, что забился пульсирующим ужасом, словно толстые пальцы вдавливались ей в уши, чтобы встретиться посередине, пока весь пар в комнате не был наконец поглощен и шум не стих. Тогда вспученные челюсти демона с треском захлопнулись, наступила тишина и отсеченные детские конечности растворились, превратившись в эфир в тусклом свете над скамейкой.

Воздух стоял горячий и сухой.

– Готово, – возвестила Искра дрожащим голосом.

Миранда отвернулась от зеркала.

Искра отошла от ребенка и, пошатнувшись, опустилась на колени.

Девочка за ее спиной вскочила со скамьи и встала голыми ножками на влажную землю. Затем протянула ручки и обхватила ими Искрины щеки. Она смотрела на старуху большими белыми глазами.

Миранда бросилась к старухе, но остановилась, когда девочка раскрыла рот и запела.

Девочка пела детским голоском, но он принадлежал не ей. Он был грубый и резкий от скорби, а слова, что она пела, – на гортанном языке, на котором говорила Баба. Песня же была долгой и трагичной, будто вырванная из самой пропахшей торфом земли.

Искра застыла в девичьих руках, будто завороженная; от звуков песни ее глаза вдруг наполнились слезами.

Потом пение прекратилось.

Тело девочки обмякло, и Искра, высвободившись, упала на четвереньки. Она отползла к Миранде, которая подошла к ней и обняла.

Девочка выпрямилась и сморгнула слезы. Она вглядывалась в тени и углы бани. Затем остановилась на старой ведьме и Миранде и произнесла слабым, испуганным голосом, совсем детским:

– Кто вы?

Солнца свет

Малёк смотрел сквозь щель в дверном проеме бани, но почти ничего не видел – только какие-то смутные движения.

Дверь открылась, и из бани, хромая, выбралась Искра.

– Помоги мне, – сказала она мальчику, протягивая к нему руку, и мальчик взялся за нее и провел старуху к пню, в котором торчал топор.

– Я старая развалина, – сказала она. Она выпустила воздух сквозь зубы и, приподняв длинный подол платья, помахала им, чтобы немного остыть.

Мальчик тревожно глянул на баню, но Искра коснулась его рукой и попросила:

– Побудь со мной.

Он остался.

Искра снова слышала голос банника у себя в голове: «Секрет своей старой ведьмы, хочешь узнать?»

«Великая лешачиха, – подумала ведьма, – неужели этот час наконец настал?»

Мальчик дотронулся до ее плеча, его грубое лицо исказилось от беспокойства.

Он показал что-то руками, но старая ведьма так и не удосужилась выучить эти жесты. Она прижала ладонь к сердцу и отвернулась.

Девочка вздрогнула, когда ей на плечи легло полотенце из длинной зеленой сумки, которую принесла с собой Миранда. Существо с бородой и красными глазами было плохим, очень плохим. Но что-то в старухиной голове завопило, там было воспоминание более страшное, чем даже гнев демона, и девочка услышала песню, словно доносящуюся со дна глубокого темного колодца. Только этим колодцем была она сама, поэтому она только открыла рот, и слова сами вышли из нее. Она не понимала, что они значили, и только видела мысленный образ – историю, которую они рассказывали: рытье ямы, ее заполнение и засыпка землей с камнями.

Но это было не все.

Пила демона открыла иные двери – в самом девичьем сердце, они вели к ее страшной силе. Раны не устрашили ее. Они сделали ее сильнее. Это она понимала, потому что так случалось всегда, каждый раз с тех пор, как она впервые нашла упаковку бритвенных лезвий на раковине в одном из трейлеров. Но демон не был хорошим, и, будучи тварью алчной, он прокрался через эти открытые двери и увидел все, что видела девочка, в том числе старухины секреты. Что-то, касающееся этого места. Девочке ни к чему было это знать, потому что это был не ее дом. Ее дом был там, где женщины работали в трейлерах, но того дома больше не было, он сгорел, и от женщин остались только пепел и кости – «должна ли я их оплакивать?» – потому что они не видели черного клубящегося облака, которое принесло мужчин в черном с огнем, топорами, пистолетами и острыми зубами. Но где она была до трейлеров?

Ничего из этого не имело значения, по крайней мере сейчас, потому что здесь черноты не было – здесь, где бы она ни была. Банник был здесь не единственным духом, и не все были, как он. Некоторые были хорошие и зеленые, как мерцание в темноте, которое она видела, когда в первый раз пришла в себя на реке, – а теперь женщина по имени Миранда обнимала девочку сильными руками, держала ее, положив подбородок ей на голову. И это была совсем не тьма. Это было мило. Очень хорошо. Очень мягко. Снаружи все вокруг было зеленым, дышало жизнью. Вместо тени – солнца свет.

Она давно не видела настоящего солнечного света.

Миранда подошла к сумке, висевшей на крючке возле двери, достала оттуда пару джинсов и выцветшую синюю футболку – одежду, которую нашла в своем детском комоде. Со спинки плетеного стула взяла рубашку Хирама с длинными рукавами, которую девочка носила до этого. Сложила всю эту одежду в стопку на скамье рядом с ребенком, которая следила за Мирандой таким ясным взглядом голубых глаз, какого прежде у нее не бывало.

– Это должно тебе подойти, – сказала Миранда. Голос ее звучал грубо, горло распухло и саднило там, где ее душил демон.

Девочка не ответила.

– Тебе теперь нечего бояться, – сказала Миранда. – Понимаешь?

Взгляд девушки метнулся к проему, сквозь который виднелись старуха и мальчик. Искра сидела на пне, раздвинув ноги и задрав платье выше колен.

Миранда задумалась, что за секреты до сих пор хранила старуха. Все эти годы, когда бормотала что-то духу дома или дохлым мухам в ложке, когда читала нескончаемыми литаниями сказки на ночь, истории из иного мира – о невестах с огнями, горящими внутри черепов; о принцах, запечатанных в бочки и брошенных в реки; о Мышке, разобранной на куски демоническим волшебством, а потом собранной обратно.

Она почувствовала некий трепет, будто…

– У нее осталась еще одна, – сказала девочка.

…будто ей в сознание залетела птичка и билась теперь среди ее мыслей.

Почувствовав головокружение, Миранда взялась обеими руками за скамью по обе стороны от девочки, сделала глубокий вдох, потом выдохнула.

– Еще одна что? – сказала она.

– История. Теперь она хочет ее тебе рассказать. Она долго этого ждала. – Взгляд у девочки был странный и холодный. – Тебе не понравится, как она закончится.

Она ощутила вкус крови во рту. Миранда указала на одежду, лежавшую на скамье.

– Одевайся, – велела она. Затем зажала рот рукой и вышла за угол бани на свет, где согнулась у поленницы и вырвала на траву.

Рука об руку

Когда девочка, надев рубашку лодочника поверх Мирандиной футболки и джинсов, подошла босиком к двери бани, снаружи были только Миранда с Мальком. Искра ушла в лачугу, бледная, будто вдруг отягощенная грузом прожитых лет. Миранда сунула голову под колонку, промыла рот от рвоты, смысла кровь с лица. Собрала намокшие волосы и сплюнула в грязь.

Мальчик стоял рядом и махал руками.

– Прости, – проговорила она, вытирая руки о джинсы. – Еще раз. Помедленнее.

Малёк указал на девочку, которая робко выглядывала из-за двери. И медленно спросил на языке жестов:

«Кто она?»

«Единственный ребенок, которого ты видел в жизни», – подумала Миранда.

И ответила жестами:

«Спроси у нее».

Малёк уставился на Миранду. В его голове формировались вопросы, которые он никогда раньше не задавал.

Миранда протянула ему руку и медленно провела вверх по пологому склону, мимо огорода, где краснокрылые дрозды обсиживали старое пугало. Мимо высокого покосившегося черного дуба, мимо туалета с его землистой вонью. Туда, где девочка жалась к дверной коробке, словно к дереву в потоке прибывающей воды. Миранда тянула мальчика за собой, чувствуя, что он отстает на шаг-другой.

– Мой брат, – сказала она девочке, – хочет с тобой познакомиться.

Девочка переступила через порог и очутилась на солнце. Пуговицы на рукавах ее рубашки были расстегнуты, отчего рукава свисали, закрывая кисти.

Миранда сперва замешкала, затем протянула руку к девочке.

Та отпрянула, спрятав руки за спину.

– Смотри на меня, – сказала Миранда, а потом трижды изобразила руками фигуру.

Девочка медленно повторила фигуру сама.

– Ему, – указала Миранда, кивая на брата.

«Привет», – сказала девочка Мальку.

Сердце мальчика подпрыгнуло в груди, будто рыба, как в тот день, когда Сестра впервые учила его плавать в маленьком пруду – она тогда держала его за плечи, опуская под воду, и он чувствовал внезапное давление в ушах, а потом поднимался, откашливаясь и отплевываясь, в совершенном изумлении. Так же было и сейчас – страх и радость от погружения. Сколько раз с того дня он нырял и задерживал дыхание, открывал под водой глаза, хватал перепончатыми пальцами сомиков, вытаскивал их, трепещущих, на поверхность, испытывая при этом удовольствие?

Мальчик ответил – сперва девочке, потом, когда девочка не поняла, Сестре.

«Нет, – сказала Миранда. – Медленнее».

– Ничего страшного, – сказала она вслух и взяла его за локоть. – Почему бы тебе не показать ей твой огород?

Девочка с любопытством следила за ними.

Малёк сделал глубокий вдох, затем вытянул руку. Ладонью вверх, растопырив пальцы, ловя тонкими перепонками свет.

Такой руки девочка явно никогда не видела. Она замялась, не принимая ее достаточно долго, чтобы у мальчика вспыхнули красным щеки, затем откинула рукав рубашки и легонько дотронулась до него кончиками пальцев. Они оказались мягкими – как мелкая рыбешка. Он ощутил ее тепло, такое приятное. Девочка коснулась его грубой кожи, будто никогда раньше подобного не трогала, провела по перепонкам между пальцами. Отняла руку, потом коснулась снова – на этот раз контура его бесформенного лба. Провела ладонью по его шагреневым щекам.

У него вдруг закружилась голова, его будто унесло течением. Он качнулся, и на миг увидел себя, словно смотрел изнутри ее головы, из-за ее глаз, из-за этого личика. И она видела не покрытое пятнами серокожее существо, имеющее больше сходства с рыбой, чем с мальчиком, но мерцающее создание, состоящее из света, у которого каждая трещинка на коже сияет изнутри, ярко, как полуденное солнце, рассыпающееся на миллионы крошечных искр по реке.

Более того – между кончиками ее пальцев и его щекой изогнулась дугой полоска золотого света…

Она опустила руку, но теперь и ее щеки зарумянились.

«Ты мне снилась», – признался мальчик, освободившись от сковывающей силы ее прикосновения. – Я тебя нарисовал. Я тебя знаю».

Он снова протянул руку, и тогда ее рука – медленно, но уверенно, как распускающийся цветок, – появилась из рукава и на этот раз сомкнулась вокруг его. Он крепко ее сжал, ибо отпустить ее было бы все равно что расстаться с собственной жизнью, думал он. Когда она уступила, доверившись его руке, Малёк почувствовал, что она тоже понимала его мысли, чувствовала их, даже слышала, пусть даже он сам ни разу в жизни не слышал своего голоса у себя в голове.

«Как тебя зовут?» – спросила девочка.

Секреты

В окна лачуги лился дневной свет.

Искра усадила Миранду за стол, как делала, когда та была мала, всегда зная, какое ей поручить задание: почистить картошку, порезать лук или яблоки. Сейчас, когда у девушки на щеках запеклась кровь от когтей банника, Искра велела ей просто сесть. Чтобы старуха могла о ней позаботиться. Вот только ритуал лишил ее сил, колдовство подорвало ее здоровье. Искра медленно передвигалась, теперь она прихрамывала, чего прежде с ней не случалось. Она взяла черную кожаную Библию с полки над печью и со стуком положила ее на стол. Открыла Библию на псалмах, где в страницах имелся вырез в форме бутылки. Сама же бутылка, без этикетки, заткнутая пробкой, была на три четверти заполнена чем-то прозрачным.

– Мне пришлось ее спрятать, – сказала Искра. – Когда мелкий подрос и стал всюду совать нос. Один раз он ее нашел. Тебе он не рассказывал, так ведь? Потом ему было плохо, как псу. – Она приложила к горлышку уголок передника, промокнула его, потом коснулась влажной тканью Мирандиной щеки. Рука у нее при этом дрожала.

Миранда зашипела от боли.

– Ее мне твой отец принес. Натирать козьи жопки от глистов.

Миранда улыбнулась. И поморщилась от жжения на щеке.

Искра принесла с кухни два стеклянных стакана, поставила на стол и наполнила из бутылки. Затем села на плетеный стул напротив Миранды и придвинула к ней стакан.

Миранда принюхалась. Сделала глоток. Питье обожгло ей горло, у нее заслезились глаза.

Искра подняла свой стакан и произнесла что-то на родном языке, после чего выпила сразу половину.

– Моя мать говаривала: никогда не рассказывай секреты, не выпив. А у нее секреты были знатные, у моей матери.

Искра допила остаток крепкого напитка, налила себе еще и снова выпила. Затем выпрямилась на стуле, стиснула челюсти и уставилась на потолок. Ее подбородок выпирал, будто обнаженный выступ скалы. Взгляд скользил по углам комнаты, печной трубе и камням очага.

Вдруг все благодушие словно ушло из лачуги, и Миранда почувствовала, как между ними разверзлась широкая пропасть, которая грозила их поглотить.

– Сейчас, Мышка, – сказала наконец старуха, – я поведаю тебе правду. Пускай мой голос донесет эти слова до глубины твоей души. Прежде чем сядет солнце, я поведаю тебе тайны, что ты так желала узнать. Ведь я тоже когда-то была девочкой и, как и ты, познала такие великие печали, что нет слов, чтобы их описать.

– Баба…

Искра шикнула на нее. Взгляд старухи застыл на хлебной миске. Она долго не сводила с нее глаз.

– Это место страшило твоего отца, – сказала она Миранде. – Он слишком многого здесь не мог понять. Духа в стенах. Демона в тенях. Того, чем нельзя напитать тело. Того, что нельзя наживить на крючок. Того, что лежит за пределами земли, которую он знал.

Снаружи солнце затянулось облаком. В лачуге потемнело.

– Та песня, что пела девочка… – продолжила Искра. – Я часто пела такие, когда была молода. Пела за деньги на похоронах. Это было до того, как я приехала сюда. Было далеко отсюда. И в милях, и в годах.

Она налила себе третий стакан, закупорила бутылку и сделала глоток. Какое сдержанное питье, подумала Миранда. Оно только сейчас начинало действовать. Теперь приходили и слова.

– Мой отец, как и твой, не доверял колдовству. Но в отличие от лодочника, был жестоким и вероломным. Он умер в зиму моего десятого года. Его гроб мы привезли к церкви на телеге. Помню, как промерзла тогда земля, нам пришлось ломать ее кирками. Мы с матерью смотрели, как мужчины из нашего городка опускают его в землю. В тот день я не пела по Юрию Крупину.

Искра плюнула на пол.

Миранда вздрогнула от звука этого имени – резкого, неумолимого.

– В ту ночь мы с матерью сидели за столом. Дома было холодно. Когда мы разговаривали, я видела ее дыхание. До сих пор четко помню ее слова. Она сказала: «Восемь месяцев назад я положила руки на живот твоего отца, пока он спал, и прошептала: “До несущего смерть, что обитает в каждом из нас, я, Анна Крупина, беру этого человека себе на спину и восхожу на Великое Древо, дабы встать на порог, где брошу его кости к корням его вечного дома, где вьется белый змей, где роятся белые пчелы, где вечно живет болезнь. Пусть этот человек умрет. Такова моя воля”». Потом она взмахнула руками, Мышка, и я этого никогда не забуду.

Искра широко развела руки и положила ладони на стол. Будто в этом простом безмолвном движении заключалась людская смерть.

Она отняла руки от стола, и они зашуршали у нее на коленях. Из складок ее передника появилась табакерка в форме гробика, и она сунула себе за губу щепотку табака.

– Видишь ли, Анна Крупина никогда не носила ведьмину сорочку. Она никогда не распускала волосы. У нее не было ступы с пестом, чтоб летать. Она не сутулилась, не опиралась на трость и не показывала костлявыми пальцами на детей и не зыркала на них злыми глазами. Глаза у нее не были ни черные, ни косые. Она не была высокой. Она не была маленькой. Она вообще выглядела обычно. Она не смеялась и не улыбалась. У нее были две глубокие складки здесь, между глазами, где провела свою борозду ее тревога. Она любила быстро и крепко, как если бы скручивала зверьку шею из милосердия. Но это все же была любовь. Когда она умерла…

Ее рука тряслась, когда она плюнула в свой стакан.

– Эту похоронную песню, которая излилась сегодня из девочки, – продолжила Искра, – я пела в день, когда она умерла.

Табак стекал по внутренней стороне стакана густой и медленной патокой.

Миранда наблюдала за ним.

– Они пришли за ней. Люди. Их вел молодой священник из церкви. Их малое поселение посреди прерии, видишь ли, не должно было казаться отсталым. Несмотря на то что Мать была целительницей и повитухой. Для них она была чем-то много хуже. Врожденной ведьмой. Самой страшной из всех. Врожденной ведьмой, обладающей силой по крови. И секретами, старыми, вечными. Совершенно не похожими на секреты людей. Ничтожные и мимолетные. Секреты моего отца вовсе не были секретами. Люди знали, что он был злым. Что его кулаки обрушивались на Анну Крупину, когда он напивался. Они знали. Но людей, Мышка, всегда волнуют только они сами.

Она опять сплюнула.

– Они ее повесили, – поведала Искра. – На поле в округе Прери, на единственном дереве, которое там было. Вороны прилетали клевать ее несколько дней, пока они не позволили мне срезать веревки и похоронить ее. В дешевом сосновом гробу. Как и ты, дитя, я сама выкопала яму. И там, на ее могиле, я закрыла глаза и открыла рот, и, сама не зная отчего, я запела. Протяжно, хрипло. Я посылала свой голос в пустоту, вытесняла скорбь из сердца. А когда песня закончилась, я закрыла глаза и слушала. Слушала голос в глубоких темных местах, где правит волшебство. Что-то, что меня утешало и что уверяло: Анна Крупина сумела переправиться. Что я привела ее в следующий мир. Поначалу я не слышала ничего, но потом – ветер в соснах произнес название реки. Этой реки. Голос из моих снов, Мышка. Огромный и древний. Вечный.

– Лешачиха? – сказала Миранда.

– Лешачиха. – Искра взяла стакан и сплюнула. – Рыбикову мать тоже сюда увлекло. Она была не из того теста, что Крупина, но, уж точно, Лена Коттон тоже была врожденной ведьмой. Мне хватило только дотронуться до ее руки, чтобы почувствовать в ней силу. Я взяла ее и увидела…

Здесь старуха запнулась. По ее лицу словно пробежала тень, потом тень пронеслась по комнате, и Миранда поймала себя на том, что вспоминает слова пастора на руинах церкви в то утро: «Лена может видеть».

– Что? – спросила Миранда. – Что ты увидела?

Искра посмотрела на свои руки, лежащие на коленях. Грубые, сухие, пустые.

– Я увидела, что она была сломлена, – сказала Искра. – Мужчиной, который поклялся ее любить, но любил только себя. Это было истинным грехом – то, что он с ней сотворил. Грехом против ее силы. Против силы этого места. Все, что произошло в ту ночь, и все, что произошло после, вплоть до этого самого момента, – все привела в действие бритва Билли Коттона.

Миранда вспомнила порез, который заметила в ту ночь у мальчика на горле. Это была вовсе не игра теней. Она прикрыла рот рукой.

– Все эти годы я работала на него, – сказала она. – Он сделал такое, а я работала на него…

– Сейчас у нас нет времени на сожаления, Мышка. Только на истину.

Старуха набрала в грудь воздуха. Затем выдохнула.

– У лешачихи свои планы, – произнесла она и плюнула в стакан. – И мальчик в них входит. Он всегда входил. Лодочник тоже сыграл свою роль. Как и я – свою.

«Еще одна история», – подумала Миранда. И замерла, точно сама была стрелой, вставленной в гнездо и оттянутой на тетиве. Внезапно заметила каждую пылинку, что кружились вокруг них в тусклом свете лачуги.

Миранда почувствовала, что сейчас грядет, будто кто-то потянул за рычаг, выключив механизм, который делал ее человеком. Она шагнула из своего тела и увидела себя, сидящую на стуле. Посмотрела на стол. На старую ведьму. Застыла в ожидании. Словно вместилище для какой-то ужасной правды. Ее горло будто зажали в кулак. Миранда сделала глоток, и еще. Опустошила свой стакан. Жидкость опалила ей горло и разлилась по животу, защипала глаза. Она ведь всегда это подозревала, так? Гнала прочь эти мысли, ибо думать об этом было все равно что следовать ходу рассуждений, которые поглотят ее и увлекут на дно.

Искра залезла в складку передника и достала красную гильзу от дробовика. Поставила ее на стол между ними. Она была обуглена после того, как ею стреляли много лет назад.

Миранда уставилась на гильзу.

Она не сводила взгляда, пока Искра рассказывала ее историю. О том, как Хирам проследовал за ней в то волшебное место в глубине леса, где она положила младенца в миску на диковинном лешачихином алтаре из грязи и кости. О том, как сотряслась земля и перевернулась миска и, когда это случилось, Хирам попытался поймать ребенка, хоть тот и вывалился мертвым. Глупый инстинкт пробудился в груди родителя. И он бросил дробовик, когда лешачиха незримо поднялась из болота, готовая принять жертву старой ведьмы. Не поднимая глаз от своих колен, Искра пробормотала:

– Ружье было рядом. Твой отец стоял спиной…

Миранда словно окаменела. Она пристально смотрела сквозь гильзу, сквозь Искру, на яркий день за окнами, и ждала.

– Он правильно не доверял мне, – сказала ведьма. – Хирам был прав. Моим величайшим секретом было одиночество. Годами я упрашивала лешачиху о благословении для себя самой, о чуде. «Заполни мое чрево», – молила я, но она хранила молчание.

У Искры по подбородку потек сок, и она вытерла его тыльной стороной ладони, а руку вытерла о передник.

– Потом появился мальчик, много лет спустя, гадкий и страшный. В ту ночь было тихо, после того как смолкли выстрелы. Такие громкие. Весь мир затих. Я взяла нож, и кровь из горла твоего отца наполнила мою миску и поглотила ребенка, и из этой новой теплой крови переродился твой брат. Я слышала смех лешачихи, она глумилась надо мною. Она дала мне вот это существо. Мое дитя. После того как я просила у нее дочь. Красивую, сильную. С которой я могла бы делить секреты. А не держать их. Лешачиха дала мне мальчика. Но я взяла тебя, Мышка.

В ее глазах заблестели слезы, но Миранда Крабтри не пошевелилась.

Искра предалась тишине. Скрипела только старая лачуга.

Наконец Миранда встала из-за стола, вынула стрелу из колчана, вставила ее в лук и медленно навела на старуху. Нацелила наконечник на ведьмовское сердце.

Искра потянулась через стол, взяла стакан Миранды и налила себе напоследок.

Острый

Хижина мальчика, как и баня, имела под собой фундамент из древесины и грязи. Она была узкая и вытянутая, с остроконечной черепичной крышей, покрытой зеленым мхом, снаружи стены поросли лишайником. Внутри под окошком был самодельный стол из фанеры, положенной поперек пары козел; на его поверхности лежали инструменты – молоток, отвертка, садовая лопата. Между дальними углами был натянут гамак. Сюда Малёк привел девочку, чтобы показать ей свои книги и комиксы. Они сели на корточки на полу, и она, взяв в руки комикс, уставилась на обложку, на которой зеленое чудовище встало на дыбы перед толпой людей, вооруженных лопатами, мотыгами и топорами, а из его сердца торчали громадные вилы. Но чудовище это было огромной горой из мха, дерева и плетей, созданием, порожденным самой землей, и люди разбивались о него, будто волны. За всем этим противостоянием виднелась женщина в белом платье, привязанная к дереву. У ее ног пылал огонь. Чудовище – почему-то это казалось единственной здравой частью картинки – занесло кулак, точно собираясь раздавить всю толпу своей мощью. Его глаза горели красным из глубоких черных впадин. Девочка долго разглядывала фотографию.

Мальчик осторожно протянул руку и перевернул страницу в ее руке.

«Видишь», – показал он жестами.

Создание вырвало из скалы дерево, прямо из земли, и женщина оказалась свободна. Она была высокой, сильной и красивой, ее длинные черные волосы развевались, будто крылья. Она призвала молнии, и те ударили из иссиня-черного неба. Люди стали кричать. Среди них был мальчик, ее брат, и мальчик с сестрой оказались в безопасности, когда облака расступились, потому что людей больше не было, а на том месте, где они стояли, теперь простиралось золотое поле цветов.

«Это был мальчик, – показал Малёк. – Это его волшебство, а не сестры. Он превратил плохих в цветы. Видишь?»

Девочка присмотрелась к чудовищу в последнем кадре истории – оно осталось стоять на краю обрыва и смотрело, как женщина с мальчиком уходят. Лицо чудовища было скрыто в тени. Узы любви между братом и сестрой в итоге остались такой же великой загадкой, как само существование чудовища.

– Он одинок, – сказала девочка.

Она перевела взгляд с книги на руки мальчика, потом на его лицо, потом снова на руки с перепонками между пальцев.

Мальчик не заметил этого. Он схватил енотовую шапку, висевшую на гвозде, торчащем из стены рядом с его гамаком. Накинул шапку девочке на голову. Она рассмеялась и, сняв ее, потерлась о шерсть щекой.

Затем надела шапку обратно, закрыла книгу, встала и подошла к рабочему столу.

Взяла ржавую пружину. Положила. Взяла наконечник стрелы и провела большим пальцем по острию.

Тоненькая струйка крови.

Малёк подскочил к ней и выхватил наконечник.

Она сунула палец в рот.

– Острее бритвы, – сказала она.

Мальчик провел одним указательным пальцем по другому.

– Острый. – Она кивнула.

Он ухмыльнулся, довольный тем, что она его поняла, и повторил жест.

Она поднесла палец к свету, проникавшему в маленькое окошко. Порез оказался неглубоким.

Мальчик вывел ее из домика, чтобы показать свой огород.

Цель

Миранда выпустила стрелу из фокуса и увидела за ней старухино нутро. Только оно и имело значение. Под передником, сорочкой и грудью билось сердце. Возможно, оно кричало, чтобы его наконец остановили. От сердца стрелу повело к рукам, сплетенным у старухи на коленях.

«Хирам мертв, мальчик жив».

Безумие слишком глубокое, чтобы его постичь. Щель у мальчика в горле, запечатленная у Миранды в памяти как игра света и тени. Но это была не игра. Билли Коттон вырвал дитя из лона своей жены и перерезал мальчику горло…

«А ты – ты работала на него все эти годы, на человека, который пытался убить твоего брата…»

Миранда вспомнила его на лестнице, в его руках был предмет, с которого капало что-то красное, и теперь она представила, как в горле ее отца открывается похожая щель – сделанная ведьминым ножом. Она увидела Хирама, висящего на черном дубе на лугу. Неужели все так и было? Ее отца повесили, как убитого зверя на каком-нибудь холодном, чужом болоте?

«Я осталась без отца из-за этой женщины, и у меня появился брат, потому что я лишилась отца. Я никогда не знала Коры, а Хирама знала слишком мало, чтобы узнать его так, как могла бы сейчас, если бы он остался жив, и вот она, эта женщина, которую я думала, что знала, но сейчас смотрю и вижу только массу странных и древних частей, но я знаю мальчика, и он хороший, настоящий, и я люблю его, а он родился в страшной обстановке, и это нельзя изменить, как нельзя изменить свое рождение, потому что все мы произошли из треснувших яиц и колючих гнезд».

Она натянула тетиву сильнее, вернув фокус к наконечнику и нацелив его старухе в глаз.

Неустрашимая сила. Этому ее научил Хирам.

Чтобы содрать шкуру со зверя и надеть ее на себя.

Та же сила, которой обладала старая ведьма. Это она привела ее руку к горлу Хирама.

Миранда задрожала.

Мальчик, девочка – две нити, переплетенные с ней самой. Яркие краски среди тусклого, блеклого.

«Какие ужасы, должно быть, ведомы девочке, раз она смотрит на человека и видит его целиком!»

«Мы – то, что мы выбираем».

Она опустила глаза на гильзу, которая по-прежнему стояла на столе.

Миранда сделала свой выбор.

Здесь не укрыться

Пока из сада доносился заливистый детский смех, лачуга, казалось, исходила стонами, пока дочь лодочника и ведьма находились в ней, и ее доски яростно выгибались.

– Смирно, дом, – велела Искра. – Меня еще не застрелили.

Лачуга затихла.

– Ну, – сказала старуха. – Это все?

Миранда ничего не ответила.

Старуха сжала губы и сомкнула руку в кулак.

Миранда выпустила стрелу.

Тень полупустой бутылки спиртного меняла положение на столе, перемещаясь вместе с солнцем. Рядом лежала открытая Библия с вырезанными страницами. Стрела, выпущенная Мирандой, торчала по центру старухиного стола, красная гильза от дробовика была расколота ею надвое.

Ведьма представлялась Миранде догорающим костром, в котором не осталось ничего, кроме углей и пепла. Она тихо сидела, пока дети играли снаружи, и было слышно, как смеется девочка. Миранда отошла к окну, чтобы взглянуть на детей, и увидела через стекло, что девочка следует за Мальком по его огороду, а за ними плывет туча из комаров. Мальчик метнулся за стебель помидора, который был увешан пустыми консервными банками. Девочка, в енотовой шапке и с комиксом в руке, пробежала между растениями.

Искра оттолкнулась от стола дрожащей рукой и отнесла стаканы в раковину, ее походка стала неуверенной, она волочила одну ногу. Старуха прислонилась к раковине, будто не могла устоять без поддержки.

Снаружи Малёк указал на кольцо кобальтовых бутылок, насаженных на палки и отсвечивающих на солнце. Он говорил руками, а девочка слушала, пусть и не понимала, что он говорит.

– Им здесь небезопасно, так ведь? – спросила Миранда.

– Пастор найдет это место. Лешачиха об этом позаботится. Она будет чуть не лодку его направлять. А если он найдет девочку, то увидишь, найдет и мелкого, и именно этого хочет лешачиха. Так что да, им здесь небезопасно.

– К черту твою лешачиху, – сказала Миранда.

– Она не моя. Она ничья. Противостоять такой силе… – Искра пренебрежительно махнула рукой. – Это все равно что пытаться изменить течение реки.

Миранда выглянула из окна в сад, где играли дети.

«Низины, – подумала она. – Я отвезу их в низины и спрячу. И ничего с ними там не будет. Это я смогу сделать без всяких договоров и колдовства».

– Думаешь, можешь? – спросила старуха, будто услышав ее мысли.

Миранда посмотрела на торчащую в столе стрелу. За этим болотом, за этими знойными землями, были и другие миры. Места, куда она могла уйти. Люди, которыми она могла быть. Теперь она чувствовала их, этих других себя, они колыхались, будто призраки в могиле ее души. Ее прошлое, течение времени и реки слишком сильно повлияли на нее, и она допустила это сама.

Миранда вытащила стрелу из стола.

Коснулась острого как бритва наконечника.

Из пальца показалась кровь.

– Иди, – сказала старуха. – Здесь не укрыться.

Миранда вышла.

Все, что осталось

День, казавшийся Джону Эйвери самым долгим в его жизни, клонился к закату. Похоронив Кука, он ушел в оранжерею к своим растениям. И там то ходил между рядами, то просто сидел. Один раз даже уснул. В самое жаркое время дня он скурил последние косяки, что оставались перед ним на столе, но страх, поселившийся в нем, не исчез – только превратился в параноидальную уверенность, будто жирная туша Чарли Риддла рыщет где-то за затемненными окнами. Сомнения бурами сверлили ему череп. Желудок скручивался от страха за себя, за свою семью, за Миранду. От тревоги из-за этой последней, третьей ходки, которой требовал Коттон. Какой груз оставался? Вся готовая дурь ушла еще прошлой ночью. Не осталось ничего, кроме самих растений, а их на лодке ей было не перевезти. Что Риддл ему недоговаривал? Со стороны Миранды будет глупо прийти сегодня вечером. А она не дура. «Это ты дурак. Тебе нужно было уже уехать. После того как похоронил Кука. Нужно было сразу уехать с женой и ребенком и не оглядываться. С деньгами или без, с младенцем или без. Мир за этой границей едва ли так же жесток. Так почему ты не смог покинуть это проклятое место?»

Когда он вышел в поздние вечерние сумерки, деревья чернели на фоне красного неба, и всю землю, казалось, облекала кровавая оболочка. С деревьев разносилась погребальная, неуместная гулкая песнь насекомых. Он пересек дорожку, подойдя к последнему обитаемому «дому-ружью», шагнул внутрь и запер за собой дверь. На кухне достал из ящика длинный мясницкий нож и уставился на отражение землистого лица в его лезвии. Заткнул нож сзади за пояс, понял, что это неудобно, и заткнул спереди.

– Если себе отрежешь, какая от тебя будет польза? – произнес голос.

В проеме спальни стояла женщина, которую он любил, в шортах и майке с пятнами от пота. Одной рукой она провела по коротко остриженным волосам, другой почесала подбородок. В углу рта появилась улыбка.

Наступила ночь, темная и беззвездная.

Тейя провела пальцами по его волосам. Она стояла за ним у небольшого окна в потоке воздуха от вентилятора, его голова почти доставала до ее груди. Он держал Грейс, а Тейя – его. Он кормил дочь из подогретой бутылки, которую она принесла с кухни. Детский ротик крепко прижимался к соске. Они постояли так некоторое время в прохладе, и Эйвери был благодарен за недолгое время, когда его тревоги отступали в присутствии их последней оставшейся надежды, этого огонька, колышущегося во тьме. Он почувствовал, что ребенок перестал сосать молоко. Взял у дочери бутылку и передал ее Тейе, затем уложил младенца себе на плечо. Пронес по комнате, пока девочка не срыгнула.

Тейя поставила бутылку на комод и упала на кровать – провисшую, скрипучую кровать, на которой четыре месяца назад родила. Джон принимал тогда роды. «Мы сделали это сами, – подумал он, глядя на личико дочери. – И уж точно выдержим и остальное».

Тейя переползла на середину кровати и села во вмятине, которую продавили в ней их тела и тревоги. Ее футболка и тонкие боксеры пропитались летним потом.

На ночном столике, в пределах досягаемости – мясницкий нож.

Младенец срыгнул, и Эйвери передал его Тейе. Та взяла дочку и запела колыбельную. Когда дитя уснуло, она положила его у подушек, а сама передвинулась на дальний угол кровати к Эйвери, который сидел спиной к ней, поникший, с обнаженным торсом и понурив тяжелую голову. Она положила руки ему на плечи и стала их разминать.

– Ты опять весь насупился, – сказала она. – Думаешь свои мысли. – Она поцеловала его в ухо. – Где ты весь день прятался?

– Как обычно, – ответил он.

– Толстяка сегодня видел?

– Только утром. Он свалил куда-то.

– Это, наверное, неправильно.

– Неправильно.

– Думаешь, он все-таки нам не заплатит?

– Думаю.

– Тогда утром уедем.

– Утром, – ответил он тихо.

– Слушай, что еще?

– Ничего. Просто забавно. – Он рассмеялся. Не привычным теплым смехом, а неприятным, резким, похожим на звук ножа, царапающего по камню.

– Что, милый?

Он покачал головой.

– Рассказывай.

– Я хотел проповедовать, – признался он. – Давно. Разве это не забавно?

– Твоя душа – кладезь секретов, Джон Эйвери.

Молебен в поле у шоссе, сверкающая на солнце палатка. Гулкий голос выхватил его из темноты, и он ускользнул из чрева ночи, чтобы пройти сквозь завесу и переродиться в море тянущих руки душ. По усыпанному опилками проходу он следовал будто зачарованный, смутно сознавая, что за ним, как всегда, наблюдают, шел к платформе. Голос, что доносился из сухих пыльных досок, плача о любви и милосердии, принадлежал женщине. Сирене в домотканом хлопчатобумажном платье и мальчишеских ботинках на шнуровке, она стояла на перевернутом ящике из-под яблок с Библией в руках и читала проповедь в серебристый микрофон. Сама она была невелика, а вот голос ее звучал весьма мощно, и Джон Эйвери, шестнадцати лет от роду, оглядывался на этих людей и видел, что они тоже пребывали в полном восхищении. «Если залезть туда, наверх, – подумал он, – я мог бы быть большим, как она». Тогда на первом ряду металлических стульев женщина с длинными темными волосами, в которых пробивалась седина, затряслась в припадке, упала на опилки. Люди собрались вокруг нее, уставившись и не понимая – действительно ли это был припадок или какой-то религиозный экстаз? Девушка спрыгнула с платформы, опустилась перед женщиной на колени, прикоснулась к ней и, повернув ее голову к небу, возвестила:

– Я вижу! Вижу недуг в этой женщине, о Господи! Черные щупальца вьются в ней! Отпусти их, Господи, отпусти! – Она запричитала на каком-то непонятном языке и, когда толпа сомкнулась вокруг, коснулась все еще дергающейся женщины. Джон Эйвери стоял в стороне и наблюдал за всем в благоговейном ужасе.

Тейя выскользнула из кровати и, обойдя мужа, села перед ним на деревянный пол. Накрыла его руки своими и сжала их.

– Может, я и не был хорош в вере, – проговорил он. – Но я никогда не хотел этого, ничего из этого…

– Посмотри на меня, Джон Эйвери, – сказала она.

Он поднял на нее глаза.

– Теперь смотри на меня и говори, что знаешь.

– Кук, – сказал он.

– Что Кук?

Он смотрел ей в глаза. У него выступили слезы.

– Кто-то отрезал ему голову.

Тейя медленно отняла от него руки и откинулась к плинтусу. Положила руки на живот.

– Это не все, – сказал он.

Ребенок у них за спиной издал жалобный стон, но сразу умолк.

Он рассказал ей о том, что знал. О том, как пастор вернул пропавшую дочь Лены Коттон. О том, как Миранда отказалась ее выдать. Он рассказал ей про пенопластовый холодильник, про то, как они его закопали. И что Миранда должна сегодня явиться сюда, на причал, чтобы сделать последнюю ходку.

– Я думаю, Риддл собирается ее убить, – сказал Эйвери, скручивая пальцами уголок одеяла. – Я не могу просто сидеть и ждать этого. Не могу не помочь ей. Она умна, может, и не придет. Знаю, нам стоило давно отсюда уехать, но я не могу просто так ее бросить, я…

Тейя вдруг обхватила его руками и прижала лицом к своей груди.

– Ты хороший человек, Джон, – сказала она. – Но не забывай: сейчас мы втроем – это все, что осталось. Тебе нужно только, чтобы мы остались в живых. Пусть эти дураки перебьют друг друга, но мы должны остаться в живых.

Он зарыдал, и его тяжелые всхлипы били, словно кулаки, по груди Тейи Эйвери, и она прижала его поближе, чтобы успокоить в колыбели своего сердца.

В лес

Они достигли лагеря, когда дневной свет померк и над деревьями поднялась луна. И хотя Миранда повесила брезент поперек веревки, натянутой между двумя кленами, мальчик с девочкой спали у огня, макушкой к макушке, свернувшись на боку, будто две половинки одной раковины. Они уснули так быстро, что Миранду это даже удивило. Она сидела в ногах у мальчика, истязая костер сосновой веткой, которой испачкала руку в смоле.

И как быстро мальчик с девочкой стали доверять друг другу! Сразу открылись, совсем не так, как Миранде, которой пришлось завоевывать доверие с большим трудом. Когда-то она учила мальчика языку жестов, начав с основных, которые узнала от Хирама, затем перешла к иллюстрациям из книги, которую взяла в библиотеке округа Нэш и не вернула. Мальчик расстраивался, но не был способен ни плакать, ни кричать, когда не понимал их. Один раз даже ударил ее, а руки у него были все равно что молотки. Но она понимала, почему он ударил.

Здесь же она наблюдала слепое доверие, о котором не подозревала. Эти дети будто уже когда-то встречались, в давно минувшем прошлом. Доверие, порожденное некой странной энергией, которой они обменивались через соединенные между собой сознания.

Малёк рывком проснулся, к его локтю липли кусочки листьев.

Миранда потыкала в огонь.

«Сон?» – спросила она.

Свет костра отбрасывал тени на ее движущиеся пальцы.

У мальчика блестели глаза.

«Дым, – ответил он. – Повсюду. Трудно дышать».

«Что горело?» – спросила Миранда.

«Все».

Она взметнула палкой искры, и каждая, будто вопрос, повисла в воздухе.

Но из всех вопросов важен был лишь один: что ты будешь делать дальше?

«Ты нас оставишь?» – спросил мальчик.

«С чего ты взял?»

Он только пожал плечами.

– Я вас никогда не оставлю. – Она протянула руку и нежно коснулась его макушки, где его волосы росли густыми и длинными. И поцеловала его.

Он снова лег, зарывшись в листья рядом с девочкой, у которой на голове все еще была его енотовая шапка.

«Рут» с колчаном стояли прислоненные к дереву у палатки. Миранда отошла от костра, взяла лук и провела пальцем по краю стекловолокна, по ярко-коричневому дереву. Хотя старая ведьма порезала ей ладонь, Миранда все равно легко сжимала ею оружие. Она ощупала полочку на луке – после тысяч стрел, которые к ней прикладывались, та была слегка потерта. За минувшие годы Миранда стреляла с деревьев и из секретов, стоя и согнувшись – всегда видя перед собой пищу или шкуру. В девять лет она убила свое первое живое существо. Броненосца, который заявился к червячнику Хирама, перевернул картонную крышку и стал слизывать червей, налипших на нее, будто какой-нибудь деликатес. Миранда стрелой пробила ему панцирь – он хрустнул, как полено, проломившееся под ботинком. Зверь подпрыгнул и убежал. Она нашла его потом у реки, он лежал на боку, наполовину в воде, наполовину на берегу. Стрела пробила ему легкое, и зверек лежал, брыкаясь, и задыхался. Миранда смотрела на него и мучилась от стыда. Она знала: нужно довершить дело, всадить еще одну стрелу животному в сердце. Его грудка была открыта, к пятнистой коже липла густая шерсть. Но Миранда ничего не предпринимала – только смотрела на полосатый хвост, крошечные ушки, вытянутую мордашку и на черные сухие глаза. Она не плакала. Когда броненосец умер, она взяла его за хвост и отнесла в лес, где оставила на съедение падальщикам. Хираму она ничего не рассказала.

Мальчик крепко спал у костра.

Она прикоснулась к тетиве лука, тренькнула ею.

Убивать людей должно быть легче.

Люди заслуживали того, чего не заслуживали броненосцы, олени или кабаны.

«Они хотят тебя убить, – подумала она. – Эти люди, которые убили Кука. Если сегодня придешь, Риддл отправит тебя к ним. Это будет последняя ходка, как и обещал Коттон, потому что они тебя убьют».

Она подумала о том долгом, зыбком времени после похорон матери, о Хираме, который вбивал свежие доски в плавучий причал, выкуривая сигарету за сигаретой. Несколько месяцев в тишине, никакой музыки во всем доме. Голодное время. Гнетущая тишина дней за работой в магазине, за кассой, еще прежде, чем она даже научилась считать. Длинные унылые речи, которыми старики, покупавшие наживку, пытались ее подбодрить, и шарканье их ног, похожее на шелест листвы.

Она помнила день, когда тот долгий период наконец спал с ее плеч, будто ярмо, которым оно и являлось, – день, когда он научил ее стрелять из своего лука и первая стрела, что она пустила, пробила центр бумажной мишени и вошла в кору черного орехового дерева на опушке леса. Ей тогда было семь. Как слабая улыбка промелькнула на его лице, и тогда их жизни разгрузились, а все запасы любви, которыми обладал Хирам и которые прежде считались отравленными, вылились на нее, и начались хорошие воспоминания.

Неужели сейчас такой день настал для нее самой?

Момент, когда все ее решения можно было откатить, выправить?

День разгрузки.

Для нее началась новая жизнь, как и для мальчика, и для девочки, наверное, тоже.

«Если я это сделаю, – подумала она, – это будет все равно что разбить осиное гнездо камнями. После этого останется только бежать».

В тайниках магазина у нее было запрятано достаточно денег для простой жизни.

Она посмотрела на брата и вспомнила слова старой ведьмы: «У лешачихи свои планы. И мальчик в них входит. Он всегда входил». Чтобы быть мухой в паутине каких-нибудь темных планов, что бы они собой ни представляли.

«Но это не его ярмо», – подумала она.

А что же Чарли Риддл, который так ее ненавидел? Он бы убил ее, если бы мог.

Скоро к северу отсюда, подумала она, этот одноглазый толстяк будет стоять на Воскресном причале, откуда требовалось перевезти еще какой-нибудь таинственный груз по вечной темной реке, полной опасностей, известных Миранде Крабтри с самого детства.

Мальчику снился дым.

«Быть может, – подумала Миранда, – нужно устроить пожар».

Она оставила спящих детей и быстро зашагала по темноте той же дорогой, по которой пришла. Когда время близилось к полуночи, она вышла из чащи туда, где была спрятана барка мальчика. На ней Миранда пересекла байу, привязала лодку к кедровой ветке, затем обогнула северный край острова Искры, избежав и старухиной хижины, и самой старухи. Пробралась через низкие сосны по камням и осыпям, достигла Искриного причала и там села в плоскодонку, на которой вернулась в Гнездо. Затем быстро переоделась в чистые джинсы и бежевую рубашку с пуговицами из искусственного жемчуга. В зеркале ванной посмотрела на свое лицо, оценила синяки на горле. Следы когтей банника на щеке затянулись коркой. Она провела по ним меркурохромом[18] – получилось очень похоже на боевую раскраску. Затем обработала ладонь в том месте, где ее порезала старуха, и перевязала марлей. Достала из шкафа в прихожей еще дюжину стрел для рекурсивного «Рута» и еще – наруч из коричневой кожи, стрелковую перчатку, бинокль и пустую флягу, которую наполнила в раковине на кухне. Схватила поношенный фартук, который Хирам много лет носил за своим мясным прилавком, свернула его и запихала в колчан. Затем достала из его ящика для снастей складной нож и сунула в карман джинсов. Тогда ее взгляд упал на пистолет Кука, который лежал в куче спутанной лески старого лота. Вспомнила, что почувствовала, когда вынула его на пандусе, как его холодный мертвый вес подорвал ее решимость. От него не было толку. Она снова заперла пистолет в ящике и задвинула его в дальний угол шкафа. А когда вставала – почувствовала, как ее затылка коснулся край фланелевой рубашки. Миранда замешкалась и, будто повинуясь импульсу, сняла ее с вешалки и повязала вокруг талии. Уже на выходе достала из ящика коробку спичек и сунула их в карман рубашки, которая была надета на ней. Спустившись на причал, взяла на «Алюмакрафте» две запасные канистры и наполнила их бензином из колонки.

Все приготовления заняли у нее меньше пятнадцати минут.

Один раз глянула на тренировочную мишень, прибитую к дереву на другом берегу; ее центр давно был выдолблен. Отчетливо услышала голос Хирама, будто он стоял на причале в считаных футах от нее. «Не медли, – сказал он. – Когда достаешь оружие, не медли». И повторил свою старую мантру: «Стреляй легко. Стреляй наверняка. Стреляй сейчас».

Она шагнула на борт «Алюмакрафта», завела мотор и поддала газу, пустилась во тьму, будто стрела из лука.

Вмешательство

Быстрый жесткий стук костяшками по раме москитной сетки. Эйвери сел, нагой, на простыне. Коснулся предплечья Тейи, она пытливо взглянула на него. Он натянул джинсы, вышел босиком сквозь узкий дом и открыл дверь, держа мясницкий нож за спиной.

Риддл стоял в темноте, напоминая очертаниями огромного медведя.

– В чем дело? – спросил Эйвери.

– Ты нужен, – сказал Риддл. – Одевайся. Я жду.

Эйвери мягко прикрыл дверь.

– Что случилось? – спросила Тейя.

Эйвери стоял за дверью, понурив голову.

– Точно не знаю.

Он вложил нож Тейе в руку. Сказал держать при себе.

Оделся и вышел тихо, чтобы не разбудить дочку.

IV. Последняя ходка

Груз

Когда Миранда увидела карлика, у нее упало сердце. Эйвери стоял голый на конце Воскресного причала, прикрывая руками гениталии. Он дрожал перед Риддлом и его заместителем. Из пореза над левым глазом хлестала кровь. Живот и колени были измазаны в грязи и крови, будто его тащили по камням. Кожа на костяшках пальцев напоминала мякоть яблока.

Риддл возвышался над ним с сигаретой в зубах, заткнув толстые пальцы за ремень по обе стороны от пряжки. Небо над ними усеивали звезды. Шляпа констебля наклонилась, когда он по-волчьи улыбнулся приближающейся в своей лодке Миранде.

Эйвери на нее не смотрел.

Миранда неподвижно сидела на корме, из нее дрожью сочилась ярость.

«Алюмакрафт» стукнулся о причал. Самым громким звуком вокруг был мягкий плеск воды о корпус лодки.

– Приветик, сестренка, – сказал Риддл. И заметив синяк на горле и порезы на щеке, спросил: – На тебя что, медведь напал?

– Что это? – спросила Миранда, медленно вставая.

Риддл нежно коснулся плеча Эйвери:

– Джон, что это?

– То, что должно быть, – промолвил Эйвери с разбитой губой.

Улыбка констебля стала шире.

– Сегодня твоя лодка – это корзина, сестренка. А этот малыш – младенец Моисей.

Эйвери не отрывал глаз от досок причала.

Риддл швырнул сигарету в воду.

– Мы, можно сказать, продаем секретный рецепт.

Миранда смотрела на свой «Рут» и стрелы, пристегнутые под планширем, почувствовала нож Хирама у себя в кармане. Рукоятка пистолета Риддла была измазана в крови Джона Эйвери, к ней прилип клочок волос.

«Интересно, насколько ты быстрый?»

Сделать это сейчас и к черту весь план?

А если у нее не получится, услышит ли она вообще выстрел, который отбросит ее в мутную воду, или не повезет толстяку и он не заметит стрелы, что застрянет у него в горле?

Его рука уже лежала на пистолете, а под Мирандой качалась лодка. Девушка оценила шансы, и они ее не впечатлили. Поэтому она сглотнула ком в горле и бросила веревку. Риддл обвязал ее вокруг столбика.

– Помоги ему спуститься, девчонка. Не бойся, он не укусит. Он у нас смирный, как огурчик, да, малыш?

Миранда не сдвинулась с места.

Заместитель Риддла смущенно опустил глаза на свои длинные ноги.

Эйвери повернулся к Миранде спиной, прежде чем убрать руки со своего мужского достоинства. Она отвернулась, чтобы не смотреть, как он спускается по лестнице. На третьей ступеньке он поскользнулся – так сильно у него дрожали ноги. Достигнув последней, он остановился и повис. Поперек его плеч тянулись красные рубцы, будто его пороли.

Миранда протянула к нему руку.

– Не прикасайся ко мне, – заявил он.

Риддл рассмеялся, когда карлик неуклюже ступил на лодку. Эйвери рухнул на среднюю банку лицом к носу.

– Как я сказал, Джон, – провозгласил толстяк, – не волнуйся за свою красавицу-жену и дочку. Слово есть слово. К тому же они – семья, так ведь, Роберт Алвин?

– Как скажешь, – отозвался Роберт Алвин.

– До скорого. – Риддл снял привязь с причала.

Миранда потянулась к стартеру, когда полицейские зашагали прочь.

«Вот сейчас. Так легко».

Пару стрел в спины.

Но она не выстрелила.

Ей слишком хотелось, чтобы все сработало. И сработало так, как она того хотела.

Эйвери сидел, повесив голову.

Она глянула на рубашку Хирама, обернутую у нее вокруг пояса, отвязала и бросила на банку.

Он взял ее и скомкал у себя на коленях.

Позади Миранда услышала, как загрохотал двигатель «Плимута». И дернула стартер.

Они отплыли от причала.

В лагере

Мальчик проснулся. Ночь была на исходе, небо на востоке наливалось теплом. Костер почти совсем потух; к пеплу уже можно было прикоснуться рукой. Ему опять снился зыбкий сон. Мертвый белый голубь на траве. С кровью на грудке. Жаркий ветер в бушующем лесном пожаре. Деревья, словно рыбьи кости, истекающие пламенем, извергая огромные оранжевые брызги, – это горели леса за Бабиной лачугой.

Сестра ушла, оставив только закрытую флягу под брезентовой палаткой. Судя по листьям внутри, она там и не ложилась.

Он потрогал девочку за плечо – та мгновенно проснулась.

Показал ей жестами, что Сестра ушла и теперь он за главного. На ее лице не отразилось никаких чувств.

Он не знал, что было на уме у Сестры, знал только, что она защищала их от чего-то. Девочка, подозревал он, попала в беду. И ее беда, так или иначе, стала их бедой – его, Бабы и Сестры. Сестра завезла их в лес, как двоих детей из сказки. У него была книжка сказок с заклеенным серебристой лентой корешком, потому что она вся разваливалась – так много он ее читал. А в сказках дети всегда оставались в лесу одни.

В его сне лес горел потому, что горела Бабина лачуга.

«Нам нужно оставаться на месте», – подумал он.

«Я вас никогда не оставлю», – обещала она. И тем не менее ушла, а они остались в лесу вдвоем. Сестра забрала их от Бабы, что означало: в Бабиной лачуге небезопасно.

Но Баба была в лачуге одна.

«Пожар, – мелькнуло у него в голове. – Все в огне».

Девочка наблюдала за ним, и в ее глазах слабо блеснуло осознание его мучительных мыслей.

– Я пойду за тобой, – заявила она.

Малёк вспомнил, как увидел себя ее глазами – проницательными, блестящими и красивыми. Схватил флягу, которую Сестра оставила под брезентом, и присыпал костер землей. Взял девочку за руку и поднял на ноги.

«Мы возвращаемся», – заявил он жестами и потащил свою новую подругу из лагеря в темноту.

Эйвери и Миранда

В нескольких милях от Воскресного дома Миранда заглушила двигатель и свернула с реки. Затем они с Джоном Эйвери – теперь сидевшим в старой рубашке Хирама, втрое больше его и поэтому походившей на ночнушку, – дрейфовали среди деревьев в темной спокойной воде.

Впереди гладь бухты пронзило что-то крупное.

– Мне нужно тебе сказать, – сообщила Миранда. – Те люди, которым ты нужен… я собираюсь их сегодня убить.

Услышав это, Эйвери наполовину развернулся к ней.

– Я уверен, Чарли Риддл считает, что они убьют тебя раньше, – сказал он.

Миранда пожевала губу.

– Значит, мне будет еще легче.

– Наверное.

– Мне нужно знать, что ты не будешь мешать.

Он снова повернулся к ней спиной. И ответил медленно, размеренно. Значительно.

– Если ты попытаешься и у тебя не получится, Чарли Риддл убьет мою семью. Он застрелит мою жену и раздавит малышке голову ботинком, как тыкву. Ты понимаешь?

– А если я, скажем, отдам тебя и не буду никого убивать, – парировала Миранда, – думаешь, Чарли Риддл этого не сделает?

Эйвери ответил тяжелым, красноречивым молчанием.

– Мы с тобой уже наслужились плохим людям, Джон Эйвери, – сказала Миранда. – Пора теперь послужить чему-то другому.

Коттон на реке

Билли Коттон спустился от своего дома по гравийной дорожке туда, где трава сменялась Воскресным причалом. В одной руке у него была керосиновая лампа, в другой – мачете. До рассвета оставались считаные часы. Пока его глаза привыкали к безлунной ночи, он прислушался ненадолго к звукам лягушек и насекомых. Глубоко вдохнул зловонный воздух, поставил фонарь на доски, туда же положил мачете. Неподалеку в зарослях рогоза лежал перевернутый десятифутовый алюминиевый ялик. Коттон вытащил его из травы и перевернул, чтобы вывалить оттуда сухие листья. Из-за кормы выскользнула медноголовая змея и упала в воду. Билли Коттон выровнял лодку, повесил фонарь на длинный гвоздь на носу и с помощью весла толкнул лодку в воду. Затем старый пастор ступил на корму и, в свете фонаря, направился к реке.

Когда лодка достигла выхода из бухты, его спина уже тряслась от усталости, Коттон чувствовал волнение в груди, будто незримая рука вонзала ногти ему в кожу. «Вот оно и происходит, – думал он, – в точности как обещала Лена». Он положил мокрое весло у ног и расстегнул рубашку. Коснулся груди, а когда взглянул затем на пальцы – те оказались в крови. Он снял сначала пиджак, потом рубашку и сложил их на средней банке. Встал, схватил фонарь и поднес поближе. Увидел тоненькую струйку крови чуть ниже ключицы. Дотронулся до нее пальцем – кровь уже свернулась. Но почувствовал боль – как от ожога.

Лодка под ним качнулась. Он сел обратно, держа фонарь поближе к себе.

Впереди за бухтой бежала река.

«Боль», – пообещал призрак накануне утром, решительно входя в руины церкви, незримый для дочки Крабтри и Джона Эйвери. Как и любому другому созданию, кроме самого Билли Коттона. Голос призрака гудел в его голове ульем тысячи пчел.

«Боль… укажет тебе… путь».

Снова жжение – сильное, резкое. Он с криком вскочил на ноги. Поднес фонарь достаточно близко, чтобы почувствовать, как жар опаляет ему густые, как лес, волосы на груди. Затем струйка крови изогнулась влево, и Билли Коттон открыл рот, чтобы закричать, но, когда кровь вдруг повернула над сердцем и снова прекратила течь, крик застрял у него в горле. Потом – поворот влево ниже ключицы и еще три резких изгиба.

«Карта, – догадался он с изумлением. – Карта боли».

В уголке глаза пастора собралась единственная слеза. Он вытянул руки и поднял лицо к беззвездной пустоте. Он бы даже заплясал, если бы лодку уже не затянуло в течение реки. Поэтому он просто плюхнулся на банку и взялся за весло, выровнял плоскодонку и вскоре проплыл мимо Гнезда Крабтри, потом через рукава и излучины, а когда его грудь снова стало жечь – кровь продолжила обращаться, – он повернул в узкое байу, где перед ним простиралась бесконечная тьма, которую рассеивало лишь пламя фонаря.

Проливая теперь кровь и слезы, он чувствовал себя в этой предрассветной тьме по-настоящему живым, чего не случалось с ним уже долгое время.

«Так вот как ощущается вера?» – подумал он вдруг, а потом затянул песню, и хотя его голос затерялся в шуме ночных созданий, поющих свои ночные проповеди, Билли Коттон верил: мертвая жена слышала его где-то на черных небесах и знала, что у него на душе, и да – это она направляла его лодку на тот ужасный остров, где демоны держали в плену ее ребенка.

Он пел единственный гимн, который никогда не забывал. Единственный, который так нравился Лене в первое время ее – и их пастырства.

Путь креста ведет домой, путь креста ведет домой…

«Ибо путь креста, – думал пастор, – лежит сквозь боль».

Куплет за куплетом, и с каждым погружением весла в воду, с каждой новой печатью на его плоти, земля открывалась перед ним, окружала и поглощала его. Великое изгнание задом наперед: дьявол, посланный в ловушку рая.

С радостию знаю, как гляжу перед собой…

…что путь креста ведет домой.

Два месяца назад.

Коттон тихо напевал, гоня дребезжащий «Кадиллак» на запад по тридцатому шоссе через Восточный Техас, мимо городков вдоль холмистых полей. «Кадиллак» лязгал тем громче, чем быстрее ехал. Когда со всех сторон остались только травянистые поля, Коттон свернул на съезд и проехал по дороге штата еще десять-пятнадцать миль. Потом – по окружной дороге с неровным асфальтом, сменяющимся гравием. Через лесистую низину вдоль Красной реки, затем в поле, где три трейлера сгрудились вокруг единственного дуба.

Он въехал в металлические ворота, прогрохотал по решетчатому ограждению. Трейлеры были двухцветные – бежево-коричневые, с окнами, закрытыми фольгой. Кондиционеры гудели, с них капала вода. Трейлеры всегда напоминали Коттону придорожные кладбища, которые он видел в молодости в Миссисипи: разбитые надгробия под скрюченными пеканами на краю бобового или хлопкового поля. Мелкое и незначительное, затерянное в памяти времен. Он припарковался на грязной, изрытой колеями глине среди горстки пикапов.

Взял с пассажирского сиденья бобровую шапку и нахлобучил на голову, после чего поднялся по бетонным ступенькам первого трейлера и постучал. Дул сильный и резкий ветер, приносивший вместе со скрипом веревки, на которой висела шина-качель, пустые, бессодержательные звуки природы.

Прошло немало времени, прежде чем дверь открылась. Он услышал женские голоса – они переговаривались шепотом, украдкой. Но когда дверь скрипнула, натянув цепочку, из-за нее показался мужской глаз, строгий и зеленый. Толстые пальцы, длинная и лохматая борода. Коттон не знал этого мужчину. От него пахло сигаретами, дурью и чем-то еще – грязным, греховным.

– Я пришел увидеть дитя, – сказал пастор.

Мужчина оглядел Билли Коттона сверху донизу.

– Здесь детей нет, – ответил он.

Коттон ухватился за дверь, надавил на нее. Произнес свое имя.

Тишина. Затем цепочка соскользнула и дверь открылась. Пастор шагнул во мрак трейлера.

Ему сказали подождать, и он уселся в золотистое кресло, слегка покачнувшись. Открывший неуклюже прошагал по тусклому коридору к закрытой двери. Легонько постучал, вошел внутрь. Коттон огляделся. В противоположном конце комнаты на потрепанной антикварной тахте сидела, ссутулившись, темноволосая женщина с красными губами. Она была без лифчика, в хлопчатобумажном белье, тонкой ночнушке и туфлях со страусиными перьями. Из окна в комнату тянулся прохладный воздух. Глаза женщины были прикрыты, по подбородку скользила струйка слюны. Коттон какое-то время смотрел на нее, потом переключился на голые стены, обшитые сосновыми панелями, и лампы с абажуром из красного шелка.

Из дальней комнаты вышла тощая, помятая женщина, чье лицо когда-то, несомненно, было миловидным. Босая, она натягивала атласный халат на голое тело. Она встала над Коттоном, который благовоспитанно сидел, положив шляпу на колени. Зажгла сигарету и уставилась на него. Он уставился на нее. Провел рукой по волосам, словно желая придать себе более представительный вид. Она закурила.

– Давненько тебя не видала, – сказала она.

– Несколько лет.

– Подольше, чем несколько. Приехал ее забрать?

– Приехал посмотреть, из-за чего сыр-бор.

– Сыр-бор из-за того, что ты не платишь мне за это дерьмо. Я уже говорила Красавчику Чарли, что от этой девки одни убытки. У меня накладные расходы.

– Я на нее посмотрю, – ответил Коттон с безмятежной улыбкой.

Она хмыкнула и взмахнула рукой с яркими ногтями. Он проследовал за ней через переднюю дверь и вдоль трейлера. Женщина шла по траве босиком, по ее левой икре тянулась полоска фиолетовых синяков. Она отвела его на задний двор, к старому «Баундеру», дому на колесах, припаркованному под ветвями техасского дуба, со спущенными шинами и крышей, засыпанной старыми листьями. За ним огромной грязной змеей пролегала Красная река.

Женщина открыла дверь ключом, после чего отступила в сторону, жестом пригласила Коттона войти и захлопнула за ним дверь.

Внутрь проникал только слабый свет. Коттону потребовалось время, чтобы глаза привыкли к темноте.

На кровати в дальней части была девочка. В косом свете она лежала на спине, подогнув под себя ноги. На ней была футболка и темные джинсы. Услышав, как открылась дверь, она перевернулась и сместилась к краю кровати, спустила одну ногу, босыми пальцами ног коснулась ковра. В руке у нее была книга – толстая, без картинок. Зажатым большим пальцем она отмечала место, на котором остановилась.

– Кто там? – проговорила она в темноту.

Пастор внезапно вспотел. У нее был тихий, тонкий голосок. Она пробыла здесь лет двенадцать, из которых за последние семь он ни разу ее не видел. Хотя сколько раз мечтал сюда приехать? Чтобы признаться в ужасных вещах, которые сделал с ее матерью?

«Я отправил тебя сюда, чтобы сломать ее. Вырвал тебя у нее, тем самым проделав огромную дыру у нее в сердце».

Коттон прошел по заплесневелому дому на колесах, отметил чистую раковину и плиту, безупречный обеденный уголок. На столе – только пакетик крекеров и арахисовое масло.

«Я пообещал ей, что они будут творить с тобой ужасные вещи, а потом заплатил им, чтобы они их не делали. В конце концов я проделал в ее сердце достаточно дыр, чтобы оно утонуло, чтобы утопить его навсегда».

Он остановился в узком проходе спальни со шляпой в руках.

Девочка сидела в тусклом свете, и он видел ее почти как сплошной силуэт.

– Вас Мадам впустила? – спросила она.

– Да.

Заминка.

– Вы по работе?

– По работе? – переспросил он резко. – Тебя заставляют работать?

Она не ответила.

Нежнее:

– Я здесь, чтобы присмотреть за тобой, и все.

– Я вас не знаю, мистер.

– Не знаешь, зато я знал тебя, когда ты была ребенком. Я приходил читать тебе сказки. – Он шагнул к ней навстречу.

– Не приближайтесь, – сказала девочка. Она отложила книгу и достала из-под подушки пару мужских гольфов. Затем проворно натянула их по одному на каждую руку, так что на локти пришлись яркие кольца пониже манжет. – Мадам сказала, меня больше никто не тронет. Сказала, оно не стоит того горя.

– Что с тобой происходит, дитя?

Девочка посмотрела на руки в носках, лежавшие у нее на коленях. Растопырила пальцы, и ткань на них натянулась, будто перепонки.

– Мадам говорит, это все просто сны. Но это не сны.

– Это видения, – сказал Коттон.

– А вы что об этом знаете?

– Моя жена тоже видела такое. Она всегда говорила, это у нее дар Божий.

Девочка подвинулась на кровати, отложила книгу в сторону.

– Я так про это точно не думала.

– Что ты видишь, когда прикасаешься к людям?

– В основном плохое.

Коттон сделал еще два шага ей навстречу.

– Вы пришли мне помочь? – спросила девочка.

– Мне бы этого хотелось, – сказал он.

– Некоторые дамы приходят ко мне, просят к ним прикоснуться. Будто я какая-то предсказательница. Но я этого не хотела, поэтому они хватали меня. И хватали, как только могли. Это было неприятно. То, что они видели, их пугало так, что две просто собрались и уехали в ту же ночь. Мадам была очень зла. Все остальные перепугались. Она говорит, я плохо влияю на дело.

У Коттона сжалось горло, кожу странно покалывало.

– Покажись мне, дитя, – сказал он.

Девочка помедлила, затем, вытянув скрытую в носке руку, включила лампу, и у Коттона перехватило дыхание, когда он ее увидел. Ее голова была небрежно выбрита, осталось только несколько торчащих тут и там прядей. Девочка смотрела на него большими, честными глазами, под каждым из которых стоял темный, как грозовое облако, синяк. Губа у нее была разбита.

– Кто это с тобой сделал? – спросил он.

Девочка не ответила.

– И долго так продолжается?

Она пожала плечами.

Пот бисером выступил у нее на голове и стекал по щекам. Коттон избегал смотреть на синяки, гротескную голову и руки в носках. В ее лице он видел свою жену – с маленькими ушками, носиком, глазами, опущенными в уголках и вечно грустными. От себя он не видел ничего – и все равно не мог не задаться вопросом, даже видя страдания ребенка: чью постель согревала тогда Лена, пока ее собственная оставалась холодна? Коттон затрясся. Он вцепился в поля шляпы обеими руками.

– А моей руки коснешься? – спросил он.

Девочка медленно отшатнулась, убрав ноги подальше от края кровати. Затем скрестила руки на груди и покачала головой.

Коттон змеей бросился на нее и схватил за руку.

Девочка вскрикнула и отпрянула. Прижалась спиной к сосновой обшивке.

Он вцепился в ее левую руку и стянул с нее носок. Увиденное ошеломило его: по всей длине запястий тянулись маленькие белые шрамы, некоторые были свежими и не успели зажить. А на сгибе правого локтя, откуда соскользнул носок, виднелось с полдюжины крошечных корочек от ран. Она вырвалась из его хватки и решительно устремилась к двери. Коттон поймал ее обеими руками за босую ногу.

Видение явилось, будто резкий удар в грудь. Сначала темнота, потом боль, глубоко внутри, зараженные клетки, плывущие в красных потоках, сырой запах корней, холодного камня, стук капающей крови, бритва…

Девочка заехала Коттону пяткой в подбородок и пробралась по линолеуму к узкому туалету и заперлась там.

Коттон сел на кровать, переводя дух. Боль отступала.

– Уходите прочь! – выкрикнула она сквозь слезы.

Пастор вышел на солнечный свет.

Женщина, указавшая ему путь к дому на колесах, стояла рядом и курила сигарету за сигаретой. Увидев его, бросила окурок в траву.

– Ну как? – поинтересовалась она, подходя.

– Вы ей яд колете?

– Я только так могу позволить себе потратить хоть доллар на эту херову прошмандовку…

Коттон ударил ее, хорошенько приложившись, аж почувствовал, как что-то щелкнуло в ее лице под костяшками его пальцев. Она упала в траву, обнажив на солнце часть ноги – рыхлую плоть всю в венах и сухожилиях.

– Я ЖЕ ТЕБЕ ПЛАЧУ! – проревел он. – Я плачу, чтобы ты ее не трогала. Такой был уговор.

– Иди ты на хер, – огрызнулась женщина. – Тебя даже тут не было. Ни тебя, ни Чарли Риддла, мать его…

Коттон схватил ее за горло.

– Ты сама себе подписала смертный приговор, шлюха.

У нее выпучились глаза, налились кровью. Лицо побагровело.

Коттон услышал грохот шагов, поднял глаза и увидел здоровяка, который до этого открыл ему дверь. Мужчина налетел на пастора, словно грузовой поезд. Обхватил его горло, потащил вокруг трейлера и бросил во дворе, где он сильно стукнулся о землю, прикусив язык. Пастор распростерся на земле, его рот наполнился кровью. Потом кое-как поднялся и попытался идти. Но здоровяк уложил его одним ударом.

Коттон очнулся за рулем своего «Кадиллака». Сквозь пыльное, растрескавшееся лобовое стекло он разглядел трейлеры и в своем полусознательном состоянии отметил свой гнев по отношению к ним. «Она была там, Ли, в конце. С нами в том холодном темном месте. И будет там». Его разум сосредоточился на этой мысли.

Весь обратный путь к Воскресному дому в окно «Кадиллака» врывался горячий воздух, удерживая его в сознании, пока боль в голове хотела свести его с дороги, увлечь в забвение. Коттона не оставляла мысль: «Зря я отослал ее, Ли».

«Она – потерянная голубка. Она наша».

«НАША».

Он уходил все дальше в байу, к острову Искры, навстречу рассвету. Его манила кровь, та самая кровь, что влекла его сны к ведьминой поляне, к девичьей ждущей руке; кровь, направляемая волей некой силы, превосходящей своего носителя, создание древнее, мощное и неведомое Билли Коттону, чья грудь сочилась красным, указывая путь. Байу сужалось, деревья сплетались, и за хриплым ночным пением и за собственным голосом старый пастор не слышал истинного шепота мира, что изменял во тьме свою форму, готовясь его принять.

Люди, которые убили Кука

«Алюмакрафт» с влажным вздохом примкнул к берегу под подветренной стороной железнодорожной эстакады. Миранда спрыгнула с лодки, тихо прошмыгнула под мостом и поднялась по гранитной насыпи и бетонному откосу. Когда уклон стал круче, она опустилась на четвереньки и взбиралась по нему, пока не устроилась в береговой опоре моста. Эйвери поднялся справа от нее и лег на живот рядом.

Она посмотрела в бинокль, который взяла из ящика Хирама, и увидела баржу и лодочный пандус в шестидесяти-семидесяти ярдах выше по течению. На вершине пандуса в ореоле голубого света стояли четверо мужчин. С двоими из них она встречалась накануне ночью – с великаном и его острозубым напарником, чей белый «Бронко» стоял припаркованный у опушки. За внедорожником сверкали хромом в бледном свете два мотоцикла «Шовелхед», а их ездоки стояли рядом – высокие, бородатые, с обвисшими лицами, все в коже от сапог до пояса. Они стояли, выстроившись в круг, каждый глядел на воду. Великан и один из ездоков курили. Никто из них не двигался, они только стряхивали пепел в траву. Двое мужчин, которых она никогда раньше не видела, были вооружены шестизарядными пистолетами в наплечных кобурах. На шеях и голых руках у них виднелись татуировки, напоминавшие чешую дракона. Зубастый держал дробовик. У великана Миранда не видела оружия – только длинный кривой нож в ножнах, свисавших с бедра на стальной цепи, обхватывавшей талию.

Она передала бинокль Эйвери.

– Это те люди, которые убили Кука? – спросил он.

Миранда отползла на животе под двутавровые балки моста. Они с Эйвери скрывались в глубокой тьме, прислушиваясь к предрассветным шорохам летучих мышей. «Итак», – подумала она. Слово это было похоже на ничем не примечательный шлепок камня в воду. И такой же была вся ее жизнь, если она погибнет в ближайшие несколько минут; и станет очередной мелочью, которую заберет река. Миранда подумала о материнской могиле под эвкалиптом. Об отце. Подумала о Мальке и Искре, об их жизнях, проведенных в байу. Жизнях, которые они, в свою очередь, подарили ей.

– Это они, – отозвалась она.

Миранда бесшумно соскользнула по бетону и камням, вернувшись в «Алюмакрафт».

Эйвери двинулся следом.

Безопасно

Малёк вышел из-за деревьев и увидел за гладью байу остров Искры в приятном фиолетовом свете. Верхушку его сосны у хребта окутывал туман. Увидев свой дом, он должен был несколько успокоиться, однако за последние несколько часов, пока они с девочкой возвращались через низины, тягучий, безымянный страх поднимался в его сердце, как речная вода во время прилива. Тогда он увидел свою маленькую барку, вытащенную на противоположный берег среди деревьев, и понял, что Сестра переправилась ночью на ней. И бросила здесь. Где теперь она сама? Найдет ли он ее сразу за холмом, в Бабиной лачуге? В этом он сомневался. Через дорогу он увидел узкую, пронизанную корнями тропинку, которая вилась вверх, будто лестница сквозь сосновый мрак. Вспомнил свой сон: дым, огонь, все горит. И вдруг ему показалось, что им нужно срочно пересечь байу, будто пожаром, что ему снился, было само солнце, все выше и выше поднимающееся за деревьями.

Он спросил жестами у девочки, умеет ли она плавать, и она, сразу поняв его, покачала головой.

– Прости, – сказала она.

Взяв ее за длинные рукава, он поднял ее руки и положил себе на плечи. Она поняла и обвила руками его шею. Он покрутился в ее объятиях и наклонился вперед, после чего она вскарабкалась на него, и так, будто нелепое шатающееся существо посреди тростника и грязи, они вступили в воду.

Они медленно шагали вперед, пока ступни мальчика не оторвались от дна.

Он оттолкнулся, и они поплыли.

Перепонки между пальцами рук и ног расширялись и сжимались с каждым толчком, его тело вытягивалось в воде, и если бы не драные джинсы и девочка на спине, тянущая шею над поверхностью, мальчик выглядел бы подлинным жителем байу.

Не успели они преодолеть и половины расстояния между берегами, как девочку дернуло течение, и она запаниковала. Сильнее обхватила руками его шею и сомкнула пальцы вокруг горла. От ее прикосновения цвета всколыхнулись у него перед глазами – весь мир словно преломился сквозь алмаз: рассветное небо вспыхнуло, верхушки деревьев сверкнули янтарем, солнечный свет засиял золотом. Вода забралась в нос. Она забарахталась. Он задергал ногами. Она выскользнула. Малёк почувствовал, как ее вес перестал давить ему на спину, а когда покосился вбок, то увидел, что она кричит, бултыхаясь в испещренном солнечными пятнами байу. Лоснящейся ракетой рванулся за ней. Взял ее за талию, поднял, насколько мог, над водой. Изо всех сил попытался удержать, обхватив одной рукой ее грудь.

Пробившись сквозь заросли тростника, они свалились друг на дружку на усеянный сосновыми иголками берег. Лежали, задыхаясь и отплевываясь, легкие у мальчика горели. Девочка потеряла где-то в байу енотовую шапку. По ее животу пробежала судорога, и она откашляла бурую воду.

Малёк, перекатившись, уставился в утреннее небо.

Девочка села рядом с ним.

Он коснулся тыльной стороны ее руки, чтобы спросить, в порядке ли она. Девочка вздрогнула.

Вдруг зелень на деревьях, которые их окружали, засияла, верхушки сосен залило светло-фиолетовым светом. Малёк слышал жизнь, что теплилась в венах растений, и утреннее небо озаряли последние ночные звезды, которые то расплывались в линии, то обратно собирались в точки, и байу блестело под слепящим восходящим солнцем. Глядя на все это, мальчик наполнялся трепетным восторгом.

Девочка тоже светилась, ее плоть словно сияла изнутри, а глаза сверкали чистейшей голубизной. Над россыпью полевых цветов у кромки воды взлетела бабочка размером с целого ястреба, и быстро-быстро забила огромными оранжево-черными крыльями, чтобы смахнуть их влажные волосы с ушей. А потом поднялась так резко, что заслонила им свет, как если бы барка резво плыла по течению и вдруг очутилась под сенью деревьев. Девочка рассмеялась, когда бабочка коснулась лапками ее лица, а потом упорхнула, оставив розово-золотое небо, усеянное облаками, похожими на камни, выложенные поперек прозрачного ручья.

Об этом ли месте рассказывала ему Баба, когда он был мал? Что есть такое одно местечко внутри другого? «Нужно только откинуть завесу из воздуха, Рыбик, и оно будет там – по волшебству». И сказав это, она всегда смеялась, тем своим мрачным и непонятным ему смехом.

Малёк закрыл глаза, а когда снова открыл, мир вокруг принял знакомые очертания. Бабочка над полевыми цветами теперь порхала маленькая и хрупкая, и весь мир опять стал самим собой.

– Мне очень нравится твой мир, – сказала девочка.

Вместе они поднялись на холм к дереву мальчика, где начиналась лестница. Мальчик, смятенный, шел зигзагами, девочка улыбалась. Вся срочность их побега исчезла в блеске этого таинственного зеленого мира. У него мелькнуло в голове, что его видение могло обернуться какой-нибудь шуткой или чем-то вроде колыбельной, чтобы оторвать его от неотложного преследования. Даже сейчас он не припоминал никакого ощущения срочности, и вообще, если опасность им и грозила, то его дерево наверняка станет им безопасным убежищем. Он стал взбираться на него, но очень осторожно, чтобы не упасть. А когда оглянулся – увидел, что девочка пристально смотрит на восток, где уже показалось солнце. Она больше не улыбалась, не смотрела так мечтательно и отрешенно, как прежде. Вместо этого она смотрела на зарю и, казалось, испытывала страх, будто над Бабиной лачугой разливался не свет, а жуткая тьма, исходящая от почерневшего солнца.

Он поманил ее за собой.

Она спустя мгновение полезла на дерево.

Эстакада, огонь и вода

Миранда отпила из фляги и предложила ее Эйвери. Они сидели на берегу под эстакадой, глядя на светлеющее небо. От пандуса за поворотом, где вооруженные мужчины ожидали девушку с карликом на лодке, их скрывала стена жимолости. Утро было влажное и тяжелое от тумана, навязчиво цеплявшегося за деревья и тянущегося по воде. «Это нам тоже на руку», – подумала Миранда и надела наруч и стрелковую перчатку. Последнюю она натянула аккуратно, чтобы не задеть порез на ладони.

– Течение сильное, – заметила она.

– За меня не переживай, – сказал Эйвери.

Она сделала еще глоток из фляги.

– Тебе нельзя уходить, когда светлеет…

– Я-то уйду. Беспокойся за себя. – Когда она снова передала ему флягу, он допил последнюю воду. Пролил немного на рубашку Хирама, вытер рукой.

– Парочка из нас еще та, – заметила она и подала карлику руку, на которой у нее была перчатка.

Эйвери, удивленный, принял ее.

Она залезла в лодку и взяла с кормы одну из металлических канистр, вылила бензин на сиденья и на дно. Затем поставила канистру рядом с носом. Эйвери взобрался на борт и встал на корме, дожидаясь, пока Миранда перекинула лук с колчаном через плечо и взяла вторую канистру горючего. Сошла на берег и достала из колчана отцовский стеганый фартук. Села на камень, вынула три стрелы и вонзила их в землю. Взяла нож Хирама и разрезала фартук на шесть длинных полосок. Обернула каждый из трех наконечников двумя полосками и затянула вокруг древков. Наконец открутила крышку канистры и макнула туда стрелы.

Эйвери, сидевший у руля, следил взглядом за ее руками.

– От того, что мы сейчас сделаем, будет зависеть, сколько мы еще проживем, – сказала она.

Он кивнул.

Миранда осторожно сунула стрелы в колчан, одну за другой. Схватила свой «Рут» и протянула Эйвери вторую канистру. Тот разлил остаток горючего по днищу «Алюмакрафта» и мягко поставил канистру между своих ступней. Пары, поднявшиеся с палубы, заползли ему в голову и легкие.

– Не забудь, – сказала она, толкая нос лодки назад в воду. – Ты ждешь среди деревьев, пока не станет безопасно. Потом идешь на берег ко мне.

– Как я узнаю, что уже безопасно?

– Я буду еще жива.

Он поставил голую ступню на транец, собираясь с духом. Взялся за шнур стартера. Надетая на нем несоразмерно большая рубашка волочилась по днищу.

– Считай до десяти, потом заводи.

Миранда исчезла в зарослях, укрывавших склон, и только камешки посыпались вслед за ней.

Он досчитал до десяти. Потянул за шнур.

Мотор разорвал утреннюю тишину, но не завелся.

– Черт, – пошипел Эйвери.

Он потянул еще. И еще.

Пот выступил у него на лбу, и Эйвери подумал: «Это не к добру». Их обнаружат, прежде чем план хотя бы придет в действие, и Джон Эйвери увидел будущее, которое им светило: вся жизнь в рабстве у ужасных людей с ужасными намерениями. Его жена и дочь скормлены влажной земле низин, а жирный Чарли Риддл насвистывает, засыпая их лопатой.

Он стал молиться, как молился бы человек, давно утративший веру, чья вера дремала и ждала минуты ужаса, такого, как сейчас, чтобы переродиться и дать милый тонкий росток.

«Господь Всемогущий, – молился Джон Эйвери, – сделай так, чтоб он заработал. Господи Боже».

Он потянул за шнур.

То ли мышца, то ли сухожилие в его руке испустило крик, но двигатель таки завелся, и вся боль, вся воскресшая вера испарились с приливом адреналина.

Он удержался на ногах, когда лодка рванула вперед, затем поддал газу, и «Алюмакрафт» вышел из тени эстакады, обогнув изгиб перед лодочным пандусом, где люди, которые убили Кука, показывали пальцами в сторону лодки, крича друг другу.

И вскидывали свои пушки.

Эйвери выпрыгнул из лодки. Его поглотил туман и вода.

Миранда устремилась вверх по склону к вершине моста, не обращая внимания на шиповник и крапиву, что раздирали ей ноги. Когда она, запыхавшись, выбралась из зарослей, справа от нее проходил мост через реку, а слева – рельсы, тянувшиеся в лунном свете между сосновыми грядами. Она перелезла через усыпанный камнями уступ и взобралась на эстакаду, где через каждые несколько дюймов были проложены шпалы и ощущался ветер, задувающий из пустоты между ними. Пригнувшись пониже, она быстро зашагала по эстакаде. В ноздри ей проникал запах бензина и мазута. Достигнув центра, она встала ногами на две шпалы; оттуда открывался ясный вид на реку и пандус.

«Алюмакрафт» – уже пустой, если не считать двух израсходованных канистр бензина, – вынырнул, пыхтя, из-под моста, повернул направо к пандусу и помчался сквозь спутанную гущу жимолости вдоль берега.

Двое из четырех мужчин рассредоточились у кромки воды, вынув пистолеты и нацелив стволы на лодку. Великан с напарником остались наверху пандуса и наблюдали.

Миранда положила три стрелы на рельсы перед собой. Сама присела на корточки, достала из кармана рубашки коробок спичек и зажгла одну, прикрыв пламя ладонью.

Мужчины на берегу выкрикивали приказы пустой лодке.

Она поднесла спичку к первой стреле – пламя захватило сразу и две остальные. Она выбросила спичку, встала и вставила первую стрелу в гнездо. Оттянула тетиву сначала наполовину, затем полностью. Жар от пламени обжигал костяшки пальцев на руке, в которой она держала лук, а в перчатке под марлей вскрывался порез, который Искра оставила у нее на ладони. Она навела прицел на «Алюмакрафт», который уже сел на мель среди прибрежных зарослей чуть ниже по течению от пандуса и теперь шипел и пенился, будто забытая в ванне детская игрушка.

Двое пробирались к лодке через кусты, ломая ветки и раздвигая заросли жимолости, осота и прочих сорняков.

Миранда глянула на здоровяка и его напарника, стоявших над пандусом. Острозубый коротышка смотрел на лодку внизу и приближающихся к ней мужчин.

Великан смотрел прямо на Миранду, улыбаясь из-под темных складок капюшона.

Кровь вовсю сочилась из-под повязки на ладони в стрелковую перчатку. Стекала по запястью, по всей руке.

Миранда выпустила стрелу, точно зная: это промах.

Стрела нарисовала пылающую арку поперек реки и с тихим шепотом нырнула совсем рядом с кормой лодки.

Миранда нагнулась и взяла вторую стрелу.

Великан издал крик – высокий, вибрирующий. И указал на мост.

Мужчины в кустах посмотрели вверх и увидели. Вскинули пистолеты.

Миранда снова натянула тетиву, почувствовала, как оперение коснулось уголка ее рта, и на этот раз боль в руке не имела значения и кровь не отвлекала ее. И в нужный момент она не дрогнула. Стрела попала в лодку – бензин воспламенился, взметнув огненные языки над лодкой, над водой и низкими кустами вдоль берега. Ближайшего к «Алюмакрафту» мужчину тоже задело, его пистолет выстрелил, и второй, находившийся позади него, отлетел в кусты. Первый запутался ногами в зарослях кудзу и, охваченный огнем, упал.

Миранда выхватила третью стрелу из рельсы, вставила и выпустила.

Острие вонзилось точно в павшего.

Коротышка на пандусе отбросил дробовик в траву и снял пистолет с пояса джинсов. И прежде чем Миранда успела достать новую стрелу из колчана, выпустил пулю. Та отскочила от стальной рельсы к ее ногам – ошметок чего-то горячего и металлического прилетел ей в голень. Она не дрогнула. Вместо этого вставила четвертую стрелу. Пламя горящей лодки и кустов освещало ее цель. Она натянула тетиву. Отпустила. Стрела угодила острозубому в сердце. Он упал на колени и скатился по пандусу, расколов древко своим весом пополам.

Великан устремился к стоявшему на опушке «Бронко».

Миранда стала натягивать тетиву в пятый раз, и в этот момент ощутила под собой первые вибрации. Ее саму объяло светом, а ее тень вытянулась вдоль рельсов.

Поезд, идущий с юга, издал свой первый протяжный гудок.

«Боже, ну и дура, поезд же, как ты могла забыть про поезд…»

Миранда стала искать цель на берегу.

Сделала три вдоха.

«Стреляй легко…»

Великан добежал до двери «Бронко».

Верхний свет внедорожника вспыхнул, упав на мощную винтовку, которая покоилась на стойке у заднего окна. Руки здоровяка сомкнулись на оружии…

«Стреляй наверняка…»

Белый глаз поезда становился все ближе…

«Стреляй сейчас».

Она разжала пальцы, но стрела лишь скользнула по капоту машины.

Великан разбил верхний свет кулаком и, скользнув по сиденью, толкнул пассажирскую дверь и поставил винтовку в открытый подоконник.

Поезд обливал ее светом, превращая в идеальную мишень.

Миранда оценила расстояние и поняла, что не успеет добежать ни до одного из концов моста. Ее либо застрелят, либо она споткнется и упадет, и тогда колеса поезда разрежут ее на части, как пила банника, и она по кусочкам вылетит в реку. Поэтому она сбросила лук с эстакады и последовала за ним.

Винтовка выстрелила.

Поезд пронесся над ней.

Она улетела вниз.

Вниз. Вниз.

Вниз.

И упала в воду.

Дело господне

Солнце только пробилось к восточному небу, когда ялик Коттона подплыл к старому обветшалому причалу. Он вышел из узкого канала, с голой окровавленной грудью. На его плоти отражались очертания низин. Впереди, увенчанный мглой, возвышаясь над темным байу, лежал остров старой ведьмы. Рядом с причалом дряхлел старый мертвый кипарис, увешанный бутылками всех цветов, размеров и форм. Они висели на веревочках или были надеты на ветки через горлышки. И тихонько позвякивали. В одних были паутины с пауками, в других – более темные, покрытые плесенью существа. Коттон неуклюже поднялся и привязал ялик к причалу, затем перебрался по шаткому, гнилому дереву на землю. Натянул куртку на голую кожу, надел шляпу и двинулся по утоптанной тропинке, засыпанной листьями и иголками, пока его путь не преградили кусты сумаха и шиповника. Их пришлось разрубать мачете.

Когда Коттону позволяли легкие, он пел. Громко и четко – чтобы отогнать тянущиеся тени. С каждым взмахом лезвия вырывалась фраза, стих, гимн крови, очищавшей душу. Мачете металось вверх-вниз. В уголке рта у Коттона появилась слюна. Вверх, вниз, вверх, вниз, и когда от деревьев больше ничего не осталось, он ворвался на поляну, тяжело дыша и ухмыляясь в траве по колено, с репейником на черных брюках и рукавах. Хижина стояла невзрачной короной на лбу из затянутой плетьми красной глины. Старая сморщенная фигура на крыльце. Точно как у него во сне, только сейчас светило солнце. Коттон широко раскинул руки и возвестил, вложив в голос весь гнев, на который был способен:

– Болотная бабка!

Старуха сидела и раскачивалась на своем крыльце. С непреклонным взглядом, она взяла жестяную банку, стоявшую на досках рядом с ее креслом, и плюнула в нее коричневым табаком. Поставила банку обратно. На коленях передника, словно молот римского солдата, у нее лежала длинная черная двустволка двадцатого калибра, принадлежавшая когда-то Хираму Крабтри.

Коттон медленно взобрался на холм, широко улыбаясь сквозь старую, хорошо знакомую боль, которая возвращалась в его кишечник, бедра и почки. Он пропел еще несколько стихов, пока не достиг вершины, где наступил ботинком на одну из куриц, которая вместе с тремя другими выбежала из-под крыльца пощипать скудную травку.

– Что тебя сюда привело, дьявол? – сказала старуха.

Коттон рассмеялся.

– Дьявол? О нет, бабушка. Я явился по делу Господню. – Он поднес левую руку к голове – в правой болталось мачете, – снял шляпу и прижал ее к своему окровавленному сердцу. – Птица-Отец явился созвать своих птенцов домой.

– И ты, и твой злобный Бог можете поцеловать меня в жопу, Билли Коттон, – ответила старуха.

– Знаешь, бабушка, богохульства я не потерплю.

– Спускайся-ка с этого холма, – сказала старуха, – не то терпеть тебе вообще ничего не придется. – Она сомкнула пальцы на стальном стволе, взялась за приклад и встала.

– У тебя и у девки Крабтри есть кое-что, принадлежащее мне.

Старуха нацелила оружие Коттону в грудь.

– Здесь нет ничего для такого, как ты.

Между ними повисла тишина. От прохладного утреннего ветра лишь звенели колокольчики из костей каких-то лесных зверьков.

– Твоя шлюшка найдет смерть этим утром.

– Считаю до трех.

– Я омыт кровью агнца. А ты?

– Раз.

– Он мой искупитель. А твой кто?

– Два.

– Где дитя, которое я ищу?

Старуха не сказала «три». Она сразу нажала на спусковой крючок. Приготовившись к грохоту выстрела и виду того, как седого мужчину разрывает на куски, заливая все красным, она ахнула, когда из дробовика раздался лишь сухой щелчок осечки.

– Хвала Господу, – произнес Коттон, резко взобрался по ступенькам и ударил старуху мачете.

Она покачнулась, когда лезвие впилось в плоть ее левого плеча, войдя глубоко и застряв, как копье в дереве. Дробовик стукнулся о крыльцо, и старуха упала на доски навзничь, опрокинув банку со слюной и расплескав жидкость, источающую тошнотворно-сладкий запах, на доски.

Коттон наклонился и вытащил мачете, будто это была влажная кисть, забрызгав красным стену хижины. Он не почувствовал внезапно появившегося гула под ногами, а если бы и почувствовал – скорее всего, принял бы за нарастающий стрекот цикад в лесу. Не заметил он – устремивший сверкающие безумием глаза на задыхающуюся старуху, – и того, что гвозди в досках под его туфлями стали выходить наружу, а кровь Искры, стекавшая по стене за его спиной, зашипела. Старая лачуга дрожала, копя в себе ярость.

– Куда дела дитя, бабуля? – спросил он мягко.

Девочка в башне

Когда она проснулась, ее одежда все еще была сырой после перехода через реку.

Мальчик – Малёк – ушел.

А вот сон был здесь, он ждал мальчика во тьме. Это он заставил его проснуться, этот сон заставил карабкаться к дуплу, где он хранил карандаши, а потом слезть с дерева и уйти. Девочка знала это, потому что они взобрались на вершину дерева и уснули, а потом, изможденные, лежали, обнявшись, как дети из сказки, и она видела его сны. Это было новое ощущение, сокровенное и странное. С какими жуткими вещами он боролся… Она увидела саму себя на поляне перед лачугой старой ведьмы. Девочка стояла, держа за руку мужчину в черном костюме и шляпе с темными полями – «пастор, я помню его, помню», – а потом проснулась и увидела то, что мальчик нацарапал карандашом, чтобы запомнить – как запоминал с помощью картинок из книжки. «Я столько о нем знаю! Вижу его всего, весь его прекрасный, совершенный мир».

Она села спиной к грубой коре дерева, подтянула колени к груди. Коснулась шершавых досок, где была начертана фигурка девочки. Маленькой девочки в платье. Руки и ноги в виде палочек, лица нет, только волокна состарившейся древесины. Желтые волосы крупными завитками, проведенными цветным карандашом. Девочка провела рукой по стриженой голове, задумавшись: что же такое знал мальчик, о чем не знала она?

Она залезла в правый задний карман джинсов и вынула наконечник стрелы, который стащила со стола у мальчика в сарае. Взяла его за шейку, в восхищении повернула перед глазами. Он был похож на змеиную голову с оголенными клыками.

«Чтобы отросли волосы, нужно время, – подумала она. – А у меня есть время?»

По ее ступне пробежала ящерка с синим хвостиком.

Она рывком сдвинула ногу и увидела написанные по дереву темным карандашом слова: «БЕЗОПАСНО. БУДЬ ЗДЕСЬ». Буквы были крупными и грубыми, послание предназначалось ей.

И вот яркое утро помрачнело, его затмило то, что она видела ранее – и что собиралось теперь в небе над деревьями, где стояла старухина лачуга. Черной массой, которая извивалась и тянула смоляные руки к земле. Эта же фигура три дня змеилась над передвижными домами в Техасе, а на четвертый пришли плохие люди, и последним, что она подумала, прежде чем ее целиком объял черный дым, было: «Он послал за мной. Тот сумасшедший старик послал за мной. Точно как обещал».

И вот к этой черной вьющейся фигуре убежал мальчик, ее друг.

«БЕЗОПАСНО, – написал он на дереве. – БУДЬ ЗДЕСЬ».

Она вспомнила его комикс про привязанную к дереву женщину, которая ждала, пока ее спасет зеленое чудовище.

«Нет».

Она положила наконечник стрелы обратно в карман и подползла к краю платформы, перекатилась на живот и, свесив ноги, опустила туловище, пока не нашла ступнями ветку. Держась за грубые доски, пролезла к лестнице. Тогда взялась рукой за одну перекладину и поставила ногу на другую. Закрыла глаза и притворилась, будто она не крошечное перепуганное создание, цепляющееся за сосну высоко над землей.

Поставила ногу на ступеньку ниже, нашла следующую.

И еще. И еще.

Путь, окропленный кровью

Старуха лежала на крыльце. Она перенесла вес своего тела на здоровую руку и заставила себя, насколько могла, сесть. Коттон оставил ее и ушел в лачугу. Внутри был лишь тусклый свет, утреннее солнце еще не проникло во мрак.

– Есть кто? – позвал он, зная, по обосновавшейся в доме тишине, что здесь пусто.

Увидел на столе Библию, открытую на Псалтире, где в страницах был вырез, напоминающий по форме бутылку. Сама бутылка стояла рядом, без этикетки. Он положил окровавленное мачете на стол и вынул из бутылки пробку, понюхал горлышко.

В старухиной спальне нашел две неиспользованные спички возле свечи на плетеном стуле и сунул их за ленту своей шляпы. Стянул с ее кровати матрац и простыни и протащил их в гостиную, к столу.

За спиной у него скрипнула половица.

Он обернулся – но никого не увидел.

Тогда, крякнув, оторвал деревянную полку от кирпичной печи.

Взял бутылку со стола и полил из нее на матрац и на полку, а потом поджег одной из взятых спичек.

Схватил мачете со стола.

Языки пламени облизывались, расползаясь во все стороны, когда распахнулась входная дверь и в проем ворвалась вереница крошечных ракет, поразив старого пастора. Он пошатнулся от ударов, каждый из которых жалил его, как оса. Когда пламя взметнулось за его спиной, он опустил глаза и увидел полдюжины двухдюймовых гвоздей, воткнутых пучком ему ниже правой половины груди.

Держа мачете в одной руке, второй Коттон стал вытягивать гвозди. Сначала один, потом еще два, потом сразу три. Он вскрикнул, изо рта брызнула слюна.

Над кухонной раковиной взорвалось окно.

Пастор выставил руки, закрываясь от стеклянных осколков. Невидимая сила сбила его, лишив равновесия, протащила по доскам к задней двери за ногу, задранную в пустом воздухе. Дверь распахнулась, и его вышвырнуло во двор. Он покатился по двору, пока не замер у пня, на котором кололи дрова; одна его штанина задралась до колена. Пастор лежал на животе в грязи, ошеломленный, позвоночник и пах вопили от боли. Он все еще сжимал в руке мачете, а бобровая шапка оставалась на голове.

Старуха подползла к перилам крыльца и, подобрав под себя ноги, пыталась подтянуться. За собой она оставляла на досках кровавые следы.

Уже наполовину поднявшись и упершись о столбик, она ощутила присутствие духа дома.

Почувствовала его гнев. Его отчаяние.

Его любовь.

– А теперь уходи, – проговорила она. – Забудь про меня.

Когда Коттон проковылял, хромая, обогнув дом с мачете в руке, из открытой двери лачуги повалил дым. Он поднялся по ступенькам, весь в грязи и крови, с порванным в плечевом шве рукавом.

– Где дитя? – спросил он в третий раз, прижимая лезвие мачете к старухиной щеке.

Искра плюнула ему на ботинок. По ее подбородку потекла коричневая жижа и закапала на передник.

– Ты познаешь огонь, пастор, – сказала она. – Жарче, чем в любом выдуманном аду. Твои птенцы дадут ответ, – она рассмеялась, – прежде, чем огонь погаснет.

Коттон занес лезвие для удара.

– А до тех пор, – продолжила ведьма, – иди-ка ты на хер.

Она залилась смехом. Быстро набирая силу, он перерос в старческое кудахтанье, а кровь, слюна и табак брызнули изо рта.

Пастор набросился на старуху с мачете в точности как до этого – на кусты, которые росли на ее прекрасном острове. Когда лезвие пронзило ее насквозь, оно, все красное, истекало кровью, и та заливалась в трещины в досках и стучала по земле под крыльцом. В лачуге ревел огонь.

Коттон обошел хижину. Прихрамывая и напевая – еще громче и задорнее, чем прежде, будто участвовал в военном марше, и старая раковая боль в спине и паху снова отступила, в знак одобрения его усилий. Десница Божья в действии.

Он пошел по извилистой, перевитой корнями тропе между лачугой и туалетом. Старухина коза заблеяла и топнула копытом в своем загоне на вершине холма. Коттон увидел сарайчик, а неподалеку – огород посреди высокой травы, с множеством причудливых приспособлений – вроде разноцветных осколков стекла, подвешенных на веревочке.

– Путь креста ведет домой, – пропел он.

Он подошел к сарайчику, пинком распахнул дверь и с изумлением обнаружил там детскую комнату – но не обычного ребенка, а истинного дитя природы! Шкуры на стене. Нож на столе. Колчан со стрелами и лук, прислоненные к стенке в углу. Он подумал на дочку Крабтри, но что-то подсказывало ему: эта комната не ее. Здесь жил мальчишка, здесь стоял затхлый мальчишеский запах, а за ним ощущалось что-то еще – вроде рыбного привкуса. Потом он увидел книги на низких сосновых полках. Коттон присел на колени и с удивлением провел рукой по корешкам. Что-то в этой комнате казалось ему знакомым, будто он уже бывал в этом месте. Но он не бывал, и поэтому оно выглядело как ловушка, как западня, как обман. Он стал хватать книги с полок, одну за другой. Тогда с яростью, пылающей в груди, как сосновый факел, он распинал сами полки, опрокинув их. Потом разорвал комикс на две части. Перевернул стол под окном и надавил темным ботинком на лук, так что тот треснул. Похватал стрелы, по одной, по две, и сломал об колено. Покончив со всем, поправил съехавшую на лоб шляпу и вышел на свет, где по-прежнему горела старухина лачуга, а девчонку еще предстояло найти.

Малёк наблюдал сквозь щель в стене бани, как мимо, вверх по холму, прошел старик из его кошмаров. Пропитанный кровью и истрепанный, он ковылял, будто ожившее вдруг старое Бабино пугало, и Малька обуял страх. Потом он услышал шум из своего сарая и понял, что старик вошел внутрь. Он сжал руки вокруг своей трезубой лягушачьей остроги, которую взял в сарае, когда тихонько выбежал из леса. Теперь он слышал, как ревела горящая лачуга, как взрывалась сосновая сердцевина. «Иди, – приказывал он себе. – Иди найди Бабу. Помоги ей!» Но он не мог. Страх не позволял ему выйти из тени, и минуло очень много времени, прежде чем шум разрушений прекратился. Когда же это наконец случилось, мальчик услышал, как старик позвал хриплым голосом:

– Я твой Птица-Отец, птенчик! Внемли моему крылу!

«Отец?»

Малёк знал это слово, хорошо знал по книгам, которые читал, и судя по тому, что ему было известно об отцах – а именно, что они были хорошими и сильными, что они защищали детей, – этот человек, используя это слово, отчаянно врал. Малёк подумал о девочке, вспомнил, как она обнимала его за шею, когда они переплывали байу. Вспомнил гигантскую бабочку. Мерцание. Как ее прикосновение принесло странное новое тепло, похожее и не похожее на то, что он чувствовал от прикосновения Сестры.

«Уж точно, она не была его ребенком, не этого гадкого человека, нет, она была хорошая, она была…»

– Птенчик? Где же ты?

Шаги – они возвращались в его сторону; перед баней шаркал тонкий высокий силуэт. И он напевал. Остановился перед дверью, и сквозь щель под ней виднелись его запыленные черные туфли.

Малёк быстро двинулся с места, прежде чем дверная ручка успела повернуться. Он воткнул острогу в стропила и в два ловких шага взобрался по стене, поставив перепончатую ступню на перекладину рамы. Дотянулся до балки, закинул на нее ноги и повис вниз головой над дверью. Уцепившись за балку локтем, второй рукой дотянулся до остроги и вытащил ее из стропил. Теперь он был готов нанести удар.

Дверь бани открылась.

Птица-Отец возник в проеме, темнея на фоне огня.

– Птенчик? – произнес он.

Миранда и великан

Хотя и казалось, что она вынырнула к поверхности реки возле баржи спустя целые часы, на самом деле прошло всего несколько мгновений. Миранда забарахталась в воде, размахивая руками в поисках корпуса старой лодки. «Рут» болтался за ней, расколотый надвое, тетива обвилась вокруг ее руки. Мир вокруг ревел где-то вдалеке. Она уперлась плечом в левый борт и ухватилась за цепь, которая держала баржу у берега и находилась большей частью под водой, скользкая от речного ила и лягушачьей слизи. Она продержалась на цепи несколько вдохов, будто существо, прибитое к берегу приливом. Легкие у нее горели.

За деревьями уже всходило солнце.

Рев в ушах оказался ревом плотины выше по течению.

Миранда закрыла глаза.

Беспамятство тянулось к ней, жаждая заключить в объятия.

«Нет!»

Боль в левом боку – яркая, жгучая. Колчан исчез, и стрелы вместе с ним. Наверху, услышала она, заскрипело дерево палубы. Она навалилась на цепь всем телом, сбросила с себя остатки лука. Подтянулась из воды к борту и обнаружила, что смотрит в бездонный черный глаз винтовки.

Великан, спустившийся по пандусу в несколько длинных шагов, стоял над ней. Стальной носок его ботинка находился совсем рядом с ее пальцами. Он смотрел на Миранду через прицел.

Капая водой с подбородка, она рассмеялась. Не смогла сдержаться. Крепко держась за баржу, она отпустила цепь в воду и вынула из кармана нож. Когда же явила лезвие из воды, то увидела на лице здоровяка улыбку.

– А ты молодец, – сказал он и, отступив на три шага от края баржи, поставил винтовку прикладом к тому, что осталось от рубки.

Миранда залезла на баржу. Медленно встала. Не перенося вес на правую ногу, чтобы та не подогнулась. Но нагрузив левую, стиснула зубы от боли в боку.

– Прям чертовски опасная, Какая-Разница, – заметил великан.

Баржа качнулась на воде.

Миранда сделала один неуверенный шаг. Два шага. Упала на четвереньки.

Из ее левого бока хлестала кровь.

У нее задралась рубашка, явив рану – красный разрез вдоль ребер. Она поняла, что поранилась стрелой, когда падала в реку. Одна из тех, что вывалились из колчана, должно быть, резанула ее под водой.

– Бедная девочка, – сказал великан и шагнул к ней.

Когда он оказался достаточно близко, она взмахнула ножом, но он легко отскочил и схватил ее за запястье. Сжал его, и нож выпал на палубу. Второй рукой – огромной, широкой ручищей – он сдавил ей горло и поднял в воздух, так что их глаза оказались на одном уровне, а ее кроссовки зависли в добрых трех-четырех дюймах над баржей. Мускулы его рук напряглись, задрожали, заиграли. Он сильнее сжал пальцы. Она вцепилась в его запястье, старая боль в горле вспыхнула с новой силой, и он нежно, с некоторым терпением взялся свободной рукой за ее и отвел от себя.

Позади здоровяка из реки выползла маленькая тень. Мокрая и голая, она поднялась по бетонному пандусу, быстро пробралась по траве и влезла на баржу. Схватила ржавый трехлопастный пропеллер и занесла над головой.

У Миранды потемнело в глазах.

Джон Эйвери с яростным криком врезал здоровяку пропеллером в бедро.

У великана подогнулось колено.

Миранде в легкие вновь хлынул воздух, когда ее уронили на палубу.

Великан рывком обернулся к Эйвери, который уже отскочил к рубке, где стояла винтовка.

Здоровяк вышвырнул пропеллер в реку.

Эйвери схватил оружие – в его руках оно показалось длинным и громоздким.

Великан выбил пушку и, поймав Эйвери за уши, поднял его над палубой. Эйвери схватил мужчину за запястья, чтобы перераспределить вес и не остаться без ушей. И пока он висел голый, с гримасой боли и раздирающим криком, здоровяк стал сжимать голову карлика между ладонями.

Миранда схватила отцовский карманный нож, который упал на палубу, и ринулась на великана. Удар ее вышел слабым, и короткое стальное лезвие отскочило от куртки великана и сложилось, порезав ей костяшку указательного пальца. Великан навалился на нее своим весом, повалив с ног. Карлика же он по-прежнему держал в воздухе и сжимал его голову ладонями.

Миранда снова раскрыла нож и, подлетев к здоровяку сзади, с силой всадила лезвие ему в правое плечо, по самую рукоятку. Потом провела ножом вниз, надавив всем телом, прорезая кожу, толстовку и плоть.

Великан взвизгнул всего раз – резко, как раненый зверь.

Эйвери упал на рубку.

Миранда потеряла равновесие и, ухватившись за цепь между перилами палубы, повисла на ней. Великан направился к трапу и спустился на траву, шатаясь из-за лезвия, торчавшего у него из спины. Рваная рана на ноге, куда ударил пропеллером Эйвери, кровоточила через джинсы. Миранда проследила за тем, как он поднимается по склону, лишь раз слегка споткнувшись о край пандуса. Кровь стекала по его рукам. Нож так и торчал из спины. Великан брел медленно, в каждом его шаге по рифленой поверхности ощущалась неуверенность. Наконец он доплелся до вершины холма и скрылся из виду. Затем раздался резкий треск мотоцикла. Довольно долго двигатель шумел на холостом ходу. Достаточно, чтобы Миранда, уже влезшая обратно на баржу, задумалась, не отключился ли великан у себя на сиденье. Но затем последовало протяжное заикание разгона, и мотоцикл заревел, удаляясь, пока звук не затих.

Эйвери сжался под рубкой.

Заросли вдоль берега пылали, и среди них – тела двух мужчин, один из которых уже горел, плюс третий труп на пандусе.

Миранда чувствовала себя так, словно внутри нее крутилось колесо со множеством зубов. Она свесила голову за борт баржи. Ее не рвало, но, когда ощущение прошло, она поняла, что в ней было что-то еще – в пустоте, проделанной судьбой, находилось что-то твердое и тяжелое. Она отодвинулась от края, боясь свалиться в реку и утонуть вместе с этим новым грузом, как с привязанной к ноге наковальней.

Она подползла к Эйвери. Коснулась его предплечья, и они встретились взглядом.

Взяла из груды хлама на палубе длинный ржавый багор. Используя его как костыль, поднялась на ноги и подошла к трупу на пандусе. Увидела острые подпиленные зубы коротышки в затухающем пламени. Река омывала его подошвы. Она наклонилась над телом и пошарила в карманах его жилетки. Нашла ключ от «Форда» на цепочке с кроличьей лапкой. Сунула в карман. Вытащила стрелу из груди трупа, швырнула в воду, сняла с него футболку и обвязала вокруг туловища, закрыв рану в боку.

Эйвери пересек луг вслед за ней. Подошел к следующему телу, лежащему ничком, и стянул с мертвеца кожаную куртку. Обернул ее вокруг себя, насколько мог.

Миранда взглянула на обугленный труп, запутавшийся в кудзу вдоль берега. Кожа на щеках у него почернела, губы сплавились с зубами.

Вместе с Эйвери поднялась по пандусу.

Рядом с «Бронко» остался один «Шовелхед»; ключ висел в замке зажигания. Рядом, где до этого был припаркован второй мотоцикл, Миранда нашла отцовский нож, липкий от крови здоровяка. Она вытерла его о джинсы и сунула в карман.

Эйвери устроился на пассажирском сиденье «Бронко», в подкопченной и окровавленной кожаной куртке. Миранда вставила ключ в замок зажигания и повернула. Выжала сцепление, поставила ногу на педаль тормоза, поморщившись от боли в боку. Переключила передачу, и вскоре и река, и мертвец оказались далеко позади. Долгая гравийная дорога сменилась асфальтовой дорогой штата, и там она повернула обратно на юго-восток, к границе штата Арканзас, за пределы округа Нэш и Гнезда. Где им ничего не угрожало. «По крайней мере, какое-то время», – подумала она.

Путь искры

Лежа и умирая, чувствуя металлический запах собственной крови, старая ведьма вспоминала путь, по которому шла с тех пор, как выбралась из леса целую жизнь назад, когда впервые подняла глаза и увидела на вершине холма давно заброшенную хижину. Ее новый дом. Как она убирала лозы, свисавшие с колонн крыльца, как прогнала мышей и пауков, а потом отправилась пешком в город, чтобы выторговать гвозди и доски. Первую козу она заработала, приняв роды у какой-то жительницы низин. Потом обнесла лачугу забором, вспахала дикий сад. Наколола дров. Уже в четырнадцать руки у нее были грубые и мозолистые. Из старого амбара она сделала баню, а из камней, что сама притащила из низины, сложила каменную печь. Духи жили там с самого начала. Сама лачуга довольно постанывала от каждой новой доски, что она прибивала. Каждую ночь банник будил ее своим безумным хихиканьем.

На ее шестнадцатый день рождения лешачиха заявилась к ней в сон – голодная и жадная до девочки, способной творить волшебство, как и ее мать, – старинные заклинания плодородной черной земли, пламени, воды и крови. Она привела Искру на широкий илистый берег, где надо мглой высилось дерево, и белые пчелы обняли ее огнем. Там лешачиха приняла ее.

Годы спустя она приходила к дереву еще раз, зарывала пальцы между корнями, где они смыкались над чем-то бумажным, мягким, что разламывалось у нее в руке. Хрупким, пыльным. «Это и все? – вскричала она. – Скольких детей эти руки вытащили из теплых розовых утроб, а моя – суха, как пчелиные соты без меда?»

«ЧТО ТОЛКУ ОТ РЕБЕНКА ДЛЯ НЕ ЛЮБЯЩЕЙ ГРУДИ, – возвестила лешачиха мощным, дряхлым голосом, – А ДЛЯ КОРЫСТНОГО СЕРДЦА? ТЫ НЕ ЛЮБИШЬ».

– Я люблю. – Старая Искра рыдала на крыльце, пока лачуга сгорала за ее спиной. – Люблю…

Пока под ней собиралась кровь, она смотрела на некрашеные доски крылечного потолка, на стопку фанеры, торчащую из птичьего гнезда, и кусочки яичной скорлупы. А вокруг клубился черный дым.

«Я это уже видела», – подумала она.

В последние мгновения жизни Лены Коттон, когда пасторская жена, хотя силы покидали ее, схватила Искру за руку. Ее хватка оказалась на удивление крепкой, будто она израсходовала на нее какой-то последний запас, и тогда, с приливом крови к голове, Искре явилось видение: струя черного дыма, птичье гнездо, ломтик голубого неба, очередь муравьев на досках. Последние мгновения жизни Искры Крупиной. Все, чего старая ведьма когда-либо боялась, – потерять родных, умереть в одиночестве, – все оказалось истиной в том стремительном падении, что началось у кровати Лены Коттон и закончилось здесь, на этих сухих ступеньках, где ее душил запах дыма и собственной крови. Как и все остальное из той ночи. Все ее ужасы, которые разворачивались в мгновение, и каждое из этих мгновений служило шагом к концу, который ей было не постичь. Как она ушла из спальни с мертвым ребенком в миске, рядом – лодочник, с ружьем в руке, легко ступающий между ветвей, невольно сопровождая ее к своей погибели; как они вдвоем проползли сквозь узкий пролом в стене.

«Я ТЕБЯ НЕ ЗАБЫЛА, ВЕДЬМА».

Слова, что лешачиха сказала Искре, когда та стояла с миской Анны Крупиной в руках. Голос духа присутствовал в каждой капельке влаги, в каждой клеточке корня, в каждом пятнышке гнили. Голос без пола, без конца…

Искра поползла прочь от обжигающего спину жара – так же как ползла в ту ночь сквозь колючки и плети, держа перед собой миску. Волдыри с кровью лопались у нее между губами, пока она ползла на животе к ступенькам, что вели во двор, за которым зеленели кудзу и синело небо. Она дрогнула, когда увидела, шестью ступеньками ниже, как ряд черных муравьев перебирался через последнюю ступеньку, и вот оно – последнее, что она увидела перед тем, как Лена Коттон закричала и видение разлетелось вдребезги, точно стекло.

Вот она – та доска, шестью ступеньками ниже…

«Нет, пока нет, я не готова…»

Несколько мгновений – тишина, если не считать потрескивания лачуги и тяжелого сотрясания земли. Дрожания колокольчиков из птичьих костей. Сам воздух гудел, будто некий отвратительный маятник, который дремал, а теперь наконец пришел в движение.

«ЧТО ТЫ МНЕ ПРИНЕСЛА, ВЕДЬМА?»

И подняла миску – миску ее матери, привезенную в эту страну через пять морей, последнее, что осталось от Анны Крупиной, не считая секретов в сердце и крови в венах. Теперь эта миска хранила холодное, серое исполнение лешачихиного обещания – ребенка для Искры. А землю сотрясал жестокий лешачихин смех. Когда она сбросила чашу с алтаря, лодочник нагнулся, чтобы ее поднять, и она восстала – огромной черной фигурой на фоне беззвездного неба. Искра вспомнила холодную сталь спускового крючка под пальцами, потом гром и наконец – голос лешачихи: он подзывал ее к земляному холмику и яме, где демонические лозы оплели тело лодочника и подняли над нечестивым колодцем из грязи, палок и костей. Блеск ножа – и когда миска наполнилась кровью, она поставила ее в заросли тростника, положила туда мертвого ребенка и принялась ждать, наблюдала, как мальчик задышал через щель в горле, как он заворочался. Тогда старая ведьма достала его из миски, положила на мох и наклонила миску, чтобы пролить сгущающуюся кровь лодочника.

Луч фонарика Миранды, мечущийся сквозь лозы и колючки. Ее зовущий слабый голосок. Змея. Бегство. Старая ведьма нашла мглу, которая поглотила их обоих. Дочь лодочника вырвало, ее рука была красная и распухшая, младенец дышал и слабо брыкался у нее на груди, и теперь старуха засомневалась. За два вдоха – один в той жизни, которую она знала до этой ночи, а второй – в той, что ей суждено прожить после, – ее дыхание выровнялось…

«Они оба мои, великая лешачиха?»

Молчание.

«Оба мои», – ответила ведьма.

Искра открыла глаза и почувствовала, как по спине ее хлещет обжигающий воздух.

На пятках у нее вскочили волдыри, резиновые подошвы башмаков плавились.

Она вспомнила, нет, это было не воспоминание – или было? Могло ли это происходить снова? Или это все еще разыгравшееся видение, а Лена Коттон еще не завопила и не отпустила руку старой ведьмы? Стоял ли еще перед Искрой выбор, такой, что не приводил к кровопролитию и скорби?

Старуха уперлась ладонями в ступеньки и поднялась, мокрая и потяжелевшая от крови, но слабая от ее потери.

«Таков всегда был твой путь…»

Искра с последним усилием перевернулась на спину.

Теперь она видела только голубое небо.

«Другого выбора никогда не было…»

В настоящем – никакой связи между рукой Лены Коттон и этим моментом; скорее время свернулось таким образом, что эти два мгновения соприкоснулись, несмотря на расстояние в целые годы; и последнее десятилетие Искры было лишь шагом за порог в ту же комнатку, откуда она тогда вышла, – старая ведьма вызвала в памяти прощальное воспоминание.

Миранде семнадцать, мальчику шесть, они сидят здесь, на ступеньках под тем же голубым небом, девушка складывает его пальцы в слова, учит языку, который Искре никогда не познать. Призывая волшебство куда более сильное, чем могла бы наворожить старуха, дух дома, банник или, наверное, даже лешачиха. Искра годами была частью этого волшебства и в то же время – существовала отдельно от него. Да, она завидовала, но и гордилась тем, что они его нашли и вместе взрастили. Они любили друг друга.

Ее нежно обдувал ветерок, унося дым, пепел, запах ее смерти. И вместе с самим лесом и созданиями на деревьях этот ветер пел похоронную песнь по Искре Крупиной.

Она закрыла глаза.

И умерла.

Дьявол, ей-богу

Коттон стоял в двери бани, держа в руке мачете. Всмотрелся во мрак, глянул по углам и вошел внутрь.

Что-то тяжело ударило его в спину. Пастор на миг испугался, что упадет на печь, где до сих пор догорал огонь, но нет, он рухнул в стороне от нее, приложившись плечом к камню. Мачете отлетело на землю.

Что-то маленькое, когтистое, грозное…

«мальчишка, чудовище, дьявол, ей-богу!»

…приземлилось в открытом проеме.

Рыбная вонь.

Боль в левой икре.

Ему в ногу впилась острога!

Коттон с воплем ухватился за древко и выдернул его.

Затем ринулся в атаку, и чудовищное дитя отпрянуло, споткнувшись в проеме и упав ничком на землю, где в сером свете дня Коттон сумел разглядеть существо – и это зрелище подействовало на него, будто удар под дых.

Он увидел Лену, бледную и окровавленную, и старую ведьму, которая подняла мерзость над багровыми простынями. Его бритва сверкнула, жена вскрикнула. Он держал существо за ногу, пока из него выливалась кровь. Старая ведьма трясущимися руками приняла отвратную тварь обратно. Лена, увидел он боковым зрением, тоже умерла. Как и существо, о да, старуха накрыла свою миску наволочкой, оно умерло, умерло, УМЕРЛО!

А значит, этого не могло быть, этой твари, которая прямо сейчас перекатывалась на земле, пока Коттон шагал из бани к ней.

– Ты не мой, – произнес пастор мягко, тыкая существо острогой.

Оно отпрянуло и открыло рот, словно желая закричать, но не издало ни звука. Зубы у него были маленькие и кривые.

Коттон перехватил палку другой стороной и дважды стукнул существо по рукам.

Оно перекатилось, прикрыв голову, и Коттон, перевернув палку обратно, занес ее повыше и воткнул зубья твари в правое плечо, повалив лицом в грязь, будто пронзенную копьем лягушку.

– Ты не мой! – завопил он, брызгая слюной.

Под резкий треск горящей хижины пастор впился острогой в плоть чудовища.

– Кричи, дьявол! Я хочу услышать, как ты кричишь!

Но как бы он ни выкручивал палку, оно не издавало ни звука. Пастор огляделся в поисках своего мачете, но вместо него заметил топор, воткнутый в ближайший пень. Подошел туда, вытащил топор и приложил лезвие к шее существа.

Потом занес топор.

Девочка увидела пастора из своего укрытия среди деревьев на вершине хребта, увидела, как он поднял над головой топор. Она сразу узнала мужчину, несмотря на то что грудь у него была голая и окровавленная, а темный костюм изодран в клочья. Пастор выглядел живым щупальцем, выползшим из теней.

Она пробралась через ветки, тяжело дыша, затем увидела мальчика, распростертого перед топором.

Потом открыла рот и закричала:

– СТОЙТЕ!

Коттон развернулся.

Девочка выскочила из леса, пробежав через высокую траву, сбив жестянки на веревочке, бутылки и крошечные замки, построенные из старых консервных банок.

Коттон опустил топор. Лезвие коснулось земли, рукоять выскользнула из пальцев. Он схватил девочку за руку и притянул к себе, испытав облегчение при виде нее, но она стала бить его кулаками, так что шляпа слетела с его головы. Пастор отшатнулся. Девочка бросилась к мальчику, который лежал, трясясь от страха с торчащей из плеча острогой. Пастор, прикрыв ладонью ухо и наклонившись, чтобы подобрать шляпу, отметил, с какой нежностью она приблизилась к мальчику. Он отошел забрать свое мачете из бани, а когда вернулся – она уже вытащила острогу и отбросила ее в сторону. Девочка увидела мачете у Коттона в руках и закрыла мальчика собой, яростно вскинув глаза и ощерившись. Коттон встретил взгляд ее голубых глаз и на мгновение, показалось, утонул в нем. В памяти всплыло видение: холодный камень крипты, бритва. Кровь.

Девочка поцеловала мальчика в покрытую пятнами, уродливую щеку. Нажала ладонью на рану в плече – мальчик расслабился и затих. Закрыл глаза.

– Отстань от него, – приказала она, не глядя на пастора. – Я знаю, зачем я вам, меня и забирайте. Если его оставите, можете меня забрать.

Коттон стоял ошарашенный.

Она снова поцеловала мальчика, теперь в макушку.

Затем встала и протянула руку.

Коттон растерянно принял ее, и вдруг голова пастора наполнилась светом. Таким ярким, что ему пришлось зажмурить глаза. Он выронил мачете, пошатнувшись, когда свет превратился в книгу со страницами из тонкой бумаги, и страницы эти были его разумом, а девочка перелистывала их грязными пальцами, словно искала там какой-то отрывок. Потом остановилась на странице, главе и стихе, где цифры и буквы перемешались, пока девочка пыталась их разобрать, и увидела истину о том, кем мальчик приходился Коттону, кем Коттон приходился мальчику. И что Коттон сотворил своей бритвой. А потом книга захлопнулась и пастор отшатнулся, воздух между ними вдруг нагрелся так, что стало жечь.

Девочка вырвала руку.

– Как вы могли так поступить? – вскричала она, заливаясь слезами, прочертившими чистые дорожки по ее лицу. – Как вы могли? Она его любила!

У оцепеневшего Коттона не было ответа, поэтому он отвернулся и ушел. Он остался ждать у горящей лачуги. После прощального прикосновения к мальчику она склонилась над ним, шепнула на ухо: «Прости», и ушла за пастором, но за руку уже его не брала. Коттон повел ее через кудзу по крутой тропинке из красной глины. На полпути вниз вспомнил, что мачете осталось на земле рядом с мальчиком, где он его уронил. Но возвращаться не стал. А просто шел дальше, будто сам был ведомым дитем.

Тем временем на холме ведьмина лачуга рухнула под огнем, взметнув столб дыма, который казался черной рукой, что пыталась ухватиться за небо.

Пастор и дитя скрылись в чаще.

Холодный лагерь

Когда Малёк открыл глаза, теплый сухой ветер обдавал его лицо пеплом. Плечо горело и пульсировало. Тлела Бабина лачуга. Оставались стоять только чугунная печь, малая часть деревянного каркаса и колонны крыльца, где все еще виднелся огонь. Остальное же превратилось в обугленную кучу, как костер наутро, который они с Сестрой засыпали землей, когда он был младше.

«Если лагерь холодный, значит, пора уходить».

Сестрины слова.

Почему тогда она оставила их, раз не пришла сюда, не защитила Бабу?

Он встал, поморщившись. Плечо было мокрое от крови. Острога лежала рядом с остатками лачуги, зубья были испачканы в траве, грязи и ошметках плоти. Малёк заметил на задней веранде свой холодильник, наполовину размороженный; рыба, которую он поймал накануне, превратилась в раздутую на жаре кашицу.

В почерневшем каркасе сохранилось только одно окно. А за ним, на ступеньках крыльца, Малёк увидел самое ужасное.

Мальчик открыл рот и издал беззвучный крик, жилы у него на шее напряженно натянулись. Он ринулся через тлеющие обломки, горячие доски запрыгали под его ногами, взметнув искры, которые тут же погасли.

Старухино платье и передник сгорели, а кожа лопнула там, где ее раздуло от жара. Седых волос больше не было, череп почернел, уши и губы расплавились. Малёк припал к коленям на ступеньках. Стал отчаянно показывать жесты перед ее лицом, призывая говорить, двигаться, дышать, но спустя некоторое время прекратил. Старуха была мертва. Он утер тихие слезы. Провел руками по несгоревшим останкам ее передника.

«Сестра, о, Сестра, где же ты?»

Малёк спустился по ступенькам к краю холма, где, покачиваясь на ветру, будто зеленый прибой, подползали лозы кудзу. Сорвал несколько лоз и притащил их к телу старухи, накрыл ее от пят до шеи, а когда, со слезами на жестких щеках, вернулся положить несколько последних обрывков ей на лицо, увидел место, где лезвие Птицы-Отца разрубило старухину голову. Малёк положил последнюю лозу Бабе на лицо и поцеловал ее в лоб сквозь листья; в них все еще сохранился слабый зеленый привкус весны. За лачугой он увидел мачете Птицы-Отца – оно лежало на земле, покрытое красной коркой.

Девочка. Птица-Отец ее забрал.

Мальчик быстро пробежал по тропинке в лес, пересек овраг и очутился у своего дерева. Проворно на него взобрался. Между землей и своим наблюдательным пунктом почувствовал, что рана у него в плече снова вскрылась. На платформе было пусто. Он увидел слова, которые написал на досках: «БЕЗОПАСНО. БУДЬ ЗДЕСЬ». Почувствовал, как силы враз его покинули, будто некая рука потянула за веревочку, распустив его.

«Ушла. Потеряна».

Глянув на север, увидел над деревьями птичий скелет, который будто насмехался над ним.

Подумал о книге, что была у него в сарае, – «Где я живу». Тогда он не показал ее девочке. Как бы он объяснил ей смысл того, что было на ее страницах, того, что он нарисовал?

«Вот и церковь, вот и шпиль…»

Что там пел этот старик?

Что-то про крест.

«Путь креста ведет домой».

Взяв красный карандаш из своей коробки в дупле, он провел стрелку на деревянной поверхности платформы, указав на красный крест за рекой. И обвел его несколько раз, пока карандаш не затупился. Она увидит. Она поймет.

«Сестра. Прости. Я не могу ждать».

Он спешно спустился по лестнице. Очутившись на земле, почувствовал головокружительную боль в плече, от которой упал на колени, молитвенно поникнув на ковре из сосновых иголок. Когда боль отпустила, он коснулся раны, а когда отвел руку – на ней блестела кровь. Он ухватился рукой за нижнюю ступеньку лестницы на стволе, чтобы подняться, – на ступеньке остался багровый перепончатый отпечаток.

Малёк кое-как вернулся к своему сараю, где схватил старую сумку из мешковины, которая висела на гвозде, вбитом в стену. Увидел лук и стрелы, разбитые о стену. Порылся среди книг и полок, что разбросал в гневе Птица-Отец. Увидел свою книжку с картинками – она валялась под столом потрепанным корешком вверх. Бросил ее в сумку. Затем положил туда же пояс из шкурок и вышел из сарая.

На земле неподалеку лежало мачете. Он поднял его и тоже сунул в сумку.

Вернулся на холм, прошел мимо загона, где коза в ужасе забилась за доильный сарай.

Дойдя до дерева, остановился. Там увидел отпечаток руки.

Достал из сумки книжку. Открыл на странице, которую раскрасил после того сна, приложил к ней свой окровавленный отпечаток. Словно придумывая собственное заклинание, сделал жест «Сестра» – поднял руку с выставленными большим и указательным пальцами к подбородку и опустил вниз.

«Найди это, Сестра», – подумал он.

И спустился по хребту к своей вытащенной на берег барке.

Мороженое

Миранда слишком быстро вошла в поворот, и «Бронко» затормозил на рыхлом гравии. Эйвери вцепился в приборную панель, пока они подпрыгивали на деревянном мосту, отмечавшем последнюю сотню ярдов до Гнезда. Сосновая чаща тянулась по обе стороны дороги, которая оканчивалась разворотным кругом. Магазин стоял едва скрытый деревьями слева. Миранда сбросила скорость и съехала на обочину, где их не было видно. Выключила двигатель, так что только горячая прокрутка тикала в утренней тишине. Миранда выбралась из машины и неловко перескочила через траву, стараясь не нагружать правую ногу. Линия деревьев заканчивалась поляной, на которой располагался магазин, а от него насыпь спускалась к реке. Здесь Миранда присела за прогнившим бревном и наблюдала оттуда с четверть часа. Передняя дверь Гнезда была нараспашку – Риддл сломал ее дважды. На подъездной дорожке никого не было. Миранда ничего не слышала – не считая дятла, долбившего соседнюю сосну. Затем дверь «Бронко» наконец открылась, скрипнув сухими петлями, и Эйвери тихо подошел к Миранде и присел рядом. Кожаная куртка убитого была связана за рукава у него вокруг талии. Порез над глазом затянулся и стал фиолетовым, а губа распухла и покраснела.

– Наверное, там безопасно, – сказал Эйвери. – Они не могли так быстро сориентироваться.

– Осторожность не помешает, – отозвалась Миранда и, ухватившись за низкую ветку, поднялась, подавив стон.

– Как нога? – спросил Эйвери.

– Потянула. Бок еще хуже. Нужно зашивать. Я его уже почти не чувствую.

– Я могу зашить, – сказал он. – Рука у меня твердая. Жаль, пистолета нет.

Миранда сжала губы от боли.

– Оружие наверху в шкафчике. Если там кто-то есть, а я зайду в переднюю дверь, меня схватят быстрее, чем я их. Поэтому я пойду сзади. Увидишь меня на крыльце – показывайся сразу. Не мешкай.

Эйвери прикинул расстояние до крыльца магазина, затем снова уселся на корточки и стал ждать.

Миранда пробралась вдоль линии деревьев к насыпи и вышла посреди кудзу. Красная глина поддавалась под ее кроссовками. Она проковыляла вдоль кромки воды к свесу террасы, затем осторожно, сохраняя равновесие, перешла по мосткам к плавучему причалу. Медленно, спокойно потащилась по лестнице. Перебираясь со ступеньки на ступеньку, она чувствовала, как растягивается кожа вокруг ее покрытой коркой раны в боку. Приблизившись к площадке наверху, Миранда задыхалась, мышцы ее дрожали. Она прислушалась, но уловила только гул холодильника на кухне и морозильного ящика на крыльце, поэтому она вскарабкалась наверх, где легла спиной на доски. Там пролежала достаточно долго, чтобы перевести дух. Лежа, наблюдала за троицей ос у гнезда под козырьком крыльца.

Миранда с усилием поднялась на ноги у перил и вынула из кармана отцовский нож. Вошла в дом через заднюю дверь, проверила спальни, туалеты и, убедившись, что была одна, прохромала в гостиную, где взяла с полки над диваном «Бэр» – лук Хирама. Чтобы надеть на него тетиву, перешагнула через нее, обеими руками согнула верхнее плечо лука и потянула, чтобы вставить ее в зарубку. На лбу выступил пот, а бок снова закровоточил сквозь повязку из ткани рубашки мертвого байкера.

Миранда взяла из шкафчика стрелу, вставила и двинулась вниз по лестнице, которая вела в магазин. Каждый шаг она делала медленно, все больше перенося вес на правую ногу. К тому времени, как она достигла основания лестницы, тетива была натянута, а сама Миранда обливалась потом.

В магазине оказалось пусто. Она оперлась на тот же металлический стеллаж, к которому Чарли Риддл прижимал ее пистолетом двумя ночами ранее, после чего проковыляла к сломанной двери и помахала рукой.

Эйвери вышел из-за деревьев вдалеке, пробившись через высокие заросли сорго.

Страдая от головокружения, Миранда кое-как вернулась к ступенькам и двинулась вверх, твердо решив не терять сознания, пока не достигнет коридора между кухней и гостиной. Очутившись на площадке, села, бросила на пол лук со стрелой и прислонилась к спинке кровати.

Отключилась.

Ее вернул голос Эйвери:

– Что мне делать?

– Швейный набор, – проговорила Миранда, указав на дверь. – В комоде в спальне. Спирт в туалете.

Она оттолкнулась от стены и отодвинула лук со стрелой в сторону, чтобы лечь в полный рост на сосновом полу. А когда Эйвери вернулся с набором и бутылкой протирочного спирта, перекатилась на правый бок.

– Подними руку вот так, – сказал Эйвери.

Она закинула руку за голову.

Он достал из набора ножницы и разрезал на ней рубашку.

– Пистолет там, – указала Миранда. – В шкафу. В ящике для снастей. На случай, если отрублюсь.

Эйвери полил ей на бок спиртом.

Миранда выпустила воздух сквозь губы.

Эйвери вынул катушку синих ниток, лизнул кончик и продел в игольное ушко. Помедлил на мгновение, когда увидел выпуклость ее обнаженной левой груди.

– Что там, блин? – сказала она.

– Не думал я, что выдастся такая неделька, – ответил он.

– Просто сделай это, и все.

Он набрал воздуха в грудь и принялся за работу.

Она проснулась завернутая в вязаный шерстяной платок с отцовской кровати. Под головой – подушка. Эйвери стоял у открытого окна гостиной и следил за дорогой. Он смастерил себе килт из рубашки Хирама и стоял теперь с голой грудью в развевающихся шторах. Порезы на коленях и лице были промыты. Пистолет Кука лежал на подоконнике. Миранда села, платок с нее соскользнул. Рубашка висела лохмотьями. Она подтянула платок, прикрыв грудь, и осмотрела бок – онемевший, засохший, перевязанный попавшимися под руку парой прокладок и медицинской лентой. Ее взгляд упал на «Бэр» Хирама на ступеньках, где она его оставила. Прижав к себе платок и совершив несколько медленных осторожных движений, поднялась на ноги. Боль в ноге теперь стала тупой, ее можно было терпеть.

– Прости, я не смог тебя перенести на кровать, – сказал Эйвери от окна.

– Сколько времени?

– И часа не прошло.

Миранда завернулась в платок и, на каждом шагу опираясь рукой на стену, проковыляла в кухню. Подошла к холодильнику и достала из морозилки коробку неаполитанского мороженого. Из клубники все еще торчала ложка, которую она туда в последний раз воткнула. Поставила на стол мороженое, упала на стул и принялась за шоколад.

– Ложка есть? – спросил Эйвери из двери кухни.

Она указала на ящик стола.

Он взял ложку и уселся, положив пистолет Кука на стол. Затем вонзился ложкой в ваниль.

– М-м, – проговорил он. – Да, хорошее.

Они ели быстро, и Миранда чувствовала действие мороженого, сглаживая жесткие, рваные края, которые оставили в ее горле когти банника целую жизнь назад. Она ела, пока у нее не заболела голова. Потом закрыла глаза и надавила пальцем на переносицу, а когда открыла снова, то увидела, что Эйвери тоже сидит, обхватив голову руками, и ваниль капает с ложки ему на запястье. Они встретились глазами и рассмеялись, и так и сидели, смеясь, мороженое стекало по подбородкам. Во лбу было больно от холода, зато они до сих пор оставались живы.

Потом Миранда встала, подошла к раковине и бросила туда ложку. Вытерла лицо тряпкой.

– К этому времени я должен был уже уехать, – сообщил Эйвери и воткнул ложку в мороженое. – Не нужно было мне оставаться. Ради жены, ради дочки.

– Ты мог уплыть на лодке Хирама, – заметила Миранда. Затем прислонилась к прилавку, прижав к телу платок.

– Не знаю, почему не уплыл, – сказал Эйвери.

Миранда уставилась на него.

– Но сейчас мне нужно идти.

– Я могу тебя отвезти, – сказала она. – Дай только рубашку надену.

Она вышла из кухни в спальню и бросила платок с изодранной рубашкой на кровать. Выдвинула ящик комода, достала выцветшую серую футболку, натянула ее, ослабив давление на рану в боку. Под тканью выпячивались прокладки. Она увидела свое отражение в зеркале комода: щеки поцарапанные, горло в синяках, глаза запавшие.

Когда она вернулась на кухню, Эйвери, обхватив голову руками, клевал носом за столом. Она вынула его ложку из коробки – было нелепо, неуместно и обыденно мыть за собой посуду, после того как стреляла в людей, прыгала с моста, истекала кровью и как ее зашивали, – и бросила в раковину. Подумала о детях, которых оставила в лесу, и почувствовала острый укол вины. Посмотрела в окно, вдаль за низины, туда, где верхушки деревьев серебрились в утреннем тумане.

«Нужно их найти. Потом держаться подальше, пока Риддл и Коттон не получат в ответ по заслугам, и тогда все закончится».

Тогда-то она и заметила тяжелый серый столб дыма, поднимающийся выше деревьев на юге.

Вспомнила сон мальчика.

Все в огне.

И мгновенно поняла, что ошиблась.

Это был не ее огонь.

Эйвери поднял голову, когда услышал, как ложка падает в металлическую раковину.

Она устремилась мимо него в коридор, подняла с пола «Бэр» Хирама с единственной стрелой, что валялась рядом. Ее тело, онемевшее, изможденное, кричало: «Нет, хватит», но она, игнорируя его, выбежала на крыльцо, спустилась по лестнице на плавучий причал, где бросила оружие в плоскодонку, на которой когда-то уплыла в низины с ведьмой, младенцем и лодочником. На металле засохла кровь оленихи, которую она привезла вечером в воскресенье. Эйвери вышел к перилам заднего крыльца и звал ее, но она его словно не замечала. Подергала за шнур стартера, пока «Эвинруд» не завелся, и уехала на полном газу к излучине вниз по течению, к узкому входу в Искрино байу, в другой мир – ее мир, который сейчас горел.

V. Откровения

Природа дружбы

Риддл сидел на капоте «Плимута» и курил «Мальборо», Роберт Алвин – за рулем, запрокинув голову и распахнув рот достаточно широко, чтобы просунуть в него кулак. Горячий летний ветер рыскал по ровной пашне, простиравшейся за пустой парковкой, где когда-то находилось кафе на остановке для грузовиков; теперь же изодранный навес, предлагающий «СОЛСБЕРИЙСКИЙ СТЕЙК» и «СУП», был покрыт плесенью, а окна – заколочены фанерой. С юго-запада надвигались тяжелые серые тучи. Далеко за бобовыми полями рой газующих машин жужжал на какой-то грязной трассе, будто пчелиный улей. В «Плимуте» было тепло и темно, и Роберт Алвин захрапел.

Риддл пересек парковку, пиная крошащийся асфальт. Наклонился, чтобы сорвать странный одуванчик и посмотреть, как разлетаются его семена. Ветер тянул дым и стряхивал пепел с его сигареты, хлестал галстуком по плечу. Глаз Риддла слезился за серебристым стеклом зеркальных очков. В глубине шеи словно завращался бур, скручивая нервы, дергая за них, как за ниточки марионетки.

Он невольно подумал о Миранде Крабтри. О том, как она прижималась спиной к стене магазина, взмокшая от пота и крови, как недовольно ежится. Он надавил пальцами на лоб – режущая часть бура уже поднялась туда. Теперь сучка была мертва, а карлик висел поперек рамы какого-нибудь здоровенного мотоцикла. И скоро появится мистер Костяное Лицо на своем грохочущем звере и сообщит констеблю, что дело сделано. В багажник «Плимута» загрузят мешки денег – плату за Джона Эйвери, – а острозубый достанет сумку и вручит Чарли Риддлу, будто приз. Внутри будет серо-зеленый человеческий глаз. «Миранда, – думал Риддл, – у нее всегда были глаза матери». Но это был не конец, нет, потому что в Воскресном доме еще ждала баба Эйвери – черная, стройная и нахальная. Ох как она загорюет, когда узнает, что ее муженька продали в рабство. «Точно как твоих предков», – возможно, скажет ей Риддл, а потом рассмеется и ткнет сигаретой ей в ухо, а потом Роберт Алвин будет держать ее за руки, чтобы она могла смотреть, как он размозжит мозги ее ребенку рукоятью своего «Скофилда».

Господи боже, до чего же это прекрасно.

«Только почему у меня башка так раскалывается?»

Бур вошел еще глубже, нервы напряглись сильнее. Он вытащил сигарету. Кончик загорелся красным.

Фанера, закрывавшая дверь старого кафе, была расшатана, и он, оттянув уголок, пролез внутрь и стал бродить в благословенном мраке развороченного здания по вырванным страницам телефонной книги и старых меню, разбросанных кругом, будто грязные перья в пустом гнезде.

Когда они явились, приехали с запада, группа мотоциклов катилась по асфальту, что стелился по равнине длинным горячим языком. Он услышал их из здания, а когда вышел за дверь, то понял, что Роберт Алвин тоже был начеку. Заместитель наполовину выбрался из автомобиля, одним ботинком стоя в нем, а другим на дороге. Мотоциклы заехали на парковку рядами по двое, всего их было шесть. Нарезав пару кругов вокруг «Плимута», они сбросили скорость на втором и загазовали. Риддл понял, что сейчас будет, в тот же миг, когда это произошло, – и это показалось ему совершенно немыслимым. Ощущение было такое, будто он терял равновесие, будто весь мир покачнулся у него под ногами.

На третьем мотоцикле вторым номером сидела женщина с толстыми руками, в белой футболке, отрезанной над животом. Она вытащила дробовик из футляра у хромированной трубы на боку мотоцикла. В шуме моторов Риддл даже не услышал выстрела – только увидел вспышку и последовавший за ней дым. Окно в открытой двери «Плимута» взорвалось, отбросив Роберта Алвина обратно в салон.

Круг стальных коней разомкнулся и направился к Риддлу, стоявшему под потрепанным навесом старого кафе. Старинный пистолет уже оказался у него в руках, курок был взведен.

Мотоциклы рассредоточились, устремившись на него.

Риддл выстрелил три раза, и двое посередине упали, а те, что ехали по бокам, – поспешили свернуть подальше от товарищей, чтобы не свалиться за компанию. Таким образом байкеров осталось четверо.

Риддл скрылся за листом фанеры, висевшим в двери. Очутившись внутри, ринулся в дальний угол, где за столом из металла и стекла обвалилась часть крыши и потолок болтался, как отвисшая челюсть. Он нашел укрытие за прилавком и вставил три пули из кобуры в свой «Скофилд».

Снаружи раздался рев моторов, и сквозь фанерный лист прорвался одинокий мотоцикл.

Риддл встал из-за своего укрытия и выстрелил.

Ездока сбросило с мотоцикла – и последний, без управления, влетел в обшитую сосновыми панелями стену и застрял в ней.

Риддл услышал, как снаружи зашумели и затихли двигатели. Увидел, как три мотоцикла пронеслись мимо раскуроченного проема, уезжая и скрываясь из виду. Шум затих, остался слышен лишь слабый гул автодрома за полем и сплевывания умирающего, который лежал на полу менее чем в десяти футах от Риддла. Под байкером расползалась лужа крови.

Констебль осторожно обогнул прилавок, хрустя ботинками по битому стеклу, и присел на корточки рядом с умирающим. У того были длинные ярко-желтые волосы и красная пестрая бандана, повязанная на горле. Зубы были стиснуты, и Риддл заметил у него неправильный прикус и серый налет на челюсти.

– Все должно было быть не так, – произнес Риддл.

Испуганные глаза байкера скользнули на констебля.

Риддл накрыл рукой его нос и рот, почти нежно, почувствовал прерывистое дыхание, влагу лица.

– Мы должны были быть друзьями, – сказал он. Затем зажал ему нос и сдавил челюсти, а когда байкер стал вырываться, Риддл уперся коленями в пол, надавил всем своим весом и почувствовал, что байкер не хочет умирать, напрягает мышцы, сопротивляется изо всех сил, и это казалось почти чудодейственным исцелением, воскрешением из мертвых, а не наоборот – настолько живо противилось ему сокрушенное тело. Но наконец борьба прекратилась, и байкер затих под рукой констебля.

Риддл вытер ладонь о свои брюки цвета хаки и встал. Правое колено хрустнуло – звук был похож на точку в конце предложения. Сквозь пробитую фанеру он видел, что водительская дверь «Плимута» была все еще открыта. На приборной панели лежала пятка Роберта Алвина, штанина на нем задралась.

– Я хотел, чтобы были, – проговорил Риддл тихо. Он трясущейся рукой достал еще пулю из кобуры и вставил пулю в патронник. И прокричал в открытую дверь: – Я ХОТЕЛ, ЧТОБЫ МЫ БЫЛИ ДРУЗЬЯМИ, УРОДЫ ТРАХАНЫЕ!

Что-то провалилось сквозь крышу в дальнем углу здания – бутылка с огненным хвостом, тянущимся по тряпке, заткнутой в горлышко. Бутылка ударилась о плитку и взорвалась, а потом пламя взметнулось по помещению и охватило здание.

Риддл попятился к развороченному выходу, за которым, знал он, оставшиеся трое устроили засаду. Он взвел курок «Скофилда».

– А не пошли бы все в ад, на хрен, – проговорил он и, стреляя, выскочил наружу.

Стена

Из узкого русла в миле вверх по реке от Гнезда Крабтри вышла барка. Малёк вытащил из воды свои длинные руки и позволил течению повернуть его. Он никогда не ходил так далеко по реке. Здесь воздух пах иначе – в нем чувствовалось меньше торфа и грязи, больше рыбы, бензина и слабого древесного дыма. Ему было тревожно, он чувствовал себя уязвимым, поэтому опустил руки в воду и греб вверх по течению широкими ладонями с перепончатыми пальцами, пока не достиг узкой бухты. Сквозь мертвые, испещренные птичьими дуплами деревья он видел большой белый дом, усыпанный мхом и ярко-зеленой плесенью, будто поднявшийся прямо из болота. Это был дом, который он видел во сне, и видеть его здесь, в этом одиноком, глухом месте было жутковато. Малёк греб дальше, помня о том, чему его научила Сестра, когда они охотились, – как обходить зверя, чтобы он тебя не заметил. Как быть осторожным. Как быть тихим. И пока греб, не мог избавиться от ощущения, что дом, со ставнями на окнах и открытой белой пастью, как-то наблюдал за ним.

Однажды он случайно посмотрел вниз и увидел змею – она извивалась у его пальцев, которые он держал в воде. Он быстро вытащил руки, и змея исчезла из виду.

Мальчик уже сталкивался однажды со змеей, на Бабином причале, где она грелась в лучах солнечного света, лениво скрутившись. Он думал, та испугается его топота, но водяной щитомордник лишь щелкнул по доскам, будто черный хлыст. В итоге мальчик приколол его к причалу острогой и отрезал голову карманным ножом. Теперь он вспомнил, как работали у змеи челюсти, когда она умирала, и как с них капал яд. Потом он привел Бабу и показал ей.

– Вот, – сказала она, поднимая окровавленную голову с открытой конфетно-розовой пастью, – только так и нужно обращаться со змеями.

Он подумал о Птице-Отце, который с криком выскочил из леса и ударил Бабу, точно дерзкий черный щитомордник.

Он услышал шорох справа от себя, у берега. Уловил боковым зрением движение, услышал треск и шелест веток. Барка замедлилась против течения. Вдруг ветки перед ним раздвинулись сами собой, будто открылся занавес, и в эту новую, рваную прореху в линии деревьев он увидел высокую, осыпающуюся каменную стену, которая уходила в глубь леса.

Удивительно…

«Деревья что, сами расступились?»

…Он подвел барку к берегу среди павших листьев и ступил на узкую полосу земли, гладкую и песчаную. Взял свой мешок и поднялся на берег.

Дотронулся до стены, провел пальцами по грубой, шероховатой поверхности.

«Она, как я», – подумал он.

Стена тянулась в глубь чащи, насколько хватало глаз.

Он снова услышал этот звук – то ли треск, то ли шелест, – и, повернувшись, увидел, что промежуток в зарослях, через который он прошел, теперь сомкнулся, и деревья вернулись на место – как Баба, когда откидывалась назад со скрипом в своем большом кресле-качалке.

Он вспомнил Бабину кожу, всю в волдырях, почерневшую. Ее голову, от которой остались одни ошметки.

Его подруга была где-то здесь. Он представлял себе Птицу-Отца, как тот, весь в черном, стоял перед низким каменным строением у него во сне. Теперь, словно это было видение наяву, Малёк заметил рядом девочку, они держались за руки, и по ее безмолвному каменному лицу стекали слезы.

Мальчик глянул вдоль стены, в нем пробудился инстинкт охотника.

«Только так и нужно обращаться со змеями».

Малёк двинулся по стене в глубь острова.

Миранда в лачуге

Миранда выбежала из-за деревьев, запыхавшись, и увидела, глянув вверх, что старухин дом разрушен. Устремилась по склону, дважды чуть не упав, поскользнувшись на красной глине, тяжело дыша, ухватилась за лозу, чтобы подтянуться к вершине, склонилась над распростертым телом, накрытым кудзу на ступеньках крыльца. Убрала лозу и увидела округлое крошево из почерневшей кости и хрящей, и там, на последнем несгоревшем клочке кожи – три седых волоска. Прижала себе ко лбу ладонь и сильно надавила на череп, будто чтобы сдержать прилив скорби и ярости, который грозил сломить ее и утопить в себе. Затем накрыла старухино лицо и оглядела сгоревшую лачугу, двор за ней и кур, глупо кудахчущих в саду. Встала на ноги, кровь из бока тепло сочилась, впитываясь в прокладки, и позвала мальчика по имени. Ее голос разнесся над холмом.

В задней части дома Миранда нашла острогу мальчика на земле, зубцы были все красные. Она увидела место, где недавно лежал мальчик. Провела рукой по земле, где остался след в форме его тела. Было еще два разных следа: босых девичьих ног и мужских туфель. Следы мальчика Миранда тоже заметила – маленькие и широкие, с перепонками, они вели от того места, где он лежал, и она направилась по ним. Она шла, пока эти следы не пересекли другие, и она поняла, что уже шла по ним, что вернулась из леса к его сараю. Быстро заглянув в проем, увидела, почему он так сумбурно покинул это место. Здесь она задержалась, чтобы осмотреть разрушения, причиненные старым пастором: порванный комикс, перевернутые полки. Сломанный лук и стрелы. Все было совершено так яростно, так целенаправленно. Охваченная горечью, она ушла в лес, и там, на ковре из иголок, на корнях и сосновых шишках, побелевших от засохшей живицы, увидела кровь. По одной-две капли через каждые несколько шагов. Они вели к дереву мальчика, к его лестнице, где Миранда нашла книгу, отпечаток и кровь на досках.

В горле у нее встал твердый горячий ком. Она его проглотила.

Потянулась к книге.

Миранда вспомнила историю, которую рассказывал ей Хирам, воспоминание, которое она не сохранила. Мать дала ей книгу и читала вслух каждую ночь простые предложения, и Миранда запомнила их к своим трем годам. Кора Крабтри придумала это, чтобы показать Хираму, как их маленькая дочь научилась читать. «Почитай папочке книжку». И Миранда, сидя на своем одеяле на полу с раскрытой книгой на коленях, тыкала в нее пальцем и повторяла слова, а глаза Хирама преисполнялись изумления. Кора смеялась, Хирам спрашивал: «Что? Что смешного?»

Она открыла книгу.

«Это моя церковь», – говорилось на странице. Слова были напечатаны под акварельным рисунком деревенской церкви с белым шпилем, рядом с ярко-зеленым деревом. «Здесь я молюсь Богу».

Мальчик нарисовал пламя, рвущееся с крыльца и из окон, из-под стрехи, а наверху шпиля – ярко-красный крест.

«Это наш проповедник. Он очень хороший».

Изначально на картинке был изображен улыбающийся мужчина в черной рубашке и белом пасторском воротничке. На голове священника с аккуратно причесанными каштановыми волосами мальчик черным карандашом нарисовал шляпу. И нацарапал графитовую бороду. А на горле – красный порез, наведенный так решительно, что рассек страницу.

Она уронила книгу на землю и встала на ступеньку, чтобы проверить, выдержит ли ее лестница. Взобралась по ней и, оказавшись наверху, на наблюдательном пункте, который помогла ему построить, сразу увидела то, что было нарисовано красным по центру деревянной платформы: стрелку, указывающую на север. Поперек байу, поверх простора низин, она указывала на красную башню, торчащую из-за деревьев, на жуткий крест на ее верхушке, на распятый птичий скелет.

Она вспомнила изодранную страницу, перерезанное горло пастора.

«Нет. Он не мог этого сделать».

Кровь на дереве была еще липкой.

Миранда посмотрела на воду, но барки нигде не заметила.

Нога и бок не позволяли ей двигаться быстро, но она спустилась по лестнице и направилась к берегу, где оставила барку среди кипарисов накануне ночью. Нашла следы, еще кровь, увидела борозды на земле и поникшие травинки там, где он спустил свое судно.

Она взбежала обратно по хребту, через овраг, через чащу, мимо обломков лачуги, где старая Искра лежала в своих погребальных лозах, а куры бегали рядом с ее усеянной волдырями головой. Она сбежала по холму и через лес на причал, где была пришвартована лодка, которая привела ее отца к гибели. Она вытеснила из головы все мысли о скорби и отчаянии, оставив лишь одно – лицо мальчика, грубое, неправильной формы, лицо, которое она любила больше всех. Это было единственное волшебство, которым она владела в своей жизни.

Тейя едет в церковь

С Грейс на руках Тейя вышла из «дома-ружья» к железным воротам. И встала, уставившись на гравийную дорогу, будто заглядывая в глотку мира, готового проглотить ее целиком. Через эту дорогу, за рабицей, стояла без окон Праздничная церковь, точно угрюмое, безмозглое существо.

Она заговорила, но никто, кроме Грейс и ветра, ее не слышал.

– Куда ты, черт возьми, ушел, Джон?

Внутри церкви было тесно, душно и темно. Хоры за кафедрой были завалены псалтырями и пустыми пюпитрами, барабанная установка с бас-барабаном, которую кто-то притащил на санях. Затертые микрофоны и усилители были покрыты толстым слоем пыли. Огромный деревянный крест сорвался со стены и упал в проход, разбросав стулья. Его форма еще виднелась на деревянной панели, будто оттуда сняли картину, провисевшую много лет.

Тейя распахнула передние двери, чтобы впустить свет и воздух, и села на складной металлический стул у задней стены. Она долго просидела так в затхлой тишине, держа Грейс в руках, будто противовес.

Она пристально посмотрела на место, где отсутствовал крест.

«Если бы я молилась тебе, – думала она, – о чем бы я попросила? Обо всем, о чем просила раньше? Узнать, куда его забрали? Где мой Джон?»

Во мраке дальнего конца зала, по обе стороны от алтаря, были приоткрыты двойные двери. Джон рассказывал ей о времени, когда в эти двери заходили пропащие отроки Билли и Лены Коттон, службу за службой, одни в слезах, другие с облегчением, все с опущенными головами от осознания того, что потратили свои жизни впустую. Тощие мальчики и девочки с круглыми животами, у всех на руках – следы от иголок. Там, в комнате без окон, они совершали исповеди, чтобы выйти со священным замыслом на голодных лицах.

Когда сам Эйвери еще был верующим, он носил жилетку, полированные туфли, полосатый галстук и прическу, похожую на львиную гриву. Однажды, под кайфом, он показал ей фотографию. Они посмеялись над ней и занялись любовью.

С ее лба упала капля пота. Она вытерла его рукой.

«Я никогда не искала твоей веры. Я хотела только его».

Она пришла в Воскресный дом как беглая наркоманка, которую карлик достал из груды картонных коробок на Бич-стрит в Тексаркане. Два года на улице, голодная, с выпадающими волосами. Ни родных, достойных упоминания, ни кого-либо, кто бы ее любил. Кроме Джона Эйвери. Прежде чем он узнал ее, прежде чем полюбил, она была чуть ли не мешком с костями, зияющей раной нужды. И возможно, она тоже его полюбила, еще в тот миг, когда их руки соприкоснулись и она почувствовала его силу. Когда они вместе пришли в убежище в трех кварталах, ее там накормили, помыли, одели и предоставили бетонную комнату с матрацем и уткой, а также средства, чтобы излечить себя. Долгие ночи пронзительных видений, в поту, срывая ногтями плоть, под луной, светящей серпом смерти за узким окошком. Когда все закончилось и дверь открылась, за ней стоял Джон Эйвери.

И вот она, не имея лучших перспектив, приехала в эту глушь. К тому времени прошли годы после смерти Лены Коттон. Старый пастор превратился в затворника, о котором судачили люди. И Чарли Риддл ничем не отличался от сотен сутенеров и барыг, которых знала Тейя, он словно прятал что-то в кармане и был готов это продать. Джон рассказывал ей о лучших временах, когда в церкви не оставалось сидячих мест, и хор сопровождали медные и деревянные инструменты, и все пели гимны и вместе вскидывали руки в молитвах, но Тейя такого никогда не видела и не слышала. Уже через год она упрашивала его уйти, избавиться от этого гнилого места со всеми его призраками.

– И куда мы пойдем? – спрашивал он. – Что нас там ждет?

– Неужели ты не видишь, какой он, наш пастор?

– Я всегда видел, какой он.

– Эти люди к тебе не добры, – сказала она.

– Я им нужен.

– Они тебя используют. Они нехорошие люди.

– Как и я, – ответил он.

Она смотрела на след от креста. «Джон дал мне стены, дал кров. Дал кровать и любовь, чтобы ее согреть. А что бы дал мне ты?»

Она тихонько, но неуклонно откладывала деньги. Не много – здесь десятку, там двадцатку. Джон почти все, что зарабатывал на дури, которую выращивал для пастора с Риддлом, складывал в сундук. Она же хранила то немногое, что удавалось отложить, в целлофановом пакете на дне банки риса в кухонном шкафу. Потом появилась Грейс, и деньги вмиг исчезли. И с каждым следующим днем их требовалось все больше.

Думала ли она о том, чтобы уйти от него? Может, однажды, когда ребенок еще был не завязавшимся семенем в ее чреве. Воскресный дом во всех отношениях был не местом для воспитания ребенка. Она знала про девушек в Пинк-Мотеле, о тайне Лены Коттон. Но начать жизнь без Джона Эйвери представлялось ей чем-то еще худшим – как открыть дверь в ревущую пустошь.

К тому времени, когда родилась Грейс, она провела в Воскресном доме пять лет жизни. Ей было двадцать семь. После появления ребенка каждый стук в дверь ввергал ее в ужас. Все платежи Риддл пропускал – обещал через какое-то количество дней. В последнее время у нее в голове яростным ревом, ударами проливного дождя по металлической крыше, заглушающими все голоса, кроме ее собственного, раздавалось: «Уходи!»

Теперь, сидя в этом пропахшем плесенью святилище, Тейя глядела на грязные потолочные панели и на стену, где прежде висел крест, и видела жестокость, отчаяние и огромную черную жажду человеческих сердец.

– Я ни о чем не молю, слышишь? – сказала она пустому следу. – Но хочу, чтобы мой Джон вернулся, бессердечный ты ублюдок. Уж это ты мне обязан. Верни его мне. Сделаешь это, и, клянусь, если кто встанет у нас на пути – я его убью на месте. Да, так и сделаю.

Затем посмотрела на спящую у нее на руках дочь, и в мягких округлых чертах ее личика Тейя Эйвери увидела своего мужа. И заплакала.

Все, что потеряно

На Искрином причале мотор плоскодонки отказался заводиться. Миранду трясло, когда она, не веря своим глазам, смотрела на «Эвинруд». Проверила переключатель, проверила топливный бак. Вентиляционное отверстие не было забито. Она затянула хомут шланга и трижды хорошенько стукнула по нему веслом. Рванула за шнур стартера. Мотор ожил, извергнув дым. Она отправилась к байу, к Воскресному дому, к красной башне. За Мальком. Причал и бутылочное дерево старой ведьмы исчезли за ее спиной.

На какое-то время солнечный свет пробился сквозь серые облака и рассеялся среди деревьев, где густела мгла. Вдоль берегов путались корни, низины тянулись на многие мили во всех направлениях. Она проплыла знакомые кости пораженной молнией сосны, заросшие папоротником, который давным-давно поднялся вместе с рекой и остался на этом уровне. Вскоре после этого байу должно было сузиться, лес – сгуститься, а за почти невидимым промежутком в деревьях – открыться река.

Но ничего подобного не случилось.

Заросли сгустились, да, и путь впереди сузился, но далее последовал поворот, которого Миранда не знала, и появилось дерево, которого она никогда не видела.

Внезапно рев двигателя затих, хотя лодка плыла дальше.

Из глубины леса она услышала низкое уханье совы. Шелест листьев, журчание воды. Серые облака, гонимые ветром, словно осенние листья…

Воспоминание, внезапное, странное. Она сидела на носу, как дева корабельной мачты, и смотрела назад, на отца. Они делали вид, что собрались не на рыбное место в низинах, а в само устье Проспера, которое, в свою очередь, выходило в более широкую реку, и та потом расширялась еще, пока наконец не достигала океана, где течения шли во всех направлениях, а небо и вода тянулись друг к другу, но никогда не соприкасались. Они вместе дрейфовали в этот огромный широкий мир, чтобы найти все, что было потеряно. Где-нибудь там, возможно, на берегу какого-нибудь острова, где вольно бегали лошади, их ждала Кора, стоя босиком на сером песке. Миранда знала, что однажды оглянется с носа лодки через плечо и его там не окажется, лодочника, как и ее матери, как и всех родителей, которых настиг медленный, неизбежный конец, последствие взросления и старения.

Но он пришел иначе…

Низкий размеренный шум «Эвинруда» уступил высокому электрическому жужжанию цикад, поющих под темным навесом. Эти два звука сливались в странный неземной гул, который, казалось, проникал ей в нутро.

Под ним было нечто иное – хруст ветвей.

Что-то двигалось по лесу…

Столько раз она отправлялась в низины искать его тело, заплывала от острова Искры подальше в байу, и каждый раз возвращалась грязная, покусанная насекомыми, ободранная. Этот край медленно, но уверенно опустошал ее, будто она была старым пнем, отданным на милость времени. Когда-то давно она думала, что будет старой и хрупкой, что развалится в труху, как бревна в лесу, которые осыпались, являя точащих их черных жучков. Забавно ощущать подобное, когда ты всего лишь юная девушка и тебе даже нет тринадцати, нет пятнадцати, потом двадцати одного…

Деревья по обе стороны от байу закачались, нагнулись. Сама земля, будто что-то замыслив, раскололась.

«Я устала, – подумала она, чувствуя такую тяжесть в веках, руках и ногах, и на сердце, какой не чувствовала никогда. – Нет сил».

Ее подбородок коснулся груди…

Миранда рывком проснулась и увидела, но слишком поздно, что впереди был тупик – бухточка, усеянная тысячами поздних лилий, каждая размером с тарелку для пирога, некоторые – с колесный диск. Миранда выключила мотор, но она уже была среди кувшинок, и пропеллер жевал стебельки. Они переплетались, удушая лопасти винта. Мотор отключился, и лодка резко остановилась.

Ее стало мягко вращать между берегами, поросшими больными бурыми кипарисами, чьи жалкие ветви обросли бородами из мха. Близ лилий кружили стрекозы, и маленькие коричневые птички порхали возле цветов.

Воздух был гнетущим, горячим, неподвижным.

Миранда обхватила голову руками, поставила локти на колени. Посидела так немного, а когда желание закричать и зарыдать минуло, посмотрела вверх, огляделась и повернулась корпусом на банке, чтобы поднять «Эвинруд» над водой, насколько могла. И, наполовину достав мотор, держала его одной рукой, а другой пыталась дотянуться до воды и снять с пропеллера кувшинки.

Мотор выскользнул из ее пальцев, плюхнувшись обратно в воду.

Она потянула за шнур, и, когда двигатель стал плеваться, возвращаясь к жизни, хлынул едкий выхлоп, она дала задний ход, и лодка развернулась, но теперь еще больше кувшинок запуталось в лопастях.

Она снова заглушила двигатель. Вытащила из воды и сорвала с него толстые жесткие стебли, пока лопасти не оказались свободны, после чего бросила двигатель обратно в воду.

Он не заводился.

Миранда попробовала с десяток раз, стоя в лодке, упираясь ногой в корму и дергая за веревку, пока ладонь не стало жечь, а из бока не засочилась кровь. Тогда она закричала, позволила своему голосу вобрать в себя переполнявшее ее бессилие. Ее отчаяние спугнуло какую-то птицу с тяжелыми крыльями, которая решила слететь с ветки.

На дне лодки лежало весло.

Миранда отпустила мотор, взяла весло и загребла им воду за правым бортом, потом за левым, потом по новой, направляясь к выходу из бухты, ища изгиб в байу, где она отклонилась от курса, но никакого изгиба не увидела. Его там никогда и не было. Вода просто… тянулась ровной узкой полосой, и теперь Миранда плыла против течения.

Она остановилась и обернулась через плечо.

Бухта, кувшинки – все исчезло.

Байу позади превратилось в зеркальное отражение того же, что лежало впереди.

Она выругалась себе под нос. Проплыла от острова на северо-запад, изменив свой привычный маршрут, где все оставалось прежним… только все было не так. Вся чертова местность просто… стала другой.

Она вспомнила те долгие дни, когда ходила в лес к югу от острова Искры, искала Хирама, ее отчаяние росло, каждый новый поворот снижал ее шансы на успех, пока она наконец не выбиралась из чащи к своей пришвартованной лодке, пусть маршрут, по которому она возвращалась, никогда не повторялся – ни единого раза. Даже когда она привязывала к лодке веревку, чтобы вернуться потом но ней.

За спиной она слышала шорохи, шелест листьев, резкий треск ветвей. Теперь эти звуки казались Миранде смехом – будто насмехались над ней.

Путь, которым она пришла, теперь был иным. Байу изгибалось в другую сторону. В этом она была уверена.

– Чего вы боитесь? – кричала она деревьям, и ее голос отскакивал от берегов. – Меня, что ли?

Пот застилал глаза. Она вытерла его.

Миранда хотела взглянуть на солнце, но его в небе не было – оно исчезло за густыми серыми облаками.

Рана в боку пылала, насквозь промокшая под влажным летним зноем, пока она гребла, и с каждым новым взмахом весла у нее горела спина, а легкие нагревались, наполняясь жаром. Прокладки на ране промокли, руки покраснели и покрылись мозолями, каждый взмах приходился в такт бешеному биению ее сердца, и вскоре она перестала замечать что-либо, кроме яростных барабанов, стучавших у нее в ушах.

Дом птицы-отца

Неся грубый мешок за плечом, Малёк водил перепончатыми пальцами по кирпичной стене – которая еще дважды изгибалась среди соснового леса, – пока не увидел дорогу, и тогда его потянуло сквозь редеющую чащу туда. Ведь раньше он никогда не видел дороги. Знал только это слово из книжек. Он невольно изобразил его жестами, как только увидел. Проследовал вдоль стены, тянувшейся параллельно дороге, под палящим солнцем, и вдоль канавы, полной погнутых алюминиевых банок и выцветших пластиковых оберток, на которых было написано что-то неведомыми мальчику буквами. Через какое-то время на вершине холма, за рабицей, показалось приземистое строение без окон. За ним высилась металлическая башня, и вверху, на самом верху этой башни виднелся красный крест и птичий скелет, который он давно видел со своего дерева.

«Церковь», – сказал он с помощью жестов.

Здание из его снов.

Вот где живет он.

Он вышел из своего зеленого укрытия, пересек сухой овраг из сосновых иголок и мусора, очутился на дороге. Гравий теплел у него под ногами. Он коснулся забора пальцами. Представил участок своего огорода, обросший бобовыми лозами. Подумал о Бабе, вспомнил, как она смеялась над его садовыми приспособлениями, которые должны были отпугивать ворон и краснокрылых дроздов, даже при том, что сама собирала его урожай ежевики и тыквы. Его глаза намокли от слез. Он смахнул их рукой.

Вокруг стояла тишина.

За его спиной, через дорогу, находились двойные железные ворота, а за ними был виден большой зачахший дом с белым фасадом. Он на минуту замешкал, думая, что мог бы просто развернуться и уйти назад к реке, потом в лес на той стороне и снова оказаться в знакомом ему мире. Теперь это был уже не тот мир, но там были и другие острова, кроме того, на котором жила Искра. Он мог разбить где-нибудь лагерь, рыбачить, охотиться. Выживать. Сестра показала ему нужные места, научила, как там жить. Небольшие острова располагались по всем низинам, торчали из воды, будто черепашьи панцири. Мальчик знал все, что нужно, чтобы стать одним из ползающих, крадущихся созданий, которые там обитали.

«Потом, – решил он. – Когда девочка будет в безопасности и все закончится».

Он шагал вдоль забора, ведя рукой по рабице, пока не достиг открытой калитки. За ней тянулась тропа, которая вела вверх на небольшой холм. Она была выложена потрескавшимися плитами, между которых проступали одуванчики. Холм напомнил ему тот, где среди лоз стояла Искрина лачуга.

Он прошел по тропинке к широко распахнутой, будто приветствовавшей его двери.

«Вот и церковь, вот и шпиль, открой ладонь…»

Внутри было пусто, темно и пахло плесенью.

Он двинулся по центральному проходу, оставляя грязные следы на тонком синем ковре и волоча за собой мешок. Впереди на стене виднелся отпечаток в форме креста, а сам крест валялся среди металлических стульев, многие из которых опрокинулись. Мальчик увидел вещи, о предназначении которых не имел никакого понятия: металлические ящики на ножках, круглые белые чайнички, похожие на грибы-поганки. Пианино в углу стояло в пыли, а перед возвышением – длинный поцарапанный стол с грубо вырезанными по лакированному дереву словами: «СДЕЛАЙ ЭТО В ПАМЯТЬ ОБО МНЕ». На столешнице – пара керамических рук, сложенных в молитве, и композиция из потускневших искусственных цветов, выставленная на большой и тяжелой книге. Страницы у нее были тонкие, как шкурка у саранчи, с золотистыми краями, а слова были напечатаны самым мелким шрифтом, что доводилось видеть мальчику. Некоторые из слов были напечатаны красным. Он знал не все, но некоторые были ему знакомы.

«…путь, истина, жизнь…»

Он водил пятнистыми пальцами по тексту.

«…Отец…»

Перевернул страницу: «ветвь», «огонь», «гореть».

«Любовь». «Жизнь». «Друзья».

Девочка была ему другом.

Он медленно сжал страницу рукой, и бумага смялась с приятным хрустом – как когда вгрызаешься в свежее яблоко. Он вырвал из книги страницу и позволил ей упасть на ковер – там она и лежала, будто птица со сломанным крылом. Малёк взялся за уголок другой страницы и оторвал ее тоже. Звук показался оглушительным в почти космической тишине церкви.

Из темноты раздался голос:

– Не надо.

Малёк резко обернулся.

В конце зала стояла женщина с ребенком на руках.

– Прошу, – сказала она мягким голосом.

Малёк ударился о стол, и керамические руки опрокинулись и покатились, но остались целы. Руки же самого мальчика отчаянно заметались, и он увидел, что женщина следила за ними взглядом, но не понимала, что он говорит. Она открыла рот, желая задать вопрос, но тот застыл у нее на губах. Она заметила перепонки между его пальцами, и Малёк прочел изумление на ее лице, когда она покрепче прижала к себе ребенка.

Мальчик ринулся по внешнему проходу, взметнув пыль с цветов. Женщина окликнула его, выступив из тени, но Малёк, не обращая на нее внимания, выскочил на приглушенный серый свет. Сбежал по холму, скрылся в чаще. Он мчался без остановок, как ему показалось, очень долго, пока ноги и грудь не стали гореть, а подошвы ног не исцарапались и не закровоточили. Он бежал, пока не достиг наконец промежутка между деревьями, где снова увидел дорогу, и там остановился, задыхаясь, посреди гравийной полосы, которая как раз описывала крутой изгиб.

Согнувшись пополам, подумав, что его может вырвать, он вдруг вспомнил про мешок.

Малёк оставил его на полу в церкви.

Кровь застучала в висках, звук собственного дыхания показался ему таким громким, что он не услышал, как из-за поворота вырулила машина – как затрещали камешки, перемалываясь под колесами, – пока не стало слишком поздно.

Когда стих шум и осела пыль после того, как белый «Плимут» исчез за поворотом и въехал на территорию, Джон Эйвери выступил из-за линии деревьев и перешагнул через канаву. Он встал на дороге босой, в одной только висевшей на нем рубашке Хирама Крабтри. Он держался деревьев, идя вдоль дороги три-четыре мили, это было долго и утомительно, он трижды останавливался передохнуть, у него болела спина и дрожали колени. Однажды он даже уснул, повесив голову к груди, и проснулся со стыдом. Уловив шум машины, спрятался в соснах и оттуда проследил за белым «Плимутом» с жирным констеблем за рулем.

В канаве кто-то лежал и не двигался. Мальчик с крапчатой и потрескавшейся, как дно пересохшей реки, кожей, и странными пигментными пятнами на плечах – их цвета варьировались от серо-каменного до абрикосового с почти переливчатым блеском. Пальцы на руках и ногах были широко расставлены и соединены перепонками. Лицо комковатое, линия челюсти искривлена.

Держа в руке пистолет, Эйвери взял палку и ткнул ею мальчика в ступню. Когда тот не пошевелился, он подошел ближе, чтобы проверить, дышит ли мальчик.

– Джон?

Эйвери поднял глаза.

В десяти футах стояла его жена. В одной руке она держала Грейс, в другой мешок. Она вышла из леса, перешагнула через низкую проволочную изгородь, окаймлявшую чащу. Ее взгляд скользнул по его телу – она увидела обнаженную грудь, окровавленные ноги. И пистолет в руке.

– Джон? – проговорила она снова с дрожью в голосе.

Вокруг было тихо и жарко, и на миг ему показалось, будто сам мир перестал вращаться.

Сквозь белую гущу

Туман впереди, свернувшись по-кошачьи, висел дышащей стеной между берегов.

У Миранды горячо пульсировали плечи. Руки были все ободраны и усеяны волдырями. Она смотрела на туман сквозь завесу влажных волос и думала: что бы ни лежало за ним – это должен быть ее путь. Теперь у нее не было иного выбора; этот край ей его не предлагал. Она вытерла лоб тыльной стороной ладони и ткнула веслом в воду, его рукоятка была липкой от крови.

Плоскодонка скользнула в белую гущу.

Мир впереди и позади разом стерся, и даже неба над головой стало не различить.

Миранда перестала грести, когда почувствовала, что корпус лодки царапает пни на мелководье, хотя ни деревьев, ни берега, ни даже носа своего десятифутового судна она не видела. Миранда тяжело ссутулилась; ее зашитый бок превратился в красную воспаленную пасть. Лодка преодолела еще несколько футов, пока не зацепилась за колышки в воде.

Сколько она так просидела, будто женщина вне времени, перенесшаяся в какое-то вечное место, – Миранда не знала. Туман касался ее кожи. Она вдыхала его – он был прохладный и сырой.

Она взяла весло и измерила им глубину воды – той было едва по лодыжку. Миранда вышла из лодки – судно покачнулось под ней. Вода оказалась теплой. Миранда прошла рядом с кедровыми шишками и зелеными веточками, что прорастали от дубовых пней, украшенных стрекозами и осами, которые разлетались от нее прочь.

Все вокруг стихло.

Она остановилась, чтобы прислушаться. Услышала какое-то движение в воде, но оно было далеко.

Вскоре илистое дно под ее ногами превратилось в берег из жижи, и она утопала на каждом шагу, пока наконец не вытащила левую ногу из грязи без кроссовки. Миранда покачнулась, сохраняя равновесие, когда наклонилась за обувью.

Туман впереди раздвинулся, и она увидела деревья, а перед ними – широкий илистый берег.

На руке, куда ее кусала змея, стала зудеть кожа, старый белый шрам начало жечь.

На возвышении из красной глины у кромки деревьев стоял, сурово глядя на нее, белый журавль, которого она видела в Гнезде, а потом в бухте у Воскресного дома. Нижняя часть туловища еще была покрыта черной болотной грязью. Он поднял ногу и сделал медленный, неуверенный шаг, будто вспоминая, как ходить, после чего исчез в деревьях.

Миранда сняла вторую кроссовку, связала их за шнурки и повесила на шею. А потом двинулась вслед за птицей.

Оранжерея

Мальчик лежал в полном беспамятстве среди густых зарослей в оранжерее Эйвери. Тейя намочила тряпку под краном, торчащим из кирпичного фундамента, и промыла рваные раны на левой руке и ноге мальчика, где плоть была мелко изрезана при столкновении с машиной. Рука у него распухла в области локтя. Тейя выжала мочалку на покрытые коркой раны в плече мальчика и снова заглянула ему в лицо – его глаза были закрыты под тяжелым неровным лбом и двигались под веками. В медленном, размеренном дыхании мальчика присутствовала странная гипнотическая красота, губы были слегка приоткрыты. Эйвери стоял рядом с Грейс на руках, револьвер Кука лежал на гравии у его ног. Тейя потянулась за аптечкой, взятой в шкафчике у них в спальне, которая теперь лежала на стопке свежей одежды для мужа.

Генератор в глубине оранжереи закашлялся и запыхтел, свет замерцал под потолком.

– Как его, серьезно? – спросил Эйвери.

– Разве что локоть растянул, – ответила Тейя. – Ему повезло. Бок тут немного припух. Может, ребро сломано. Есть еще раны – не знаю от чего, – и глубокие. Там может быть заражение. – Она полила раны антисептиком из бутылки. Прижала их марлевой салфеткой. Сквозь нее проступила кровь. Тейя приложила новую.

Эйвери тем временем положил ребенка на покрывало и переоделся в футболку и джинсы. Натянув ботинки, сказал:

– Нам нужно выбираться отсюда, как только сможем собраться…

– Расскажи мне, где был, – ответила Тейя сурово, сидя над мальчиком.

– С ребенком… – проговорил Эйвери.

– Ты исчез вчера ночью, – сказала она, отрывая марлю зубами. – Я перепугалась. До того, что думала, ты умер, а теперь ты говоришь…

Он подошел к ней и опустился рядом на колени. Коснулся ее плеча.

– У нас еще будет время, – сказал он, – на объяснения…

Но она отстранилась от него и наложила последнюю повязку на ногу мальчика.

Эйвери встал и отошел к двери оранжереи, где сорвал полоску изоленты с затемненного стекла и выглянул на констебльский «Плимут», припаркованный наискось под дубами. Поднял Грейс, тихонько напевая мелодию то ли колыбельной, то ли гимна, чьи слова давно позабыл.

Край бездны

Билли Коттон сидел в кровати, вырванный из глубокого, лишенного сновидений сна.

– БАХХХ…

Мужской голос, хриплый и полный боли. Доносился снизу.

Коттон поморщился. Ощущение было такое, будто кто-то колол дрова прямо у него над головой. Он лежал в брюках и туфлях, простынь под ним была грязной от листьев и крови. Рана в икре отчаянно пульсировала. На груди – затянулась коркой. Вдобавок к этому ныли бедра и пах, пораженный болезнью.

– БАХХЛИИ…

Пастор скатился с кровати и, как был, без рубашки, выбрался из спальни. Дохромав до лестницы, оперся одной рукой о стойку перил, чтобы устоять на ногах, и всмотрелся вниз, на ужасную картину, развернувшуюся в прихожей.

У подножия лестницы стоял, привалившись к стене, Чарли Риддл. Побитый, судя по виду, на волоске от того, чтобы расстаться со своей жалкой жизнью. Струйка красной слюны, стекая с подбородка, капала на звезду, висевшую на его дряблой груди. Он снова закричал, не замечая Коттона и глядя себе под ноги.

Пастор неуклюже спустился по лестнице, вдоль его торса болтались красные подтяжки.

Риддл умолк и поднял огромную голову, единственный глаз пурпурным комом закатился вверх.

– Я их задел, – пробормотал он сквозь кровавую ухмылку. – Задел их, Билли.

– Что ты… – отозвался Коттон.

– Сегодня… они сказали, придут… и убьют нас всех, Билли, они…

– Они не успеют, Чарли, – сказал Коттон. Он прошагал мимо констебля и вышел на крыльцо. Риддл за его спиной издал еще несколько звуков, а потом затих, повесив голову на еще колышущуюся грудь. Коттон увидел «Плимут», припаркованный в тридцати-сорока ярдах, водительская дверца была нараспашку.

Перешагнув через гнилые доски, он уселся на широких провисших ступенях. Боль пронзила его насквозь, будто он насадил себя на кол. Он снял туфлю. Золотистый носок был порван – из дыры торчал палец. Он грустно улыбнулся, глядя на то, каким стал убогим. Поднял камень, лежавший на траве, рассмотрел его и бросил в сторону. Несколько дней назад он видел в траве зеленую стеклянную бутылку из-под содовой, затянутую изнутри паутиной, а теперь нашел ее и разбил об осыпающийся кирпичный фундамент дома; из горлышка, которое осталось у него в руке, вывалился бурый паучок. Паук упал в траву, достававшую Коттону до лодыжек. Он пробежал по бутылочному осколку и навсегда скрылся в лесу. Коттон отбросил горлышко, поднял осколок и сунул поглубже в носок своей туфли. Затем надел ее на ногу и зашнуровал. Внезапная новая боль вспыхнула ярко и отчетливо, перетягивая все внимание на себя.

На западе раздался раскат грома, но, когда содрогнулась земля, Билли Коттон понял, что это был вовсе не гром.

Это вздымалась сама земля.

Толчки и затмение

Пара садовых ножниц слетела со стены в оранжерее, когда начались первые толчки. С потолка упало оконное стекло и разбилось, приземлившись среди растений. Флуоресцентные лампы замерцали и погасли. Потом снова вспыхнули. Тейя прижала к себе Грейс, обхватив рукой головку. Через некоторое время все стихло. Только снаружи непоколебимо гудел генератор.

Эйвери сидел спиной к своему рабочему столу, под который они положили мальчика. У того вздымалась и опускалась грудь, и воздух выходил из нее с тихим высоким свистом. Его мешок лежал открытый у ног Эйвери. Карлик вертел в руках окровавленное мачете, которое в нем нашел.

Тейя тоже смотрела на оружие.

– Кто он, Джон? Что он такое?

Эйвери сунул мачете обратно в мешок и взглянул на мальчика, вспомнив ночь, когда умерла Лена Коттон. Вспомнил, как его взгляд упал на то, что лежало под красной от крови наволочкой в миске старой ведьмы, когда та проскользнула мимо него. Как оттуда высунулась серая ножка. С перепонками между пальцев. Вялая, безжизненная.

Случился новый толчок, сильнее прежнего, и с кирпичного фундамента слетела пыль, а глиняный горшок упал со стола и раскололся об пол.

Эйвери подошел к двери из оранжереи и открыл ее.

– Не надо…

– Все нормально, – сказал он и вышел под сень дубов.

Вокруг падал причудливый свет. Тени деревьев, пасторского дома и «Плимута» наклонялись под прямым углом, но для этого времени суток было слишком темно.

Все приобрело приглушенный, отфильтрованный вид, будто лучи солнца проступали сквозь стакан с грязной водой. На гравийную дорожку и траву, где он стоял, ветви отбрасывали размытые полумесяцы теней. Серые облака обступали солнце, окутывая все, что бы за ними ни происходило, завесой тайны.

Сердце Эйвери пронизал страх, когда цикады из лесов вокруг раньше положенного затянули свою вечернюю хоровую песню.

Билли Коттон стоял на дворе перед Воскресным домом и смотрел на небо с таким видом, будто только он один был способен прочитать написанное на нем послание. Он водил руками вверх-вниз вдоль своих красных подтяжек, не обращая никакого внимания на Эйвери. А спустя минуту захромал обратно в дом.

Грянул третий толчок. С дубов попадали мертвые ветки, весь мир содрогнулся, точно огромный стальной корабль, запустивший двигатели.

Войдя в оранжерею, он увидел Тейю, сидящую с Грейс на коленях.

– Может, конец света начался, – проговорил он и попытался улыбнуться.

Тейя с ужасом посмотрела на стекло над головой.

Так они и сидели, тихонько, опасаясь, что уже слишком поздно что-либо предпринимать, что некий страшный механизм внутри самой земли пришел в действие, завращав колесиками и шестеренками, и им осталась лишь роль немых участников постановки на неуклонно меняющейся сцене.

Скала, дерево и чудовище

Небо потускнело, сгущаясь к вечеру, хотя Миранда, почти в беспамятстве от изнеможения, пока этого не замечала. Когда раздался первый толчок, она только успела выбраться из грязи. Она привалилась к дереву и подождала, пока утихнет. Затем вытерла ноги о листья, надела кроссовки и двинулась дальше, все еще видя журавля впереди – пусть он и норовил все время скрыться, взмахнуть крыльями с черными кончиками и улететь, чтобы потом приземлиться где-нибудь подальше.

Так, чертя размеренную, изящную линию сквозь деревья, птица достигла пальмовой рощи, где устроилась у гнилого бревна и воткнула в землю клюв, чтобы поискать там личинок.

Земля снова содрогнулась.

Миранда вспомнила это место: подлесок из густого шиповника, большие длинные шипы среди них. Она замерла, прислушиваясь – к чему, она сама не знала. К собственному голосу, себя одиннадцатилетней, когда она выкрикивала имя отца, лишь чтобы услышать, как оно возвращается безответным эхом?

Журавль непринужденно пробирался между пальмами. Она следовала за ним, сначала через лабиринт, где ее резали и царапали пальмовые листья, затем на четвереньках через сам подлесок, до боли в ладонях и мозолей от гребли.

Впереди ее ждал знакомый тоннель, все такой же нетронутый, хотя и заросший. Новые шипастые лозы упорно цеплялись и расставляли свои силки. В конце тоннеля слабо горел оранжевый свет.

Журавль пригнулся и прошел через тоннель, будто знал каждую щелочку в броне этого леса.

Миранда, пропитанная кровью и потом, проползла следом.

Когда она вышла из тоннеля, то увидела фонарик Хирама – он лежал на том же месте, где она уронила его десять лет назад. И до сих пор горел – луч был довольно сильный. Будто и не прошло столько времени. Она взяла его и стряхнула букашек с пластикового корпуса.

Посветив перед собой, Миранда двинулась в причудливый лес из деревьев-зубочисток, где застыла черная гуща, мимо идеально сохранившейся мертвой совы, увязшей в жиже, по бревенчатому мосту в широкую бесплодную пустошь, чьи границы отмечали кипарисы, давно сбросившие свои иголки, обнажив жалкие серые стволы и ветви.

«Я помню», – подумала она.

Странные тростники по краям застойных черных омутов, с блеклыми стеблями. Загадочные бурые грибы и желтые звездчатые цветки.

И в центре всего, в обрамлении тумана, – скала. Вдвое больше Искриной лачуги и в форме, как теперь видела Миранда, наковальни, наполовину скрытой в воде загибающимся кверху рогом. Наверху этого рога – дерево, словно опрокидывающийся кошмарный дымоход. Его протяжные ветви чудились размахивающими руками. Корни выдавались за пределы рога и свисали, точно влажные спутанные волосы утопленницы.

Под скалой стоял журавль. Он повернул свою вытянутую голову, будто перископ, к ней и, казалось, посмотрел на нее с некоторым удовлетворением, что, мол, наконец привел ее к этому моменту. И тогда расправил крылья, взлетел и исчез среди деревьев. Миранда посветила в темноту, где стоял журавль, и ожидаемо заметила медный блеск – гильзу от дробовика, которая валялась там на земле. Поводив лучом, увидела и заросли тростника, где нашла в ту ночь Малька, окровавленного, тяжело дышащего, у подножия высокого, как колесо трактора, холмика, теперь заросшего мхом и ежевикой, затянутого лозами, присыпанного мертвыми листьями, гниющей древесиной и костьми мелких зверей – здесь был и череп енота, и нога оленя. Яма по центру холма осталась – темная, глубокая. И тьма в ней была чернильной жижей, такой же вязкой, что и во рву и в ручьях, которые венами простирались от центра этого места. Поверхность ее блестела, будто подсвеченная звездами.

Туда что-то упало.

Миранда направила луч фонаря вверх, увидела то, что висело на покосившемся дереве, и вскрикнула.

Привязанное к длинной раскидистой ветви, с плетьми вокруг лодыжек, тяжелых от грязи джинсах и рубашке, на дереве висело тело ее отца, Хирама Крабтри. Он был в той же рубашке, которую носил, когда она видела его в последний раз; пуговица на левом кармане, как всегда, была расстегнута, чтобы было удобнее надевать и снимать очки, в которых он читал. В животе зияла рваная рана, на шее – перевернутая улыбка разреза. Кровь капала в воду.

Миранда двинулась к насыпи, но остановилась, когда ее кроссовка хрустнула на чем-то упругом. Она подняла кроссовку. На земле, наполовину вдавленное в ее след, лежало что-то белое и круглое. Сначала оно напомнило Миранде кабанью челюсть. Она вытащила предмет и посветила на него фонариком.

Коготь. Размером с целый карманный нож Хирама.

Где-то в темноте раздалась высокая трель. За ней последовало низкое влажное щелканье.

Миранда направила луч на отдаленные деревья, но ничего не увидела.

Она снова высветила лозу, на которой висел труп ее отца. Пошарила у себя в кармане, ища отцовский нож, но того там не оказалось. Вместо этого ее пальцы сомкнулись вокруг той же гильзы, которую она только что видела в грязи. Еще один призрачный предмет. Сунутый в правый задний карман прошлой длинной ночью и впоследствии забытый в хаосе. Теперь ярко-красная гильза лежала у нее на ладони и до сих пор пахла кордитом, будто ею только что стреляли.

«В ту ночь было две гильзы», – подумала Миранда. Но старая ведьма извлекла только одну. Вторая, которую Искра вчера поставила на стол, может быть, оставалась в стволе еще долго после того, как старуха выпустила ее заряд Хираму в спину. Теперь Миранда припоминала, как чувствовала на себе чей-то взгляд, некое сверхъестественное дежавю, и теперь гадала: может быть, старая ведьма еще жива и смотрит на нее из тени скалы?

Миранда на миг пошатнулась, не в силах всего этого вынести. У нее закружилась голова. Она закрыла глаза, прикусила внутреннюю сторону губы. Почувствовала вкус крови. Сглотнула. Вдохнула, выдохнула. Открыла глаза.

Над ней нависала скала.

Она сунула гильзу в карман и подошла, не сводя глаз с отцовского трупа.

Поверхность скалы была сырой и источала дурной запах. Из нее торчали корни – толстые, гладкие и скользкие, они были совсем не похожи на те, что Миранда когда-либо видела в низинах. Она обхватила один рукой. Корень оказался теплым и запульсировал от ее прикосновения. Она отдернула руку, после чего собралась с духом и дотронулась еще раз, на этот раз сжав его пальцами. Дерево набухло, голову Миранды наполнил низкий гул, по всей руке пробежала легкая дрожь, и вдруг боль в мышцах стала отступать. Даже жжение в боку сменялось прохладой. Она убрала руку. Волдырей на ней не осталось.

С глухо стучащим о грудину сердцем, она бросила фонарик на землю, поставила ногу в узкое углубление, ухватилась обеими руками за ветки и стала взбираться. И так, ища, куда поставить ногу, подтягивалась выше и выше.

Темные серые облака над головой поднимались по спирали к солнцу.

Неистовствуя на самом верху, когда все уступы, казалось, стали исчезать…

«Папочка, ой, папочка, я уже здесь, я тебя нашла».

…Она сделала последний рывок к вершине.

Мгновения спустя она села на уступ из черного камня, не чувствуя никакого жжения в груди, несмотря даже на тяжесть и хрипы в легких. Дерево возвышалось над ней, труп Хирама висел всего в десятке ярдов. Она подползла так близко к краю, насколько смела, и, вытянув руку, почти достала до отца – не хватало считаных дюймов. Обрела равновесие, встав на низкую ветку, и посмотрела вниз на широкий черный колодец. Достала из кармана гильзу и, немного помедлив, бросила ее в яму. Та ударилась о поверхность, задержалась на миг, а потом ушла ко дну. Лоза, оплетавшая лодыжки Хирама, обвивала также ствол и опускалась к скале; по ней щетинились странные мелкие волоски.

Миранда прикинула вес ветки, угол. Собственную силу по отношению к великому желанию ее… сердца.

Она вспомнила Малька на поляне под дубом. Оленье сердце в липких от крови руках мальчика.

«Да, это олень, тогда на дереве висел не Хирам и сейчас это не он, это обман, тебе нужен мальчик, а не Хирам. Мальчик…»

Она тряхнула головой, будто пытаясь прояснить мысли. Отошла от края скалы.

– Это ложь, – проговорила Миранда едва слышно.

Вокруг – тишина, если не считать скрипа ветвей под весом трупа.

Миранда стиснула кулаки.

– Где мой брат? – сказала она, злобно глядя на дерево.

Из чащи налетел внезапный сильный ветер. Задул по поляне и поднялся по скале, прижал Мирандину рубашку к телу и взъерошил волосы.

Грянул гром. Помрачнело небо.

Лозы, на которых висел Хирам Крабтри, размотались, будто соскользнувший узел, и его тело упало в темный колодец внизу. Миранда проследила за тем, как оно скрылось из виду, после чего с криком упала на колени и принялась бить по толстым корням и срывать с них кору.

Камень под ней затрясся.

Из облаков выстрелила молния.

– Я тебя из земли вытащу! – прокричала она.

Корень вырвался из скалы, взметнув алые брызги, и ударил ее, будто огромное щупальце.

Миранда подалась вперед – и падала достаточно долго, чтобы успеть сделать вдох, прежде чем ее объяла вода. Ее словно проткнуло тысячей жестких маслянистых шипов. Она вцепилась в грязь, нащупала склизкие останки недавно умерших существ. Холодная жидкость лилась ей в уши. С громким воплем она подтянулась над краем холмика и перекатилась на ломкий тростник, который рос под ним. Улеглась среди поганок, хрипло дыша, немея всем телом.

Земля содрогалась. Что-то крупное билось в ее недрах.

Миранда не могла пошевелиться.

Она закрыла глаза, когда нечто чудовищное, невозможное прорвалось сквозь поверхность черной жижи и поднялось над ней.

При этом оно издавало нетерпеливое то ли щелканье, то ли кудахтанье.

«Пусть последняя твоя мысль будет о мальчике».

Сзади с высоты донесся внезапный шум, похожий на треск сухих костей. Нечто исполинское промелькнуло мимо, и Миранда услышала хруст, будто гигантский ботинок раздавил огромного жука. Что бы ни явилось из-под холма, оно вырвалось на свободу и взметнулось высоко в воздух.

Миранда услышала его крик.

Открыла глаза и увидела само дерево – оно изогнулось назад и вытянулось, будто живое.

Ее разум воспринимал его смутно – это невозможно высокое существо, выше деревьев, окружавших болотце. Его темная извивающаяся колонна, однако, несколько напоминала формой человека, обладала туловищем, которое блестело зелеными и синими оттенками, будто переливающийся панцирь рогатого жука. Ребра у него были толстые и крепкие, а руки – точно когтистые голые ветви. Голова – длинная, в форме семени, глаза – как два дупла, где сиял яростный белый свет. Колючую макушку венчала крона из узловатых корней и кольев – головной убор королевы.

«Лешачиха», – поняла Миранда.

В одной из огромных рук она держала чудовище, которое должно было убить Миранду.

У чудовища было вытянутое белое туловище; мерзкий хвост изгибался грозным вопросительным знаком, на его кончике сочилось ядом жало. Под молочно-белым брюшком бешено работала сотня ног, каждая с крючковатым кошачьим когтем на конце, очень похожим на тот, что Миранда нашла в грязи. Из круглой плоской головы выпирали тонкие глазные стебли. Узкий разрез пасти широко раскрылся, когда существо закричало, явив ряды острых, как у акулы, зубов. Две гигантские клешни неуверенно раскрылись и сомкнулись – дерево сжалось, и создание разломилось пополам, взметнув кровавые брызги, хлынувшие Миранде в лицо. Каждую из половинок отбросило в болото.

Корни сплетались в две огромные ноги, каждая из которых отрывалась от скалы, раскалывая ее, будто скорлупу. Существо-дерево, чудовище, демон – протянуло к ней свою ужасную руку. В небе над ними висели, будто скопища осиных гнезд, облака, а земля разверзлась с ужасным звуком разрыва, и чудовище сомкнуло пальцы вокруг Миранды Крабтри, подняло ее и перекатило на мшистой ладони, чтобы поднести к своим ярким, сверкающим глазам…

«Пчелы, у нее вместо глаз пчелы, миллионы».

…А потом что-то промелькнуло, бесшумная грозовая туча, и ее сознание заволокло пеленой.

Она перенеслась.

Катаклизм

Это распространялось по всему округу Нэш, будто шло по проложенному под землей кабелю.

От первых толчков в то утро со шкафов попадали банки, а из окон, будто расшатанные зубы в гнилых деснах, повылетали стекла.

В городке Майлан сорвало с проводов светофор, а таверна у Шифти потеряла шесть бутылок хорошего виски, разбившихся об пол.

В Пинк-Мотеле треснуло панорамное окно в пустой комнате, давно покинутой женщинами, которые там жили.

Когда Миранда Крабтри оставила этот край и перенеслась в другой, грянула уже вторая волна.

По всем низинам деревья выпирали из бугрящейся под ними земли.

Небо рассекали гром и молнии.

Падали жирные капли дождя.

Набережные по всему округу соскальзывали под мосты.

Люди торчали у окон и выглядывали на улицу. Некоторые стояли на крыльце и сплевывали табак на землю, прислушиваясь к реву воды, стекающей по жестяным крышам, который, быть может, напоминал им бурю десятилетней давности, думая о времени и о том, как оно проходит, минуя день за днем.

Двадцатью милями выше по течению, сразу за границей штата Техас, недалеко от лодочного пандуса, где лежали трое негодяев, пронзенных стрелами, кусок земли отвалился от шестидесятифутовой плотины, по другую сторону которой находилось озеро Уитмен, имевшее более двадцати тысяч акров водной поверхности.

Когда последний толчок прошел, дождь усилился, и появившаяся в плотине трещина раскрылась шире.

Миранда на дереве

Сначала – пустота.

Удушающая.

Безграничная.

Чувства возвращаются одно за другим: запекшийся смрад грязи, которую давно не тревожили в ее ложе. Искорки света, превращающиеся в звезды. Шелест ветра в верхушках деревьев. Дуновение, касающееся кожи. Вкус крови. Миранда карабкается из воды на плавучий причал, а река бежит мимо, черная, вязкая, не отражающая света. За спиной у нее – магазин. На верхнем этаже – тепло расплывающийся свет. Ночь, странно тихая, за пределами границ причала. У самой Миранды – скользкая кожа, промокшая одежда.

Сверху – звук. Слабый и четкий «клац».

Белый журавль стоит на конце причала, его ноги и брюшко черные от грязи.

Клац. Клац. КЛАЦ.

Снизу по течению – шум «Эвинруда» на плоскодонке. Лодка появляется из темноты и вплывает в одинокое пятно света, падающего от магазина. Хирам привязывает лодку и сходит с нее, вынося рыболовецкий мешок. Миранда зовет его, но он ее не слышит. Только перехватывает мешок и опрокидывает его – на причал вываливается мертвый журавль, его шея неестественно скручена, крылья скомканы в кучу. В груди стрела. Его мяса им хватит дня на два-три.

– Ты меня этому научил, – говорит она, вспоминая.

Хирам смотрит на нее, в его глазах печаль. Он отворачивается, чтобы вытащить из птицы стрелу. В звуке, с которым та выходит, сосредоточено все насилие, которое Миранда видела в жизни. Это ее приглашение в мир, лишенный милосердия.

С кухни доносятся еще звуки.

Клац. Клац.

КЛАЦ.

Хирам исчез.

Миранда взбирается по металлической лестнице.

Кора режет морковь перед раковиной на кухне. Маленькая худощавая женщина, на спину между плеч спадают черные кудри. Руки в платье без рукавов бледны и усыпаны веснушками. Она режет ножом, тот стучит по доске, напоминая тиканье часов.

Прямо перед Мирандой в москитную сетку бьются июньские жуки.

Она не заходит, пока что только наблюдает за женщиной на кухне.

Лезвие проходит сквозь морковь, впиваясь в дерево. Морковь скатывается на пол, только теперь Миранда видит: это не морковь, а красная гильза дробовика.

Кора улыбается через плечо. У нее милое, нежное лицо.

Клац. Клац…

Дальше по коридору другой звук – мягкая музыка из «Виктролы» и женское пение. Звук разливается по кухне.

Миранда рывком открывает сетчатую дверь и бросается внутрь.

В мягком сумеречном сиянии на ветру шелестят занавески гостиной. Хирам танцует с женщиной в платье в синий цветочек, платье отчего-то кажется знакомым.

Миранда вспоминает фотографию. Отцовский армейский альбом. Кору на наложенном кадре.

Нож на кухне: клац, клац, клац.

Парочка поворачивается, и женщина, тесно жмущаяся щекой к сердцу Хирама, оказывается не Корой Крабтри. Миранда помнит ее с похорон Хирама, когда она стояла в магазине рядом с пастором, держа накрытое блюдо с какой-то запеканкой, от которой Миранду потом вырвало.

С ее отцом танцует Лена Коттон.

Они целуются, отрываются друг от друга, и Хирам выходит из комнаты, заходит в туалет, минуя завороженную Миранду и не видя ее, а Лена поворачивается, стоя босиком на ковре, чтобы выглянуть из окна в ночь. Хирам окликает ее из-за Мирандиной спины, а когда оба оборачиваются, вспыхивает фотоаппарат, запечатлевая первый кадр пленки, которую так и не вынимали после того, как умерла Кора Крабтри. Лица сливаются, кажущийся венчик на фото – не игра света, а блеск светлых волос Лены Коттон.

Миранда отступает на шаг.

Нож клацает на кухне. Клац!

Лена переводит взгляд на Миранду. На мгновение ее глаза вспыхивают золотом, как у того журавля. А потом тускнеют.

– Билли лжет, – говорит она. – В той девочке от него ничего нет. Неужели ты сама не видишь?

Миранда смотрит на отца. Он смеется, настраивая фотоаппарат. Эту улыбку она помнит из детства – такая улыбка, словно облака расступаются и открывают солнце… и да, она ее видит, и эта схожесть вдруг кажется такой отчетливой. Девочка так же улыбалась Мальку возле бани, тепло и легко. Миранда подсознательно, по-детски, сложила руки в фигуру – в слово, означающее «сестра».

Лена отворачивается к окну, туда, где на фоне влажной грозовой тьмы горят похожие на часовых фонари Коры.

– Хирам заплачет, – говорит пасторская жена, у нее такой ровный голос, он совсем лишен эмоций. – Когда увидит, как испортил фотографию твоей матери. А потом скажет мне, что все кончено. Что это просто невозможно. – Она поворачивается боком, и Миранда видит, что она держит одну руку на раздувшемся, полном животе. – Я даже не буду рассказывать ему про ребенка. Иногда это безопаснее – не знать правду. Тебе так не кажется, Миранда?

Музыка уже стихла, игла «Виктролы» зацарапала, застучала.

– Мышка. – Голос у нее за спиной.

Миранда оборачивается.

Женщина, резавшая овощи на кухне, перестала быть Корой. Теперь ее улыбка – уродливая и натянутая, зубы – серые и грязные.

– Мышка, – говорит Искра, и у старой ведьмы кровоточит макушка, каждый удар ножом по дереву каким-то образом вскрывает рану у нее в волосах, оставляя новые и новые порезы. Кровь стекает по ее шее, по рукам, пропитывая платье насквозь, обагряя кожу – старую, обвисшую, всю в прожилках.

Кровь льется по Искриному лицу и капает на линолеум между ее башмаков. Она пересекает кухню, подходя к шкафу, за ней тянутся алые следы. Только шкаф – это не шкаф, а занавеска из устричных раковин, и из-за нее Искра берет банку – зеленое стекло с ведьминого бутылочного дерева – и протягивает ее Миранде. Старухины ноги теперь приросли к кухонному линолеуму, а веснушки на покрытых паутиной вен икрах темнеют до цвета древесной коры, и каждый из десяти пальцев на ногах прорывает обувь и впивается в пол. На коленях распускаются маленькие белые цветочки, вокруг них жужжат пчелы.

Миранда отшатывается от банки, когда женщина-дерево-сущность ставит ее на прилавок.

Речная вода с илом, где, точно рыба, всплывает глаз, чтобы удариться о стеклянную стенку. Радужка – василькового цвета.

Красавчик Чарли.

– У тебя есть другое ДЕЛО, – говорит старуха. Ее голос постепенно становится ниже. – ЕСТЬ ЧТО УВИДЕТЬ. – На щеках прорастают лозы, и на них распускаются листья, будто пальчики у младенца, когда он разжимает ладошку.

– Ты лешачиха, – говорит Миранда.

Сущность склоняет голову.

«Я ЕСТЬ ЗЕМЛЯ, Я ВОЗДУХ, Я ГРАНИЦА ЗЕЛЕНОГО КРАЯ. Я ЗЕМЛЯ. Я ЖИЗНЬ. Я СМЕРТЬ. Я ЕСТЬ».

Лицо лешачихи сплетается по новой, в волосах раскрываются желтые цветы. Она роняет кухонный нож, и земля сотрясается. Сущность широко раскидывает руки, и ее конечности становятся ветвями, которые пробиваются сквозь рифленые панели стен. Пол трескается и раскалывается, когда чудовище растет, заполняя комнату и весь дом. Оно прорастает посреди гостиной, пробивается через рухнувший потолок, и ствол дерева принимает форму – широкую, сильную и старую. Внутри двух дупел, все еще грозных, – свет солнца, а сама комната – как раскаленная добела печь. Свет пульсирует, вьется вдоль ветвей, точно кровь по венам.

– Я тебя не боюсь, – сказала Миранда. – Мальчик мой, а не твой.

Смех, мощный, раскатистый – сотрясает стены. Картины падают с гвоздей.

«ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИЗМЕНИТЬ ЕГО ПУТЬ. ОН ПРЕДНАЗНАЧЕН ДЛЯ МОЕГО ДЕЛА».

– Ты не можешь его забрать.

«МЫШКА, ДУРОЧКА, ЧТО ТЫ ЗА НЕГО ДАШЬ?»

– Что угодно, если нужно. Все отдам.

«ЗАЙМЕШЬ ЕГО МЕСТО?»

Миранда колеблется, затем кивает.

Лешачиха смеется, и теперь стены рушатся, доски отваливаются, будто мясо с костей. Миранда бегом спускается в магазин, где лешачиха проломила пол огромным клубком мха, корней и земли. Она вылетает через сетчатую дверь в ночь, где слышно только цикад, выводящих свои неистовые песни, сидя на деревьях.

– Милое дитя, – произносит старый пастор.

Будто маятник каких-то отвратительных часов, он висит за ноги на ветке эвкалипта над пустой могилой ее отца.

Могила вскрыта, зияет чернотой, а рядом с ней – кучка мокрой красной глины.

Коттон открывает рот, будто собираясь заговорить и запеть, но из него вылетает рой белых пчел – они словно туман, который однажды указал ей путь, когда она спотыкалась в ночи с младенцем, своим братом…

Малёк.

В руках он держит оленье сердце, протягивая его ей, будто подарок.

Вся ее любовь обрушивается на мальчика сплошным потоком, который грубо, уверенно вырезает новые формы и заполняет их, как река – свое русло.

«ВИДИШЬ СВОЙ ПУТЬ?»

– Вижу.

«ПОЙДЕШЬ ПО НЕМУ?»

– Пойду.

Под ночным небом, которое на самом деле вовсе не небо, в месте, которое на самом деле находится нигде и повсюду, она тянется к колчану, сама не зная, висит ли тот у нее на спине, и стрела разве что сама не прыгает ей в руку. В другой руке – «Бэр», лук ее отца. Она вставляет стрелу и направляет наконечник в сердце старого пастора. Выпускает ее – стрела летит и зарывается в цель.

Гудение пчел резко смолкает.

Когда Миранда опускает лук, оказывается, что старик – не пастор.

Перед ней висит ее отец, на его лице – умиротворение.

– На Земле Испанской, – произносит он.

Миранда со слезами вновь вставляет стрелу и натягивает тетиву.

Целится в лозу, которая удерживает его над черным провалом могилы.

Стрела срывается с тетивы с едва слышным шепотом.

Хирам Крабтри бесшумно падает в землю.

Миранда бросает лук с колчаном и подходит к краю, перед ней бездонная тьма, и она, вздохнув, переступает этот край и падает, а потом летит, пока не ударяется о влажную землю. Одна в могиле, без Хирама, вонзает в грязь кулаки, будто личинка, роющая нору, ощущает влажную жижу, затекающую ей в уши, нос, рот, и ее поглощает тьма. Здесь в пустоте – существа. Те же чудовищные стражи, которые готовы были порвать и сожрать ее у подножия скалы, если бы не милость лешачихи. Она не может их видеть, только чувствует, будто великих исполинов, плавающих за пределами света. Они забрали Хирама после того, как старая ведьма вылила из него всю кровь. Существа с черными круглыми глазами и молочно-белыми телами, они вырываются из темноты, над которой он висит, чтобы схватить его своими когтями и утащить в бездну. Миранда, задыхаясь и ощущая в легких грязную жижу, все глубже погружается в пустоту, будто гонясь за сомом в течении Проспера. Наконец ее пальцы смыкаются вокруг какого-то знакомого предмета – она ухватывается за наконечник стрелы и вытягивает его из топи, издавая влажный КЛАЦ…

Из однотонного серого неба хлестал дождь. Заливал остатки Искриной лачуги. Заливал байу. Лес. Болото, где раскололась скошенная скала и разверзлась земля. Одна половина скалы утонула в иле, но дерево, высокое, скрюченное, осталось на месте. Через некоторое время затопило всю поляну, и по холмику у подножия скалы, среди поганок, побежали серые ручейки. Потом с громким всплеском из жижи возникла кисть, за ней предплечье, плечо. Голова с запекшейся в волосах грязью. Подобравшись к краю холмика и перевалившись через него, Миранда упала на рыхлую сырую землю, будто нечто заново родившееся. Прижимая к груди жуткие ребра, позвоночник, треснутый череп, забившийся грязью. Перекатилась на бок, и ее вырвало в черную воду. В руках у нее было то, чего ее сердце так давно желало обрести, – останки отца. Дрожа и намокая под дождем, который смешивался с ее слезами, она крепко прижимала их к себе.

Стрела и крест

Девочка сидела на узком сиденье у окна, подтянув колени к груди, крутя в пальцах наконечник стрелы мальчика. Снаружи деревья в низинах скрывались за серебристой завесой дождя. Она приподняла подол рубашки, провела пальцем по старым шрамам, каждый из которых служил отпечатком какого-то неприятного воспоминания – злобный оскал Мадам, приторный запах мужчины, пучки ее собственных волос, валяющиеся у ног. Сигареты, шипящие о плоть. Смех, холодный и злой. И все прочие ужасы – те, которые не принадлежали ей. Предательства, отчаяние. Потеря – глубокая, бездонная. Жестокий конец. Она нащупала участок кожи, чуть выше пупка. Подумала о мальчике, который истекал кровью, лежа на земле. Умер ли он? Она вдавила наконечник стрелы себе в плоть, увидела, как кровь цветком распустилась под ним. Подождала. Но это не принесло ни освобождения, ни отъединило ее от самой себя – только горячие слезы и жжение в животе.

В коридоре ключ скользнул в замок и повернулся. Дверь спальни открылась, и девочка опустила подол, спрятав наконечник под бедро. Пастор, скрывший теперь шрамы на груди свежей рубашкой, мягко затворил дверь. Сунул ключ себе в карман. Девочка пристально смотрела на него без всякого выражения на лице.

– Что ты видишь? – спросил Коттон.

Девочка не ответила. Она видела многое. Видела змею в человечьем костюме. Дьявола, который был не всемогущ, но жесток. Мужчину, окруженного стенами, которым приходилось отнимать души. Она увидела бритву, голубя и истинную причину того, почему находилась здесь; пастор, его жена и она – были в этом ужасном темном месте втроем.

– Смерть, – наконец сказала она. Голос ее был сердит. В нем не было страха.

Он рассеянно коснулся кармана, где проступали очертания какого-то орудия.

«Бритва, – подумала она. – Но сейчас он этого не сделает. Нет, это случится в другой раз».

Девочка пыталась увидеть собственную смерть. Но это было все равно что вглядываться ночью в черное озеро: идеальная тишина, только и всего. Она снова подумала о мальчике. С ним ничто не могло окончиться, существовало только настоящее. Только покой его общества, довольство в глазах, открытый канал в его мир. Она поняла, что все это останется с ней навсегда.

Пастор подсел к окну рядом с ней, морщась от старых болей, причиненных нагрузками этого утра. Немного крови просочилось сквозь белый лен его свежей рубашки, и он увидел в отражении, что девочка, какое-то время назад, дохнув на стекло, нарисовала на нем стрелку. Она указывала на горизонт, где уже перестал завиваться дым от старухиной лачуги. Он сам подышал на стекло и нарисовал крест.

Девочка задумалась, какой властью этот символ обладал над ним. Ведь это всего лишь фигура на стекле, которая скоро исчезнет и забудется. Или, может быть, это каким-то образом была его жена, растворяющееся за стеклом божество? Или отвратительный сигнальный знак, сияющий, как маяк в бурю, к которому они твердо направлялись, он – привязав себя к штурвалу, а ее к носу? А может, и все сразу.

– «И солнце сокроет свой лик», – проговорил он, глядя на небо. – Откровение Иоанна Богослова.

Она подтянула колени к груди.

– Каждая страница сулит пожар.

Она подумала о старухе, сгоревшей на ступенях лачуги. О мальчике, распростертом на земле. О его сестре, до сих пор бывшей неведомо где. Девочка ощущала ее, словно еще один маячок, но не как мальчика. Однако Миранда жила здесь так давно, что магия этого места, несомненно, коснулась и ее тоже.

Она цеплялась за эту надежду, прижимала ее к груди.

Но помнила и видение старого пастора – то, что увидела лишь мельком в лачуге, похожее на дурное семя, пускающее ядовитые побеги.

Голубь, опасная бритва.

Два стеклянных гроба.

Они оба смотрели в окно. Стрелка, крест и все, что за ними, расплывалось.

Земля все тебе расскажет

Дождь не переставал, вода поднималась в низинах. Среди кипарисов кружились водовороты, всевозможные создания поднимались в воздух, забирались на деревья, на возвышения.

Мощное течение уносило усталую Миранду на ее плоскодонке обратно к Искриному причалу, который медленно исчезал под вздымающейся водой. Несколько бутылок, висевших на ее старом кипарисе, снесло ветром и сбросило в байу. Миранда привязала лодку. Череп, позвоночник и грудная клетка Хирама лежали на днище, на полдюйма в мутной воде; дождь смыл с костей запекшуюся кровь. Миранда взяла их, прежде чем выйти на причал. Череп с позвонками звонко стучали, как деревянные бревна.

В лачуге ей пришлось сперва отогнать стервятников от старухиного тела. Птицы сбились в кучу, расправив крылья под дождем, разметая тонкие серебристые брызги. Несколько принялись клевать наиболее мягкие куски Искриного тела – ее глаза, ее груди, внутреннюю сторону бедер. При виде Миранды они не спеша побрели к краю двора. Один долго не хотел отрываться от несгоревшей плюсны Искриной левой ступни. Миранда раздраженно пнула птицу, и та отлетела прочь. Тогда она осторожно стянула со старухиного тела покрывало из кудзу. Затем положила его на землю и прикрыла им отцовский череп, позвоночник и ребра. Проделав это, взяла Искру за руки, спустила ее по ступенькам крыльца, оттащила за дом.

Оказавшись перед входом в баню, она почти выбилась из сил. Дверь не закрывалась. Замок был сломан, рама расщеплена. Снаружи она видела следы – Коттона, мальчика и девочки, залитые дождевой водой. Вспомнила, как Хирам учил ее идти по следам: «Земля все тебе расскажет».

Вот она и рассказывала.

Миранда взяла останки Хирама и принесла в сарай мальчика.

Немного постояла в проходе, глядя на его разбросанные вещи.

Она должна была быть здесь, спасти его…

«СПИ, ДИТЯ».

Голос лешачихи у нее в голове.

Дождь стучал по крыше, вода стекала по окну.

«Может, только чуточку», – подумала она, изможденная.

И забралась в гамак мальчика, прижимая кости Хирама к груди.

«ДА, СПИ. ОСТАЛЬНОЕ ЕЩЕ УСПЕЕТСЯ. ПОКА ПОСПИ».

Не в силах удержаться, она закрыла глаза.

Благо сны ей не снились.

Риддл у окна

Вцепившись рукой в перила, Чарли Риддл подтянулся от стены прихожей; кости ноги и спины заскрежетали друг о дружку, будто камни. Он полагал, что к этому времени будет уже мертв. Что, закрыв глаза, ускользнет прочь, но этого почему-то не случилось. Он, пошатываясь, пересек коридор и вошел в открытую дверь гостиной, где стояла накрытая старыми простынями мебель. Он добрался до пыльного буфета, откуда достал полупустую бутылку «Уайлд Тёки». Выглянул через окно во двор: дорожка за ним была вся в лужах, а с дубов, магнолий и гортензий капала вода. Свет во второй половине дня был такой же, как при сумерках, словно с небом творилось что-то странное. Между оранжереей карлика и рядом полуразвалившихся «домов-ружей» констебль увидел в траве свой «Плимут». Бедняга Роберт Алвин, чей труп Риддл запихнул в багажник после перестрелки, наверняка уже расплавился, как устрица на жаре.

Риддл рассмеялся.

Ребра тотчас пронзила боль. Левая нога ощущалась как мешок с битым стеклом. Правое колено трещало при каждом шаге. Ребра ушиблены, правая скула треснула и распухла, нос расколот у переносицы. А после того, как один мерзавец стукнул его трубой, змей у него штанах мог бы теперь плеваться кровью, если оставался вообще на что-то способен.

Он хрюкнул и сделал глоток виски.

«Долбаные дикари, – подумал он. – Долбаные уродские дикари». Он хотя бы отправил одного в ад, прежде чем последние двое его достали. Достали ботинками со стальными носками, длинными цепями и медными кастетами. Он отпил. – Ну их всех на хер. Пусть придут и убьют тут всех, кого я сам, мать их, не убью первым».

«Сучку Крабтри».

«Траханого карлика».

В этот момент шлюшка Эйвери торопливо вышла из оранжереи.

Риддл проследил за ней слезящимся глазом. Потом вытер его и снова отпил виски.

Она прошла к «Плимуту» – переднее левое крыло и капот были помяты, зад провис над осью, – наклонилась к разбитому окну и достала ключи. Сунула себе в карман, вернулась к оранжерее.

– Что это вы там задумали? – пробормотал Риддл распухшими губами.

Следя за оранжереей, он сделал еще один длинный, жадный глоток из бутылки. Вспомнил вираж, глухой удар по бамперу. Кровь в глазу, дерево впереди. А потом он вывернул руль.

Сверху донеслось журчание льющейся воды, бегущей по трубам в стенах старого дома.

Он отпил еще.

Коттон принимает ванну

Пастор скривился от боли на краю чугунной ванны. В нее набиралась вода, он проверил ее пальцами. Девочка тихо сидела на плетеном кресле под окном возле ванны, едва доставая босыми ногами до клетчатой плитки.

Коттон выключил воду и принялся медленно расстегивать пуговицы на рубашке. Сложил ткань, прикрывавшую его грудь, будто кусок рыбьей кожи. Грудь у него была широкая и волосатая, мягкую плоть живота пересекали белые шрамы. А над ними – свежие раны, повторяющие очертания извилистой реки и байу.

Девочка сдвинулась к краешку стула и с удивлением уставилась на его живот.

– Вы сами это себе сделали? – спросила она.

– Боль, – ответил он, – долго была мне богом.

Капля воды громко упала из крана в повисшем молчании.

План

В горячем влажном воздухе оранжереи, сладком от запаха травы Эйвери, Тейя опустилась на колено перед мальчиком. Он очнулся уже некоторое время назад, но не шевелился, а только сжался под столом и дрожал, то и дело бросая испуганные взгляды, как загнанная в угол бездомная кошка. Эйвери раскрыл револьвер и покрутил барабан. Пять пуль, одна камора пустая. Он захлопнул барабан. Снаружи дождь перестал, но капли еще отбивали по стеклам свой ритм.

– Джон, – проговорила Тейя.

Эйвери сунул пистолет Кука себе спереди за джинсы, прикрыв рубашкой.

– Джон, – сказала она снова. Весь гнев пропал из ее голоса, и он звучал жалобно, устало. – Почему бы нам не уехать? Прямо сейчас. Малышка с нами, у меня есть ключи, давай просто уедем. – Она видела, что он смотрел в ее глаза, влажные, умоляющие, и видела, как ему трудно ей отказывать, но он все равно это сделал. Он был непреклонен.

– Мы с Мирандой начали кое-что сегодня утром, – сообщил он. – Мне нужно это закончить.

Тейя уставилась на влажный пол, где между камней пророс крошечный клевер. Она осела под почти невыносимой тяжестью последних нескольких минут. Дочка неподалеку от нее заворочалась на своем покрывале между двумя большими тракторными шинами, где росла трава.

«А теперь, – подумала она, – он попросит меня рассказать все снова, чтобы убедиться, что я не испугаюсь».

Он стоял, а она сидела, и его мрачные глаза были устремлены на нее. Он коснулся ее подбородка, приподнял на себя.

– Расскажи мне, – сказал он. – Каков план?

– Ты заходишь в дом, – начала она.

– Да.

– Я беру Грейс, достаю из спальни чемодан.

– Потом к машине.

– Кладу малышку и чемодан в машину.

– И?

– Потом мальчика.

– И?

– Завожу машину и жду.

– Правильно. И через сколько я приду?

– Быстро, – тихо ответила Тейя.

– Правильно, – сказал он и погладил ее по щеке.

Она отняла его руку от лица, вложила ее в свою.

– Давай просто уедем. Если ты пойдешь в тот дом, случится что-то ужасное, я…

– У нас план, – сказал он спокойно. – Тебе пора.

«Какой ты чертовски спокойный».

– Джон…

– Сейчас, Тейя.

Она увидела это у него в глазах, этот его взгляд – суровый, отстраненный. Взгляд человека, который всю жизнь смотрел на других снизу вверх, тогда как те смотрели на него сверху или мимо него. Взгляд человека, который наконец захотел, чтобы его увидели. Она, в последней мольбе, поцеловала его.

– Тебе нужно идти, – сказал он.

Она вытерла глаза и взяла ребенка. Держа Грейс в одной руке, приоткрыла дверь. Дождь почти прекратился, день был душный. Она оглянулась всего раз, пока пересекала лужайку, и увидела Эйвери. Он скользнул в дверь и обходил оранжерею, чтобы подобраться сзади, незамеченным, к Воскресному дому.

Констебль ведет расследование

Риддл вышел из дома, когда шлюшка Эйвери с ребенком на руках покинула оранжерею. Вышел из передней двери Воскресного дома, спустился по провисшим ступеням. Дождь снова хлынул, крупные капли смочили кровь на его рубашке цвета хаки. Тейя Эйвери вошла в последний «дом-ружье». Риддл двинулся по кривой линии к оранжерее, держа в руке заткнутую бутылку виски. Широкими шагами прошел по дорожке, два раза стукнул по багажнику «Плимута», усмехнулся. Затем вернулся на дорожку к оранжерее – дверь туда была едва приоткрыта.

Он распахнул ее, вступил внутрь.

Тотчас учуял что-то зловонное – похожее на запах давно не мытого тела. Сквозь затемненные стекла пробивался скудный серый свет, в котором вырисовывались очертания высоких растений, которые разводил здесь карлик. В глубине этого мрака, на гравии под широким гончарным столом, констебль увидел некую выползающую фигуру, маленькую и причудливую. И два карих глаза.

Риддл поставил виски на низкий столик рядом с лопатой, граблями и молотком.

Выудил сигарету из пачки в левом нагрудном кармане и спросил распухшими губами:

– Это кто?

Ответа не последовало – только тихое дыхание.

Риддл вставил сигарету в рот. Достал из кармана брюк спичечный коробок из таверны Шифти, открыл, зубами вынул оттуда спичку, потом зажал коробок между большим и указательным пальцами правой руки – иначе не мог, потому что чертова рука перестала слушаться, – и зажег спичку. Проследовал за ее светом в глубь оранжереи, где нашел создание, съежившееся под столом, настоящего участника шоу уродов.

– Да будь я проклят, – проговорил он.

Спичка обожгла ему пальцы, и Риддл, зашипев, бросил ее на землю.

Тут же чиркнул другой, и в ее свете сумел разглядеть шагреневую кожу мальчика. Риддл смотрел пристально, молча, завороженный представшим ему уродством. Но ведь это было еще не все, так ведь? Мальчик отчего-то казался знакомым.

Он взял виски со стола, содержимое плеснулось в бутылке, и резко сел на гравий. Что-то стрельнуло у него в спине. Он отставил бутылку, а когда она наклонилась и пролилась, сказал только:

– Черт.

Он качнул головой, затем выпрямился и вспомнил о сигарете между губами, которую так и не зажег. Проделал всю необходимую рутину, чтобы зажечь третью спичку – последнюю в коробке. Запалил сигарету. Швырнул коробок в мальчика. Левой рукой нашарил пустую бутылку, а когда нашел ее – встал на четвереньки, хрипя и влажно кашляя.

Наконец Риддл поднялся. Взял бутылку сперва за нижнюю часть, затем, не сводя глаз с мальчика, перевернул ее в руке, ухватив за горлышко. И, указав пальцем, произнес:

– Я тебя знаю. Ты мертв. Я видел, как тебя отсюда уносили, когда ты был совсем мал.

Риддл услышал, как что-то влажно барабанит по земле. И поверх устойчивой вони мальчика и едкого духа самих растений почуял еще один запах – мочи.

Констебль вяло моргнул.

– Может, ты и не умер, – сказал он. – Что ж эта ведьма сделала, оставила тебя? – Он вспомнил, что некоторые старожилы, часто бывавшие в Гнезде, говорили о Миранде Крабтри, спустя месяцы и годы после того, как исчез Хирам. Ее воспитывала старая ведьма, учила черным искусствам. – Миранда Крабтри, – проговорил констебль, следя за мальчиком, чьи глаза обратились к Риддлу, едва он услышал это имя.

– О, – сказал Риддл, – понимаю.

Он потянулся к поясу за спиной и, после продолжительного затруднения, сумел отстегнуть наручники. Подвесил их на пальцах одной руки, тогда как во второй держал бутылку. Неловко двинулся вперед и полез под стол. Мальчик стал царапаться по-кошачьи, но огромные руки констебля ухватили его за лодыжку, потом за бедро, и удержали его.

– Ладно, давай, – сказал он. – Иди сюда. Выходи. Выходи, сынок.

Риддл надел один наручник мальчику на запястье, после чего защелкнул второй вокруг металлической трубы, которая была ввинчена в кирпичную стену и оканчивалась где-то в другом месте в виде водопроводного крана.

– Не знаю, как ты сюда попал, но, поверь мне на слово, парень, ты отсюда никуда не уйдешь.

Риддл замахнулся бутылкой виски, и мальчик выставил свободную руку, чтобы закрыться от удара. Бутылка глухо звякнула, но не разбилась. Мальчик, зажмурившись и стиснув зубы от боли и ужаса, поник и прижал руку к телу.

Риддл заметил на гончарном столе пару кованых садовых ножниц. Бросил бутылку и взял их.

– Давай посмотрим на твои карие глазенки, – проговорил он.

Жив

Девочка выжимала воду из губки, чтобы намылить старому пастору спину, осторожно, чтобы не дотронуться до его обнаженной плоти рукой – «никогда больше не трону его, если смогу», – когда что-то твердое и невидимое ударило ее по левой руке. Она отлетела назад, поскользнулась на влажной плитке и упала на спину. Ошеломленная, со жгучей болью в руке, она лежала, уставившись в высокий решетчатый потолок, где между досок выползала черная плесень.

Встревоженный ее падением, старик выскочил из ванны.

«Мальчик. Он жив. Кто-то его обижает, но он жив».

«Он напуган, очень напуган, происходит что-то ужасное…»

Она закрыла глаза, сосредоточившись на боли, разливающейся от ее руки – которая теперь стала рукой мальчика, в темноте сарая… его сарая? Нет, это не сарай, какое-то другое место, сырое и темное, оно недалеко, и там едкий влажный запах.

Пастор нависал над ней, голый, с него капала вода.

Она постаралась убраться дальше в ту темноту, отпрянув от протянутой руки старика.

«Миранда», – подумала она.

Проблема с багажником

Держа Грейс, завернутую у нее на груди, Тейя пересекла лужайку между «домом-ружьем» и «Плимутом». Под мышкой она несла тяжелый чемодан и два толстых стеганых одеяла. Открыв заднюю пассажирскую дверь, она не смотрела на переднее сиденье. Там был ужас – засохшая кровь и ошметки плоти; некогда белый винил покрылся красной коркой. Тейя расстелила одно одеяло на заднем сиденье и положила на него завернутого раздраженного ребенка. Потом взяла другое, сложив пополам, и расстелила на переднем.

Снова хлынул пронизывающий дождь.

Она пошарила в кармане, вставила ключ в багажник и открыла его.

Она ахнула.

Внутри лежал заместитель констебля, превратившийся в багровое месиво.

Тейя почувствовала, как у нее начали дрожать руки, угрожая распространиться по ногам, по позвоночнику, к зубам. Она стиснула зубы и, склонившись над багажником, взяла заместителя за ботинок и попыталась вытащить тело, но ботинок сорвался, и она завалилась на траву, тяжело приземлившись на зад. Отбросила ботинок в сторону. И уже хотела попробовать заново, когда услышала, как что-то разбилось в оранжерее.

Тейя увидела, что дверь распахнулась.

Она прислушалась, но уловила лишь размеренное пыхтение генератора.

Страх скрутил ее изнутри.

Она согнула длинную ногу заместителя, сунула обратно в багажник и захлопнула его. Села за руль, завела мотор и вывела машину на дорожку, припарковала на траве. И, оставив двигатель включенным, вошла в оранжерею.

Готов

Миранда проснулась в гамаке и увидела череп Хирама без челюсти, лежавший у нее на груди. Его глазницы были все в грязи. Ребра лежали вокруг нее, будто пытались утешить. Одежда на ней была сухая и жесткая, волосы спутались. В окно она видела, что снаружи было еще светло, небо заволокли быстро движущиеся облака, пока она спала. Маленький сарай сотрясался от грома.

– Мы приближаемся к концу, – произнес голос.

Миранда вздрогнула и увидела девочку: та сидела, скрестив ноги на полу в ее старой футболке и джинсах. Она читала книгу, которую взяла из кучи на полу и положила себе на колени.

Миранда вылезла из гамака, оставив на нем отцовские останки.

Девочка, не отрывая глаз от книги, перелистнула страницу.

– Я со старым пастором, он называет себя Отцом. Я помогаю ему готовиться. Но мне больше нравится здесь. Здесь хорошо.

Миранда на негнущихся ногах прошла к столу, прислонилась к нему. Кофейная банка с цветными карандашами опрокинулась и откатилась к краю стола, несколько карандашей упало на землю.

– Готовиться к чему? – вымолвила Миранда.

– К его ритуалу, – ответила девочка. – У тебя тоже есть ритуал. Кипяток. Ведьмин палец. – Она закрыла книгу и посмотрела в окно, где по стеклу застучали мелкие капли. – Люблю дождь, – сказала она.

– Я тоже, – сказала Миранда, но девочка продолжала говорить, будто не слышала ее.

– Кипяток, ведьмин палец. Банка, разбитая. Он достался курам.

– Кто достался? – В горле у Миранды совсем пересохло.

– Куры дерутся за него. Он был в банке, потому что его забрал лес и черви, и на этот раз зеленая дама все сберегла, сохранила в земле, как кости твоего папы, а в нужный час вернула старой ведьме. Лес забрал его, а зеленая дама вернула, так же как вернула старому пастору его бритву. Она сказала, что та ему нужна, и знала, что тебе будет нужно то, что в банке, и старая ведьма сохранила его в шкафу, но теперь он достался курам. Он был в банке, а банка разбилась, он достался курам. Банка разбита. Разбитая банка. Кипяток. Ведьмин палец. И кровь. Кровь и слова. Тебе нужно произнести слова…

– Какие слова? – спросила Миранда.

– …произнести слова, просто слова. Посмотри и увидишь. Посмотри и увидишь. Посмотри и увидишь.

– Посмотри и увидишь, – прошептала Миранда.

– Посмотри и увидишь, посмотри и увидишь, посмотри и увидишь! – Ее голос становился все выше, пока она не перешла на плач: – Я в ванной со стариком, а не с мальчиком, и мальчик в беде! Он его обижает, большой мужчина, он его обижает, мальчик боится, зачем вы это делаете, зачем, зачем обижаете его, о, пожалуйста, не делайте этого!

– Где он?

– Не знаю, я не вижу, но ты можешь. Посмотри и увидишь! Банка, вода, палец, кровь! Торопись!

Миранда распахнула дверь и выбежала в дождь к тлеющим обломкам Искриной лачуги. Повторяя про себя все, что сказала девочка: кипяток, ведьмин палец, разбитая банка, кровь.

«Посмотри и увидишь».

Просто протянула руку

Девочка открыла глаза, лежа на полу ванной на втором этаже, в Воскресном доме. Она ушла, разделившись между этим местом и… другим. Островом старой ведьмы. Сараем, где жил мальчик. Развалинами лачуги. Всего на мгновение, пусть оно и показалось вечностью.

Почувствовав головокружение, она уперлась обеими руками в холодную плитку на полу, чтобы его унять.

Пастор протянул руку, чтобы ей помочь, но она оттолкнула ее предплечьем, которое было скрыто рукавом. Попыталась замедлить дыхание.

Старик опустился в ванну, лег в ней и закрыл глаза, словно выжидающе, уверенный, что девочка оправится от своего приступа, чем бы тот ни был, снова возьмет губку и продолжит медленно, как заведенная, водить ею по его коже.

Девичье горло хрипело и зудело, будто она до этого истошно кричала. Так что же она сделала? Девочка толком не знала. Это было вызвано болью мальчика – она совершила резкий скачок через пространство и время. Представила мир огромным прозрачным бриллиантом, в каждой из граней которого отражалось ее же лицо, а потом в коридоре бесконечных зеркал возникло еще два лица – Сестра с мальчиком варились в собственных безумных кошмарах. Девочка просто протянула руку, раздвинув пальцами поверхность бриллианта, будто воду, и увидела…

Она присела на край ванны. Сунула руку в воду, взяла губку, отжала ее. Затем продолжила натирать старику грудь, и вскоре пастор стал напевать свой жуткий гимн.

«Я протянула руку, – подумала она. – Вот что я сделала».

«И Миранда услышала».

Ее сердце на миг замедлилось, дыхание успокоилось.

Эйвери

Эйвери поднялся по ступенькам заднего крыльца, вошел в незапертую дверь на кухню, потом в главную прихожую. Прислушался. Стена была измазана кровью перед входом в гостиную – там Эйвери почти ожидал обнаружить Чарли Риддла, живого или мертвого. Но в комнате никого не оказалось. Он сдержал проклятие, уже представив удовлетворение от того, что вдавливает ствол пистолета констеблю в глаз. Представив, как Джон Эйвери, карлик, в кои-то веки берет верх над констеблем Чарли Риддлом. Еще раз прислушался. Услышал мягкий баритон старого пастора – тот доносился сверху.

Эйвери осторожно двинулся по лестнице, подняв одну руку над головой, чтобы держаться за перила. Дуло тяжелого пистолета холодно прижималось к голому животу под рубашкой. Когда он приблизился к верхней площадке, быстро дыша, то увидел, что дверь хозяйской спальни приоткрыта и из-за нее льется свет лампы. Он слышал тихое довольное бормотание старика.

Эйвери ступил на площадку и прошел мимо полосы света, уверенный, что скрип половицы или колотящееся сердце выдадут его. Но этого не случилось. Он положил руку на ручку двери спальни и помедлил.

Подумал о Куке.

Подумал о том, как Коттон без колебаний залез в ящик из пенопласта, вытащил голову Кука и потом смотрел на обрубок шеи, точно мальчик, заглянувший кукле под платье.

Эйвери вынул из-за ремня пистолет Кука.

Повернул ручку двери и вошел в спальню.

Ритуал

Крыша и пол лачуги рухнули, только две курицы и петух остались кудахтать на земле. Отовсюду исходил паленый запах. Сажа после дождя размокла и теперь напоминала чернила. Миранда пригнулась, чтобы пролезть под упавшей балкой, перешагнула через обломки кухонного стула. Старухина миска, обугленная до черноты. И только чугунная печь в каменном очаге и колонка в раковине на кухне…

«кипяток»

…остались нетронутыми.

Миранда слила дождевую воду из почерневшего эмалированного горшка. Потом наполнила его свежей водой из колонки и поставила на печь. Огляделась в поисках чего-либо сухого, но все дерево было сырым. Она вспомнила о бане, где под жестяной крышей навеса были сложены дрова. Побежала туда, испытывая глухую застарелую боль в боку. Взяла столько сухих дров, сколько могла унести, вместе с горсткой хвороста из ведра, и все это запихнула в чугунную печь, оставшуюся посреди развалин лачуги. Потом отошла к буфету Искры и, порывшись по ящикам, нашла маленький коробок спичек. Внутри их оказалось три штуки.

Чиркнула одной – та сломалась.

Чиркнула другой – не зажглась.

Когда Миранда собиралась попробовать третью, она услышала, как забеспокоились куры.

Она пошла на звук туда, где раньше была кладовая, а теперь осталась только одна стена, все полки обрушились. Пол в этом узком пространстве провалился, а балки торчали, точно кости недоеденной рыбы. Банки полопались и опалились от жара. Вздувшаяся древесина сгорела дочерна. Внизу, в пространстве под лачугой, куры набрасывались друг на дружку, ударяя крыльями. Миранда видела осколки разбитой банки и какой-то длинный отросток на земле, за который они сражались. Она спрыгнула, приземлившись между птицами, и прогнала их – те, суетливо кудахча, убежали в тень. Миранда наклонилась над их трофеем.

Поначалу он казался похожим на земляного червя. Но когда она осторожно подняла его за хвостик, подула, смахнула пылинки и поднесла к тусклому предвечернему свету, то увидела, что это был раздавленный человеческий глаз. Лопнувший, как виноградина, он висел на последних клочьях нерва, которые не удалось съесть птицам.

«Банка, разбитая».

В глазном студне она увидела кусочек радужки – василькового цвета.

Дом содрогнулся. Доски заскрежетали друг о друга.

Она сразу узнала этот глаз. Вспомнила ощущение, когда ее большой палец впился глубоко в глазницу, где было влажно и тепло, вспомнила щелчок и хлюпанье. Вспомнила, как побежала с ним, даже не чувствуя, что он, липкий и мягкий, был у нее в руке, пока не оказалась на воде, где ей уже ничего не грозило. Она бросила его в воду, бурлящую за кормой плоскодонки. Это она помнила. Но сейчас глаз был здесь, снова целый, среди обломков ведьминого шкафа. А вокруг валялись осколки зеленого стекла.

Бутылка была та же, что явилась ей в том видении на дереве.

Она представила, как Искрины старческие пальцы держат ее под поверхностью байу, как просачивается внутрь густой темный ил. Как она затыкает ее, с мутным содержимым, и ставит на высокую полку в кладовой. Сосуд, все еще нуждающийся в последнем довершении – вырванном глазе констебля, которого в один день, неделю или год там не было, а потом раз – и появился, его возвратила река, прежде его забравшая, когда Миранда бросила глаз в ее воды. Теперь Миранда воображала все это и знала, что так оно и было. Она видела, как глаз рос, подвешенный в илистом чреве банки, будто какой-нибудь неземной стебель.

Она сунула глаз с нервным отростком в карман рубашки и выбралась из дыры в полу, хлюпая руками в черной липкой жиже, когда обугленные кости Искриной лачуги стали сотрясаться над ней. Они стонали, будто оживая, будто сам дом пытался подняться на сваях, державших его над склоном.

В яме, оставшейся на месте гостиной, под балками пола, забил крыльями петух – будто предостерегая от чего-то.

Со звоном упала железная кочерга, и распахнулась дверца тяжелой чугунной печи.

Миранда открыла карман, присмотрелась к глазу – тот был похож на сгусток лягушачьей слизи. Как личинка, которую она закопала в землю… вчера? Позавчера?

Она быстро…

«кипяток»

…присела на колени у плиты и чиркнула последней спичкой.

Спичка зажглась. Она положила ее в растопку. Та вспыхнула и притухла.

– Нет, нет, нет, – сказала она и подула на растопку.

Поднялся резкий ветерок, будто чей-то последний вдох прошел сквозь кости дома, и в печи занялось пламя.

Дождь тоже будто бы помогал – он почти прекратился и стучал лишь случайными каплями. Миранда оставила огонь гореть и вернулась к бане, где села перед Искриным трупом. Достала из старухиного передника нож – ухватившись за обугленную рукоять – и дрожащими руками приложила лезвие к указательному пальцу ведьминой правой руки. Скривилась и вонзила нож в почерневшую плоть. Перерезала сустав. Это было почти как рассечь кукурузный початок.

«Кожа, лезвие, кость».

Теперь огонь бушевал, и вода вскипала. Она бросила Искрин палец в воду, после чего сняла марлю со своей руки там, где Искра порезала ее накануне в бане. Но сейчас рана затянулась. Шов на боку тоже держался. Поэтому она сделала новый разрез, проведя лезвием по ладони левой руки. Она уже потеряла столько крови – осталась ли там еще хоть капля?

Она капнула в горшок, вытерла Искрин нож о джинсы и отложила на поверхность очага.

Затем разожгла огонь.

«Кипяток».

«Ведьмин палец».

«Кровь».

«Банка, разбитая» – и слова.

Положив ладонь на глаз констебля у себя в кармане, она открыла рот и хотела заговорить, но запнулась – она понятия не имела, что это должны быть за слова.

Миранда закрыла глаза и перед мысленным взором увидела мальчика – таким, каким его знала, загорающим на берегу или выскакивающим из-за дерева с луком в руке, с лучезарной улыбкой.

Она переместила руку из кармана рубашки к сердцу, и там сложила пальцы в слово, потом еще в одно, и вскоре уже обе руки ее говорили, и слова выходили без единого звука. Она только надеялась, что это были правильные слова, точные, как стрелы, которые они с мальчиком выпускали, когда охотились вместе на просторе зеленых низин и вдоль берегов реки Проспер.

Тейя в беде

Тейя достала из-за пояса джинсов мясницкий нож, который Эйвери оставил на прикроватной тумбочке. Встала в проходе оранжереи, прислушалась, но не услышала ничего, кроме шума генератора. Выставив нож перед собой, тихо двинулась между тракторных шин, где росли растения. В глубине оранжереи мальчик сидел под полкой для горшков, крепко прижав колени к груди. Сначала она думала, он ее боится, но когда он дернулся и встряхнул руками, она увидела наручники: одна рука мальчика была прикована к водопроводной трубе, торчащей из кирпича. Она уловила запах аммиака.

Услышала звук, глухой, как удар пустой бутылки о мягкую землю, а потом упала на четвереньки на гравий с прорастающим клевером и поняла, что гул, который стоял у нее в ушах, издавал не генератор.

Кто-то нависал над ней, пьяно пошатываясь. С садовыми ножницами и пустой бутылкой из-под виски в руках. Нож отлетел в сторону и лежал в тени среди растений. Тейя почувствовала, как ей в бок заехали ботинком, и весь воздух разом вышел из ее легких.

В глазах потемнело. Она перекатилась на спину.

Над ней стоял великан, большой и необъятный, от него несло табаком, виски и чем-то еще, чем-то красным.

В хозяйской ванне

Эйвери медленно прошел через скудно обставленную пасторскую спальню, где стояла лишь кровать с балдахином и прикроватная тумбочка с мраморной столешницей, на которой лежала, будто ленивая безмозглая пасть, стариковская Библия, открытая на Евангелии. Пистолет он держал перед собой, больше не обращая внимания на свои короткие пальцы, неуклюже обхватывающие оружие, предназначенное для рук покрупнее, и что оно неизбежно вырвется из его хватки, если выстрелит.

Толкнув дверь ванной, он увидел пастора сгорбившимся в установленной на львиных лапах ванне. Старик тихонько напевал. Рядом с ним на краю сидела девочка – и мылила старику спину большой желтой губкой. На девочке была чрезмерно большая футболка и джинсы, рукава футболки были закатаны до маленьких белых плеч.

Эйвери стоял с пистолетом в руке и не двигался.

Девочка подняла глаза и увидела его первой. Губка замерла на стариковском плече. Губы поджались, глаза скользнули к пистолету.

Коттон перестал напевать. Склонил ухо к плечу, будто прислушиваясь к биению девичьего сердца. А когда повернул голову, то не выказал никакого удивления, будто увидел подтверждение предательства, которого давно ждал. Заглянул Эйвери в глаза, не обращая внимания на оружие.

– Джон, – произнес он.

В ванной хлюпнула вода.

– Вставай, – приказал Эйвери. – Сейчас же.

С величавым достоинством, старый пастор уперся руками в края ванны и поднялся. Он стоял голый, и с него капала вода. Левая икра у него распухла и покраснела от трех грубых проколов. Грудь усеивали страшные порезы, будто кто-то вырезал на ней карту. Руки и ноги пастора дрожали. Вода под ним мутнела от крови.

– Вылезай. – Эйвери взвел курок револьвера.

Коттон, держась за край ванны, ступил на плитку.

Девочка, прижимая губку к груди, попятилась от ванны.

– Где Риддл?

– В последний раз я видел его внизу, – ответил старик.

– Сейчас его там нет.

– Тогда я не знаю, Джон.

Девочка обошла Коттона. Она сжимала губку так крепко, что вода стекала с нее и капала на пол.

– Все хорошо, – заверил ее Эйвери, сам не отрывая глаз от Билли Коттона. – Я тебя отсюда выведу. Меня зовут Джон. А тебя как?

Слезы заблестели у нее в глазах и полились по щекам, будто из нее самой выжимали воду. Девочка покачала головой.

– Не знаю, – ответила она тоненьким голоском.

– Джон, – сказал Коттон.

– Ничего страшного, милая, можешь пойти со мной и без имени. У меня есть жена, ее зовут Тейя. Красиво звучит, правда?

Девочка кивнула.

– Просто дай мне ручку.

Она вытерла глаза. Покачала головой.

– Я не могу, – сказала она.

Теперь Эйвери заливался потом – он катился крупными градинами.

– Можешь, – сказал он. – Конечно можешь, почему нет?

– Я должна быть здесь. Так нужно. Я сказала, что буду здесь.

– Все хорошо, дитя, – сказал вдруг Коттон. – Можешь идти.

Она повернулась к нему:

– Можно?

– Конечно можно, – ответил старый пастор, не отрывая глаз от Джона Эйвери. – Конечно.

– Видишь? – сказал Эйвери, чувствуя, как пистолет выскальзывает из его потных ладоней. Он перехватил его, удержав в одной руке, а вторую вытер о джинсы и вытянул перед собой. – Ну же, дай мне руку.

Девочка посмотрела на Коттона, будто животное в клетке, и в этот миг Джон Эйвери шагнул вперед и схватил ее. Девочка заверещала и отдернула руку, но Джон Эйвери успел ощутить что-то вроде электростатического разряда. Увидел у себя под ногами длинную траву на лужайке, вдруг проросшую между плиткой в ванной и зашелестевшую, буйно разрастаясь со всех сторон. Он вскрикнул, когда эта трава его поглотила.

Девочка сунула руки себе под футболку и попятилась.

– Простите, – сказала она почти шепотом. – Простите…

Дуло пистолета опустилось к плитке.

Эйвери задыхался, его чувства забились землей и кровью.

Коттон устремился к пистолету.

Девочка закричала.

Посмотри и увидишь

Языки пламени облизывали решетку печи. Вода кипела в горшке. Миранда закончила со словами и, потянувшись в карман рубашки, вынула оттуда глаз констебля. Подняла его над горшком. Заговорила с разрушенной лачугой, с призраками призраков. Заговорила, как понимала.

– Я отправляла дьяволов в ад. Я копала могилы для тел, которые никогда не были похоронены, и не призывала существ, которые выползали прямо из земли. Я приняла яд щитомордника. Я приняла худшее от реки и худшее от людей. Я приняла это все и осталась жива. Покажи мне мальчика. Покажи мне то, что я хочу увидеть.

И бросила глаз в воду.

«Посмотри и увидишь».

Констебль кричит

Риддл сжимал горло Тейи и хотел уже вонзить кончик ножниц ей под челюсть, когда кто-то ткнул ему в пустую глазницу раскаленный добела нож для колки льда. Он закричал и отшатнулся от распростертой Тейи, сорвал с глаза повязку и вместе с ней – завесу тьмы, которая препятствовала его зрению последние девять лет.

Он кричал снова и снова – о, что это были за вопли!

Тейя, тяжело хрипя, привалилась к сараю.

Констебль размахивал руками, будто его обуяло пламя.

– Жжет! Иисусе, как жжет…

Тейя не понимала, что это значило.

Мальчик тоже это видел. Он видел, как у констебля в паху расползалась влага.

Как мужчина распахнул рот и как во все стороны брызгал слюной.

Тейя проползла мимо ссутулившегося и завывающего констебля. Подползла к мешку, который лежал на рабочем столе ее мужа.

Что увидела Миранда

Воздух затрещал, будто подстегнутый кнутом, и Миранда учуяла серу – и увидела тоже. Она висела, как паук, в глазнице Чарли Риддла и видела. Настоящее, прошлое, недавние мгновения и давние воспоминания. Она душила женщину – жену Джона Эйвери, – но лицо у женщины было ее, Миранды. Она ударяла мальчика, своего брата, пустой бутылкой. Била по колену, по икре, по руке. Издевалась, угрожая острыми садовыми ножницами. Он таращил глаза от ужаса. И все это происходило под почерневшими стеклами оранжереи Джона Эйвери, которые разбивались с криком констебля. Она с ужасом наблюдала, как раскрываются все грехи Чарли Риддла. Увидела мужчин и женщин на мотоциклах, с оружием. Кровь и смерть в тусклом пустом здании. Худенькую девушку в плавучем доме, женщину с лицом Миранды, как и у жены Эйвери. Смотрела на себя с подушки, безо всякого выражения, и вдруг ее лицо стало не Мирандиным, а ее матери, Коры Крабтри, искаженным в каком-то ужасном выдуманном исступлении, а потом лицо Коры – «Дейзи, ее зовут Дейзи» – ввалилось внутрь и исчезло. Миранда закричала – почти как Риддл. Она увидела борт его лодки, Чарли Риддл смотрел в темнеющую воду, пока мертвая девушка тонула, уходя ко дну под тяжестью привязанных к ней шлакоблоков. И там, на глубине, она увидела свою мать – та была моложе, чем Миранда когда-либо видела ее на фотографиях, в развевающемся платье, с широко раскрытыми глазами, и вокруг нее были цветы – сорванные кем-то рудбекии, которые выплывали к поверхности.

Уезжайте

Тейя вытащила из мешка мачете и взяла его обеими руками. Замахнулась и с силой обрушила туда, где у констебля шея соединялась с правым плечом. Лезвие удивительно тихо врезалось в плоть. Встретило кость, и ударная волна поднялась от ножа по рукам Тейи. Констебль закричал, больше от изумления, чем от боли, и упал на колени, вцепившись в плечо, будто его туда ужалили. Она вынула мачете обратно – на сей раз с резким шлепком, – отступила назад и подняла над головой. За лезвием тянулась тонкая лента крови. Тогда она ударила снова, на этот раз с таким криком, что мальчик под столом Эйвери суетливо задергал свой наручник. Это был, безусловно, самый безумный момент в ее жизни – когда она в последний раз направила свое лезвие, точно хищный коготь, прямо в голову Чарли Риддлу, и череп констебля раскололся с глухим треском, как орех. Он упал ничком на гравий, в мелкие ростки клевера, выглядывавшие между камней. Тейю, которая все еще сжимала мачете, застрявшее в голове у толстяка, потянуло за ним, пока она не выпустила оружие.

Из Воскресного дома донесся выстрел.

Она услышала его, но на то, чтобы осознать, что это было, потребовалось несколько мгновений.

«Джон».

Имя мужа звоночком раздалось у нее в голове.

Она, спотыкаясь, вышла из оранжереи, стряхнула с себя тьму, грозившую пятном растечься по ее разуму, застлав взор. Пробралась к пасторскому дому через траву, что росла ей по колено. На полпути к крыльцу увидела, как ее муж вышел из-за увитых шиповником колонн. Как он спустился по ступенькам перед ним и встал на краю лужайки. Вид у него был растерянный. Заметив ее, он поднял руку, и на мгновение холодные пальцы, которые еще недавно сжимали ее сердце в оранжерее, расслабились. Но потом Эйвери покачал головой и заговорил – его губы сложились, чтобы произнести одно-единственное слово. При этом у него между губами лопнул кровавый пузырь, но различить это слово все равно было легко:

– Уезжайте.

Сказав это, он рухнул в высокую траву, будто охапка дров.

Тейя подбежала к нему, упала рядом, но не ничком, как Эйвери. «Потому что я не умерла». Она перекатила его на спину, приподняла голову и увидела дыру в джинсовой рубашке чуть ниже груди. Как она сразу этого не заметила? Она что, слепа? Она повторяла его имя снова и снова, сначала тише, потом все громче, но его взгляд уже застыл и остекленел. Его не стало.

Билли Коттон выбрался на крыльцо, нагой, с пистолетом Кука в руке. Уставился на жену Эйвери, рыдающую над трупом карлика. Коттон наблюдал за всем этим, как за драмой, в которой сам принимал участие. На лице его отражалась жалость и печаль. Он двинулся вниз по ступенькам, думая, что мог бы прочитать ей какую-нибудь проповедь. Как-никак она была последней, кто остался из его прихода. Вынесла столько тягот во имя него. Но когда Тейя увидела его с оружием, она отпрянула, будто заставляя себя бросить мужа. Встала на четвереньки и поползла, потом поднялась на ноги и побежала, чтобы в мгновение ока забраться в «Плимут». Коттон представил себе, каким, должно быть, выглядел в ее глазах – голый старик, размахивающий руками, еще и с пистолетом. Неуклюжий, как настоящее чудище.

Колеса машины завращались на траве, взметая землю, и она вырвалась через ворота. Повернула направо, на окружную дорогу и исчезла из виду.

Коттон дошел до оранжереи, где остановился, прислушиваясь к затухающему в пении цикад, сидящих на деревьях, шуму «Плимута». Бензиновый генератор зачихал за оранжереей, запнулся несколько раз и наконец замер. В наступившей тишине Коттон услышал иной звук из оранжереи – всхлипы и металлические лязги.

Почти позабыв о пистолете в руке, Эйвери с любопытством вошел в дверь.

Последний вздох

Ее связь со зрением констебля затухала. Сердце замедлялось в унисон его сердцу. Лицо брата оставалось перед глазами – с вытаращенными глазами, забрызганное кровью. Под столом, в месте, где были тесные стекла и резкий свет. И лес зеленых растений Эйвери. Темнота.

Миранда открыла глаза и увидела перед собой тлеющие останки Искриного дома.

Огонь в печи к тому времени погас.

Ветер пробирался сквозь кости лачуги, раздувал пепел, дым и золу, а Миранда чувствовала, как содрогается дом, и вспоминала сказки, которые рассказывала ей в детстве Искра. Там была ведьма, у которой дом отрастил куриные ножки и бродил по лесу, никогда не останавливаясь дважды в одном и том же месте. Так дом прятал ведьму, говорила Искра. Защищал ее.

Ветер смолк.

Девочка возникла на склоне, будто из воздуха. Она появилась рядом с пнем, где торчал топор.

– Тебе нужно поторопиться, – сказала она.

– Иду, – сказала Миранда.

Ветер встряхнул банки в огородике Малька, развеяв видение.

«Братик, – подумала Миранда, – я иду к тебе».

Мальчик не один

Когда женщина убежала, Малёк собрал всю свою храбрость, чтобы посмотреть на мертвого мужчину, который лежал на камнях в трех футах от него. Подол его рубашки был наполовину расстегнут, и оттуда вывалилось брюхо, из-за чего мужчина казался мальчику огромной забитой свиньей. Так эта женщина, с лезвием Птицы-Отца, с ним и обошлась – как с существом, которое найдет лучшее применение на другой стороне бытия. Малёк чувствовал какой-то неприятный запах – и это была не его рыбная вонь с примесью мочи и страха.

Умирая, толстяк наложил себе в штаны.

Малёк потянул за наручник, который прижимал его к стене. Кожа вокруг запястья уже была ободрана там, где ее касался металл. Свободной рукой он не мог дотянуться ни до чего, что помогло бы ему освободиться. Рука и нога болели там, где толстяк ударил его бутылкой. Плечо горело. Каждый вдох сопровождался болью.

Он услышал голоса снаружи. Где-то кричала женщина.

И еще шумел двигатель – громче, чем до этого, когда он мерно работал сразу за стеной, к которой был прикован мальчик.

Он закрыл глаза, откинулся и постарался не думать о собственной глупости. Ведь он ушел без Сестры. И гадал теперь, где его подруга – в безопасности она или погибла? И если погибла, то значит ли это, что и он тоже умрет?

Низкий гул прекратился.

Лампы в формочках для пирога замерцали.

Вся оранжерея погрузилась в темноту.

Мальчик быстро дернул за наручник, в последний раз попытавшись освободиться, но сталь лишь сильнее врезалась ему в запястье.

Единственный луч света прорезал темноту.

– Кто здесь? – произнес голос.

Голос, от которого у мальчика почти замерло от ужаса сердце.

Он различил среди растений силуэт голого мужчины. Он видел его только ниже пояса – вид ему преграждала столешница.

– Чарли? – позвал мужчина. Он сел рядом с трупом, положил ладонь на рукоять мачете, всаженного толстяку в череп. В другой руке у мужчины – пистолет. Малёк знал про пистолеты. Сестра наказала ему никогда не трогать дробовик, который Баба держала в шкафу. Мальчик постарался вжаться в стену, насколько мог, чтобы его не было видно, но цепь наручника звякнула о трубу.

Голый мужчина присел и пригнул голову, чтобы заглянуть под стол.

Глаза Птицы-Отца зияли черными пропастями. Он сел на камни, крякнул от боли. Какое-то время разглядывал мальчика. Он потянулся и схватил мачете, торчащее из черепа толстяка. Вытащил его – при этом раздался влажный звук, похожий на треск спелой дыни.

Мальчик услышал шорох гравия, и в длинном луче света возникла девочка, ее фигурка напоминала вырезанную из бумаги куклу. При виде ее он почувствовал, как комок страха развязывается у него в груди, но потом снова сжался, когда Птица-Отец с ней заговорил.

– Посмотри и увидишь, дитя, что нам уготовано.

Девочка наклонилась и уставилась на Малька. Ее глаза расширились от страха за мальчика.

– Нам надо торопиться, – сказала девочка. Она помедлила, а потом взяла старика за руку и попыталась осторожно поднять его на ноги. – Скоро здесь будут плохие люди. Над этим местом нависла черная туча.

Но Птица-Отец сопротивлялся, притягивая ее к себе.

– Это Провидение, – сказал он, мягко, с благоговением.

– Нет, – ответила девочка, отстраняясь. – Он с этим не связан. Он не связан с тем, что я видела.

– Связан, дитя. Он связан со мной.

– Я никогда не видела ничего насчет него. Там были только вы и я. Это наш путь.

Малёк услышал ее слова и понял только одно…

«он связан со мной»

…то, что он давно подозревал, когда просыпался от ужасных кошмаров. Сны, которые снились и ему, и этому чудовищу. И являли правду. Единственную правду, которую он когда-либо боялся узнать, и теперь, когда он узнал, – она словно пробила дыру у него в сердце.

– Пора уходить! – взмолилась девочка.

«Она пытается меня защитить», – подумал мальчик.

– Теперь мы все вместе, – сказал Отец. – Так лучше. Лучше…

Девочка быстро, как щитомордник, прыгнула Птице-Отцу на спину. Занесла руку высоко над головой и резко махнула ею вдоль его щеки. Птица-Отец сбросил с себя девочку и, пошатываясь, отступил в высокие зеленые деревья, где рухнул на землю. Мачете вылетело у него из руки. Девочка тоже упала, у нее перехватило дыхание.

Одно из деревьев издало пронзительный крик:

– ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА?

Деревья расступились, и старик вышел вразвалочку, держась за щеку, из-под руки его струилась кровь. Он схватил девочку за руку и рывком потянул к себе, будто непослушную собачонку.

– Кто ты? – спросил он гневно хриплым голосом. Сжал ее запястье – она разомкнула пальцы и выпустила окровавленный наконечник стрелы. Он обхватил девичье горло другой рукой, и от его щеки отвалился лоскут, будто кусок нарезанного рыбьего брюха.

– Я ДУМАЛ, ЧТО ЗНАЮ ТЕБЯ! – проревел он.

Малёк дернул за трубу в стене.

Девочка зашипела и вцепилась в руку ногтями.

Мальчик улегся на спину, не обращая внимания на боль в боку и плече, и уперся ногами в дно столешницы и с силой ударил по нему, так что стол, зазвенев инструментами, завалился на Птицу-Отца.

Он отпустил девочку.

Малёк протянул свободную руку, растопырив пальцы, будто моля о чем-то, чего нельзя было выразить словами, но девочка не видела его, когда упала задыхаясь на пол оранжереи.

Птица-Отец с грохотом оттолкнул стол, упал на колени и, неуклюже отбившись от дрыгающихся ног мальчика, пробрался к нему. Схватил Малька за уши и стукнул черепом о кирпичное основание оранжереи.

После первого удара мальчик увидел звезды.

Птица-Отец закряхтел. Издаваемые им звуки были чем-то средним между стонами боли и смехом.

После второго удара Малёк уже не видел ничего.

Наконец к реке

«Эвинруд» завелся с первой попытки, и Миранда устремилась вдоль байу на полном газу от Искриной лачуги. Она плыла к реке. Ветер раздувал ей волосы, настолько покрывшиеся грязью и сажей, что сошли бы за корону из веток. Проливные дожди образовали водоворот в том месте, где байу соединялось с Проспером. Она сбавила скорость и медленно вошла под сень нависших деревьев. Течение несло по реке упавшую ветку, и Миранда проследила за тем, как та вращалась, пока не скрылась из виду. Точно как ее жизнь, подумала она, весь ее мир будто слился с неизбежным концом всей этой природы.

Она пришвартовалась к Гнезду и вошла в дом, чтобы взять лук Хирама, колчан свежих стрел и запасную стрелковую перчатку. Достала спичечный коробок из старых запасов магазина, наполнила бензином последнюю канистру из имевшихся у нее на причале и поставила ее в лодку.

А потом в последний раз направилась к Воскресному дому.

Лена

Коттон нес одурманенную девочку по тускнеющему лесу; содержимое ампулы, которую ему доставили в голове Кука, теперь распространялось по ее венам. Он держал ее бережно, как Мария Магдалина – Иисуса, когда его сняли с креста. Он шагал, обнаженный, среди сосен, под безумное пение насекомых, пока не вышел на поляну у подножия сгоревшей церкви. Он поднес девочку к железной двери крипты, которую прежде оставил открытой. Они вошли под свод, где стены были сложены из кирпича ручной работы, а наверху, среди теней кишели летучие мыши. Воздух стоял сырой и прохладный. Пастор шлепал по камню босыми ступнями, и каждый его шаг отражался эхом.

Он спустился по тоннелю в большую круглую усыпальницу, над которой виднелись элементы фундамента церкви, проложенные среди корней. Между двумя гробами на холодном каменном полу лежал мальчик. Он был в сознании и весь дрожал от ужаса, лежа на боку с наручниками за спиной и связанными лодыжками, и от наручников к лодыжкам тянулась веревка. В волосах у него все еще были сломанные сосновые иголки после того, как Коттон волочил его по лесу за ноги.

Пастор положил девочку рядом с ним.

Билли Коттон посмотрел на кости своей жены. Он не видел ни черепа, ни крошащейся челюсти, ни кривых зубов или темных пустых глазниц, а только молодую женщину, которую впервые встретил. Сам он к тому времени уже миновал возраст Христа, а ей не было и двадцати пяти.

Он ехал автостопом с техасских нефтяных месторождений и остановился на стоянке для грузовиков вдоль подсвеченной неоном границы Тексарканы. «Ты все такая же, – подумал он, – милая официантка, которая принесла мне яичницу». Вспомнил, как ему было тогда стыдно сидеть в грязной рубашке с воротником на пуговицах и затасканных в дороге джинсах, пропитанных запахом его немытого тела, и ковбойских сапогах с отрывающимися подошвами, да и сам он изрядно истрепался, прокладывая себе путь. Бездомный, оборванец. Скиталец. Преступник. У него не было денег на еду, не было даже монетки, чтобы купить себе кофе. И в этом оазисе он встретил посланницу Божью по имени Лена Боуэн.

«И как я оказался ее недостоин!» – подумал он.

Он повернул ключ в замке, располагавшемся в изголовье гроба. Ключ поддавался с трудом, но когда наконец щелкнул, то гроб зашипел, и язычок крышки высунулся из паза, нарушив печать и выпустив затхлый запах старых костей и смерти. Коттон, кряхтя, поднял тяжелую стеклянную крышку. Оба гроба были изготовлены компанией из другого штата и доставлены сюда зимой шестьдесят третьего. Коттон протянул руку, чтобы погладить почти лишенный волос череп жены.

– Я кое-кого тебе привел, – сообщил он и подхватил тяжелого мальчика, чьи путы только сильнее затянулись от его попыток освободиться. – Смотри, – сказал он, держа ребенка, будто огромную рыбу, которую выловил в байу. – Вот кто вернулся к нам после стольких лет.

И бросил мальчика в гроб.

Сухие кости Лены Коттон хрустнули под весом мальчика.

Пастор закрыл крышку и запер замок.

Путь ее брата

Она обошла причал и провела лодку прямо через тростник и вонзила в берег, словно стрелу. Вооружившись луком, ступила на землю и пробралась по краю участка, который казался мертвенно тихим в этих сумерках.

Очутившись за первым из «домов-ружей», вставила стрелу в гнездо и пригнулась, чтобы обогнуть пустое строение. На углу крыльца оглядела дорожку и дом напротив. Слышен был только далекий неземной стрекот цикад.

Почерневшие стекла впереди – оранжерея. Она быстро пересекла дорожку и вошла в открытую дверь, очутившись в тусклой полосе света. Сразу увидела тело констебля – оно лежало на гравии, наполовину скрытое густыми растениями. Под рукой – мачете. Увидев его, она ничего не почувствовала, просто отметила себе, что его больше нет, что из него вылилось много крови.

Кончиком лука она выбила еще четыре-пять стекол, чтобы впустить больше света.

Тогда Миранда увидела перевернутый стол и лунки на полу в местах, где стояли его ножки. На земле под ним была вмятина, которую вполне мог оставить испуганный мальчик. Она коснулась металлической трубы, слегка выдвинувшейся из кирпичной кладки, и увидела на ней следы наручников – которые отсутствовали на ремне Чарли Риддла. Их оставил Малёк, когда яростно пытался освободиться. На гравии рядом с Риддлом валялся маленький серебряный ключ. Она сунула его в карман джинсов.

Миранда увидела кровь брата на кирпичном основании, там же осталось несколько его волос. И борозды на гравии – его волокли к открытой двери. Кровь на двери, и еще волосы, где он ударился головой при выходе.

Кровь еще не засохла.

Снаружи оранжереи Миранда увидела дорожку, отмеченную сломанными стеблями и придавленными травинками. Она уводила в лес.

К старой сожженной церкви.

Миранда услышала тяжелый шелест крыльев. Наверху, в сером небе, кружили стервятники. Еще больше их сидело на дубах, наводя ужас, словно участники некого празднества. Миранда прошла по траве к месту, где три птицы суетились на земле.

«Это не он. Это не он. Это не мой брат».

Это оказался не он.

Это был Джон Эйвери.

Она подняла лук и выпустила стрелу. Та попала самой крупной из птиц в грудь. Остальные две улетели, пусть и недалеко. Одна села на нижнюю ветку соседнего дерева. Другая – на полуразвалившиеся перила крыльца Воскресного дома. Пораженный стрелой стервятник остался лежать у ног Эйвери.

Она села перед карликом на колени, увидела, что птицы выклевали ему глаза. Съели губы и часть языка. Увидела и дыру в джинсовой футболке – рану, от которой он умер.

Перекатила его на спину, надеясь, что это сбережет от стервятников то, что осталось от его лица.

Она двинулась по борозде в траве, по следу своего брата.

В чащу, туда, где путь отмечался потревоженными сосновыми иголками, сломанными ветвями и отпечатками босых ног старика.

Она больше не оборачивалась.

Тени, корни и камни

Дверь крипты была открыта, из нее веяло сыростью и прохладой. Миранда вошла и начала спуск. Она прошлепала по широкой луже, в которую накануне собралась дождевая вода, затем бесшумно выбралась на сухие камни. Впереди ход расширялся, открываясь в сводчатую усыпальницу, где плясал свет фонаря. Миранда прислушалась. Различила сильный баритон пастора, который напевал:

О, лучший день грядет, не омрачен он ночью будь…

Он странно выплевывал эти слова, выпуская через губы воздух и что-то еще, что-то влажное.

Миранда вынула стрелу, вставила ее в гнездо.

Все печали прочь уйдут и выправят беду…

Она натянула тетиву.

Господь страхи отведет, слезы все твои утрет…

Вошла в камеру.

Пастор стоял спиной к Миранде, абсолютно голый перед стеклянным гробом с поднятой крышкой и что-то аккуратно в нем выкладывал. Второй гроб, который находился рядом, мерцал жирным пламенем фонаря.

– И будешь ты там… – пропел он.

Когда он отступил, Миранда увидела, что в гробу на парче из сиреневого шелка лежала девочка.

…буду я…

Пастор повернулся к фонарю, что стоял на полу, рядом с которым у него лежала бритва. Обрюзгшая плоть тут и там свободно свисала с его тела. Щека, как увидела Миранда, отслоилась окровавленным лоскутом, и когда он пел, оттуда брызгала кровь.

В лучший день грядущий будем мы…

Из другого гроба – закрытого на замок – донесся приглушенный стук.

Внутри был Малёк – связанный, он пытался выбраться, ворочаясь на костях своей матери.

Ярость охватила Миранду Крабтри, словно пламя, раздутое ветром.

Коттон присел, чтобы открыть бритву, и замер, уловив скрип ее тетивы. Медленно поднял глаза, прищурился в темноту. На его изувеченном лице не отразилось ни злобы, ни удивления, ни каких-либо эмоций, когда Миранда вышла из тени к пляшущему свету. Он бросил взгляд на открытый гроб, на лежащую в нем девочку. Медленно отвел руку от бритвы, так что она оказалась за пределами света.

– И ты тоже призрак, Миранда, – проговорил старый пастор тихо, блестя зубами сквозь рассеченную щеку, – из плоти ли ты и крови?

– Молчи, – сказала она, беря его под прицел.

– Спасибо, что взрастила моего сына, – сказал Билли Коттон.

На какой-то миг у Миранды дрогнула рука.

Она услышала металлический щелчок, увидела, как рука Коттона шевельнулась в темноте и как черный револьвер Кука сверкнул оранжевой вспышкой.

Стрела вонзилась пастору в грудь, войдя по самое оперение чуть ниже красной линии изгиба Искриного байу. Ее шелест качнул пламя фонаря. Пастор выронил пистолет и приник спиной к стене, расставив бледные ноги. Изо рта его хлынула тонкая струйка крови.

Миранда бросила лук и подошла к гробу, в котором лежала Лена. Подергала за крышку, пока не заметила ключ. Повернула его. Мальчик таращился на нее, лежа на трупе матери; глаза его были мокрые от слез. Она коснулась его головы и поцеловала. Залезла в карман своих джинсов, достала ключ от наручников, который нашла у жирного трупа служителя закона. Освободила оба запястья мальчика, и веревка, что его связывала, ослабла. Так что в путах остались только лодыжки.

– Обхвати меня руками, – сказала она, и когда он повиновался, подняла его из гроба и поставила ногами на каменный пол. Он отчаянно вцепился в нее, дрожа всем телом. Миранда обняла его и прошептала на ухо: – Я тебя люблю. Люблю тебя. Люблю.

Когда его дыхание выровнялось и дрожь прошла, она оставила его и подошла к упавшему Коттону, взяла его бритву и с ее помощью перерезала веревку у мальчика на лодыжках.

Малёк вцепился в край второго гроба и уставился на лежащую в нем девочку.

Опустился к ней и нежно поцеловал в щеку.

Ее глаза тотчас открылись.

У стены раздалось бульканье и бессвязная речь.

Коттон сидел, опершись на стену, вокруг стрелы в его груди пенилась кровь.

Малёк поднял одну руку, второй изобразил жест.

Миранда покачала головой.

– Ему и так конец, – сказала она.

Не отпуская руки, он повторил жест. Выжидающе посмотрел на нее.

Вспомнив вырванную страницу из книжки с картинками, где был изображен пастор с перерезанным горлом, она вложила бритву Билли Коттона мальчику в руку. Он взял ее перепончатыми пальцами.

«Я разобралась с самым страшным, – подумала она. – Он спасен. Что будет дальше – пусть сам решает».

Малёк проковылял к умирающему, подволакивая одну ногу, чем странным образом напоминал пастора. Встал над стариком и показал что-то с помощью жестов – Миранда не видела, что именно. В его глазах мерцали отблески света фонаря. Он снова что-то показал.

Глаза Коттона вяло повернулись в сторону мальчика.

Мальчик поднял над головой растопыренную пятерню, большим пальцем прикоснувшись к центру своего лба, – получилось что-то похожее на петушиный гребень. По перепонкам между его пальцами тянулись узоры вен.

«Отец», – показал Малёк.

Он сел на колени и захлопнул бритву, вложил пастору в руку и обернул пальцы старика вокруг рукоятки. Коттон заморгал и издал короткий влажный звук – точно вода, вытекающая в сливное отверстие. И закрыл глаза.

– Миранда? – девичий голос из гроба. Речь ее звучала невнятно. – Ты видишь? – Ее сонный взгляд был направлен на тени в глубине крипты. – Видишь ее?

Миранда не видела ничего, кроме темноты.

Малёк тоже посмотрел, прищурился, разглядывая что-то.

Миранда положила руку девочке на предплечье. Откинула волосы с ее лба.

– Посмотри, – сказала девочка.

Миранда послушалась, и там, в тени, увидела белую как мел женщину, которая когда-то танцевала с лодочником в свете лампы. Лена Коттон смотрела на нее через фату, а Миранда – на нее, и на миг ей показалось, что ее лицо состоит из череды лиц одновременно странных и знакомых, лиц всех женщин, пострадавших от насилия в этом доме, и последним в их ряду было, наверное, лицо самой Миранды. А потом никаких лиц не стало – только тени, корни и камни.

Миранда развела руки и приобняла мальчика и девочку.

Так и окончился этот долгий сезон скорби.

Все отцы были похоронены, все могилы заполнились.

Огонь и потоп

К тому времени, как они добрались до лодки у кромки воды, уже наступила ночь. Девочку Миранда уложила на днище, а Мальку сказала жестами, чтобы посидел с ней.

«А ты куда?» – спросил он ее.

– Последнее дело закончу, – ответила она. – Это недолго.

Она взяла канистру с бензином и отправилась туда, где в траве лежало тело Джона Эйвери. Взяла его на руки и пронесла по дорожке. Поднялась по ступенькам к Праздничной церкви, вошла в открытую металлическую дверь. Внесла Эйвери в церковь, смахнула со стола Библию и молящиеся руки. Положила труп и облила вместе с алтарем. Подняла Библию и положила карлику на грудь. Достала из кармана коробок спичек, который ранее взяла в магазине.

Подожгла Библию, и все вокруг быстро занялось следом.

К тому времени, как она дошла до причала, над невысокой плоской крышей поднимался черный дым. Миранда оттолкнула лодку от берега и запрыгнула в нее, очутившись рядом с братом и девочкой. Развернула судно и завела мотор.

Вскоре они были уже рядом с Гнездом Крабтри.

Миранда заглушила двигатель и наблюдала, как Гнездо приближается к ним.

Казалось, она оценивает его, будто увидев это место впервые.

Она вынула пистолет Кука из-за пояса, куда убрала перед тем, как покинуть крипту. И выбросила в реку.

Река пронесла их мимо магазина, мимо плавучего причала.

И Миранда позволила ей это.

«Это здесь ты жила?» – спросил ее мальчик с носа лодки.

«Нет», – ответила она.

Они поплыли дальше.

Она снова завела мотор.

Ночью снова разразился дождь, сильный, неумолимый. Гром перепугал домашний скот, а молнии били в землю и пронзали небеса, будто трещины на стекле. Округ Нэш превращался в горн доменной печи. Выше по течению стало наполняться водохранилище на озере Уитмен. Разлом в земляной стене все расширялся, пока берега, которые удерживали сооружение, не рассыпались совсем. Тогда-то плотина и прорвалась.

В низины хлынула стена воды высотой в тридцать футов.

Воскресный причал смыло, когда вода ворвалась в бухту и залила гравийную дорожку, затопив заодно и пасторский дом, и «дома-ружья». Церковь без окон тлела под дождем, а журавля, распятого высоко над ней, снесло огненным ветром, который настиг его, пока внизу бушевал пожар. Один только крест остался косо висеть.

Из влажной темной ночи явились жители низин. Они приплыли на лодках, промокшие, с ввалившимися глазами. Мужчины сидели у руля или работали веслами, а женщины крепко держали детей и собак, мокрых и дрожащих. Безмолвная семья из четырех человек в длинной лодке, которая изредка покупала рыбу или дичь у Хирама Крабтри и его дочери; самым младшим был мальчик в вельветовых штанах, он стискивал в руках крошечный телевизор с антеннами в виде кроличьих ушей.

На вершине холма показался взобравшийся по окружной дороге «Шовелхед».

У кромки прибывающей воды верхом на своем звере сидел великан в капюшоне, наблюдая за тем, как люди перебираются на сухую землю в своем массовом исходе. Он коснулся вороньей лапки у себя на шее, после чего спешился и помог жилистому мальчишке с матерью вытащить лодку на берег, ухватившись за нос, пока отец хлюпал у кормы в промокших ботинках. Великан был в черных джинсах и черной футболке под толстовкой, вокруг головы была повязана красная тряпка. На бедре у него висели кожаные ножны, а в них – длинный изогнутый наконечник ручной косы. Вся семья застыла, когда свет упал на его лицо – угрюмое, квадратное, окрашенное в цвет крови, исполосованное черными линиями черепа. Татуировка придавала ему вид подлинного упыря. Жители низин сбились в кучку под дождем, стараясь на него не смотреть. А потом двинулись по гравийной дорожке в сторону шоссе. И не оглядывались. Позднее они будут убеждать себя, что никого не видели, или, если решат упорствовать в своих грезах, сочтут, что в этой истории он – добродушный призрак, какой-нибудь паромщик, который явился, чтобы вызволить их из стихии.

Великан взял их лодку и, обгоняя других, направился вдоль дороги, превратившейся теперь в широкую быструю реку, что несла свои воды между деревьями. Он светил себе лучом прожектора, который достал из сумки на своем мотоцикле. Вскоре добрался до сгоревшей Праздничной церкви, затем до железных ворот ее участка. Вошел в них и медленно проплыл по дорожке под низкими ветвями дубов, которые висели так близко, что он мог бы дотянуться до них кончиками пальцев.

Посветив на разбитые панели оранжереи, заметил тело жирного констебля, которого вода наполовину вынесла наружу, напоров на стекло. В черепе у него зияла широченная трещина.

Он обогнул Воскресный дом. Парадные двери были открыты, по широкой лестнице в прихожей поднималась вода. Он подвел лодку к крыльцу и, привязав ее к перилам, пробрался в дом, чтобы очутиться среди плавающих обломков покинутой скудной жизни. Там на лестнице валялся прибитый водой стервятник. В груди – стрела с серо-голубым оперением. Мертвенно-бледные губы изогнулись в улыбке.

– Какая-Разница, – проговорил он тихо и двинулся вверх по лестнице. Обыскал все комнаты. Дом оказался пуст. С крыльца выглянул на ряд из шести «домов-ружей» в свете молний, с пустыми окнами, исчезающими крыльцами. Мимо кружил всевозможный мусор. Клетка для кур. Кофейный столик. Кусок доски, возможно, служившей частью стены чьего-то амбара.

Великан направил лодку к оранжерее, где разбил окна топором и вошел внутрь на веслах. Там вода пронесла его между верхушек стеблей последних немногочисленных растений. Их он порубил и сложил себе в лодку. Затем приблизился к наружной стене и отсек заодно голову жирного копа. Бросил ее на днище к растениям. Не то чтобы это принесло большое удовлетворение, но сойдет.

Он свернул на дорожку, пролегавшую под дубами, и там, выключив мотор, прислушался.

Сперва был слышен только гром, стук дождя, плеск воды.

Он подумал о девушке и задался вопросом: не она ли устроила всю эту разруху, не она ли обрушила весь гнев природы на это заколдованное место? Она была сильной. Способной. Ему было приятно думать, что это все она.

Наверху раздался вопль – похожий на детский плач.

Он устремил луч на деревья и заметил большую серую сову. Глаза как черные впадины, морда похожа на череп.

В свете его фонаря она сидела неподвижно, как смерть.

VI. После потопа

Несколько дней спустя соседи еще спасали друг друга – мужчины и женщины, застигнутые врасплох, взбирались на крыши, семьи разлучались в темноте ночей, когда вода врывалась в дома, выбивая окна и снося стены. Лодки тащились среди деревьев, голоса звали по именам тех, кто потерялся и еще не отыскался. Тела утопленников всплывали, цеплялись за деревья. Некоторых находили на сенокосах в милях от реки, когда вода оттуда сошла. Среди них на насыпи гравия у шоссе, где над ручьем проходил мост, нашли мужчину в черной коже, с острыми, как у дьявола, зубами. И стрелой, пробившей грудь.

Люди потом годами судачили о том, что видели.

О белом «Бронко», врезавшемся в дом на колесах, точно снаряд.

О тракторе, подвешенном на дубе за переднюю ось.

Об антикварном диване среди бурелома.

О шести канюках, рассевшихся на кружащем трупе мула и плавающих на нем, как на плоту.

Питаясь им по пути.

Через неделю Миранда вернулась в Гнездо Крабтри. Обогнула последнюю излучину, увидела весь ущерб и ощутила странную легкость. Две опоры под задней стороной магазина обвалились, и вся та половина строения, включая террасу, оторвалась, и ее смыло рекой вместе с плавучим причалом. Деревянная лестница тянулась кверху на своих подпорках, будто позвоночник ободранного зверя. А само Гнездо напоминало череп без челюсти. Железная лестница все еще стояла в реке, но никуда не вела. Мастерской Хирама тоже не осталось. Она подвела плоскодонку к насыпи, поднялась по ней и подошла к парадному входу – дверь оттуда сорвало напрочь. Магазин затопило, а большинство полок и остатки запасов были разбросаны по полу, забрызганные грязью; мертвая рыба гнила на летней жаре. Пробравшись через все это, Миранда достигла панели за стойкой, где наклонилась и сунула туда руку, чтобы достать спрятанную за брусом дюжину завернутых в полиэтилен пачек наличных денег, по одной за каждую доставку до Кука, что она проделала с тех пор, как ей было четырнадцать. Не состояние, конечно, но достаточно. Она поднялась по лестнице, придерживаясь за деревянную панель справа и чувствуя, как ей на лицо падает солнечный свет. В гостиной взяла оба оставшихся лука, колчаны, кое-какую одежду. Пролистала страницы тоненького альбома, пока не нашла там фотографию, сделанную на пирсе озера Уитмен, где она была с матерью. Вынула ее, потом взяла другую из армейского альбома Хирама – ту, что с наложенным кадром. Задумалась: знал ли Хирам, что Лена Коттон была беременна? Сунула обе в карман и в последний раз огляделась в своей гостиной. Снизу не доносилось ни звука – ни сверчков, ни компрессоров. В магазине стояла тишина. Все призраки сбежали.

Ранняя осень, остров Искры. Кудзу жухнет, погибая на своих лозах. Миранда вбила в раму последний гвоздь и бросила молоток на фанерный накат. Ниже по холму Малёк вышел из леса со стопкой досок на плечах. Миранда помахала ему, но у мальчика были заняты обе руки, чтобы помахать в ответ. Поэтому он просто улыбнулся.

Девочка сидела на платформе и быстрыми, уверенными ударами вбивала гвозди в фанеру. Она прибавила в весе и теперь носила одежду по размеру, а ее кожа, прежде бледная, загорела и покрылась веснушками. Волосы отросли и завились густыми светлыми кудрями.

– Эй, – сказала Миранда, когда Малёк бросил доски у края холма. И показала жестами: «Обед».

Мальчик кивнул, и девочка, соглашаясь, показала: «Я голодная».

«Какое бы странное колдовство ни привело ее сюда, – подумала Миранда, – какие бы кошмары она ни вынесла в других краях, здесь она вырастет обычной девочкой. И у нее будет светлая жизнь».

Они взяли из термобокса по сырному сэндвичу, завернутому в фольгу, и уселись рядом с могилами в тени ветвей черного дуба, под теплым голубым небом. Выше всех по склону лежала Искра: пучок веток эвкалипта, связанный бечевкой, свежая мята, пробившаяся на недавно перевернутой земле. Под нею – другие, каждый с меткой, которую мальчик с девочкой сделали из палок и плавника, которые нашли на реке. Хираму надгробием служила просто стрела, воткнутая в землю. У Коры Крабтри надгробие было все то же кедровое, из Гнезда, где стояло ее имя и даты рождения и смерти. Миранда сама выкопала тело Коры из могилы и перевезла сюда. Привела в порядок последнее, что осталось у нее от старой жизни.

Легкий ветерок застучал жестянками у мальчика в огороде.

Миранде этот звук показался знакомым, будто некий новый дух решил составить им приятную компанию. Она задумалась, осталось ли здесь еще подобное колдовство. Скрип досок в тихие послеполуденные часы, приносимый мягким, ласковым ветерком смех.

В баню она заходила всего раз, после полуночи, пока мальчик и девочка спали на полу недостроенной лачуги под покрывалом из звезд. С фонарем в руках, она села на скамью. Не зажигала огонь, не приносила воду. Просто сидела и слушала. И слышала только, как мальчик храпит на сосновых досках. Она полагала, что пройдет немало времени с тех пор и ее не станет, и тогда разросшиеся лозы проползут вверх по холму и захватят здесь все: лачугу, сад, могилы, эту баню. Потом переползут холм, овладеют сараем с инструментами, взберутся на высокое дерево мальчика, задушат овраг. Тогда о загадках и колдовстве этого места забудут, их поглотит зелень, которая пока вернулась к своей долгой дремоте, без великанов на деревьях, без шепота среди зарослей. Цикады сгинули, оставив на коре, стенах и листьях свидетельство своего ухода в виде сброшенных панцирей.

«Забыть, – подумала Миранда, – значит, обрести защиту».

Девочка сидела, скрестив ноги, посреди обвивавшего ее корня, и читала комикс, жуя сэндвич.

Миранда знала, что Малёк донимал ее просьбами, чтобы она выбрала себе имя. И она знала, каким оно должно быть.

Мальчик положил сэндвич себе на колено. Махнул рукой, указывая на лачугу, на девочку, на всю вершину холма и свежую россыпь льнянки, цветущую желтым там, где прежде бушевал огонь. Облака нависали в небе огромными белыми фрегатами.

«Красиво», – показал он.

«Я не дочь лодочника, – подумала она. – И не ведьмино дитя. Не рабыня лешачихи. Я не принадлежу никому, кроме этих двоих, а они – мои».

– Наш дом, – сказала Миранда.

Благодарности

Написать «Дочь лодочника» мне помогли несколько книг, среди которых «Полуночная баня» У. Ф. Райана, «Народные русские сказки» Александра Афанасьева в переводе Норберта Гутермана и «Библия лучника» Фреда Бира. Каждый прилежный исследователь русского фольклора заметит, что я позволил себе некоторые вольности относительно понятия о «леших», которые являются абсолютно мужским божеством, но мы называем своих богов и богинь теми словами, которые им подходят. Подлинные их имена лежат вне языка и не привязаны к полу. Мне нравится считать, что старая ведьма, которая навидалась безумных пасторов на своем веку, обладает определенной силой, позволяющей «неправильно» использовать это слово[19].

Я бесконечно благодарен добрым людям из «Эм-Си-Ди/Фаррар, Штраус энд Жиру», которые поверили в роман и помогли представить его в наилучшем виде. Особая благодарность моему редактору Дафне Дарем и ее помощнице Лидии Зоеллс. Вместе они крутая команда. Саре Вуд и Эбби Каган за истинную красоту книги, а также Наоми Хаффман, Хлои Тексье-Роуз, Джеффу Серою, Эмили Белл, Шону Макдоналду и множеству людей, с которыми мне еще предстоит встретиться и чей упорный труд и преданность, так или иначе, коснулись этого проекта, – большое-большое спасибо.

Элизабет Коппс, моему агенту, и прекрасной команде агентства Марии Карвайнис – что мне еще добавить к тому, что я уже сказал? Вот бы каждому писателю так повезло!

Женщинам, которые читали ранние черновики истории Миранды – Кристал, Джини, Келли и Дане, – спасибо за вашу мудрость, прозорливость и терпение.

Маме и папе, которые брали меня в детстве на рыбалку, пусть я бо́льшую часть времени и сидел в машине, читая комиксы, – спасибо вам. Причин тому настолько много, что я не могу и надеяться их здесь перечислить, но эта книга посвящена вам. Со всей моей любовью.

И, наконец, Кристал, моей первой и лучшей читательнице. Каждое слово в этой книге – для тебя. Я люблю тебя.

Об авторе

Энди Дэвидсон является магистром искусств по художественной литературе в Университете Миссисипи. Его дебютная книга «В долине солнца» была номинирована на премию Брэма Стокера 2017 года за лучший первый роман, получила приз «Это хоррор» как лучший роман 2017 года и награду за дебют Эдинбургского международного книжного фестиваля 2018 года. Родился и вырос в Арканзасе, сейчас проживает в Джорджии с женой и стайкой кошек.

Примечания

1

Из пьесы Уильяма Шекспира. Перевод Михаила Кузмина (Здесь и далее – прим. пер.).

2

Ядовитая гадюка, распространенная на юго-востоке США. Также известен как мокасиновая змея.

3

То же что пуэрария – лианообразные вьющиеся растения с синими и фиолетовыми цветками.

4

Вытянутый в длину одноэтажный дом, в котором комнаты расположены поочередно, в анфиладной планировке.

5

Здесь: мотоцикл «Харлей-Дэвидсон» с одноименным двигателем.

6

Здесь: моторная лодка производства одноименной американской компании.

7

Здесь: трейлер производства одноименной американской компании.

8

Модель внедорожника компании «Форд».

9

140 сантиметров.

10

Лампы с двумя абажурами, расположенными друг над другом, которые пользовались особенной популярностью в США после выхода фильма «Унесенные ветром» в 1939 году.

11

Порода древесины, отличающаяся полосатой структурой, напоминающей раскраску зебры.

12

Каталог популярной в США компании посылочной торговли, выходивший с 1893 по 1993 год.

13

Длинная мексиканская шаль ярких цветов.

14

Адаптировано из 25-й главы Евангелия от Матфея: «ибо алкал Я, и вы дали Мне есть… был наг, и вы одели Меня». Синодальный перевод.

15

Буквально эти имена переводятся как «Тюльпан», «Лепесток», «Розалия».

16

Буквально: «Маргаритка».

17

Тип крючковой снасти, представляющий собой длинную бечевку или леску с прикрепленными крючками приманкой.

18

Раствор со слабым антисептическим действием.

19

В оригинальном тексте романа для обозначения персонажа женского пола используется слово «леший» (leshii). «Лешачиха» введена переводчиком.

Content

Энди Дэвидсон
Дочь лодочника

I. В некотором царстве, в некотором государстве

II. Первая ходка

Вверх по реке

Воскресный дом

Знамения и чудеса

Малёк

Семейный язык

Сердце

Гнездо Крабтри

Приманивание

Рытье

На земле испанской

III. Вторая ходка

Сон Малька на дереве

Вечерняя сделка

Оно во рту

Выбор

Что видела девочка на Проспере

Вера

Договоренности

Билли Коттон

Не самый мелкий

Лакрица

Раньше я был красавчиком

Баня

Банник

Солнца свет

Рука об руку

Секреты

Острый

Цель

Здесь не укрыться

Все, что осталось

В лес

Вмешательство

IV. Последняя ходка

Груз

В лагере

Эйвери и Миранда

Коттон на реке

Люди, которые убили Кука

Безопасно

Эстакада, огонь и вода

Дело господне

Девочка в башне

Путь, окропленный кровью

Миранда и великан

Путь искры

Дьявол, ей-богу

Холодный лагерь

Мороженое

V. Откровения

Природа дружбы

Стена

Миранда в лачуге

Тейя едет в церковь

Все, что потеряно

Дом птицы-отца

Сквозь белую гущу

Оранжерея

Край бездны

Толчки и затмение

Скала, дерево и чудовище

Катаклизм

Миранда на дереве

Стрела и крест

Земля все тебе расскажет

Риддл у окна

Коттон принимает ванну

План

Констебль ведет расследование

Жив

Проблема с багажником

Готов

Просто протянула руку

Эйвери

Ритуал

Тейя в беде

В хозяйской ванне

Посмотри и увидишь

Констебль кричит

Что увидела Миранда

Уезжайте

Последний вздох

Мальчик не один

Наконец к реке

Лена

Путь ее брата

Тени, корни и камни

Огонь и потоп

VI. После потопа

Благодарности

Об авторе

Примечания