Ричард А. Кнаак

Diablo

Трилогия Войны Греха

Книга вторая: Весы Великого Змея

Richard A. Knaak

DIABLO: THE SIN WAR. BOOK TWO. SCALES OF THE SERPENT

Печатается с разрешения компании Blizzard Entertainment International.

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Иллюстрация на переплете Глена Рэйна

Серия «Легенды Blizzard»

© 2021 by Blizzard Entertainment, Inc.

Все права защищены.

The Sin War Book Two. Scales of the Serpent, World of Warcraft, Diablo, StarCraft, Warcraft и Blizzard Entertainment являются товарными знаками и/или зарегистрированными товарными знаками компании Blizzard Entertainment в США и/или других странах.

Все прочие товарные знаки являются собственностью соответствующих владельцев.

* * *

Всем верным и весьма терпеливым поклонникам мира Санктуария

Пролог

…Второе пришествие нефалемов навечно изменило весь мир, но разительнее всего сущего изменился первый средь них, Ульдиссиан уль-Диомед. Не желавший себе ничего, кроме достойной и незатейливой жизни простого крестьянина, он был вынужден стать зачинателем массовых возмущений. Именно ему предстояло открыть людям часть правды о Санктуарии – так называли сей мир те, кто более всех прочих стремился завладеть им. Именно от него люди узнали об извечной войне меж ангелами и демонами в обличьях Собора Света и Церкви Трех.

Обнаружив в Ульдиссиане угрозу всем своим замыслам, и Собор, и Церковь пустили в ход все, чем располагали, дабы обманом превратить нефалема в послушную марионетку или же погубить. Мало того, обманутый тою, кого полагал возлюбленной, Ульдиссиан сделался опасен для себя самого, ибо, стремясь освободить род людской от ярма тех, кто считал себя законными повелителями человеческой расы, перестал замечать, что творится вокруг него.

Однако, чувствуя на утомленных плечах тяжесть судьбы всего Санктуария, Ульдиссиан не знал, что были и другие, кто бился с его врагами уже сотни лет, бился и не сдавался, сколь ни бесплодной, сколь ни безнадежной казалась борьба сия на протяжении многих веков.

Да, знать о них он не мог, и это, вполне возможно, было лишь к лучшему… ибо они, в свою очередь, не понимали, как поступить с ним – раскрыть ли навстречу объятия… или же уничтожить, согласившись в том с ангелами и демонами.

Из «Книг Калана»

том пятый, лист первый

Глава первая

Огромный город, именуемый Тораджей, горел…

Неизменно уступавшая великому Кеджану, что на востоке, и в великолепии, и в величине, Тораджа, однако ж, широко славилась неповторимыми достопримечательностями, доставлявшими немало радостей и самим горожанам, и странникам из далеких краев. Сразу же за северо-западными воротами города начинался просторный открытый рынок, где за сходную цену можно было купить либо продать любой товар из известных земель. Невдалеке от центра города находились украшенные множеством прекрасных статуй, разбитые несколько веков назад сады, где всякий желающий мог полюбоваться спиральными деревьями или легендарными фалоцветами – цветами сказочной красоты, каждый лепесток коих переливается более чем дюжиной различных ярких оттенков. Аромата этих цветов не сумел повторить еще ни один парфюмер. За садами высилась громада Арены Клитоса, под кровом которой устраивались Ниролийские Игры, привлекавшие заезжих зрителей даже из самой необъятной столицы.

Но в ту ужасную ночь все эти легендарные места, обычно битком набитые публикой, были пусты. Некое оживление наблюдалось лишь в одном-единственном месте, однако кое-какие следы его были видны за целую милю даже из чащи джунглей, окружавших стены Тораджи.

Тораджа пылала… а в самом центре пожарища высился храм Церкви Трех.

Отсветы пламени озаряли небо высоко над треугольной постройкой о трех башнях, самым большим храмом секты на свете, если не брать в счет главного храма невдалеке от Кеджана. Из окон фронтальной башни – той, что посвящена Мефису, одному из трех духов-покровителей Церкви – клубами валил черный дым. Исполинский красный круг, символ и ордена, и любви, считавшейся сферой влияния Мефиса, кренился книзу, и, отлитый из железа, угрожал тем, кто находился внизу, не меньше огня, пожиравшего опорные балки. Увы, постигшей храм участи зодчие, воздвигавшие здание, и представить себе не могли, а посему о дополнительных опорах не позаботились.

Но если башне Мефиса только грозила неминуемая беда, то с башней Диалона, что справа, самое худшее уже произошло. Баранья голова, символ целеустремленности, по-прежнему гордо висела на месте, но выше, над нею, постройка превратилась в развалины. Странно, однако окрестные улицы почти не пострадали от падающих обломков верхних этажей: большая часть каменной кладки и треснувших балок осталась грудой лежать наверху, точно башня каким-то образом обвалилась внутрь.

Возле ступеней бурлили огромные толпы народу. Толпившиеся у самого входа были облачены в лазоревые, золотые и черные одежды трех орденов. Среди них виднелись кирасы и капюшоны храмовых мироблюстителей, вооруженных мечами и пиками. Правоверные почитатели Троицы отражали штурм. Шедшие на приступ в первых рядах были одеты попросту, по-крестьянски, на манер обитателей верхних земель, что лежат далеко на северо-западе, за пределами необъятных джунглей. Бледностью кожи и облегающими нарядами те, кто увлекал за собой остальных, разительно отличались не только от служителей Церкви, по большей части смуглолицых, но и от основной массы атакующих храм, что уверенно теснили противника. Да, основные силы выступивших против Церкви Трех состояли из местных, из уроженцев самой Тораджи, о чем наглядно свидетельствовали свободные, складчатые, алые с пурпуром одежды и темные волосы, собранные в пучок на затылке.

Большая часть факелов, освещавших поле битвы, пылала над рядами штурмующих, однако в пожарах, пожиравших близлежащие городские кварталы, вероятнее всего виновны были отнюдь не они. Правду сказать, с чего начались пожары, никто толком не разглядел. Видели люди одно: поджог домов изначально был выгоден жрецам… и этого оказалось довольно, чтоб все их симпатии к Церкви Трех обернулись гневом. Гнев сей и решил дело, подвигнув Ульдиссиана к немедленному штурму храма. Прибыв в Тораджу и едва оправившись от изумления при виде такого множества людей, теснящихся в стенах одного поселения, он решил постепенно склонить горожан к мирному выдворению из города жрецов и их присных. Однако после этакого злодеяния, погубившего многие дюжины местных и даже часть его изначальных сторонников, в сердце бывшего крестьянина не осталось ни крупицы, ни крохи жалости.

«Я пришел в этот город, надеясь стать людям наставником, обратить их к истине, – с горечью думал Ульдиссиан, шагая к ступеням, – и вот к чему они нас принудили».

Толпа, даже не видя его, расступилась. Приближение Ульдиссиана чувствовал всякий, кого ни коснулась его сила – сила нефалема. Сообразив, что Ульдиссиан замышляет нечто новое, штурмующие ослабили натиск.

Постигшие храм разрушения учинил вовсе не он. То были плоды куда более примитивных стараний кое-кого из его самых рьяных сторонников, наподобие Рома. Один из вожаков партанцев, Ром также числился среди немногих самых способных Ульдиссиановых учеников. Парте выпало стать вторым после его родной деревни, Серама, поселением, узревшим чудо пробудившегося в Ульдиссиане дара. Не в пример серамцам, объявившим Диомедова сына злодеем и убийцей, партанцы восхитились его невероятными способностями и всей душой приняли его простые, но чистосердечные взгляды на жизнь.

Что бы ни утверждала молва, на пророка, идущего в священный бой, Ульдиссиан не походил ничуть. Не был он ни ангелоподобным нестареющим юношей наподобие Пророка, возглавлявшего Собор Света, секту-соперницу Церкви Трех, ни среброволосым, ко всем вокруг благосклонным старцем вроде Примаса, служители коего ныне ожидали Ульдиссианова гнева. Ульдиссиан уль-Диомед был рожден для стези землепашца. С квадратной челюстью, с грубыми чертами лица, в обрамлении короткой бороды, крепостью сложения он, благодаря жизни в нелегких трудах, превосходил многих, но более ничем примечательным на общем фоне не выделялся. Светло-желтые, песочного цвета, волосы его неопрятно топорщились на затылке: в хаосе этой ночи все старания привести себя в благопристойный вид пропали впустую. Одет Ульдиссиан был в простые коричневые штаны и рубаху, да изрядно поношенные сапоги. Оружия, кроме ножа за поясом, при нем не имелось. Сам по себе оружие куда более грозное, чем острейший на свете клинок, чем самые быстрые, самые верные стрелы, в ином вооружении Ульдиссиан не нуждался.

Даже отряд мироблюстителей, ринувшийся навстречу с верхних ступеней, был ему нипочем. Жрец Диалона, оставшийся позади, властно закричал, отдавая распоряжения. Особой ненависти к этому глупцу Ульдиссиан не питал. Он знал: жрец попросту изрекает приказы вышестоящего, затаившегося в самом сердце храмовых комнат. Тем не менее, и воинам, и жрецу в скором времени предстояло дорого заплатить за свою фанатичную верность гнусной секте.

Подпустив стражей почти на расстояние удара, Ульдиссиан без труда разметал весь отряд в разные стороны. Одних швырнуло (да с такой силой, что хрустнули кости) о колонны, венчавшие лестницу, другие же, долетев до самых бронзовых дверей, бесформенной грудой рухнули к порогу храма. Еще одни, отброшенные вбок, с грохотом попадали под ноги замершей в ожидании толпы, при виде этакой демонстрации силы вождя взорвавшейся ликующими криками.

Тут лучник, стоявший рядом со жрецом, спустил тетиву. Пожалуй, худшей идеи ему в голову прийти не могло. Ульдиссиан сдвинул брови, только этим и выразив всю жуть нахлынувших воспоминаний. В этот миг ему вспомнилось, как его друг, Ахилий, бросил вызов демону по имени Люцион, в обличье Примаса основавшему Церковь Трех, дабы, сея в сердцах человеческих порчу, обрести власть над каждым из рода людского. Особенно ярко, точно пережив все это заново, вспомнил Ульдиссиан стрелу, пущенную охотником, но волею демона обращенную против него самого и пронзившую горло Ахилия.

То же самое проделал Ульдиссиан со стрелой, направленной ныне в него. Описав дугу в воздухе, стрела без промедления помчалась вспять. Лицо лучника посерело от ужаса… однако целью оказался вовсе не он.

Прошив грудь жреца словно воздух, стрела полетела дальше, набрала скорость, достигла дверей, украшенных округлым символом Мефиса, а там, послушная воле Ульдиссиана, угодила в самый центр круга, в самое яблочко, и глубоко вонзилась в металл.

Произошло все это столь быстро, что тело жреца даже не дрогнуло. Теперь же в горле его забулькало, из раны и изо рта толчком выплеснулась кровь, черты лица обмякли… и человек в долгополых ризах, рухнув вперед, точно жуткая тряпичная кукла, кубарем покатился к подножию лестницы.

Охваченный ужасом, стрелок выронил лук, пал на колени и уставился на Ульдиссиана в ожидании неминуемой гибели.

Вокруг воцарилась гробовая тишина. Ульдиссиан твердым шагом подошел к стражнику. За спиной сломленного воина угрюмо перестраивались остальные защитники храма. Заливавшая мрамор кровь самых горячих из приверженцев Ульдиссиана свидетельствовала: мироблюстители полны решимости не допускать в храм никого из живых.

Закаменев лицом, Ульдиссиан опустил руку на плечо коленопреклоненного стража.

– Этого пощадить… для примера, – громче грома пророкотал Диомедов сын. – А остальные, – добавил он, опалив гневным взглядом прочих мироблюстителей, – пусть катятся в Преисподнюю, следом за своим Примасом.

Его слова ввергли вооруженных стражей в некоторое замешательство: о победе Ульдиссиана над Люционом им знать было неоткуда. Подобное Ульдиссиан замечал уже не впервые. Следовало полагать, вести о необъяснимом исчезновении Примаса отдаленных храмов еще не достигли. Очевидно, высшее жречество всеми силами скрывало от паствы случившуюся беду… однако Ульдиссиан позаботится о том, чтобы правда как можно скорее разлетелась по всему миру.

Впрочем, этим, из Тораджи, будет уже все равно. После сегодняшней ночи слова «Церковь Трех» для большинства горожан превратятся в проклятие… как, весьма вероятно, и его, Ульдиссианово, имя.

– Довольно вы пролили крови других людей, – продолжал он, не сводя глаз со жрецов и стражей, – теперь же сполна расплатитесь за нее собственной.

Один из мироблюстителей ахнул. Поперек его горла внезапно разверзлась рана, и из нее хлынула кровь. Мироблюститель зажал рану ладонью, но и ладонь тоже начала обильно кровоточить. Все тело воина покрылось рублеными ранами, точно под градом ударов незримых мечей, откуда тут же хлынула кровь.

Стоявшие рядом подались назад, но в следующий миг та же участь постигла еще одного, и другого, и третьего. Тела их покрылись похожими ранами, кровь заструилась даже из-под кирас, из-под шлемов, из-под капюшонов.

Наконец первый из стражей упал. Некогда чистый мрамор под ним украсился багровой лужей не меньше его головы. Следом за ним упал с ног еще один воин… а после и храмовые стражники, и жрецы начали падать замертво, точно скошенная трава. Раны их были во сто крат ужаснее тех, что сами они за многие годы нанесли и соотечественникам Ульдиссиана, и многим другим, погубленным ими в тайне от всех. Из тех, на кого пал недобрый взгляд Диомедова сына, не уцелел ни один.

Стоявшие среди защитников храма в прочих местах, жестокосердные мироблюстители разом утратили всякое самообладание. По одному, по двое, воины стали покидать строй, а жрецы, не меньше потрясенные неземным могуществом одинокого, ничем не примечательного на вид человека, даже не помышляли их останавливать.

При виде столь убедительного свидетельства полной победы толпа снова взревела, вновь устремилась вперед, захлестнула, смяла оставшихся мироблюстителей, не пощадив, как и велел Ульдиссиан, никого. Сын Диомеда шел сквозь кровавую битву, более озабоченный тем, что находилось за стенами храма. Мироблюстители и жрецы низших рангов не представляли собой ничего: истинная опасность поджидала его в самом сердце личных покоев высшего иерарха, подчинявшегося только Примасу и, таким образом, знавшего всю нечестивую правду касательно происхождения и предназначения Церкви Трех.

Теперь Ульдиссиану преградили путь три двери – баран Диалона, круг Мефиса и лист Балы вровень с лицом. В средней двери все еще подрагивала стрела, по его повелению пробившая навылет тело жреца. Этой-то дверью Ульдиссиан и решил воспользоваться, пусть даже заметил, что она заперта изнутри.

Дверь издала громкий жалобный скрип, дрогнула, вогнулась внутрь, будто вот-вот разлетится на куски, но вместо этого, наконец, сама собой распахнулась настежь, да с такой силой, что две петли выскочили из гнезд в камне, а створки косо повисли на остальных.

Позади Ульдиссиан чувствовал с полдюжины соратников, идущих за ним по пятам. Остановить их сейчас не удалось бы не только мироблюстителям, но даже ему. Все они помышляли лишь об одном – все они жаждали мщения.

Подумав об этом, Ульдиссиан забеспокоился. Причины их гнева он вполне понимал. Чуть более двух недель назад, он, его брат Мендельн, их общая подруга Серентия и партанцы вошли в Тораджу усталыми путниками, в благоговейном восторге глазевшими на все вокруг. Ульдиссиан шел сюда с намерением мирно раскрыть тайну дара всем, кто пожелает к нему приобщиться, но Церковь Трех сразу же всполошилась, как будто в самом сердце ее вдруг появился целый выводок ядовитых гадюк.

Через два дня после того, как на рынке вокруг Ульдиссиана начали толпами собираться люди, в большинстве своем просто желавшие послушать его рассказ, за ними явился отряд тораджской стражи, дабы силой прогнать из города его приверженцев, а самого бывшего крестьянина уволочь неведомо куда, под арест. Никаких объяснений их не удостоили, однако всем тут же сделалось ясно: приказы исходят непосредственно из городского храма.

До этой минуты Ульдиссиан полагал, что в Торадже все выйдет точно так же, как в Парте. Хотя, возможно, сходства меж ними было больше, чем ему показалось вначале: разве Церковь Трех не нанесла ему удар и там? По приказанию верховного жреца Мефиса, жестокосердного Малика, его друзей зверски убили, а сам Ульдиссиан едва избежал участи беспомощного пленника.

Пронзительный вопль за спиной вмиг положил раздумьям конец. Сын Диомеда вихрем развернулся назад.

Двое его сторонников распростерлись на каменных плитах пола мертвыми, а еще трое получили серьезные раны. Из шей их, из груди, из прочих мест тела торчали металлические звездочки. Убитые оказались партанцами, и новые потери среди тех, кто по собственной воле последовал за отнюдь не желавшим того Ульдиссианом в далекие джунгли, потрясли его до глубины души.

Гневно взмахнув рукой, он отправил вперед, через зал, волну воздуха – и как раз вовремя. Новый рой металлических звезд, очевидно, выпущенных каким-то потайным, спрятанным в стене механизмом, замер в полете на полпути. Послушная воле Ульдиссиана, большая часть смертоносных снарядов зазвенела об пол, не причинив никому никакого вреда, но несколько штук он вогнал назад, в гнезда, дабы предотвратить новые залпы, а покончив с этим, поспешил к раненым.

Трое смертельно раненных оказались тораджанами. С одним из них Ульдиссиан был прекрасно знаком. Именно он, Джезран Рашин, темнокожий юноша, единственный сын состоятельного купца, проживавшего неподалеку, подошел к бледнолицему чужеземцу, державшему речь на площади, первым. Причин слушать Ульдиссиана с охотой у него не было никаких, ибо жил Джезран в достатке, нужды ни в чем не испытывая. Однако он слушал, и слушал внимательно. А когда Ульдиссиан предложил поделиться собственным даром с любым тораджанином, кто ни захочет, вперед немедля шагнул не кто иной, как Джезран.

Умирающий юноша поднял взгляд на подошедшего. Белки его глаз, подобно белкам глаз всех тораджан, казались Ульдиссиану небывало, сказочно яркими. Конечно, он понимал: это всего лишь из-за смуглости кожи, но все-таки зрелище завораживало.

Джезран вымученно улыбнулся, открыл рот… и умер. Понимая, что раненого юношу не смог бы спасти даже он, Ульдиссиан выругался.

Однако с остальными дело вполне могло обстоять иначе. Вспомнив об этом, старший из сыновей Диомеда бережно опустил голову Джезрана на пол, повернулся ко второй жертве и немедля коснулся ладонью лба тораджанина.

Раненый ахнул. Острые звезды с жутким чмоканьем повыскакивали из ран… тут же и затянувшихся. Тораджанин расплылся в благодарной улыбке.

То же самое Ульдиссиан проделал и с третьей из раненых, женщиной, а после с горечью оглянулся на тело Джезрана. «Да, двое живы, но он-то мертв. Вот какова цена твоему хваленому дару…»

– Он на тебя не в обиде, – сказал Мендельн, подошедший сзади. Даже сейчас, среди боя, голос брата звучал совершенно спокойно. – И теперь понимает все сущее куда лучше любого из нас.

Не столь крепкий сложением, Мендельн всю жизнь превосходил старшего брата в учености. От Ульдиссиана он принял то же прикосновение, что и прочие новообращенные, но с Мендельном почему-то происходило нечто совершенно иное. Силы, подобной собственной, Ульдиссиан в единственном уцелевшем члене семьи не чувствовал. Вместо этого в Мендельне росла, набирала силу какая-то тень, однако счесть ее порождением некоего зла Ульдиссиан не мог.

Впрочем, порождением чего-либо доброго – тоже.

– Я понимаю одно, – прорычал Ульдиссиан, глядя в живые, черные глаза брата, – и он, и многие другие мертвы… но чьей вины в этом больше, моей или Церкви Трех, наверное, не пойму никогда.

– Я говорил не об этом…

Однако больше Мендельн не сказал ничего. Обогнув облаченного в черное брата, Ульдиссиан двинулся дальше, в глубину храма. Остальные последовали за ним, уступив Мендельну путь в точности так же, как предводителю. Вот только в случае Мендельна причиной тому являлось не только почтение к его положению, но и нежелание приближаться к болезненно-бледному юноше. Странность, инакость младшего из Диомедовых сыновей чувствовали даже не испытавшие прикосновения.

– Дар я вам показал, – напомнил Ульдиссиан шедшим сзади, между делом мысленно нащупывая опасности, таящиеся впереди. – Не забывайте же к нему прибегать. Он – ваша жизнь. Он – это вы, вы сами.

И в этот миг он почувствовал их приближение. По спине пробежал холодок. Только бы люди прислушались к его словам… не то еще многих вот-вот постигнет ужасная смерть.

С этой мыслью Ульдиссиан вновь развернулся вперед. Огромный зал, где все они находились, служил местом общего сбора приверженцев всех трех орденов перед началом проповедей. Двери, ведущие в орденские залы, стерегли огромные изваяния духов-покровителей Церкви Трех, неземных созданий в длинных, просторных одеждах, с едва различимыми чертами лиц. Слева стоял Бала, державший в руках чудесный молот и мешок, в коем хранились семена всего живого на свете. Диалон – тот, что справа – прижимал к груди Скрижали Закона.

Ну, а посреди них стоял Мефис… ну да, как же без Мефиса… не державший в руках ничего, но сложивший ладони чашей, точно готовясь бережно принять от матери новорожденного.

Новорожденного младенца… обреченного на заклание, как всякий раз воображал себе Ульдиссиан. Живо представив себе сию картину, он вскинул руку, останавливая остальных, и тут все три двери распахнулись настежь, открывая путь в зал жутким, звероподобным воинам в черной, как смоль, броне. С кровожадным рыком, высоко вскинув оружие над головой, они устремились вперед. Пусть даже намного уступая атакующим в численности, силу враги собою являли весьма и весьма устрашающую, особенно для Ульдиссиана, знавшего их лучше остальных. С первого же взгляда было ясно: под черными латами вовсе не бренная плоть – скорее, некая адская тварь, и тварь ту давным-давно заждалась могила. Почувствовав смятение в рядах соратников, Ульдиссиан понял: он должен показать им, что морлу – враг, конечно, грозный, однако отнюдь не несокрушимый.

Но прежде чем он успел нанести удар, перед глазами вспыхнул яркий, слепящий свет. Вскрикнув, Ульдиссиан покачнулся и налетел спиной на идущего следом. Опять, опять он, переживая за остальных, переоценил свои способности! Переоценил… а ведь должен был ожидать, что у жрецов найдется в запасе какая-нибудь уловка, которую они пустят в ход одновременно с этой новой атакой.

Чьи-то руки рванули Ульдиссиана в сторону в тот самый миг, как в правый бок его врезалось могучее тело латного воина. Закружившись волчком, Ульдиссиан рухнул на пол.

Пока он безуспешно пытался проморгаться, повсюду вокруг зазвучали жуткие вопли. Ужасающий хруст ломающихся костей снова вогнал его в дрожь. Услышав утробный хохот, сын Диомеда узнал демонический голос морлу, упивающегося учиненной резней.

Обнаружить в Торадже хоть одного из этих дьявольских слуг Церкви Трех Ульдиссиан вовсе не ожидал. Он полагал, будто большая часть их братии не покидает стен огромного храма невдалеке от столицы, а те, что сопровождали Малика, были посланы с ним в виде исключения, из-за особого интереса Примаса к его, Ульдиссиановой, особе. Что же получается? Если в каждом из храмов имеется по отряду морлу, ничего хорошего это не предвещает. Это значит, морлу на свете куда больше, чем он себе представлял…

В глазах начало проясняться. Ускорить сие Ульдиссиан почему-то не смог, и оттого пришел в ярость: слишком, слишком уж медленно к нему возвращалось зрение.

Первым, что он сумел разглядеть – и немедля заслонившим собою все остальное, – оказался морлу, бросившийся на него.

Двигался массивный латник с необычайным проворством. Схватив Ульдиссиана за шиворот, он поднял жертву на уровень глаз.

Разумеется, на самом деле глаза морлу представляли собой всего-навсего бездонные черные впадины, однако Ульдиссиан ни минуты не сомневался, что видят они куда лучше очей любого смертного. Во время ожесточенной борьбы в доме мастера Итона он всякого насмотрелся и теперь прекрасно понимал, сколь недобрые, сколь могучие силы движут воинами в угольно-черных шлемах.

– Ты… тот самый, – прохрипел нападавший. Голос его никак не мог бы сойти за голос живого. – Тот самый…

Собравшись с духом, Ульдиссиан сосредоточился… но тут перед его глазами снова вспыхнул ярчайший свет, и снова сын Диомеда оказался полностью ослеплен.

Морлу захохотал громче прежнего, и вдруг, странно крякнув, выпустил ничего не видящего Ульдиссиана, который упал и едва не раскроил череп об каменный пол.

Встряхнув головой, Ульдиссиан обратил все силы на то, чтоб обрести зрение. Когда в глазах вновь прояснилось, взору его предстала… Серентия, сжимающая копье, которым она пронзила морлу, точно тот не был закован в латы и не весил ни унции. Копье в ее руках мерцало серебром, черные волосы реяли в воздухе, словно живые, неизменно ясные голубые глаза полыхали огнем непоколебимой решимости, обычно белые щеки раскраснелись, на алых губах играла улыбка, исполненная мрачного удовлетворения. Ульдиссиан не сомневался: глубже и глубже вонзая копье в брюхо судорожно корчащегося латника, она вспоминает гибель Ахилия. Многие годы искавшая благосклонности Ульдиссиана, она полюбила Ахилия перед самой его смертью… и, стоило вспомнить об этом, Ульдиссиану вновь сделалось невыразимо совестно.

Принявшая дар Ульдиссиана одной из первых, Серентия уже освоилась с ним не в пример лучше большинства. Опять же, Ульдиссиан понимал, что эти способности прямо связаны с ее горем, но таким успехом с ее стороны был просто ошеломлен.

Алчущая ухмылка на вражьем лице уступила место чему-то, граничащему со страхом. Морлу отчаянно тянул к Серентии руки, но длина копья позволяла ей держать противника на расстоянии.

В эту минуту она походила на кого угодно, только не на дочь деревенского торговца. Простую полотняную блузу и юбку Серентия сменила на свободные, цветастые одежды тораджанок. В самом деле, благодаря длинным, лоснящимся волосам цвета воронова крыла, она выглядела так, будто в ее жилах течет некая толика тораджанской крови. Подол платья значительно расширялся книзу, а вместо сапог Серентия обувалась в ременные сандалии, более привычные для местных жителей.

Огромный морлу неудержимо затрясся всем телом, начал сжиматься, скукоживаться. Не прошло и секунды, как он сделался еще больше похож на заждавшийся погребения труп: теперь его кости облекала лишь бледная морщинистая кожа, однако Серентия высвобождать копье не спешила. Лицо девушки озарилось внушающим страх азартом…

На сердце стало тревожно: страшно подумать, куда могла завести ее подобная ярость.

– Серри! – окликнул ее Ульдиссиан, воспользовавшись детским, уменьшительным именем, которому перестал отдавать предпочтение лишь недавно.

Голос его пробился сквозь грохот и лязг… и сквозь пелену ее гнева. Оглянувшись на Ульдиссиана, Серентия вздрогнула и вновь перевела взгляд на морлу. По щеке ее скатилась непрошеная слеза – слеза по Ахилию.

Стоило ей потянуть древко на себя, копье с легкостью выскользнуло из тела противника. Закованный в латы злодей рухнул на пол, точно марионетка, внезапно лишившаяся нитей. Кости и части доспехов покатились по мраморным плитам во все стороны.

В устремленном на Ульдиссиана взгляде Серентии чувствовались облегчение и благодарность. Ни слова более не говоря, Ульдиссиан понимающе кивнул ей, поднялся и оглядел остальных.

Как он и опасался, засада стоила наступавшим новых потерь. Да, многие из распростертых по полу тел были телами морлу, но и тораджан с партанцами погибло немало. Среди последних Ульдиссиан углядел партанку, оказавшуюся рядом в тот день, когда он (невдалеке от той самой главной площади Парты, где впервые выступил с проповедью) исцелил сухорукого от рождения мальчика. Это заставило с горечью на сердце вспомнить и паренька, и его мать, Барту – ведь оба они погибли, когда горожане, защищая его, вышли на бой с Люционом. Мальчику не посчастливилось оказаться в числе полудюжины случайных жертв демона, а Барта – твердокаменная, непоколебимая Барта – вскоре после этого умерла от разрыва сердца.

«Сколько крови, – подумал Ульдиссиан. – Сколько пролито крови… и все – из-за меня… из-за их веры в то, что я принес им…»

Но тут в зале воцарилась тишина, и Ульдиссиан понял: бой вновь, пусть и на время, окончен. Морлу не столь уж значительно проредили ряды наступавших, нет – это звероподобные твари Люциона оказались истреблены без остатка. Конечно, жизней они погубили немало, отнюдь немало, однако морлу пало значительно больше.

Это само по себе было чудом, но, что гораздо важнее, остальные последовали примеру Ульдиссиана с Серентией! Покончить с морлу им помогло не только оружие, но и тот же дар, что пустил в ход Ульдиссиан, пусть даже примененный не столь целенаправленно. Один из вражеских воинов был рассечен надвое в поясе, причем на удивление аккуратно: сложи половинки вместе – того и гляди, оживет. Мертвое тело другого безжизненно покачивалось в вышине, свисая с протянутых вперед рук Мефиса. Многие дюжины прочих лежали там и сям, изувеченные на самый разный манер… и, поражаясь увиденному, Ульдиссиан, невзирая на собственные потери, надеялся, что эта победа воодушевит уцелевших товарищей.

Еще раз оглядев убитых, сын Диомеда сглотнул подступивший к горлу комок. Треугольные плиты пола были во многих местах запятнаны черной желчью… или что там еще заменяло морлу кровь, однако с этой мерзкой слизью смешались бесценные жизненные соки тех, кто оказался недостаточно расторопен, либо не вовремя усомнился в собственном даре. Скорбя о каждом, Ульдиссиан снова проклял судьбу за то, что при всем своем хваленом могуществе не сможет их воскресить.

Все это, в силу причин, неведомых ему самому, заставило вновь оглядеться в поисках Мендельна.

Брата Ульдиссиан обнаружил склонившимся не над убитым товарищем, но над двумя из морлу, тела коих отчего-то переплелись одно с другим. При виде этакой изобретательности сын Диомеда приподнял бровь и призадумался, гадая, кому из приверженцев удалось проделать подобную штуку.

Мендельн, отвлекшись от морлу, поднял взгляд на него. Как правило безмятежное, лицо брата сделалось заметно мрачнее обычного.

– Это еще не конец, – без всякой в том надобности объявил он, однако следующие его слова встревожили старшего из сыновей Диомеда до глубины души. – Ульдиссиан… здесь демоны.

Едва услышав это, Ульдиссиан тоже почуял демонов, причем где-то поблизости. Прежде сей ужасающий факт от него заслоняла скверна морлу… также созданий по сути своей демонических, хоть и из бренной плоти.

Однако теперь Ульдиссиан чувствовал, где их искать… а еще чуял: они поджидают его.

Иметь дело с демонами, кроме Люциона, ему уже доводилось, да только ни один из прочих столь же опасным, как сам Примас, не оказался. И все-таки эти, новые, ждали слишком уж терпеливо – нелегкое дело для всякого демона, кроме самых коварных, что наводило на определенные подозрения. Эти демоны знали, кто он таков, знали, каким он стал…

Ну что ж, иного выбора нет.

– Мендельн… Серентия… с остальных глаз не спускать! За мной никому ни шагу!

Брат согласно кивнул, но темноволосая девушка сдвинула брови.

– Ну нет, одного тебя мы не отпустим…

Но Ульдиссиан осадил ее одним-единственным взглядом.

– Второй Ахилий мне вовсе ни к чему. За мной никому ни шагу, особенно – вам двоим.

– Ульдиссиан…

Мендельн придержал ее за плечо.

– Не спорь с ним, Серентия. Так нужно.

Сказано это было в такой манере, что даже брат, приостановившись, задержал на Мендельне взгляд, однако Мендельн, как у него с недавних пор вошло в обычай, не сказал больше ничего.

Сколь ни загадочным казалось сие утверждение, Ульдиссиан уже знал: подобные замечания не стоит пропускать мимо ушей.

– За мной – никому ни шагу, – еще раз повторил он, пригвоздив взглядом к месту всех до единого. – Не то вам гнев демонов покажется детскими шалостями.

Надеясь, что словам его внемлют, но все-таки опасаясь, как бы кое-кому – особенно Серентии – не пришло в голову ослушаться, Ульдиссиан двинулся к двери, которой пользовались приверженцы Диалона. Как только он переступил порог, дверь за спиной с грохотом захлопнулась, и обе другие двери захлопнулись тоже.

Путь остальным он – по крайней мере, на время – преградил надежно. Пожалуй, преодолеть его чары даже Серентии с Мендельном окажется нелегко. Пока это в его силах, в подземелья храма – туда, где поклоняются истинным повелителям Церкви Трех – не пройдет никто, кроме него самого. И без того слишком многие уже отдали за него жизнь…

С каждым шагом демоны ощущались все ближе, но где именно они затаились, Ульдиссиан пока не понимал. Правду сказать, они были лишь одной из причин, побудившей Диомедова сына только себя подвергнуть риску.

«Может статься, это и имел в виду Мендельн», – внезапно понял Ульдиссиан. Возможно, благодаря собственному необычайному дару, брат также почувствовал не столь явное, но все же заметное присутствие некоей третьей силы, ждущей появления Ульдиссиана… силы куда могущественнее обычного высшего иерарха Церкви, и в то же время прекрасно им обоим знакомой.

Силой этой могла быть только Лилит.

Глава вторая

Отовсюду вокруг Мендельну слышался шепот, шепот множества голосов. Слушая речи жертв, он узнал всю ужасную правду об этом месте лучше кого бы то ни было.

«Как же их много, – подумалось ему. – Как много их, погубленных во имя зла… Как грубо нарушено Равновесие существованием одного этого храма…»

Что за «Равновесие» пришло ему на ум, брат Ульдиссиана не понимал, но знал: ужасные вещи, творившиеся в сокровенных покоях храма, без сомнений нарушили это Равновесие. Сей факт тревожил его куда сильнее смертей всех погибших за эту ночь, хотя в их совокупном эффекте тоже ничего хорошего быть не могло.

Вдобавок, еще и Лилит… или же Лилия – под этим именем ее знал и он сам, и Серентия, и, что горше всего, Ульдиссиан.

Тем временем Серентия, точно охваченная нетерпением кошка, расхаживала взад-вперед, не сводя глаз с дверей, столь надежно «запертых» Ульдиссианом. Остальные соратники разбежались по залу, принялись рвать в клочья величественные хоругви, хотя огонь, пожиравший другие части здания, рано или поздно уничтожил бы все внутреннее убранство и здесь. Зная, что на самом деле победа еще не за ними, Мендельн вслушивался в шепчущие голоса – даже в шепот мертвых жрецов и мироблюстителей. Голосов морлу он, конечно, не слышал: эти создания умерли давным-давно, и от них здесь осталась лишь пустота. Слушал он со всем вниманием, сосредоточившись на тех речах, что казались существеннее остальных.

«Как же мы были наивны, – едва не с тоской думал Мендельн. – Братья, крестьяне из крохотной деревушки, обреченные всю жизнь пахать землю и пасти скот…»

Ну, а до всего этого оба дошли по вине Лилит – Лилит, решившей сделать из Ульдиссиана пешку в какой-то потусторонней, иномирной борьбе демонов с ангелами за жалкий камешек, зовущийся среди них «Санктуарием».

За его, Мендельнов мир.

Спасителями рода людского Мендельн ни себя, ни брата не считал, однако Ульдиссиану выпала роль, от которой тот уже не мог отказаться. Теперь от его решений и дел действительно зависела судьба всего сущего, а Мендельн мог лишь держаться рядом да помогать брату, чем сумеет, сколь бы сомнительной ни оказалась эта поддержка.

Его раздумья были прерваны необычайной силы дурными предчувствиями. Голоса разом смолкли – все, кроме одного, к остальным явно не принадлежащего. Этот голос, куда более звучный, живой, был тем самым, что ободрял Мендельна, что указывал ему верный путь во время его загадочного преображения.

«Берегись… берегись рук Трех, – предупреждал этот голос. – Они хватают все, до чего ни дотянутся… и давят во всесокрушающих дланях…»

Услышав столь туманный совет, Мендельн наморщил лоб. Какую пользу может нести в себе подобное знание?

– Серентия! – вскричал он с оживлением, какого не проявлял уже многие дни. – И вы все! От статуй держитесь подаль…

Но кое для кого предостережение оказалось слишком уж запоздалым. Исполинские изваяния, точно живые, склонились вперед. Тяжелый молот Балы обрушился на двоих тораджан, одним махом сокрушив обоих. Какой-то злосчастный партанец отлетел прочь, сбитый с ног ребром одной из Диалоновых скрижалей.

Что же до Мефиса… Схватив одну из женщин, Мефис стиснул ее, что было сил. Увидев, что из этого вышло, даже Мендельн почувствовал подступившую к горлу тошноту.

С пронзительным скрежетом, разнесшимся гулким эхом, точно дружный стон всех погибших, под сводами огромного зала, каменные истуканы сошли вниз, к вторгшимся в храм. Еще недавно вполне уверенные в себе, сторонники Диомедова сына подались назад, в сторону выхода, но двери, ведущие наружу, тоже оказались накрепко заперты… причем вовсе не стараниями Ульдиссиана.

– Лилит, – выдохнул Мендельн, глядя, как колосс-Диалон, обратив на него немигающий взор, поднимает над головой молот. – Вполне в ее духе…

* * *

Шествуя через пустынный молитвенный зал, Ульдиссиан ни на миг не давал отдыха ни глазам, ни ушам, ни прочим органам чувств. Сочетающие в себе признаки и мужского, и женского пола, изваяния Диалона взирали на Диомедова сына с высоты. Казалось, в их видимой доброжелательности таится особая, запредельно злая насмешка.

«Что за великий демон ты, Диалон? – мрачно подумал Ульдиссиан. – Каково твое настоящее имя?»

Внешние залы были прекрасно освещены множеством факелов в нишах. Здесь же единственным, довольно скудным источником света служили несколько круглых масляных ламп под сводчатым потолком. Мало этого, с каждым шагом тьма сгущалась сильнее и сильнее, а ярдах в десяти впереди, наконец, оборачивалась непроглядным мраком.

Однако Ульдиссиан шагал и шагал вперед. Пройдя меж рядов исполинских статуй, он вошел в тот самый коридор, который должен был привести его к ней.

В точности как ей и хотелось.

Прекрасный лик юной аристократки, казалось, впервые явленный его изумленному взору целую вечность тому назад, ничуть не стерся из памяти даже после того самого ужасного откровения с последовавшим за оным предательством. Густые, длинные белокурые локоны, нередко, как и подобает девице благородных кровей, искусно собранные в узел на темени, сверкающие зеленью изумрудов глаза, изящные, безупречные губы – все это останется с Ульдиссианом навеки.

Однако кошмарные воспоминания о холодной, безжалостной искусительнице, создании сплошь в чешуе, с жесткими, острыми иглами вместо волос и хвостом, как у ящериц, на которых она оказалась настолько похожа, тоже останутся с ним навсегда.

– Лилия, – с ненавистью и в то же время с тоской пробормотал он. – Будь же ты проклята, Лилит…

Какая-то тварь, семеня лапами, проползла по носку сапога. Слегка испуганный не столько ею самой, сколько тем, что не почувствовал ее приближения, Ульдиссиан сощурился. Тварь оказалась всего-навсего пауком, хотя и довольно крупным. Стоило ли удивляться подобному существу в таком месте, а посему, в преддверии столкновения с тварями не в пример крупнее и смертоноснее, Ульдиссиан тут же позабыл о пауке.

Последняя из смрадно коптящих масляных ламп, моргнув, угасла. Вокруг воцарился мрак.

«Да это же – представление, балаган, устроенный специально для меня», – догадался Ульдиссиан. Он ведь явился сюда, охотясь за тем, что полагал злом, вот ему и создают соответствующее настроение… Похоже, для врагов все это была своего рода игра, и, осознав сие, человек разъярился сильнее прежнего. Им же плевать, плевать на все погубленные жизни – даже на жизни тех, кто служил им верой и правдой!

Тут что-то угодило ему прямо в лицо. Отмахнувшись, Ульдиссиан почувствовал какую-то мелкую тварь, ползущую по тыльной стороне ладони и, понимая, что это еще один паук, стряхнул ее на пол.

Решив, что такой поворот игры ему вовсе ни к чему, Ульдиссиан сотворил свет.

В первый раз ему удалось проделать подобное, благодаря (как выяснилось позже) помощи Лилит. Теперь этот трюк стал знаком и привычен, будто дыхание. Однако неяркий белый шар, сотворенный им на сей раз, светил куда менее ярко, чем должен был. Его мерцание едва освещало каменный пол и стены на пару ярдов вперед. Чутье Ульдиссиана достигало намного дальше, но природный инстинкт внушал желание видеть путь и глазами.

Сосредоточившись на светящемся шаре как следует, Ульдиссиан вполне мог прибавить ему яркости, но для этого волей-неволей пришлось бы отвлечься от всего прочего. Между тем, предстоявшее вовсе не походило на бой с Люционом, где все совершенное Ульдиссианом было достигнуто благодаря не столько природному дару, сколько безудержной ярости. Сегодня действовать следовало с оглядкой, со всей возможной осмотрительностью, ибо коварство Люциона не шло ни в какое сравнение с изворотливостью его сестрицы.

Коридор тянулся гораздо дальше, чем следовало – по крайней мере, если верить собственному чутью. Морок это, или же нет, в скором времени выяснится: вряд ли Лилит заставит его долго ждать…

Вдруг в шею сзади словно бы воткнули острую вилку. Пронзительно вскрикнув, Ульдиссиан взмахнул руками и стряхнул с шеи еще одну мохнатую, многоногую тварь.

Арахнид поспешил прочь из освещенного шаром круга. Потирая горящее место укуса, Ульдиссиан заметил, что мрак позади сделался гуще: свет из зала в коридор больше не проникал.

Ранка на месте укуса заныла. Раздосадованный, Ульдиссиан обругал себя за то, что позволил какому-то заурядному пауку пробраться сквозь оборону, которой не преодолели ни морлу, ни – пока что – Лилит.

Или… или вот как раз и преодолела?

Сосредоточив волю на ранке, Ульдиссиан живо избавился от всего, что ни оставил паук в его теле, а после полностью залечил укус. Этим трюком он был обязан верховному жрецу Малику, злодею, вначале извлекшему из собственной спины стрелу Ахилия и лишь затем занявшемуся оставленной ею раной.

Но не успел сын Диомеда управиться с делом, как на него хлынул целый поток многоногих созданий с острыми зубками и коготками. Выросший на ферме, он с малолетства привык к всякого рода жучкам-паучкам, однако подобных еще не видал. Эти бросились на него со злонамеренной целеустремленностью, проворно, со всех сторон, вгрызаясь, куда только могли. Их зубы прокусывали и одежду, и даже сапоги, а по спинам первых в поисках уязвимой плоти карабкались все новые и новые арахниды.

Поначалу Ульдиссиан повел себя, как простой человек, с руганью принялся отряхиваться от пауков, но те, будто в насмешку, сплошь облепили даже ладони, в мгновение ока покрыли Ульдиссиана с ног до головы.

Но тут разум возобладал. Сделав глубокий вдох и постаравшись при том не проглотить ни одной из крохотных ползучих гадин, Ульдиссиан сосредоточился на парившем в воздухе шаре.

Теперь шар, наконец-то, засиял ярче… правду сказать, в тысячу крат ярче прежнего, обдав жаром и Ульдиссиана, и его нежеланных «ручных зверушек».

Но если человека жар лишь согрел, то пауков спалил до единого.

Арахниды скорчились, съежились в невидимом пламени. От их пронзительных воплей, чем-то живо напомнивших человеческие, Ульдиссиан едва не оглох. Крохотные обгорелые тельца дюжинами, сотнями посыпались на каменный пол.

Взмокший, скорее, от натуги, чем от жара, сын Диомеда умерил пыл шара до более сносной степени. Ноздри защекотала вонь… но, скорее, не гари, а гнили. Стоило Ульдиссиану поддеть одну из груд арахнидов носком сапога, тела пауков рассыпались в прах.

Однако, снова опущенная на пол, нога не нашла под собою опоры – ушла в камень, как будто в воду.

Тут Ульдиссиан почуял одного из демонов совсем близко, но было поздно. Некто, ухватившись за погруженную в камень ногу, потянул его книзу, под пол. Под сводами коридора эхом разнесся протяжный, неторопливый, злорадный смех.

Пол впереди, у самой границы освещенного шаром круга, вспучился, вздулся, подобно жуткой, нечеловеческой голове. Отворившаяся поперек нее трещина расплылась в стороны, приняв вид безжалостной, хищной улыбки.

– Хочу-у-у, – с вожделением протянул демон и снова загоготал.

Нечто, сжимавшее Ульдиссианову ногу, поволокло его к медленно разевающейся пасти. Над пастью открылась еще пара трещин, поменьше, образовавших своего рода глаза.

– Е-е-е-е-есть, – жизнерадостно пророкотал демон. – Е-е-е-е-есть хочу-у-у…

Оправившись от изумления, Ульдиссиан стиснул зубы и всем телом склонился вперед. Вероятно, решивший, что жертва хочет покончить со всем этим как можно скорее, демон снова загоготал. Да, именно это Ульдиссиан предпринять и задумал… только не так, как бы хотелось устрашающей твари.

Удар кулака расплескал жидкий камень. Волна, поднятая вложенной в удар силой нефалема, захлестнула чудовищного противника в точности так же, как самого Ульдиссиана – волна пауков. Что выйдет из его замысла, Ульдиссиан себе даже не представлял, но твердо помнил: непоколебимость в стремлении к цели уже не раз и не два спасла ему жизнь.

Едва волна чистой силы схлынула, демон взревел от боли и ярости. Уголки его пасти зловеще опустились книзу, глаза полыхнули огнем.

– Гулаг убивать! – безо всякой на то надобности пророкотал монстр.

Стены рванулись вперед, сжимая Ульдиссиана, только сейчас осознавшего, что частью ненасытного демона сделалось все вокруг.

Стиснутый камнем, крестьянин испустил страдальческий стон. Не в силах сдвинуться с места, едва ли не чувствуя, как ломаются кости, Ульдиссиан приготовился сдаться, принять смерть, однако перед его мысленным взором снова возникло ее лицо – прекрасное и в то же время ужасающее… а в ушах вновь зазвучал ее невыносимо глумливый смех.

Напрягая все мускулы, он воспротивился сокрушительному натиску стен, поднажал, поднажал… и, наконец, победил. Стены расступились настолько, чтоб упереться в них ладонями, и вот тут Ульдиссиан толкнул их в стороны, что было сил.

Пожалуй, изданный Гулагом звук мог означать только одно – недоумение. Очевидно, освободиться из его хватки еще никому не удавалось.

Немедля воспользовавшись нежданным благоволением фортуны, сын Диомеда наклонился к полу и как можно крепче вцепился в жидкий камень. По всему судя, камню следовало попросту просочиться сквозь пальцы, однако сила нефалема снова возобладала над Гулаговой мощью. На ощупь демон оказался точно скользкая змея без костей. Как он ни корчился, как ни извивался, а высвободиться не мог.

– Гулаг все еще голоден? – с издевкой спросил Ульдиссиан.

Но адская тварь, пусть и сбитая с толку, похоже, была слишком уверена в собственных силах, либо, по глупости, не понимала, что перед нею отнюдь не простой человек. Разумеется, Ульдиссиан всей душой надеялся на последнее, но и первого сбрасывать со счетов не стоило, а значит, чем скорее он завершит бой, тем лучше.

Вложив в рывок всю свою исполинскую мощь, он потянул Гулага поближе. Демон поплыл к Ульдиссиану, и тут человек снова почувствовал, как кто-то неведомый вцепился в его лодыжки – на сей раз не в одну, в обе.

В этот же миг Гулаг вновь испустил дикий, звериный рев. Стены и камень пола поблизости всколыхнулись, стремительно хлынули к Ульдиссиану, несомненно, стремясь смять непокорную жертву. Инстинктивно задержав дыхание, Ульдиссиан устремил пристальный взгляд на Гулага… точнее сказать, на ту часть тела, что держал в руках – нечто на вид вроде выделанной кожи либо пергамента… это-то наблюдение и помогло решить, как быть дальше.

Ульдиссиан снова как можно шире развел руки в стороны, только на сей раз – покрепче вцепившись в шкуру демонической твари.

Самая суть, само естество демона с ужасающим треском лопнуло, разошлось надвое, точно вырезанное из пергамента, каким и вообразил его Ульдиссиан. На сей раз крик Гулага оказался подобен рокоту бурной реки. Стены и пол беспорядочно закачались, заходили ходуном, да так, что Ульдиссиан, вынужденный разжать пальцы, не сумел устоять на ногах.

Но больше в запасе у демона ничего не нашлось. Атака Ульдиссиана покончила с ним навсегда. Разрыв сам собой разрастался, стремительно взбегая вверх, и ни на миг не замедлил движения, достигнув бездонной пасти и глаз, полыхавших зловещим огнем.

Гулага в буквальном смысле этого слова разорвало напополам. Обе половины затряслись, точно студень, испустили страдальческий стон, и…

Взревев напоследок, демон… растаял.

Тело его утратило всякую осязаемость. Окончательно сделавшись жидким, Гулаг лужей растекся по полу. Стены и потолок приняли совершенно обычный вид – разве что покрылись тоненьким слоем слизи.

Каменный пол под ногами тоже обрел прежнюю твердость, только подошвы чуточку липли к камню. В ноздри ударила вонь гниющих отбросов.

И тут внимание Ульдиссиана привлекло кое-что новое. Минуту назад коридор впереди казался бесконечным, теперь же впереди, всего в паре шагов, виднелась, манила к себе бронзовая дверь.

С опаской ступая по клейкой слякоти, что некогда была грозным демоном, Ульдиссиан приблизился к двери. Каждый миг ждал он новой атаки, однако очередного удара не последовало. Со створки двери на него благосклонно, смиренно взирал чеканный бронзовый Диалон.

Ульдиссиан сдвинул брови. Казалось, за изображением доброго духа скрывается некий иной образ – смутный, едва различимый. Сощурившись, он пригляделся…

И, ахнув, поспешил отвести взгляд. Только что он смотрел прямо на этот леденящий кровь образ, однако теперь не мог вспомнить ни единой его черты – помнил одно: подобного ужаса ему не внушало ничто и никогда. На миг в памяти всплыли витые рога, острые, точно кинжалы, клыки…

Встряхнув головой, Ульдиссиан прогнал прочь жуткие воспоминания. Вновь приглядеться к адскому изображению он не осмелился. Пусть и почти незримое, оно каким-то неведомым образом пробуждало в глубинах души первозданные детские страхи. На миг все кошмары, терзавшие маленького Ульдиссиана ночами, ожили, вновь обрели ту же самую, прежнюю яркость.

Собравшись с духом, Ульдиссиан протянул руку в сторону двери. Касаться ее он даже не помышлял. Быть может, Лилит с ней ничего и не проделала, но без пагубных чар верховных жрецов здесь наверняка не обошлось.

Точно под натиском какого-то гневного духа, дверь распахнулась, и Ульдиссиан переступил порог.

Зал за порогом оказался огромным – может статься, даже просторнее необъятного главного зала храма. Большую часть его окутывал мрак, а единственным источником света, помимо Ульдиссианова шара, служили факелы, озарявшие мраморное возвышение, увенчанное каменным пьедесталом, длиною чуть больше человеческого роста с небольшим уклоном на правую сторону.

На пьедестале том, на том алтаре, покоилось мертвое тело – тело человека, лишенное кожи и внутренностей.

Сдерживать отвращение Ульдиссиан даже не попытался. Находка, свидетельствовавшая о человеческих жертвоприношениях, его нисколько не удивила, а вот свежесть ее потрясла до глубины души. В тот самый день, в то самое время, когда он и его соратники брали храм штурмом, еще одна живая душа была зверски погублена всего лишь затем, чтоб снискать благосклонность какого-то демона…

Тут в дальнем верхнем углу, над каменным пьедесталом, слегка встрепенулся некто, поначалу им не замеченный. Судя по всему, что удалось разглядеть, то была тварь, с виду напоминавшая мохнатого паука огромной величины… но вдобавок… вдобавок чем-то схожая и с человеком. Еще один демон?

Вспомнив паучьи полчища, Ульдиссиан заподозрил, что насланы они были именно им. Если так, эта тварь куда осторожнее и хитрее Гулага…

Стоило сделать шаг в сторону демона, навстречу из мрака дальних углов огромного зала выступили новые противники. Ну вот, а он-то как раз гадал, когда же за дело возьмется главный из местных жрецов! Судя по всему, что ему удалось узнать о «внутренней кухне» Церкви Трех, в храмах рангом пониже всеми тремя орденами управлял единственный иерарх, избранный из служителей Мефиса, Диалона, или же Балы, а делами каждого из трех культов ведали три подчиненных ему жреца. Трое (а ныне, со смертью Малика, двое) верховных жрецов, заправлявших всей сектой от имени Примаса, имелись лишь в главном храме, что близ Кеджана.

Грузно сложенный, лысый, облаченный в серое с кроваво-алым, глава храмовых жрецов едва ли не равнодушно махнул в сторону Ульдиссиана рукой. В тот же миг около дюжины послушников в одеяниях всех трех орденов воздели кверху ладони и затянули жутковатый напев.

На Ульдиссиана со всех сторон дохнуло невероятной стужей, однако простого желания согреться оказалось довольно, чтоб живо с нею покончить. Жрецы, осекшись, оборвали пение на полуслове, но главного их неудача ничуть не обескуражила. Под его презрительным взглядом двое ближайших нервно поежились и вновь принялись плести чары, а прочие их собратья немедля подхватили напев.

– Помолчите, – охваченный нетерпением, пробормотал Ульдиссиан.

Напев разом смолк. Еще пару секунд жрецы безмолвно разевали рты, и лишь после этого осознали, что все до единого лишились голоса.

Заинтересованно хмыкнув, главный жрец извлек из складок одежд небольшой лазоревый камешек. Очевидно, это послужило сигналом для нижестоящих: каждый из них сделал то же.

Подобные камни Ульдиссиан в последний раз видел в руках Малика и, благодаря ему, теперь знал: самоцветы эти служат для того, чтоб подчинять демонов. В той схватке ему исподволь помогла Лилит, немедля уничтожившая самого опасного демона, а после, во время боя с оставшимися, добавила к силе Ульдиссиана свою, которую тот без тени сомнений искренне посчитал за свою. Теперь сын Диомеда доверял своим силам куда больше прежнего, однако к чему рисковать, к чему лишний раз навлекать на себя беду, если с нею можно покончить немедля?

Бывший крестьянин стиснул пальцы в кулак.

Один из младших жрецов пронзительно вскрикнул: камень в его ладони вспыхнул огнем. Прочие, стоит отдать им должное, немедля сообразили, в чем дело, и побросали камни. Еще трое – так уж оно получилось – тоже успели обжечься, но вовсе не столь ужасно, как первый. Этот упал на колени, с рыданиями прижимая к груди обгоревшие дочерна пальцы.

Главный жрец – новая странность с его стороны – насмешливо фыркнул. Сам он, отбросивший самоцвет еще до того, как Ульдиссиан закончил сжимать кулак, нимало не пострадал.

Нахмурившись, Ульдиссиан смерил его пристальным взглядом, присмотрелся к сокрытому за обликом смертного…

И тут-то понял… понял, кто перед ним.

Главный жрец, в свою очередь, догадался, что узнан.

– Думаю, эти нам больше ни к чему, – объявил лысый, точно колено, толстяк, бросив взгляд на своих прислужников. – Можете умереть.

Остальные уставились на него в крайнем недоумении. Видя это, Ульдиссиан проникся к ним кое-каким сочувствием… но невеликим: сами они, небось, охотно лили кровь да губили живые души в угоду своим темным повелителям!

Жрецы, как один, рухнули на пол. Ни один из них даже не вскрикнул, даже духа перевести не успел. Кроме полученных прежде ожогов, на мертвых телах не было ни царапины.

Что-то заставило Ульдиссиана немедля вглядеться во мрак, где прятался демон в облике паука. Чутье подсказывало: там, в темноте, нет больше никого. Очевидно, пока он занимался жрецами, жуткий обитатель сумрака куда-то сбежал.

– Наш милый Астрога весьма послушен, – странно женственным голосом пояснил главный жрец. – Если Примас велит ему сей же миг удалиться, он повинуется без колебаний.

– А известно ли ему, что его Примас – больше не Люцион, а сестра Люциона? – осведомился Ульдиссиан, глядя прямо в глаза жреца. – Известно ли ему это, Лилит?

Собеседница лукаво сощурилась. Пожалуй, этакий взгляд мог бы показаться весьма соблазнительным… если б не грузное, взмокшее от пота мужское тело.

– Страх, милый мой, ослепляет многих… как, кстати сказать, и любовь…

– Нет между нами любви, Лилит. Нет. Есть только ложь и ненависть.

Жрец обиженно надул губы.

– О, дорогой мой Ульдиссиан, все это из-за скверного наряда? Ничего, дело вполне поправимое. Мы с тобою одни, этот глупец свое назначение выполнил…

Грузное тело жреца окуталось буйным зеленым пламенем. Ульдиссиан вскинул вверх локоть, прикрывая глаза от его ослепительного, сверхъестественно яркого света. Едва зрение приспособилось к перемене, ризы и борода жреца, вспыхнув, обратились в пепел, обильная плоть почернела, обуглилась, кожа горящими хлопьями посыпалась на пол, обнажая мускулы, жилы и кости.

Слизанное языком пламени, лицо жреца исчезло, и теперь на Ульдиссиана глумливо скалился обнажившийся череп. Глаза при том каким-то чудом уцелели, но еще миг – и они, съежившись, провалились в глазницы, а ужасающая фигура сделала шаг к человеку.

– В конце концов, мне же хочется выглядеть перед тобою как можно лучше, – проворковал объятый огнем скелет.

К этому времени пламя успело поглотить все, кроме костей, да и кости таяли в огне на глазах. Однако за рассыпающимся на угольки человеческим остовом Ульдиссиан мельком смог разглядеть и изумрудно-зеленую ткань, и кожу, белую, точно кость. Ноги скелета рухнули на пол, а на их месте начала расцветать, распускаться нарядная юбка над парой изящных девичьих ступней. Грудная клетка лопнула, распахнулась наружу, открывая взору Ульдиссиана лиф знакомого элегантного платья, облегающего весьма и весьма женственную фигуру.

Затылок и темя почерневшего черепа лопнули под напором пышных золотистых волос, водопадом рассыпавшихся по плечам. Последними в огне исчезли остатки лица злосчастного жреца: вначале отвалилась нижняя челюсть, за нею – все остальное.

Подавшись навстречу Ульдиссиану, Лилит замерла перед ним во всей своей красоте. Что бы Ульдиссиан ни говорил, что бы ни утверждал, сердце его в этот миг дрогнуло, а с губ само собой сорвалось то самое имя, под коим он знал это создание небывалой красы лучше всего.

– Лилия…

Услышав это, она улыбнулась точно в той же, столь памятной Ульдиссиану манере, как и в тот миг, когда взгляды их встретились в первый раз.

– Милый, дорогой мой Ульдиссиан! – воскликнула юная красавица, простирая к нему изящные тонкие руки. – Иди же ко мне, обними меня, да покрепче…

Прежде, чем Ульдиссиан успел сообразить, что происходит, тело его само собой качнулось вперед. Раздосадованный, сын Диомеда затейливо выругался, чем немало позабавил собеседницу.

– Какой красочный речевой оборот! Эту черту тебе, дорогой мой Ульдиссиан, следует пестовать, дорожить ею! Она добавляет своеобразия и…

Ульдиссиан сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Довольно насмешек, Лилит! Довольно притворства! На это лицо прав у тебя не больше, чем на лица того жреца или Примаса! Явилась ко мне, так прими же собственный облик, демон!

Красавица-аристократка захихикала.

– Как пожелаешь, любовь моя!

Не в пример впечатляющему избавлению от тела жреца, превращение «Лилии» в истинную Лилит оказалось мгновенным. На миг прекрасную девицу благородных кровей окутала малиново-алая аура, а стоило вспышке угаснуть – и демонесса предстала перед Ульдиссианом в собственном, первозданном виде.

Лицом Лилит с «Лилией» были схожи настолько, что всякий без колебаний мог бы узнать в них одну и ту же особу, однако на сем их сходство и завершалось. Ростом Лилит не уступала Ульдиссиану, а ступни ей заменяла пара раздвоенных копыт. Темно-зеленое тело покрывала жуткая чешуя, золотистые волосы превратились в длинные иглы наподобие игл дикобраза. Иглы те, точно грива, тянулись вдоль спины книзу, до самого хвоста – змеиного хвоста с острыми, зазубренными шипами на кончике.

Пальцы рук… четыре, а не пять! – заканчивались кривыми когтями. Ладони дразняще вспорхнули к груди, напоминая, что пышные формы, некогда столь привлекавшие смертного, по-прежнему на своем месте. Мало этого, истинный облик лишь прибавлял им пышности, а между тем, к несчастью для Ульдиссиана, какой-либо одежды демонесса была лишена. Пусть и ненавидя Лилит всей душой, он невольно уставился на ее тело – вот каким она обладала могуществом!

Не сводящий глаз с устремившейся кверху ладони, Ульдиссиан поднял взгляд к лицу Лилит. Да, сходство с Лилией лицо демонессы все еще сохраняло, однако лишь в самых общих чертах. Ни острых, словно пила, клыков, ни лишенных зрачков огненно-красных глаз у Лилии, определено, не имелось…

– Я так соскучилась по твоим ласкам, милый, – прошептала Лилит, облизнув губы раздвоенным языком. – Знаю, знаю, ты тоже соскучился по моим…

Ульдиссиан понимал: она стремится притупить его бдительность, и, на беду его, к успеху очень, очень близка. Сам он даже не сознавал, как скажется на нем новая встреча, а вот Лилит, очевидно, знала это прекрасно.

Но тут Ульдиссиан вспомнил обо всех смертях, причиной коих послужили ее безумные амбиции, и желание разом ослабло. Для демонессы погубленные жизни – сущий пустяк. Нет ей никакого дела ни до отца Серентии, ни до мастера Итона с сыном, Седриком, ни до Барты, ни до любого из многих дюжин партанцев и тораджан, погибших за это время. Да что там – Лилит наверняка ни на йоту не сожалеет даже о пущенных на убой жрецах, включая сюда миссионеров, со зверского убийства которых и началась вся цепочка событий…

И уж тем более не сожалеет она о собственном брате, о настоящем Примасе. Яснее ясного: в его гибели она увидела только возможность подгрести под себя созданную им Церковь Трех со всеми ее силами. Однако ж, если Ульдиссиан своего добьется, этой добыче ей радоваться недолго.

– Этот храм пал, Лилит, – объявил Ульдиссиан. – Чего не разрушат пришедшие со мной, то уничтожит огонь пожаров, устроенных твоими марионетками. Та же участь постигнет и второй храм, и третий… пока на всем свете не останется только главный храм близ Кеджана. Ну, а тогда… тогда и с ним произойдет то же самое, так что Примасом тебе оставаться недолго.

– Неужто, дорогой мой Ульдиссиан?

Хвост Лилит легонько застучал по полу, разметав в стороны прах главного из жрецов, а сама демонесса подалась вперед, являя взору все свои прелести.

– Неужто? Но… вот радость: это-то мне и нужно!

Изумленный сей неожиданной вестью, Ульдиссиан не сразу почувствовал, что происходит с его челюстью. Покраснев, он поспешил закрыть невольно разинутый рот и снова собраться с мыслями. Опять, опять Лилит всего парой слов доказала, что может вертеть им, как пожелает!

– Да, – широко улыбнувшись, продолжила искусительница, судя по блеску нечеловеческих глаз, откровенно наслаждавшаяся его замешательством. – Мне хочется, чтоб ты покончил с Церковью Трех! Мне хочется, чтоб ты сровнял с землей этот храм…

– Но… но какой в этом смысл? – только и смог промямлить Ульдиссиан. – Ведь теперь Церковь Трех в твоей власти…

– О-о, смысл в этом, любовь моя, самый прямой! Самый прямой! Видишь, как я люблю тебя? Я раскрываю тебе то, о чем знать не знают даже верные слуги моего недоброй памяти братца! Да, маленький мой нефалем… ты у меня уничтожишь и Церковь… и Собор Света…

«Но если Лилит от меня что-то нужно, – в отчаянии подумал Ульдиссиан, – то рассказать об этом – вернейший способ внушить мне желание поступить в точности наоборот…»

Может статься, Лилит (что для нее в том невозможного?) прочла эту мысль, а может, просто понимала ход рассуждений Диомедова сына лучше него самого.

– О нет, дорогой мой Ульдиссиан! В этом вопросе у тебя выбора нет! Видишь ли, если ты не постараешься в полной мере пробудить к жизни свои силы нефалема – и заодно силы, таящиеся в глупцах, что следуют за тобой, послушная мне Церковь Трех тебя просто растопчет! Думаешь, это все, что сумел собрать вокруг себя мой несчастный братец? Нет, Церковь много, много сильнее, ведь брат был отнюдь не глуп! В одном лишь ошибся – меня недооценил…

Внезапно Лилит оказалась с Ульдиссианом нос к носу. Каким образом удалось ей подобраться столь близко так, чтобы он не заметил, для Ульдиссиана осталось загадкой.

– Точно так же, как все это время недооценивал меня ты, милый мой!

Прежде, чем Ульдиссиан успел воспротивиться, демонесса звучно поцеловала его. Проделку эту она пускала в ход не впервые, так что ему следовало быть к ней готовым. Злясь на себя с тем же пылом, с каким ненавидел Лилит, Ульдиссиан хотел было схватить демонессу, но та ловко увернулась от его рук.

– Не бывать по-твоему, будь ты проклята! – прорычал он. – Не играть тебе со мной больше, как с куклой! И воинства нефалемов, готового к исполнению любых твоих прихотей, я создавать не стану, так и заруби на носу!

Да, именно этого ей и хотелось бы, уж тут никаких сомнений быть не могло. Одна из творцов Санктуария, за душегубство, в том числе за убийство сподвижников, прочих создателей мира, Лилит была изгнана из его пределов собственным же возлюбленным… ангелом, если ей хоть в чем-нибудь можно верить. Причина совершенных ею убийств заключалась в «чадах», в первых из нефалемов, порожденных союзом мятежных демонов с ангелами. Да, отдать должное стремлению Лилит спасти их Ульдиссиан вполне мог, но теперь все их потомки, очевидно, сделались для нее лишь пушечным мясом, солдатами, обреченными на убой в угоду ее безумной жажде мщения.

– Не станешь? – глумливо переспросила демонесса, отступая назад. – Значит, не станешь, любимый? Так отчего же ты все еще не атакуешь?

Опять. Опять Лилит подловила его…

«Ну, уж это – в последний раз», – поклялся Ульдиссиан, протянув в ее сторону руку.

Воздух вокруг демонессы подернулся рябью… и Лилит не оказалось на прежнем месте. Теперь Ульдиссиан чуял ее за спиной.

– Гораздо лучше, милый мой Ульдиссиан… гораздо лучше.

Не оборачиваясь, Ульдиссиан сосредоточил волю на ней…

Но опять опоздал.

Голос Лилит эхом разнесся под сводами зала, хотя самой ее и след простыл.

– Однако, по-моему, тебе нужно еще немножко поупражняться! Ведь в схватке с силами Церкви Трех, не говоря уж о милом, вероломном Инарии, ты должен показать все, на что только способен!

Как ни старался Ульдиссиан, как ни напрягался, а Лилит отыскать не сумел. Тут-то сын Диомеда и понял, чего стоит вся его мощь. С Лилит он рассчитывал справиться без особых трудов, но демонесса опять – в который уж раз! – великолепно сыграла и на его чувствах, и на велениях тела.

– Иди же сюда, Лилит! Иди же сюда, покажись! – заорал Ульдиссиан, озираясь кругом, ища демонессу в каждом темном углу, но не находя ничего, совсем ничего, слыша лишь ее голос, доносящийся откуда-то из дальней дали.

– Все в свое время, любовь моя. Вначале чуточку поупражняйся. К примеру, ты еще можешь спасти кого-либо из друзей! Их ведь осталось так мало…

На этом голос Лилит затих. Охваченный злостью, Ульдиссиан не сразу уловил суть последнего ее замечания, но вдруг… Но вдруг снаружи повеяло страшной опасностью, до сей минуты, очевидно, сокрытой ухищрениями Лилит от его «недюжинного» чутья.

Вместо того чтоб беречь от беды Мендельна, Серентию и остальных, он оставил их всех там, где демонессе и требовалось…

Глава третья

Тем временем в неведомом месте, вполне настоящем, и в то же время несуществующем, некто, с головы до ног укутанный в черное, взирал за пределы окружавшей его пустоты, наблюдая за миром, зовущимся среди немногих сведущих Санктуарием. Глядя на кровопролитную битву, охватившую город под названием Тораджа, он размышлял о возможных ее последствиях.

– Слишком уж быстро он действует, – сказал в пустоту неизвестный. – Слишком уж неразумно…

– Он делает то, что должен… Как и мы…

Этот голос заставил бы замереть сердца многих, ибо являл собою отнюдь не только колебания воздуха, однако тот, к кому был обращен ответ, всего лишь согласно кивнул. Говорящего он знал так давно, что привык даже к его своеобразности.

В той же мере, сверх меры привычными сделались для него и поражения, и больше терпеть их он не желал. Поражения грозили нарушением Равновесия, и посему в эту минуту он, веками учившийся контролировать эмоции и во что бы то ни стало сохранять на подобном мраморному изваянию лице безмятежность, медленно, мрачно нахмурил брови.

– Тогда… тогда нам нужно взяться за дело активнее…

Не успел отзвучать его голос, как в вышине вспыхнуло, засияло нечто, подобное россыпи звезд. Однако «звезды» те, придя в движение, мало-помалу, подобно созвездию, обозначили в темноте контуры исполинского змея, создания наполовину зримого, наполовину воображаемого… а для большинства – попросту сказочного.

Дракона…

– Еще активнее? Разве инициации его родного брата мало? – с явной иронией в голосе осведомились звезды.

– Мало, – упрямо ответил некто, укутанный в черное, – пусть даже Мендельн уль-Диомед далеко превзошел мои ожидания. Еще немного, и я мог бы поклясться, что он…

– Прямой твой потомок, да… а заодно это объяснило бы, отчего она выбрала для своих целей старшего. Ты же почувствовал дремлющие в них силы? Вот и она – тоже.

– Ты прав, мать моя не почувствовать их не могла, – нахмурившись пуще прежнего, согласился некто в черных одеждах. – Если так, может статься, известно о них и отцу.

Сонм звезд всколыхнулся, взвихрился, на миг утратив сходство с легендарным зверем.

– О коем мы давненько уж не имели вестей…

Некто в черном кивнул, вновь сосредоточив внимание на Санктуарии.

– Да, и это тревожит меня сильнее всего остального.

– И не напрасно, – подтвердили звезды, вновь начертав в вышине контуры исполинского змея. – Да… как ты и сказал… действовать нужно активнее…

Поплотней запахнувшись в необъятный плащ, некто, сокрывший лицо под капюшоном, приготовился уходить.

– Нужно, как я и сказал, – пробормотал он, обращаясь не столько к едва различимому над головой собеседнику, сколько к себе самому. – Нужно, пусть даже мать с отцом прознают, что я остался в живых…

* * *

Мендельн приготовился к смерти. Провожая взглядом опускавшийся на него сверху молот, он понимал: чтоб увернуться, никакого проворства не хватит. Каких-либо слов из чужого языка, что начал изучать он в видениях, в голову не приходило тоже. Выходит, гибели под сокрушительным ударом молота не миновать? Как ни старался он отнестись к этой мысли с той же отстраненностью, с какой в последнее время встретил немало других судьбоносных моментов, на сердце сделалось невыносимо горько. Не такой, не такой полагал Мендельн уготованную ему участь…

Тут кто-то врезался в него сбоку, и оба они кубарем откатились в сторону за миг до того, как Диалонов молот с грохотом обрушился на мраморный пол, образовав трещину из битого камня длиной более полудюжины ярдов.

– В следующий раз не спи, пошевеливайся, – прошептала в самое ухо Мендельну Серентия.

С этим она, не дожидаясь от брата Ульдиссиана хоть какой-нибудь благодарности, вскочила на ноги… и вовсе не зря. Изваяние Диалона обернулось к ней. Казалось, статуя, как ни непроницаем ее лик, гневается на Серентию, оставившую ее без добычи.

Прицелившись, Серентия с невероятной меткостью, сообщенной ей внутренней силой, метнула в Диалона копье. Копье пробило грудь великана навылет, в точности так же, как посланная Ульдиссианом стрела – грудь жреца.

Поначалу Мендельн решил, что подвиг Кировой дочери пропал зря: пробоины в туловище Диалон словно бы не заметил. В конце концов, он был всего лишь ожившей каменной статуей…

Но тут от дыры во все стороны зазмеились тонкие трещинки, быстро опутавшие мраморного истукана с головы до ног, наподобие паутины. Стоило изваянию взмахнуть молотом, на пол посыпались осколки камня.

Серентия закричала, предостерегая товарищей, находившихся близ Диалона. Те подались назад – и как раз вовремя: именно в этот миг ладонь, сжимавшая смертоносное оружие, решила распрощаться с запястьем. Провожаемое взглядами всех, включая сюда саму статую, и то и другое, обрушившись на пол, брызнуло в стороны, разлетелось по залу каменным крошевом.

Едва Диалон лишился руки, ее примеру последовали все остальные конечности. Неудержимо, точно вода из отворенной запруды, обломки каменного великана лавиной хлынули вниз. Стоило изваянию, склонив голову, взглянуть на рассыпающееся тело, шея его треснула тоже.

Голова Диалона с грохотом рухнула к ногам Мендельна и Серентии, и в следующий миг ее завалило грудой обломков того, что оставалось от статуи.

Однако теперь атакующим предстояло отбиться еще от пары гигантов – от пары гигантов, что бешено метались по залу в погоне за крохотными в сравнении с ними людьми. Но, оглядевшись, Мендельн возблагодарил пекущиеся о людях высшие силы: после расправы над первыми жертвами новых успехов истуканам, невзирая на все их старания, добиться не удалось. Этому младший из сыновей Диомеда дивился до тех пор, пока не увидел, как рука Мефиса отлетает прочь, словно наткнувшись на незримую преграду, защитившую от удара Рома, окруженного горсткой партанцев и тораджан. Казалось, бородатый партанец – разбойник, обращенный Ульдиссианом к праведной жизни – возглавляет этот отряд. Не сводя глаз с грозного противника, Ром будто подначивал его: попробуй, дескать, прорвись… и, вполне вероятно, Мефису это еще удастся.

Подумав так, Мендельн решил, что и ему самое время вступить в бой вместо того, чтоб стоять и глазеть, как остальные бьются, защищая собственную жизнь. Пожалуй, ниспосланный ему сумрачный дар здесь тоже на что-нибудь да сгодится…

И тут, наконец, из глубин памяти всплыли слова того самого древнего языка, что впервые попался ему на глаза в виде знаков на камне, невдалеке от Серама. Очевидно, именно эти слова сейчас следовало произнести, и посему Ульдиссианов брат так и сделал.

Сжав кулаки, статуя замолотила по незримой преграде, но первая же пара ударов отшвырнула гиганта прочь. Огромное тело треснуло во многих местах, осколки камня посыпались на пол, как будто некто невидимый ударил по изваянию с той же силой, какую оно само обрушило на Ромов отряд.

На губах Мендельна мелькнула тень довольной улыбки. Ничуть не обескураженный полученным уроном, Мефис возобновил натиск. Каждый новый удар статуи стоил ей новых и новых повреждений, однако, подхлестываемый неведомой темной силой, каменный исполин не унимался. Где ему было понять, что волшебство, невесть откуда известное Мендельну, превратило его в орудие собственного же разрушения?

А вот Ром, не в пример ему, очевидно, все понял. Понял и знаком велел остальным сохранять спокойствие и ждать, чем кончится дело. Силой статуя Мефиса обладала немалой, и вся эта невообразимая мощь, обращенная против хозяина, быстро привела великана в самое плачевное состояние. И вот, наконец, со всех сторон окруженный скопившейся под ногами грудой обломков, Мефис тоже упал.

На ногах остался лишь Бала… вернее сказать, остался бы, да только третья из исполинских статуй внезапно застыла на месте. Склонившаяся вперед, дабы одним взмахом скрижалей поразить сразу троих тораджан, мраморная фигура в длинных одеждах покачнулась и опрокинулась на пол. Вот только упал Бала совсем не в ту сторону, куда накренился. Вопреки силе тяжести, увлекавшей огромное изваяние вперед, на головы намеченных жертв, вопреки всякому здравому смыслу, каменный великан завалился назад.

Причина его столь внезапной, столь необычной гибели сделалась очевидна лишь после того, как статуя разбилась об пол в мелкие дребезги. За необъятной кучей каменного щебня, с виду еще более мрачный, чем Мендельн, стоял Ульдиссиан. Стоило ему сделать шаг вперед, путь перед ним немедля расчистился.

Выражение на лице старшего брата пришлось Мендельну вовсе не по душе. Серентии он о том, что Ульдиссиана ждет схватка не просто с парочкой демонов, а с самою Лилит, не сказал. Узнав о том, дочь торговца непременно помчалась бы вперед еще быстрее бывшего возлюбленного демонессы. В конце концов, в смерти Ахилия Лилит была виновата не менее – если не более, – чем Люцион. Люцион просто нанес роковой удар, а вовлекла их во все это она, Лилит.

Лилит, память о коей, несомненно, будет терзать Ульдиссианову душу до самой смерти.

Брат Мендельна окинул сумрачным взглядом тела погубленных статуями.

– Будь она проклята…

По счастью, Серентия поспешила на помощь одному из раненых, и, таким образом, у братьев появилась минутка, чтобы посовещаться.

– Ничего не решилось? – отважился предположить Мендельн.

– Ничего, – откликнулся Ульдиссиан, не сводя глаз с погибших. – Как же их много…

От замечаний по сему поводу младший из братьев предпочел воздержаться. Он понимал: его новые воззрения касательно смерти Ульдиссиану далеко не всегда по нутру.

Храм содрогнулся от грохота сродни громовому раскату невероятной силы. Ульдиссиан поднял взгляд к потолку, и лицо его закаменело, помрачнело сильнее прежнего.

– Пожары и прочие разрушения берут свое. Храм вот-вот рухнет, – сказал старший из сыновей Диомеда, огибая Мендельна. – Уходим, живо! – крикнул он остальным. – Здесь наше дело сделано!

Никто из уцелевших – вот какой вес имело для них слово Ульдиссиана! – не замешкался ни на миг. Мертвых оставили лежать, где лежат. Нет вовсе не потому, что сразу о них позабыли – просто живые знали: без веской на то причины их предводитель такой приказ не отдаст. Кое-кто поволок к выходу раненых: ведь позже Ульдиссиан наверняка попробует их исцелить.

Мендельн вновь перевел взгляд на брата… и пытливый глаз юного книжника тут же приметил внезапное напряжение в его лице.

– Ульдиссиан…

– Я же сказал: отсюда нужно убраться, да поживее.

Голос Ульдиссиана звучал по-прежнему ровно, но кровеносная жила на шее брата вздулась, затрепетала.

Вокруг вновь загремело, но на сей раз гораздо глуше. Жила на шее Ульдиссиана забилась сильнее.

– Что ж, ладно, – как можно спокойнее ответил Мендельн. – Вот только двери-то заперты…

– Нет. Больше не заперты.

В правоте брата Мендельн ничуть не сомневался, и, разумеется, едва бросив взгляд в сторону выхода, увидел, как двери сами собой распахиваются перед первым же сторонником Ульдиссиана, приблизившимся к порогу. Остальные приняли все это как должное. Каждый непоколебимо верил: Ульдиссиан вытащит их из любой передряги.

– Скорей же… скорей, – вполголоса прорычал старший из сыновей Диомеда.

Мендельн кивнул и ускорил шаг.

– Не мешкайте! – крикнул он прочим. – Держитесь начеку, но шагайте живее!

Серентия, шедшая поодаль, оглянулась. Судя по брошенному на Мендельна взгляду, она понимала, в чем дело, и, по примеру Ульдиссианова брата, принялась исподволь поторапливать остальных.

Храм вздрогнул от нового грохота. По стенам, по потолку зазмеились трещины, однако кладка держалась, и держалась неплохо. Устилавшие пол обломки являли собой итог завершившихся схваток.

Стоило Мендельну приблизиться к выходу, навстречу, в лицо, повеяло теплым ночным ветерком. Сознавая, что угрожает отряду, он вел счет шагам, будто каждый из них важен не меньше биения сердца. Да, велеть остальным бежать, спасаться, пока не поздно, было бы проще всего, но суматошное бегство только наделает еще больше бед…

Снаружи полыхали пожары. В отсветах жуткого зарева Мендельн сумел разглядеть кое-какие другие кварталы Тораджи. Явственнее всего видны были ряды деревьев вдоль улиц. В их кронах обитали «серка» – крохотные обезьянки, весьма почитаемые среди горожан. Среди деревьев виднелись высокие округлые здания с резными колоннами в виде могучих зверей, стоящих один на другом. Резьба была выполнена столь искусно, что Мендельну показалось, будто кое-кто из зверей смотрит на окружающий их огонь с очевидной тревогой. Правду сказать, от пожара окрестности храма было уже не спасти, да Ульдиссиан о том и не заботился. Серка давным-давно разбежались, а все прочее здесь несло на себе клеймо Церкви Трех.

Объединенные силы партанцев и тораджан высыпали наружу и устремились прочь с храмовых земель. Тут Мендельн, наконец, оглянулся назад, на огромное здание.

Только его глаз и мог различить в темноте непрестанную дрожь. К этому времени огонь охватил большую часть крыши, фасад здания (как, несомненно, и все прочие стены) украсился множеством трещин. Несколько колонн вдалеке попадали наземь, переломившиеся пополам, в фундаменте с западной стороны зияла жуткая брешь.

«Да ведь храм давным-давно должен был рухнуть, – сообразил Мендельн. – Рухнуть прямо нам на головы…»

Однако храм не рушился, и единственной тому причиной был человек, с напряженным, закаменевшим лицом шедший рядом. По лбу Ульдиссиана градом катился пот, дышал он шумно, прерывисто, а на ходу то и дело косился по сторонам, как будто стремясь сосчитать сподвижников.

– Внутри никого не осталось, – заверил его Мендельн. – Точнее сказать, никого из живых. Даже последние из местной братии сбежали.

– В дж… джунгли… если только хоть что-то… соображают, – с великим трудом проскрежетал Ульдиссиан и остановился – очевидно, затем, чтоб оценить положение.

– Можешь отпускать. Никто не пострадает, – негромко сказал ему брат.

Кивнув, Ульдиссиан шумно перевел дух.

С жутким грохотом, со скрежетом камня о камень тораджский храм осел и развалился окончательно. Огромные глыбы тесаного мрамора завалили внутренний двор. Подстегнутое свежим воздухом, пламя пожаров взъярилось, взвилось к ночным небесам. Сторонники Ульдиссиана заахали. Ром изумленно выругался.

Увесистые осколки мрамора сыпались наземь градом, но рядом с воинством Ульдиссиана не упал ни один: брат Мендельна продолжал сдерживать разрушения.

Мало-помалу великое бедствие обернулось бедой вполне заурядной. Пожары горели по-прежнему, но, окруженные кольцом развалин, распространиться дальше уже не могли, и Мендельн прекрасно знал: это, опять-таки, не случайность.

Ульдиссиан устремил взгляд вперед, за спину Мендельна, и младший из братьев в тот же миг почувствовал, что происходит там, позади. Едва он обернулся, все остальные тоже заметили толпы народа, заполнившие окрестные улицы. Путь Ульдиссиану с учениками преграждало большинство не пострадавших жителей Тораджи, и всеми ими, по наблюдениям Мендельна, владели самые разные чувства.

Из толпы властной поступью выдвинулся вперед человек в пышных, алых с золотом одеяниях. Серебро его длинных, стянутых в косу седин покрывал головной платок, ноздрю украшало золотое, изящной работы кольцо в форме лучистого солнца – знак весьма и весьма высокого положения. Долговязый, худой, по летам человек этот годился братьям в отцы. В левой руке он сжимал длинный посох, сверху донизу испещренный чеканными серебряными письменами.

– Я ищу чужестранца из верхних земель, асценийца по имени Ульдиссиан.

«Асценийцами», как отряд Мендельна выяснил ранее, народ джунглей звал бледнолицых обитателей земель наподобие Серама и Парты. Истинного значения этого слова не помнили даже местные, попросту обозначавшие им всех, кто схож с Диомедовыми сыновьями цветом кожи и внешностью.

Ульдиссиан откликнулся без колебаний, хотя кое-кто из новообращенных шумно запротестовал. Их страхи за предводителя были вполне оправданны: помимо облаченных в кожаные доспехи солдат, примеченных Мендельном среди выступивших навстречу, поблизости, определенно, имелись и представители кланов магов. Впрочем, на глаза они не показывались: даже зная, что они здесь, никого похожего на могучих заклинателей, Мендельн в толпе разглядеть не сумел. Очевидно, магам хватало своих внутренних дел, а Ульдиссиан пресыщенным повелителям Кеджана проблемой пока не казался.

Однако Мендельн подозревал, что после сегодняшней ночи им придется пересмотреть свою позицию на этот счет.

– Ульдиссиан, сын Диомеда, перед тобой и безоружен, – с той же почтительной церемонностью отозвался Мендельнов брат.

Старик кивнул.

– Я – Раонет, глава городского совета Тораджи. Представитель жителей города…

Тут он, заметив среди сторонников Ульдиссиана множество смуглых лиц, слегка запнулся, однако быстро оправился.

– Но, очевидно, не всех, – продолжал он. – Среди тех, кто идет за тобой, асцениец, немало людей мне знакомых, чем я весьма удивлен. Удивлен и встревожен. До меня дошла весть, будто речами твоими заинтересовались лишь низшие касты, и будто ты обещал им богатства тех, чье положение значительно выше…

– Я всем обещаю только одно, – перебил его Ульдиссиан, и в голосе брата Мендельн почувствовал всего лишь намек на гнев в адрес тех, кто донес до главы городского совета подобные «вести». – Возможность стать теми, кем нам предназначено быть, – возможность, не зависящую от происхождения! Владыка Раонет, я предлагаю то, чего не добиться самим королям! Предлагаю любому, кто попросту согласится меня выслушать! Я предлагаю всем то, чего никогда не пожелают для своих прихожан ни Церковь Трех, ни Собор Света… свободу от их полновластия!

Раонет вновь кивнул и поджал тонкие губы. Очевидно, услышанное ему не то, чтоб однозначно понравилось, но и однозначного неодобрения не внушило.

– В последние ночи Церковь Трех обвиняли в немыслимых преступлениях, наименьшее из коих слишком ужасно, чтобы объявить о нем здесь, принародно, асцениец! Вдобавок, имеются у меня и подтверждения тому, что ты угрожаешь жизням людей, состоящих на моем попечении…

– Тебе нужны новые доказательства преступных деяний Церкви Трех, глава городского совета? Они – там, под развалинами, в целости, несмотря на обвал.

Тут на лице владыки Раонета впервые отразились сомнения. Мендельн тоже был здорово впечатлен. Если понимать слова брата так же, как местный правитель, выходит, что Ульдиссиан, хоть и позволил храму обрушиться, а внутренние покои от множества тонн битого камня уберег. Поразительный, невиданный подвиг… и, кажется, совершен он был недаром.

– Возможно, так оно и есть, – помолчав, продолжал Раонет. – Но обвинений с тебя, Ульдиссиан, сын Диомеда, все это само по себе не снимает.

– Ульдиссиан не злодей! – раздался сзади голос, очень похожий на голос Рома.

Из темноты вылетело нечто увесистое, нацеленное во владыку Раонета – прямо в ничем не прикрытый лоб. Глава городского совета только и успел, что замереть, в изумлении разинув рот…

Однако за миг до того, как раскроить ему череп, снаряд упал наземь, к его ногам, точно отраженный какой-то незримой преградой.

– Прошу простить меня, повелитель, – с безмерной усталостью в голосе пробормотал Ульдиссиан.

Импровизированный снаряд – острый, величиной с яблоко осколок одного из углов храма – рассыпался, обернувшись кучкой невесомого пепла у самых носков сандалий почтенного старца.

– Во имя… – начал было старик, но сразу же прикусил язык.

Следовало полагать, он, подобно множеству тораджан, собирался воззвать к Трем… к Мефису, Бале и Диалону, однако исключительно по привычке. Ни единой крупицы тьмы, присущей истинным адептам Церкви Трех, Мендельн в главе городского совета не чувствовал. Подобно многим другим, Раонет был всего лишь ни в чем не повинной жертвой обмана…

– Прошу простить меня, – повторил Ульдиссиан и повернулся к последователям.

Взгляд брата скользнул разом по всей толпе, но Мендельн нимало не сомневался: тот, кто воспользовался полученным даром, дабы швырнуть в Раонета камнем, сейчас чувствует себя так, будто все внимание Ульдиссиана сосредоточено только на нем одном.

– Пусть это больше не повторится, – продолжил старший из Диомедовых сыновей. – Дар наш совсем не для того. Биться за правду – да, биться за право быть теми, кем нам суждено быть – да, но не для кровопролития и душегубства… иначе чем мы с вами лучше Церкви Трех?

С этим он вновь повернулся к главе городского совета, только теперь оторвавшего взгляд от кучки пепла у ног. К чести владыки Раонета, минутное замешательство, овладевшее им перед лицом неминуемой гибели, вновь уступило место твердой решимости защитить свой город и свой народ.

Но Ульдиссиан заговорил прежде, чем он успел вымолвить хоть слово.

– Мы покидаем Тораджу, владыка. Остаток ночи проведем, встав лагерем за стенами города, а назавтра уйдем. Пришел я сюда, чтоб нести людям добро, однако добру этому сопутствует то, что оба мы полагаем отвратительным. Такого я не хочу… такого я совсем, совсем не хочу.

Глава городского совета слегка склонил голову.

– С тобой, асцениец, мне не совладать. За то, что ты покидаешь Тораджу, не чиня разрушений сверх тех, что учинил этой ночью… я могу лишь возблагодарить звезды. Оружия на тебя и тех, кто решил идти за тобой, ни один из солдат не поднимет, не то будет держать ответ передо мной. Кровопролития я больше не потерплю.

– И еще одно, владыка Раонет.

Старик заметно насторожился.

– Церкви Трех здесь больше нет. Если она снова взрастет в Торадже, подобно сорной траве… я вернусь.

И вновь Раонет сурово поджал губы.

– Если зло сие таково, как ты говоришь, этот сорняк я дочиста выполю из тораджской земли собственными руками.

Этим брат Мендельна остался вполне доволен. Не глядя на соратников, Ульдиссиан попросту двинулся к владыке Раонету, а остальные, в свой черед, хлынули следом за ним. Куда более многочисленная, толпа за спиной главы городского совета поспешно раздалась в стороны, не сводя глаз с идущих мимо, некогда – друзей, соседей, родных. В сотнях взглядов, на сотнях лиц отражались самые разные чувства, а тораджане, следовавшие за Ульдиссианом, взирали на соотечественников не менее пристально, однако их лица сияли уверенностью, непоколебимой целеустремленностью новообращенных. Упрекнуть их в неверном выборе и в голову бы никому не пришло.

Когда Ульдиссиан поравнялся с главой городского совета, Раонет вновь склонил голову, и сын Диомеда кивнул старику в ответ. Оба хранили молчание: слов здесь больше не требовалось. На ходу Мендельн исподволь пригляделся к предводителю тораджан. Да, Раонет был персоной весьма, весьма интересной: тени умерших так и клубились вокруг него, но кто это, родные, или враги – разбираться в том не было ни времени, ни нужды. Главное – их количество, свидетельство недюжинной силы воли и личного обаяния. Следовало полагать, согласившись по примеру множества горожан принять сокрытый в нем дар, Раонет быстро сделался бы одним из самых многообещающих среди Ульдиссиановых учеников.

«Однако с нами он не пошел… и это, пожалуй, к лучшему, – рассудил младший из Диомедовых сыновей. – Привыкший к первенству, Раонет вряд ли смирился бы с необходимостью повиноваться».

Толпа впереди расступалась и расступалась. Единства чувств не было даже среди солдат: одни смотрели на идущих с откровенным недоверием, другие – с огромным любопытством.

«Число наше будет расти, – вдруг осенило Мендельна, да и Ульдиссиан это тоже, скорее всего, понимал. – Число наше вырастет еще до того, как эти толпы останутся позади. А за ночь наверняка еще многие выскользнут из города и присоединятся к лагерю за городской стеной».

Следовало полагать, все понесенные сегодня потери не просто восполнятся – восполнятся десятикратно.

– Сколько же их, – пробормотал Мендельн.

– Да… сколько же их, – откликнулся Ульдиссиан.

В эту минуту братья, сколь бы ни изменился каждый, понимали друг друга с полуслова. Видя, как идет в рост начатое Ульдиссианом, оба сознавали: каждый новый день приведет в их ряды еще многих и многих.

Сознавали оба и то, что всех этих новых живых душ вполне может оказаться мало… что все, кто идет за ними сейчас, и все, кто примкнет к ним после, в итоге могут просто погибнуть.

Глава четвертая

Видимых глазу изъянов Пророк не имел – ни единого. Приверженцам он казался невообразимо юным, однако ж мудростью речей превосходил любого из древних мыслителей. Голос его звучал, точно нежная музыка. Лицо юноши, едва-едва распрощавшегося с порой детства, не оскверняло ни единой щетинки. Удостоившиеся увидеть его вблизи неизменно сохраняли в памяти его миловидные, граничащие с прекрасным черты, однако описывали их всяк по-своему, сообразно собственным вкусам. Сходились все на одном – на том, что кудри Пророка, волнами ниспадавшие много ниже плеч, золотятся, точно само солнце, а глаза сияют небесной синью пополам с серебром.

Телом Пророк был гибок и мускулист, под стать акробату или танцору. Двигался он с изяществом, недоступным самой гибкой из кошек, носил белые с серебром ризы Собора Света, а обувался в сандалии.

Только что окончивший проповедь, в эту минуту Пророк возвышался во всем своем великолепии над более чем тремя тысячами паломников. За спиной его хор из сотен двух певиц – каждая совершенна лицом и фигурой, насколько это возможно для человека – пел завершающий службу гимн, а прихожане, как всегда, замерли в немом восхищении. Храмы у секты имелись повсюду, но в главный собор, что к северу от столицы, вдобавок к местным прихожанам, постоянно стекались новоприбывшие. В конце концов, именно здесь жил сам Пророк. Именно здесь любой мог услышать слова его собственными ушами.

«А вот это необходимо исправить, – думал Пророк, принимая поклонение паствы. – Слышать меня собственными ушами должен каждый. Скажем, посредством какой-нибудь сферы, в час проповеди поднимаемой жрецами всех храмов повыше над головой…»

Но эту идею он приберег до другого раза: сейчас его куда больше интересовали иные материи, безмерно далекие от храмовых дел.

Смертный по имени Ульдиссиан уль-Диомед и его разношерстное воинство снова двинулись в путь.

Длинные золотые рога затрубили, возвещая его уход с возвышения, и хор плавно, не сбившись ни на единой ноте, завел новую песнь – прощальную. Певицы – дочери всех каст, всех рас, какие только сыщешь на свете, лучились столь единообразным, столь гармоничным счастьем, что отличить их друг от дружки стоило превеликих трудов.

У подножия возвышения Пророка встречали двое из высших священнослужителей – Гамуэль и Орис. Волосы Орис были собраны в пучок на затылке, и, хотя с виду она годилась Пророку в бабки, округлое лицо ее сияло нескрываемой пылкой любовью. Пророк ясно видел: некогда это лицо вполне могло соперничать красою черт с лицом любой из юных хористок, но как и в их случае, никакого интереса к жрице он не питал сейчас и не питал бы прежде. Мужская краса наподобие той, какой отличался могучий Гамуэль, его, разумеется, тоже нимало не привлекала. Нет, нет, пробудить его страсть удавалось лишь одному живому созданию, лишь одной особи… одной особи, ныне ему ненавистной.

– Захватывающе, великолепно, как и всегда, – проворковала Орис.

Несмотря на манеру держаться при нем, жрица была одной из самых толковых его служителей. Кроме того, ее восхищение Пророком вряд ли заслуживало порицания: ведь она всего-навсего смертная, тогда как он – нечто гораздо, гораздо большее.

– Сколь ни ужасно, сколь ни излишне повторять ее похвалы, о великий, боюсь, я вынужден вновь с ней согласиться! – с низким поклоном добавил Гамуэль.

Некогда – воин, он в полтора раза превосходил господина шириной плеч, однако всякий с первого взгляда понял бы, кто из двоих сильнее. Высокого положения Гамуэль был удостоен за то, что сей смертный, пусть в самой отдаленной манере, более всех остальных напоминал истинную сущность, истинное «я» Пророка.

– В самом деле, получилось неплохо, – признал их господин.

По меркам жрецов каждая его речь являла собою само совершенство, но сейчас даже он вынужден был признать: сегодняшняя проповедь удалась ему чуточку лучше большинства прежних. Возможно, причиной тому послужили недавние перемены: привычное положение дел вдруг изменилось до неузнаваемости. Сказать откровенно, это и приводило в ярость… и в то же время прельщало, ввергало в соблазн.

– А как изменилось настроение, когда речь зашла о Церкви Трех, – продолжала Орис, брезгливо сморщившись при последних словах. – Ходят слухи, будто с недавнего времени на них ополчился какой-то фанатик из асценийских краев.

– Да, а зовут его Ульдиссианом уль-Диомедом. В Торадже он нанес Церкви немалый урон. Полагаю, в самом скором времени нас известят об этом официально.

Особого удивления его осведомленность ни одному из жрецов не внушила. Оба состояли при нем с давних пор и знали: Пророку ведомо то, чего им даже не вообразить. Однако он неизменно требовал от них доклада обо всех новостях – хотя бы просто так, для проформы. В конце концов, как ни малы на то шансы, что-нибудь могло ускользнуть и от его взора.

– Так близко, – покачал головой Гамуэль. – А не намерен ли этот… этот Ульдиссиан… объявить войну и Собору?

– Вполне возможно, сын мой.

– Тогда нам следовало бы выступить против него…

Пророк одарил жреца взглядом, каким добрый отец мог бы пожаловать наивного, однако любимого сына.

– О нет, добрый мой Гамуэль, нам следует поддержать его.

– Святейший?..

Ни слова более не говоря, Пророк отвернулся от высочайших из своих присных и направился к личным покоям. Следом за ним не пошел никто: сиятельный повелитель Собора Света настрого запрещал служителям являться к нему незваными и оставаться при нем без его повеления. Вопросов сия причуда не вызывала ни у кого: слишком уж все вокруг были очарованы его богоподобием.

В угоду церемониалу, а также ради спокойствия присных, у двустворчатых дверей, украшенных затейливой резьбой, несли караул воины в латах и шлемах. При виде приближающегося Пророка все шестеро замерли, точно статуи.

– Ступайте с миром, – сказал им Пророк. – На сегодняшний вечер вы от службы свободны.

Начальник караула немедля пал на колено.

– О святейший, нам не положено покидать пост! Твоя жизнь…

– Разве поблизости есть те, кто в силах ей угрожать? Разве поблизости есть хоть кто-нибудь, кого мне следует опасаться?

С этим стражники спорить никак не могли. Все они знали: силы Пророка невообразимы. С любой напастью Пророк мог справиться куда лучше них. Да, караульные прекрасно понимали, что службу здесь несут только для видимости, однако из преданности господину всякий раз уходили с поста неохотно.

– Ступайте и будьте благословенны, – провозгласил лучезарный юноша, одарив стражников благосклонной улыбкой, дабы те не задерживались. – Ступайте и помните: каждый из вас – в сердце моем…

Раскрасневшиеся от гордости, караульные пусть нехотя, но повиновались. Даже не оглянувшись им вслед, Пророк подошел к дверям, створки коих сами собой распахнулись и накрепко затворились, как только он переступил порог.

Роскошные во всем остальном, меблировкой покои Пророка отнюдь не изобиловали. Спал он, как полагали приверженцы (точнее, те из приверженцев, кто допускал, что Пророк хоть когда-либо спит), на невысокой тахте, обитой бархатом. За тахтой возвышалось с полдюжины суженных кверху мраморных пьедесталов, увенчанных весьма завидной коллекцией изысканных ваз и стеклянной скульптуры со всех уголков Санктуария. Стены были увешаны гирляндами из свежих цветов, а большую часть сверкавшего мрамором пола устилали трапециевидные, весьма искусной работы узорчатые ковры. Кроме гирлянд, на стенах висели картины, изображающие красу природы любых мыслимых стран, и каждый пейзаж был описан самым разным мастерам кисти лично златоволосым хозяином.

Но то, что почиталось среди немногих удостоенных чести входить в святая святых Пророка наиглавнейшим, находилось над головой. Свод потолка от края до края покрывала необъятная фреска, и сколько же на ней изображено было разных чудес! Существа, якобы живущие только в легендах, пейзажи словно из волшебных сказок, а самое главное – сонмы во всех подробностях выписанных бесплотных, богоподобных созданий, парящих над всем этим великолепием при помощи огромных, покрытых перьями крыльев, растущих за спиною, от самых плеч. Кто в женском образе, кто в мужском, все они были облачены в невесомые полупрозрачные ризы, а чертам лиц их могли позавидовать прекраснейшие из принцесс и самые неотразимые принцы. Вдобавок, внимательным зрителям сразу же становилось очевидно: они – не просто часть общей картины, именно они ее и создают.

Все это были ангелы – по крайней мере, такие, какими изображают их люди.

Мудрый, многое ведающий, Пророк оценил недюжинность достижения живописца весьма высоко, но, по большому счету, достиг тот не слишком-то многого: где уж простому смертному уловить истинную суть подобных существ? Как простой смертный может вообразить себе тех, кто от природы нематериален, кто создан из гармонических колебаний света и звука?

Да, представить себе ангелов такими, как есть, смертному не по силам… а вот Пророку – вполне.

В конце концов, не его ли некогда почитали одним из величайших средь ангелов?

На миг в тысячу крат мимолетнее мгновения ока покои озарил ослепительный свет. Стены вокруг вздрогнули, словно под натиском буйного ветра, зародившегося в том самом месте, где стоял златовласый юноша. Миг – и Пророк, при всем своем совершенстве являвший собою лишь тень потрясающей истины, исчез без следа. На его месте высился некто в долгополых одеждах с капюшоном, широко распростерший в стороны огненные крылья. Лицо ему заменяло сияние, состоявшее из совокупности света со звуком, столь дивное, что большинство смертных сочло бы его едва ли не ослепляющим. Нечто, с виду подобное длинным, серебристым волосам, обрамлявшим «лицо», также было не более чем сочетанием чистого света со звуком.

Облачение его состояло из сияющей медью кирасы и риз, словно бы сотканных, ни много ни мало, из лучей самого солнца. В понимании смертных, теперь бывший Пророк куда больше походил на какого-то богоподобного воина, и, правду сказать, на своем веку ему довелось повидать немало жестоких битв с демонами Преисподней.

Немало… а вернее – так много, что в итоге ангел этот, Инарий, отрекся от бесконечной войны Небес с чудовищными врагами и принялся подыскивать себе место подальше от схватки. С собою он взял единомышленников, коим тоже наскучило, побеждая в одном сражении, проигрывать следующее, и так без конца, без конца, без конца.

«Я ИСКАЛ МИРА, ПОКОЯ, А ОБРЕЛ ЛИШЬ ЕГО ВИДИМОСТЬ, – с горечью думал Инарий. – СОТВОРИЛ СЕБЕ САНКТУАРИЙ И НАЗВАЛ ЕГО ТАК ОТТОГО, ЧТО…»

Однако задолго до сотворения Санктуария он совершил ошибку, поддавшись на уговоры шайки демонов, также более не заботившихся о том, какая из сторон победит. А после усугубил сию ошибку, не устояв перед искушениями их предводительницы, каждое слово коей в точности совпадало с его собственными воззрениями. Союз их (а также союзы меж их соратниками) и превратил Санктуарий не просто в место отдохновения – в насущную необходимость.

Из-за нее… из-за нее все и превратилось в…

«ЕСЛИ Б НЕ ВСТРЕТИЛСЯ Я С ТОБОЮ, ЛИЛИТ, НИКОГДА… ЕСЛИ БЫ НИ РАЗУ ТЕБЯ НЕ УВИДЕЛ, НИ РАЗУ ТЕБЯ НЕ КОСНУЛСЯ…»

Однако жизнь обернулась иначе, и все его сожаления были всего-навсего… да, всего-навсего напрасными сожалениями. Вернуться назад и изменить прошлое не под силу даже ему. Бегство с Небес и из Преисподней, поиски места, где б поселиться отступникам, сотворение Санктуария… все это останется в истории навсегда.

Как и предательство Лилит.

Инарий взмахнул рукой, и потолок рассекла надвое огненная черта. Стены покоев вновь содрогнулись, посредине фрески отворился огромный проем.

Ни минуты не мешкая, ангел взмыл в воздух и устремился сквозь этот проем наружу.

Оказаться замеченным он нимало не опасался. Смертные неспособны видеть его от природы, а от взоров тех, кто мог бы разглядеть небожителя, Инария надежно укрывали способности ангела. Теперь он мог даже не страшиться того, что его, либо Санктуарий заметят на Небесах: с недавних пор мятежный ангел ощущал в себе небывалую мощь, вполне достаточную, чтобы держать в неведении о своих деяниях даже Ангирский Совет – тем более, по-прежнему поглощенный нескончаемой, вековечной войной.

Итак, Инарий впервые за многие сотни лет воспарил в небо. Расправив крылья в полный мах, он упивался ощущением абсолютной свободы. Глупо, глупо с его стороны было так долго ждать, прежде чем, наконец, взлететь снова. Но это, конечно же, не из страха, нет – скорее уж, оттого, что предательство Лилит потрясло его до глубины души, куда сильнее, чем подлые убийства остальных ангелов с демонами. Только по этой причине он и жил до сих пор в добровольном затворничестве, под личинами смертных вроде Пророка и ему подобных.

«ДОВОЛЬНО… ДОВОЛЬНО… ПОСЛЕ ТОГО, КАК КОНЧИТСЯ ЭТОТ ФАРС, ВСЕ ЗДЕСЬ УЗРЯТ МЕНЯ В ПОДОБАЮЩЕМ ВЕЛИКОЛЕПИИ…»

В конце концов, если б не он, не бывать бы и этому миру. Он вправе, он должен вести Санктуарий по намеченному пути. Лилит будет наказана, демоны – изгнаны, а от докучного смертного останутся лишь меркнущие воспоминания. Санктуарий станет таким, как он задумал… или Инарий уничтожит его и начнет дело сызнова.

Описав в воздухе крутую дугу, ангел пронесся мимо громады собора и через пару секунд уже парил над столицей. Великий город Кеджан был столь обширен, что мог сам по себе считаться целой страной, и некоторые утверждали, будто это окрестные земли названы в его честь, а не наоборот. Разумеется, подобные мелочи Инария ничуть не заботили, однако город внизу пробудил в нем кое-какой интерес. Огни столицы, пусть отдаленно, смутно, напоминали сияние Небес, края неугасимого света.

«КАК ТОЛЬКО ВСЯ ЭТА ИСТОРИЯ КОНЧИТСЯ, Я ПЕРЕДЕЛАЮ САНКТУАРИЙ ПО-СВОЕМУ, – поклялся он. – Я ПРЕВРАЩУ ЕГО В НОВЫЕ, СОБСТВЕННЫЕ НЕБЕСА, ДА ТАКИЕ, ЧТО ТЕ, ПЕРВЫЕ, ПОЗАВИДУЮТ!»

Пожертвовать ради этого – особенно его смертным – придется немалым, но дело будет доведено до конца. Слишком уж долго он, не ропща, прозябал в убожестве, хотя по праву вполне мог жить, как подобает его положению. Он сотворит здесь рай, не тревожимый пустяковыми распрями…

Внезапно ощутив рядом нечто знакомое, ангел вильнул в сторону, но сразу же выровнялся и, не мешкая, огляделся вокруг.

Поначалу ему показалось, будто это она, но о ее появлении он уже знал. Нет, то был кто-то другой…

Подумав об этом, Инарий почувствовал примерно то самое, что человеку напомнило бы учащенное биение сердца. Вначале Лилит… а теперь и он, некогда почти столь же близкий для ангела!

Вновь проносясь над собором, великолепное создание замедлило лет, дабы приглядеться к темным землям внизу, но как ни вглядывался Инарий во мрак, все оказалось напрасно. Только тот мимолетный проблеск и свидетельствовал о еще одном, о новом возвращении.

«ВЫХОДИТ, ОН УМЕН, ХОТЯ И ВПАЛ В ЗАБЛУЖДЕНИЕ… НУ ЧТО Ж… В КОНЦЕ КОНЦОВ, ОН – НЕ ТОЛЬКО ЕЕ ТВОРЕНИЕ… НО И МОЕ…»

Впрочем, воскресение еще одного давнего, но, очевидно, вполне живого воспоминания ничего не изменит. Спустившись в свои покои, взглянув на смыкающийся над головой потолок, Инарий твердо решил: когда придет час, с этим, еще одним, он поступит так же, как и с бывшей возлюбленной.

Пусть даже это – его блудный сын.

* * *

Поднявшись с простого одеяла, на котором спал, Ульдиссиан увидел вокруг великое множество новых лиц, великое множество настороженных взглядов, устремленных в его сторону.

– Заставить их отойти подальше не вышло, – подойдя к нему, повинилась Серентия.

Ее темные волосы были заплетены в косу на затылке, а поступь напоминала, скорее, солдатскую, чем подобающую дочери торговца. С силой своей она управлялась все лучше и лучше, однако копье сжимала в руках так, будто в любую минуту готова пустить его в ход.

– Ничего, Серри, ничего, – машинально ответил Ульдиссиан и лишь после этого сообразил, что, забывшись, снова назвал ее уменьшительным, детским именем.

Лицо Серентии окаменело, глаза, несмотря на суровость во взгляде, заблестели от слез. После того, как она стала взрослой, лишь три человека на весь белый свет продолжали звать ее «Серри», и двое из них (последним – Ахилий) уже распрощались с жизнью.

Даже не пробуя загладить ошибку и тем, может статься, усугубить положение, Ульдиссиан повернулся к новоприбывшим. Представители всевозможных каст и народов, они, как Диомедов сын и ожидал, привели с собою немало детей. Сие обстоятельство встревожило Ульдиссиана не меньше, чем в прошлый раз, когда партанцы явились к нему со своими отпрысками. Кое-кто из детей тех уже погиб, и их смерти терзали душу куда сильнее любых других… однако, несмотря на все его уговоры, за ним по-прежнему следовали целыми семьями.

«Я должен лучше, надежнее защищать их, – с горечью подумал он. – Ради кого все это, если не ради детей?»

Далее в этот вопрос он предпочитал не углубляться, так как ответ прямо касался его самого. Верно, он делал все это ради пошедших его путем, но еще и из откровенной жажды мщения. Отрицать этого, сколь бы низменны ни были его побуждения, сын Диомеда не мог.

И посему при виде детей среди нового пополнения на душе становилось особенно тягостно.

Выпрямившись, Ульдиссиан принял у Серентии мех, напился холодной воды, а остатки вылил на голову, чтобы вернее проснуться. Как на это посмотрят новоприбывшие, Ульдиссиана ничуть не заботило: если подобная мелочь отвратит их от него, значит, идти за ним они еще не готовы.

Однако никто и не подумал уходить. Все терпеливо ждали. Видя это, Ульдиссиан едва не поморщился: он-то втайне надеялся, что кое-кто из родителей уведет мальцов прочь и тем хоть слегка притупит терзавшее его чувство вины.

– Надеюсь, все вы пришли ко мне с одним и тем же, – во весь голос заговорил Диомедов сын. – Всем вам известно, что означает наш дар…

Вокруг истово закивали. На глаз новоприбывших оказалось более сотни. Пришедшие заняли большую часть поляны, где он устроился на ночлег, а прежние его соратники отступили в джунгли и не без опаски, однако с надеждой наблюдали за происходящим. Каждый из неофитов казался им очередным чудом.

Причин тратить время на долгие речи Ульдиссиан не видел. Он обещал главе городского совета увести приверженцев из Тораджи, а слово свое с детства привык держать твердо.

Сын Диомеда протянул руку к ближайшей из новичков, старухе, прикрывавшей голову цветастым платком. Почувствовав в ней восхищение, борющееся со страхом, Ульдиссиан понял: старуха явилась сюда одна.

– Будь добра, – пробормотал он, вспомнив давно умершую мать. – Будь добра, подойди.

Старуха без колебаний (скорее, ее, чем его заслуга) выступила вперед. Худая, лицо в морщинах… однако, судя по красоте карих глаз, в молодости она была весьма привлекательна.

Вопросами, что делает среди них особа столь преклонных лет, не задавался никто. Похоже, когда дело доходило до дара, возраст ничему не мешал – разве что те, кому меньше десяти, добивались каких-либо успехов медленнее остальных. Возможно, таким образом сама природа берегла их от причинения вреда самим себе либо окружающим: нечто схожее наблюдается и у детенышей некоторых животных.

– Как тебя звать? – спросил Ульдиссиан.

– Махарити.

Голос ее оказался звучен и тверд. Старухе явно не хотелось, чтобы ее сочли выжившей из ума старой кликушей, недостойной этакой чести.

Кивнув в знак одобрения, бывший крестьянин бережно стиснул в пальцах ее левую руку.

– Махарити… открой мне мысли, открой мне душу… ну, а глаза, если хочешь, закрой…

Закрывать глаз Махарити не стала, что подняло ее в глазах Ульдиссиана выше прежнего…

И тут над толпой негромко, басовито зажужжало.

Понимая, что мешкать нельзя, Ульдиссиан нахмурился, устремил гневный взгляд в пустоту.

Миг – и три бешено вращающихся в воздухе предмета, летящие в него с трех сторон, лязгнули о незримую преграду, будто о железную стену. Упав на землю, смертоносные штуковины оказались металлическими полумесяцами с крохотными блестящими зубьями по краям. Попади хоть один в цель, Ульдиссиан, несомненно, тут же расстался бы с жизнью… причем голова его, вполне возможно, скатилась бы с плеч.

Из толпы ожидавших вырвались двое. Нечесаные, невзрачные, оба бросились к Ульдиссиану… и на бегу обернулись мироблюстителями.

В руке одного, откуда ни возьмись, появилось короткое копье, тут же брошенное в Диомедова сына. Острие наконечника мерцало странным алым огоньком. Тем временем второй метнул в Ульдиссиана еще один хищно зазубренный полумесяц.

Но прежде чем Ульдиссиан успел хоть что-нибудь предпринять, вращающееся оружие, описав в воздухе крутую дугу, устремилось назад, к хозяину. Угодив ему в грудь, полумесяц пробил и металл кирасы, и ткань одежды, и плоть, и кость. Мироблюстителя отшвырнуло в толпу тораджан, едва успевших увернуться от окровавленного тела, безжизненной грудой павшего наземь.

Ульдиссиан сосредоточился на копье, но копье, хоть и замедлило лет, остановиться не пожелало. Алый огонек на его острие не мог быть порожден ничем иным, кроме магии демонов. Метнувшись вперед, Серентия сбила копье с пути древком собственного копья, и вражье оружие, закувыркавшись в воздухе, пронеслось мимо.

Не успев сделать более ничего, второй мироблюститель был схвачен новобранцами из тораджан. Враг выругался, но его ругань тут же перешла в страдальческий вопль: толпа принялась рвать злодея на части.

Однако подобного Ульдиссиан отнюдь не желал: ведь это уже не бой – бойня.

– Стойте!

Пустив в ход свой дар, он бережно отодвинул державших мироблюстителя в стороны, так что рядом со злодеем не осталось никого. Мироблюститель напрягся, стараясь обрести власть над собственным телом, но тщетно. Замер он, наклонившись под таким углом, что непременно должен был рухнуть на спину, и только сила Ульдиссиана удерживала его от падения.

Подошедший Ульдиссиан остановился над ним, и воин снова напряг все мускулы. Взглянув на дрогнувшие пальцы врага, сын Диомеда заметил кинжал, висевший совсем рядом с ними, на поясе.

– Кинжал взять я, если хочешь, позволю, – ровно сказал он, – только ничего хорошего из этого не выйдет.

Однако воин тянулся за жалким оружием что было сил. Вздохнув, Ульдиссиан поставил мироблюстителя на ноги и освободил его руку.

Пальцы врага немедля стиснули рукоять. Вскинув кинжал кверху, мироблюститель, к крайнему изумлению Ульдиссиана, полоснул лезвием по собственному горлу.

Толпа разом стихла, однако, позволив истекающему кровью врагу упасть, ошарашенный его самоубийством Ульдиссиан обнаружил, что все вокруг твердо уверены, будто это он, их предводитель, заставил воина покончить с собой. Все вокруг полагали роковой удар Ульдиссиановой карой, а заодно – наглядным подтверждением его превосходства над подосланными убийцами.

Кое-как скрывая от окружающих потрясение, Ульдиссиан устремил взгляд на мироблюстителя. Воин раз-другой булькнул горлом, дернулся в предсмертных судорогах… и затих.

«И все это время он хотел лишь покончить с собой! Потерпел поражение и не видел иного выхода…»

Подобный фанатизм просто ошеломлял. Может статься, враг полагал, что его ждет куда более ужасная участь, однако это отчего-то казалось Ульдиссиану сомнительным. На самом-то деле сын Диомеда раздумывал над тем, как бы сохранить покусителю жизнь. Минувшая ночь стала последней для многих и многих, и вот новый день тоже начался с кровопролития! Как же ему это надоело…

«Но путь этот ты выбрал сам», – напомнил он себе.

– Мастер Ульдиссиан! Мастер Ульдиссиан!

Радуясь возможности хоть на что-то отвлечься, Ульдиссиан с благодарностью оглянулся на Рома. Бывший преступник указывал себе за спину: там, позади, еще двое партанцев волокли к остальным безжизненно обмякшее тело.

Третий мироблюститель… Только теперь Ульдиссиан вспомнил о том, что первый удар был нанесен откуда-то издали.

– На опушке джунглей нашли, – потирая лысину, пояснил Ром.

Едва остальные двое бросили мертвое тело наземь, причина смерти врага сделалась очевидна каждому. Кто-то, по всей вероятности, доверяя отточенному мастерству больше, чем непривычной, не испытанной в деле внутренней силе, весьма искусно сразил подосланного убийцу пущенной в затылок стрелой.

Еще одна смерть… но из тех, которых не избежать. Вдобавок, беду мироблюститель накликал на свою голову сам.

– Прекрасно, Ром.

– Так это не я, мастер Ульдиссиан.

Двое других тоже отрицательно покачали головой. Ульдиссиан на минуту задумался.

– Тогда кто же?

Но приписать заслугу себе не пожелал ни один.

Сдвинув брови, Ульдиссиан присел над телом убитого. Выстрел, как он уже отметил, был великолепен: тут чувствовалась рука умелого лучника. Чуть в сторону, и стрела прошла бы мимо либо угодила в латы…

Древко стрелы было измазано чем-то темным. Потерев стрелу кончиком пальца, Ульдиссиан озадаченно наморщил лоб.

«Чем-то темным» оказалась сырая земля… сырая земля, покрывавшая древко почти целиком, точно стрелу недавно извлекли из могилы.

Глава пятая

Он мерз. Мерз даже здесь, посреди курящихся жарким туманом джунглей. Правду сказать, согреться теперь не удавалось нигде, кроме как рядом с ними… или, может, не с ними, а с ней. «Да, – думал он, – скорее всего, это она. Больше некому».

Поступив так, он здорово рисковал, но иначе мироблюститель мог бы сбежать. Много ли в этом проку, утративший гибкость разум сообразить не сумел, однако он решил не полагаться на случай. Стрела в затылок, под основание черепа – и дело сделано.

Вот только теперь ему следовало поскорей убираться прочь. Показаться им на глаза он не отваживался. Увидев, его наверняка сочтут опасным… и, может статься, не слишком-то в том ошибутся.

Закинув лук за спину, стрелок углубился в густые заросли. Всякий раз, вынужденный опереться о дерево, он оставлял на коре смазанные, нечеткие отпечатки ладоней. Ладоней, испачканных мягкой сырой землей… и как усердно их ни оттирай, все без толку.

Внезапно почувствовав рядом кого-то еще, он напружинился, насторожился. Из зарослей крался навстречу некто большой, однако ловкий и гибкий, а еще явно слышавший его шаги, хотя он и полагал, что идет совершенно беззвучно. Его рука медленно потянулась к луку…

Из кустов впереди показалась огромная, свирепого вида кошачья морда с парой длинных, кривых, точно сабли, клыков, торчавших из-под верхней губы. Обитатель джунглей угрожающе зарычал, однако рык его тут же обернулся шипением, и исполинский кот, выгнув спину, подался назад.

Путник опустил руку. Ему бы сразу понять, что бояться-то нечего… Подобно всем прочим зверям, кот чуял: с ним дело нечисто.

Охваченный нетерпением, желанием поскорее закончить этот никчемный балаган, пополам с отвращением к самому себе, он сделал шаг навстречу огромному коту. Кот снова зашипел, фыркнул и отступил ровно на тот же шаг.

– Недосуг мне… с тобой… возиться…

То были первые слова, сказанные им за многие дни, и собственная хрипота испугала его не меньше, чем грозного зверя. Ни на что более не притязая, кот-великан развернулся, поджал хвост под брюхо и бросился наутек.

Лучник ненадолго задумался, оценивая поведение зверя. Столкновение только лишний раз подтверждало: попадись он кому-либо на глаза, ничем хорошим это не кончится.

Однако он должен держаться рядом. И не только потому, что хотел того сам: его влекла к ним какая-то странная сила. Вот и в эту минуту желание повернуть назад усилилось во много раз против прежнего. Вскоре оно сделается столь сильно, что хочешь не хочешь, а повернешь… Он мог бы даже точно сказать, сколько шагов отделяет его от них, однако еще один, вот этот, собирался прибавить к ним во что бы то ни стало. Врожденное упрямство требовало сохранить за собою хоть малую толику независимости.

Кот давным-давно скрылся в зарослях. Отодвинув в сторону широченный, размером с лицо человека лист, лучник двинулся дальше.

Оставив позади, на листе, очередной отпечаток грязной ладони.

* * *

С новообращенными пришлось провозиться почти все утро, однако Ульдиссиан, несмотря на данное слово, не желал уходить, пока каждый из них не поймет, что именно в них пробуждается. Все это не означало, что любой сразу же обретет некие необычные силы, но хотя бы сулило кое-какую надежду, если опасность снова подымет голову… а она ведь подымет, и очень скоро. По счастью, прочие его приверженцы – особенно из партанцев, у которых было время поупражняться – наверняка послужат тораджским собратьям воодушевляющим примером.

«Нефалемы» – так назвала Лилит тех, в кого они превращались, однако это слово не только оставляло горечь на языке, но и казалось неподходящим… по крайней мере, ему самому. От тораджан Ульдиссиан услыхал другое название – древнее и даже слегка похожее на изначальное.

«Эдирем»… Означало оно «тот, кто увидел», «узревший», и Ульдиссиан решил, что такое название подходит и для него, и для остальных безупречно. Воспользовавшись им с утра, сын Диомеда сразу отметил, как легко соскользнуло оно с языка. Подхваченное остальными, новое имя немедля вошло в обиход, заменив собой прежнее…

Как только с делом было покончено, путники снялись с лагеря и покинули окрестности города. Солнце стояло в зените, однако шли они, точно в сумерках. С трудом пробивавшийся сквозь густую листву, свет достигал земли лишь в виде тоненьких лучиков. Впрочем, на сей счет никто не роптал: в джунглях и так стояла невыносимая духота. Конечно, тораджане привыкли к такому климату с детства, но большинство асценийцев, включая самого Ульдиссиана, взмокли от пота.

Единственным исключением оказался, естественно, Мендельн. Сквозь джунгли он шел, будто ему здесь привычнее, чем любому из местных. Одетому в темное, брату Ульдиссиана следовало бы умирать от палящего зноя, однако на его безмятежном лице до сих пор не выступило ни капельки пота.

Ульдиссиан перевел взгляд на Серентию. Жара на ней, как и на нем самом, сказывалась – разве что обходилась с Серентией чуточку милосерднее. Приглядевшись к ней, Ульдиссиан впервые в жизни заметил ее девичью красоту, впервые в жизни увидел в той, кого все это время считал подругой, вроде сестренки, прекрасную женщину. Как же завидовал он теперь месту, занятому в ее сердце Ахилием! Некогда это место принадлежало ему, да только былого уже не воротишь…

Всякие мысли об ухаживаниях Ульдиссиан живо пресек на корню: он все еще чувствовал за собою прямую вину в ужасной гибели друга.

Вскоре Серентия остановилась, чтобы напиться, но стоило ей поднести мундштук меха к губам, пальцы ее разжались и мех упал. Вода разлилась по земле.

Ульдиссиан потянулся за собственным мехом.

– Держи, я с тобой поделюсь.

Но Серентия, подобрав оброненный мех, покачала головой.

– Лучше побереги. Всего в нескольких ярдах позади остался ручей… а заодно я с кое-какими личными надобностями разберусь.

– Тебе бы с собой кого-нибудь прихватить…

На это Кирова дочь откликнулась благодарной улыбкой.

– Все со мной будет в порядке. Да ты, наверное, и макушку мою видеть все время сможешь.

Пусть и ничуть этим не успокоенный, Ульдиссиан понимал: спорить бессмысленно. Знаком велев остальным двигаться дальше, он остался на месте.

– Побуду здесь. За тобой не пойду, не волнуйся.

Дочь Кира вновь улыбнулась, и Ульдиссиан обнаружил, что улыбка ее ему по душе.

Серентия поспешила в заросли. Двое-трое из спутников собрались было остаться с Ульдиссианом, но их компанию он учтиво отверг. Зелень вокруг шевелилась, точно живая, от теней густой листвы рябило в глазах, однако Ульдиссиан изо всех сил старался ни на миг не упускать дочь торговца из виду. Как она и говорила, до ручья оказалось совсем недалеко: по сути дела, кое-кто из спутников успел по пути им воспользоваться, так что опасаться не стоило, но…

Но все же Ульдиссиан уже не раз думал именно так и жестоко при том ошибался.

Наклонившись, Серентия впервые скрылась от его взора целиком. Ульдиссиан затаил дух… и выдохнул, лишь увидев, как она поднимается.

Серентия оглянулась и махнула ему рукой, веля отвернуться. Охваченный беспокойством, сын Диомеда нехотя повиновался.

Шорох листвы… и тишина. Тут Ульдиссиану пришло в голову, что он мог бы проверить, как она там, при помощи новообретенной силы, однако Серентия, наделенная собственной силой, вполне могла это почувствовать. Могла… а может, и не могла, но, помня, по какой надобности она отлучилась, бывший крестьянин подглядывать за ней постеснялся.

Оттуда, где скрылась Серентия, донесся негромкий вскрик. Ульдиссиан замер, вглядываясь в заросли. К счастью, вскоре голова темноволосой девушки вновь показалась из-за кустов, а еще через пару секунд Серентия воротилась к нему.

– Мне тут… ненадолго тревожно сделалось, – признался сын Диомеда.

К немалому его удивлению, услышав это, Серентия просияла, коснулась ладонью его щеки и едва ли не застенчиво улыбнулась.

– А я этому рада, – в конце концов пробормотала дочь торговца и, зарумянившись, устремилась вперед.

Не на шутку озадаченный, Ульдиссиан замер, пытаясь понять, что все это значит, и значит ли хоть что-нибудь, но затем выкинул столь опасные мысли из головы и поспешил вдогонку за остальными.

* * *

Направлялись они, вопреки ожиданиям некоторых, не к столице, но чуть южнее – туда, где находился главный храм. Будь его воля, Ульдиссиан предпочел бы с этим не торопиться, однако Лилит не оставила ему выбора. Ей, похоже, и вправду хотелось, чтобы он уничтожил Церковь Трех, но что-то подсказывало: похода прямо на их штаб-квартиру демонесса не ожидает. Так что Ульдиссиан надеялся застать ее врасплох.

Однако он подозревал, что к несчастью все равно сыграет ей на руку.

На привал разношерстная группа эдиремов остановилась невдалеке от реки, по словам тораджан, протекавшей от южных ворот города к земельным угодьям, принадлежавшим Церкви Трех. Узнав об этом, Ульдиссиан рассудил, что река послужит в дальнейшем пути прекрасным проводником. После того, как Ром кое с кем из товарищей подыскал превосходное место для лагеря, люди начали устраиваться на ночлег.

Вспомнив об убитых Ахилием речных ящерах, Ульдиссиан строго-настрого запретил всем и каждому не только устраивать ложе слишком близко к воде, но и ходить на берег поодиночке. Небольшим группам тех, кто собирался идти к реке по какой-либо надобности, было наказано непременно предупреждать остающихся об уходе.

– Казалось бы, чего нам бояться при этаких-то силах? – с горькой иронией сказал он Мендельну, когда оба устроились у одного из множества костров и остались одни. – Вроде бы и нечего, но ты только погляди на нас…

– Ничего, Ульдиссиан, учатся они быстро. Разве ты не заметил? Чем больше людей идет за тобой, тем быстрей прирастает сила твоих сторонников.

– А как же иначе? Ведь я веду их на войну против демонов, магии и как знать, чего еще! – выпалил старший из братьев, уткнувшись лицом в ладони. – Успеют ли они приготовиться к этому, Мендельн? Ты сам видел, чем обернулось дело в Торадже…

– Урок Тораджи мы все запомнили накрепко, брат. В следующий раз все будет иначе.

Ульдиссиан поднял взгляд. Глаза его сузились.

– В следующий раз… Как тораджане называли то поселение?

– Хашир. Он поменьше Тораджи.

– Однако сдается мне, с ним выйдет ничуть не проще.

– Чему быть, того не миновать, – пожав плечами, откликнулся Мендельн.

С этим младший из братьев поднялся на ноги и, хлопнув Ульдиссиана по плечу, скрылся во тьме. Ульдиссиан остался сидеть у костра, глядя в огонь, вспоминая пламя, поглотившее храм, а заодно и окрестные кварталы Тораджи. Не повторится ли все снова? Скольким суждено пасть на сей раз? Победа над Люционом исполнила его решимости, однако Тораджа не оставила от нее почти ничего, хотя он и скрывал это от всех, кроме Мендельна.

– Не стоит так волноваться, Ульдиссиан. Тревоги во вред и тебе, и тем, кто идет за тобой.

Подняв взгляд, сын Диомеда увидел Серентию, вошедшую в круг, освещенный костром, точно какой-то дух ночи. Волосы девушки были распущены по плечам, и Ульдиссиан удивился тому, сколь они длинны и пышны.

– Я думал, ты уже спишь, – ответил он.

– «Спишь»…

Откинув волосы за спину, Серентия села рядом.

– Не так много я сплю, как кажется некоторым, Ульдиссиан.

Это Ульдиссиан, нередко страдавший от бессонницы сам, понять вполне мог, но то, что Серентия решила поделиться бедой, настораживало.

– Так надо же было сказать…

Глаза ее заблестели в свете костра.

– Тебе? Но как же тебе докучать, когда у тебя и без того дел по горло?

С этими словами Серентия прислонилась к его плечу. Ее близость и волновала, и в то же время прибавляла сил угрызениям совести.

– Для тебя у меня всегда время найдется, – само собой сорвалось с его языка.

Серентия положила руку сверху на его ладонь.

– Ты же знаешь, Ульдиссиан: если б я к кому и обратилась, то только к тебе. А еще знаешь, что для тебя я всегда рядом, только позови. И раньше всегда была рядом…

Да, сын Диомеда помнил, как она многие годы хвостиком бегала за ним в ожидании, когда же крестьянин заметит девчонку, выросшую в красавицу-девушку. И он, Ульдиссиан, замечал, да только, в отличие от большинства серамских парней, не в той манере, в какой бы ей хотелось.

И только теперь, в самый неподходящий момент, ее былые мечты воплотились в жизнь.

Серентия склонилась к нему поближе… слишком уж близко…

– Ульдиссиан…

Разрываемый надвое желанием и верностью погибшему товарищу, Ульдиссиан отвел взгляд от ее глаз…

И тут же увидел нечто, едва различимое во тьме ночных джунглей.

Ахнув, Ульдиссиан вскочил на ноги.

– Ульдиссиан! Что с тобой?

Невольно оглянувшись на Серентию, он тут же вновь устремил взгляд в заросли, однако увидел там лишь темные деревья да плети лиан. И более ничего. Ничего, хоть отдаленно напоминающего человека. И уж точно ничего, хоть отдаленно напоминающего человека с бледным лицом в обрамлении светлых волос, принятого Диомедовым сыном за того, кого он давно полагал погибшим.

– Ахилий, – прошептал Ульдиссиан и без раздумий шагнул к опушке.

– Что ты говоришь? – переспросила Серентия, внезапно встав у него на пути. – Ты там что-то увидел?

– Нет… нет, ничего. Показалось.

Не мог же он ей ответить, что видел в зарослях призрак, ходячего мертвеца! В конце концов, это лишь морок, навеянный муками совести, а Ахилий остался в могиле, далеко-далеко…

К еще большему смятению Ульдиссиана, Серентия прижала ладони к его груди и подняла на него взгляд.

– Ульдиссиан…

– Час уже поздний, – оборвал ее сын Диомеда, подавшись назад. – А нам с тобой, Серри, нужно бы выспаться как можно лучше.

Прежним ее именем он на сей раз воспользовался нарочно, в надежде покончить со щекотливым положением.

Серентия сдвинула брови, однако согласно кивнула.

– Ладно. Как скажешь.

Ульдиссиан ожидал продолжения, однако дочь Кира внезапно развернулась и направилась в глубину лагеря. Проводив ее взглядом, дождавшись, пока она не скроется среди остальных, сын Диомеда снова подсел к костру.

Уставившись в заросли, Ульдиссиан внезапно потянулся мыслью во мрак. Нет, в темноте не оказалось никого, да он ни на что и не рассчитывал. Все это – одна только его скорбь.

Ахилий погиб… и уже по одной этой причине Ульдиссиан никак не мог позволить собственным отношениям с Серентией перерасти в нечто большее.

* * *

Почувствовав что-то неладное, Мендельн проснулся, вскинулся, сел. Ощущение это он ненавидел всем сердцем: обычно оно предвещало неминуемую беду, причем не для него одного – для всех. Оглядевшись вокруг, никаких причин для тревоги он не обнаружил, но это нимало не успокаивало. С опасностью, никак себя не проявляющей, пока не улучит момент для нанесения удара, он с братом уже имел дело не раз и не два.

Стараясь не шуметь, Мендельн поднялся с одеяла. Не в пример многим другим, спал он не у костра, отчего-то предпочитая охранительному свету пламени покой ночной темноты. Еще одно отличие от мальчишки, в прежние времена неизменно жавшегося поближе к огню, едва угаснут последние проблески дня…

Главной заботой его, разумеется, был Ульдиссиан. Мягким кошачьим шагом, осторожно огибая спящих эдиремов (так теперь они именовали себя), Мендельн двинулся на поиски брата. Спал Ульдиссиан беспокойно и в одиночестве; Серентии нигде поблизости не нашлось. Последнее слегка разочаровывало. Мендельн надеялся, что после гибели Ахилия эти двое наконец-то отыщут друг друга – хоть малую толику радости оба наверняка заслужили. Но, видимо, брат до сих пор чувствовал себя слишком уж виноватым в смерти охотника, а Серентия давным-давно отчаялась привлечь к себе Ульдиссианов взор.

«Эх, если бы все мои заботы вращались вокруг вещей столь прозаических, как любовь, – подумалось Мендельну. – Насколько проще была бы жизнь…»

Однако что же его так встревожило, если не опасность, грозящая Ульдиссиану?

Пробираясь назад, к походному ложу, Мендельн еще раз поразмыслил над происшедшим. Никаких чего-либо значащих сновидений ему не являлось, до ушей не доносилось ни звука… по всей справедливости, спать бы ему да спать!

Вновь оглядевшись вокруг, Мендельн не обнаружил рядом ни одного из собственных, личных спутников, а ведь обычно поблизости от него неизменно держалась пара-другая призраков, теней, не сумевших сразу же преодолеть его притяжения. Из Тораджи отряд уходил, сопровождаемый не только новообращенными, но и не одной дюжиной призраков – большей частью, теней погибших в бою. По пути многие исчезли, однако за время дневного перехода к оставшимся присоединилось несколько новых. Эти принадлежали злосчастным охотникам либо путешественникам, павшим жертвой безжалостных джунглей. Подобно остальным, они словно чего-то хотели от Мендельна, но едва сообразив, что желаемого не получат, мало-помалу вновь исчезали.

Но все без остатка призраки исчезали очень и очень редко.

Охваченный любопытством, Мендельн направился к краю лагеря. В темноте он видел куда лучше других, но, кроме темных зарослей, не мог различить ничего.

И все же… что это? Не шевельнулся ли кто-то вон там, справа?

– Иди сюда, – прошептал он.

Впервые произнесенные, эти слова побудили призраков придвинуться к нему ближе прежнего. Как правило, призывать их Мендельн избегал, но если этот призрак что-либо значит для них с братом, надо бы выяснить, с чем он пожаловал.

Однако замеченный им силуэт приближаться не торопился – напротив, чем пристальней Мендельн вглядывался в заросли, тем верней убеждался, что зрение его подвело. Теперь силуэт напоминал вовсе не человека – скорее уж, ветку папоротника или какого-то иного растения…

И все же тревога униматься никак не желала. С досадой переведя дух, Мендельн шагнул в заросли. Риск подобной затеи он вполне сознавал: возможно, насекомые, не дающие остальным покоя, и держатся от него в стороне, но как знать, последуют ли их примеру и крупные плотоядные, о которых рассказывали тораджане?

На его взгляд, ночью джунгли обрели особую прелесть, будто некая таинственная красавица, а опасности, скрывавшиеся во тьме, лишь придавали этой красавице еще большую притягательность. Углубляясь в заросли, Мендельн подивился причудам собственного воображения. Да, теперь он, определенно, не прежний боязливый мальчишка, каким оставался даже после того, как вырос!

Примеченный им силуэт должен был отыскаться совсем рядом, однако теперь Мендельн не увидел ничего, напоминающего его хоть отдаленно. Может, все же почудилось? Или тот, кого он заметил, поспешил скрыться, как только понял, что обнаружен?

Плеча коснулась чья-то рука.

Обернувшись, точно ужаленный, Мендельн… не увидел позади никого.

– Кто ты? – прошептал он.

Но джунгли хранили безмолвие. Правду сказать, вокруг сделалось удивительно тихо, слишком уж тихо для мест, голоса коих днем – нередко лишь детский лепет в сравнении с тем, что начинается после заката. Обитателей в джунглях насчитывалось куда больше, чем в целой тысяче Серамов, однако сейчас всех их будто и след простыл. От самых маленьких и до самых огромных – все живое подозрительно затаилось, притихло.

Стоило Мендельну отметить это, слева донесся шорох листвы… а в уголке поля зрения мелькнул некто на двух ногах.

– Избавь меня от своих шуток да фокусов! – прорычал младший из Диомедовых сыновей. – Покажись, а не то!..

Что, собственно, он предпримет в противном случае, Мендельн понятия не имел. Прежде в минуту опасности у него с языка слетали слова того самого древнего языка, которого он знать не знал, слова заклинаний, не раз спасавшие его жизнь, но защитят ли эти слова от прячущегося во тьме? Как знать, как знать…

Прячущийся снова зашевелился, теперь уже справа. Слово сорвалось с губ Мендельна само собой, и джунгли на миг озарила неяркая пепельно-серая вспышка.

Однако увидел он вовсе не то, чего ожидал.

– Нет… нет, – прохрипел брат Ульдиссиана, отказываясь верить собственным глазам.

«Морок, должно быть… а может, какая-то хитрость», – подумал он.

Да, это все объясняло, а объяснив, укрепило его решимость. Из всех, кого он только знал, на подобную мерзость могла пойти лишь она.

– Лилит…

А он тут один – дурачок, переоценивший свои жалкие силы… а демонесса, несомненно, готовится к роковому удару. Каким он окажется? Само собой, Мендельн погибнет чудовищной смертью, и умирать будет долго…

Как ни странно, смерти самой по себе он не страшился – вот только предшествующего ей хотелось бы избежать.

Что ж, страха Мендельн ей не покажет. Если его гибель чем-то поможет Ульдиссиану, или хотя бы послужит ему предостережением – это уже кое-что.

– Ладно, Лилит. Вот он я. Давай же, делай, что там тебе угодно.

Тут Мендельну на ум пришли новые слова, и он почувствовал зыбкую надежду. Мендельн знал: могущество этих слов предоставит ему шанс хотя бы оттянуть неизбежное…

И тут что-то свистнуло над самым его ухом. Из темноты раздался переливчатый, сродни звериному, вой, а следом – глухой удар, удар чем-то тяжелым о дерево невдалеке.

Вглядевшись во мрак, туда, откуда слышался вой, Мендельн увидел у одного из могучих стволов нечто ужасное. Видя, что жуткая тварь не движется, он отважился подойти к ней.

То был морлу… морлу со стрелой в горле, угодившей точно в полудюймовую щель между шлемом и латным нагрудником. Вид этой стрелы извлек из глубин памяти новый кошмар. Стоило Мендельну потянуться к древку…

Морлу поднял голову, уставился на Мендельна черными дырами глаз, вскинул руки навстречу Ульдиссианову брату.

С языка Мендельна сами собой потекли, заструились те же слова, что спасли его от такой же твари в доме мастера Итона. Тянущиеся к нему пальцы морлу вмиг скрючились, точно звериные когти, и устрашающий воин, забулькав горлом, обмяк. Только стрела, пригвоздившая морлу к стволу дерева, и не позволила отвратительной бледнокожей твари рухнуть ничком у ног Мендельна.

Нимало не мешкая, Мендельн простер ладонь над грудью чудовища. Новая фраза – опять-таки впервые примененная к делу в Парте – соскользнула с языка без помех.

Немногие смогли бы увидеть крохотное черное облачко, выпорхнувшее из тела морлу и повисшее в воздухе над Мендельновой ладонью. Чуть задержав взгляд на этой мерзости, брат Ульдиссиана резко, точно ловя муху, сомкнул пальцы.

Облачко тут же рассеялось.

– Больше тебя не поднимут из мертвых, дабы творить злодеяния.

Какая бы темная сила ни приводила морлу в движение, ни придавала им видимость истинной жизни, этого трупа ей уже не воскресить – он, Мендельн, о том позаботился.

Оставался лишь тот, кто в первый момент спас его от прислужника Церкви Трех. Коснувшись стрелы, Мендельн с некоторым недоумением обнаружил, что ее древко сплошь измазано грязью. Совсем как та стрела, что прикончила одного из мироблюстителей…

– Не может быть… он же мертв…

«Но ведь жизнь – это только одежды, и всякий носит их лишь до поры…»

Мысль эта промелькнула в его голове, однако Мендельн ни на миг не поверил, будто она в самом деле порождена им самим. Подобные вторжения в собственный разум он чувствовал не впервые. Появляясь, незваный гость всякий раз указывал ему верный путь, но теперь его слова только встревожили Мендельна пуще прежнего.

– Нет! – прорычал он во тьму. – Он мертв! Думать иначе есть зло! Он мертв и лежит в могиле! Я сам хоронил его! Я сам выбирал место для… место для…

И выбрал место для захоронения тела совсем рядом с древним обелиском, сплошь испещренным письменами того же сорта, что и серамский камень! Мендельн разинул рот, поражаясь собственной наивности. С чего ему взбрело в голову, будто место для могилы выбрано им самим? Некто неведомый исподволь направил его туда, а он, даже не заподозрив неладного, безропотно повиновался.

Покачав головой, Мендельн попятился…

И наткнулся спиной на кого-то еще.

Поспешив обернуться, Ульдиссианов брат… уставился прямо в бледное, перепачканное землею лицо Ахилия.

Глава шестая

Демоном Астрога был весьма и весьма амбициозным. Сидя близ когтистой длани самого Диабло, величайшего из Великих Воплощений Зла, он не терял времени зря и многому научился. Необходимость во всем угождать Люциону раздражала его до глубины души, однако Люцион – как-никак сын Мефисто, а стало быть, Астроге с ним не тягаться.

Вот только в последнее время Люцион вел себя как-то странно. Исполняя роль Примаса, архидемон никогда не отступал от им же заведенных порядков, но после возвращения из той таинственной вылазки его словно подменили. Не знай Астрога, что почем – мог бы поклясться: на троне Примаса сидит кто угодно, только не сын Мефисто. Но такого, конечно же, быть не могло, ибо кому на свете по силам притвориться самим Люционом?

Демон заерзал, всколыхнув паутину, ныне укрытую во мраке под сводами одной из высоких башен главного храма Церкви Трех. Под новое обиталище Астрога, естественно, выбрал ту, что посвящена Диалону – духу, соответствовавшему его господину, Диабло. Вокруг погруженного в невеселые размышления демона кишели его «детишки», зловещего вида черные пауки самой разной величины – порой размером с человечью голову.

Обличий да воплощений у Астроги имелось множество. Сейчас он пребывал в облике отчасти паучьем, отчасти же человеческом, являя собою жуткую помесь тех и других. Восемь нижних конечностей, куда толще, мощнее лап любого из пауков, могли служить как руками, так и ногами, смотря какая возникнет нужда. Каждая заканчивалась когтистыми пальцами, превосходно рвущими нежную плоть, дабы пища лучше, удобнее помещалась в пасть, уснащенную не только клыками, но и частоколом острых зубов. Туловище Астроги в общих чертах напоминало торс человека, только необычайно округлый и широкий в плечах. Впрочем, если придется под настроение, он мог устроить и наоборот.

Голову его венчали еще восемь небольших, с ладонями как у людей конечностей. Такими весьма удобно подтаскивать жертву поближе к пасти, а еще выбирать из черного меха на теле крохотных паразитов, если вдруг пожелаешь между делом перекусить.

Множество близко посаженных малиново-алых глаз, начисто лишенных зрачков, позволяли Астроге смотреть разом едва ли не во все стороны, созерцать то, что сокрыто от взоров большинства смертных и даже демонов. Правду сказать, благодаря им он мог заглянуть даже в саму Преисподнюю, где ему время от времени следовало докладывать хозяину и повелителю о ходе дел.

С очередным докладом Астрога безнадежно запаздывал. Не по забывчивости – из опасений навлечь на себя гнев владыки Диабло: ведь дотянуться сюда и раздавить Астрогу, точно букашку, великому демону было проще простого.

Медлил арахнид оттого, что все еще не знал, как понимать перемены в поведении Люциона. Если Люцион для главенства более не годится, то кто-то, само собой, должен вмешаться и заменить его… однако, с учетом роли во всем этом Мефисто, без осложнений дело не обойдется. Покушений на власть своего отпрыска один из Великих Воплощений Зла отнюдь не одобрит… ну, разве что замена сумеет показать результаты уж очень многообещающие.

Вот потому-то Астрога и размышлял, как ему теперь быть. Для Преисподней человек по имени Ульдиссиан представлял собой невероятную ценность, но и нешуточную опасность. Люди вполне могли стать тем самым оружием, что принесет демонам долгожданную победу над святошами-ангелами, однако природная склонность к добру может подвигнуть людишек на союз с Небесами… до тех пор, пока от благочестия и косности крылатых воинов их не начнет воротить в той же степени, что и демонов.

Поднеся к пасти обмякшую руку, к которой время от времени прикладывался, Астрога высосал из нее остатки крови. Детишки тем временем алчно кишели над остальным – над чахлым телом юного храмового послушника из тех, кого наверняка никто не хватится. В подвернувшихся под руку простофилях Люцион никогда ему не отказывал: ведь без пропитания, знаете ли, даже демону не обойтись.

Но, стоило только высосать все до капли, Астрогу охватил страх – внезапный страх неодолимой силы. Демон отшвырнул руку прочь, детишки поспешили забиться подальше в угол… вот только от того, кто породил этот ужас, ни им, ни ему не спрятаться ни в каком сумраке.

Под сводами башни зашелестели едва различимые голоса, звучавшие столь исступленно, что на чудовищном теле Астроги поднялась дыбом колючая шерсть. В каждом из них явственно слышалась отчаянная, безнадежная мольба. Муки их обладателей до глубины души потрясли даже его, демона, творившего зло многие сотни лет.

Миг – и перед глазами, позволявшими заглянуть за пределы Санктуария, возник огромный силуэт, будто бы летящий из мира в мир. Поначалу он несся к Астроге сплошной черной тенью, но, приглядевшись, демон сумел различить в нем лица – лица людей вперемешку с лицами демонов. Разинув рты в пронзительном вопле, лица эти непрестанно, не успев обрести четкости черт, сменялись одно другим, и каждое словно явилось прямиком из кошмарного сна.

Вскоре ужасающий призрак приблизился настолько, что Астрога сумел различить его огненно-красное тело, огромные кулаки с черными когтями, жуткий лик наподобие черепа, едва прикрытого полуистлевшей плотью, и пламенеющие глаза, не мигая взиравшие прямо в глаза арахнида. Лобастую, покрытую чешуей голову венчали чудовищные витые рога вроде рогов дикого барана. Но в следующий миг этот образ исчез, уступив место скелетообразному существу в проржавевших доспехах, с пучком гниющих, кишащих личинками мух потрохов в руках. На смену второму ужасу столь же внезапно явился ящероподобный зверь с пастью огромной жабы и языком не о двух – о четырех концах. Казалось, пасть эта так огромна, что без труда проглотит целиком человека… а то и арахнида, даже такого большого, как…

Образ рептилии промелькнул перед глазами и тоже скрылся, смешавшись с сонмом орущих лиц. И вот, наконец, до ушей демона донесся голос – голос невероятной силы. Каждое слово звучало, точно хруст сочного паучьего мяса на острых зубах:

– Астрога… Астрога… я жду известий, жалкий червяк…

Мягкость гнева хозяина внушала надежду, и демон в паучьих тенетах воспрянул духом.

– Прости меня… прости мое опоздание, о повелитель мой, Диабло…

Темный силуэт окутался мраком, стал едва различим. Оно и к лучшему: узреть господина во всем его великолепии отнюдь не горел желанием даже Астрога. Кое-кто из демонов после подобных аудиенций повредился умом. Конечно, Астрога был покрепче прочих, но и его, однажды – и то всего на пару секунд – сподобившегося узреть владыку Диабло, каков он есть, трясло после не один год.

– Что там с этим комком грязи, который ты зовешь Санктуарием? – без предисловий спросил Диабло. Голос его не щадил ни единого нерва в паучьем теле, каждый слог причинял целую тысячу мук. – Долго мне еще ждать, пока племянник хоть чего-то добьется?

Вот он, тот шанс, который Астроге и требовался!

– О великий и славный Диабло, одно имя коего ввергает ангелов в ужас! Как бы ни обернулись события, оный блюдет твою волю со всем возможным усердием! Сколько раз оный пытался помочь благородному Люциону советом… но он не слушает! Разумеется, у сына Мефисто столько хлопот! Как тяжело ему управлять всем и вся, постоянно строить планы в одиночку…

Ответом Астроге был грубый, скрежещущий хохот, заставивший всей душой пожалеть об отсутствии ушей – ведь тому, у кого нет ушей, и зажать-то в случае надобности нечего. Впрочем, сколько уши ни зажимай, от хохота, подобного землетрясению, все равно не убережешься…

– Вот как? Выходит, ты, козявка, знаешь, как склонить на нашу сторону населяющих этот комок грязи червей? Однако племянник мой слушать тебя не желает?

– Да… мысли мои так и остались невысказанными. Ведь мне… ведь мне, ничтожному, да и любому другому, нелегко постичь замыслы благородного Люциона и что-либо ему присоветовать. А между тем его планы становятся все непредсказуемее. Вначале он завлекает вожака этих смертных в ловушку, затем оставляет меня и Гулага – от коего ныне осталась только зловонная лужа – обороняться от совокупной мощи ангелов и демонов в одиночку…

– Вот, значит, как он могущественен…

Тон Диабло не оставлял ни малейших сомнений: владыка весьма и весьма заинтригован. Гибель прислужника братца, Баала, не огорчила его ни в коей мере – лишь подтвердила, что в солдаты люди вполне годны.

– Оный продолжил бы бой – Астрога страшится лишь своего господина, но Люцион отослал меня прочь и скрыл от моего взора столкновение с Ульдиссианом!

– И после этого смертный еще не наш?

– Нет, в том-то и дело! И не далее, как прошлой – по времени Санктуария – ночью разорил еще один храм! Но мало того, что Люциону это словно бы безразлично – в последнее время оный его даже не видит… вторая загадочная отлучка! Наши смертные слуги оставлены без пригляда – а ничего хорошего из этого наверняка не выйдет, однако оный должен сидеть и ждать, сидеть и ждать, тогда как сейчас столькое, столькое можно сделать!

Умолкнув, арахнид принялся ждать от Диабло ответа, однако ответом ему было лишь молчание. Молчание тянулось, тянулось, и чем дальше оно тянулось, тем тревожнее становилось у Астроги на сердце.

И вот, наконец…

– У тебя есть что-либо на уме, козявка?

– Да, о повелитель мой, о Диабло… если мне, ничтожному, будет позволено действовать по собственному разумению… и, может быть, выйти за рамки того, что придется по нраву благородному Люциону…

Снова молчание.

– Говори же, таящийся в сумраке, рассказывай, мой Астрога…

И арахнид с едва скрываемым торжеством начал рассказ.

* * *

В пути сквозь джунгли Мендельн держался необычайно молчаливо даже для себя самого – настолько, что Ульдиссиан не мог этого не заметить. Взглянув на брата, приметил он и еще одну странность: смотрел Мендельн прямо вперед, как будто боялся, устремив взгляд в сторону, увидеть что-нибудь нежеланное.

К несчастью, целиком сосредоточиться на Мендельне Ульдиссиан не мог: слишком уж многое тревожило его разум, причем опасности, ждавшие путников впереди, являли собой лишь одну из тревог. Кроме этого, ему не давал покоя случай с Серентией.

Серентия явно дала понять, что открыта для его ухаживаний, и Ульдиссиану чем дальше, тем сильнее хотелось этим воспользоваться, но ведь, поступив так, он втопчет в грязь память о лучшем друге…

Досадливо крякнув, Ульдиссиан – в который уж раз – велел себе выкинуть сей предмет размышлений из головы. В джунглях опасность подстерегает за каждым кустом, да еще против них Церковь Трех, так что отвлекаться на посторонние мысли не время. Помня об этом, Ульдиссиан постоянно прощупывал путь впереди: не угрожает ли что-либо рядом идущим? Уже не раз отгонял он прочь крупных хищников, а полудюжине змей и удаву невероятной величины велел ползти своей дорогой. Заниматься всем этим приходилось постоянно: джунгли таили в себе столько возможных угроз, что просто не верилось.

Время от времени вокруг становилось темно, словно ночью. Идти становилось трудно даже Ульдиссиану, лучше других чувствовавшему осыпи под ногами. Несмотря на собственные силы, пришлось ему положиться на помощь двоих тораджан, Сарона и Томо. Друг другу они доводились двоюродными братьями, причем Сарон был пятью годами старше Томо, и братья углублялись в эти края много дальше любого другого из спутников. В здешних лесах оба охотились почти так же мастерски, как Ахилий в лесах Серама, и потому верховодили среди тех, кто добывал пропитание для остальных.

– Бойся зазубренных листьев с кустов тирокола, мастер Ульдиссиан, – сказал ему Сарон, указывая на пышные, красноватого цвета заросли по левую руку. – Порежешься о такие – сильный яд в кровь попадет.

Дабы подчеркнуть сей факт, старший из братьев поднял копьем нижние ветви куста. Под кустом обнаружился полуистлевший трупик какого-то мохнатого зверька. Крохотные малиново-алые ящерки, пировавшие на его останках, бросились врассыпную, спеша укрыться в подлеске.

– Катака, – пояснил Томо. – На них яд не действует, но скапливается в их шкурке. Могут питаться теми, кто пал жертвой тирокола, но сами поэтому для всех остальных ядовиты.

Опасность Ульдиссиан чуял, но, обнаружив, что исходит она не от зверя, а от растения, поклялся удвоить старания. Сам он, скорее всего, с ядом этих кустарников справится, но как же спутники, еще не вошедшие в силу?

– О тираколе оповестите всех, – велел он Рому и еще нескольким.

Подобный приказ Ульдиссиан отдавал далеко не впервые и знал, что этот – далеко не последний. Казалось, каким-нибудь тайным – и зачастую опасным – свойством здесь, в джунглях, может похвастать любая былинка.

Целью похода по-прежнему оставался небольшой город под названием Хашир. По пути эдиремы особо приглядывались, не отыщется ли поблизости следов служителей Церкви Трех. Ульдиссиан был уверен: те трое, что покушались на его жизнь – не последние. Правду сказать, он чувствовал, что поведение Мендельна как-то связано с Церковью Трех, но верил: если в том возникнет нужда, брат наверняка расскажет правду.

Наверняка…

– Ты так глубоко задумался.

Изумленный внезапным появлением рядом Серентии, Ульдиссиан скосил взгляд в ее сторону. Приближения ее он не заметил, и это многое говорило о том, что творится в его голове.

– Я должен беречь от беды их всех, а здесь, в джунглях, опасностей куда больше, чем дома.

– Да, Серам в сравнении с джунглями так безмятежен, – нахмурившись, согласилась Серентия. – По крайней мере, так было раньше.

Чувство вины в сердце вновь подняло голову.

– Серентия… насчет Кира и того, что с ним…

– Не продолжай, Ульдиссиан. Твоей вины в случившемся нет. Ты ведь не знал о таящихся в тебе силах, а управлять ими тем более не умел.

Попытка успокоить его ничем Ульдиссиану не помогла, однако он кивнул с благодарностью.

– И в смерти Ахилия я тебя не виню, – продолжала темноволосая девушка. Казалось, блеск ее глаз намертво приковывает к себе взгляд. – Ахилий был человеком хорошим, но независимым. Он сам так решил… и тоже ни в чем не винил бы тебя.

– Серентия…

Девичья рука накрыла Ульдиссианову ладонь, так нежно коснувшись тыльной ее стороны…

– Прошу тебя, не тревожься ты так обо мне – особенно во всем, что касается Ахилия. Да, я скорблю о нем как о погибшем друге, но, пожалуй, не как о возлюбленном, которым я его одно время считала.

Вот это признание! Услышав такое, Ульдиссиан едва не споткнулся на ровном месте.

– Что ты говоришь? Ведь вы с ним…

– Ульдиссиан, Ахилий давно был ко мне неравнодушен, но ты же знаешь…

Запнувшись, она отвела взгляд. Щеки ее раскраснелись, и вовсе не от жары.

– Ты же знаешь, сама я чувствовала совсем другое. А когда решила, будто надежды больше нет… наверное, обратилась к нему в поисках утешения, и теперь… теперь мне так совестно…

Ульдиссиан ждал продолжения, но продолжения не последовало.

– Ну, тебе-то стыдиться нечего, – пробормотал он и пожал плечами, сам не зная, сумеет ли хоть что-нибудь объяснить тем, что намерен сказать дальше. – Ты принесла Ахилию радость. Он умер, думая, что вы – вместе, вдвоем, а это чего-то да стоит, как думаешь?

Пальцы Серентии крепче сомкнулись на его ладони. Высвобождать руку Ульдиссиан не спешил. С одной стороны, он словно вновь предавал друга… но с другой услышанному был искренне рад.

Но прежде чем дело зашло хоть чуточку дальше, их уединение нарушил Мендельн. Выражение на лице Ульдиссианова брата не предвещало ничего хорошего.

– Там, в джунглях, кто-то есть, – негромко сообщил он. – Чувствуешь?

Вернувшись с небес на бренную землю, Ульдиссиан в самом деле почувствовал в зарослях кого-то чужого. Понять, кто это, он не сумел, но нащупал чужака совсем близко и жестом подозвал к себе Томо.

– Знакомы тебе эти места? Чего здесь следует опасаться?

Тораджанин задумался.

– Так далеко мы с братом, мастер Ульдиссиан, не охотились, но кое-что о здешних краях я припоминаю. Говорят, их любят навещать духи джунглей… но это – всего лишь бабкины сказки!

– Духи джунглей? – внезапно заинтересовался таким поворотом Мендельн. – Отчего здесь? Чем эти места замечательны?

– Развалины здесь имеются, мастер Мендельн, – отвечал Томо. Подобно многим из тораджских приверженцев Ульдиссиана, в прямом разговоре с младшим из Диомедовых сыновей ему сделалось очень и очень не по себе. – Развалины, да такие древние, что письмена на камнях почти стерлись. Просто диковинка, ничего более…

– Но к ним все равно лучше не приближаться, – вмешалась Серентия. – Томо, они ведь от реки в стороне?

– О да, госпожа! – С Серентией все держались едва ли не столь же почтительно, как и с Ульдиссианом, а Томо и еще кое-кто из новообращенных помоложе влюбились в нее не на шутку. – Два, а то и три часа ходу сквозь самую гущу джунглей! Не стоит оно того!

– Так далеко? – расстроился Мендельн.

– Ну… может, и чуть поближе, – неохотно признался тораджанин, – но все же далековато!

Развалины… В походе к развалинам, если только они как-либо не связаны с Церковью Трех (что вряд ли), Ульдиссиан никакого проку не видел и махнул рукою вперед.

– Идем дальше. Наша цель – Хашир. Хашир, и ничто другое.

Однако продолжив путь, Ульдиссиан по-прежнему чувствовал нечто примерно в той стороне, где находились невидимые развалины. Кто это, что это, он себе даже не представлял – чуял лишь невероятную древность да некоторую природную мрачность. Странно, но ко всему этому примешивалась… ярость… да, ярость, с каждой секундой набиравшая силу.

Казалось, неведомое создание тоже почуяло путников. Как ни старался Ульдиссиан не замечать происходящего, ярость неведомого существа росла, крепла с каждым новым вдохом. Наконец он оттащил в сторону Серентию с Мендельном и ничуть не удивился, узнав, что они чувствуют то же самое.

– Мы привлекли его внимание, – согласился брат. – Теперь оно пробуждается от смертного сна…

– А что это значит, Мендельн? – вспылил Ульдиссиан, внезапно почувствовав, насколько ему надоела таинственность, окружавшая брата. – Много ли ты понимаешь в таких вещах?

– Сдается мне, побольше, чем ты! – с не меньшим пылом огрызнулся Мендельн. – Я, знаешь ли, не валяю дурака, не замечая вокруг ничего, кроме себя самого!

– Точно, ты дурака валяешь, беседуя с тенями да отпуская туманные замечания! Все признаки полоумия налицо…

Осознав нежданную злость друг на друга, оба разом вытаращили глаза. Оглядевшись, Ульдиссиан обнаружил, что многие из его приверженцев замедлили шаг и в страхе взирают на их нежданную ссору.

– Оно питает нас собственной яростью, – объявил Мендельн, – и это придает ему сил…

– Ведите всех как можно ближе к реке, – велел Ульдиссиан Рому и еще нескольким. – Всем сохранять спокойствие мыслей, а кто разозлится хоть на что-нибудь, пусть злобу сдерживает, не то я сам, лично, к ответу его призову!

Затронут ли чужие чары других, он не знал, но рисковать не хотел.

– Томо! – оживилась Серентия. – Поблизости за реку переправиться можно? По-моему, кто-то упоминал, что впереди…

Тораджанин наморщил лоб.

– Мне, госпожа, ничего подобного не известно, но может быть…

– Нет, я точно помню, – возразила Серентия, повернувшись к Ульдиссиану. – Я в этом уверена. И чем скорей мы найдем переправу, тем лучше!

Предложение Ульдиссиану понравилось: в самом деле, переправившись за реку, они вернее уйдут от опасности. Вот только сила древней ярости продолжала расти, и, правду сказать, Ульдиссиан слегка, самую малость, но опасался, что от нее не спастись даже на том берегу.

Но в эту минуту иного выбора у него не имелось. Взмахом руки направив соратников к реке, а сам оставшись на месте, Ульдиссиан устремил немигающий взгляд в сторону развалин и обитавшей в них темной твари и, полный решимости не допустить больше никаких игр с его чувствами, собрал волю в кулак.

Мендельн, шагнув к нему, встал рядом.

– Ступай с остальными, Ульдиссиан. А здесь, на страже, останусь я.

– Это ты бери Серентию и веди остальных вперед, – в свою очередь потребовал старший из братьев.

– Не время сейчас препираться! – зарычал Мендельн, но тут же прикусил язык.

Ульдиссиан понял, что оба они едва не затеяли новую ссору. Пожалуй, обоим разумнее было бы отступить, однако он чувствовал: пока нечеловеческая ярость сосредоточена на них, остальным проще будет уйти от опасности.

Очевидно, Мендельну пришло в голову то же самое.

– Останемся вместе, – почти в тот же миг сказал он. – Прикроем уходящих.

Не обменявшись больше ни словом, оба застыли плечом к плечу и устремили взгляды в джунгли.

Но тут Ульдиссиан почувствовал в злобе чудовища кое-какую перемену. Да, часть ее по-прежнему оставалась нацелена на братьев, но другая потянулась за отступающими. Сосредоточившись на ней, он сразу же понял, отчего.

– Серентия! – ахнул Ульдиссиан. – Эта тварь обращает злобу на нее!

– Но для чего? – удивился Мендельн.

Этого Ульдиссиан не знал и не желал тратить время на обсуждение леденящего кровь открытия. Между тем темная сила из древних развалин все явственнее и явственнее сосредоточивалась на их спутнице.

Способ покончить с этим ему был известен только один. Помрачнев лицом, Ульдиссиан двинулся в заросли, к далеким развалинам. На ходу он устремил вперед волю, требуя, чтобы их обитатель сосредоточился на нем и только на нем.

Чем ближе подходил он к потаенным руинам, тем темней становились джунгли. Перекличка зверей и жужжание насекомых зазвучали глухо, словно из дальней дали. Вскоре Ульдиссиан заметил, что кусты и деревья вокруг приняли новый, необычайно сумрачный вид, точно укрытые не одной только тенью листьев над головой. Ветви их стали похожи на костлявые руки, а листва живо напомнила Диомедову сыну о ядовитом растении, о каком предупреждал Томо.

Вдруг он споткнулся о какую-то кочку, торчавшую над землей. Бросив взгляд вниз, Ульдиссиан обнаружил, что это не кочка, а камень, и форму ему придали вовсе не силы природы. Стоило протянуть вперед руку, камень, послушно взмыв кверху, упал на его ладонь.

То был осколок какого-то изваяния – верхней части лица, женского, неземной красоты…

Удар беспощадной незримой силы отбросил Ульдиссиана к ближайшему дереву. Если б не его силы, пожалуй, хребет переломился бы надвое… Камень отлетел в сторону, однако, в отличие от Диомедова сына, мягко, плавно приземлился в траву.

В тот же миг Ульдиссиан почувствовал, что больше не один. Однако создание, появившееся рядом, не принадлежало ни к смертным, ни – хоть в каком-либо общепринятом смысле – к живым.

Теперь сын Диомеда разглядел его и понял, что создание это принадлежит роду демонов.

Убивать демонов ему уже доводилось, однако прежде он никогда не задумывался, что происходит с ними после смерти. Полагал, будто они просто прекращают существование… но вот теперь столкнулся с тварью, куда больше напоминавшей призрака или гневного духа, чем живого демона.

Как же такое возможно?

А впрочем, это было не так уж важно. Прежде всего следовало защитить от него Серентию.

– Оставь ее! – рыкнул он, поднимаясь с земли. – Оставь их всех!

Ответом ему была волна безмерной обиды и ненависти… только направленной не на самого Ульдиссиана. Сам он попросту раздражал неведомую тварь, мешая ей поступить, как хочется.

Осознав это, Ульдиссиан решил переключить внимание злого духа целиком на себя. Он простер руку к зарослям перед собой.

Незримый удар разметал джунгли. Вырванные с корнем, деревья попадали наземь, сучья и щепки градом осыпали все вокруг, кроме Ульдиссиана. Вместо зеленой преграды перед ним простиралась прогалина безупречно овальной формы.

Ну, а в самом конце прогалины высилось едва различимое здание, наклонившееся, точно вот-вот обрушится. Крыша его – очевидно, когда-то двускатная – провалилась внутрь, точно под ударом исполинского кулака. Окна, общим числом три, имели странную форму – пятиугольную. Казалось, здание вытесано из камня оттенка кости… из того же камня, что и осколок лица.

В подсчете расстояния, отделявшего развалины от Ульдиссиана и воинства эдиремов, Томо ошибся самым грубейшим образом. К развалинам они, сами того не заметив, подошли, можно сказать, вплотную.

Ульдиссиан сощурился. Слева, тогда как постройка кренилась направо, у самой земли зияла небольшая брешь – по-видимому, еще одно окно. Если это действительно так, выходит, там, под землей, погребен еще этаж, а то и не один. Что, в свою очередь, свидетельствует не только о великой древности здания – ведь на то, чтоб остальное ушло в землю, потребовалась не одна сотня лет, – но и о некоем страшном бедствии, вначале постигшем эти места.

Невольно напрягшись всем телом, Ульдиссиан подошел к зданию ближе. Описывая развалины, Томо сказал, что письмена на них почти стерлись под воздействием природных стихий, но обостренные чувства бывшего крестьянина позволили явственно различить на стенах и знаки, и даже рисунки. Что это за язык, он не знал, а вот в рисунках хотя бы какой-то смысл обнаружил. На многих была изображена та же самая неземная красавица, только кое-где ей сопутствовал некто высокий, довольно грозный на вид. Однако меж этими двумя ни о каких угрозах и речи идти не могло… скорее, они любили друг друга.

На каждом новом рельефе они выглядели немного иначе, но сохранявшееся сходство не оставляло сомнений: да, это все та же пара. Наконец, вспомнив, с какой легкостью меняла личины Лилит, Ульдиссиан рассудил, что и у этих, если они хоть в чем-то с ней схожи, вероятно, нашлась бы в запасе хоть тысяча разных обличий, а те, что высечены на стенах, надо думать, просто были особенно ими любимы.

В этот миг в ушах его зазвучал чей-то шепот, да только слов разобрать не удалось. Поколебавшись, Ульдиссиан сделал еще шаг вперед.

И тут в голове вспыхнул образ – образ прекрасной женщины с крыльями из… из языков пламени?

Лицо ее показалось знакомым, однако о том, что видел его все на тех же рельефах да осколке изваяния, Ульдиссиан догадался лишь чуть погодя. Тем не менее, ни одно из изображений не могло сравниться с этим мысленным образом… и Ульдиссиан понял, что даже видение явило ему всего-навсего тень ее истинной красоты. Не без опаски сделал он еще шаг… и перед его мысленным взором возникла другая картина. Рядом с крылатой женщиной появился мужчина – поразительной красоты, но обладавший абсолютно белой кожей и парой небесно-синих глаз без зрачков. Очень и очень разные, оба, однако ж, взирали друг на друга с глубочайшей нежностью.

В ушах снова зашелестел шепот, и снова Ульдиссиан ни слова не разобрал. Что последует дальше, он примерно себе представлял, но все же шагнул вперед еще раз.

И вновь в голове возник образ все той же неземной пары… только теперь крылатая женщина покоилась на земле, разорванная в клочья. Мужчина, лишившийся ног, с зияющей в спине раной такой глубины, что давно должен бы умереть, полз к ней. Из ран его струился зеленый гной, оскаленные зубы были остры, как у тех самых огромных речных ящериц. Охваченный бессильной яростью, мужчина лупил по земле кулаками, по его щекам текли слезы и, падая наземь, шипели.

Позади растерзанной пары высилось белое здание, накренившееся вбок точно так же, как и сейчас… но пока что при всех четырех этажах. Некая сила (как Ульдиссиан и подумал, когда только увидел руины) вмяла внутрь крышу, да еще раскрошила основание правой стены. Окрестным зарослям тоже не поздоровилось, только то были вовсе не джунгли: до катастрофы вокруг преобладал лес сродни тем, привычным лесам, что окружали родной Серам.

Наконец и это видение, продержавшееся куда дольше прежних, померкло. Мотнув головой, чтобы изгнать его окончательно, Ульдиссиан почувствовал, как тварь, с которой он вступил в противоборство, тянется за его спину… к Серентии.

Вспомнив, зачем шел сюда, Ульдиссиан принялся лихорадочно искать способ снова отвлечь ее на себя и по наитию устремил взгляд на древнее здание. Встряхнуть постройку так, чтоб задрожала, особых трудов не составило. Со стен тут же посыпались осколки камня.

Однако стоило ему только начать, незримая сила (точнее – ничем не замутненная ярость, иными словами ее и не назовешь) с маху швырнула его оземь. Вскрикнув от боли, Ульдиссиан понял, что упорства злонамеренной твари явно недооценил. В голове зазвучал вой и новые непонятные слова. Ко всему этому примешивалось чувство ужасной утраты, однако сейчас, под вражеским натиском, сочувствия к противнику оно не вызвало никакого. Понятия не имевший, чем мог навлечь на себя гнев духа (или кто он еще таков), Ульдиссиан хотел всего-навсего уберечь от него Серентию… да и себя самого.

Собравшись с силами, Ульдиссиан поднял голову. Сквозь слезы, навернувшиеся на глаза, окрестности выглядели зыбкими, туманными, словно морок. Казалось, в затянувшей все вокруг дымке виден и мужской силуэт – вне всяких сомнений, демон, – непреклонным, разгневанным стражем высящийся над руинами.

Еще миг – и страж протянул к нему исполинскую руку.

Дабы понять, что может случиться, если его рука сомкнется вокруг Ульдиссиана, никакого воображения не требовалось, и человек приготовился защищаться.

Однако великан тут же исчез, уступив место буйному граду сломанных сучьев, осколков камня и прочего мусора, оставшегося после того, как Ульдиссиан расчистил перед собою дорогу. Теперь вся эта масса со всех сторон полетела в него, и, как он ни сдерживал натиск, закручивалась в вихре все плотнее и плотнее. Острые кончики сучьев мелькали в воздухе у самого носа, летящие камни проносились перед глазами куда быстрее самой быстрокрылой из птиц, и каждый вполне мог раскроить ему череп. Даже земля под Диомедовым сыном ходила ходуном, тряслась, колыхалась, будто кто-то тянется к нему снизу…

Он требовал, чтоб душа демона отвязалась от всех, кроме него самого, и вот его желание сбылось в полной мере. Осталось только одно – уцелеть… если, конечно, удастся.

Но если он погибнет, демон наверняка снова пустится в погоню за Серентией! Следовало полагать, некогда, обезумев от гнева, демон этот вместо того, чтоб умереть окончательно, каким-то неведомым образом оставил в мире живых частицу себя самого. Теперь этой частице, очевидно, хотелось заменить Серентией погибшую возлюбленную.

Поползновениям призрака непременно следовало положить конец. Если уж против Ульдиссиана не сумел устоять столь могучий демон, как Люцион, то с этой-то демонической нежитью он тем более справиться должен.

С этими мыслями Ульдиссиан снова сосредоточился на развалинах. Казалось, они прямо связаны с демоном. С огромным трудом, шаг за шагом, двинулся он вперед, стараясь не замечать угрожающей близости летящих в него обломков – даже после того, как один из сучьев зацепил его лоб, оставив на коже небольшую, однако весьма ощутимую царапину. Не сводя взгляда с цели, сын Диомеда сморгнул залившую глаз кровь.

Древнее здание вновь затряслось – на сей раз гораздо сильнее прежнего. Часть правой стены рухнула вниз, отправив в заросли то немногое, что оставалось от крыши. Осыпавшийся проем одного из окон утратил всякую четкость границ.

Голос в Ульдиссиановой голове сорвался на душераздирающий визг. Что-то вцепилось в лодыжку, вынудив волей-неволей отвлечься.

Ногу капканом стиснула лишенная плоти ладонь – с виду вполне человеческая, если бы не четыре пальца вместо пяти да длинные-длинные ногти. Только теперь Ульдиссиана и осенило: именно так выглядели руки спутника красавицы, являвшейся ему в видениях. Руки демона.

Тем временем из-под земли появилась вторая рука, на сей раз – покрытая клочьями бледной, как кости, кожи. Рванувшись что было сил, Ульдиссиан сумел освободиться от хватки первой, но тут же споткнулся о некое невидимое препятствие и рухнул на спину.

Земля раздалась, брызнула в стороны, выпуская на свет безобразную тварь – демона, не живого, но и не мертвого. Кости его сочленялись совсем иначе, чем у людей, а остов груди оказался сплошным, без единой щели меж ребер. Впрочем, уже одно то, что у этого демона имеется хоть какой-то костяк, здорово удивляло само по себе – у ужасающего чудовища по имени Гулаг костей вроде бы не было ни единой… однако среди их братии, похоже, всякий был страшен на свой, собственный лад.

Голова демона странным, неестественным образом склонилась вбок, нижняя челюсть безвольно отвисла. От былой красоты в нем не осталось даже следа. Несколько сороконожек, пожирательниц падали, даже спустя столь долгое время находящих на нем пропитание, поспешили укрыться в глубине опустевших глазниц.

И тут, к величайшему удивлению Ульдиссиана, из-за его спины навстречу врагу выступил Мендельн, коего он полагал благоразумно оставшимся с прочими эдиремами. От брата явственно веяло чем-то тревожащим.

Остановившись напротив жуткого существа, Мендельн широко распростер руки в стороны и что-то выкрикнул. Слов его Ульдиссиан понять не сумел… но вдруг осознал, что звучат они почти так же, как и невнятица, изрыгаемая демоном.

Жуткое создание замерло. Да, глаз у демона давным-давно не осталось, однако сейчас он словно бы воззрился на Мендельна в нешуточном изумлении.

Но если демон был весьма удивлен, то и Мендельн, явно ожидавший чего-то большего, удивился ничуть не меньше. Новое слово, слетевшее с его языка, оказалось для Ульдиссиана столь же непонятным, как и прежние… однако спина старшего брата вмиг покрылась гусиной кожей.

Это подействовало несколько лучше, но явно снова не так, как рассчитывал Мендельн. Адская тварь покачнулась, будто подвыпивший драчун, но тут же оправилась. Казалось, еще сильней разъярившийся, демон вдобавок не на шутку растерян и не понимает, что теперь предпринять.

– Он все еще жив, – скорее, в восторге, чем в замешательстве или со страхом, пробормотал Мендельн. – Хотя нет… точнее сказать, держится между жизнью и смертью, а сил ему придает жажда мести… и горечь утраты, столь невыносимой, что он до сих пор не может с нею смириться…

Причины и следствия Ульдиссиана не интересовали – главное, одолеть злобную тварь. Собравшись с духом, он снова – в который уж раз! – устремил взгляд на полуразрушенное строение.

Вдоль стен зазмеились трещины, здание жалобно заскрежетало и, наконец, рухнуло почти так же, как храм в Торадже…

Вот только демон и после этого погибать не спешил.

Ульдиссиан поднялся, но прежде, чем он успел приготовить что-либо еще, Мендельн остановил брата, вскинув кверху ладонь.

– Постой! Гляди-ка!

Разом забыв о незваных гостях, скелетоподобная тварь медленно повернулась к руинам, подняла к небу чудовищный лик и испустила оглушительный рев, исполненный глубочайшей душевной муки.

Тут мимо Ульдиссиана с Мендельном стрелой пронеслось нечто совсем небольшое, угодившее прямо в подставленную демоном ладонь.

То был тот самый осколок каменного лица.

Подняв изваяние перед собой, демон нежно погладил камень свободной рукой… и, к величайшему изумлению братьев, попросту взял да исчез вместе с ним.

Ожидавший подвоха, Ульдиссиан рванулся вперед, однако присутствия демона почти не почувствовал. Казалось, жуткая тварь покинула пределы бренного мира.

– Он воротился назад, в мир меж миров, – пробормотал Мендельн. – Вот все и кончено.

– Да, но началось-то с чего? Что пробудило эту тварь к жизни… или как ты там выразился?

Брат только пожал плечами.

– Как я и говорил. Жажда мести… и горечь утраты.

Ульдиссиану живо вспомнились образы потусторонней пары. Какие же они были разные… демон и… и, может быть, ангелица? Нет, нет, вряд ли. Вздор. Менее вероятной истории, пожалуй, не вообразить.

Куда более озабоченный другой стороной положения, Ульдиссиан выкинул все это из головы.

– Серентия! Теперь-то ей, верно, ничего не грозит?

– Похоже, что так. Ты превосходно прикрыл ее, брат.

Это напомнило Ульдиссиану кое о чем еще.

– Да, а ты уберег от беды меня…

– Но не настолько хорошо.

– Мендельн, ты понимаешь, о чем разговор! – отмахнувшись, прорычал Ульдиссиан. – Долго молчал я, долго терпел, однако тебя коснулось нечто, совсем не похожее на дар, показанный мною другим! Ты изменился! Порой я сам не понимаю, кто со мной говорит!

Младший из Диомедовых сыновей покаянно склонил голову.

– Я тоже, – прошептал он. – Я тоже.

Но Ульдиссиан от своего отступаться не пожелал.

– Ну нет, давай-ка во всем разберемся. Я должен знать, что с тобой происходит… и как это может затронуть идущих с нами. Слишком уж многое на кону!

– Согласен… согласен, – кивнул Мендельн, оглянувшись на развалины здания. – Только не здесь. Не сейчас. Ночью. Когда все остальные уснут.

– Мендельн…

Ульдиссианов брат поднял руки, повернув их вперед ладонями.

– Иначе никак, – едва не с мольбой в голосе пояснил он. – Только ночью… и только наедине.

С этим Мендельн решительно стиснул зубы, и Ульдиссиан понял, что большего от него не добьется. И все-таки…

– Ладно. Ночью так ночью. Сегодня ночью и не позднее. И знай, Мендельн: я не шучу.

Кивнув, брат развернулся и направился прочь, к остальным. Ульдиссиан замер, глядя Мендельну вслед, и тут в его мысли без всякого труда вторгся еще кое-кто.

«Серентия…»

Вспыхнувший в памяти образ ее лица, озаренного нежной улыбкой, разом заставил Ульдиссиана забыть обо всяких там духах демонов и таинственных братьях. Главное дело – вернуться к остальным и убедиться, что с ней все в порядке.

А после… А после Ульдиссиану останется только молиться о том, чтоб Ахилий, где бы он сейчас ни был, простил слабость лучшего друга.

Глава седьмая

Когда солнце склонилось к самому горизонту, эдиремы принялись искать подходящее место для лагеря. Мендельн, после похода к развалинам старательно огибавший брата стороной, приглядывался к многочисленным спутникам с необычайной тревогой. В то время как все они устремились вперед, к выбранному месту стоянки, относительно чистой поляне минутах в десяти ходу от реки, он поотстал, а затем вовсе остановился у дерева, как будто затем, чтобы передохнуть.

Переправу, о которой Серентия услышала от кого-то, нашли без труда. Ну и удобной же оказалась та переправа! Ширина ее позволяла перейти на тот берег разом полудюжине человек. К тому времени, как они с Ульдиссианом догнали остальных, за реку переправилось более трети отряда с Серентией во главе.

Увидев Ульдиссиана, она обрадовалась, да так, что со всех ног бросилась навстречу, прямо в его объятия. Пожалуй, не будь рядом Мендельна, эти объятия на том же месте могли бы перейти в нечто большее. Очевидно, бой с обитавшей в развалинах тварью заставил Ульдиссиана взглянуть на нее по-иному, а Серентия больше не терзалась угрызениями совести насчет покойного Ахилия.

Теперь все это тревожило Мендельна куда больше опасности, с которой им довелось столкнуться в тот день.

Последние отсветы вечерней зари уступили место пламени факелов да мерцанию с каждым днем все более многочисленных магических огоньков, сотворенных новоиспеченными эдиремами. Кое-кого из тех, за кем исподволь наблюдал Мендельн, сей крохотный успех обнадеживал сверх всякой меры, а между тем мерцающий в воздухе огонек вряд ли послужит надежной защитой от мироблюстителей, морлу или демонов…

Наконец долгожданный момент настал. Все занялись своими делами, Ульдиссиан не замечал вокруг никого, кроме Серентии, и Мендельн украдкой, не торопясь, попятился в заросли.

Путь вел его не к реке, но назад, по следу отряда. Несмотря на усиливающееся беспокойство, дышал Мендельн ровно, будто ни в чем не бывало. Казалось, в его теле поселился некто второй, и этот, новый, способен приноровиться к любым переменам вокруг.

На ходу Мендельн считал каждый шаг. Двадцать… полсотни… сотня…

Ровно на сотом шаге из-за дерева, словно по волшебству (как оно, вполне может статься, и вышло), навстречу выступил тот, с кем он искал встречи.

– Мендельн… как всегда… вовремя…

В знакомом до боли голосе слышалась хрипотца, как будто собеседнику постоянно требуется прочищать горло.

Следовало полагать, прочищать его требовалось от сырой земли.

– Я же обещал встретиться с тобой, как уговорено… Ахилий.

Едва различимый во тьме, лучник издал короткий, грубоватый смешок и подступил на шаг ближе.

Нет, Мендельн не ахнул и даже не дрогнул: довольно он ахал да удивлялся во время той, первой встречи с погибшим. В конце концов, перед ним стоял его добрый друг, пусть в горле друга и зияла дыра, окаймленная запекшейся кровью пополам все с той же землей. Отчего эта жуткая рана не мешает лучнику говорить, брат Ульдиссиана даже гадать не трудился. Ныне Ахилий продолжал существование благодаря некоей силе, непостижимой для смертных и уж конечно достаточно могущественной, чтобы снабдить даром речи остывший труп, ею же поднятый из могилы.

Но тут Мендельну вдруг показалось, что столь безжалостного описания Ахилий ничуть не заслуживает. Ахилий ведь вовсе не был ни едва ковыляющим ходячим мертвецом, ни адской тварью вроде морлу. В останках лучника по-прежнему теплилась искра прежней живой души – его души, сомнений тут быть не могло. Да, кожа Ахилия побледнела, как и белки глаз (кстати заметить, побелевшие целиком), все тело тонким слоем покрывала сырая земля, но это отнюдь не мешало ему оставаться самим собой, человеком, знакомым сыновьям Диомеда с самого детства. Мало того, Ахилий стеснялся своего нового положения и даже сейчас безуспешно пытался оттереть от грязи ладони, прежде чем обменяться с Мендельном рукопожатием.

Дабы избавить лучника от бесплодных стараний, юноша в черных одеждах крепко стиснул его грязную руку. Стиснул, встряхнул от души, словно оба они по-прежнему дома и в жизни их ничего не изменилось. Словно никто из них и не думал умирать.

На губах Ахилия мелькнула бледная тень улыбки. Даже сейчас, в нынешнем положении, он был все так же красив, строен, точно та дичь, на которую он весьма и весьма успешно охотился… до столкновения с Люционом. Внешности светловолосого лучника Мендельн завидовал всю свою жизнь, хотя красотою охотник никогда не кичился. Как же зло порой шутит судьба: ведь он мог бы завести себе целую кучу девиц, но желал лишь одной… той, кому стал желанен и нужен лишь незадолго до гибели.

– Куда храбрее… стал… чем обычно…

– Ты ведь мне друг.

– Я так же мертв, как вот эти, живущие на деревьях, – напомнил Ахилий.

Сбросив с плеча пару хвостатых зверьков величиной с кошку и, очевидно, также принадлежавших к кошачьему племени, он протянул добычу Мендельну.

Эта картина Ульдиссианова брата разом и позабавила, и опечалила. Даже сейчас, после смерти, Ахилий остался верен своему ремеслу. «Возможно, – подумалось Мендельну, – охота позволяет ему играть в прежнюю жизнь, делать вид, будто с ним вовсе не случилось ничего страшного».

– А как же я объясню, где взял этакое богатство, когда вернусь к своим? – добродушно пошутил Мендельн. – Какой из меня охотник, известно каждому. Счастье, если хоть гриб смогу изловить: уж очень они хитры да проворны.

Ахилий поморщился.

– Я… думал об… этом… но… все равно… мимо добычи пройти не сумел.

С этим он вновь принялся отряхиваться. Землю, градом сыплющуюся со штанов, с рубахи, с сапог лучника Мендельн прекрасно видел даже в темноте… но все очищенное почти сразу же покрывалось новым слоем земли, возникавшей прямо на теле Ахилия словно из ниоткуда.

– Я говорил с Ульдиссианом, – в конце концов нарушил молчание младший из сыновей Диомеда, дабы отвлечь Ахилия от бесконечных напрасных трудов и в то же время завести разговор о насущных делах. Не о том он изначально собирался поговорить, но чувствовал: это сейчас важнее всего остального. – Я говорил с Ульдиссианом и вот что решил. Пора рассказать ему о тебе. Сейчас приведу его, и…

– Нет.

Возражений Мендельн вполне ожидал, и к чувствам друга, попавшего в беду, относился со всем уважением, однако уступить ему в этом не мог.

– Ульдиссиан – твой друг, как и я. Не сомневайся, он поймет, что с тобой происходит, и…

Лицо лучника окаменело, белые, без единого темного пятнышка, глаза угрожающе сузились.

– Нет… Мендельн… так… не пойдет… и больше… об этом… ни слова…

Голос его звучал так, что волосы на затылке поднимались дыбом, однако упрямство взяло свое.

– Не стану я больше скрывать всего этого от него – и от Серентии, кстати сказать, тоже! Если уж на то пошло…

– Если уж на то пошло, – с расстановкой передразнил его новый голос, из-за спины, – поступок твой может кончиться немалыми бедствиями…

Мендельн поспешил обернуться. Голос ему был знаком. Именно этот голос преследовал его вот уж который день…

Позади него стоял некто высокого роста, в темном плаще с капюшоном, ярко подчеркивавшим бледность его лица, почти столь же бледного, как и лицо Ахилия. На первый взгляд он выглядел будто самый обыкновенный человек… если б не чрезмерно безупречная красота, которой не портила даже угловатость черт.

– Кто ты таков? – резко спросил брат Ульдиссиана. – Тебя я знаю, но не знаю твоего имени!

– Да, – кивнул новоприбывший, – познакомились мы с тобой, сын Диомеда, довольно близко… и посему прошу простить мне то, что я вынужден сделать. К несчастью, иного выбора ты мне не оставляешь.

– Что ты такое несешь?

Мендельн отпрянул прочь, но только врезался спиною в Ахилия. Грязные пальцы стиснули его плечи мертвой – в буквальном смысле этого слова – хваткой.

– Повторяю вопрос: кто ты таков? Кто?

– Дурень упрямый, вот кто я таков, – поморщившись, отвечал собеседник и протянул руку к Мендельну.

В руке его оказался кинжал… кинжал, показавшийся Мендельну не выкованным из металла – скорее, выточенным из чего-то сродни…

«Кости?»

Его мучитель пробормотал три коротких словца. Ни одного из них Мендельн не понял, однако язык узнал сразу. Как его не узнать, если с недавних пор этот язык постоянно звучит в голове?

Кинжал ярко вспыхнул, озарив обрамленное капюшоном лицо. Лицо оказалось в точности тем же, что и в видениях Мендельна, но сейчас, наяву, младший из Диомедовых сыновей отметил невероятную древность лет его обладателя, хотя в общем тот выглядел немногим старше него самого.

– Что же до имени, некогда мать называла меня совсем по-другому, а ныне я всем известен как… Ратма, – сказал он, слегка виновато склонив перед Мендельном голову. – Ну, а теперь нам пора в путь.

– В путь? Куда…

Но прежде чем брат Ульдиссиана успел закончить вопрос, и он, и человек (или не человек?) по имени Ратма исчезли.

На месте остался только Ахилий, заранее знавший, что так дело и обернется. Не спеша, окинул он взглядом собственные ладони, еще миг назад сжимавшие плечи давнего друга, а теперь лишь перепачканные все той же дьявольской сырой землей.

– Прости… Мендельн, – пробормотал он, глядя в темные джунгли, и с некоторой неохотой поднял с земли добычу. – Иначе… было… нельзя…

Внезапный шум в отдалении заставил Ахилия повернуться к лагерю эдиремов и совершенно бесшумно скрыться во тьме. Показаться кому-либо – особенно старому другу, Ульдиссиану, который к нему, надо думать, и приближался – на глаза он не мог.

А уж позволить ей узнать, что он рядом, не осмелился бы тем более.

* * *

Почуяв неладное, Ульдиссиан замер на месте, как вкопанный. В джунгли он отправился на поиски брата: тот обещал ему все объяснить и, по словам одного из соратников, ушел именно в эту сторону. Близость Мендельна Ульдиссиан почувствовал сразу… но в следующий же миг брат куда-то исчез.

Поначалу старший из братьев пришел в недоумение. Может, это какая-то хитрость, какой-то новый трюк? Что за силами располагает Мендельн, откуда они взялись, Ульдиссиан себе даже не представлял и вспомнил, как Люцион пытался выставить Мендельна демоном, или, по меньшей мере, человеком, не устоявшим перед демонической порчей. Память об этом не давала Ульдиссиану покоя. Да, он все понимал, но порой невольно задумывался: что, если в словах Люциона есть некая толика правды?

Двинувшись дальше, Ульдиссиан, наконец, отыскал то самое место, где в последний раз почуял брата. Однако никаких следов скоропалительного исчезновения Мендельна ему обнаружить не удалось, и это встревожило его сильнее прежнего. Шутки шутить Мендельн сроду был не расположен, особенно шутки подобного сорта.

Не сумев отыскать брата при помощи дара, Ульдиссиан решил обратиться к способу более примитивному и окликнул Мендельна по имени – сперва шепотом, а после того, как первая попытка успехом не увенчалась, и во весь голос.

Нет, Мендельн не появлялся.

Вспомнив о таящихся в джунглях опасностях – и естественных, и потусторонних, Ульдиссиан забеспокоился еще сильнее, но ничего необычного вокруг не наблюдалось.

Тогда сын Диомеда склонился пониже, пощупал мягкую землю, сотворил над собой шар, озаривший все вокруг неярким голубоватым светом, и при его освещении принялся искать следы.

Вскоре Ульдиссиан обнаружил два отпечатка от сапог, и точно не собственных. Казалось, в каком-то ярде слева от него кто-то остановился. Остановился… и простоял какое-то время, будто кого-то ждал… но тогда почему он стоял спиной к лагерю? Ведь Мендельн, безусловно, повернулся бы в противоположную сторону!

И тут его взор привлекло еще одно место, сбоку от первого. Только сейчас Ульдиссиану бросилось в глаза, что земля там взрыхлена, как будто кто-то изрядно потоптался на крохотном пятачке. С уверенностью сказать, куда направлены носки ног, он не мог, однако истоптанная земля подсказывала: тут что-то нечисто.

Именно здесь Мендельн внезапно исчез, скрывшись от якобы всевидящего старшего брата.

Выпрямившись, Ульдиссиан шагнул дальше…

– Вот ты где!

Оглянувшись, Ульдиссиан увидел Серентию, вышедшую из зарослей позади. Лицо его оставалось в тени, и испуга в глазах Диомедова сына она разглядеть не смогла. В то время как Мендельн исчез неизвестно куда, Ульдиссиану ничуть не хотелось, чтобы поблизости оказался еще один самый дорогой для него человек. Как знать: вдруг тот же враг все еще здесь, поджидает удобного случая похитить и ее тоже?

– Серентия… что ты здесь делаешь?

– Тебя ищу, разумеется, – отвечала она, взяв его под руку. От одного прикосновения ее пальцев кровь в жилах заструилась много быстрее прежнего. – И как раз собиралась задать тот же вопрос тебе… не место здесь, чтобы гулять в одиночестве.

– Я вроде бы что-то слышал, – не слишком-то убедительно пояснил Ульдиссиан. – Почудилось, видимо.

Прижавшись к нему плечом, Серентия устремила взгляд в темные джунгли.

– Ты, верно, испугался, что это тот… тот демон из-за реки?

Ульдиссиан понимал, что лгать ей не стоит, однако ответил:

– Да, о нем-то я и подумал.

Казалось, Серентии этого вполне довольно, но тут дочь торговца внезапно спросила:

– Ульдиссиан, а Мендельна ты не видал?

– Мендельна?

– Отправляясь искать тебя, я и о нем расспросила. Решила, что вы могли уйти вместе, – объяснила Серентия, еще крепче стиснув его плечо и продолжая вглядываться в темноту. – Я, кажется… я, кажется, почувствовала его где-то здесь… но, должно быть, ошиблась.

Ульдиссиан едва не выругался, но вовремя прикусил язык. Ну конечно, Серентия ведь ближе всех к тому, чтоб сравниться с ним в силе, а раз так, ей доступно все то же самое, что и ему! Но если она выучилась и этому, от нее труднее – а точней сказать, невозможно скрыть правду…

– Серентия, – заговорил он, накрыв ее пальцы ладонью свободной руки, – да, в джунгли я вышел на поиски Мендельна. Мы должны были встретиться. Он хотел рассказать мне о… о том, с чем довелось столкнуться ему. О переменах, происходящих с ним…

Выспрашивать о подробностях Серентия не стала, а сразу же перешла к самому насущному:

– Так где же он?

– Не знаю.

С потрясающей силой стиснув Ульдиссианов локоть, Серентия заозиралась по сторонам, будто ожидала, что Мендельн вот-вот вернется.

– Но он же должен быть где-то рядом! Я ведь вправду его чувствовала! И ты тоже чувствовал, верно?

– Верно… а потом его просто… не стало.

Высказанное столь прямо, это признание потрясло Ульдиссиана до глубины души. Его брат – единственный из родных, кто остался в живых – исчез неизвестно куда!

– Обыщем всю округу! – твердо объявила темнокосая девушка, коснувшись Ульдиссиановой щеки. – Уйти далеко он не мог, а постоять за себя умеет! Мы найдем его, Ульдиссиан… Обещаю, найдем…

Минут пять, а то и дольше, оба, пустив в ход все свои силы, обшаривали окрестности, но не нашли никакого следа. К этому времени со стороны лагеря зазвучали голоса остальных, и громче всех – голос Рома:

– Мастер Ульдиссиан! Мастер Ульдиссиан!

Озаренный неярким серебристым огоньком, парящим в воздухе чуть впереди, бывший разбойник выступил из зарослей. Увидев обоих, лысый партанец с облегчением перевел дух.

– Хвала высшим силам! А мы уж самого худшего начали опасаться! Джорда заметил, что тебя нет, а когда никто не смог тебя отыскать…

Заметив, сколь близко Серентия и Ульдиссиан стоят друг к другу, Ром запнулся и умолк.

Да, в умозаключениях партанец ошибся не слишком, однако Ульдиссиану отнюдь не хотелось, чтоб эта картина отодвинула на задний план его поиски.

– Мы ищем моего брата, – сообщил он, а после, яснее ясного расписавшись в собственном бессилии, спросил: – Может, ты его видел?

– Не-ет, не видал! И что-то даже не вспомню, когда в последний раз с ним встречался, – с низким поклоном ответил Ром. – А может… может, он просто гуляет да ночи радуется? Он же у нас…

Под укоризненным взглядом Ульдиссиана партанец снова осекся и разом умолк. Многие эдиремы приписывали Мендельну целую уйму самых причудливых и загадочных занятий, большая часть которых была лишь плодом их воображения. К несчастью, того немногого, что имело место быть, вполне хватало, чтоб устрашить кого угодно, даже Ульдиссиана.

Однако в поисках брата все это помочь не могло. Видя, что за спиной Рома собираются остальные, не знающие, в чем дело, Ульдиссиан забеспокоился, как бы их появление не осложнило и без того непростой ситуации. Если Мендельн кем-то похищен, рассудил старший из братьев, потрясенный сей мыслью куда сильнее, чем ожидал, как знать, не примется ли похититель за остальных? Ведь Мендельн, правду сказать, был много сильнее любого из эдиремов, но, очевидно, враг не оставил ему ни шанса…

– Всем в лагерь, немедля! – велел он. – Ступайте, ступайте!

– Но, мастер Ульдиссиан, – запротестовал Томо, – как можно оставить тебя здесь одного?

Скорее всего, Ульдиссиан сумел бы постоять за себя куда лучше, чем тысяча его приверженцев, однако ни Томо, ни, судя по множеству согласных кивков в толпе, кому-либо из остальных, это и в голову не пришло.

– Возвращайтесь в лагерь…

– А как же твой брат, мастер Ульдиссиан? – покачав головой, выпалил Ром. – Если он, как ты и опасаешься, куда-то пропал…

Ту и новоприбывшие поняли, зачем их предводителя среди ночи понесло в джунгли. Какие бы страхи ни вселял Мендельн в их сердца, сколь дорог он Ульдиссиану, знал каждый.

– Нет, так они не уйдут, – негромко пробормотала Серентия. – Единственный способ вернуть их в лагерь – вернуться туда самим…

– Не могу! Мендельну помощь нужна!

Серентия успокаивающе погладила его по плечу.

– Понимаю, Ульдиссиан, понимаю. Это я понимаю лучше, чем кто бы то ни было. Но посуди сам… сумеешь ли ты помочь ему сию минуту, когда все они стоят над душой?

Да, тут Серентия была совершенно права: сию минуту легионы приверженцев только мешали ему сосредоточиться.

– Все возвращаемся в лагерь, – немедля распорядился Ульдиссиан. – Ром, всех сосчитай и позаботься, чтобы никто не отстал.

Партанец послушно кивнул, однако во взгляде его отразилась нешуточная растерянность.

– Но ведь твой брат, мастер Ульдиссиан…

– А мой брат непременно найдется.

Дабы положить конец всем возможным расспросам, Ульдиссиан обогнул первого из учеников и двинулся к лагерю. Рядом, об руку с ним, шла Серентия.

Но, сколько Ульдиссиан ни изображал непреклонность перед лицом остальных, больше всего ему в эту минуту хотелось развернуться, со всех ног броситься в джунгли и звать, звать Мендельна, пока тот не отыщется. Что могло стрястись с братом, он себе даже не представлял. Он не чуял вокруг ничего дурного. Разумеется… разумеется, Мендельн просто заплутал, заблудился в джунглях, и вскоре объявится.

Но… что, если нет?

– Успокойся, – ободряюще шепнула Серентия, склонив голову поближе к его голове. – Вот все угомонятся, и тогда мы поищем Мендельна вместе. Заодно.

– Это как же?

– Объединив силы. Да, подобного мы еще не пробовали, но… по-моему, должно получиться.

Предложение девушки внушало надежду. Быть может, вдвоем им удастся то, что не удалось ему в одиночку, и уж тогда-то Мендельн найдется наверняка.

Вот только сумеют ли они в самом деле объединить силы?

– Попытка не пытка, Ульдиссиан, – шепнула дочь Кира, словно бы прочитав его мысли. – Ведь вы с Мендельном выручали меня вдвоем, вместе, разве не так?

Ульдиссиан кивнул, радуясь, что ей и невдомек, как близок был неупокоенный демон к успеху. Еще чуть-чуть – и ведь дотянулся бы до нее…

С той минуты, как все воротились в лагерь, Ульдиссиан только и мог, что дожидаться, пока остальные, наконец, не улягутся спать. Насчет караульных он не тревожился: караульным того, что затевают они с Серентией, не заметить. Для пробы они выбрали самый укромный уголок лагеря. Самих их стоящие на часах еще кое-как разглядеть могли, но чем они заняты – вряд ли, и хорошо. Не хотелось бы, чтобы кто-нибудь вмешивался, пусть всего лишь затем, чтоб предложить помощь.

Серентия уселась напротив. Оба скрестили ноги и взялись за руки: когда Ульдиссиан знакомил новичков с таящимся в их душах даром, прикосновение еще ни разу не подвело. Ее близость была настолько приятна, что Ульдиссиану сделалось чуточку совестно. Ничего подобного он не испытывал ни с кем после… после Лилит.

– Не знаю даже, с чего и начать, – призналась Серентия, улыбнувшись ему. – Разве что потянуться к твоей душе, как ты в тот, первый раз… и со мною, и с остальными.

– Попробуй.

Ульдиссиан охотно проделал бы это и сам, но до сих пор предложения Серентии неизменно оказывались вполне разумными, а у него в голове настолько все перемешалось, что он с радостью уступил ведущую роль ей.

Серентия прикрыла глаза. Ульдиссиан последовал ее примеру, а почувствовав, как ее пальцы стиснули его ладони, ответил тем же.

И вдруг… оба они словно слились воедино.

Быстрота, с коей дочери торговца удалось прикоснуться к его разуму, к его душе, просто поражала. За этим последовали недолгие колебания, а после Ульдиссиан, уловив приглашение проделать то же, что и она, в свою очередь потянулся мыслями, чувствами к ней. Какой-то миг оба, точно пара зверей, приглядывались, примеривались друг к дружке. Обретя уверенность в себе, Ульдиссиан решительно устремился вперед.

Конечно, слияние их с Серентией «я» оказалось далеким от совершенства: кое-что (особенно чувства к сидящей напротив девушке) Ульдиссиан предпочел сохранить в тайне, и чувствовал, что Серентия тоже предпочла оградить от него самые сокровенные помыслы. Тем не менее, прочность, достаточную для попытки осуществить задуманное, их связь обрела.

«Позволь мне, – зазвучал в Ульдиссиановой голове новый голос, очень похожий на голос дочери Кира. – Позволь, я… попробую повести нас на поиски…»

Едва Ульдиссиан ответил на это безмолвным согласием, веки его словно бы вновь поднялись. Теперь он стремительно несся сквозь окрестные джунгли… причем не в одном направлении – во все стороны одновременно! Мало этого, глухая ночь словно бы снова сменилась днем: все вокруг озарилось золотистым солнечным светом. Джунгли сияли всем своим великолепием, а рядом с ним…

Рядом с Ульдиссианом… неотъемлемой частью самого его существа… мчалась вперед, сквозь гущу зарослей, Серентия. Летели они быстрей самой быстрокрылой из птиц – миля за милей, миля за милей, не только вернувшись назад на целый дневной переход, но и с лихвой перекрыв протяженность пути, который проделают завтра. На лету Ульдиссиан примечал, что ожидает их впереди, в надежде как следует запомнить, а после в подробностях пересказать спутникам самое важное, а также увидел, что если эдиремы возьмут чуть иной курс, то смогут пройти куда больше, чем в предыдущие дни.

Видел он и зверей лесных, ночных обитателей джунглей, ныне лишенных покрова тьмы. Однако звери не чуяли его приближения и даже не подозревали, что прекрасно видны. Некоторые Диомедову сыну не встречались еще ни разу. Необычность их просто-таки завораживала, заставляя ненадолго забыть о насущных заботах.

Но даже столь тщательные, столь скрупулезные поиски не вывели Ульдиссиана на Мендельнов след.

Успех их затеи пьянил, кружил голову, однако со временем сын Диомеда почувствовал, что больше не выдержит этой гонки, и, несмотря на удивление Серентии, устремился назад, к лагерю. Джунгли мелькали вокруг, но сколь бы пристально Ульдиссиан ни всматривался в заросли, никаких следов Мендельна и на обратном пути не нашел.

А после… а после бывший крестьянин вновь оказался на прежнем месте, напротив подруги. Как и когда он открыл глаза? Этого Ульдиссиан не заметил, однако и он, и Серентия, не отрываясь, взирали один на другого, и словно бы просидели так уже не один час. Нехотя отпустив ее руку, сын Диомеда почесал лоб. Серентия сделала то же.

– Прости, – наконец-то заговорила она. – Я думала, так мы найдем Мендельна обязательно…

– Я тоже.

И все-таки, несмотря на сокрушительное поражение, Ульдиссиан не совсем упал духом. Во-первых, они с Серентией открыли в себе новые потрясающие возможности… а во-вторых, сблизились, как никто на всем белом свете. Одного взгляда на ее лицо было вполне довольно, чтобы понять: Серентия чувствует в точности то же самое.

Ульдиссиан немедля встряхнул головой, злясь на себя за то, что отвлекся на подобные вещи, когда брат в ужасной беде. Может, их замысел и удался, но ни к чему не привел, а все остальное – пустяк.

Серентия подалась вперед.

– Ульдиссиан…

Как ни хотелось бы остаться с нею, Ульдиссиан понимал: оставшись, он не сумеет целиком сосредоточить мысли на Мендельне. Порывисто – да так, что Серентия ахнула от неожиданности – вскочив на ноги, сын Диомеда отвернулся от нее и ушел прочь.

Конечно, он тут же пожалел об этом поступке, однако о возвращении даже не помышлял. Отвлечься снова он не осмелится. Главное – Мендельн… если только время не упущено безвозвратно.

Мысль эта вновь вогнала его в дрожь. Мендельн пропал. Вначале Ахилий, а вот теперь и брат…

Подняв взгляд к темному, затянутому тучами небу, Ульдиссиан вскинул кверху сжатый кулак. Хотелось кричать, кричать во все горло, но, понимая, что криком опять переполошит всех вокруг, старший из сыновей Диомеда всего лишь с лютой ненавистью прошипел:

– Будь проклята ты, Лилит! Будь проклята ты за то, что все это затеяла!

Джунгли хранили безмолвие, но Ульдиссиан, сам не зная, отчего, был уверен: проклятия его Лилит слышит… слышит и заливается радостным хохотом.

– Не… оставляй… надежды…

Этот голос звучал едва слышно, однако проник сквозь затянувший разум туман без труда. Ульдиссиан огляделся в поисках говорящего… но вокруг не было ни души.

Нахмурив лоб, сын Диомеда снова вгляделся в ночную мглу и недовольно поморщился. Мало ему всего прочего, так еще и голоса теперь чудятся… точнее сказать, не голоса – голос.

Голос Ахилия.

– Будь проклята ты, Лилит, – повторил Ульдиссиан, вспомнив и брата, и погибшего лучника. – Ну, если и Мендельна больше нет…

Однако чем мог он ей пригрозить, если и сам нисколько не верил ни в одну из пришедших на ум угроз?

Глава восьмая

На том же месте провели они весь следующий день… а за ним и еще один. Все это время Ульдиссиан ни на минуту не смыкал глаз, опасаясь, что любая передышка уменьшит шансы отыскать Мендельна. Чем дольше брат пропадает неведомо где, тем вернее его уже нет в живых…

На исходе второго дня к Ульдиссиану, наконец, осмелились подойти Сарон и Ром в сопровождении Томо да еще нескольких партанцев пополам с тораджанами. Диомедов сын, по обыкновению, стоял у границы лагеря, закрыв глаза и крепко сжав кулаки. Вокруг него, различимый только для глаз эдиремов, мерцал серебристый ореол.

Прежде чем кто-либо из первых двоих набрался храбрости заговорить, ореол угас, и Ульдиссиан повернулся лицом к подошедшим.

– Завтра, – пробормотал он. – Если к тому времени ничего не… обещаю: завтра.

Худощавый, жилистый, Сарон ответил ему низким поклоном.

– Мастер Ульдиссиан, ты не думай, будто мы твоего брата бросить хотим… вот Томо мне все равно, что брат, и если бы он пропал, я б искал его точно так же, но…

– Но снова и снова обшаривать одни и те же места ни к чему. Я все понимаю, Сарон. Нельзя рисковать остальными, вынуждая их ждать здесь.

С этими словами он оглядел остальных подошедших. Мужчины, женщины, многие – из лучших его учеников, овладевших даром в мере, достаточной, чтобы стать грозным противником для любого из смертных, а может, и для морлу либо низшего демона… но все-таки без него им конец.

– Завтра, – повторил он, поворачиваясь назад, к джунглям. – Спасибо вам за понимание.

Партанцы дружно закивали, а большинство земляков Сарона поклонились Диомедову сыну в пояс. Едва они направились прочь, Ульдиссиан возобновил поиски. Наверняка ведь он что-нибудь да упустил. Не мог, не мог похититель Мендельна не оставить совсем никакого следа…

Однако сколько он ни искал, а всякий раз оставался ни с чем. Наконец, на закате, Ульдиссиан отошел перекусить. За ужином сын Диомеда, даже не замечая, из чего приготовлена пища, только и думал, как еще можно взяться за дело.

Погруженный в раздумья, Ульдиссиан не сразу заметил сидящей напротив Серентии. С той самой минуты, как он, ни слова не говоря, оставил ее, оба держались порознь. Он знал: ей очень хотелось бы быть рядом с ним и, может, даже хоть чем-то его утешить. Те же чувства снедали его самого, однако сын Диомеда по целому ряду причин поддаваться им не желал.

Едва покончив с едой, он снова взялся за поиски. Пользуясь опытом первой попытки, предпринятой вместе с Серентией, Ульдиссиан потянулся мыслями в дальнюю даль, куда дальше, чем видят глаза. Да, в одиночку он не мог нестись через джунгли столь же впечатляющим образом, как с нею вдвоем, зато был твердо уверен, что осмотрит окрестности со всем надлежащим вниманием.

Увы, ни намека на то, что случилось, Диомедов сын не нашел.

Оставалось одно. Да, прибегая к этой идее, Ульдиссиан подвергал опасности не только себя, однако больше надеяться ему было не на что.

Напрягая все силы, Ульдиссиан потянулся к далеким развалинам… вернее, к их обитателю.

Задача оказалось вовсе не столь трудна, как он полагал. Очевидно, поиски Мендельна вместе с Серентией раскрыли в нем новые возможности. Дивясь себе самому, Ульдиссиан словно бы вмиг оказался близ древнего логова неупокоенного демона… но сразу же обнаружил, что и здесь никаких следов Мендельна нет. Мало этого, даже след призрака оказался столь неприметен, что поначалу Ульдиссиан его не почуял. Выходит, демон в исчезновении брата не виноват: от столь пустяковой силы Мендельн отбился бы с легкостью.

Тем не менее, осмотр развалин Ульдиссиан продолжал и вот, наконец, почувствовал, что дух демона несколько оживился… только от прежней ярости, сопутствовавшей их первой встрече, в нем не осталось ни крохи. Казалось, на сей раз демону хочется о чем-то ему рассказать.

Однако для этого Ульдиссиану пришлось бы поступиться толикой защиты. Как можно внимательнее приглядевшись к противнику, сын Диомеда обнаружил в нем только слабость… слабость и нетерпение. Опасности демон собою не представлял никакой. В конце концов, отчаявшись отыскать хоть какой-нибудь ключик к загадке исчезновения брата, Ульдиссиан уступил.

Но, стоило ему чуть приоткрыться, кто-то внезапно встряхнул его бренное тело. Развалины – и, разумеется, их устрашающий житель – тут же исчезли во мраке… а Ульдиссиан вновь оказался на прежнем месте, у края лагеря.

Рядом, в ужасе глядя на него, стояла Серентия.

– Ульдиссиан! Ты в своем уме? Я еле успела вовремя разорвать вашу связь!

– У меня наконец-то появилась надежда! – едва сообразив, что она натворила, зарычал он в ответ. – Надежда узнать, что стряслось с Мендельном…

– Но не от этой же злобной твари! Посуди сам: с чего бы ему помогать тебе? С чего?

Ульдиссиан раскрыл было рот, но призадумался. Действительно, внятного объяснения у него не имелось, и чем больше он над этим думал, тем крепче убеждался: да, Серентия кругом права. С чего бы вдруг демону помогать ему в поисках? Похоже, в отчаянии Ульдиссиан едва не подарил врагу шанс расквитаться за прежнее поражение.

А после этого демон наверняка вновь покусился бы на Серентию…

– Да, это верно. Верно, Серентия, будь я проклят, – пробормотал он, взъерошив волосы пятерней.

– Прости. Мне вправду очень и очень жаль, – заговорила Серентия, пристально глядя ему в глаза, – но ты сделал для Мендельна все, что только мог… все, что в человеческих силах. Чего же тебе еще?

И снова Ульдиссиан не нашелся с ответом.

– Ты устал, – продолжила дочь торговца. – Тебе нужен отдых.

Внезапно почувствовав, что еле держится на ногах, Ульдиссиан согласно кивнул. Да, хочешь не хочешь, придется признать: сегодня продолжать поиски без толку…

– Я обещал остальным продолжить путь завтра, – сообщил он. – Передай им: выходим, как только начнет рассветать.

– Мне следовало бы остаться с тобой…

– Нет. Прошу тебя, Серентия, извести всех. Пусть к утру будут готовы.

С этим Ульдиссиан решительно отошел к ближайшему из костров и сразу улегся невдалеке от огня. Устремив взгляд в пляшущие языки пламени, он не сразу заметил, что Серентия все еще наблюдает за ним. Наконец, приняв спокойный, невозмутимый вид, дочь Кира отправилась выполнять просьбу.

Ульдиссиан смежил веки. Он понимал, что заснуть ему, пусть даже донельзя уставшему, согласившемуся отдохнуть, не удастся. Как тут уснешь? Ведь его брата, вполне может статься, уже нет в живых! Ульдиссиан заранее знал: ночь он проведет, по сотому разу вспоминая во всех подробностях каждую попытку поисков, отыскивая допущенные ошибки, снова и снова обдумывая все, что ни сделал…

* * *

Чья-то ладонь мягко коснулась плеча. Разбуженный, Ульдиссиан на миг замер и заулыбался: ему только что снилось, что Мендельн вернулся в лагерь целым и невредимым. Однако стоило поднять взгляд, улыбка его разом померкла. Будила Ульдиссиана Серентия… а сквозь листву над ее головой пробивались первые проблески утра.

– Я всем велела не будить тебя как можно дольше, – негромко сообщила она. – Остальные почти готовы двигаться дальше.

Ульдиссиану сделалось невыразимо совестно. Казалось, уснув, он словно бы предал брата.

– Ты должна была разбудить меня намного раньше! – выпалил Ульдиссиан, охваченный неразумным даже на его собственный взгляд гневом (в конце концов, склонившаяся над ним девушка тревожилась о судьбе Мендельна не меньше него самого). – Мне нужно попробовать еще раз! И, думаю, на этот раз я сумею найти…

Серентия скорбно сдвинула брови.

– Ульдиссиан, если б я думала, что у тебя есть хоть шанс, то во всем бы тебя поддержала, и ты это знаешь. Однако у тебя ведь на лбу все написано… ничего нового тебе в голову не пришло, верно? Тебе просто хочется искать и искать, так? Искать, пока не найдешь его…

– Да… нет… но…

– Ты сделал для Мендельна все, что мог. И для Ахилия тоже. А сейчас мы должны идти дальше, пусть даже мне хочется этого не больше, чем тебе самому. Ради всех остальных… и ради тебя… пойми, иного выхода нет. Ты же знаешь: Мендельн первым сказал бы тебе то же самое.

Ну что ж, крыть ему было нечем. Поднявшись, Ульдиссиан еще раз взглянул в сторону зарослей и подозвал к себе Томо.

– За четыре дня до Хашира дойти сумеем?

– Если идти подолгу, да без остановок… но я б, мастер Ульдиссиан, уж не прогневайся, лучше на пять дней рассчитывал.

– Дойдем за четыре.

– Как скажешь, мастер Ульдиссиан, – с поклоном откликнулся Томо.

– Дойдем за четыре дня и никого в пути больше не потеряем. Пусть это знают все, – сказал сын Диомеда, с немалым трудом сохраняя спокойный тон. – Ни единого человека.

– Слушаюсь, мастер Ульдиссиан.

Ульдиссиан перевел взгляд на Серентию, и та, ободряюще улыбнувшись, повторила за ним его клятву:

– Ни единого человека.

Бок о бок с ней и с Томо за спиной, Ульдиссиан прошел к голове ожидавшей его колонны. Томо, поспешив к Рому с Сароном, оживленно зашептался с обоими. Вскоре требование Ульдиссиана, как ему и хотелось, было передано всем остальным.

Встав впереди, Ульдиссиан оглянулся, кивнул соратникам и двинулся в путь. Толпа эдиремов молча потекла за ним следом.

В тот день они, подстегиваемые не столько чем-либо иным, сколько стремлением Ульдиссиана уйти как можно дальше от тех мест, где исчез брат, преодолели огромное расстояние. К концу перехода все мускулы нестерпимо ныли даже у него самого. Представив, каково пришлось остальным, особенно женщинам и детям, он пообещал усталым путникам, что завтра идти будет гораздо легче.

Однако назавтра легче не стало ничуть. Стоило им сняться с лагеря, над джунглями разразилось ненастье – гроза, да такой силы, что Ульдиссиану вскоре пришлось объявить привал.

– Похоже, до самого вечера не уляжется! – прокричал Ром, прикрывая ладонью глаза от пыли и прочего мусора, поднятого ветром с земли. Струи дождя хлестали из туч, точно тысячи таранов, крушащих крепостные ворота, вынуждая путников искать хоть какое-нибудь укрытие. Те, кто лучше других управлялся с внутренней силой, принялись творить над собой и соседями невидимые преграды, но чем дольше, чем сильней лупил по ним ливень, тем больше они истончались, а то и рассеивались вовсе.

– Держаться всем вместе!

В уверенности, что гроза заодно с Лилит и Церковью Трех, Ульдиссиан от души проклинал непогоду.

– Нельзя сидеть сложа руки! – воскликнула Серентия, изо всех сил вцепившись в его плечо. – Ты должен что-нибудь предпринять!

Эти слова пробудили в памяти нежеланные воспоминания. Когда-то почти то же самое предлагала Ульдиссиану Лилит в образе Лилии. В тот раз речь шла о грозовых тучах, собравшихся над Серамом и окрестными землями, и тучи были развеяны, но позже Ульдиссиан обнаружил, что грозу прекратил вовсе не он, а она, демонесса…

– Нет, – буркнул он, не желая заново пережить что-либо подобное. – Нет… мне это не по силам…

Одно из ближайших деревьев угрожающе затрещало. Листья, обломки ветвей брызнули во все стороны. Отчаянно закричала женщина, отброшенная в толпу товарищей порывом ветра. Заплакали дети. Несмотря на все, что им было даровано, несмотря на все, чему они научились, даже самые талантливые из эдиремов начали поддаваться усталости и испугу.

Ульдиссиан понимал: он должен сделать хоть что-нибудь – пускай лишь ради того, чтоб остальные вспомнили, на что способны. Хашир совсем близок, и его воинству следует быть готовым к схватке с еще более страшным врагом: да, хаширский храм много меньше, однако там об их приходе будут предупреждены.

Эх, если б не слабость воли, поколебленной утратой Мендельна… Борясь с собою, Ульдиссиан покачал головой, и тут Серентия, ни словом о том не предупредив, выпустила его руку. Сын Диомеда поспешил подхватить ее, но промахнулся. К немалому его изумлению, Серентия выступила на открытое место, навстречу всем опасностям бури. Промокшая до нитки, дочь Кира гордо расправила плечи и подняла копье, грозя им зловещим черным тучам.

– Прочь! – во весь голос вскричала Серентия, обратив лицо к темному небу. – Прочь!

Видя ее, тщетно старающуюся добиться того, что вполне могло оказаться по силам ему самому, Ульдиссиан едва не сгорел со стыда. Нет, Мендельну совсем не хотелось бы, чтоб брат так вел себя из-за него! Если у Ульдиссиана есть хоть какая-нибудь надежда покончить с буйством стихии, ему надлежит, по меньшей мере, попробовать…

Однако мысль эта тут же заглохла. Случилось невероятное. Подобно некоей воинственной богине, Серентия не просто бросала вызов силам природы, но требовала от них повиновения. Вот она взмахнула копьем, словно грозя метнуть оружие в самое сердце грозы…

И тут… и тут дождь ослаб, а затем кончился вовсе! Ветер утих, сделавшись не громче шепота, черные тучи посерели, поблекли, начали расходиться.

Все остальные, включая и Ульдиссиана, замерли, в благоговейном восторге дивясь вершащемуся на их глазах чуду. Вокруг Серентии засиял ослепительный золотистый ореол, однако сама она, словно не замечая вокруг ничего необычного, продолжала требовать от неба повиновения… и небо повиновалось.

Последние клочья туч растаяли в синеве. Густые джунгли накрыла мертвая тишина – умолкли даже мириады неотвязно преследовавших путников насекомых.

Бессильно опустив руки, Серентия ахнула, задрожала всем телом и выронила копье. Золотистый ореол, окружавший ее, тут же угас.

Медленно, невообразимо медленно оглянувшись, Серентия бросила взгляд на Ульдиссиана. Лицо ее мертвенно побледнело.

– Я… это ведь я… верно? – едва переводя дух, пролепетала она.

Сгорая от стыда, и в то же время охваченный пьянящим весельем, Ульдиссиан истово закивал. Да, это она, Серентия, сделала именно то, что без раздумий следовало сделать ему самому. И при том проявила могущество, доныне никому, кроме него, недоступное. Конечно, не стоило ей подвергать себя столь тяжкому испытанию… однако она доказала правоту Ульдиссиана делом, и это, наконец, вернуло Диомедова сына к жизни.

– Да… это сделала ты. Ты сделала то, на что способен каждый из нас, – гордо, так громко, чтоб слышали все вокруг, подтвердил он и повернулся лицом к эдиремам. – И я, постоянно об этом твердящий, от всего сердца прошу вас простить меня, не сделавшего ничего… ничего…

Однако Серентия первой из многих и многих принялась уверять, что корить себя ему не за что. Отчего все разом принялись защищать его, никто не заикнулся ни словом, но Ульдиссиан сразу сообразил: не иначе, как из-за Мендельна. Проникнувшись благодарностью за их поддержку и заботу, он мысленно поклялся никогда больше не поддаваться слабости – если не ради себя, то ради товарищей, ради идущих за ним.

И все же небывалый триумф Серентии исполнил его сердце восторга. Сколько Ульдиссиан ни твердил, что не превосходит могуществом никого из последователей, его неизменно слушали с явным недоверием. Теперь даже слабейшие из партанцев и тораджан смогли убедиться: да, они тоже могут достичь гораздо большего. Даже Серентия, что бы она сегодня ни совершила, сравниться с ним пока не могла.

– Буре конец! – крикнул Ульдиссиан. – И в честь этого ты – ты, Серентия! – отдашь всем нам приказ продолжать поход!

Залитое дождем лицо девушки озарилось широкой улыбкой. Подобрав с земли оброненное копье, Серентия указала им в сторону цели.

– Вперед! На Хашир! – пылко вскричала она.

Толпа откликнулась дружным «ура». Серентия вновь оглянулась на Ульдиссиана, и тот кивнул ей, указав подбородком вперед: дескать, давай же, веди! Заулыбавшись шире прежнего, гордо расправив плечи, дочь Кира двинулась в путь.

Поотстав от нее на пару шагов, Ульдиссиан зашагал следом. Ром и прочие эдиремы устремились за ним. Боевой дух разношерстного войска достиг небывалых высот: соратники Ульдиссиана прониклись уверенностью в себе. Вот она, сила, взявшая с бою тораджский храм и готовая повторить то же в Хашире. Вот оно, начало того, чего Церкви Трех отныне следует действительно опасаться. Вот оно, то, к столкновению с чем – теперь Ульдиссиан в это верил – не готова даже Лилит…

И, может быть… и, может быть… то, что еще вполне может помочь ему отыскать Мендельна.

* * *

Не проживший на свете и половины прожитого покойным коллегой, Маликом (жизнь которого по слухам была продлена господином чуть ли не на две обычных человеческих), с виду Арихан годился погибшему верховному жрецу в отцы. Некогда – грабитель, мошенник, вор и душегуб, ныне с успехом применявший прежние навыки на посту верховного жреца Диалона, в показушном красовании, столь любимом Маликом, отчасти асценийцем по крови, Арихан не видел ни малейшего проку. Кривляка и фанфарон, Малик не только питал слабость к роскошным одеждам, но и лицо, и фигуру уже который десяток лет «носил», так сказать, не свои.

Дитя низшей касты, рожденный в трущобах столицы, сухопарый, густобородый Арихан давно ждал: настанет день, и высший иерарх ордена Мефиса, ослепленный собственной спесью, забудется и совершит промашку. И вот недавно его ожидания сбылись, однако Арихан благоразумно скрыл злорадное торжество от всех остальных. Плести интриги, карабкаясь к вершинам иерархии – одно, а радоваться поражению, навредившему Церкви Трех больше, чем просто смерть одного глупца, – дело совсем иное. Этот Ульдиссиан уль-Диомед многое значил для глобальных помыслов секты, а позорный провал Малика свел на нет все шансы залучить крестьянина на свою сторону миром. Теперь придется действовать много жестче.

Арихан был готов предложить свои услуги в сем деле сразу же после гибели Малика, но кое-какие странности заставили его призадуматься. В последнее время Примас, неизменно – само совершенство, вел себя так, словно его подменили. Во-первых, сделался крайне замкнут, во вторых – все эти необъяснимые продолжительные отлучки… и, что уж вовсе непостижимо, отдаваемые им приказания не столько помогали жрецам действовать заодно, сколько сеяли среди них хаос.

Да, что-то тут было нечисто… и Арихан понятия не имел, как лучше совладать с затруднениями. Делиться своими тревогами с кем-либо из собратьев – особенно с молодым, но крайне амбициозным преемником Малика – он, определенно, не собирался. Если бы только…

Внезапно верховному жрецу преградил путь особо устрашающий с виду мироблюститель. Погруженный в раздумья, Арихан едва не наткнулся на этого остолопа.

Очевидно, мироблюститель тот повредился умом, так как ничуть не встревожился из-за допущенного прегрешения.

– Владыка Примас желает говорить с тобой, верховный жрец Арихан. Немедля.

– Где он? – осведомился пышнобородый старец, пряча внезапную тревогу за монотонностью голоса.

– Ожидает в своих покоях, достопочтенный.

Арихан кивнул, отпуская мироблюстителя, и двинулся вдоль длинного мраморного коридора – уверенно, но без непочтительности. По пути он миновал еще около полудюжины мироблюстителей, с непоколебимостью каменных истуканов стоявших навытяжку у самых стен. По какой-то причине это встревожило его еще сильнее.

Часовые у дверей, ведущих в покои Примаса, расступились перед ним без единого слова, вселив в верховного жреца Диалона ощущение, будто он уже опоздал. Между тем, к опозданиям Примас относился весьма сурово: на памяти Арихана подобный грех, по крайней мере, однажды стоил согрешившему сердца, вырванного из груди.

В покоях царил непроглядный мрак. Стоило переступить порог, двери сурово, неумолимо захлопнулись за спиной, и Арихан заморгал, привыкая к темноте. Он знал, в каком из залов искать господина, но по какой же причине путь к Примасу не освещен? Обычно здесь, за дверями, горела хотя бы масляная лампа или неяркий факел.

Верховный жрец сделал шаг… и тут прямо по его ноге, оплетенной ремешками сандалии, прошмыгнула, семеня лапами, некая тварь величиной с кошку.

От неожиданности Арихан совершенно не свойственным ему образом пискнул, и это еще усугубило чувство неловкости. Пристало ли ему, верховному жрецу Диалона – а точней сказать, Диабло – пугаться создания столь маленького и незримого? Ему, служителю владыки ужаса! Оставалось только надеяться и молиться о том, что Примас, занятый делами, не заметил его оплошности…

Мало-помалу глаза Арихана привыкли к темноте настолько, что он сумел отыскать путь к самой потаенной части покоев главы Церкви Трех. Пожалуй, он вполне мог бы сотворить свет, однако если Примасу требовалась темнота, на то явно имелась причина, какой эта причина ни будь.

Едва Арихан подошел к дверям в святая святых господина, створки дверей распахнулись перед ним сами собой. Изнутри навстречу верховному жрецу хлынул неяркий потусторонний свет. Опустив взгляд к узким ладоням, Арихан обнаружил, что в этом свете они зелены, точно гниющая плоть.

– Входи же, входи, верховный жрец Арихан! – со странным возбуждением в голосе окликнул его Примас.

Повинуясь повелению, Арихан двинулся к трону. Подойдя ближе, он увидел Примаса. Бородатый, огромного роста, с виду куда моложе и в то же время много старше жреца, господин взирал на вошедшего со странным восторгом, и Арихан в который уж раз удивился разительным переменам в его поведении. Прежде он неизменно знал, чего ждать от аудиенции… но на сей раз мог лишь теряться в догадках.

Согласно обычаю, верховный жрец преклонил колено у ног господина. Он знал, что на самом деле Примас – отпрыск владыки Мефисто, однако в мыслях неуклонно называл его титулом смертного существа, но не по имени.

Не Люционом.

– О величайший и всемогущий Примас, сын царственнейшего Мефисто, твой верный слуга Арихан, как ты и приказывал, здесь. Чем я могу служить тебе?

Со стороны трона донесся отрывистый неудержимый смех. Ошеломленный, Арихан лишь чудом совладал с непроизвольным стремлением поднять взгляд. Столь… безрассудного, столь самозабвенного смеха он не слыхал от господина еще никогда.

Едва подумав об этом, верховный жрец поспешил прогнать кощунственные мысли прочь. Думать о Примасе дурно его слугам не подобало… и для здоровья, к тому же, было крайне небезопасно.

– Встань! Встань же, верховный жрец Арихан! – едва ли не жизнерадостно велел сидящий на троне.

Старательно сохраняя почтительный вид, Арихан повиновался. Возможно, все это – испытание. Возможно, господину угодно взглянуть, насколько Арихан верен и предан ему.

– Я весь внимание, о преславный. Повелевай.

– Да… да, ты… ты… – Примас небрежно оперся об один из подлокотников трона. – Он… Я – есть Глас Трех, не так ли?

– Гм… Безусловно, о преславный. – Чувствуя, как его брови сами собой встревоженно, недоуменно сползаются к переносице, Арихан поспешил взять себя в руки. Каких бы причуд ни выкинул Примас далее, его лицо будет выражать лишь безмятежное преклонение.

Да, несомненно, это всего лишь какое-то испытание…

Примас заерзал на троне, но в следующий же миг, словно осознав, как выглядит со стороны, посуровел лицом.

– Верховный жрец Арихан! Не хочешь ли ты чего-либо сказать?

– Н-никак нет, о великий! Я всего-навсего жду, чтоб ты изъявил свою волю!

– Вот и славно… вот и славно…

И тут из-за ворота Примаса вползло нечто небольшое, черное… «Паук!» – изумился Арихан. Однако глава Церкви Трех не обратил на ползучего гада никакого внимания – даже после того, как тот пополз по его шее наверх.

– Он… я знаю, как привлечь на нашу сторону этого смертного, верховный жрец Арихан. У меня есть план, непревзойденный план! Однако с его претворением в жизнь следует поспешить, ибо тут необходимо участие наших братьев в Хашире.

– В Хашире? – переспросил жрец, тщетно стараясь оторвать взгляд от паука.

Паук, явно по-прежнему оставаясь незамеченным, вскарабкался к Примасову подбородку.

– Да-да, в Хашире… Хашир – превосходное место для того, чтоб повернуть ход событий вспять…

Арихан склонил голову перед мудростью Примаса. Если у него имеется план, план сей наверняка завершится небывалым успехом.

Паук между тем добрался до уха и даже запустил две из восьми лапок внутрь. Как ни старался верховный жрец Диалона, а глаз от него оторвать не сумел.

Паук… что-то такое о пауках Арихан некогда слышал… вот только что же?

Сидевший на троне с поразительным проворством схватил паука и стиснул кулак, раздавив ползучую тварь.

– Что-то неладно, мой Арихан?

Впервые с тех пор, как сухопарый старик переступил порог зала, господин обратился к нему, не присовокупив к имени титула… Встревоженный до глубины души, Арихан едва нашел в себе силы отрицательно покачать головой.

– Вот и славно… вот и славно…

Не разжимая кулак, Примас широко улыбнулся… чего за ним никогда прежде не замечалось.

– Ты станешь моим поверенным! – объявил он. – Слушай же, что надлежит сделать, дабы человек по имени Ульдиссиан принял нашу сторону… захочет он того или нет.

Склонив голову, Арихан принялся слушать, чего желает от него Примас, и чем дальше он слушал, тем верней забывались, погружались в глубины разума все мысли о недавних чудачествах господина. В конце концов, Арихан живет для служения Примасу – только это одно и имеет значение.

Только это одно… да еще непреложный факт: никакие приметы безумия не помешают Примасу, сыну Мефисто, раздавить Арихана с той же легкостью, что и незадачливого паука.

Глава девятая

Казалось, тьме, окружающей Мендельна со всех сторон, нет ни конца ни края. Пожалуй, если даже бежать и бежать во всю прыть до тех пор, пока держат ноги, ничто вокруг не изменится. Так и останется темно да пусто. С одной стороны, это пугало… но с другой – возбуждало странное, нездоровое любопытство.

Однако тревоги об Ульдиссиане оказалось сильнее и любопытства, и страхов, и чем дольше Мендельн оставался один, в темноте и безмолвии, тем сильнее ему не терпелось вернуться назад… если это, конечно, возможно. Как-никак, он, весьма вероятно, в плену.

«К чему это предательство, Ахилий? – подумал он. – К чему похищать меня, когда я всего-навсего собирался воссоединить тебя с остальными? Какая причина могла побудить тебя мне помешать?»

– Очень и очень веская, – откликнулся голос, столь часто звучавший в его голове. – То, что ты собирался сделать, повлекло бы за собой весьма неприятные последствия.

В темноте обозначился силуэт высокого мужчины с бледным, безупречной красы лицом, и мужчина этот отчего-то казался неотъемлемой частью тьмы. В плаще с капюшоном, ростом незнакомец превосходил Мендельна на целую голову, но это сын Диомеда заметил только сейчас.

– Какие еще последствия? Ну, какие? Говори толком! Что за последствия?

Вместо того чтоб ответить на сей вопрос, стоявший напротив отвернулся и поднял взгляд ввысь… однако Мендельн, взглянув туда же, ничего нового не увидел. Там, наверху, было так же темно, как и повсюду вокруг.

– Ну как? – заговорил незнакомец (хотя нет, отчего незнакомец – он же назвался Ратмой), обращаясь к бескрайней тьме. – Чувствуешь, что у нее на уме?

И бескрайняя тьма отвечала:

– Нет… в этом отношении она защищена превосходно. Пожалуй, только ему одному и известно, как преодолеть ее защиту и докопаться до истины…

Ратма нахмурил брови.

– А ожидать помощи от отца, скорее всего, не стоит… ибо он постарается стереть меня в пыль еще верней, чем она.

– Да… мелочь, казалось бы, но…

Всякий раз, как этот, второй, подавал голос, у Мендельна начинала дико болеть голова, словно разум Диомедова сына недостаточно крепок, чтобы вместить его целиком. Вот и сейчас, изо всех сил стиснув виски ладонями, он с великим трудом устоял на ногах.

– Прости, – сказал тот же голос, заметно умерив силу. – Впредь постараюсь держаться в приемлемых для тебя пределах…

Ратма помог Мендельну выпрямиться.

– Когда он впервые заговорил со мной, я думал, голова не выдержит – надвое треснет.

– А моя разве еще цела? – отозвался Мендельн и заморгал, вглядываясь во мрак. – Кто это говорит с нами? Где он? Я и его голос уже слышал! Эй, ты! – с внезапной злобой крикнул он темноте. – Покажись на глаза! Покажись, чтоб я знал всех, кто меня в плену держит!

– Ты здесь вовсе не пленник, – негромко возразил Ратма, – и мы тебе отнюдь не враги.

– Но и не друзья, это уж точно! Иначе зачем разлучили меня с Ульдиссианом, когда место мое рядом с ним?

– Причина проста. Если ты хочешь быть рядом с ним, когда это нужнее всего, то сейчас должен побыть здесь, с нами…

– Снова загадки? Кто ты таков, голос из мрака? Покажись, хватит прятаться!

Ратма с досадой прищелкнул языком.

– Продолжать объяснения бессмысленно, друг мой, пока он не увидит тебя, – сказал он в пустоту. – Только помни: он – всего-навсего смертный.

– Он не намного слабее тебя, Ратма…

– Иного я и не утверждал.

Слушая их разговор, Мендельн чувствовал: эти двое явно знакомы друг с другом невероятно давно, а связь между ними столь же крепка, как и та, что соединяет их с Ульдиссианом…

– Ну так узри же меня, Мендельн уль-Диомед, – объявил голос из темноты, как и обещал, поутихший до легкого гула под черепом. – Узри и узнай, подобно ему, Ратме…

Во мраке над головой разом вспыхнули звезды – несметное множество ослепительных звезд, закружившихся, будто подхваченные буйным вихрем, заполнивших собой темную высь настолько, что Мендельну, хочешь не хочешь, пришлось прикрыть ладонью глаза. Поначалу в их мельтешении не чувствовалось ни складу ни ладу, но вот они брызнули в стороны, становясь по местам, и вскоре Мендельн сумел разглядеть образуемый звездами силуэт – полупрозрачный, едва различимый, но все-таки различимый до узнаваемости.

То было создание из древних легенд, из волшебных сказок, никогда не существовавшее на белом свете. Давным-давно, в раннем детстве, Ульдиссиан с удовольствием пугал брата подобными сказками… а маленький Мендельн от души наслаждался каждой из них.

Но вот теперь… теперь, узрев над собою такую громадину, да еще сложенную из множества звезд… Мендельн утратил дар речи и замер, изумленно разинув рот.

То был дракон. Длиннотелый, гибкий, змееподобный дракон эпических – нет, далеко превышающих пределы всякого эпоса пропорций.

«Выбор Дракона пал на тебя…»

Именно это или нечто очень похожее было высечено на камне посреди жуткого призрачного кладбища, куда Мендельна неожиданно занесло во время пребывания в Парте.

«Выбор Дракона пал на тебя…»

Неземное создание изогнулось, устремив взгляд книзу. «Глаза» его тоже являли собою дивные скопища самых мелких из звезд.

– Узри же меня, – повторило оно, – узри же и знай: имя мое – Траг’Ул…

– То есть, «Тот, Кто Пребудет Вовеки», – вкрадчиво, безмятежно, словно ничуть не удивленный поразительным зрелищем, пояснил Ратма. – По крайней мере, таково одно из значений. Вообще-то их около полудюжины.

Но Мендельн едва расслышал его пояснение: говоря, дракон не прекращал двигаться, змеясь в пустоте… и тем самым являя взору младшего из Диомедовых сыновей новое диво. В каждой из драконьих «чешуек», очерченных звездами, брат Ульдиссиана мог видеть краткие, мимолетные мгновения жизни… собственной жизни. Вот он – младенец на материнских руках… При виде матери Мендельн, не удержавшись, вскрикнул: горечь утраты, потери всех родных и близких, ранила в самое сердце, как будто смерть постигла их только вчера.

С трудом удалось ему оторвать взгляд от этой сцены, а дальше картины прошлого, моменты его жалкой, крохотной бренной жизни, наверняка казавшейся Траг’Улу не более чем мгновением ока, замелькали перед глазами один за другим.

В попытке избавиться от ощущения собственного ничтожества Мендельн оглядел сказочное создание целиком… и сразу же обнаружил в его чешуйках отражение не только своей жизни, но и сотен – нет, тысяч других.

«Да ведь тут же мы все, – понял Мендельн. – Весь Род Людской, начиная от самого первого… а каждая чешуйка… каждая чешуйка – мерило свершенного нами…»

Среди всего этого множества жизней взгляд его сам собой отыскал Ульдиссиана. Мало этого, образы братьев то и дело сплетались воедино – что, разумеется, вовсе не удивительно. Вместе ли, порознь, связаны они были не просто кровным родством.

Однако ж… чем дальше годы их жизней мчались вдоль «тела» исполинского зверя, тем дальше расходились в стороны их жизненные пути. Вот перед глазами Мендельна промелькнул найденный возле Серама камень… а вот – соблазнение брата Лилит в образе Лилии… картины сменяли одна другую быстрей и быстрей. Парта. Люцион. Гибель Ахилия. Тораджа. Серентия… и далее, и далее, до тех пор, пока…

Траг’Ул вновь шевельнулся, и жизни Диомедовых сыновей затерялись в океане других судеб. Вновь вскрикнув, юноша перевел взгляд на драконью «морду».

– Большего тебе видеть не следует, – пояснил Траг’Ул. – Далее начинается царство возможного, пути, что еще не определены. Попытки выбирать из них нужный, прежде чем сама жизнь поможет принять решение, очень опасны и для тебя, и для всего вашего мира…

Речь шла о будущем! Дракон отражал не только прошлое и настоящее, но и то, что может произойти… Только теперь Мендельн сумел постичь, сколь невероятно велик, сколь необъятен змей, распростершийся над головой. Теперь он чувствовал, что Траг’Ул явил ему – и даже Ратме – лишь малую толику своего естества, и, обернувшись к рослому спутнику в длинном плаще, едва сумел вымолвить:

– Кто же…

– Ты хочешь знать, кто он таков? – уточнил Ратма, кивнув в сторону мириадов непрестанно движущихся огоньков. – Этого точно не знает даже он сам. Траг’Ул появился на свет вскоре после того, как было сотворено мироздание, хотя и не совсем таким, каким видим мы с тобой его сейчас.

– Верно… таким, как сейчас, я сделался позже…

Всякий раз, как дракон подавал голос, чешуйки на его теле начинали переливаться, мерцать, непрестанно являя взору все новые и новые жизни, все новые и новые моменты времени.

– Позже… когда найдены были Осколки… когда мятежные ангелы с демонами создали Санктуарий…

О чем толкует сказочный исполин, Мендельн и знать не знал, однако, услышав про демонов, ожег взглядом Ратму, чертами лица очень – слишком уж – напоминавшего кое-кого еще.

Ужасная догадка поразила Мендельна в самое сердце. Теперь он точно знал, кто перед ним.

– Ты и она! – охваченный гневом, прорычал брат Ульдиссиана, обличающе ткнув пальцем в сторону Ратмы, стоявшего рядом недвижно, словно сама смерть. – Ты и она! Я вижу, вижу! Ты – ее… ее…

В ярости Мендельн призвал на помощь слова заклинания, хоть и прекрасно знал, что получил их от того самого, кого вознамерился атаковать.

Ратма вскинул кверху ладонь. В руке его появился все тот же костяной кинжал, что и перед похищением Мендельна. Едва с языка Ульдиссианова брата сорвалось последнее слово, кинжал ярко вспыхнул.

В этакой близости от сверхъестественного сияния, да еще попривыкший к окружающей тьме, Мендельн немедля ослеп и, вскрикнув, отпрянул назад.

– А он неплохо усвоил твою науку, Ратма…

– Пожалуй, даже слишком хорошо. Я чуть не опоздал. Однако разум его… и его дух… еще не совсем в ладу с Равновесием.

– Обнаружив перед собою потомка Лилит, поневоле можно прийти в замешательство. Вспомни о чувствах, Ратма. Порой мне кажется, друг мой, что ты слишком серьезно воспринимаешь мои наставления…

Озабоченный только тем, чтобы вновь обрести зрение, разговора их Мендельн не слушал, а лишь пятился, пятился прочь в надежде хоть как-нибудь, да улизнуть, скрыться от затащившего его сюда демона.

– Я, Мендельн уль-Диомед, вовсе не демон… по крайней мере, в полном смысле этого слова, – заметил Ратма, очевидно, снова сумевший прочесть его мысли.

– Вон из моей головы!

Мало-помалу перед глазами Ульдиссианова брата снова возник человек в долгополом плаще.

– А этого, ученик мой, уже не изменить. Восприимчивость к предлагаемому мною ты доказал еще в тот день, когда увидел камень в лесу близ своей деревушки. Камень этот и был первым твоим испытанием.

– Каким еще испытанием? Проверкой, соглашусь ли я стать прислужником демона?

Звезды над головой дрогнули. Подняв взгляд, Мендельн подумал, что на морде Траг’Ула отражается нечто вроде… укоризны.

– Порой ты, Ратма, слишком уж категоричен. Объясни ему все подробнее. О родословной его расскажи, о Лилит…

– Я и собирался. И тебе об этом прекрасно известно.

В голосе Ратмы впервые прозвучал едва уловимый намек хоть на какие-то чувства – возможно, что-то сродни раздражению.

– Да-да… Со временем… Как обычно, со временем…

Вновь звезды дрогнули, всколыхнулись, вновь отразили людские жизни – самые разные, всякий раз новые…

Внезапно Ратма вздохнул.

– Да. Возможно, я вправду слишком замешкался с этим, хотя сам же и говорил о необходимости поспешить. Знай, – безмятежно пояснил он Ульдиссианову брату, – ты, Мендельн, сын Диомеда, сына Терона, сына Хедассиана… в жилах твоих течет и моя кровь. Ты – мой потомок… а, следовательно, и потомок той, что известна тебе как Лилит.

– И про Инария тоже не забывай…

– Про Инария он и сам очень скоро узнает, – откликнулся Ратма, ни на миг не сводя с Мендельна зоркого взгляда и держа наготове кинжал.

Однако ни повторять нападения, ни возразить хоть словечком Мендельн даже не думал. Помимо прочего, наука Ратмы позволяла и взвешивать истинность чужих слов.

– Ты не солгал, – прохрипел Ульдиссианов брат, покачав головой. – И сам позаботился о том, чтоб я это понял! Выходит, мы с Ульдиссианом… выходит, мы ведем род от нее?

– Наряду с еще полудюжиной человек: поколений с тех пор минуло много. Ну и, как я уже говорил, со мною вы тоже в родстве, – напомнил Ратма, наконец-то опустив костяное оружие. – И вот таких на свете уже гораздо, гораздо меньше…

Мендельн задумался, сводя все концы воедино.

– Потому она и выбрала его, а ты – меня? Потому, что тех, в ком течет ваша адская кровь, куда проще обвести вокруг пальца?

Ратма вновь раздраженно поморщился, но прежде, чем он успел хоть что-то сказать, звезды вскружились вихрем, а спустя еще миг снова приняли облик Траг’Ула.

– Спокойствие, – изо всех сил стараясь сдерживать голос, пророкотал дракон. – Если уж называть Ратму демоном, то демоном вполне можно объявить и тебя, и вообще всякого человека. Толика крови демонов течет в каждом из вас… но не забудь и об ангелах… их вклад в сотворение Рода Людского ничуть не меньше…

Демоны и ангелы… Мысль о том, что и Мендельн, и все люди на свете происходят от них, казалась сущим бредом, однако дарованные Ратмой способности усомниться в правдивости змея не позволяли.

Все это лишь подтверждало то, о чем между делом обмолвилась Лилит. Ее словам Мендельн втайне не верил ни на минуту, полагая их ложью, измышленной с тем, чтоб подорвать неуступчивость Ульдиссиана, но…

«Но, кажется, все это время я просто лгал сам себе».

– Прекрасно. Да, не верить тебе я не могу, и что с того? Брат мой не станет ее пешкой, а я не стану твоей!

Ратма с досадой вздохнул. Похоже, в его случае подобные мелочи, почти незаметные проявления чувств, значили очень и очень многое.

– Марионетки нам ни к чему. Такое в обычае у матери… и у отца, видимо, тоже. Нет, Мендельн уль-Диомед, нам нужен, ни больше ни меньше, любой, способный предотвратить то, чему суждено было произойти с самого начала…

Дракон в вышине встрепенулся. Порой Траг’Ул казался Мендельну созданием куда более эмоциональным, чем человек, с которым он вел разговор. Вот потому-то, едва исполинский змей заговорил, младший из сыновей Диомеда без труда почувствовал тревогу, которой Траг’Ул и спешил поделиться.

– Ратма имеет в виду отцовскую прихоть, – пояснил дракон. – Суть прихоти в том, чтоб хранить существование Санктуария в секрете от обитающих за его пределами. Но в Преисподней о мире сем уже знают… а, благодаря безумству Лилит, вскоре узнают и на Небесах…

Название, данное их родному миру теми, кто его создал, Ульдиссиан – а, следовательно, и Мендельн – узнали от Лилит. Кроме того, демонесса поведала и о кое-каких моментах из его раннего, весьма неспокойного прошлого, однако, сколь Мендельну помнилось, не слишком-то распространялась о том, что случится, если о существовании Санктуария станет известно тем, от кого в нем искали убежища взбунтовавшиеся. Он полагал, что это уже неважно, но, очевидно, жестоко, жестоко ошибся.

– И что тогда? – только и смог выговорить Ульдиссианов брат, цепенея от ужаса.

– И тогда, даже если планы Лилит будут расстроены, а Инарий предложит мир… сколь это ни невероятно… Санктуарий со всеми его обитателями, столь непохожий на идеал, рожденный некогда в воображении самых могущественных с обеих сторон, скорее всего, будет уничтожен.

– Но почему?

Траг’Ул вновь встрепенулся, да так, что Мендельн сразу же понял, насколько предмет разговора тревожит даже его, сколь бы он ни был велик.

– Так происходит всегда, когда б демоны с ангелами ни наткнулись на нечто, сулящее серьезные преимущества. Они бьются друг с другом за возможную выгоду, пока не уничтожат то самое, чем хотят завладеть… но сия участь, как ни печально, гораздо лучше судьбы предназначенной на убой скотине при любой из сторон…

– Вот потому нам и нужен ты, Мендельн уль-Диомед, – кивнув смертному, добавил Ратма. – Вот потому нам воистину нужно, чтобы ты принял нашу сторону… разумеется, по собственной доброй воле.

Мендельн гулко сглотнул.

* * *

Хашир показался вдали к полудню четвертого дня пути, в соответствии со сроком, который Ульдиссиан обозначил эдиремам. С такой быстротой бескрайние джунгли до них не преодолевал никто. Так утверждали Томо с Сароном и многие прочие тораджане… и Ульдиссиан не видел резонов сомневаться в их правоте.

Отсюда, издалека, Хашир выглядел вдвое меньше Тораджи, однако Ульдиссиан чувствовал: захват здешнего храма окажется во сто крат тяжелее. Тем не менее, ненужного кровопролития он надеялся избежать… если такое вообще возможно.

– Я хочу войти в город мирно, – сказал он Серентии и остальным. – Пусть здесь, как и в Торадже, увидят: мы не чиним зла тем, кто не желает зла нам. Это главное.

– В Церкви Трех знают, что мы идем сюда. И времени на обработку горожан у них было довольно. Возможно, жители города настроены против нас, – заметила дочь торговца. – И встретить нас могут вовсе не так любезно, как тораджане.

Ром и еще полдюжины человек согласно закивали, но в принятом решении Ульдиссиан остался тверд.

– Мы – не Церковь Трех и не Собор Света. Покажем Хаширу, что безоружны… но, если возникнет надобность, вооружимся.

Большей части приверженцев Ульдиссиан велел ждать в джунглях – там, где их не смогут заметить из окружающих город селений. С собой он взял всего пятьдесят человек, включая сюда Серентию с Томо, а Рома, доверяя раскаявшемуся разбойнику более всех остальных, оставил за старшего.

Ром, как и всякий раз, когда Ульдиссиан проявлял к нему такое доверие, пал на колени, схватил его за руки, коснулся Ульдиссиановых пальцев лбом.

– Мастер Ульдиссиан, – прослезившись, пообещал партанец, – я тебя не подведу. Ни за что. Кто, как не ты, спас меня от меня самого? Более дорогого подарка я в жизни не получал.

– Все полученное ты вполне заслужил, – ответил Ульдиссиан, поднимая партанца с колен. – Если к утру не вернемся… что делать, тебе известно.

Ром стиснул зубы и крепко сжал кулаки.

– Вернетесь, мастер Ульдиссиан! Непременно вернетесь…

Эх, если б и Ульдиссиан был столь же уверен в себе! Чем ближе подходили они к Хаширу, тем сильнее ему хотелось оставить Серентию с остальными в джунглях, а в город отправиться одному. Уж тогда-то, если в Хашире вправду затевается нечто дурное, никто из них не угодит в западню вместе с ним.

Однако Ульдиссиан понимал, что Серентия нипочем не согласится остаться в тылу, да и прочие эдиремы, кстати заметить, не отпустят его навстречу опасности одного, без присмотра. Соратники пеклись о нем в той же мере, что и он о них, пусть даже он, Ульдиссиан, намного сильнее их всех, вместе взятых.

Всех, вместе взятых, кроме, пожалуй, Серентии. К тому времени, как они достигли окрестностей Хашира, Кирова дочь действительно стала его правой рукой. Слово ее уважали почти так же, как и его собственное. Ее советы сделались для него бесценны… как и она сама.

Вот потому-то минувшей ночью, накануне прихода в Хашир, он, наконец, и поддался связавшим их чувствам.

Даже тень друга, Ахилия, удержать его не смогла. Слияние их длилось долго, как будто оба со всем накопленным пылом наверстывали упущенное и в то же время наслаждались обретенным. Вдобавок, Серентию Ульдиссиан знал с давних-предавних пор, и это особенно согревало душу – ведь больше ничего столь же привычного и знакомого в его жизни не осталось.

Теперь же он вел свой невеликий отряд к городским воротам, а Серентия шла с ним рядом. Согласно Ульдиссианову замыслу, половину отобранных составляли партанцы, половину же – тораджане. Хашири (так, по словам Томо, назывались местные жители) взирали на светлокожих путников едва ли не с благоговением: возможно, «асценийцев» многие видели впервые за всю свою жизнь.

Доводилось ли прежде видеть светлокожих людей стражам, что несли караул у арки ворот, сказать было затруднительно: едва заметив приближавшихся путников, те подобрались, насторожились. Жизнь у ворот бурлила ключом, в обе стороны катили запряженные волами телеги, тянулись пешие паломники в долгополых одеждах, неспешно ехали верхом пышно разряженные купцы, и это лишь малая толика самых разных людей, попавшихся Ульдиссиану на глаза! Каждого, пересекавшего границу города, стражи окидывали быстрым, однако пристальным взглядом, а один, в шлеме с плюмажем – по всей видимости, начальник караула – не сводил глаз с иноземцев, но не сказал ни слова, пока отряд не приблизился к самым воротам Хашира.

– Товары на рынок несете? – спросил он, хотя прекрасно мог видеть, что никаких товаров путники при себе не несут.

Ульдиссиан ответил за всех, отрицательно покачав головой, и тогда начальник караула еще раз оглядел каждого.

– Значит, паломники, – решил он. – Где твой родной город, асцениец?

– Я из деревушки под названием Серам. А те, кто со мной, частью из города, называемого Партой, частью же из Тораджи.

– Тораджан, асцениец, я и сам узнаю, – буркнул начальник караула. – А вот Парта с Серамом… такие селения мне неизвестны.

Поразмыслив, он, наконец, пожал плечами.

– Блюдите законы, и Хашир примет вас с радостью.

– Благодарим и чтим гостеприимный Хашир, – откликнулся Ульдиссиан, выучившийся этому ответу от Томо: у жителей нижних земель, как между собой называли местных партанцы, было в обычае по прибытии благодарить новый город.

Обнаружив, что этот обычай ему известен, стражники утратили толику первоначальной твердокаменности, а начальник караула махнул рукой, пропуская пришельцев через ворота.

Хашир оказался выстроен на тот же манер, что и Тораджа. Мало этого, Ульдиссиану рассказывали, будто последний, величайший из близлежащих городов, был основан выходцами из первого. Именно они, хаширские землепроходцы, построившие Тораджу, и нарекли ее в честь одного из легендарных героев нижних земель, а позже шутница-судьба распорядилась так, что Тораджа при всей своей отдаленности переросла породивший ее городок.

Вдоль здешних улиц тоже тянулись ряды деревьев, только в их кронах не скакали с ветки на ветку зверушки, которых так почитали в Торадже. Здесь густую листву облюбовали бесчисленные стаи разноцветных птиц, причем некоторые из сих пернатых созданий казались диковинкой даже землякам Томо.

– Говорят, у хашири заведено привозить домой любых дивных птиц, какие ни подвернутся под руку в странствиях, чтобы украшать ими небо над родным городом, – пояснил тораджанин, во все глаза глядя вокруг. – Я-то всю жизнь считал это пустой похвальбой: дескать, обидно Хаширу прозябать в тени великой Тораджи, вот и хвастают… но таких чудес не ожидал! Видишь вон ту?

Да, хаширские птицы, следовало признать, украшали город, точно огромный, живой цветастый ковер, однако их несмолкающий гомон, не говоря уж о невероятном множестве помета, роняемого вниз на лету, особого восхищения Ульдиссиану не внушал. Скорее, все это вселяло в сердце тоску по негромкому сольному пению крылатых обитателей родных лесов.

Хашири, в свою очередь, без устали дивились на чужаков, причем особенно среди них выделяли Серентию. Охваченный легкой ревностью, Ульдиссиан тут же смирил сие чувство, однако нет-нет да поглядывал, не вздумается ли кому познакомиться с нею поближе.

Одевались хашири точно так же, как и тораджане, разве что многие носили на поясе серебряные кушаки, а выходцы из высших каст – еще и серебряные кольца в носу. Попадались навстречу отряду и прочие путешественники, а среди них – несколько желтолицых купцов с восточных окраин Кеджана. Узкие глаза и непроницаемость лиц придавали им немалое сходство с кошками. Партанцев их вид особенно завораживал, да и тораджане взирали на них отнюдь не без интереса.

Покровителем города считался король джунглей, лев. Его стилизованные изображения украшали множество колонн и надвратных арок. Ваятели наделили львов диким оскалом, отчего они живо напоминали Ульдиссиану демонов, хотя этим каменным существам, наоборот, вменялось в обязанность охранять от таковых горожан.

Но вот впереди показалось нечто, разом заставившее Ульдиссиана забыть обо всех хаширских диковинах.

Над округлыми куполами домов замаячили знакомые трехстенные башни. Храм Церкви Трех…

Ульдиссиану хотелось отправиться прямо туда, но нападение на храм лишь оттолкнуло бы от него горожан, по всей видимости, до сих пор ничего дурного о них не слыхавших. Последнее означало, что получившееся в Торадже вполне может привести к успеху и здесь.

Рынок раскинулся на овальной площади, делившей напополам самую оживленную из городских улиц. По обе ее стороны вдохновенно бурлили, шипели струи фонтанов. Всю площадь заполняли шатры да повозки торговцев, а выставленные на продажу диковины даже на время отвлекли мысли Ульдиссиана от храма.

И вот, наконец, он обнаружил то, что искал. Посреди рынка возвышалось нечто вроде каменного помоста, предназначенного для публичных собраний, ну а сейчас занятого полудюжиной самозваных пророков, проповедовавших для всех, кто пожелает их слушать. Надо заметить, слушатели к ним толпами не валили: кое-кто из ораторов и вовсе скучал в одиночестве.

– Вон там, справа, – сказал Ульдиссиан спутникам. – Там наше место и будет.

Его появление заставило замолчать даже некоторых из оборванцев-ораторов, хотя Ульдиссиан был уверен: причиной тому – всего-навсего его бледная кожа. Одному он учтиво кивнул, но в ответ был вознагражден глумливой ухмылкой.

Эдиремы встали по местам, в порядке, определенном Ульдиссианом заранее. Несколькие (в том числе и Серентия) остались при нем, а остальные, для затравки, изобразили слушателей. Последнему Ульдиссиан научился в Торадже, узнав, что многие из проповедников втайне содержат целые когорты «новообращенных», дабы те, изображая «толпу», привлекали внимание любопытствующих. Никакого обмана со своей стороны он в этом не видел: в конце концов, эдиремы – вправду истинно верующие, что примкнули к нему, послушав его прежние речи.

Не успел он откашляться, как двое-трое местных подтянулись поближе – несомненно, попросту привлеченные его иноземным обликом. Ну что ж, Ульдиссиан был и на это согласен. Точно так же вышло в Торадже и с Томо, и с его двоюродным братом, и многими из остальных.

– Имя мое – Ульдиссиан, – начал он, при помощи дара прибавив голосу силы.

Множество лиц со всех сторон повернулись к нему. Говорил Ульдиссиан ровно, по-дружески, как простой человек с простыми людьми. Он знал: в его случае людей привлекает, скорее, он сам, чем его ораторское мастерство.

– Имя мое – Ульдиссиан, а прошу я всего-навсего послушать меня минуту-другую.

Еще двое-трое хашири придвинулись к нему ближе. Изображавшие публику эдиремы украдкой расступились, чтоб местные лучше видели Ульдиссиана. По мере появления новых и новых слушателей, его сторонники отступали назад. Им предстояло говорить с собравшимися лишь в том случае, если те о чем-нибудь спросят. Ульдиссиану хотелось, чтоб всякий, кто решит принять дар, принимал его лишь от него лично.

Для начала он рассказал людям о своей простой жизни, жизни равного любому из них. Еще до того, как речь зашла об открытой в себе внутренней силе (но, разумеется, без подробностей, касающихся Лилит), количество слушателей превысило численность его отряда, и на том приток новых отнюдь не иссяк. Улыбка бросившей на него взгляд Серентии заметно прибавила уверенности в себе. Похоже, Хашир обещал оказаться таким же, как Парта – обителью благосклонности, а не ненависти и страха.

Совсем не похожим на утраченный навсегда Серам.

Теперь собравшиеся на рынке люди принадлежали ему почти целиком. Вглядевшись в их лица, Ульдиссиан обнаружил, что многие уже готовы узнать о сокрытом в их душах даре. Вдобавок, наскоро прощупав толпу, он не почувствовал поблизости ни враждебности, ни коварства. Сын Диомеда ждал, что хоть один служитель Церкви Трех среди слушателей да найдется, однако не тут-то было. «Наверное, заперлись в храме, к битве готовятся», – подумал он.

Ну что ж, если так, ждать им осталось недолго.

Почти вся деятельность на рынке приостановилась. Прочие проповедники давным-давно замолчали, а по крайней мере один из них присоединился к Ульдиссиановым слушателям и внимал ему с той же увлеченностью, что и стоявшие рядом.

Приблизившись к завершению речи, Ульдиссиан сотворил над собою мерцающий огонек. Толпа дружно ахнула. Огонек он тут же развеял, но мысль свою подчеркнул нагляднее некуда. Все видели: то, о чем он рассказывает – не выдумки и не трюкачество. Да, волшебство, но волшебство, по его же словам, доступное каждому из присутствующих, если только как следует приглядеться к себе самому.

Городские стражи, поначалу патрулировавшие рынок, теперь стояли в задних рядах слушателей и наблюдали за происходящим с показным равнодушием, однако Ульдиссиан явственно видел: по крайней мере, двоих проняло. Прочие попросту несли службу и ничем ему не угрожали. Служители Церкви Трех тоже не объявлялись, сколько их ни ищи.

Под конец Ульдиссиан, как обычно, предложил всем желающим убедиться, чего они способны достичь. Слушатели, согласно его ожиданиям, притихли, заколебались, но вскоре из толпы вперед выступила первая из самых храбрых – юная девушка с наполовину прикрытым вуалью лицом. Стоило Ульдиссиану проделать все то же самое, что много раз проделывал он в Парте, а после – в Торадже, девушка, нимало не удивив его, разом все поняла и радостно ахнула. Видя этакий поворот, стоявшие в первых рядах хлынули к помосту гурьбой. Эдиремы, оставшиеся с Ульдиссианом, выдвинулись вперед, дабы навести хоть некое подобие порядка, но, невзирая на это, к Диомедову сыну потянулось великое множество рук: теперь-то каждому из желающих хотелось стать следующим.

«Все они представляют это по-разному, – думал Ульдиссиан, выбирая второго, – но как только дар пробудится, увидят одно и то же. Никто, ни один не сочтет его возможностью возвыситься над другими».

Подобными размышлениями он задавался уже не раз. Отчего так выходит? Не потому ли, что весть получена от него? А будь на его месте кто-либо вроде Малика, эдиремы стали бы силой, охотно принявшей нечестивую веру Церкви?

Нет, в это Ульдиссиан поверить не мог. Приветствуя стоявшего напротив, он не чувствовал в нем ни крупицы зла. Нет, разумеется, присущий им дар не подвержен никакой порче!

И все же Лилит, Малик и Люцион полагали иначе…

Толпа разрасталась. Внезапно Ульдиссиан обнаружил, что больше не может сосредоточиться ни на чем, кроме принимающих дар. Очевидно, вести о нем разлетелись по всему городу: народу перед ним собралось куда больше, чем было на рыночной площади в минуту его появления. С такой охотой его не принимали даже партанцы. В Парте для этого потребовалось исцелить хворого мальчика, в Торадже – куда как большее, а вот хашири… казалось, горожане только и ждали его прихода!

Старательно сохраняя видимое спокойствие, Ульдиссиан вновь наскоро прощупал толпу – от чего, занятый множеством новообращенных, на какое-то время отвлекся.

На сей раз они обнаружились тут же, смешавшиеся с толпой в числе прочих новоприбывших. Похоже, все это время они дожидались, пока внимание Диомедова сына не окажется на пределе, и вот, дождались.

Мироблюстители…

Без форменных одеяний они ничем не выделялись среди остальных горожан. Опять, опять Ульдиссиан переоценил свои силы! Подзадорил, подтолкнул Церковь Трех, и вот враг послушно взялся за дело.

Однако подвести убийц к цели еще не значило добиться успеха. Первых трех Ульдиссиан почуял в толпе немедля, вот только, прощупав их на предмет оружия, не нашел ничего. Уж не надеются ли они его задушить? Зачем посылать безоружных против того, кто одолеет их без труда?

Или… а одолеет ли? Нанеси он удар, все будет выглядеть так, будто он напал на обычных паломников…

Между тем позади первых трех появились двое других. Пятеро… и намеренья их до сих пор неясны. Все что есть сил проталкиваются к нему, хотя должны бы предполагать, что каждый уже замечен. Чего Церковь Трех надеется этим достичь?

И тут Ульдиссиану все сделалось ясно.

Отпрянув прочь от охваченных нетерпением просителей, он оглянулся, нащупал мыслью Серентию.

Серентия оказалась неподалеку, но не одна. Стоявшие рядом, маленькая девчушка и седовласый старик, держали ее за руки с двух сторон. Очевидно, Серентия собиралась подвести обоих к нему, однако, судя по недоумению на лице, почувствовала нечто неладное.

Непревзойденной остроты чутье Ульдиссиана сразу же подсказало: да, дело очень и очень скверно. Уж он-то прекрасно видел, что за чудовища скрываются под обличьем самых обыкновенных, столь безобидных, столь слабых на вид в сравнении с ними самими, девочки и старика.

Морлу!

Ульдиссиан рванулся к Серентии, сила его вскипела, готовясь обрушиться на прячущихся за чужими личинами тварей.

Однако морлу в тот же миг исчезли, как не бывало… а с ними исчезла без следа и Серентия.

Глава десятая

«Как же так… Как же так…»

Эти слова вновь и вновь отдавались эхом в Ульдиссиановой голове. Как же он мог так оплошать? Вначале – Ахилий, за Ахилием – Мендельн, а вот теперь и Серентия… Одного за другим, одного за другим потерял он всех, кто был ему дороже всего на свете! Да, страданий его это нимало не облегчало, однако теперь он, кажется, понимал, что стряслось с братом. Наверняка морлу, воспользовавшись каким-то заклятьем, попросту появились вокруг Мендельна и умыкнули его, как сейчас умыкнули куда-то Серентию.

Но как все это произошло, сейчас было неважно. Главное – хоть попытаться спасти Серентию. Эти, из храма, рассчитали неплохо: большая часть окружающих ее исчезновения не заметила. Эдиремы старались, не прибегая к внутренней силе, сохранить хоть какой-то порядок… как и наказывал им Ульдиссиан. Ничего неладного возле Серентии не почувствовали даже они.

Однако теперь, безмолвно оповещенные Ульдиссианом о происшедшем, все они замерли, не в силах поверить в такое, заозирались в поисках девушки с косами, темными, будто вороново крыло.

И вдруг, к величайшему изумлению Ульдиссиана, Серентия и ее похитители вновь появились на том же месте.

Казалось, Серентия обернулась неким таинственным духом, призванным на бренную землю. Вокруг нее снова сиял все тот же золотой ореол, волосы девушки развевались, словно подхваченные ураганным ветром, губы кривились в недоброй улыбке.

Окружавшее дочь Кира сияние прянуло к тем, кто держал ее за руки. Крохотная девчушка со стариком дико, нечеловечески зашипели. Кожа их в мгновение ока вспыхнула, осыпалась наземь пеплом, облик и рост обоих разительно изменился… и все окружающие увидели перед собою пару морлу.

– Смотрите же! – вскричала Серентия. – Вот оно, истинное лицо служителей Церкви Трех! Смотрите, какое зло скрывали они от вас все эти годы!

Рука морлу, изображавшего девочку, с быстротой молнии скользнула назад, и чудовищный воин выхватил из-за спины кривой клинок длиною с Ульдиссианов локоть.

Однако Серентия лишь смерила ужасающую тварь взглядом, и нацеленный в ее грудь клинок рассыпался в пепел, а пепел тот будто ветром сдуло назад, прямо в черные ямы глазниц ошеломленного морлу.

Отпущенный Серентией неупокоенный воин… взлетел, взмыл в воздух над головами толпы, точно лист, подхваченный жутким шквалом. Так поднимался он выше и выше, пока, наконец, не рухнул на крышу одного из домов в некотором отдалении.

Как ни странно, второй морлу за все это время даже не шелохнулся. Причиной тому, ясное дело, опять-таки, была Серентия. Скованная по рукам и ногам золотым ореолом, злосчастная тварь лишь молча смотрела, как дочь Кира извлекает из ножен ее же оружие и одним точным, плавным ударом сносит ей голову с плеч.

Едва обезглавленное тело упало ей под ноги, Серентия устремила взгляд на Ульдиссиана.

– Вот Церковь Трех себя и показала! Иного выбора нет! Мы должны дать им бой немедля!

Ее решимость слилась воедино с его собственной. Прекрасно зная, какую участь могли жрецы храма готовить Серентии, Ульдиссиан вмиг пришел в ярость, однако тут же поклялся держать себя в руках. Повторения только что случившегося ему отнюдь не хотелось.

– Люди Хашира! – во весь голос вскричал он. – Вот вам и вся правда об этом храме! Это же…

И вдруг в его голове зазвучал, заглушая все мысли, зловещий шепот. В то же время что-то со страшной силой стиснуло череп, будто бы вознамерившись раздавить его, как яичную скорлупу. Перед глазами мелькнул образ сухопарого, густобородого старца, невзирая на преклонные годы, излучавшего ту же тьму, что и покойный, недоброй памяти Малик – наверняка еще одного из верховных жрецов Церкви Трех.

Собравшись с силами, Ульдиссиан оттеснил сдавившие голову чары прочь, и тут же почувствовал, как цепенеет от ужаса верховный жрец там, в далеком-далеком храме.

Внезапно оказавшаяся рядом Серентия подсунула под его затылок сложенную горстью ладонь, помогла приподнять голову.

– Ульдиссиан, любовь моя! Что они с тобой сделали?

Ответить не удалось: как раз в этот миг все тело пронзила невыносимая боль, столь острая, что сердце едва не остановилось. Словно сквозь вату в ушах, услышал он голос зовущей его Серентии. Тревожные крики прочих соратников звучали и вовсе словно откуда-то издалека.

Но вот крики сменились отчаянным визгом. Несмотря на безвыходность собственного положения, Ульдиссиан снова почувствовал невдалеке морлу, да не одного и не двух. Попробовал он подняться, да боль не позволила. Только и удалось, что взглянуть на Серентию, но и ее лицо исказилось, всколыхнулось, подернулось рябью.

В ушах зазвучали новые крики и визг, небо вдруг сделалось красным.

«Что происходит?» – в недоумении подумал Ульдиссиан.

И тут Серентия вскрикнула от неожиданности: на миг что-то темное заслонило ее глаза. От Ульдиссиана она отпрянула, да так неожиданно, что он непременно рухнул бы на каменные плиты, не подхвати его вовремя еще одна пара рук.

– Я с тобой, – ободряюще шепнули ему в самое ухо.

Голос Мендельна Ульдиссиан не спутал бы ни с чьим другим. Но прежде, чем он успел хоть что-то ответить, мир перед глазами закружился в бешеном хороводе. И крики, и прочий шум совсем стихли – казалось, теперь они доносятся до него через подземный ход несусветной длины.

Последним, что он услышал, был голос зовущей его Серентии… а после Ульдиссиана со всех сторон окружила тьма.

Тьма… и бескрайние россыпи звезд.

* * *

Отчего дело пошло не так? Этого Арихан не понимал совершенно. Казалось бы, все на месте, каждый служитель знает роль назубок, но вот…

«Схвати девчонку, – велел ему Примас. – Изловишь ее – наденешь ярмо на шею ее дружка». Сколь это мудро, Арихан понял вмиг. Одного взгляда в волшебный всевидящий шар оказалось довольно, чтоб убедиться, как этот дурень привязан к подружке. Душу продаст, только бы ей не чинили зла… а именно его душа и нужна Церкви Трех.

Однако все донесения сходились на том, что девчонка куда слабее, чем оказалось. Совершенное ею в Хашире намного превосходило возможности самого Ульдиссиана уль-Диомеда. Арихан мог поклясться: на деле она гораздо сильнее того человека, за которым охотится Церковь. С ней не сумели справиться двое морлу, даже укрытые чарами самого Примаса!

Жрецы из хаширского храма в волшебном шаре суетились, наперебой спрашивая, как теперь быть. Они еще не понимали, что план обернулся для них совершеннейшей катастрофой. Появление морлу раскрыло перед горожанами тайную, темную сторону Церкви Трех. Судя по общему накалу страстей, толпа вот-вот бросится громить храм, и кончится все это не иначе, как кровавой бойней.

Болезненный шум в голове заставил верховного жреца вернуться к волшебному шару. Увидев, что на сей раз учинили те, кто заправляет хаширским храмом, Арихан чудом не задохнулся от злости. Какой-то глупец решил, если уж он никак не реагирует на столь неудачный поворот событий, обойтись своим умом и поскорее хоть что-нибудь да предпринять.

И вот теперь эти недоумки бросили против крестьянина и его приверженцев остальных морлу, не подумав о том, как сии новые откровения насчет истинной сущности Церкви Трех воспримут хашири.

«Вот бестолочи… Ну что ж, туда вам и дорога!»

Не слушая больше жрецов, Арихан принялся наблюдать, чем обернется их глупость. На его глазах среди горожан, словно бы прямо из воздуха, появились два десятка морлу, сопровождаемые вдвое большим числом мироблюстителей. Однако, повинуясь приказам, отданным теми, кто от роду лишен всякого здравого смысла, воины храма бросились атаковать не только Ульдиссиана уль-Диомеда с ближайшими из сподвижников, но и всех, кто оказался рядом.

Заметив внезапное исчезновение кое-какой ключевой фигуры, верховный жрец озадаченно сдвинул брови. Где же вожак этих простолюдинов? Где, собственно, Ульдиссиан?

Девчонку Арихан видел прекрасно: та пребывала в самой гуще событий, упиваясь резней, прекрасная и грозная, что твой ангел во плоти. Окружавший ее ослепительный ореол на глазах ширился, окутывая соратников, морлу с мироблюстителями падали наземь, гибли один за другим.

«Хашир потерян! Потерян!»

Однако вины Арихана в том нет – это ведь все они, остолопы, они! Сам он следовал плану, безупречному замыслу господина, до буквы!

Только бы… только бы Примас в этом с ним согласился…

Едва эта мысль пришла в голову, Арихан поспешил прогнать ее прочь.

Но поздно.

«Мой Арихан… я хочу видеть тебя пред собою…»

Верховный жрец Диалона едва сдержал дрожь. Долгие годы служил он Примасу верой и правдой. Возможно, без болезненной кары дело не обойдется, однако не станет же Примас разбрасываться столь верными слугами!

Поднявшись с каменных плит пола покоев для медитации, единолично занятых им ради дела, Арихан развеял всевидящий шар, взмахом руки погасил масляные лампы на стенах и в совершенно не свойственной ему спешке выбежал в коридор. Не время, не время сейчас заставлять господина ждать, хотя бы и самую малость. Пусть видит: аудиенции верховный жрец ничуть не страшится.

Все те же невозмутимые стражи пропустили его во внутренние покои. Храбро, не обращая никакого внимания на негромкий шум, коего прежде не замечал, проследовал Арихан через темный передний зал, однако нечто легкое, шелковистое, залепившее лицо на самом пороге заветной двери, хочешь не хочешь, заставило приостановиться.

Выплюнув хлопья, угодившие в рот, верховный жрец утер со лба и щек остальное. Невесомая ткань очень напоминала паучьи тенета, но в самом деле оказаться оными не могла ни за что. Примас всегда был весьма аккуратен, даже если речь шла о пытках. Чем ни окажись эта невесомая пелена, перед дверью она, безусловно, повешена не просто так.

Едва Арихан оттер с лица последние клочья, дверь перед ним распахнулась сама собой, и он немедля переступил порог.

– Мой Арихан, – приветствовал его голос Примаса. – Как прекрасно, что ты уже здесь…

Храня на лице безукоризненную безмятежность, верховный жрец повернулся на голос и поклонился.

– Всегда готов служить тебе, о святейший.

– О-о, да-а-а, но сколь хороша твоя служба?

Над троном замерцал зловещий зеленый свет, и Арихан наконец-то увидел Примаса. Сидящий на троне улыбался, однако улыбка его казалась несколько напряженной.

– Я сделал все, как ты велел, – не без опаски ответил он.

– И где же девчонка? Быть может, в эту минуту ее уже везут ко мне?

– Увы, мой повелитель, схватить ее не удалось, а все из-за этих глупцов из Хашира. Они недооценили ее, о великий. Моей вины в том, что замысел не удался, нет.

Взгляд Примаса сделался страшен, уголки губ опустились книзу.

– Выходит, во всем виноват я?

– Разумеется, нет! – спохватился Арихан. – Подобное просто немыслимо! Твой грандиозный план испорчен хаширскими неумехами! Ненадлежащим образом воспользовавшись морлу и храмовой стражей, они навлекли на себя наихудшие беды. Боюсь, о святейший владыка, храм в Хашире нами утрачен.

– Оный весьма и весьма разочарован, мой Арихан.

С этими словами Примас поднялся на ноги, и верховный жрец заметил на правом его запястье паука. Этот, по крайней мере, вдвое превосходил размерами того, что выполз из-за ворота Примаса в прошлый раз, и господин никак не мог бы его не заметить.

– Крайне разочарован. Принятые обязательства… данные обещания… – Содрогнувшись, господин Арихана поднял взор к потолку. – Данные мной обещания…

– Девчонка… девчонка оказалась сильнее, чем ожидалось, – подытожил жрец. – По крайней мере, столь же сильной, как и он сам. И вот этого не предвидел никто.

К немалому его облегчению, Примас слегка повеселел.

– Да-а-а… возможно, это и пригодится. Пожалуй, он поймет, что предвидеть сего было невозможно.

Кто именно этот «он», Арихан не знал, однако при виде испуга Примаса разом похолодел. Вселить страх в душу сына Мефисто могли всего лишь трое во всем мироздании… отец и прочие Великие Воплощения Зла.

Дабы унять их гнев, без козла отпущения не обойтись даже Примасу. Сообразив это, Арихан невольно задумался, как бы лучше сбежать, хотя и понимал, что шансы его в сем отношении равны нулю.

И тут из-за ворота Примаса, совсем как во время той, прежней аудиенции, выполз еще паук. Заглядевшись на него, верховный жрец не сразу заметил множество мелких, весьма суетливых ползучих гадов, кишмя кишащих у трона… и даже у его собственных ног. Что всем этим паукам здесь понадобилось, и отчего господин воспринимает их появление столь равнодушно?

– Мой Арихан…

С этим Примас протянул к Арихану руку. Хочешь не хочешь, пришлось подойти к нему ближе, и тут-то, вблизи, верховный жрец Диалона сумел разглядеть в облике Примаса нечто неладное. Глаза… Глаза настоящего Люциона он видел и помнил, что они вовсе не таковы. Стоя вплотную, Арихан увидал то, чего не замечал раньше: на деле каждое око его состояло из трех, а то и четырех глаз… и все они были алы, словно свежая кровь.

– О святейший, – начал он в поисках хоть каких-нибудь слов, что принесут спасение, – возможно, эта девчонка…

Но Примас отрицательно покачал головой.

– Нет, мой Арихан, нет. Мой замысел – мой грандиозный замысел – должен был увенчаться успехом! Он потребует объяснить, отчего замысел не удался, и одной девчонкой может не удовольствоваться…

– Кто «он», о великий? – пролепетал человек в отчаянной попытке выиграть время.

Известные ему чары тут, надо полагать, не помогут, но Арихан должен был хоть что-нибудь да предпринять. К несчастью, сосредоточиться помешало великое множество пауков, заполонивших собой все вокруг – и трон, и стены, и складки риз Примаса, и даже, как оказалось, одежды самого Арихана – либо качавшихся в воздухе на нитях, спускавшихся вниз с потолка. Некоторые могли сравниться величиною с ладонью верховного жреца, и этим дело вовсе не ограничивалось.

И тут Арихан, наконец, вспомнил, что означают все эти пауки. Вспомнил и сразу же понял, кто стоит перед ним в облике господина. Правда, воочию он этого демона ни разу не видел, зато еще юным жрецом читал о нем и не раз слышал, будто это создание обитает где-то в самых отдаленных уголках великого храма.

– Владыка наш, Диабло, славный мой Арихан, – отвечал ему фальшивый Примас. – Он и потребует не только объяснений, но и головы оплошавшего!

Стоило ему произнести это, миловидное лицо Примаса пошло трещинами, а из-под разошедшейся кожи щеткой встопорщились оборванные концы множества шелковых нитей.

Нитей паучьего шелка.

Ну, а под покровом паучьих тенет обнаружилось мохнатое чудище из тех, что Арихан в иное время охотно призвал бы себе на подмогу – демон, служивший истинному покровителю возглавляемого им ордена…

– О великий! – ахнул верховный жрец. – Позволь мне сопровождать тебя и побеседовать с предивным Диабло! Вместе мы сможем…

Завершить сей отчаянной просьбы Арихан не успел. Одеяния Примаса лопнули, обнажая огромный, отчасти сродни человеческому, торс с восемью конечностями. Когтистые пальцы четырех пар ладоней вцепились в плечи жреца, дернули на себя, перед самым носом замаячили, орошая слюной безукоризненно чистые жреческие одеяния, жуткие челюсти.

– Что ж, мой Арихан, вместе мы к нему и отправимся, но с тем, чтоб поднести владыке на блюде твою голову! Да, только голову… остальное потребуется оному, дабы укрепить силы перед встречей с великим, блистательным Диабло!

Челюсти сомкнулись на Арихановом горле, вырвав кадык и перекусив шею с такой быстротой, что верховный жрец не успел издать даже хрипа. Голова Арихана безжизненно свесилась на сторону, удерживаемая лишь раздробленными позвонками да уцелевшими жилами.

Прожевав и проглотив откушенное, Астрога перевернул тело и принялся высасывать из него драгоценный жизненный сок. Человечишко и не понял, сколь великодушно обошелся с ним демон, прикончив его так быстро… Владыка Диабло мог заставить его страдать куда дольше, терзая жалкого смертного до тех пор, пока не вызнает всей подноготной, а заодно не проведет Арихана сквозь все забавляющие повелителя ужаса муки до единой.

Однако во время страданий верховный жрец вполне мог приплести к поражению и самого Астрогу. Конечно, от подобного поворота арахнид уберегся, однако ему еще предстояло поскорее придумать, как сберечь свою шкуру.

И сейчас, за едой, одна мысль у него уже родилась. Люцион по-прежнему пропадает неведомо где. А ведь кому, как не Люциону, при его-то могуществе, следовало бы заметить, что происходит, и явиться на помощь? Да, поражение снова можно свалить на Люциона… и на эту девчонку, подружку Ульдиссиана уль-Диомеда. Говоря, что обнаружить в ней такой силы не ожидал даже сам демон, Арихан ничуть не солгал, а значит, ей-то и быть вторым доводом в его, Астроги, защиту…

Наконец-то насытившись, демон отшвырнул труп прочь, на поживу детишкам. Он уже чувствовал: Диабло ждет не дождется вестей о его успехе.

Астрога окинул взглядом обезображенный труп верховного жреца, покрытый кишащей массой паучьих тел.

– Считай, что тебе повезло, мой Арихан… считай, что тебе повезло… может статься, оный еще позавидует твоей участи… да, позавидует, и будет молить о том, чтоб судьба оказалась к нему не менее благосклонной…

С этим Астрога отворил путь меж миров и потянулся мыслью к пламени Преисподней.

– Долго же я тебя ждал, – пророкотал знакомый ужасающий голос.

* * *

Почувствовав зов, эдиремы все как один подняли взгляды. Зов исходил не от господина, но от той, кто была ему ближе всех остальных, и этого оказалось довольно. Ром махнул рукой, и все они устремились вперед, к Хаширу. За войском последовали даже матери, приглядывавшие за самыми маленькими из детишек, ибо эдиремы не оставляли в тылу никого. Лучшая защита для самых слабых – держаться среди остальных, пусть даже следуя за ними в бой…

Таким образом, в джунглях не осталось ни души, кроме него одного – кроме него, всем сердцем желавшего влиться в людскую реку, текущую к городским воротам. Но нет, этого Ахилий сделать не мог: подобный поступок привел бы к немалой беде.

«Да… как они и говорили… не станет его – вожжи подхватит она».

Верить в это лучнику отчаянно не хотелось, но ему следовало знать, что Ратма с драконом правы. Похоже, они были правы во всем, что ни возьми.

Хотя нет… нет, не во всем. На его счет они все же ошиблись. Решили, что он послушается их, не прекословя. Не потому, что требовали повиновения – попросту рассудив, будто правильность их решений ни для каких возражений места не оставляет.

Однако, пусть даже превратившийся в ходячего мертвеца, Ахилий оставался прежним Ахилием. И размышлял, как можно взяться за дело иначе, в обход планов сына Лилит и создания по имени Траг’Ул.

Ему следовало подумать о Серентии… и это было важнее всего остального.

Пристроив лук за спиной поудобней, Ахилий сорвался с места и побежал. Со смертью охотник ничуть не убавил в проворстве – наоборот, теперь он мог преодолевать расстояния много, много быстрее. Следов он за собой почти не оставлял, и почти все преграды были ему нипочем.

Со стороны Хашира донеслись вопли и лязг металла. Наделенный Ратмой всеми необходимыми для исполнения его замысла способностями, Ахилий знал, что происходит за стенами, даже лучше Ульдиссиановых эдиремов. Еще он прекрасно знал, кто ведет их на бой, и это заставило лучника ускорить и без того потрясающе быстрый бег.

Бежал он вдоль границы хаширских предместий, приостанавливаясь только затем, чтоб обойти стороной дома живших за городскими стенами, и ни на минуту не сводил глаз с трех башен храма. Как и в Торадже, Церковь Трех выстроила храм так, чтобы в него вели собственные ворота. На взгляд Ахилия, этого было довольно, чтобы внушить подозрения любому, кого касается дело: зачем бы служителям культа, проповедующего любовь и благочестие, заранее готовить себе путь к бегству?

Разумеется, если уж начистоту, до собственной гибели Ахилий тоже вряд ли обратил бы на это внимание. Жизнь ослепляет людей, да так, что воистину раскрыть им глаза под силу одной только смерти…

Наконец впереди показались ворота, которые он и искал. Одна створка их была распахнута настежь: очевидно, в возможность победы старшие из жрецов уже не верили. Что же они, вправду думают, будто после такого поражения хозяева встретят их с распростертыми объятиями? А впрочем, истинные повелители Церкви Трех, пожалуй, и встретят… чтоб тут же, на месте, заживо содрать с них кожу.

Подумав об этом, Ахилий решил избавить демонов от подобных хлопот. Выхватив из-за плеча лук, он потянулся к колчану со стрелами… и обнаружил прямо перед собой испуганную женщину-хашири с корзиной в руках.

Едва разглядев, кто он таков, женщина пронзительно завизжала. Живо представив себе ее ужас, Ахилий снова исполнился отвращения к себе самому, но, сколь ни ненавистным казалось ему собственное естество, сейчас у него имелись дела поважнее.

– Беги… домой, – пророкотал он. – Живей!

Иных уговоров ей не потребовалось. Уронив корзину со всем содержимым в траву, женщина со всех ног бросилась прочь.

Мигом забыв о столкновении, неупокоенный лучник наложил стрелу на тетиву…

И тут же угодил в объятия крепко сложенного воина в тяжелой броне. Не будь он и без того мертв, вонзившийся глубоко в грудь кинжал прикончил бы его непременно. Уверенный в точности удара, нападавший отшатнулся назад… и перед глазами Ахилия возникли смутные очертания одного из морлу.

Не сомневаясь, что сие зрелище привело бы в ужас всякого из живых, охотник осклабился от уха до уха.

– Без толку… это все, – проскрежетал Ахилий и с силой столь же нечеловеческой, что и сила морлу, отшвырнул звероподобного воина прочь.

Ударившись о ближайшее дерево, морлу переломил толстый ствол надвое.

Прекрасно зная, что это противника не остановит, Ахилий поспешно вскочил, вскинул лук, и стрела понеслась к цели еще до того, как закованный в латы убийца успел встать на ноги.

Стрела угодила точно в один из черных провалов глазниц. Морлу потянулся к ней, и Ахилий пустил стрелу во второй его глаз.

Крякнув, тварь в жутком «бараньем» шлеме отбила стрелу на подлете, однако Ахилий этого ожидал. Выстрелил он лишь затем, чтоб враг ненадолго отвлекся. Лук упал наземь, а охотник, обнажив длинный нож, прыгнул к морлу в тот самый миг, как тот с жутким чмокающим звуком наконец-то выдернул из глазницы стрелу, поразившую цель.

Остро отточенный, направляемый рукой опытного бойца, нож вмиг отсек латнику голову.

Пинком отшвырнув прочь корчащееся в судорогах, но все-таки потянувшееся к его ноге тело морлу, Ахилий подхватил голову, взвесил ее на ладони и зашвырнул далеко в чащу джунглей. Оглянувшись только затем, чтоб подобрать брошенный лук, охотник помчался дальше, мимо обезглавленного туловища, тщетно пытавшегося подняться. Нечестивая магия, сообщающая ему подобие жизни, долго не продержится – рассеется куда раньше, чем морлу успеет отыскать в зарослях голову и спастись. На бегу Ахилию сделалось интересно, не выйдет ли точно так же и с ним, если кто-либо обезглавит его самого. Возможно, если беда, так ли иначе, минует и надобность в его сомнительной помощи остальным отпадет, он сам это на себе и проверит. В конце концов, что ему еще остается? И жизнь, и любовь потеряны безвозвратно…

Охотник поморщился. Что-то слишком уж сентиментален он для мертвеца, поднятого из могилы. Главное – сделать дело, а после вновь умереть. Все остальное вполне можно предоставить Ульдиссиану, Мендельну… и, если на то еще остается надежда, Серентии.

Если Серентия еще остается в живых.

Появление морлу предупреждало о том, что визг женщины встревожил тех, кого он искал. Сунув за пояс нож, Ахилий наложил на тетиву новую стрелу.

К этому времени из арки ворот не без опаски выступили четверо. Трое из них оказались стражами, а четвертый – жрецом, по положению в секте, пожалуй, из средних. Стражи смотрели в разные стороны, очевидно, проверяя, нет ли поблизости врагов.

Жрец в ризах, указывающих на принадлежность к ордену Балы, устремил взгляд туда, где притаился Ахилий.

Охотник спустил тетиву. Укрытая тьмою, стрела должна была сразить человека в длинных одеждах на месте. Однако жрец вскинул кверху ладонь, и…

Стрела Ахилия взорвалась на лету.

Но чего-то подобного лучник ждал и к этаким неожиданностям был готов. Едва выпустив во врага первую стрелу, он отправил за нею вторую. Как Ахилий и подозревал, жрец оказался проворен… но не настолько. Под ударом второй стрелы, глубоко вошедшей в украшенную символом секты грудь, добыча рухнула навзничь.

Стражи вмиг повернулись к Ахилию. Один что-то крикнул, и из ворот выступили еще двое.

Ахилий быстро, одну за другой, пустил в них еще три стрелы. Одна отскочила, отраженная нагрудной пластиной кирасы, вторая вонзилась стражу в плечо, третья же прошила навылет горло намеченной жертвы.

Двое уцелевших поспешили отступить к товарищам под сень ворот. Похоже, никто из них не сомневался, что атакующих куда больше одного, как Ахилий и планировал. Отступив, охотник целиком, в манере, сделавшейся доступной ему лишь после смерти, слился с сумраком.

Других морлу поблизости не оказалось, и это могло означать, что остальные заняты царящим за стенами хаосом. Если так, шансы на успешное завершение возложенной на себя особой задачи, очень даже неплохи. Теперь Ахилию оставалось лишь продолжать атаку на тех, кто стремился под шумок улизнуть из Хашира.

Но в этот миг охотник почуял в джунглях кого-то еще, не менее жуткого, чем он сам.

Земля под ногами вспучилась, будто огромный, готовый лопнуть гнойник, вокруг взвились вверх длинные, толстые плети, поначалу принятые охотником за обнаженные корни ближайших деревьев. Лишь после того, как первая обвила его голень, Ахилий и понял, что это за «плети».

То были щупальца… щупальца некоей устрашающей твари громадной величины, рвущейся наружу из-под мягкой земли.

Твари, рожденной на свет вовсе не Санктуарием.

Второе из щупалец захлестнуло «лучную» руку, и Ахилий обругал себя: забыл-де, дурень, кто таковы истинные покровители Церкви Трех! Подстреленный им жрец служил Баалу, Владыке Разрушения, а лучник по простоте своей и не подумал, что тот вполне мог призвать на подмогу еще кого-либо из слуг Великого Воплощения Зла, причем вовсе не человека.

Впрочем, пришел ли сей обитатель Преисподней на зов погибшего жреца, или явился сам по себе – дело десятое. Куда важнее другое: освободиться, что, по всей видимости, было не простым делом. Щупальца чудища уже оплели обе ноги и руку, а Ахилий до сих пор ничего, кроме них, и не видел. Судить о размерах врага он мог лишь по содроганиям земли под ногами: земля тряслась вокруг так, словно тварь там, внизу, скрывалась просто-таки исполинская.

Попытка дотянуться до ножа стоила бы всякому живому человеку ужасной боли в суставах. Однако Ахилий, благодарение судьбе, от этаких суетных неудобств был избавлен, и посему без труда выхватил нож из-за пояса как раз в тот миг, когда еще одно щупальце метнулось к запястью. Извернувшись, охотник полоснул по щупальцу лезвием и с удовольствием отметил, что верный клинок безотказно рассек плоть чудовища.

Под землей басовито, гулко зарокотало. Джунгли вокруг затряслись, заходили ходуном, да так, что Ахилий, не удержи его вражьи щупальца, непременно свалился бы с ног.

– Больно, стало быть? – торжествующе проскрежетал он. – Стало быть… проняло?

В ответ еще одно щупальце, куда тоньше прежних, свистнув в воздухе, точно бич, захлестнуло, сдавило горло.

По счастью, в отличие от многих и многих, дышать Ахилию больше не требовалось. Воздух ему был не нужен даже для разговора: даром речи охотника наделяла та же самая сила, что подняла его из могилы. А посему, пускай и сковав Ахилия в движениях сильнее прежнего, «удавка» на шее вовсе не вывела лучника из строя, как вывела бы живое, дышащее существо.

Немедля воспользовавшись просчетом демонической твари к собственной выгоде, он полоснул ножом не только по щупальцу, сдавливавшему шею, но и по тому, что удерживало другую руку. Оба раза удар Ахилия оказался верен. Из ран заструилась черная слизь, вязкая, точно смола, и оба щупальца тут же разжались.

На остальные Ахилий времени даром тратить не стал. Одно из них слегка, мимоходом, надрезал поперек, но прежде чем ему удалось добиться чего-либо еще, оба щупальца поспешно втянулись под землю.

Утвердившись на ногах, охотник позволил себе улыбнуться. Пережить его – как говорится, посмеяться последним – не удалось еще ни одному зверю на свете. Такой победой мог похвалиться лишь архидемон Люцион, да и то торжество его оказалось недолгим.

Однако просто стоять на месте все же не стоило. Ахилий подхватил оброненный лук…

И вокруг снова зарокотало – следовало полагать, то был рев разъяренного поражением демона. Подземный толчок, поваливший большую часть ближайших деревьев, сбил с ног и Ахилия. На сей раз охотник выронил из рук не только лук, но и нож.

– Проклятье! – выдохнул он. – Проклятье…

Над землею взвилась целая дюжина щупалец самой разной длины и толщины. Какому страшилищу бы они ни принадлежали, это значения уже не имело: миг – и щупальца оплели и ноги, и руки, и туловище, и шею.

С этим он был не в силах поделать уже ничего. Против всех щупалец разом охотник оказался беспомощен, точно грудной младенец. Вопрос только, что станется с ним дальше… Разорвет его адская тварь на куски – и тем самым прикончит неупокоенного лучника, а может, и нет, но толку с него после этого уж точно ждать не придется – или утащит под землю, что куда как страшнее? Однажды Ахилия уже хоронили, и перспективы нового погребения пугали его не на шутку.

Щупальца напряглись, и Ахилий почувствовал, как все его тело натянулось, точно струна. Выходит, пленитель намерен его разорвать… уж не поблагодарить ли демона за этакую милость, как бы противоестественно это ни прозвучало?

Внезапно окрестные заросли озарились ярким золотистым сиянием. В джунглях вмиг сделалось светлее, чем днем. Все тело Ахилия обдало волною тепла – тепла, подобного коему он не чувствовал даже при жизни, и при том в самом деле согревающего, что изумило лучника куда сильнее.

Но если Ахилия золотистый свет всего лишь согрел, то для демона дело на том вовсе не кончилось. Казалось, на сей раз громоподобный рев разорвет барабанные перепонки. Щупальца демона дрогнули, ослабили хватку, на глазах покрываясь волдырями ожогов, устремились назад, в недра земли, джунгли еще раз содрогнулись… и все вокруг стихло.

Золотистое зарево угасло… оставив Ахилия в немалой тревоге и недоумении. Вставать он не торопился, – вдруг сияние вспыхнет вновь или вернется демон? Но время шло, а ни того ни другого не происходило, и, видя это, лучник, наконец, поднялся.

Однако, едва выпрямившись, Ахилий почувствовал нечто странное. Будь он жив – решил бы, что у него кружится голова.

Колени охотника дрогнули, подогнулись, в глазах все расплылось. Из последних сил потянулся Ахилий за луком…

И в тот же миг все вокруг окутала непроглядная тьма.

Глава одиннадцатая

Уже не впервые услышав поблизости голоса, Ульдиссиан всей душой рвался хоть как-то откликнуться, хоть как-то дать знать о себе, но тело не повиновалось.

– Глаз до сих пор не открыл, – пробился сквозь туман в голове голос, очень похожий на голос Мендельна.

Но, разумеется, принадлежать Мендельну он не мог: брат был утрачен навсегда. Да, голос младшего Ульдиссиан вроде бы слышал и прежде, однако это, надо полагать, ему тоже просто почудилось.

– Терпение, юноша. Ее удар был столь же чудовищен, сколь и незаметен…

Едва этот, второй, подал голос, сын Диомеда, даже бесчувственный, содрогнулся всем телом: слова говорившего не только гулким эхом отдались в голове, но проникли в самую душу. Должно быть, в эту минуту он застонал, так как первый, схожий голосом с Мендельном, сразу же оживился.

– Видите? Он встрепенулся! Ульдиссиан! Слышишь, Ульдиссиан? Возвращайся! Во имя отца и матери, не оставляй меня вот так, одного!

Упоминание о родителях, наконец, заставило Ульдиссиана очнуться. Он вспомнил, каково пришлось ему, когда Мендельн пропал. Если это действительно брат, старший из Диомедовых сыновей не хотел подвергнуть его подобным страданиям, и раз есть возможность избежать этого.

Да, и, к тому же, Серентия…

Этого оказалось довольно. Со стоном Ульдиссиан стряхнул с себя последние клочья бесчувствия… и тело его немедля пронзила жуткая боль. Забившись в судорогах, принялся он перекатываться с боку на бок и вполне мог бы что-нибудь себе повредить, если бы чьи-то руки не ухватили его за плечи, удерживая на месте.

– Спокойно, Ульдиссиан! – снова услышал он голос брата. – Спокойно. Это сейчас пройдет… если и не совсем, то легче станет намного…

– Но многое там, внутри, продержится куда дольше. Яд демонессы – в самой его крови…

– А ведь я мог ей помешать, да только ты не позволил! – огрызнулся Мендельн. – Столькое мог бы предотвратить…

– Не время. Ты всего-навсего расстался бы с жизнью, а Ульдиссиан еще верней оказался в ее лапах…

– Но ты же сказал, что подвоха она не ждет! Одного этого…

Стоило Ульдиссиану, собравшись с силами, разлепить веки и обнаружить перед глазами смутные силуэты среди бескрайней тьмы, в разговор вступил некто третий:

– Моя мать превосходно приспосабливается к чему угодно, Мендельн уль-Диомед. Ты сам видел, сколь быстро она превратила потенциальный крах всех своих замыслов в новый, и, может статься, еще более ужасный путь к достижению главной цели. Ныне она близка к победе, как никогда… а Санктуарий как никогда близок к катастрофе.

Боль унялась настолько, что в глазах у Ульдиссиана, наконец, прояснилось, и первое же, что он увидел, обрадовало его сверх всякой меры – ведь то был его брат. Настоящий, живой, Мендельн лучился улыбкой совсем не свойственной ему ширины, и Ульдиссиан почувствовал, что улыбается ему в ответ точно так же.

– Я уж думал, что больше тебя не увижу, – сознался старший из братьев.

– Я тоже, – откликнулся младший.

– Твоему брату все это время ничто не угрожало, – вмешался тот, третий.

Во многих отношениях речь его была весьма схожа с речью Мендельна – тот же тон, та же манера выражаться, однако кое-что в ней свидетельствовало о немалом возрасте и еще о том, что говорящий – не вполне человек… а может, и не человек вовсе.

И в самом деле, стоило этому третьему сделать шаг к Мендельну и устремить взор на Ульдиссиана, последний сразу же разглядел: нет, перед ним отнюдь не простой смертный. Слишком уж он миловиден лицом, слишком уж безупречны его черты… а самое главное – глаза. Эти глаза говорили не просто о множестве прожитых лет – от них веяло такой древностью, что Ульдиссиан немедля заподозрил самое худшее.

– Нет, он не демон, – поспешил заверить его Мендельн, заметивший, как брат изменился в лице.

– Хотя Лилит – действительно моя мать, – добавил незнакомец.

Зарычав по-звериному, Ульдиссиан потянулся к нему, но схватить не сумел: слишком уж телом ослаб. Мало этого, новый приступ невыносимой боли заставил его лечь обратно.

Тут-то он и заметил звезды, сиявшие в вышине. Положение их отличалось от привычного настолько, что Ульдиссиан на время забыл об отпрыске демонессы.

– Где… Мендельн, где это мы? – помолчав, спросил он. – Ни одного из созвездий не узнаю.

– Кое-где, и в то же время нигде, – отвечал вместо младшего из Диомедовых сыновей сын Лилит.

Подобный ответ только снова привел Ульдиссиана в ярость. Не верил он в добрые намерения создания, беззастенчиво называющего Лилит родной матерью.

– А ты-то сам кто таков? Если не демон, то кто же?

– Зовут меня Ратма, – без предисловий ответил недвижный, как статуя, незнакомец. – Но это имя дано мне не при рождении: его я получил, лишь свернув с родительского пути. Означает оно «хранитель Равновесия», ибо таков уж мой род занятий и долг.

О чем идет речь, Ульдиссиан не понял, да и понять не старался.

– Однако Лилит тебе вправду мать…

– А Инарий – отец. Да, вижу, это имя тоже внушает тебе немалый страх. Вижу, но тебя в том ничуть не виню: теперь оба мне столь же ненавистны, как и я им. Что же до сути… по природе своей я – нефалем, причем один из самых первых…

Казалось бы, сему откровению следовало поразить Ульдиссиана еще сильнее, но нет. Памятуя о том, чья кровь течет в жилах Ратмы, он сразу же с ужасом понял: иным ответ оказаться не мог.

– Так ты… ты таков же, как мы…

Но Ратма покачал головой.

– Нет, я не похож ни на тебя, ни на любого из тех, кто идет за тобой. Не могу объяснить сего, но то, что ты зовешь «даром», претерпело немалые метаморфозы. Часть доступного мне недоступна тебе, а я лишен кое-чего из твоих талантов. Пожалуй, удивляться тут нечему: ведь я – из самого первого поколения рожденных на Санктуарии…

«Да он же немногим младше нашего мира», – в благоговейном трепете подумал Ульдиссиан.

Сын Лилит согласно кивнул, словно прочел мысли смертного, а после добавил:

– С тех пор нас уцелело совсем немного. Оставшись единственным из сотворивших мир беглецов, отец мой сурово карал тех, кто прибегает к внутренней силе. Он неуклонно стремился к тому, чтоб его безупречный мир, его Санктуарий, навеки остался таким, как ему хочется, но… – Ратма сокрушенно покачал головой. – Но уж кому-кому, а отцу, сущему вечно, следовало бы знать: ничто в мироздании неизменным не остается.

– И на сем мы до времени разговор завершим, – подытожил невидимый собеседник, чей голос доносился одновременно снаружи и изнутри.

С трудом приподнявшись, Ульдиссиан огляделся в поисках говорящего… и взгляд его неведомо отчего сам собой скользнул вверх. Тут-то ему в первый раз и пришло на ум, что неземные огни образуют во тьме силуэт – не отличающийся завершенностью, однако вполне различимый образ огромного, наполовину сокрытого от взора зверя… из пресмыкающихся, да только отнюдь не простого. Зверь тот был гибок, длинен, точно змея громадных размеров, но голова его напоминала об ином существе, прямиком из древних легенд…

Дракон… да, больше всего этот зверь походил на сказочного змея, дракона…

Звезды над головой дрогнули, всколыхнулись, и Ульдиссиану почудилось, что теперь взгляд исполинского существа устремлен на него.

– Как всем нам ни жаль, для новых нелегких трудов ты еще слишком слаб…

Ульдиссиан сглотнул, не веря себе самому – ни глазам, ни разуму, ни сердцу.

– Кто… кто ты?

– Это Траг’Ул, брат, – негромко ответил Мендельн. – Рожденный в один час с самим мирозданием и обретший нынешний облик, когда мятежные ангелы с демонами создали Санктуарий. Берегущий наш мир от бед куда верней всякого, кто б ни назвался его охранителем.

– Описание предельно простое, однако ж исключительно точное…

Странно, но все же внимание Ульдиссиана более всего привлекло не знакомство с сим неземным существом. Послушав дракона и брата и вспомнив, как разговаривал Ратма… старший из сыновей Диомеда вдруг понял: да ведь они говорят, словно бы три продолжения, три воплощения одного и того же разума! Стоило обвести всех троих взглядом, ощущение схожести только усилилось.

– Мендельн, – негромко пробормотал он, – Мендельн, убраться бы нам отсюда, да поскорей. Обоим.

– Нельзя, Ульдиссиан, нельзя… не время. Слишком уж многое еще не узнано, а тебе нужен отдых для восстановления сил.

– Он прав, – поддержал младшего из Диомедовых сыновей возвышавшийся рядом Ратма. – Уходить отсюда в данный момент весьма и весьма неразумно.

Ульдиссиан сглотнул. Казалось, Ратма куда больше похож на брата Мендельна, чем он сам. Темные одеяния, бледные лица, немигающие взгляды… от подобного сходства просто кровь стыла в жилах.

– Мендельн! – зарычал он, превозмогая боль и кое-как поднимаясь на ноги. – Мендельн, взгляни на себя! Взгляни на него! Послушай его, послушай это… это создание, а после прислушайся к себе самому! Неспроста это все! Они что-то с тобой сотворили!

Ток внутренней силы взбурлил, исполнив бодрости и душу и тело. Ошиблись, ошиблись его похитители: несмотря на все их ухищрения, для дела он годен, да еще как!

– Не надо, Ульдиссиан! – протянув к брату руки, откликнулся Мендельн. – Не надо, нельзя…

Но было поздно. Уверенный в том, что их с Мендельном держат здесь ради какой-то недоброй цели, а брата вдобавок превратили в покорного, во всем послушного воле дракона и Ратмы слугу, Ульдиссиан дал волю силе, рвущейся изнутри.

– Ты же сказал, что для этого он слишком ослаблен ею! – крикнул Ратма, очевидно, обращаясь к Траг’Улу.

– Он не таков, как те, прежние! И каждый из них окажется не таков! От нефалемов в них не больше, чем в тебе от человека! Они гораздо, гораздо…

Однако продолжить сказочный змей не успел: в этот миг пустынное царство дракона затряслось, будто какой-то гигант вознамерился перевернуть его вверх тормашками. Ульдиссиан понимал, что причина этому – он, но не моргнул даже глазом. Он должен был освободиться и вызволить Мендельна из этой бескрайней темницы…

Словно в ответ на мысль об окружавшей его темноте, силы стихий, рвущиеся из Ульдиссиана наружу, ослепительно вспыхнули в воздухе. Над головой, в вышине, громко взревел Траг’Ул. Ратма выкрикнул что-то на неведомом языке, и сияние ненадолго померкло, однако Ульдиссиан, испугавшись, что если поддастся, то все пропало, сосредоточил всю волю на возрождении света.

Тьма вокруг вмиг пошла трещинами, раздалась, словно рвущийся холст. Вначале ее сменила безупречная белизна… а мгновением позже на фоне той белизны проступили, обрели очертания величавые горы с предгорьями.

Мендельн все звал и звал его, но теперь братьев словно бы разделяли многие мили. В страхе потерять брата вновь Ульдиссиан потянул высвобожденные силы назад, однако его мощь воспротивилась, обернулась против него. Горный край задрожал, заходил ходуном, будто вот-вот разорвется в клочья, подобно тьме.

Однако в итоге Ульдиссиан сумел обуздать свою силу и, изнуренный, упал на колени. Сердце в груди билось, как птица в клетке, дыхание, участившись, утратило глубину.

Мало-помалу сын Диомеда почувствовал, что воздух вокруг куда прохладней и суше, а земля много жестче, чем в джунглях. Привыкший к царившей в землях близ Кеджана влажной жаре, Ульдиссиан разом озяб до дрожи и не сразу сумел совладать со своими талантами и приспособиться к климату новых земель.

Да, сколь же все это было ново! Поначалу ему показалось, будто он снова невдалеке от родной деревни, однако гор такой огромной величины нигде поблизости от Серама не имелось. Сказать по правде, окрестные земли не походили ни на одни из тех, где ему довелось побывать.

Небо было затянуто пеленой облаков, но это ничуть не мешало, глядя вдаль, дивиться красотам горной земли. Нет, определенно, он не вблизи от Серама, Кеджана и прочих мест, о которых когда-либо слышал. Возможно, Мендельн сумел бы…

Мендельн! Как мог он забыть о брате?

В панике Ульдиссиан завертелся волчком, заозирался в поисках хоть какого-нибудь следа… но нет, в этой чужой земле он оказался один.

– Мендельн! – взревел старший из сыновей Диомеда во всю силу легких. – Мендельн!

Однако отклика не последовало, и тогда он решил сменить тактику.

– Ратма! Где ты там, провалиться тебе на месте? Вам с этой тварью нужен я – так вот я, здесь! Отпустишь брата – я твой! Что скажешь?

Крик его загремел, заскакал среди скал гулким эхом. Оглядевшись еще раз, Ульдиссиан остановил взор на одной из горных вершин – куда выше и шире всех прочих, будто царица среди цариц. Чем дольше смотрел он на эту гору, тем сильнее его влекло к ней.

Красочно, замысловато выругавшись в адрес Ратмы с Траг’Улом, Ульдиссиан повернулся к горе спиной. Если гора таким манером взывает к нему, ничего хорошего от нее не жди. Медленным шагом двинулся он по покатому склону прочь от странной горы, радуясь, что не сменил привычной одежды на тораджанское платье. Тонкие, воздушные, одеяния тораджан совсем не годились для здешних краев. Да, согреться он мог без труда, однако в рубашке, в штанах и сапогах на сердце становилось как-то спокойнее.

Взойдя на вершину холма, у подножия коего очутился, вырвавшись из царства тьмы, Ульдиссиан принялся и взглядом, и мыслью искать поблизости хоть какое-нибудь человеческое жилье. Однако если люди в этих краях и жили, то прятались от чужаков – надежнее некуда. Видел и чуял он только деревья, холмы да все ту же гору.

Ульдиссиан оцепенел.

Да, гору. Причем не какую-нибудь, а тот самый пик, от которого он хотел уйти.

– Новые шутки! – прорычал он, подняв взгляд к хмурому небу в поисках сказочного дракона. – Я же сказал: хватит! Нужен я тебе, так иди же сюда!

Но сколько бы его голос ни отдавался эхом среди каменных склонов, ответа вновь не последовало. Ничего не дождавшись, Ульдиссиан решил привлечь их внимание наверняка.

Призвав на подмогу всю волю, он что было сил хлопнул в ладоши.

Хлопок прозвучал, точно гром с неба, так громко, что дрогнули и деревья, и камни – раз, другой, третий… Казалось, над землей пронесся невидимый ураган необычайной силы.

Не сомневаясь в успехе, Ульдиссиан подождал… но после дюжины-другой вдохов никто так и не объявился.

– Будь же ты проклят, Ратма! – взревел Ульдиссиан.

Однако ярость его быстро иссякла, и отголоски крика утихли всего лишь после трех-четырех повторений.

Сломленный, Ульдиссиан опустился на землю перед каменным выступом и спрятал лицо в ладонях. В который уж раз он был твердо уверен, будто сумеет одолеть ополчившихся на него, и жестоко ошибся!

И вдруг земля ни с того ни с сего содрогнулась вновь. Быть может, его старания породили обвал, а то и землетрясение? Не зная толком, на что решиться, Ульдиссиан вскочил на ноги и обнаружил, что содрогания земли сосредоточены только поблизости от него.

Точнее сказать, берут начало под каменным выступом, что у него перед носом.

Попятившись прочь, он почувствовал, что и сзади земля поднимается кверху. Тем временем каменный выступ впереди вспучился, сделавшись вдвое выше Ульдиссиана и почти вдвое шире. Вершина его округлилась, принимая некое подобие головы.

В следующий же миг «голова» украсилась парой открывшихся глаз – темно-карих, почти человеческих. Покосившись направо-налево, неведомое создание опустило взгляд и уставилось на Ульдиссиана, замершего в изумлении.

Поросшая редкой травой, земля на вершине холма раздалась, и каменный выступ шагнул к нему, роняя по пути огромные глыбы камня пополам с клочьями дерна. Еще шаг… и снова на землю посыпались камень да дерн.

Обзаведшееся парой толстых, могучих ног, неведомое создание отряхнулось, точно пес, вылезший из воды. Камни и куски дерна брызнули во все стороны – в том числе и в сторону Ульдиссиана, оправившегося от изумления как раз вовремя, чтоб отразить самые увесистые.

От туловища отделилась рука, а за нею – вторая. Каменный великан бросил взгляд на тупой, скругленный конец первой, и камень руки треснул, образуя хваткие пальцы, а мгновением позже – ладонь. Затем те же превращения претерпела вторая рука.

Ульдиссиан вжался спиной в земляную стену, возникшую позади, но более ничего предпринимать не спешил. Если демон намерен напасть, то он слишком уж туго соображает… да и вообще, скорее, пробуждается от долгого сна, чем проявляет враждебность.

Великан размял пальцы, а затем осмотрел собственное тело, да так, словно видел его в первый раз. Глядя на него, Ульдиссиан мог бы поклясться: глаза демона исполнены невыразимой тоски.

И тут существо из земли и камня заговорило. В нижней части его головы разверзлась трещина, а из той трещины зазвучал голос.

– Кхххто-о-о… ттты-ы-ы? – медленно проговорил великан.

Казалось, на каждом слоге он прочищает горло, безмолвствовавшее многие сотни лет.

– Кхххто-о-о… ты? – яснее, увереннее повторил великан. – Кто ты, назвавший имя… имя, которого я… не слышал с давних-давних времен?

Едва голос каменного создания обрел силу, Ульдиссиан вспомнил, что уловил в его взгляде. Скрежещущий, точно щебень, этот голос тоже звучал почти по-человечески.

– Кто ты? – в третий раз повторил великан. – Кто ты, назвавший имя… имя Ратмы?

– Зовут меня Ульдиссианом уль-Диомедом, и если ты служишь Ратме, то берегись: любви к твоему господину я не питаю!

Великан окинул Ульдиссиана пристальным взглядом. Сын Диомеда изготовился к бою, но что-то его удержало, помешало ударить первым.

Внезапно причудливое создание зарокотало, заскрежетало, и мало-помалу эти звуки преобразились в нечто знакомое… в смех.

– Как же я рад… на время проснуться… хотя бы только затем, чтоб услышать вот это…

Великан покачал головой, снова обдав все вокруг комьями земли пополам с каменным крошевом.

– Ратма! Нет, этот… он шуток вовсе не понимает! Он бы, пожалуй, обиделся… а что до меня… Нет, малыш, как тебя… Ульдиссиан уль-Диомед! Ха! Какое… какое длинное имя для моей… пересохшей глотки! Этому, вечно хмурому я… не слуга… я был… и остаюсь… Бул-Катосом…

Имя свое он произнес так, будто Ульдиссиан должен немедля узнать его и изумиться. Однако, не видя в бывшем крестьянине ни малейшего удивления, Бул-Катос утратил немалую долю веселья.

– Мое имя… мое имя не говорит тебе ни о чем… неужто с тех пор прошло столько… столько…

Запнувшись, он снова внимательно оглядел собственный торс из земли и камня.

– Да-а-а… как мало здесь от меня и… и как много от сего мира! О чем я грезил… какую себе предназначил судьбу… так оно все и вышло… даже забвение… смертными…

Земляная стена за спиной Ульдиссиана рассыпалась. Ульдиссиан замер, ожидая какого-нибудь подвоха, но великан попросту опустился на бугорок, поднявшийся прямо под ним, чтоб послужить ему сиденьем. Усевшись, Бул-Катос поник головой, уткнулся взглядом в отделявшую его от Ульдиссиана землю.

– Годы… должно быть, целая тысяча… а то и того больше, – проговорил он и поднял взгляд на незваного гостя. – А скажи-ка, малыш Ульдиссиан уль-Диомед, ведомы ли тебе… ведомы ли тебе имена «Василий» и «Эсу»?

– Эти имена мне знакомы не лучше, чем имя Бул-Катоса, – признался Ульдиссиан. – Но лучше б я познакомился с кем угодно, чем с этим монстром Ратмой!

Поначалу ему показалось, будто последних его слов Бул-Катос не расслышал. Вновь устремив взгляд в землю, великан негромко забормотал:

– Выходит, Василий тебе неизвестен… эх, где же ты, брат мой… где? – вздохнул он, но тут же язвительно хмыкнул. – Но и Эсу тоже! Как бы она… разозлилась… если, конечно, пыл ее… еще не угас…

Развеселившийся, великан тут же помрачнел вновь, но его болтовня Ульдиссиана не интересовала ни капли. Главное, этот Бул-Катос, кем он ни окажись, знаком с Ратмой. Возможно, это каким-нибудь образом поможет Ульдиссиану в спасении Мендельна?

И тут сыну Диомеда вспомнилось одно из его замечаний.

– Бул-Катос, ты помянул о потерянном брате. Вот и мой брат исчез. Зовут его Мендельн, и он стал жертвой Ратмы! Если б ты мог хоть чем-нибудь мне помочь…

Бул-Катос поднял на него взгляд.

– Стал жертвой Ратмы… не может быть. Он не таков… как Эсу… совсем не таков… жива она, или нет…

«Нет, все напрасно», – решил, наконец, Ульдиссиан. Очевидно, Бул-Катос давным-давно отрекся от всего прочего мира… и, может, даже от себя самого. Ну что ж, если странное существо ничем ему не грозит, пора двигаться дальше.

И вновь взгляд его сам собой скользнул в сторону высочайшей из гор. На сей раз Ульдиссиан призадумался: что, если туда и направиться?

Однако устрашающий великан, словно прочитав его мысли, вмиг оживился и вскочил на ноги.

– Твой путь, юнец… ведет куда угодно… но не туда…

Это только прибавило Ульдиссиану решимости добраться до пика.

– Отчего ж не туда?

– Оттого, что… этот путь… для тебя закрыт.

Эти слова разъярили Ульдиссиана сильнее прежнего.

– Ну что ж, прекрасный повод сходить туда, – отвечал он, упрямо выпятив подбородок.

Бул-Катос прибавил в величине. Лицо из земли пополам с камнем осенила зловещая тень, и даже почти человеческий взгляд великана сделался угрожающим.

– Нет. Этому не бывать.

Великан двинулся к Ульдиссиану. Куски дерна и камни сыпались с него на каждом шагу. Теперь Бул-Катос, хоть и по-прежнему словно бы слепленный из самой земли, приобрел смутное сходство с бородатым воином: землисто-бурая кожа, волосы зелены, точно трава… и никакой неуверенности в движениях.

Как и насчет его намерений в отношении Ульдиссиана.

На ходу Бул-Катос вскинул вверх руку, и в его кулаке появилась огромная каменная палица. Первый удар он направил прямиком в живот смертного.

Однако незримая преграда, немедля сотворенная Ульдиссианом, отразила оружие. Диомедов сын вмиг взмок от пота: удар великана едва не достиг цели.

– А ты сильнее, чем кажешься с виду, – пророкотал Бул-Катос. – Я, юный, счел бы тебя нефалемом, да только мы с Ратмой, из них, похоже, последние…

– Если и последние, то разве что для своей эпохи, – парировал сын Диомеда. – Но те времена, как ты сам и заметил, давным-давно миновали.

– Сколько бы столетий с тех пор ни прошло, о долге я не забыл! И посему путь к горе Арреат остается закрытым и для тебя, и для всякого другого, кто ни вознамерится осквернить ее недра!

С этими словами Бул-Катос ударил палицей оземь, и земля содрогнулась так, что Ульдиссиан не устоял на ногах. Между тем каменно-земляной великан обретал все большее и большее сходство с воином древних времен. В сандалиях, в килте на бедрах, с золотым обручем поперек лба, Бул-Катос разительно напоминал некое варварское божество… варварское божество, всеми порами излучавшее мощь, с какой Ульдиссиан еще не сталкивался никогда, даже в бою с Люционом.

– Мы дали клятву навеки закрыть путь к великой горе для тех, кто подобен Эсу, – гневно продолжал Бул-Катос, – для тех, кто стремится воспользоваться тем, что хранится внутри нее, дабы и еще больше разорить наш обессилевший мир! Может быть, остальные и сроднились с землей еще крепче меня, но в память о них, верный данному слову, я не оставлю того, что почитаю священным долгом!

Палица снова грянула оземь, и Ульдиссиан, не успев подняться, вновь рухнул на спину. Падение он превратил в кувырок – весьма разумный маневр: в следующий же миг палица раздробила камень в том самом месте, где он коснулся земли.

– Что ж, юный глупец, я не Эсу, и стихии мне неподвластны, однако силой Бул-Катос располагает немалой!

– А болтает о ней еще того больше! – в свою очередь огрызнулся Ульдиссиан.

Невзирая на неудобство положения, сосредоточиться на противнике ему удалось. Да, по такой цели, как великан, и захочешь – не промахнешься…

Грохот, разнесшийся над холмом, мог бы сравниться с ударом грома. Полоска земли меж бойцами взорвалась, словно сам воздух вспыхнул огнем. Противников разом отбросило далеко-далеко друг от друга.

Ульдиссиана швырнуло о дерево. От удара о ствол все тело заныло так, точно в нем не осталось ни одной целой косточки. Несмотря на боль, сын Диомеда немедля оттолкнулся от дерева, пригнулся к земле, подхватил из-под ног пригоршню пыли, подбросил ее повыше и сосредоточился.

Разлетевшаяся в стороны, сухая земля обернулась буйным, слепящим глаза пыльным смерчем, налетевшим на великана, едва тот снова обрел равновесие. Однако Бул-Катос, даже не покачнувшись, набрал полную грудь воздуха… и громко чихнул. Смерч тут же распался, утих, а пыль, слипшаяся в тугой шар, упала прямо в подставленную воином бурую, точно глина, ладонь.

Оглушительно захохотав, Бул-Катос поднял над головой сжатый кулак, и пыль, заструившаяся из его кулака в обе стороны, в мгновение ока обернулась копьем с мерцающим, словно алмаз, наконечником. Это копье гигант и швырнул, целя в Ульдиссиана.

Бывший крестьянин вновь заслонился незримым щитом, но на сей раз сотворенный им щит оказался недостаточно прочен. Копье замедлило лет, однако не остановилось. Ульдиссиан поднажал, но все же копье угодило ему в левое плечо. Наконечник вонзился в плоть, заставив Диомедова сына невольно вскрикнуть…

…а древко перехватил, стиснул в обеих руках Бул-Катос, вмиг очутившийся рядом. Очевидно, заметив, что рана стараниями Ульдиссиана вышла совсем неглубокой, великан вознамерился вогнать копье глубже.

– Я предостерегал! Если бы ты, юный, отказался от неразумной затеи!.. Я связан клятвой и должен остановить тебя!

Ульдиссиан тоже вцепился в древко копья близ наконечника. Вдоль древка к держащему копье врагу с треском скользнула молния. Окутанный коконом неодолимых сил, Бул-Катос испустил оглушительный рев.

Скрипнув зубами, Ульдиссиан оттолкнул копье прочь и, отшатнувшись назад, коснулся кровоточащей раны. Рана немедленно затянулась.

Бойцы замерли, глядя друг другу в глаза. Дышали они – и Ульдиссиан, и Бул-Катос, хрипло, с натугой.

– Добрая битва! – едва ли не дружелюбно воскликнул гигант. – Такой бой вдыхает в меня новую жизнь, напоминает о великих делах, в прежние времена выпадавших на мою долю день ото дня…

– Может, ты и находишь все это забавным, а вот мне не до смеха! – зарычал в ответ Ульдиссиан. – Мой друг погиб, брат неизвестно где, возлюбленная и те, кто доверился мне, возможно, уже мертвы, а я трачу впустую время на все это! – Внезапно он выпрямился, расправил плечи. – Что ж, Бул-Катос, продолжай свои игры, если угодно, а с меня хватит! Ладно, так уж и быть! Оставь все нечистые тайны этой горы при себе!

– Я не могу положиться на то, что ты не воротишься, юный, и, пусть сам же, по недомыслию, рассказал тебе о горе Арреат и кой о чем хранящемся в ее недрах, оставить в живых тебя не могу!

Великан свел вместе сжатые кулаки, но прежде чем успел предпринять задуманное, между бойцами возник некто высокого роста, в длинном плаще.

– Нет, старый буйвол, ты его не убьешь. Мало этого: я сам отведу его в подземелья горы Арреат.

– Ратма?! – вырвалось у Бул-Катоса, прежде чем Ульдиссиан успел раскрыть рот. Однако в следующий же миг, осознав смысл услышанного, великан угрожающе сдвинул грубо очерченные, точно из камня высеченные брови. – В недра горы? Может, я в одиночестве повредился умом и все это мне только чудится? Ведь ты ни за что на такое бы не согласился!

– Я не более призрачен, чем ты, Бул-Катос, – заверил его Ратма и в подтверждение своих слов ткнул великана в грудь пальцем, испачкав перчатку в земле да зеленых соках травы. – А может, и куда менее, – добавил он, сокрушенно покачав головой. – Я-то думал, ты переживешь даже меня…

– Быть может, и переживу, если вздумаешь настаивать на своем! Что за нужда вот этого… туда, в подземелья вести?

– Есть в том нужда. Мать воротилась.

Иных доводов Ратме не потребовалось. Бул-Катос, изменившись в лице, сплюнул на истоптанную землю, но не слюной – комком грязи. Тут Ульдиссиан сообразил, что Ратма насчет великана прав: да, теперь Бул-Катос стал куда больше походить на человека, однако первые впечатления Диомедова сына оказались верны. От прежнего Бул-Катоса остался разве что дух; живую же, настоящую плоть давным-давно заменили земля и камень, служившие ему основой.

Все это верней любых слов говорило о том, сколь он древен, сколь долгие годы стоит здесь, в карауле у таинственной горной вершины.

– Лилит… – В устах Бул-Катоса ее имя прозвучало, точно слова человека, узнавшего, что вместе с другими выпил смертельный яд. – Убийство моих родителей до сих пор на ее совести! А ведь они, Ратма, ни за что не позволили бы Инарию истребить нас, как она предупреждала! Я в этом твердо уверен…

– А вот я – нет… но это все тут ни при чем. Мать моя спасала нас только затем, чтоб сделать собственными слугами, а эта участь, поверь, хуже смерти. Что до отца… во имя собственной святости он способен на вещи столь же ужасные…

Это утихомирило воинственного великана окончательно.

– Твоя правда, уж мне ли не знать…

– А если так, выходит, ты понимаешь, отчего Ульдиссиану нужно раскрыть секреты горы Арреат.

– Да, дело ясное, – кивнул Бул-Катос. – И никто другой вас не остановит… если, конечно, они еще на посту. Я дам знать всем, кто услышит меня, чтоб тебе с ним войти не препятствовали…

Взмахнув полами плаща, Ратма повернулся к Ульдиссиану.

– Что ж, сын Диомеда, тебе хотелось взглянуть, что там, в недрах горы. Идем же, я покажу.

Однако Ульдиссиана куда больше заботило нечто иное.

– Где мой брат? Где Мендельн?

– С Траг’Улом. Сейчас иначе нельзя. События мчатся вперед много быстрее, чем я мог себе вообразить, и ему тоже надлежит приготовиться к тому, чтоб помочь нам в борьбе.

Голос Ратмы звучал ровно, бесстрастно, однако Ульдиссиан чувствовал: каждый нерв, каждая жилка его натянута, точно струна.

– С кем?

– С кем же еще, как не с нею, – со вздохом ответил один из первых нефалемов на свете. – С моей матерью, с Лилит. Я недооценил ее. Она вновь нашла выход…

– Какой? Что она еще натворила?

Взгляд Ратмы скользнул в сторону горы Арреат.

– Да уж известно, что: взяла в свои руки командование твоими эдиремами.

Прежде чем Ульдиссиан успел хоть что-то ответить… Бул-Катос и все остальное исчезли из виду, и они с Ратмой оказались совсем в другом месте.

Глава двенадцатая

Судьба брата тревожила Мендельна не на шутку. Он даже не представлял себе, куда исчез Ульдиссиан, а легендарный змей по имени Траг’Ул избавить его от тревог отнюдь не спешил.

– Он там, где ему надлежит быть, как и ты – там, где надлежит быть тебе, – всякий раз отвечал дракон на его расспросы.

Где сейчас сам Мендельн… этот вопрос волновал его почти так же, как и загадка местонахождения брата. Бескрайняя тьма владений Траг’Ула сменилась разоренными землями, полем некоей давней-давней кровавой битвы.

И земля, и небо здесь были беспросветно серы, ни единое дуновение ветра не касалось щеки. Толстый слой пыли покрывал нечто вроде древних построек. Разбросанные там и сям, вдали одна от другой, все они, тем не менее, казались во многом схожими. Одни почти не пострадали, от других уцелели лишь остовы, ну а меж ними… Судя по всему, когда-то эти края изобиловали высокими деревьями и прочей растительной жизнью, но все, что сохранилось с тех изобильных времен, давным-давно превратилось в камень. Все растения, большие и малые, погибли вместе с обращенным в развалины поселением.

И вместе с его обитателями. Мертвых Мендельн почуял немедля и понял: умерли все они очень, очень давно. В те дни на свете еще не было даже легендарного города Кеджана… однако мертвые все никак не могли обрести покой.

Мендельн ждал от Траг’Ула каких-либо объяснений, но небожитель хранил гробовое молчание. Наконец, так ни слова от него и не дождавшись, младший из сыновей Диомеда подошел к ближайшим развалинам и принялся очищать от пыли выступающий из стены угловой камень.

Как и следовало ожидать, высеченные на камне слова древнего языка, накрепко вбитого в его голову Ратмой, оказались едва различимы. Вот только понять Мендельн их не сумел даже после того, как прочел вслух. Да, «буквы»-то он разбирал, только во что-либо осмысленное они никак не складывались.

– И что? Что же все это такое? – выпрямившись, проворчал он.

– Эхо былой войны, развязанной демонессой, – немедля ответил дракон.

Мендельна охватила дрожь, но вовсе не только из-за сказанного драконом. После того, как Ульдиссиан указал на сей факт, он и сам заметил, как его голос схож с голосом исполинского змея… не говоря уж о голосе Ратмы. Сколь же давно, сколь глубоко проникли они в его разум?

Этот вопрос едва не подвиг его к бунту, к отказу идти на поводу у этих двоих, однако угроза со стороны Лилит и тревога об Ульдиссиане пересилили колебания. Правду сказать, ничего дурного от изъявивших желание стать ему наставниками он до сих пор не видал. Мало этого: если он верно помнил себя самого, все, что они делали, целиком совпадало с желаниями, не дававшими ему покоя уже добрых несколько лет.

И если их наука поможет спасти брата и родной мир… Мендельну надлежит сделать все, что от него ни потребуется.

С этими мыслями он подступил к соседним развалинам, причем весь путь продолжался не дольше мгновения ока. Да, Мендельн понимал, что тут что-то нечисто, что на деле-то расстояние куда как больше, но избавлению от необходимости подолгу – возможно, часами – бродить по мертвой земле был только рад.

Второе здание оказалось гораздо целей предыдущего. Стоило наскоро смахнуть со стены пыль, под ней обнаружились новые непонятные письмена. Однако на этот раз Ульдиссианов брат опускать рук не спешил. Поразмыслив, он принялся со всем тщанием повторять каждую руну разным тоном, на разные лады. «Возможно, ошибка в произношении? – думал он. – А может…»

И вдруг слово перед глазами обрело некий смысл. Имя… или, как минимум, имя существительное… «Пирагос».

Весьма обрадованный успехом, Мендельн, не мешкая, произнес слово во весь голос.

– Пирагос!

В тот же миг земля вокруг развалин древнего здания содрогнулась, и Мендельн, тут же пожалев о собственной опрометчивости, отпрянул назад.

Из-под земли поднялось невиданное бесплотное создание с крыльями, лишенными перепонок, некогда сообщавших хозяину способность к полету. Голова его формами напоминала бычью, вплоть до пары устрашающего вида, скрещенных посредине рогов. Вскочив, жуткая тварь отряхнулась от иссохшей земли пополам с клочьями чего-то вроде еще сильнее иссохшей кожи. Все это живо напомнило Мендельну о демоне, напавшем на них с Ульдиссианом в джунглях.

Однако на сей раз ситуация складывалась чуть по-иному. Прежде всего, восставший из могилы костяк оказался куда ниже ростом, чем тот, из джунглей, да и сложением значительно уступал, несмотря на немалую ширину крыльев. Глядя на это создание, Мендельн мог бы поклясться: при жизни то была… женщина.

Утратив изрядную долю уверенности в себе, он все же рискнул повторить высеченное в камне имя.

– Пирагос?

В ответ земля задрожала справа, а после и все вокруг будто забилось в судорогах. Проклиная собственную глупость (ведь повторять оплошность, совершенную по незнанию, дважды – это уж чистой воды сумасбродство), Мендельн вновь поспешил отскочить назад.

Из разоренной земли поднялся легион ужасающих мертвецов, подобных людям разве что отчасти, истлевших почти до голых костей… или же то того, что бы ни заменяло им кости. Правду сказать, на вид многие из них казались не более чем пустыми одеждами, а то и попросту тенями. Самых разных размеров, самых разных обличий, и мужчины, и женщины, и… и вовсе неведомо кто…

И во всех чувствовалось нечто неладное. Сталкиваться с призраками Мендельну доводилось не раз, но эти были вовсе не таковы. Поразмыслив, он протянул руку к первому – крылатому, рогатому существу, судя по тонкокостному сложению и еще кое-каким признакам, некогда принадлежавшему к женскому полу. Рука, что не слишком его удивило, нащупала лишь пустоту, но следов былой жизни Мендельн не чувствовал.

– Все они – память об ангелах и демонах, – зазвучал в голове голос Траг’Ула. – Гибель каждого была столь ужасна, что их тени запечатлены в этом месте навеки…

Так, значит, это не настоящие духи… Уже не раз задававшийся вопросом, есть ли у ангелов с демонами нечто, в его понимании подобное душе, Мендельн подозревал, что ответом должно стать «нет». Возможно, это – еще одно из обстоятельств, внушающих им неодолимую тягу и в то же время недоверие к роду людскому…

Но вот… но вот среди этих появились другие – туманные силуэты, вьющиеся вокруг жутких воспоминаний и даже беспрепятственно пронизывающие их насквозь. Такие тени Мендельну были знакомы. Настоящие духи, настоящие души…

Вот только… чьи же?

– Покажитесь! – велел он. – Покажитесь мне!

И духи повиновались. Образы демонов с ангелами заслонил легион мужчин и женщин, в большинстве своем изумительно, безупречно прекрасных даже после смерти. Уловив в их красоте явное сходство с красотой Ратмы, Мендельн сразу же понял, кто они таковы.

То были дети творцов Санктуария. Первые из нефалемов и нефалемы двух-трех следующих поколений.

Призраки нефалемов замерли не шевелясь, словно бы ожидая его дальнейших действий. Увы, Мендельну ничего нового в голову не приходило, и Траг’Ул просвещать его на сей предмет не спешил. Очевидно, младшему из Диомедовых сыновей надлежало отыскать путь вперед самому.

Но как же искать этот путь, если перед тобой нет ничего, кроме бескрайнего скопища мертвых?

В растерянности Мендельн перевел взгляд на стоявшую ближе прочих, на женщину столь темной, мрачной красы, что сердце затрепетало. Серебристого цвета глаза ее, не мигая, взирали на него.

Надеясь, что не совершает роковой ошибки, Мендельн протянул к ней руку.

Нефалемка немедля склонила голову так, что ее макушка оказалась прямо под его пальцами.

Действуя по наитию, Мендельн провел самыми кончиками пальцев по густым прядям черных волос… и тут же почувствовал хлынувший навстречу ток силы.

– При жизни меня звали Хельгротой, – раздался в голове голос, и голос определенно женский.

Мендельн отвел руку от ее темени. Нефалемка подняла голову, сверкнула серебром глаз, вновь устремила взгляд на него.

Странно, но Мендельн вдруг обнаружил, что, хоть и слышал одно только имя – ее имя, знает о ней гораздо, гораздо больше. Мало этого, теперь он вполне представлял себе, как выглядела она в прошлом, в любую минуту, от рождения и до смерти. Некогда эта женщина могла сравниться в могуществе с Ратмой и покровительствовала живым существам, что бодрствуют по ночам, а засыпают при свете солнца. Сердцем она была мягка, но подопечных своих защищала без колебаний.

Подумав обо всем этом, Мендельн снова пришел в замешательство. «Дальше-то что?» – в нетерпении думал он.

Мертвые терпеливо ждали: чего-чего, а терпения мертвым не занимать.

– И что же мне с вами делать? – спросил Мендельн. – Против Лилит вместе со мною пойдете? Что скажете? Хоть на кого-то из вас в этом рассчитывать можно?

Все та же женщина протянула к нему левую руку. Не ожидавший этого, Мендельн в испуге отступил еще на шаг, но нет, призрак не нападал. В руке женщины появился длинный, тонкий предмет – кость.

И эту кость она предлагала ему.

Не представляя себе, к чему применить этакий жуткий дар, но чувствуя, что отвергать его глупо, Мендельн с опаской принял обломок кости.

– Э-э… спасибо, – пролепетал он.

Но как только это последнее слово сорвалось с языка… та, что была некогда нефалемкой по имени Хельгрота, рассеялась, будто дымок угасающего костра, внезапно подхваченный ветром. Оглядевшись вокруг, Мендельн увидел, что бесчисленный легион мертвецов исчезает из виду на тот же самый манер.

Едва мертвые нефалемы исчезли, их примеру последовали и призраки ангелов с демонами, и развалины древних строений, и разоренные земли.

Следом за ними исчез и сам Мендельн. Миг – и его вновь окружила все та же, ставшая слишком, сверх меры привычной бескрайняя тьма.

– Скажи слово еще раз. Говори же, сын Диомеда…

– Пирагос?

Ладони Мендельна вмиг обдало прохладой – приятной, едва ли не освежающей. Опустив взгляд, он обнаружил, что обломок кости замерцал, засветился, и лишь с великим трудом, собрав всю волю в кулак, не отшвырнул его прочь.

– Да. Это – первое слово призыва, а предмет сей крепче прежнего свяжет тебя с необходимыми для оного силами.

Дар нефалемки дрогнул, начал менять форму, сделался чуть короче и куда у́же. Сужаясь к концу, кость сплюснулась по всей длине, обрела бритвенно-острые кромки, источаемое ею сияние потускнело, но окончательно не угасло.

Изумленный, Мендельн уставился на нее во все глаза. Обломок кости в руке обернулся кинжалом… костяным кинжалом, точно таким же, какой он видел у Ратмы.

– Они приняли сумевшего их услышать. Столь подло убитые дети ангелов с демонами поверили: ты сбережешь Санктуарий, не позволишь ему стать ни воплощением пламенного неистовства Преисподней, ни оплотом деспотического порядка и поклонения, царящего на Небесах. Те, кто был первыми рожден на земле Санктуария – а посему сроднившиеся с ним много крепче, чем полагают Инарий с Лилит, – установили нерушимую связь меж ступенью посмертия и ступенью жизни…

– «Посмертия»? – переспросил Мендельн, не вполне понимая, что это может значить.

Однако звезды, мерцавшие в вышине, на объяснения не расщедрились, и Мендельну сделалось ясно: постигнуть суть сего понятия ему тоже надлежит самому.

– Возьми кинжал в руку, – велел Траг’Ул.

Ульдиссианов брат послушно перехватил оружие за рукоять.

– Приставь острие к ладони другой руки, – продолжал исполинский зверь.

Такой поворот не слишком пришелся Мендельну по душе, однако он и на сей раз послушался.

– Великий Траг’Ул…

– Уколи ладонь, сын Диомеда…

– Но…

– Без этого не обойтись…

«Ладно, – подумал Мендельн, – раз уж зашел так далеко, то…»

Вдобавок, дракон просил всего-навсего слегка уколоть. Что в этом может быть страшного?

Да, в самом деле, что?

Решительно поджав губы, Мендельн сделал, как было велено. И отдернул кинжал, едва тот коснулся ладони – правду сказать, так быстро, что поначалу даже не смог понять, успел ли проколоть кожу.

Успел: на ладони появилась алая точка, столь крохотная, что Мендельн не сомневался: сейчас дракон потребует повторения. Кинжал замер в воздухе, в дюйме-другом от ладони…

И тут, к величайшему его изумлению, от ранки в ладони к острию лезвия потянулась тоненькой струйкой кровь. Подобное попрание законов природы могло объясниться одной только магией. Омочив острие, струйка… потекла дальше, все больше и больше покрывая узкий конец клинка и медленно, но неуклонно стремясь достичь рукояти.

Вообразив себе, сколько для этого может потребоваться крови, Мендельн хотел было убрать руку, но…

– Оставь…

Что, если воспротивиться? Нет, прекословить дракону Мендельн не стал. И вовсе не потому, что Траг’Ул наложил на него какие-то чары: просто он верил, что древний змей зла ему не желает.

«Однако с каких это пор я начал ему доверять?»

Но прежде чем он успел ответить на сей вопрос, первые капли крови коснулись эфеса.

Успевшая вытечь из ранки кровь продолжила путь, но струйка, тянувшаяся с ладони кверху, иссякла. Мало этого: опустив взгляд к ладони, он не обнаружил на ней никакой ранки.

– Смотри…

Вновь подняв взгляд, сын Диомеда увидел, что весь клинок окрашен малиново-алым, однако с каждым минувшим мгновением кровавый цвет мерк, пока не исчез вовсе.

– Теперь кинжал связан с тобой, а ты связан с кинжалом. Кинжал связует тебя с ними, а они – с Равновесием.

– Да что это за «Равновесие»? – вскричал Мендельн, подняв взгляд к звездам. – Ты все твердишь о нем, но я, сколько ни размышляю, никак не пойму, что это на самом деле такое!

Звезды всколыхнулись, ненадолго утратив всякое сходство со змеем. Когда же они вновь встали по местам, Траг’Ул ответил:

– Равновесие есть равенство распределения Света и Тьмы. Для Санктуария сие равенство крайне важно, но то же самое распространяется и на все прочее мироздание. Мир, коим правит Тьма, в итоге выжжет себя дотла. Мир, коим повелевает Свет, обречен на застой. Если любая из сторон овладеет Санктуарием настолько, что другая не сможет с нею равняться, всему на свете настанет конец…

Изъянов в логике великого змея – по крайней мере, на Мендельнов взгляд – не имелось. И все же…

– Но разве нам не надлежит бороться против зла на стороне добра?

– Свет и Тьма, сын Диомеда, вовсе не обязательно есть добро и зло. Да, добро должно затмевать зло, но в мире, утратившем всякое понимание зла, даже добро может обратиться против себя самого…

– Пусть так, но сторону кого-либо из демонов я не приму никогда и ни за что!

Одна мысль о союзе с демонами казалась Мендельну сущей нелепостью.

В «голосе» Траг’Ула зазвучали едва уловимые нотки веселья.

– «Никогда» есть зарок, нечасто сбывающийся на деле. А что скажешь ты о союзе с ангелом… вроде Инария… под властью коего Род Людской обречен вечно гнуть перед ним спины в молитве?

Да, тут дракон его подловил. Судя по всему, что Мендельн узнал об Инарии, единственно верным последний полагал абсолютное подчинение своей воле.

Мендельн подавленно покачал головой.

– Поверить не могу, что нам суждено склониться перед двумя этими силами без всякой надежды на…

– Разве я говорил, будто надежды нет? Все представления о всемогуществе Небес с Преисподней созданы ими самими. И однажды… однажды, – после недолгой паузы добавил дракон, – им еще предстоит осознать, что власть их над мирозданием далеко не безгранична…

Последние слова собеседника запали Ульдиссианову брату в самую душу. И вдобавок напомнили о кое-каком вопросе, уже довольно давно не дававшем ему покоя.

– Ты хочешь сказать, на свете есть еще… еще более могучие силы? Вот, кстати! Духи перворожденных никуда дальше не ушли, но куда же уходят все остальные? Куда отправляются души умерших людей, таких же людей, как я?

– В надлежащее место… туда, куда нет пути Небесам с Преисподней, подальше от учиненных ими вселенских бед…

– Что это значит? Откуда ты обо всем этом знаешь?

– Мы знаем, потому что мы знаем…

В устах Траг’Ула это самое «мы» прозвучало так, точно речь отнюдь не о Ратме. Выходит, на свете есть еще такие же, как он? Возможно ли это?

Однако больше на сей предмет неземной змей не сказал ничего, и Мендельн понял: сколько о том ни расспрашивай, Траг’Ул не ответит… но кое-что из сказанного драконом вновь вселило в него надежду.

– Выходит, у Санктуария воистину есть шанс достичь большего, чем им хотелось бы…

Крепко зажатый в ладони, лежавший в ней, как родной, кинжал казался, скорей, не оружием (хотя вполне мог быть использован как таковое), но ключом, открывающим Роду Людскому двери к свободе – к свободе от непрекращающейся войны ангелов с демонами.

Однако путь к свободе будет открыт лишь в том случае, если им с Ульдиссианом удастся каким-то образом расстроить планы Лилит и загадочного Инария. Вот он-то, ангел, и тревожил Мендельна пуще всего.

– А этот Инарий… отец Ратмы… что сейчас делает он?

От Траг’Ула впервые повеяло неуверенностью.

– У Лилит замыслов великое множество, но, хотя до их сути доискаться порой нелегко, ее след, как правило, всегда на виду. А вот Инарий, не в пример ей, ведет игру куда неприметнее, тоньше. Может статься, мы уже обречены потерпеть от него поражение, так как он готов сокрушить одним махом и демонессу и нас. Ратма знаком с ходом мыслей отца лучше меня, но до какой степени – о том неведомо даже ему самому…

Вся эта пространная речь означала, что для наставников Мендельна ангел остается такой же загадкой, как и для Диомедова сына.

– Но нам же известно, что действует он под именем Пророка, ни от кого не скрывая лица! А если так, просчитать его действия мы наверняка…

– Инарий сокрыт от всех взоров, даже если вокруг него тысяча пар глаз. Зримый образ Пророка – вовсе не обязательно он сам, в еще большей мере, чем личина Примаса, служащая прикрытием не одному, а, по меньшей мере, троим…

И вот этим дракон заставил Мендельна вспомнить еще об одном вопросе, не дававшем ему покоя задолго до того, как Ратма уволок его от остальных.

– Примасом был демон по имени Люцион, а его больше нет. Кому же скрываться под его обликом, как не Лилит?

– Но разве Лилит учинила бы этакий хаос в Хашире?

Нет, на такое Лилит не пошла бы, это Мендельн знал точно. Такое слишком уж безрассудно даже для демонессы.

– Выходит, Церковью Трех распоряжается кто-то еще? – поразмыслив, предположил Ульдиссианов брат. – Еще один демон? Так, может быть, это нам на руку! Если этот третий хотя бы косвенным образом мешает ее замыслам…

– Отнюдь… на самом деле… он ускоряет их воплощение в жизнь.

Вот это уж точно не предвещало ничего хорошего. Без них с Ульдиссианом приглядывать за демонессой, кроме Серентии, некому. Хотя… хотя дочь Кира во многих отношениях куда способнее Мендельна!

– Эдиремов возглавит Серентия. Ей они доверяют, куда угодно за нею пойдут…

Звезды вновь всколыхнулись и вновь встали по местам, а Мендельн быстро усвоил, что таким образом дракон выражает неудовольствие.

– Да… в отсутствие твоего брата они подчинятся приказам вашей подруги… и таким образом вернее верного окажутся во власти Лилит…

Мендельн, не сдержавшись, зарычал от досады.

– О чем ты умалчиваешь? Что такое тебе известно?

– Ульдиссиановы эдиремы, – после совсем не свойственных ему колебаний отвечал Траг’Ул, – уверены, будто следуют за вашей подругой, однако на самом-то деле следуют за демонессой.

– Следуют за… нет!

– Да… перед собой они видят Серентию из Серама, но в действительности это Лилит. И уже не первый, по счету времени, принятому в Санктуарии, день…

– Серентия…

До глубины души пораженный жутким известием, Мендельн пал на колено. В памяти разом всплыли и Парта, и Малик, явившийся к ним в чужом теле.

– Нет… Серентия… нет… не может быть…

В чужом теле… Лилит в теле Серентии…

* * *

Возможно, величиной Хашир изрядно уступал Торадже, однако след, оставленный в нем – особенно в хаширском храме – эдиремами, намного превосходил следы, оставленные их воинством в том, предыдущем городе. Правда, храм уцелел, но был сплошь залит кровью. Особая казнь постигла жрецов: тела их свисали с обломков колонн, украшавших фасад разоренного храма. Направленные силами эдиремов, арбалетные стрелы длиною в фут впились глубоко в твердый мрамор… пригвоздив к камню нежную плоть.

Железные прутья арбалетных стрел пронзали тыльную сторону высоко поднятых над головой и сложенных вместе ладоней жрецов, а кроме того торчали из их глоток и туловищ.

Идея столь зрелищной казни исходила от девушки, вставшей во главе эдиремов. Жрецы-де, с пеной у рта утверждала Серентия, коварно похитили Ульдиссиана, а посему их надлежит покарать, распиная одного за другим, пока кто-либо из оставшихся не заговорит, не сознается, куда они его подевали.

Однако все жрецы приняли смерть, и каждый клялся, будто знать не знает, что стряслось с вожаком эдиремов. Ухватившись за это, Серентия устроила облаву на приверженцев секты из горожан – особенно глав города.

Спустя три дня после того, как Ульдиссиан и его сторонники вошли в городские ворота, от Хашира не осталось почти ничего.

Горожане на это время, в страхе и перед церковниками, и перед новоприбывшими, попрятались кто куда. Но на четвертый день Серентия, распустив по ветру волосы цвета воронова крыла, вышла на середину рынка и громовым, разнесшимся на весь город голосом объявила, что принесла Хаширу мир и надежду. Естественно, немалая часть местных жителей восприняла эту весть настороженно, но эдиремы выгнали многих из прятавшихся по домам наружу, дабы хашири собственными глазами увидели, что говорит она чистую правду.

Им-то, невольным слушателям, Серентия и предложила то же самое, что предлагал людям Ульдиссиан, только не сию же минуту. В могуществе чужеземцев хашири уже убедились, а посему предложением ее соблазнились многие. Но нет, указывать согласившимся путь Серентия не стала, хотя явно могла бы сделать это лучше любого из эдиремов.

Вместо этого, расположившись в недавно захваченном храме, где местные птицы еще кормились на трупах казненных жрецов, первая ученица вождя и наставника вдруг призвала к себе доброго Рома для личной аудиенции. Что могло бы понадобиться от него Серентии, Ром даже не подозревал. Знал он лишь одно: если Ульдиссиана вправду нет больше в живых (как утверждали смрадные слухи, уже расползшиеся в рядах эдиремов), в ней – их единственная надежда не только продолжить начатое, но и попросту уцелеть.

Под временное пристанище Серентия заняла покои местного верховного жреца. Всю жизнь, даже в разбойничьи времена, проживший в нищете, Ром замер у порога, дивясь на обитые шелками стены, увешанные гобеленами с золотым шитьем. При виде великих богатств, неправедно нажитых Церковью Трех, он вмиг перестал сожалеть о жестокостях, сотворенных эдиремами в городе.

Двинувшись дальше, он тут же вновь встал, как вкопанный. Серентия вольготно лежала на наклонной кушетке, скользя взглядом по свитку пергамента, что держала в руках. Ее длинные, пышные локоны волнами ниспадали на плечи, прикрывая собою и часть лица. Несмотря на порядком изношенные в битвах одежды, от ее красоты просто захватывало дух – тем более, что Ром влюбился в Серентию без оглядки едва ли не в тот же миг, как только увидел ее на главной площади Парты.

Наконец он нашел в себе силы откашляться, и Серентия тут же подняла взгляд на него.

– Ром!

Лицо ее озарилось улыбкой, разжегшей в Ромовом сердце неудержимый пожар. Попроси его Серентия в одиночку расправиться со стаей кровожадных тварей под названием «морлу», он с радостью бросился бы в бой.

– Ром! А я уж боялась, что ты не придешь!

– Как же я мог не прийти, госпожа? В любую минуту, ради любого дела – только покличь, и твой верный Ром вмиг повинуется…

Серентия села.

– Как поэтично! Но иди же сюда! Чего ты стоишь там, в дверях? – сказала она, хлопнув ладонью по кушетке рядом с собой. – Иди же, садись!

С низким поклоном Ром поспешил подойти. Однако у самой кушетки бывший грабитель снова замешкался, и снова Серентия, улыбнувшись, похлопала рядом с собою ладонью.

Усевшись в почтительном отдалении от госпожи, Ром повернулся к ней и сразу же обнаружил, что не в силах отвести взгляда от ее сверкающих изумрудами глаз. Тут он на миг, слегка, удивился: отчего же глаза Серентии всегда казались ему синими? Так ошибиться он наверняка не мог…

– Ром… ты ведь один из тех, кто был к Ульдиссиану ближе всего… кроме меня.

На это «был» Ром обратил внимание лишь спустя пару секунд.

– Мы отыщем его, госпожа, непременно отыщем! На этот счет ты не бойся!

Однако Серентия покачала головой.

– Нет, милый мой, верный Ром… я, хоть и твержу людям то же, сама в это не верю. Боюсь, Ульдиссиан, как и брат его, потерян для нас навсегда!

Это было просто немыслимо. Господин победил не одного жуткого демона, а уж обычных воинов – целые легионы! Так, запросто, с ним не мог совладать никто… и все-таки…

– Поговаривают… госпожа… поговаривают, будто сразу же перед исчезновением рядом с ним видели его брата… так, может быть…

– Чужая личина вроде тех, под которыми прятались двое чудищ, покусившихся на меня, – с дрожью в голосе (отчего Рому тут же захотелось обнять ее и утешить) отвечала Серентия. – Нет, Ульдиссиана унес какой-то демон, в этом я не сомневаюсь, – продолжала она, не отводя изумрудных глаз от глаз Рома. – Один такой и меня едва не уволок. Еще до Хашира.

– Когда это, госпожа?! – ужаснулся Ром.

– В джунглях. Когда Ульдиссиан велел всем переправиться за реку, помнишь?

– Ага…

Ром стиснул зубы. Отчего-то едва не состоявшееся похищение Серентии взволновало его куда как сильнее, чем пропажа Ульдиссиана. Представить себе эдиремов без нее он не сумел бы при всем желании.

– В тот день меня защитил Ульдиссиан… и даже Мендельн. С тех пор, как они оба исчезли, я всеми силами стараюсь уберечь от несчастья всех остальных, но… Ром, милый, я должна кое в чем признаться, но только тебе одному.

– В чем же? В чем?

Сам того не сознавая, Ром придвинулся ближе, едва не вплотную к ней.

– Мне страшно. Страшно. Да, защитить остальных я сумею, но кто же теперь защитит меня?

Ответ сорвался с языка сам собой, прежде чем Ром понял, как это прозвучит:

– Я! Я всегда буду рядом и уберегу тебя, госпожа, от кого угодно!

Не успел он как следует покраснеть от стыда, Серентия неожиданно нежно погладила его по щеке и улыбнулась.

– Правда? Правда, Ром?

И тут все накопившееся в сердце выплеснулось наружу.

– Я и жизнь, и душу за тебя отдам, госпожа! Хоть разом со всеми силами Церкви Трех на бой выйду, но чтобы с тобою что-то случилось, не допущу!

Умолкнув, Ром замер. Сейчас Серентия вышвырнет его, посмевшего говорить такое, ибо все знали, сколь многое значит для нее господин.

Однако…

– Ром, – прошептала Серентия, склонившись к нему. Губы ее оказались так близко, что бывший разбойник готов был отдать жизнь, только бы всего раз поцеловать их. – Ром… ты и не понимаешь, сколь многое это для меня значит…

С этими словами она снова погладила его щеку и едва ли не с неохотой отстранилась. Ром, не сдержавшись, шумно перевел дух.

– Если ты говоришь всерьез… а я так надеюсь, что да… у меня есть новая мысль…

Не в силах оправиться от пережитого, Ром лишь вопросительно замычал.

– Ты помнишь, как Ульдиссиан знакомил с даром всех остальных. Но в мою душу он проник много глубже… думаю, потому я и учусь быстрее любого другого.

– Вполне может быть, вполне может быть, – согласился Ром, радуясь случаю перевести разговор в безопасную область.

– Я думаю… нет, я знаю, как это получилось. Во время уединения он мог сосредоточиться только на мне одной. Ты ведь заметил, что мы, бывало, уходили вдвоем от всех и подолгу отсутствовали?

Действительно, такое Ром припоминал, и в эту минуту впервые позавидовал господину, имевшему счастье подолгу оставаться с сидевшей перед ним девушкой наедине.

– Да… госпожа…

Казалось, в ее глазах вспыхнули не только отблески факелов, освещавших покои.

– Вот и чудесно! Окажешь ли ты мне честь, проделав со мною все то же, что и Ульдиссиан? Для этого придется провести вдвоем не один час, за что я прошу меня извинить, но если ни его, ни Мендельна с нами больше нет, кто-то же должен занять их место… и ты, на мой взгляд, защитишь меня лучше любого другого, а я тем временем буду беречь тебя…

Отказать ей Ром не мог.

– Я весь твой, госпожа. Твой и душой и телом. Учи меня, если считаешь достойным…

– Я полагаю тебя очень и очень достойным, – отвечала Серентия.

Будь на ее месте любая другая, ответ показался бы Рому жеманным, но ведь то была госпожа, а значит, ни о каком жеманстве и речи идти не могло.

Взяв себя в руки, бывший разбойник, наконец, оторвал взгляд от ее глаз. Серентия видела в нем всего лишь товарища, соратника, и более ничего. Все, что она предлагала, звучало вполне разумно, и уже одно ее предложение Рому следовало считать за великую честь. Если господин, в чем она явно уверена, вправду больше не вернется, самое меньшее, что может сделать верный его ученик – позаботиться, чтоб его дело продолжилось.

Ободренный принятым решением, Ром склонил голову.

– Когда же начнем, госпожа?

Серентия улыбнулась оживленнее прежнего.

– А отчего бы не прямо сейчас?

– Сейчас? – Ром ненадолго задумался. – Сарона и еще кой-кого надо бы кой о чем оповестить, госпожа, чтоб без меня смогли обойтись…

– На это они уже способны и без того. А ходить к ним и что-либо говорить тебе ни к чему… даже назавтра…

Стоило ее рукам коснуться его ладоней, щеки Рома словно бы обдало жаром. В попытке оправиться он оглянулся на двери и только сейчас заметил, что двери накрепко заперты.

– Нам нужно остаться одним… дабы никто не мешал сосредоточиться, – пояснила Серентия. – Тебе ведь понятна важность уединения, не так ли?

– Да… да, госпожа…

Серентия залилась негромким смехом, отчего Ром снова отчаянно покраснел.

– И еще одно, милый мой Ром…

Пальцы девушки сплелись с его пальцами.

– Тебе называть меня госпожой вовсе незачем.

Глава тринадцатая

Казалось, где-то рядом дышит неведомый зверь невообразимой величины.

Своды пещеры, где очутились Ратма с Ульдиссианом, так высоко уходили вверх, что сталактиты, свисавшие с потолка, во много раз превосходили длиною рост человека. Не уступали им и сталагмиты, возвышавшиеся над полом, точно плечистые великаны.

Ульдиссиану чудилось, будто стоит он перед самой пастью ненасытного чудища. «Дыхание» лишь усиливало охватившую его тревогу.

Освещали огромную пещеру все те же сталактиты со сталагмитами: в глубине каждого мерцал призрачный алый огонь, а чем он порожден – о том оставалось только гадать. Да, яркости этих огней Ульдиссиан был рад, но и они внушали ему безотчетную, всепоглощающую тревогу.

– Дальше перемещаться иными способами, кроме естественных, слишком рискованно, – с обычным бесстрастием заметил Ратма. – Думаю, ты чувствуешь, отчего.

Но стоило Ульдиссиану преодолеть изумление, охватившее его при виде подземного царства, куда он перенесся вдвоем с нежеланным спутником, и всеми его мыслями вновь завладела весть, сообщенная Ратмой перед самым переносом.

«Лилит командует эдиремами…»

Подхлестнутый гневом, Ульдиссиан ухватил Ратму за ворот плаща.

– Что ты такое сказал минуту назад? – зарычал он, от души встряхнув отпрыска демонессы. – Как это вышло? Как она ухитрилась?..

– Это о моей матери и о захвате ею власти над твоими сторонниками? – без всякой на то необходимости уточнил Ратма. – Она хитра, коварна, и о защите не забывает ни на минуту, однако я мало-помалу пришел к выводу: рано или поздно ей поневоле придется овладеть этой девушкой, Серентией, улучив момент, когда та окажется во всех смыслах вне твоего поля зрения. Далее ей было совсем не сложно…

С трудом превозмогая гул в голове, Ульдиссиан бесцеремонно оттолкнул от себя сына Лилит и задумался. Когда же демонесса могла овладеть дочерью Кира? Один случай приходил на ум сразу же. Серентия отправилась по воду, и он – в кои-то веки – не воспользовался даром, чтоб проследить за ней. А она скрылась за густыми кустами… и спустя миг ахнула.

Какого же он свалял дурака! Послушал Серентию и пренебрег всеми тревогами о ней, а о коварстве Лилит совсем позабыл…

– Серентия, – прошептал он. – Не может быть… не могла же она погибнуть…

– И не погибла.

– Да что ты говоришь? – выдохнул Ульдиссиан, раздираемый натрое смятением, надеждой и недоверием. – Это ведь то же самое, что случилось с мастером Итоном и его сыном! Гнусная ведьма, будь она проклята, вырядилась в кожу Серри, как в платье! Погубила ее, а тело себе забрала!

Но Ратма покачал головой.

– Нет… для игры, затеянной матерью, подобный маскарад не подходит. Сей метод, хоть и, определенно, демонический по сути своей, предоставляет воспользовавшемуся им слишком уж мало возможностей. Довольно, чтобы какое-то время водить вокруг пальца жрецов или домашних слуг, но для долгосрочных планов и нужд не годится. Для этого Лилит потребовался куда более осторожный, куда более тонкий подход. Ей пришлось в буквальном смысле слова слиться с этой девушкой воедино. Теперь мать, точно вселившийся в нее дух, управляет каждым движением ее тела, однако твоя Серентия тоже там, на прежнем месте – только спит очень, очень глубоким сном.

Минуту назад словно замершее, сердце Ульдиссиана с новой силой забилось в груди.

– Выходит, с ней все в порядке? И если нам удастся изгнать Лилит, Серентия снова станет сама собой?

– А вот за это, сын Диомеда, не поручусь. Дабы Лилит смогла проникнуть в ее воспоминания и подкрепить ими обман, сон Серентии должен быть невероятно крепок. Даже если мать будет выдворена, с чистой душой обещать, что подруга твоя станет прежней, я не могу.

– Так зачем же ты забрал меня из Хашира? Мне немедленно нужно вернуться! Отправляй меня обратно, или хоть покажи, как перенестись туда самому!

Но Ратма остался непоколебим.

– Оставь мы тебя там, быть тебе сейчас не более чем безвольной куклой, пляшущей под дудку Лилит. Планы она то и дело меняет, не упуская ни единой возможности, подвернувшейся под руку, посему и предугадать очередной ее ход нелегко. Завладев телом девушки и видя неразумность действий того, кто заменил ее в роли Примаса, она, очевидно, сочла, что ты распорядишься эдиремами не так, как ей требуется. И твоя слабость в последний момент – тоже дело рук матери. Принявшая вид той, кто так тебе дорога, она сумела обмануть твою бдительность, проникла и в тело твое, и в душу, получила власть и над мыслями, и над поступками. Если б не наше вмешательство, там, в Хашире, Лилит полностью овладела бы и тобой, Ульдиссиан.

– Зато и Серентия, и все остальные теперь в ее власти, – огрызнулся Ульдиссиан. – Сдается мне, от вашей помощи больше вреда, чем пользы…

На это Ратма ответил едва заметным кивком.

– Согласен, – добавил он, – ошибок я совершил великое множество. Но в одиночку ты не сумел бы против нее устоять. А сейчас у нас еще есть возможность исправить дело, лишь бы ты согласился внять голосу разума.

– Серентия…

– …наверняка погибнет, если тебе вздумается разлучить ее с матерью сей же момент. Как это ни отвратительно, пока что Лилит нужно оставить в покое. Но это только на время.

Столь мерзкая идея пришлась Ульдиссиану совсем не по вкусу. Он и представить себе не мог, во что превратит Серентию и остальных нечестивая власть демонессы. Однако следовало признать: схватка с Лилит окажется задачей монументальной сложности. Как одолеть демонессу, чтобы при том не пострадала, а то и не погибла Серентия?

– И что нам теперь делать? – наконец спросил он бледнолицего собеседника. – Об этом-то, по крайней мере, скажи!

Ратма махнул рукой в глубину пещеры. Там, далеко впереди, темнел зев подземного коридора.

– Идти, куда следует, – отвечал он.

К несчастью, чего-то в этом роде Ульдиссиан от него и ждал… однако рассчитывал, что дальше дела пойдут, как пожелает он сам – насколько это возможно. Утешаясь этими мыслями, он быстрым шагом обогнул спутника и двинулся вперед.

Превосходивший его и в росте, и в длине ног, сын Лилит немедля поравнялся с ним и зашагал рядом, не обгоняя – вероятно, затем, чтобы Ульдиссиан не чувствовал себя, точно на поводке.

Путь их лежал сквозь бесконечный лабиринт коридоров, пробитых кем-то в скале в давние-давние времена. Похоже, ни сил, ни времени неведомый зодчий не пожалел. В туннелях царила тьма, но Ратма обнажил кинжал, выкрикнул некое слово на том же странном наречии, что и прежде, и клинок вмиг засиял ярче пламени. Только поэтому Ульдиссиан и замедлил шаг, слегка поотстав от спутника.

В пути Ульдиссиана никак не оставляло ощущение, будто за ними кто-то наблюдает, однако с Ратмой он, опасаясь возможного ответа, разговора об этом не заводил. Поводов для волнений ему хватало и без того.

Миновав невесть который по счету извилистый коридор, Ратма, наконец, обернулся к нему.

– Почти пришли. Прошу, следи за собою внимательно…

Каких-либо объяснений закутанный в черное любитель тумана да мрака более Ульдиссиана не удостоил. Поразмыслив, Ульдиссиан решил обойтись обычной защитой: в конце концов, что ему оставалось? От вдохов и выдохов, в той, первой пещере звучавших не слишком-то громко, гудело в ушах. Кого бы они ни искали, весьма вероятно, он-то и издавал этот зловещий шум.

Всего лишь пара шагов после предостережения Ратмы, и Ульдиссиана обдало волной жара – жара немалой силы… однако жар тот нахлынул не снаружи, но изнутри. Кровь застучала в висках, все тревоги – о Серентии, Мендельне, эдиремах и прочем – усилились, по меньшей мере, в тысячу крат. Ноги начали заплетаться, сил еле хватило на то, чтобы сдержать рвущийся из груди стон.

Однако Ратма шел себе, как ни в чем не бывало, будто не замечая его беды. Это встревожило Ульдиссиана еще сильнее. Как этот дурень не понимает, что они попросту зря тратят время, что препятствия впереди неодолимы? Как он…

И тут ему вспомнилось предупреждение Ратмы. Задрожав от натуги, Ульдиссиан прогнал прочь нарастающий страх и волнение… и внутренний жар вмиг унялся.

– Оправился? – не оборачиваясь, бросил спутник из-под низко надвинутого капюшона.

– Мог бы и толком все объяснить!

Но Ратма, по-прежнему глядя вперед, покачал головой.

– Нет. К сожалению, не мог.

Пожалуй, с этим Ульдиссиан бы поспорил, но тут в дальнем конце коридора забрезжило неяркое багровое зарево. В тот же миг под сводами коридора эхом разнесся звук вроде громкого звона разбитого стекла. Ратма замедлил шаг, и Ульдиссиан поравнялся с ним.

– Когда войдем, держись рядом. Наш путь не вполне безопасен.

– Даже для тебя?

– Все, что вокруг, сотворено отцом.

Слова Ратмы подчеркнул новый невероятной громкости звон сродни первому. Держась настороже, Ульдиссиан послушался. Биение сердца вновь участилось, но успокоиться, пусть даже понимая, что причина тому – там, впереди, Диомедову сыну не удавалось никак.

– Что там? – в конце концов вынужден был спросить Ульдиссиан.

– Жизнь наша и наша погибель. Окончательное ярмо, приготовленное Инарием для Рода Людского. Скоро сам все увидишь…

Чем ближе, тем громче, отчетливее звучало неторопливое, но неумолчное дыхание, тем ярче становилось багровое зарево впереди. Что бы ни находилось в том подземном зале, сияло оно, как само солнце. Ратма негромко пробормотал что-то, и кинжал в его руке угас. Однако прятать оружие сын Лилит не спешил.

– Будь осторожен, – предупредил он Ульдиссиана, едва оба достигли конца коридора. – Сделал шаг – оглядись.

Плечом к плечу оба вошли в новое подземелье. Однако свет сразу же сделался столь ослепителен, что Ульдиссиан, даже прикрыв ладонью глаза, не смог разглядеть ничего, кроме собственных ног.

И тут…

– Берегись!

Предостережение Ратмы не запоздало лишь чудом. Едва не оглохший от пронзительного визга, Ульдиссиан без раздумий прикрылся сверху наскоро сотворенным щитом.

Глухой удар, резкий, исполненный злобы вопль… и над головой захлопали крылья. За этим последовал скрежет когтей и новый визг. Похоже, с воздуха на него наседали разом несколько каких-то мерзких тварей.

Ульдиссиан крутнулся, и встал спиной к свету, лицом к пройденному коридору. Теперь он хоть что-то, да видел. На миг в уголке поля зрения мелькнуло перепончатое крыло.

Откуда-то из-за спины донесся голос Ратмы. Слов Ульдиссиан не понял и решил, что один из первых нефалемов на свете творит некие чары. Это заставило вспомнить, что и у него самого немало сверхъестественных сил. Вполголоса выругавшись, Ульдиссиан прислушался в ожидании новой атаки.

Хлопанья крыльев слева оказалось вполне довольно. Ульдиссиан вскинул руку, целя на звук.

Летящий к нему испустил новый пронзительный визг. Затем ли, чтоб разорвать ему барабанные перепонки, или еще для какой-нибудь надобности – неизвестно, но крик этот Ульдиссиан обратил против врага. Отразив волну визга, он направил ее обратно, попутно усилив в несколько раз против прежнего.

За новым визгом, раздавшимся слева, последовал глухой удар – надо думать, удар упавшего тела о камень. Визг не утих, но теперь в нем явственно слышалась мука. Страдальческому верещанию вторил частый негромкий перестук, будто крылатая тварь в судорогах забилась об пол.

Сквозь хор пронзительных воплей каким-то чудом прорезался оклик Ратмы:

– Ульдиссиан! Спиной вперед, на мой голос!

Ульдиссиан послушался и спустя долгий, полный тревоги миг уперся спиной в нечто живое. Оставалось только надеяться, что это и впрямь бледнолицый спутник.

Перед ноющими глазами ярко вспыхнул клинок костяного кинжала. Прежде чем Ульдиссиан успел хоть чем-то ответить, Ратма негромко запел.

Кинжал засиял еще ярче, окончательно ослепив. Что, если Ульдиссиана все это время водили за нос? Может, Ратма привел его сюда по приказу Лилит, чтобы та напоследок поглумилась над ним, а после прикончила?

Однако после непродолжительной слепоты зрение не только вернулось, но и сделалось совершенно нормальным… чего самому Ульдиссиану, при всех его силах, добиться не удалось. Теперь он видел все вокруг так хорошо, что смог обратно повернуться спиной к туннелю.

Увиденное заставило замереть на месте.

В сравнении с этим подземельем первая пещера выглядела совсем небольшой. Пол уходил вниз на невероятную глубину, а своды словно бы достигали самого неба. Ульдиссиан с Ратмой стояли на широком древнем помосте, вытесанном в скале. Выступавший вперед на полдюжины ярдов, по углам помост расходился в стороны. Только тут Ульдиссиану и сделалось ясно: кабы крылатым тварям удалось оттеснить его подальше вправо, лететь бы ему вниз, навстречу неминуемой гибели.

Помост окаймляла невысокая каменная ограда, а по углам ее украшали сооружения вроде маленьких ступенчатых пирамид. Над каждой из пирамид тускло мерцал крохотный огонек, едва заметный на фоне необъятного подземелья.

Цвет стен пещеры живо напоминал сердце, окропленное свежей кровью. Однако глазеть по сторонам времени не оставалось: теперь все внимание без остатка следовало обратить на то, что хранилось в этих стенах.

Чудо это напомнило Ульдиссиану кристаллические образования, которые он еще мальчишкой не раз находил в небольших пещерах возле родной деревни. Правда ему не попадались такие, чтобы достигали в высоту более ста футов, – а то и двух с лишком, ибо основание этого терялось где-то внизу, в глубине. Друзу составляли с полдюжины монолитов, торчавших из нее в самые разные стороны. Не в пример памятным с детства кристаллам, от этой громадины веяло некой суровостью: слишком уж угрожающе выступали вперед ее зубья, слишком уж устрашающим казался ее багровый цвет.

Каждая грань исполинской грозди кристаллов щетинилась тысячами кристаллов помельче. Из глубины ее исходило не только сияние, едва не выжегшее Ульдиссиану глаза: в самой ее середине мерно вспыхивали разноцветные молнии. Испускаемый огромным кристаллом свет мало того, что озарял подземный зал – в котором свободно могло поместиться хоть двадцать Серамов с окрестными землями – от края до края, но и словно бы сочился сквозь камень стен наружу.

С каждой вспышкой молнии скопление кристаллов словно бы раздувалось и опадало, и, видя это, Ульдиссиан, наконец, понял, откуда берутся звуки «дыхания». Тут сверху снова раздался оглушительный звон бьющегося стекла. Подняв взгляд, Ульдиссиан обнаружил над собой беспорядочно кружащие в воздухе кристаллы поменьше (иными словами, всего вдвое-втрое уступающие большому кристаллу в величине). Резкий звон сопровождал столкновение пары из этих камней. Осколки брызнули в стороны… и тут же вновь устремились друг к дружке, соединяясь в новые многогранники.

Все это Ульдиссиан разглядел в считаные секунды. Затем его внимание отвлекло от поразительного кристалла куда более насущное, куда более жуткое зрелище. Из-под потолка, с четырех сторон, к нему неслись четыре крылатые фурии с головами, отдаленно напоминавшими собачьи, но начисто лишенными шерсти. В пастях чудовищ хищно сверкали клыки, уши их были широки и длинны, тупые морды заканчивались приплюснутым носом с ноздрями невероятной величины. Единственное, чего не хватало их головам – это глаз, или хоть углублений в том месте, где положено быть глазам. Казалось, этой деталью тот, кто их сотворил, пренебрег нарочно.

Вполне возможно, последнее было не так уж далеко от истины. Зачем глаза обитателям пещер, во тьме которых только волшебство Ратмы и позволяло Ульдиссиану хоть что-нибудь видеть? От громадных ушей да ноздрей, способных услышать, унюхать и указать путь к вошедшему, здесь больше толку.

Размах крыльев каждой из ужасающих тварей превышал шесть футов, и крылья те, подобно крыльям летучих мышей, которых они отчасти напоминали с виду, служили им также руками. Вот только когти этих уродин, не в пример летучим мышам, были длиннее Ульдиссиановой ладони и бритвенно-остры, так что любой, пусть хоть один нанесенный ими удар наверняка оставит на теле зияющую рану угрожающей глубины.

Ульдиссиан сложил пальцы горстью, и в ладони его засиял синевой шар магической силы. Этим-то шаром он и запустил в ближайшее из страшилищ.

Лазоревое сияние окутало цель… и рассеялось, словно клуб дыма. Крылатая фурия замотала башкой, оглушенная, но в остальном не пострадавшая. И уж точно не обращенная, согласно намерениям Ульдиссиана, в пепел.

Изумленный сей неудачей, он едва не промешкал с восстановлением щита. Однако вновь сотворенный щит оказался куда слабее обычного. Под ударами трех, а чуть погодя уже четырех противников, Ульдиссиан вмиг взмок от пота.

Естественно, объяснение всем этим странностям последовало от Ратмы. Похоже, его просторный плащ защищал от ударов не хуже, чем Ульдиссианов щит.

– Здесь твои силы подавлены! – прокричал сын Лилит, отражавший атаки врага в некотором отдалении. – Таково воздействие кристалла! Что бы ты ни замышлял, сосредоточься как можно лучше!

Обругав спутника, не предупредившего об этом прежде, чем оба переступили порог, Ульдиссиан целиком сосредоточился на защите. Между тем на подмогу четырем причудливым тварям подоспели еще три, и каждая норовила разорвать человека в клочья. Ульдиссиану удалось рассмотреть, что тел у тварей, можно считать, не имеется, если не принимать в расчет иссохшие остатки туловищ да нечто вроде недоразвитых задних лап. По сути, эти создания состояли из крыльев и головы. На миг ему стало интересно, нужна ли им пища… однако он тут же решил, что спокойно проживет и без ответа на сей вопрос.

Вражьи челюсти щелкали у самого носа – порой куда ближе, чем хотелось бы. Велев себе, несмотря на неистовство нападающих, успокоиться, Ульдиссиан призадумался. Как же их одолеть? Удар, замышлявшийся как смертоносный, завершился позорным провалом. Выбирать следующий надлежало с особой опаской: ведь во время ответной атаки ослабнет защита. Если хоть одна из тварей дотянется до него когтем, долго ему не продержаться, несмотря на все способности к самоисцелению.

Но время шло, а ничего, кроме одного слегка измененного старого трюка, в голову не приходило. Собравшись с духом, Ульдиссиан сделал глубокий вдох… и свистнул.

Сам он – и Ратма, хотелось бы надеяться, тоже – услышал одну-единственную громкую, протяжную ноту. Не сомневаясь, что огромный кристалл снова сведет на нет все его потуги, сын Диомеда вложил в свист всю волю, какую только осмелился, а может, и того больше. Перепончатое крыло мазнуло по плечу…

Но в следующий же миг, едва вражьи когти коснулись руки, крылатые фурии, окружавшие Ульдиссиана, все как одна испустили леденящий кровь визг, шарахнулись прочь, закружились над головой, словно разом повредившись в уме. Две из них столкнулись, но вместо того, чтобы попросту разлететься в стороны, принялись рвать друг дружку с той же яростью, с какой нападали на человека. Еще одна с лету врезалась в стену пещеры – и раз, и другой, и третий, пока, наконец, не рухнула на пол.

Еще три без затей пали наземь, а упав, заверещали, принялись мотать головами, точно стараясь стряхнуть с себя нечто незримое.

– Не видел бы сам, не поверил бы! – подступив ближе, прокричал Ратма в самое ухо Диомедова сына. – В любом другом месте – еще куда ни шло, но здесь для тебя подобное недостижимо!

– Я просто последовал твоему совету. Сосредоточился как можно лучше, и все получилось.

– А ведь не должно было… тем более – в такой мере. Взгляни вокруг, Ульдиссиан уль-Диомед. Взгляни вокруг и узри истину.

Ульдиссиан послушно огляделся… и при виде плодов попытки, предпринятой разве что от безысходности, невольно вытаращил глаза.

Вокруг в совершеннейшем беспорядке кружили в воздухе либо валялись на камнях около трех десятков крылатых тварей. Вот две столкнулись с парящими осколками, еще несколько яростно дрались друг с дружкой, а те, что упали, корчились в предсмертных конвульсиях. Вот еще две, а то и три, неистово грызут собственную же плоть, да так, что смерти им уже не миновать…

Еще миг, и пара летучих созданий, сцепившихся в воздушном бою, рухнула вниз. Секундой позже замерли без движения те, что корчились на полу. Повсюду вокруг, куда ни взгляни, обитательницы пещер одна за другой попросту падали наземь… и умирали.

– Я… э-э… ничего не понимаю…

Ратма пожал плечами, будто и ему самому, и любому другому все было ясно, как день. Подбородок его пересекала кровавая рана, плащ чуть выше той части груди, где, по рассуждениям Ульдиссиана, следовало находиться сердцу, украшала порядочная прореха. Похоже, к древнему нефалему смерть от когтей и клыков жутких тварей подступала куда ближе, чем к Диомедову сыну.

– Ты, очевидно, отметил их сходство с летучими мышами. И предположил, что громкий свист, усиленный присущим тебе даром, по меньшей мере, ошеломит либо ранит хоть нескольких… так?

– Да… но… я думал, на тех, что впереди, хоть как-то подействует, а оно…

– Так вот, тебе и для этого должно было сказочно повезти, пусть даже при моем предупреждении, – покачав головой, сказал Ратма. – Но ты, Ульдиссиан уль-Диомед, не таков, каким должен быть. И причина тому… – С этим он оглянулся за спину. – И причина тому на тебя не распространяться не может.

Под «причиной» сын Лилит, несомненно, имел в виду не что иное, как огромный, грозного вида кристалл. Разом забыв о перепончатокрылых созданиях, умиравших вокруг, Ульдиссиан вновь уставился на него, точно завороженный. Подобного дива он и представить себе не мог!

– Что это? – наконец спросил он. – Зачем оно здесь?

Ратма простер руку в сторону глыбы, парящей посреди подземелья.

– Се есть причина тому, что на земле Санктуария за многие сотни лет не появилось ни единого нефалема или кого-либо подобного, друг мой. Се есть причина тому, что ни тебя, ни твоей братии на свете существовать не должно! Перед тобой проклятье всего потомства тех ангелов с демонами, кем сотворен Санктуарий! Перед тобой Камень Мироздания…

Одно звучание этих слов ввергло Ульдиссиана в неудержимую дрожь. Казалось, он, сам того не сознавая, знал о существовании этой реликвии всю свою жизнь… и сие знание внушало ему вполне справедливый страх.

Смотреть в упор на Камень Мироздания оказалось нелегко даже при помощи волшебства Ратмы. Мало-помалу Ульдиссиан обнаружил, что лучше всего видит его, глядя чуть в сторону, однако и после этого кристалл искрился, сверкал, точно отражая в себе добрую сотню багровых солнц.

– Инарий счел нефалемов опасной заразой, позором на свою голову. По его разумению, нас не должно было существовать, и даровать нефалемам какую-то иную судьбу, кроме полного искоренения, он согласился лишь благодаря дружным протестам прочих творцов. Сдается мне, поразмыслив, он все-таки поступил бы с нами, как изначально намеревался, если бы не мать, истребившая всех остальных беглецов. Этот ее поступок оказался решающим. После этого Инарий, уничтожив нас, остался бы совершенно один, а одиночества не вынести даже ему. Однако нефалемы по-прежнему внушали ему превеликое отвращение, и посему он взял Камень Мироздания, созданный, по большей части, затем, чтоб укрыть Санктуарий от взоров Небес с Преисподней, и изменил частоту его пульсации.

Ульдиссиан вникал в рассказ Ратмы со всем возможным старанием, но вот последнего не понял совсем.

– И что это значит? Что такого из этого вышло?

– А вышло из этого следующее: продолжая укрывать Санктуарий от посторонних глаз, Камень Мироздания начал исподволь, неуклонно притуплять, подавлять то, что ты зовешь «даром». Каждое новое поколение нефалемов становилось много слабей предыдущего, и спустя весьма непродолжительный срок новорожденные начали появляться на свет лишенными каких-либо способностей вовсе. Вскоре из первого поколения в живых остались немногие – твой покорный слуга и, как ты сам мог убедиться, Бул-Катос. Дар – или, может, проклятие – предков канул в забвение, а Инарий начал перекраивать Санктуарий на собственный вкус… под собственную железную руку.

Чувствуя волны исходящего от Камня Мироздания света, Ульдиссиан ни минуты не сомневался: да, мощь кристалла могла бы запросто смять, погасить его силу полностью… но отчего же тогда не гасит?

– Это работа Лилит, – негромко пояснил Ратма.

– Ты мысли мои читаешь?

Сын демонессы покачал головой.

– Не мысли, а… чувства. Почти то же самое, что читать мысли, но гораздо, гораздо вернее, ибо мысли могут быть лживы.

Вновь сбитый с толку, Ульдиссиан вернулся к насущным материям.

– И что же она сделала?

– Все просто: мать, в свою очередь, изменила пульс Камня Мироздания еще раз – так, чтоб воздействие его сделалось минимальным, да и то более-менее ограничивалось недрами горы Арреат. Как видишь, тебе удалось превозмочь его, даже находясь совсем рядом. Ну, а после того, как Камень Мироздания помехой быть перестал, силы нефалемов естественным образом начали расцветать, и ты – результат сего процесса… во всяком случае, первый.

Чем дольше Ульдиссиан находился рядом с Камнем, тем явственней чувствовал исходящую от него силу, и в эту минуту представил ее увеличенной в тысячу… нет, в тысячу тысяч раз. После этого слова Ратмы сделались куда понятнее. Разумеется, если прежде такая великая мощь накрывала весь Санктуарий, подобных ему на свете существовать не могло, это уж точно. Только вмешательство Лилит все и изменило…

Подумав об этом, сын Диомеда мысленно проклял древний кристалл, возненавидел его, лишивший весь род людской стольких возможностей, а после, не справился с предназначением, из-за чего он, Ульдиссиан, с соратниками оказался в столь отчаянном положении.

И тут ему пришла в голову еще кое-какая мысль.

– Ратма… а еще раз изменить ее можно?

– Тем же вопросом, сын Диомеда, задался и я. Это и есть истинная причина тому, что мы с тобой здесь.

Взмахнув полой черных одежд, Ульдиссианов спутник указал на Камень Мироздания.

– Скажи, чего бы хотелось тебе самому? – продолжал он. – Не хочешь ли стать таким же, как прежде? Или, напротив, сделаться еще могущественнее? Ответь же, Ульдиссиан уль-Диомед…

Больше всего на свете Ульдиссиану хотелось бы устроить так, чтобы всего происшедшего с ним не произошло, вернуться во времена до появления в его жизни Лилит, до начала всех его испытаний… однако такое вряд ли по силам даже Камню Мироздания. В лучшем случае, Камень лишит его и остальных присущего нефалемам дара. Но это, к несчастью, не отменит угрозы со стороны Церкви Трех, теперь-то уж наверняка утвердившейся в намерении разделаться с теми, кто идет наперекор ее воле и стремится с нею покончить. Вдобавок, и ангел Инарий тоже вряд ли оставит все как есть.

Что ж, если так, остается только одно…

– А Камень Мироздания вправду может прибавить нам сил?

– В прямом смысле – нет, но его частоту можно изменить так, чтоб он способствовал росту, развитию дара. По сути, это приведет почти к тому же самому, чего ты желаешь.

Это и было для Ульдиссиана важнее всего.

– Тогда говори, что я тут могу сделать.

– Вот Камень Мироздания. Чтобы достичь желаемого, думай, желай. Ну, а кристалл либо исполнит желание, либо откажет.

– Так просто?

Ратма поморщился.

– Просто? Нет… ни в коей мере.

Туманные, зачастую противоречивые утверждения спутника Ульдиссиану изрядно надоели, и он полностью сосредоточился на необъятном кристалле. Мерный пульс Камня Мироздания просто-таки завораживал.

«Думай, желай», – велел Ратма… Так Ульдиссиан и сделал. Собрался с мыслями и принялся думать о том, чего хочет.

«Нам нужно стать сильнее, – сказал он Камню Мироздания. – Нужно, чтоб наши силы поскорее росли…»

На вид Камень ничуточки не изменился, однако Ульдиссиан почувствовал, как что-то в его глубине встрепенулось, будто бы откликаясь на его мысли. Тогда он повторил желание снова, особо подчеркивая необходимость скорого увеличения сил.

Однако дальше едва уловимого изменения в… как там ее – «частота пульсации»? – дело не пошло. Сколько Ульдиссиан ни пробовал, а большего не достиг. Да, он устремил в Камень Мироздания всю волю до последней капли, однако в итоге сам же и отступил – обессилевший, запыхавшийся, побежденный.

И тут плечо его стиснули обтянутые перчатками пальцы спутника. Взмокший от пота, Ульдиссиан поднял на Ратму исполненный ярости взгляд.

На лице сына Лилит отражалось крайнее изумление.

При виде этого Ульдиссиан, в свою очередь, замер, невольно разинув рот. Подобной несдержанности в чувствах он за Ратмой еще не замечал.

– Что стряслось? – слегка оправившись от удивления, спросил он. – Снова опасность?

– Камень Мироздания, – едва ли не в благоговении прошептал Ратма, сильнее прежнего побледневший лицом. Сузив глаза, взглянул он на мерцающий Камень и вновь перевел взгляд на Ульдиссиана. – Я хотел проверить… но вовсе не рассчитывал на… ведь это была лишь теория… и не более… и не более…

И вновь Ульдиссиан не понял в его словах ни аза, а взглянув на исполинский кристалл, не обнаружил в нем никаких изменений.

– О чем ты? У меня ничего не вышло.

– Смотри не глазами… смотри разумом и душой.

Наморщив лоб, Ульдиссиан снова уставился на Камень Мироздания и на сей раз пустил в ход прочие чувства, однако никакой разницы по-прежнему не улавливал. Камень пульсировал, как и раньше, ни в малейшей степени не…

Хотя нет… кое-какие изменения в нем отыскалась, только совсем уж незначительные – неудивительно, что Ульдиссиан не заметил их раньше. Но ведь от этакой малости вряд ли следует ждать какого-то проку… не так ли?

– Да, кое-что получилось. Правда, всего ничего. И какая от этого польза?

Ратма сдавленно крякнул.

– Исследуй строение камня, Ульдиссиан, – пробормотал он. – Загляни в самую его глубину. Тебе это по силам…

Ульдиссиан снова сосредоточился… и обнаружил, что смотрит глубоко внутрь Камня Мироздания. Увидев бесконечную череду сложенных вместе крохотных пятиугольников, из коих и состоял кристалл небывалой величины, сын Диомеда замер, невольно восхищаясь совершенством его внутреннего строения. Вдобавок, диковинный самоцвет был сотворен отнюдь не природой, и это изумило Ульдиссиана настолько, что он ненадолго забыл обо всех своих бедах, хотя Камень-то и был их первопричиной.

Однако к поискам все это отношения не имело. Ульдиссиан приготовился было сдаться, но тут его внимание привлек небольшой участок в самой середине. Что-то с ним было неладно. «Вот она, причина перемены в частоте пульса Камня Мироздания!» – сразу же понял Ульдиссиан и, устремившись мыслью туда, к сердцу кристалла, смог разглядеть, что…

Смог разглядеть, что все прочие частицы Камня пятигранны, однако у этой, единственной, граней не пять, а шесть.

В былом совершенстве появился изъян… Невероятно!

Ульдиссиан немедля отпрянул прочь.

– Это ж, небось, все Лилит…

– Нет, сын Диомеда… это твоих рук дело, – буравя его немигающим взглядом, возразил Ратма. – Мать изменила частоту при помощи чар, влияющих на воздействие Камня, но не на внутреннее строение. Я ожидал, что и ты проделаешь нечто подобное, или, скорее, вообще ничего не добьешься. Шансы были ничтожны, однако я чувствовал: попробовать стоит. Сдается мне, здесь, столь близко к Камню Мироздания, ты оказался не без причины…

– Меня же случайно сюда занесло.

– Неужто ты еще не понял, что случайностей в мире нет? – парировал Ратма, нахмурив брови и плотней запахнувшись в плащ. – Сам не знаю, чего ожидал, но уж точно не этого. Ты, Ульдиссиан уль-Диомед, изменил самую суть Камня Мироздания – иными словами, совершил невозможное… и, к добру это для наших надежд или к худу, боюсь, теперь мы в силах разве что ждать… ждать и молиться…

Глава четырнадцатая

Ахилий очнулся. Нет, не пробудился, ведь понятие пробуждения неразрывно связано с состоянием сна, тогда как в его положении сего состояния достичь невозможно…

Да, невозможно. Однако сознания он все же лишился.

Обнаружив себя лежащим ничком в вязкой сырой грязи среди джунглей, лучник, не торопясь, поднял голову и призадумался. Что же с ним произошло? Как щупальца демона, служащего Церкви Трех, начали разрывать его на части, он еще помнил, а вот дальнейшее стерлось из памяти начисто.

Вспомнив о чудище, Ахилий поспешил вскочить на ноги. К счастью, вопреки всем страшным сказкам, что довелось ему слышать в детстве, мертвецом он был на удивление резвым. Пожалуй, за это дракона следовало бы поблагодарить, однако дарованное змеем подобие жизни пробуждало в душе лишь холодную горечь обиды. Сколь угодно совершенное, подобие жизни – все же не жизнь…

Но тут охотнику вспомнилось, что привело его в эту часть джунглей, и Ахилий немедля повернулся лицом к Хаширу.

Ближайшей к нему окраины города можно сказать, больше не существовало.

Не мигая (еще одна привычка живых, в которой он более не нуждался), вглядывался Ахилий в руины в попытках понять, давно ли город постигла беда. Ворота и стены возле ворот… казалось, сокрушены ударом невероятно огромного кулака. Две из трех башен, высившихся позади, также оказались разрушенными: одной отсюда, издалека, было и вовсе не видно. Единственная уцелевшая башня, если Ахилий не ошибался, посвященная Диалону, угрожающе накренилась вбок. Откуда-то снизу, от подножия башен, тянулась к небу тонкая струйка дыма.

«Все эти разрушения учинены, самое меньшее, день, а то и два дня назад, – рассудил Ахилий. – А может, и того больше… но это было бы уже совсем скверно».

Однако даже день-два – срок слишком долгий. Можно не сомневаться: ее в городе нет. Она наверняка при первой же возможности велела последователям Ульдиссиана двигаться дальше… вот только куда? Ее замыслов Ахилий больше не понимал, да и, сказать откровенно, не желал понимать. Что бы там ни утверждали Траг’Ул или Ратма, теперь охотник полагал важным только одно.

Серентия – его Серентия! – одержима этой проклятой демонессой.

Вспомнив, что натворила Лилит, Ахилий вскинул лук, представил коварную возлюбленную Ульдиссиана здесь, перед собой. Стрелу бы ей в сердце. Стрелу, напитанную магией великого змея…

Вот только вместе с Лилит эта стрела погубит и Серентию.

Что бы ни говорили, что бы ни думали на сей счет они, Ахилий чувствовал: другой путь есть, наверняка есть. Серентия жива, жива, просто аккуратно отделена магией демонов от собственного тела, чтобы в нем щеголяла Лилит. Ну, а его возлюбленная тоже по-прежнему там, только спит глубочайшим сном. Выходит, нужно ее разбудить: пусть бьется с Лилит изнутри, пока остальные навалятся на демонессу снаружи.

Разбудить… вот только как?

«Остолоп, первым делом отыскать ее нужно!»

Давно ли соратники Ульдиссиана отправились в путь, пошли ли туда, куда и собирались, или же изменили планы – этого Ахилий себе даже не представлял. Оставалось одно – то самое, что удавалось ему лучше всех прочих дел. Идти по следу.

Был день, и это значило, что живые сейчас на ногах. Сколь ни велики разрушения в этой части Хашира, простому люду по-прежнему нужно добывать пропитание – кому охотой, кому земледелием, а кому и рыбной ловлей. К счастью, на тело Ахилия никто из них не наткнулся, не то пришлось бы ему опять выбираться из-под земли, из новой могилы, или, того хуже, лихорадочно гасить огонь погребального костра. Единственной встречи с одной из местных жительниц оказалось довольно, чтобы остерегаться новых: слишком уж явно Ахилий был мертв, пусть даже двигался и разговаривал. Не менее досаден был и тот факт, что грязи, благодаря падению, на тело налипло куда больше прежнего, а все попытки наскоро отряхнуться закончились, как обычно, ничем. Казалось, вся земля на свете твердо уверена, будто место Ахилия – в ее недрах, и не оставляет стараний укрыть его снова.

Однако этого он не допустит, пока не сделает для возлюбленной всего, чем только в силах помочь ей.

Точно тень, скользил охотник сквозь заросли джунглей, окружавших Хашир. Дважды он натыкался на местных обывателей, но те настолько уступали Ахилию в хитроумии, что ускользнуть от них труда не составило. И вот, наконец, он добрался до развалин ворот, где надеялся отыскать следы эдиремов.

Эта задача также оказалась куда легче, чем он думал. Число эдиремов вновь увеличилось, да настолько, что их воинство оставляло за собою след на зависть стадам огромных животных с длинными, вроде змеи, носами – этих зверей жители нижних земель использовали для самой разной тяжелой работы, а порой ездили на них верхом, почти как на лошадях. Пожалуй, такую толпу покидающих город нашел бы по следу даже слепой.

Вот только, к немалому удивлению Ахилия, направились эдиремы совсем не туда, куда следовало бы – не тем путем, что вел к главному храму. Вместо этого след их сворачивал еще дальше на юг, в края, совершенно охотнику неизвестные.

Что же у Лилит на уме?

Ахилий двинулся в путь. По большому счету, замыслы демонессы – дело десятое. Куда бы ни направились эдиремы, он их настигнет.

И, хотелось бы надеяться, придумает к тому времени что-нибудь дельное…

* * *

– Они возвращаются…

Эти два слова обрадовали Мендельна куда больше, чем он мог бы вообразить. Настолько, что вмиг отвлекли от порученного драконом дела, от упражнений в сосредоточении воли при помощи чудесного кинжала. Учеба двигалась на удивление споро. Открытая в себе способность к манипуляции сим орудием просто-таки поражала – особенно если учесть, что Мендельн получил кинжал совсем недавно.

Однако в эту минуту он, разом утратив к кинжалу весь интерес, вскочил и поспешил оглядеться.

– Где? Где?

И тут перед ним появились Ульдиссиан с Ратмой. Казалось, брат обрадовался встрече не меньше, чем он. Под взглядом каменно-невозмутимого Ратмы сыновья Диомеда обнялись, а от неземного змея явственно повеяло чем-то сродни добродушному веселью. Огромное тело его колыхалось волнами, свивалось в кольца, а в каждой чешуйке непрестанно мелькали образы бессчетного множества жизней.

– Не будь столь пренебрежителен к братской любви, добрый мой Ратма, – заметил Траг’Ул так, что почувствовать и услышать это смог каждый.

– Тебе ли не знать: мой жизненный опыт на сей счет приятным не назовешь.

Стоило Мендельну с Ульдиссианом разомкнуть объятия, Ульдиссиан сразу же заговорил:

– Серентией… Серентией овладела Лилит… и произошло это перед приходом в Хашир…

– Так я и понял, хотя поначалу испугался, что Серентия убита, подобно мастеру Итону, – откликнулся Мендельн, с досадой взглянув на звездного змея, заставившего его поволноваться… хотя на деле положение Серентии оказалось разве что немногим лучше. – Нужно придумать, как вынудить демонессу оставить ее…

– Это не слишком просто, – вмешался в разговор Ратма. – Уж мне-то давно известно, как крепко держится мать за все, что ей на пользу… и, думаю, ты, Ульдиссиан уль-Диомед, тоже об этом помнишь.

– Плевать! – злобно оскалившись, зарычал в ответ Ульдиссиан. – Серентию я намерен спасти… и остальных тоже! Их нужно хотя бы предупредить!

Ратма перевел взгляд на дракона.

– Что скажешь, Траг?

– Ее влияние уже велико. Образ Ульдиссиана в глазах эдиремов тускнеет.

– А кто в этом виноват? – взревел брат Мендельна, грозя кулаком звездам. – Кто меня прочь уволок? Кто меня к ней не пускает?

– Вернись ты немедля, в том состоянии, в каком пребывал, она без труда подчинила бы тебя своей воле…

– Да, это чистая правда, – подтвердил Ратма. – Она уже заразила тебя собственной тьмой. Вернувшись к Лилит в то время, ты лишь позволил бы ей довести заклинание до конца.

Справедливость их слов Мендельн вполне понимал, однако за брата счел нужным вступиться.

– Ну, а мы отчего не сделали большего?

– А это тебе следовало бы понимать самому, – отрезал в ответ сын Лилит. – О существовании Траг’Ула не должны знать ни мои родители, ни Преисподняя, ни Небеса. Ради высшего блага всего Санктуария – ради его целости и сохранности – Траг’Ул должен неизменно оставаться вне поля их зрения и удерживать мир в Равновесии. А что до меня, – переведя дух, добавил он, – мне судьбой предназначено совсем иное. Это я знаю всю жизнь, но большего сказать не могу.

Подобным ответом Мендельн, не говоря уж об Ульдиссиане, остаться доволен не мог, но оба они понимали: больше из Ратмы вправду ни слова не вытянешь.

Между тем, Ульдиссиану явно все сильнее и сильнее не терпелось взяться за дело… сделать хоть что-нибудь. Таким Мендельн видел брата всего-навсего пару раз, и не на шутку перепугался: что же с ним станется, если они продолжат сидеть сложа руки?

– Не так уж все безнадежно, – заговорил он, успокаивая Ульдиссиана. – Ведь есть же еще кое-кто, и прямо сейчас…

Однако продолжить Ульдиссиан ему не позволил.

– Неудивительно, – выпалил, обращаясь к дракону, старший из Диомедовых сыновей, – что Инарий и демоны так долго вертят нашим миром, как захотят! Ты только мешаешь тем, кто для тебя не опасен, а самых страшных врагов будто бы не замечаешь!

Мендельн примирительно положил руку на плечо брата.

– Ульдиссиан…

Но старший брат даже не оглянулся на младшего.

– Скажи же, Ратма! Добились мы от Камня Мироздания хоть чего-нибудь? Хоть что-нибудь изменилось?

– Определенно, да, но вот насколько – это покажет лишь пристальное наблюдение. Подождем, поглядим…

– Нет уж, хватит с меня! Нагляделся! Я…

– ТИХО!

Окрик Траг’Ула прозвучал лишь в их головах, но всех троих словно бы поразил удар грома – даже Ратма, страдальчески сморщившись, стиснул ладонями виски.

– Ангел взялся за дело.

Услышав это, все трое вмиг навострили уши. Ульдиссиан устремил взгляд на Мендельна, но Мендельн, в свою очередь, лишь указал подбородком на Ратму.

Его бледнолицый наставник побледнел пуще прежнего. Нет, страха в нем Мендельн не чувствовал. Скорее уж, это напоминало нечто сродни обреченности.

– Значит, решено, – сказал Ратма.

– Выбор, как я всегда и говорил, за тобой…

– Нет… выбор как раз всегда оставался не за мной… а за отцом, – возразил Ратма, не сводя пристального взгляда с обоих смертных. – Но, может статься… может статься, я кое в чем перемудрил… и слишком все усложняю…

Сощурив и без того узкие глаза, он вновь смерил Ульдиссиана взглядом, и…

И Мендельнов брат исчез.

– Что ты наделал? – нигде не чувствуя Ульдиссиана, воскликнул Мендельн.

– Отправил его туда, где ему следует быть.

В душе младшего из братьев встрепенулась преданность старшему.

– Тогда и я должен отправиться с…

– Нет… ты нужен мне для встречи, – возразил Ратма. В этот миг от него еще явственнее повеяло обреченностью. – Траг, полагаю, ты быстро его обучил?

– Насколько уж смог. Но ты ведь не обязан…

– Эх, ещё как обязан. Идем, Мендельн.

Не без оснований подозревая, что выбора в данном вопросе у него нет, Мендельн, однако ж, очень хотел узнать, в какие дела его втягивают.

– И куда же ты поведешь меня, в то время как я должен быть рядом с братом? Куда?

Широко раскинувший полы плаща, Ратма мог бы показаться самой смертью.

– В места, от коих всей душой хотел бы держаться подальше. Как ни жаль, я… должен… вместе с тобой… явиться пред очи любящего отца.

* * *

Ульдиссиан вновь оказался в джунглях.

Поначалу увиденному он обрадовался: выходит, Ратма, наконец, уступил и отправил его, куда следует… но тут Ульдиссиан обнаружил, что Мендельна с ним снова нет.

– Да будь же ты проклят, Ратма! – взревел он, грозя кулаком пышному пологу леса над головой. – Чем ты лучше родителей, от которых отрекся?!

Однако ни сын Лилит, ни великий змей не откликнулись. Ульдиссиан сосредоточился на Мендельне, попробовав вначале переправить его к себе, а когда из этого ничего не вышло – вернуться в пустоту владений Траг’Ула.

Увы, из этого тоже ничего не получилось.

И тут, не успев поразмыслить, что бы еще предпринять, Ульдиссиан почувствовал нечто, заставившее разом забыть о брате.

Серентия… Лилит… и обе – где-то неподалеку.

Понимая, что помочь Мендельну пока не в силах, Ульдиссиан немедля сосредоточился на новых обстоятельствах. Можно не сомневаться: Ратма наверняка зашвырнул его в самую гущу событий. Но почему сын Лилит сам не явился сюда, разделаться с матушкой? Какие дела могли оказаться важнее?

Однако сейчас этим вопросом Ульдиссиан задаваться не мог. Прежде всего следовало позаботиться, чтоб демонесса не учуяла его появления. Направив все силы в защиту от ее взора – и всей душой надеясь, что не совершает ошибки, – Ульдиссиан с осторожностью двинулся вперед. Если уж ему выпало схватиться с бывшей возлюбленной в одиночку, что ж, так тому и быть. Продолжать злодейства он ей не позволит…

Близилась ночь, и это Ульдиссиана поначалу встревожило. Похоже, в царстве дракона время текло как-то странно: он ожидал, что до вечера еще далеко. Однако покров темноты наверняка поможет ему не попасться на глаза сторонникам, пока не выяснится, насколько те во власти Лилит.

Как ни велик был соблазн бросить ей вызов при всех, Ульдиссиан сомневался, что подобный маневр ему на руку. Если речь о Лилит, ее для начала лучше всего сделать беспомощной, каким-нибудь образом лишить сил… и лишь после этого думать обо всем остальном.

Приблизившись к лагерю, Ульдиссиан обнаружил, что в Хашире ряды эдиремов заметно пополнились, однако на сей раз его это ничуть не обрадовало. Большую часть пополнения познакомила с даром Лилит, хотя как ей удалось это сделать, оставалось только гадать. Прежде Ульдиссиан полагал, что выбран демонессой на роль марионетки, поскольку лучше нее способен пробуждать в других людях силу, однако, почуяв такое множество новоиспеченных эдиремов, понял: похоже, он ошибался.

Украдкой двинулся он вокруг лагеря, отыскивая Лилит и в то же время стараясь остаться незамеченным. Своей способности скрываться от демонессы подолгу он полностью доверять не спешил.

Вскоре путь пошел под уклон, и теперь Ульдиссиан, наконец, сумел как следует разглядеть большую часть лагеря. Пестрая мешанина шатров, лежаков и шалашей особого интереса в нем не пробудила: подобный ночлег Лилит для себя подобающим наверняка не сочтет. Однако Ульдиссиан знал, что она где-то рядом, и вот…

Увидев строение, возведенное в самой гуще устроившихся на привал эдиремов, сын Диомеда замер. Там, впереди, возвышался немалой величины каменный дом, озаренный пламенем факелов. Вначале Ульдиссиан принял его за старую охотничью заимку, но, приглядевшись внимательнее, заметил не только островерхий дверной наличник да странного вида двускатную крышу. Колонны, украшенные желобками-каннелюрами, узорная резьба на дверях – все это свидетельствовало об одном. Очевидно, это был какой-то храм – пусть много меньше и много древнее тех, что Ульдиссиану случалось видеть прежде.

Но, стоило ему разглядеть все это, перед глазами старшего из Диомедовых сыновей, самим же им и улучшенными так, чтобы видеть в ночной темноте, предстало нечто, повергшее его в еще больший ужас.

Рельеф над входом изображал лик Серентии, но выражение его подобало, скорее, всесильной, всеведущей богине, чем смертной девушке. Изваяние выглядело так, будто им украсили здание еще при постройке, но явно появилось здесь совсем недавно.

Что это означает, Ульдиссиан понял вмиг. Укрывшись под обликом Серентии, Лилит создает новый культ – культ поклонения самой себе. Правду сказать, издалека с уверенностью судить было трудно, однако чем пристальнее Ульдиссиан вглядывался в каменное лицо Серентии, тем явственнее различал в нем едва уловимые чужие черты.

Мало-помалу он понял, кому они принадлежат. Лилит… Очевидно, она вознамерилась сделаться повелительницей эдиремов не только по сути, но и во плоти. Настанет время, и демонесса сбросит обличье Серентии – возможно, даже вернувшись к образу «Лилии».

Смирив вскипающий в сердце гнев, Ульдиссиан задумался о древнем храме. Ясное дело, Лилит привела сюда вовсе не воля случая: на случай демонесса не полагалась никогда и к этому зданию наверняка вела эдиремов с каким-то умыслом.

Осознав это, Ульдиссиан содрогнулся вновь. Вскоре здесь должно произойти что-то немаловажное, нечто весьма существенное для замыслов демонессы…

Большинство эдиремов устраивались на ночлег, несомненно, изрядно уставшие после нелегкого перехода. Караульных при этом расставили куда больше обыкновенного и уж точно куда больше необходимого. Однако сильнее всего Ульдиссиана встревожило их поведение: держались они необычайно сурово, словно бы сторожась даже спящих товарищей. В карауле хватало и обитателей нижних земель, и партанцев – кое-кого Ульдиссиан даже помнил в лицо. Большей частью стражи были мужчинами, но и немногие женщины нисколько не уступали им в мрачности вида.

Тлетворную тень в их душах, пагубное влияние Лилит, Ульдиссиан чувствовал, даже не прибегая к дару.

Вдруг один из караульных устремил взгляд в его сторону. Едва сдержав рвущееся с языка ругательство, Ульдиссиан упрочил защиту и поспешил отступить глубже в заросли. Караульный, нахмурившись, сделал шаг к его укрытию.

«Ты ничего не видишь, – мысленно обратился к нему Ульдиссиан. – Одни только джунгли. Тебе просто почудилось…»

Внушать людям что-либо этаким образом ему еще не случалось. Оставалось надеяться, что, попытавшись, он не выдаст себя. Караульный помешкал, недоверчиво вглядываясь в чащу… но затем, досадливо крякнув, вернулся на место.

Ускользнув еще дальше от лагеря, Ульдиссиан проклял собственную беспечность. Надо же было ему, забывшись, попасться на глаза… ладно, хоть караульному. Будь это Лилит, Ульдиссиана обнаружили бы непременно.

Кстати, где же она? В храме, внутри? Не чувствуя демонессы, Ульдиссиан мог только гадать. Приняв все меры предосторожности, он принялся прощупывать здание.

Однако из этого ничего не вышло. Храм оказался окутан какой-то пеленой, надежно укрывавшей происходящее внутри от кого угодно, даже от Ульдиссиана. Тревоги Диомедова сына многократно усилились. Что же такое Лилит столь старательно прячет, и в то же время сознательно собирается сотворить среди тех, кто способен почуять неладное?

Догадки, пришедшие в голову, внушали серьезные опасения… и вынуждали к действию. За дело Лилит наверняка не возьмется, пока большая часть ее «последователей» не уснет. Если Ульдиссиану удастся добраться до здания незамеченным…

Вдруг слева послышались чьи-то шаги. Едва успев укрыться, прежде чем проходящий заметит его, Ульдиссиан затаил дыхание… но тут же узнал лысого бородача, шагавшего к границе лагеря.

Ром!

Такой возможности Ульдиссиан упустить не осмелился. Сосредоточившись, сын Диомеда потянулся мыслью к партанцу.

Ром чуть не ахнул от изумления, но вовремя прикусил язык, как ни в чем не бывало повернулся к джунглям и украдкой от остальных скользнул в заросли.

Не успел Диомедов сын перевести дух, как Ром остановился напротив.

– Мастер Ульдиссиан? – не в силах скрыть изумления, пролепетал он. – Мы думали, тебя уж в живых нет! Где же ты пропадал? И… и… это ведь правда ты, а не какой-то там морок?

– Я это, я. Хвала высшим силам, Ром! Ты-то мне сейчас и пригодишься, как никто другой!

– Ясное дело, мастер Ульдиссиан, я весь к твоим услугам! – моргнув, отвечал бывший разбойник.

Кивнув в знак благодарности, Ульдиссиан увлек товарища подальше от лагеря.

– Первым делом мне, Ром, нужно кое-что выяснить… как эдиремы управились там, в Хашире?

– Ну и крови же пролилось! У церковников под рукой оказалась и магия, и сил куда больше, чем мы могли вообразить! Так что без потерь, мастер Ульдиссиан, в Хашире не обошлось. Вот и Томо погиб, среди прочих.

Томо. Да, Ульдиссиан искренне скорбел обо всех погибших, но горячего, нетерпеливого Томо знал лучше многих…

– А Сарон как?

– Поклялся, что за жизнь двоюродного брата церковники расплатятся сотней жизней, когда снова нам попадутся…

И кровь снова хлынет рекой. Да, Ульдиссиан знал, что сам в этом и виноват, но, кроме себя, от всего сердца проклинал сверхъестественных тварей вроде Лилит и Инария с Ратмой, ни во что не ставящих жизни смертных людей.

Ничего, они за это заплатят. Каждый из них заплатит… а первой станет Лилит.

Все эти мысли вернули Ульдиссиана к еще одному вопросу, требовавшему немедленного разрешения.

– Вон то древнее здание. Как вышло, что все вы здесь, возле него, а не в пути к главному храму?

Ром засиял.

– Так это ж Серентия! Ей это место явилось в видении! Какая чудесная новая сила, а?! Такой, мастер Ульдиссиан, даже у тебя самого нет, верно я говорю?

«В самом деле, – подумал Ульдиссиан, – вряд ли хоть кто-либо из эдиремов открыл или со временем откроет в себе этакий дар ясновидения».

– Верно, нет. Нет… и, боюсь, у Серентии – тоже.

– Это как же?

– Скажи, Ром… не кажется ли тебе, что Серентия здорово изменилась?

– Изменилась? – Плешивый бородач недоуменно пожал плечами. – Когда ты пропал, она повела нас в бой и многих спасла от участи Томо! Мы думали, тебя, мастер Ульдиссиан, больше нет, но она снова вселила в нас храбрость!

Да, судя по благоговейным восторгам во взгляде и голосе Рома, Лилит не теряла зря времени. Вовремя же Ульдиссиан вернулся…

С этими мыслями он крепко сжал плечи Рома. Как же далек он теперь от того бесчестного типа, что наблюдал за Диомедовым сыном с дальнего края главной площади Парты…

– Слушай меня. Все не так, как кажется с виду. По-твоему, с тех пор, как я исчез, вами командует Серентия…

– Ну да, а кто же…

– Ром, вас всех водят за нос! – в негодовании замотав головой, перебил его Ульдиссиан. – Да, Серентия по-прежнему в собственном теле, но то, что ты слышишь и видишь – работа демонессы, сестры нечестивого Люциона! И ты знаешь, о ком я!

Эдирем помрачнел.

– Точно так, ты говоришь о Лилит, о которой все мы наслышаны. Но неужели Серентия – это на самом деле она? Быть такого не может!

– Она овладела телом Серентии. Сама Серентия тоже на месте, но спит глубочайшим сном. Все, что вы видели, Ром, все, что вы пережили… чем хочешь ручаюсь: Серентия тут ни при чем…

– Ни при чем… ясно…

Ром опустил взгляд и задумался, однако такой роскошью, как время на размышления, Ульдиссиан его одарить не мог.

– Ром… Ром, Серентия – в этом доме?

– Точно так. Внутри должна быть.

– Известно тебе, что она там собирается делать?

– Нет, – покачал головой эдирем, – но я и еще кое-кто из наших должны явиться к ней около полуночи. Сере… она сказала: ей, дескать, нужно обсудить с нами важные вещи.

– А караульные вокруг лагеря? Есть у них с нею особая связь?

Ром кивнул.

– Их нужно опасаться, – пояснил Ульдиссиан. – Она могла их зачаровать.

– Выходит, вдвоем пойдем, мастер Ульдиссиан? Уж я тебя не подведу!

Казалось, Ром едва ли не молит Ульдиссиана довериться ему. Да, Ульдиссиан ему вполне доверял… а вдобавок, Рому, к несчастью, предстояло сыграть в его замыслах особо важную роль: Ром мог подобраться к Лилит, не внушая ей подозрений. Ульдиссиану требовалось, чтобы бывший разбойник отвлек Лилит, позволив ему нанести удар, пока демонессе не до обороны.

Объяснив все это Рому, сын Диомеда спросил, что ему, если он все еще готов действовать вместе, известно о здании.

– Серент… она сказала: часовня старинная, а может, монашеская обитель, – отвечал Ром. – И еще сказала, что все мы направлены сюда неспроста. Здесь, дескать, нас всех ожидает какой-то поворот…

Ульдиссиана вновь пробрало холодом до костей.

– Она согласится увидеться с тобой раньше назначенного часа?

– Предлог я, мастер Ульдиссиан, отыщу. Бедняжка Серентия, – с дрожью в голосе пробормотал предводитель партанцев.

– Если тебе удастся отвлечь внимание демонессы, я проберусь внутрь. После этого уходи.

– А ты как же?

Однако для завершения задуманного Ульдиссиану требовалось, чтобы поблизости никого больше не было. Возможно, изгоняя Лилит из тела Серентии, ему придется разрушить до основания все вокруг.

– Уходи, да как можно дальше. Ясно?

Ром неохотно кивнул. Еще минута-другая ушла на уточнение планов, а после бывший разбойник, коротко поклонившись, отправился назад, в лагерь. План Ульдиссиан, памятуя о том, что любая сложность может намного усугубить положение, постарался составить как можно проще.

Нет, сразу Ром в храм не пошел. Следуя Ульдиссианову замыслу, для начала он нашел повод поговорить с ближайшими из караульных и отослать их прочь. Причинять кому-либо из них вред только потому, что они околдованы Лилит, Ульдиссиану отнюдь не хотелось.

К тому времени, как Ром разобрался с караульными, настала глубокая ночь, и почти во всем лагере воцарилось безмолвие. Многие костры едва тлели. В воздухе над лагерем мерцало несколько колдовских огней – свидетельств растущего мастерства эдиремов. По счастью, огни эти, дабы не мешать сну создателей, горели неярко.

И вот, наконец, Ром направился к древнему зданию. Двое эдиремов, карауливших вход, впустили его внутрь почти сразу, замешкавшись разве что на секунду. Возможно, один из самых старших Ульдиссиановых учеников стал среди них вторым лицом после главного, что придавало его участию в замыслах Ульдиссиана особую ценность.

Крепкие дубовые створки дверей со скрипом сомкнулись за спиною плешивого бородача. Ульдиссиан еле слышно повел счет секундам, предоставляя товарищу время завязать с фальшивой Серентией разговор. По словам партанца, до неминуемой полуночной встречи она намеревалась оставаться в одиночестве.

Наконец Ульдиссиан рассудил, что времени миновало довольно. Промешкай он еще немного, и жизнь Рома окажется под угрозой. Вдобавок, ему еще требовалось пройти мимо пары караульных, оглядывавших окрестности с недоверчивой настороженностью, многократно усиленной чарами Лилит.

Не желая без надобности чинить кому-либо вред, Ульдиссиан сосредоточился на этих двоих и бесшумно двинулся к ним. Караульные продолжали смотреть прямо перед собой. Теперь они ничего не видели и не слышали, и даже не шелохнулись, когда он быстрым шагом проследовал к двери.

Другого входа в здании не имелось: помимо дверей, храм был снабжен только узкими щелями отдушин под самой крышей, но Ром объяснил, что покоям, где расположилась Лилит, предшествует еще зал, вроде прихожей. Осталось пробраться туда, а после уж можно не прятаться… дальше потребуется лишь проворство. Шанс у него один и только один.

Послушные воле Ульдиссиана, створки дверей распахнулись ровно настолько, чтобы впустить его внутрь. Скрип петель Диомедов сын заглушил, дабы звук не послужил демонессе предостережением.

Зал за дверьми оказался совершенно пуст: по-видимому, все убранство и все реликвии давным-давно унесли с собой воры, а может, и сами строители, ушедшие из здешних мест неизвестно куда. С какой целью возвели они эту постройку, Ульдиссиан даже не представлял. Сейчас его интересовало одно – голоса, доносившиеся из следующего зала.

Голоса Рома… и Серентии.

– …и – да, Ром, скоро мы выступим в путь к главному логову Церкви Трех. Я поклялась гибелью Ульдиссиана завершить его дело. За Церковью, разумеется, настанет черед Собора Света… а они могут оказаться врагом куда как страшнее того, с которым мы бьемся сейчас.

– Еще раз прошу простить меня, – отвечал Серентии партанец, – но я тоже всем сердцем хочу исполнить завет мастера Ульдиссиана. Спасибо тебе за обнадеживающие слова.

– Не стоит благодарностей. Что-то еще?

Рисковать Ромом и дальше Ульдиссиан не осмелился. Памятуя о том, что тела Серентии он повредить не желает, сын Диомеда собрал все силы, сосредоточился на голосе девушки и повторил проделанное с караульными у дверей…

Под сводами здания воцарилась мертвая тишина.

– Мастер Ульдиссиан! – нарушив безмолвие, выдохнул Ром. – Она не шевелится! Замерла, точно статуя!

Шагнув через порог, Ульдиссиан первым делом увидел Серентию. Ничуть не утратившая былой красоты, она величаво, словно богиня, простирала руку в сторону Рома. Обольстительная улыбка на ее губах, совершенно не свойственная дочери торговца, красноречиво свидетельствовала: да, телом девушки завладела Лилит.

И тут внимание Ульдиссиана привлекло еще более ужасное зрелище.

За спиной ее возвышался алтарь.

Алтарь… и темные пятна крови, пролитой на него не одну сотню лет назад.

Может статься, сын Диомеда счел бы все это попросту чудовищным совпадением, однако на сером камне покоился длинный кинжал, а рядом с ним стоял кубок. Мало этого, испачканную кровью плиту украшала вязь рун – рун, вычерченных совсем недавно.

Очевидно, сегодня ночью, спустя многие поколения, алтарю предстояло снова отведать крови.

Рискуя утратить власть над скованной его силой Лилит, Ульдиссиан невольно поднял взгляд кверху. Резной каменный лик неведомого духа, а может, демона, украшавший стену над алтарем, был ловко подменен все тем же изваянием, сочетавшим в себе черты двух женских лиц, только на сей раз лицо Лилит оказалось чуть более узнаваемым.

– Мастер Ульдиссиан?

Несмелый оклик Рома, наконец, вернул Ульдиссиановы мысли к насущным материям. Партанец отступил назад, и Ульдиссиан встал перед замершей без движения девушкой.

Вблизи сын Диомеда отчетливо разглядел еще кое-какие мелочи, свидетельствовавшие о том, что той, рядом с кем он рос и мужал, на самом деле здесь, перед ним, нет. Помимо чужой улыбки, в глазах ее мерцали искорки безжалостного коварства, знакомые Ульдиссиану куда лучше, чем хотелось бы.

– Все кончено, Лилит, – выдохнул Ульдиссиан, коснувшись ладонями девичьих висков.

Что нужно делать, он толком не знал, но чувствовал: если сумеет каким-либо образом дотянуться до Серентии, она поможет прогнать демонессу прочь.

– Все кончено…

И тут что-то твердое сильно ударило по его затылку. Перед глазами все поплыло. Сквозь пелену, застилавшую взор, Ульдиссиан разглядел Рома, склонившегося над ним с изуверским блеском в глазах и увесистым, очевидно, подобранным где-то поблизости камнем в руке. С одной стороны камень тот украшало пятно свежей крови – крови Ульдиссиана.

– Ну нет, моей Лилит ты не тронешь! – прорычал Ром, кривя лицо в злобной гримасе. – Не бывать этому! Не бывать!

Падая на пол, Ульдиссиан услышал голос Серентии… и знакомый, сверх меры знакомый хохот Лилит.

– Великолепно, любовь моя… в точности как мы с тобой и задумали…

Глава пятнадцатая

Очнувшись, Ульдиссиан обнаружил себя крепко притянутым за руки и за ноги к каменному алтарю. Сие обстоятельство не на шутку тревожило само по себе, но, мало этого, попытка, прибегнуть к дару и освободиться… завершилась ничем!

И тут он снова услышал знакомый хохот.

– Дорогой, дорогой, милый мой Ульдиссиан, – проворковала Серентия.

«Вот только, – мысленно напомнил себе сын Диомеда, – никакая это не Серентия, а Лилит».

– Такой наивный. Такой доверчивый…

Однако лицо, появившееся в поле зрения, принадлежало совсем не той, кого Ульдиссиан ожидал увидеть. Склонившись над бывшим другом, Ром устремил на Диомедова сына исполненный злобы взгляд.

– Не стоило тебе возвращаться, мастер Ульдиссиан, ох, не стоило.

– Ром, да ты в своем уме?! Это же демонесса, Лилит, а не Серентия!

Но партанец покачал головой.

– Нет… ошибаешься. Это они обе. Моя Серентия и моя Лилит. И обе принадлежат мне…

Звуки шагов предвосхитили появление демонессы. Откинув со лба пару прядей длинных, темных волос Серентии, она нежно прильнула плечом к плечу Рома.

– А у меня есть ты, милый мой Ром! И Ром куда вернее в любви, чем ты, Ульдиссиан, не сумевший в полной мере понять, что тебе предлагают! Ведь я могла бы стать для тебя кем угодно, включая и ту, кого ты видишь… но ты с презрением отверг и мою любовь, и мое предложение…

– Тебе нужна была только марионетка, кукла, собирающая вокруг себя магическую армию, чтоб ты смогла отвоевать у Инария Санктуарий! – прорычал в ответ Ульдиссиан и перевел взгляд на Рома. – А ты, как только ей подвернется под руку тот, от кого больше проку, будешь вышвырнут за ненадобностью! Подумай, Ром. Ты ведь не таков! Совсем не таков!

– Да что ты знаешь о том, как жил я до твоего появления в Парте, мастер Ульдиссиан? Я никому не кланялся! Я наводил страх на всех! А ты отнял у меня все это, в одну из овец своих меня превратил! А вот она помогла вспомнить, кто я на самом деле таков, – прошипел Ром, склонившись еще ниже к Ульдиссиану. Глаза его полыхнули огнем безумной, непримиримой ненависти. – И потому я особенно ей восхищен!

Очевидно, урезонить партанца надежды не оставалось. Отыскав в глубинах души разбойника остатки той тьмы, что некогда владела всеми его помыслами и чувствами, а теперь снова вступила в свои права, Лилит пленила Рома окончательно и бесповоротно.

Ульдиссиан напряг силы, пытаясь освободить левую руку, однако узы выдержали. Ром мерзко усмехнулся. Лилит надула губы в притворном, глумливом сострадании к пленнику.

– Стало быть, – продолжил Ульдиссиан, выигрывая время и лихорадочно ища путь к освобождению, – это ты пляшешь под ее дудку, пополняя ряды эдиремов? Ну, так больше ей от тебя ничего и не нужно: самой-то так быстро не справиться! Такова уж природа дара, Ром: дар – штука человеческая, а она ведь не человек!

Увы, к словам его партанец остался глух.

– Она выбрала меня. Меня, не кого-нибудь, потому что увидела, как я могущественен, и поняла: вот тот, кого можно избавить от внушенных тобою иллюзий. Теперь, после Хашира, я всем им, и старым, и новичкам, показываю одно и то же, и с каждым днем их все больше, – осклабившись, пояснил ему Ром. – И каждый почитает меня, точно бога…

Лилит, еще крепче прижавшись к Рому, чмокнула, а затем и лизнула бывшего разбойника в щеку. В ответ тот, словно кот, потерся о ее щеку носом. От этой картины Ульдиссиану сделалось тошно, муторно на душе, причем не только из-за Серентии, но и из-за партанца: ведь он знал Рома совсем не таким.

– А после сегодняшней ночи, – не прекращая ласк, однако и не сводя взгляда с Ульдиссиана, промурлыкала демонесса, – все они узрят истину! Не правда ли, милый мой Ром?

– Так ты его хочешь в дело пустить? – в нетерпении спросил бывший разбойник.

В ответ Лилит негромко хмыкнула.

– О-о, это было бы просто чудесно, но нет. Его кровь тут не годится. И, более того, может подействовать в точности наоборот, а стало быть, все испортить. Нет… для этого нужен тот, чья жизненная сила увеличит именно то, что мне требуется, дорогой, милый мой Ром… и, сказать откровенно, на ум мне приходит только один человек.

Партанец внезапно разинул рот. Глаза его вылезли из орбит до такой степени, что сделались очень похожими на лягушачьи. Содрогнувшись всем телом, он безжизненно рухнул вперед, распростершись ничком на груди изумленного Ульдиссиана… да так, что его спина оказалась прямо перед носом Диомедова сына.

Из жуткой раны в спине Рома обильно струилась малиново-алая кровь.

Лилит подняла кверху тот самый кинжал, замеченный Ульдиссианом на алтаре как раз перед предательским ударом в затылок. Кровь Рома потекла вниз, вдоль клинка, к рукояти. Словно не замечая испачканной алым ладони, Лилит свободной рукой погладила партанца по безволосому темени.

– Как же с ним было чудесно… уверена, Серентии тоже понравилось. Жаль, что он подходил для своей роли столь безупречно.

– Лилит… ты безумна.

Лицо демонессы окаменело.

– Нет, дорогой мой Ульдиссиан, я справедлива. Справедлива! Я спасла детей наших, и за сие доброе дело была низвергнута в пустоту! Инарий думал, что мне никогда не найти дороги назад… но я вернулась, вернулась!

С этими словами Лилит вновь нежно погладила мертвого Рома по голове.

– Он так стремился доказать мне и ей, чего стоит… сразу же пришел и рассказал, как ты вызвал его в джунгли, а он сделал вид, будто по-прежнему с тобой в дружбе! – с улыбкой продолжала она. – Признаться, своевременность твоего появления весьма удивила меня, любовь моя. Здесь чувствуется чужая рука. Уж не говорил ли ты с моим милым Инарием, м-м-м?

Да, Ратма не раз казался Ульдиссиану ничем не лучше своих родителей, но тут что-то помешало ему сказать демонессе правду.

– Я имел с ним недолгий разговор. О тебе он очень скучает и молит тебя о прощении. А после намерен убить тебя.

Лицо над ним исказилось в гримасе чистейшего, беспримесного безумия, а то, что принадлежало оно Серентии, придавало этому зрелищу особую жуть.

Однако в следующий же миг все это безумие вновь скрылось под маской обольстительницы.

– Ну и шутник же ты, дорогой, милый мой Ульдиссиан! Нет, не верится мне, чтоб Инарий счел тебя к чему-нибудь годным! Он полагает себя непорочным, а следовательно, не нуждающимся ни в чьей помощи, дабы устроить все на свой вкус! – с усмешкой сказала Лилит. – И посему будет сидеть на троне, ни сном ни духом не ведая ни о чем, пусть даже своды его блистательного собора рухнут ему на голову!

В этакой беззаботности со стороны Инария Ульдиссиан сомневался, однако в высокомерии Лилит явно не уступала врагу ни на йоту. Крушение всех своих замыслов, да еще из-за каких-то там простых смертных – такого она даже представить не могла.

Одна беда: в последнем демонесса, похоже, не ошибалась. Ульдиссиан чувствовал, как его сила рвется на волю, но что-то надежно сдерживало ее в узде. Да, никаких чар на себе он не замечал, однако работа демонессы вполне могла оказаться очень и очень тонкой.

– Все еще борешься, – заметила Лилит. – Сколь восхитительна твоя целеустремленность… или, может, ты просто хочешь обнять меня еще разок?

С этим она склонилась к нему так близко, будто вот-вот поцелует, и Ульдиссиан, некогда жаждавший прикосновения ее губ, возмутился от всего сердца, однако не за себя – за Серентию, чье тело ныне служило демонессе игрушкой.

Между тем губы Лилит приблизились вплотную к его уху.

– Еще немного, любовь моя, – шепнула она, – и ты обнимешь меня вновь. Против чар, замешанных на крови бедного Рома, даже тебе не устоять! Тогда-то ты, наконец, и увидишь все в том самом свете, в каком мне нужно…

Ульдиссиан едва не плюнул демонессе в лицо.

– Отчего ж ты не сделала этого с самого начала?

Ответом ему был негромкий гортанный смех.

– Да оттого, что простак, полагающий, будто вершит добро – лучшее прикрытие для моих замыслов! Но этот этап давно пройден, и с тех пор ты приобрел так много сторонников – как же мне было устоять, видя такие возможности? Отныне ты будешь привлекать новообращенных, точно зная, что от них требуется в первую очередь… преданность мне!

Ульдиссиан рванулся, пытаясь схватить ее, но все его усилия оказались тщетны. Вновь рассмеявшись, Лилит отстранилась, дабы с удобством полюбоваться стараниями Диомедова сына… и невзначай задела тело Рома, по-прежнему распростертое на груди пленника.

С негромким рыком партанец оттолкнулся от Ульдиссиана, поднялся на ноги и схватил Лилит за руку, в которой та держала кинжал. Ульдиссиана обдало брызгами крови.

На миг Ульдиссиан воспрянул духом… однако все надежды на то, что партанец, застав демонессу врасплох, спасет их обоих, тут же угасли. Развернувшись к Рому, Лилит ухватила его за глотку. К чести своей, бывший разбойник (уж теперь-то в глазах его не осталось ни намека на прежний, внушенный Лилит фанатизм) попытался спалить демонессу. Руки Рома ярко вспыхнули, рука Лилит задымилась в его ладонях…

Но демонесса лишь рассмеялась и, стиснув пальцы, с хрустом раздавила его кадык.

И без того серьезно раненный, умер Ром вмиг. Отпущенное Лилит, его тело рухнуло на каменный пол.

Обагрившая кровью партанца обе ладони, демонесса обернулась к Ульдиссиану. Ее безжалостная улыбка придавала лицу Серентии столь ужасающий вид, что сын Диомеда в страхе отвел взгляд в сторону… но мокрые, скользкие пальцы, впившиеся в подбородок, вынудили его снова повернуться к Лилит.

– Сколько в нем было жизни! Да, любовь моя, кровь бедного Рома подойдет превосходно… как ты полагаешь?

В ответ Ульдиссиан лишь окинул ее гневным взглядом. Потрепав его по щеке – и еще сильнее испачкав в крови Рома, – демонесса вновь разразилась смехом.

Тут Ульдиссиан почуял в зале кого-то еще. Нет, на то, что новоприбывший явился ему на выручку, он даже не надеялся, и действительно, тот оказался одним из двоих караульных, обездвиженных его чарами.

На Ульдиссиана эдирем взглянул, точно на муху, обнаруженную в тарелке.

– Все остальные здесь, госпожа Серентия, – доложил он, словно бы нимало не удивившись при виде мертвого тела Рома.

– Пусть войдут. А после вы с другом не впускайте сюда никого, пока я не закончу.

Караульный кивнул и скрылся за дверью.

– Ты себе и не представляешь, любимый, скольких из них без труда удалось обратить в тех, кто мне нужен! – сказала Лилит, стоя над трупом партанца. – Ты столь любезно принимал всех, кто ни согласится на твое предложение, но ведь твоя воля, похоронив истинные побуждения каждого в глубинах души, отнюдь не уничтожила их без остатка. Обратить их оказалось даже проще, чем нашего доброго Рома.

Не выпуская из рук кинжала, она склонилась перед Ульдиссианом в глумливом реверансе.

– Одним словом, устроил ты все просто на славу, так прими же за то мою благодарность!

По-прежнему пытаясь потянуть время, Ульдиссиан еще раз огляделся вокруг. Да, сейчас в зале не осталось ничего, кроме резного лика Лилит, однако он заподозрил, что некогда стены были покрыты изображениями и письменами, посвященными не менее нечистым созданиям, сплошь.

– Что особенного в этом месте? Зачем ты его искала?

– Что особенного? Это место, любовь моя – связующее звено, краеугольный камень, заложенный в основание всего Санктуария многие сотни лет тому назад! Здесь, можно сказать, был вбит один из первых гвоздей, скрепляющих воедино весь мир! Здесь, в этом месте, заключена невероятная мощь – ведь в нее вложил толику сил каждый из демонов с ангелами, строивших сие прибежище, включая сюда и его. Сила, присущая этому месту, столь велика, что, как видишь, даже ваш род, чуя ее, возвел над ним храм. И, наконец, именно здесь, – жизнерадостно подытожила демонесса, коснувшись груди ладонью, – именно здесь, более трех сроков жизни тебе подобных тому назад… я отыскала путь к возвращению в Санктуарий.

Услышав, что Лилит воротилась в его мир столь давно и все это время оставалась незамеченной, Ульдиссиан был не на шутку удивлен. Удивлен и испуган. Весть эта придала новых сил прежним страхам: что, если демонессе в самом деле удастся исполнить задуманное? Если уж даже ангел, отправивший Лилит в изгнание, так долго не замечает ее возвращения, то…

Но прежде, чем ему удалось узнать что-либо еще, в зал гурьбой хлынули обращенные Лилит эдиремы. При виде стольких прекрасно знакомых лиц – мужских, женских – сердце Ульдиссиана болезненно екнуло. Среди вошедших имелись и партанцы, и тораджане, и, надо думать, кое-кто из хашири – общим числом не меньше двух дюжин душ.

– Встаньте вдоль стен, – велела Лилит.

Пользуясь тем, что она отвлеклась, Ульдиссиан снова, в последний раз начал искать путь к свободе. Особых надежд на успех он не питал, но не мог и заставить себя попросту взять да смириться с очевидно неизбежным…

И тут, к немалому его удивлению, чары, удерживавшие Диомедова сына на алтаре, ослабли разом в двух-трех местах. Кое-как сумев скрыть радость, Ульдиссиан сосредоточился на слабине волшебства… и обнаружил изъяны в чарах именно там, где его тело было обрызгано Ромовой кровью.

Ульдиссиан принялся с осторожностью прощупывать, расплетать связавшее его волшебство, и вскоре почувствовал, что узы мало-помалу распутываются.

Вот только дело шло слишком медленно. За это время Лилит успела расставить большую часть своих пешек по местам, приготовила их к затеваемому ритуалу и снова остановилась над убитым партанцем.

Пожалуй, исторгнутых ею звуков не смог бы издать ни один из смертных. Очевидно, то были слова заклинания: стоило демонессе заговорить, Ульдиссиан немедля почувствовал, как зал наполняется незримыми токами могучих сил, хлынувшими наружу из недр земли.

Вместе с токами сил хлынуло кверху и еще кое-что… а именно – кровь из ран Рома. Взвившись в воздух, алые струи достигли кинжала в руке Лилит, но на сей раз ей явно требовалось не только смочить кровью клинок. Казалось, для завершения задуманного демонесса намерена вытянуть из трупа все до последней капли.

Тем временем ее эдиремы повернули руки кверху ладонями, и в горсти каждого заискрилась, пробуждаясь к жизни, сила присущего дара. Действовали они так дружно, что Ульдиссиан невольно задумался: быть может, в эту минуту ими всеми, словно куклами, управляет Лилит?

Удерживавшие его чары изрядно ослабли, но все еще не настолько, чтобы вступить в бой с демонессой, не говоря уж о ее сторонниках. Время работало против него. Кровавое дело Лилит неумолимо близилось к завершению.

И вот, наконец, она вскинула руку над головой, выставляя всем напоказ смертоносный клинок. Кинжал был сплошь залит кровью, однако из тела Рома ее вытекло гораздо больше. Куда могло подеваться все остальное? Об этом Ульдиссиану не хотелось даже гадать.

Между тем его узы неуклонно слабели. Еще минута-другая, и…

Но, очевидно, такого подарка Лилит ему сделать не собиралась. Не обращая внимания на капающую с клинка кровь, демонесса подошла к алтарю.

– Сейчас-то все и начнется, любовь моя, – прошептала она, потянувшись за кубком. – Час расплаты настал…

Лицо ее исказилось, губы жутко скривились, под сводами храма вновь зазвучал все тот же нечеловеческий голос…

И тут один из эдиремов, вскрикнув, рухнул на спину.

Поначалу Ульдиссиан счел это проделкой Лилит, с самого начала обрекшей своих марионеток той же участи, что и Рома, но в следующий миг понял: нет, демонесса здесь ни при чем.

Из горла убитого торчала стрела. Стрела, покрытая тонким слоем сырой земли.

Прежде, чем мертвое тело коснулось пола и замерло, вторая стрела поразила еще одного из эдиремов в грудь – прямо туда, где находится сердце.

Соратники Лилит, сломав строй, сорвались с мест. Одни заметались в поисках укрытий, другие заозирались, силясь понять, откуда взялись эти явно волшебные стрелы, но первым об этом догадался Ульдиссиан. Лучник бил сквозь узкие щели отдушин под потолком… а вот как ему удалось обмануть и караульных снаружи, и чутье Лилит – сие оказалось загадкой гораздо более трудной.

Однако над нею вполне можно было поразмыслить и после… если удастся. Минуты общего замешательства как раз хватило, чтоб, наконец-то, развеять чары, приковывавшие Ульдиссиана к алтарю.

Один из ближайших эдиремов – незнакомый, темнокожий – увидел, как он поднимается, вскинул руку, указывая на пленника, но Ульдиссиан, в сосредоточении не нуждавшийся, швырнул противника о стену. Покончив с этим, он устремил взгляд на еще двоих, также заметивших его освобождение. Эти, взмыв в воздух, столкнулись друг с дружкой, да так, что сразу лишились чувств.

Еще один из сторонников Лилит пронзительно взвизгнул, пораженный стрелой в спину – то есть, с другой стороны. Это вполне могло означать, что стрелков, по меньшей мере, двое, однако проверить сию догадку Ульдиссиану возможности не представилось: Лилит с ужасающей гримасой на лице вновь нараспев затянула слова заклинания. Следовало полагать, надежды исполнить задуманное и переманить на свою сторону всех эдиремов до одного демонесса еще не оставила.

Нет, этого Ульдиссиан не мог допустить ни за что. Зал содрогнулся под натиском необузданной силы, хлынувшей от него во все стороны разом. Эдиремы разлетелись кто куда. Одних швырнуло о стены, других друг о дружку, а многие ли погибнут – на то Ульдиссиану было плевать: скорее всего, порча Лилит засела в каждом навеки. Главное дело – спасти остальных.

Лилит его беспощадный удар тоже сбил с ног, но, едва соскочив с алтаря, Ульдиссиан увидел, что она поднимается. Из раны близ уголка рта струйкой текла кровь Серентии, лоб украшала изрядная шишка, на глазах наливающаяся синевой.

К несчастью, до победы над демонессой было еще далеко. Поднявшись, Лилит вскинула над головою кинжал, словно бы собираясь метнуть его в цель, но вместо этого выкрикнула новое непонятное слово. Ульдиссиан выругался, опасаясь, что ей удалось завершить начатое…

Но тут, к немалому его изумлению, сторонники демонессы хором вскрикнули и вмиг, все до единого, замертво осели на пол, а Ульдиссиан почувствовал, как Лилит поспешно тянет из них что-то к себе.

– Как неразумен ты, как неразумен, любовь моя, – прохрипела демонесса, выпрямившись и расправив плечи. – Всякий раз чуточку недальновиден. Всякий раз не доводишь затеянного до конца. Благодаря им, все еще обернется по-моему, нужно лишь подождать. Против сил, полученных мною от этих глупцов, тебе не выстоять, а значит, твое драгоценное стадо скоро станет моим! Да, столь обильная жертва в моих планах не значилась, но их утрата – пустяк в сравнении с тем, что я выиграла!

Не тратя слов понапрасну, Ульдиссиан ответил на это ударом, который должен был вмять Лилит в землю, однако демонесса, пусть и содрогнувшись всем телом, осталась стоять на ногах.

Отчего? Причина была известна обоим. Как ни хотелось бы, а заставить себя погубить Серентию, прибегнуть к единственному верному способу одолеть вселившуюся в ее тело тварь, Ульдиссиан не сумел. Это, в свою очередь, означало, что, невзирая на все изменения обстоятельств, в итоге победа останется за Лилит.

И Санктуарию грозит неминуемая погибель.

– Ах, бедный мой, бедный, – проворковала Лилит. – Как всегда, оказавшись на пороге победы, потерпел поражение! Ну, ничего, ничего. Вот станешь ты снова моим, и это тело еще доставит тебе кое-какие радости…

Вдруг что-то ударило по лезвию кинжала с такой силой, что демонесса, забывшись, не смогла удержать оружия. Окропив пол под ногами Лилит брызгами крови, отброшенный прочь кинжал вместе с тем, что его поразило, лязгнул о заднюю стену зала. Когда же то и другое упало на пол, Ульдиссиан разглядел рядом с кинжалом еще одну стрелу… все так же покрытую тонким слоем сырой земли.

– Серентия…

Донесшийся от порога голос оказался сиплым, скрежещущим точно наждак… однако настолько знакомым, что волосы на затылке встали торчком.

– Серентия, – вновь раздалось за спиной, на сей раз уже ближе. – Вернись… к нам… ко мне…

Невзирая на то, что Лилит по-прежнему на свободе, Ульдиссиану, хочешь не хочешь, пришлось обернуться к новоприбывшему – обернуться и поглядеть, сон это… или же новый кошмар наяву.

Да, это и вправду оказался Ахилий… вот только – мертвее мертвого.

Взгляд выцветших добела глаз чуть задержался на Ульдиссиане, точно охотник просто желал убедиться, что тот его узнает. В следующий миг Ахилий, готовя лук к новому выстрелу, двинулся дальше. Следом за ним тянулся шлейф слегка сыроватой земли – той самой, что покрывала его с головы до ног.

– Серентия, – повторил мертвый, причем пробитый кадык его заходил ходуном, как будто для разговора ему действительно необходимо набрать в грудь воздуха. – Ты меня… слышишь… ты… узнаешь меня…

– Здесь одна только Лилит, дражайший мой немощный Ахилий! – зарычала демонесса, как ни странно, все это время молчавшая. – Только я, и более никого! Порой любовь неразумно крепка, не так ли? – С этим Лилит распростерла в стороны руки. – А хочешь, охотник, я согрею тебя за нее?

– Избавь… избавь меня… от своих жалких… искусов, – отвечал Ахилий, поднимая лук и готовясь спустить тетиву. – Если… мне… не освободить ее так… освобожу иначе… именно этого… хотелось бы… ей самой…

– И, может статься, после того, как она тоже умрет, у тебя появится шанс снова завоевать ее сердце? Как жутко… и в то же время чудесно! – воскликнула Лилит, расправляя пошире плечи и подставляя под выстрел грудь. – Ну что ж, стреляй!

Однако Ахилий на ее удочку не попался.

– Всему… свое время… ведьма… для начала я… постараюсь… вернуть ее… к нам…

Видя, что все внимание Лилит поглощено ходячим мертвецом, Ульдиссиан приготовился к атаке, однако Ахилий отрицательно покачал головой.

– Нет… это дело… не для тебя…

Некая нотка в его хриплом голосе заставила Ульдиссиана послушаться и замереть, глядя, как охотник неспешно опускает лук.

– Серентия, – негромко пробормотал Ахилий. – Серентия… прошу тебя… пробудись…

Лилит застыла на месте. Ульдиссиану было подумалось, что она замышляет некую новую каверзу, но тут пальцы демонессы сомкнулись на ее горле, словно стремясь задушить владелицу.

Еще миг – и Лилит завопила. Вопль ее был так громок, исполнен такой нестерпимой муки, что поднимись все убитые с пола да встань рядом с мертвым Ахилием, сын Диомеда принял бы это как должное. Кричала Лилит без роздыху, и крик ее сотрясал стены здания.

И тут… и тут… над ее разинутым, обращенным к потолку ртом зашевелилось в воздухе нечто чудовищное. Поначалу Ульдиссиану показалось, будто изо рта Серентии рвется наружу целый выводок крохотных змей, но вскоре он разглядел: да это же пальцы… когтистые пальцы!

Лицо Серентии исказилось, сморщилось, рот распахнулся вширь вдвое, а после и втрое против величины головы. Ладони с когтистыми пальцами раздвигали челюсти девушки шире и шире… и только тут Ульдиссиану сделалось очевидно, что вопль испускает вовсе не она, а тварь, стремящаяся на волю.

Опасаясь за участь дочери торговца, Ульдиссиан двинулся было к ней, но лучник вновь удержал его.

– Не ме… не мешай… иначе не оставишь… Серентии… никаких надежд…

Будь на его месте кто-либо другой – пусть даже живой Ахилий, Ульдиссиан не послушался бы ни за что, но в эту минуту каким-то неведомым образом осознал: покойный товарищ понимает в подобных вещах куда больше него. Да, нервы звенели, как струны, однако сын Диомеда остановился, глядя, чем обернется дело дальше.

Над чудовищной пастью Серентии поднялся пучок длинных, алого цвета игл наподобие игл дикобраза. Иглы те потянулись к потолку… выше… выше…

Ужасающей силы рывок – и изо рта темноволосой девушки пробкой вылетела, взвилась в воздух демонесса Лилит.

Не прекращая вопить – только теперь уж, скорее, от ярости, чем от боли, – коварная соблазнительница в изумрудно-зеленой чешуе несколько раз облетела зал по кругу. Тем временем оставшаяся внизу Серентия, вновь сделавшаяся сама собой, угрожающе покачнулась.

– Глупцы! – взревела Лилит, внезапно остановившись в воздухе. – Безмозглые смертные ничтожества! По-вашему, это хоть что-нибудь значит? По-вашему, вы победили? – Залившись безумным хохотом, она ткнула когтистым пальцем в сторону Серентии. – Осторожнее, дорогие мои! Она же вот-вот упадет!

С этим демонесса стрелой взмыла вверх и исчезла, едва не врезавшись головой в потолок.

Мешкать, дабы проверить, не новая ли это хитрость, ни Ульдиссиан ни Ахилий не осмелились, так как, по крайней мере, насчет Серентии Лилит говорила чистую правду. Побледневшая почти как охотник, Серентия, негромко ахнув, рухнула навзничь.

Ульдиссиан приготовился пустить в ход свой дар и уберечь девушку от удара затылком о камень, однако Ахилий каким-то невероятным образом опередил его. Измазанные в земле руки лучника подхватили Серентию в считаных дюймах от неминуемой катастрофы, а после бережно, будто стеклянную, опустили ее на пол.

Серентия перевела дух… и открыла глаза. И первым делом устремила взгляд на спасителя, а тот, в свою очередь, оглянулся на Ульдиссиана, как будто ему вдруг захотелось оказаться сейчас где угодно, только не перед ней. Растерянный, лучник поспешно прижал ладонь к горлу в тщетной попытке спрятать от девушки жуткую рану.

– А-а… Ахилий… Ахилий, – пролепетала Серентия.

Губы девушки дрогнули… но прежде, чем ей удалось улыбнуться, дочь Кира лишилась чувств.

– Хвала… высшим силам, – пробормотал мертвец, отступив от нее и лишь после этого повернувшись к Ульдиссиану.

Сын Диомеда до сих пор никак не мог поверить своим глазам.

– Ахилий…

– В следующий… раз… присматривай за ней… получше… хотя бы только затем… чтоб я больше… не возвращался…

Лучник сделал шаг к выходу, но Ульдиссиан ухватил его за плечо.

– Не можешь же ты просто так взять да уйти! – не обращая внимания ни на сырую землю, ни на холод тела Ахилия, прорычал он.

На это мертвец откликнулся резким, лающим смехом.

– А как я… могу… остаться?

Прежде чем Ульдиссиан успел хоть что-то ответить, под сводами древнего здания снова раздался пронзительный вопль. Оба обернулись к дверям… и обнаружили перед собою толпу изумленных эдиремов, в разгаре страстей незаметно собравшихся на пороге.

Толпу эдиремов, увидевших и бесчувственную госпожу на полу, и господина, будто вернувшегося из царства мертвых… и труп убитого демонессой человека, прекрасно известного всем партанцам в их воинстве.

Глава шестнадцатая

На горных вершинах Мендельн еще не бывал.

И, надо заметить, сей опыт ему ничуть не понравился.

Дикий вой ветра, снег повсюду вокруг… однако ничто – даже лютая стужа – на самом деле его почти не затрагивало. По-видимому, за это следовало благодарить Ратму… да только испытывать какую-либо благодарность к тому, кто уволок тебя в эти безлюдные края для встречи с типом, одно только имя коего уже внушает неодолимый ужас… как-то противоестественно.

– Так чем я тебе помогу против ангела? – в который уж раз спросил Мендельн, поневоле повысив голос, чтобы перекричать ветер.

– Всем, чем только сумеешь, – таков был ответ Ратмы, ни словом не отличавшийся от прежних.

Мендельн, скорее по привычке, чем от холода, крепко прижал скрещенные руки к груди.

– Где мы?

– Невдалеке оттуда, куда я водил твоего брата. Невдалеке от Камня Мироздания.

То немногое, что Мендельн успел узнать о так называемом «Камне Мироздания» внушало благоговейный восторг, но еще и немалые сомнения. Дабы создать такую штуку, творцам ее, ангелам с демонами, наверняка потребовалось пустить в ход невообразимое волшебство и энергию.

Но едва он собрался спросить Ратму кое о чем еще, древний нефалем поднял ладонь, призывая его к молчанию.

– Отец приближается. Будь осторожен.

На взгляд Мендельна, проку в сем предупреждении не было никакого. Как ему еще держаться в преддверии появления разгневанного ангела, если не с осторожностью?

Ветер взъярился, подул с такой силой, что Мендельн едва устоял на месте. Скатиться вниз по склону горы ему вовсе не улыбалось, что бы там дракон и его спутник ни говорили о множестве ступеней жизненного пути. В данную минуту Ульдиссианов брат предпочитал ступень «жизни» всем прочим и покидать ее пока был не готов.

Снег тоже повалил гуще. Вокруг началась настоящая вьюга. Ратма обнажил кинжал, пробормотал что-то, однако вьюга ничуть не ослабла.

Оглушительный удар грома сотряс обоих еще сильнее, чем штормовой ветер, а стоило ему отзвучать, над горой воцарилась мертвая тишина. Если б не звуки собственного дыхания, Мендельн решил бы, что оглох.

Тут-то он и заметил рядом златокудрого юношу в длинных одеждах.

– Я разочарован в тебе, сын мой, – объявил новоприбывший. Голос его прозвучал, точно нежная музыка.

– Как и всю мою жизнь, с самого рождения, отец, – откликнулся Ратма. Обычно ровный, бесстрастный, на сей раз тон его голоса оказался слегка резковат.

Новоприбывший отвел от обоих взгляд, словно куда больше заинтересованный горным пейзажем.

– А с матерью тебе в последнее время видеться не доводилось?

– Нет. В сем отношении мне повезло. Хотел бы я сказать то же и о тебе, но…

Вот тут ангел вновь повернулся к Ратме.

– Твоя дерзость сейчас неуместна. Будь благодарен за то, что я не соизволил покарать тебя за прежние прегрешения.

Мендельн молча взирал на обоих. Неужели, несмотря на все, что он слышит, это вправду Инарий? Он знал, что ангел возглавляет Собор Света, и помнил описания Пророка, однако, узрев этого юношу воочию, был, мягко говоря, не на шутку сбит с толку.

Как будто почуяв его неуверенность, Инарий бросил взгляд в сторону человека, и все сомнения Мендельна разом рассеялись. Одного взгляда его оказалось довольно, чтобы младший из Диомедовых сыновей замер в изумлении. Он даже не сумел бы сказать, какого цвета глаза ангела, однако под их взором Мендельну ужасно захотелось в благоговении пасть перед ним на колени. Это заставило снова задуматься, много ли от него будет проку, если Ратме потребуется помощь. Единственный взгляд – и он тут же размяк…

К немалому его удивлению, Ратма негромко хмыкнул.

– Как видишь, не столь уж они ничтожны.

– И это вполне может их погубить, – холодно парировал ангел. – Тебе и твоему племени здесь места нет. Этим – тоже. Если их невозможно обуздать, значит, надлежит уничтожить. Очистить Санктуарий от скверны…

С этими словами Инарий отвернулся от обоих, как от пустого места. Обутые в сандалии стопы ангела не оставили на снегу ни единого отпечатка.

– Ради кого, Инарий? – с совершенно несвойственным ему пылом спросил Ратма. – Ради кого? Ведь тогда здесь, кроме тебя, не останется ни души! Неужто всех в этом мире непременно нужно подчинить твоей воле или стереть с лица земли за непокорство?

Пророк вновь повернулся к ним и на глазах Мендельна ступил мимо кромки обрыва, однако даже не покачнулся.

– Моею волей они существуют – следовательно, да… Линариан, мы ведь ведем этот спор далеко не впервые…

Ратма плотнее закутался в плащ.

– От этого имени я отрекся, как и от вас с матерью.

Пророк, пожав плечами, покосился в сторону Мендельна и вновь устремил взгляд на сына.

– Ты знаешь, отчего я здесь, – внезапно сказал он.

– Разумеется.

– Вам было запрещено…

– Но Судьба распорядилась иначе, – перебил его Ратма.

Ангел раскинул руки, лицо его исказилось, волосы встали дыбом, а сам он начал расти, расти ввысь и вширь. Вокруг него заполыхало пламя.

– Я здесь Судьба. Я есть и «да», и «нет» для всего сущего в Санктуарии…

– Берегись! – предостерег Мендельна спутник, хотя Ульдиссианов брат и на сей раз не нуждался ни в каких предостережениях.

Младший из сыновей Диомеда обнажил кинжал, но… каким же ничтожным показалось ему собственное оружие при виде столь внезапного, столь потрясающего преображения!

– Я ЕСТЬ ВЫСШИЙ СУДИЯ ВСЕМУ, ЧТО ЕСТЬ, И ЧТО ЕЩЕ БУДЕТ! – провозгласил ангел, больше не разжимая губ.

Его голос поразил Мендельна в той же мере, что и голос Траг’Ула, вот только ангел, в отличие от дракона, ничуть не заботился о том, как он подействует на разум и тело смертного. Устоять на ногах стоило немалых усилий, однако дать слабину Мендельн не смел.

За спиной ангела расцвели, взмыли ввысь великолепные огненные крылья… по крайней мере, так показалось Мендельну на первый взгляд. Однако едва эти крылья распахнулись во всю ширину, младший из сыновей Диомеда увидел, что они еще поразительнее. На самом деле крылья эти, столь непохожие на крылья, покрытые перьями, с какими Мендельн всю жизнь представлял себе ангелов, являли собою ряды длинных, узких сполохов света, двигавшихся, словно по собственной воле. Все они колебались, извивались, точно змеи, а может, щупальца, хотя эти уподобления не слишком-то подходили к ангельскому образу. Лик и тело Инария разительно изменились. На груди заблистала кираса, миловидное юношеское лицо утонуло во тьме под безупречной белизны капюшоном, а после само окончательно превратилось во мрак. Казалось, в нем не осталось ничего осязаемого. Все признаки принадлежности к Роду Людскому исчезли без следа; над горной вершиной воспарил грозный небесный воитель, осуждающе указующий дланью в сверкающей латной рукавице на мятежного отпрыска.

– Я ВЕДУ С ТОБОЙ РАЗГОВОРЫ ЛИШЬ В ПАМЯТЬ О БЫЛОМ, НО ТЕ ВРЕМЕНА МИНУЛИ БЕЗВОЗВРАТНО! ЖЕЛАЕШЬ ЛИНАРИАНУ СМЕРТИ? ЧТО Ж, БЫТЬ ПО СЕМУ! ОТНЫНЕ НАС НЕ СВЯЗУЕТ НИЧТО!

– А раньше, раньше-то связывало?! – вскричал в ответ ему Ратма, прикрывшись костяным кинжалом, точно прочнейшим на свете щитом.

Видя это, его примеру последовал и Мендельн. Оставалось только надеяться, что жест сей не пропадет втуне.

– МЕНЯ ЖДЕТ КАМЕНЬ, – провозгласил Инарий, взмахнув рукой. – А С ВАМИ РАЗГОВОР ЗАВЕРШЕН!

Вершина горы взорвалась.

Мощь ангела взметнула кверху и снег, и лед, и огромные глыбы камня. Мендельн ждал, что вместе со всем этим удар отшвырнет прочь и его, однако «пятачок» вокруг них с Ратмой на время остался нетронутым. Остальному посчастливилось куда меньше. Комья земли и снега брызнули во все стороны, наверняка сокрушив бы младшего из Диомедовых сыновей, если б кинжал в руке внезапно не засиял бледным светом, окружившим его целиком. Покосившись на спутника, Мендельн увидел, что точно такой же ореол защищает и Ратму.

Однако камень да снег сыпались с неба градом, и Мендельн не знал, долго ли еще продержится их защита. Между тем возвышавшийся над ними Инарий махнул в их сторону другой рукой… и Ульдиссианов брат почувствовал, что земля под ногами рассыпается в прах.

– Вспомни, чему обучен! – крикнул ему Ратма.

Но в этот миг Мендельн мог думать только о том, что лишился всякой опоры. Вот и сбылись его страхи перед падением… и Ратма исчез из виду, также утратив устойчивость.

Падая, Мендельн мельком увидел Инария. Ангел взирал на учиненные им разрушения с… с отчуждением, иначе не назовешь. Очевидно, крылатого небожителя нимало не волновала даже судьба собственного сына, пусть и совершившего страшнейшее из прегрешений – отречение от родного отца…

Изо всех сил сжимая в ладони кинжал, Мендельн лихорадочно искал путь к спасению. Вдруг чья-то рука, ухватив его за ворот, замедлила падение, и брат Ульдиссиана вмиг понял, что принадлежит она Ратме.

Лавина понеслась далее, вниз, а Ратма выволок Мендельна на небольшой каменный выступ, чудом устоявший против этакой мощи, и встал с ним рядом.

– Делу еще не конец! – крикнул он.

Ничуть этому не удивившийся, Мендельн приготовился к самому худшему. Да, Инарий наверняка не оставит начатого незавершенным…

И вправду, перед обоими снова возник крылатый воин, спустившийся с небес. Теперь лик Инария больше всего напоминал блестящую медную маску.

Почувствовав на себе пристальный взгляд ангела, Мендельн приготовился к гибели…

– ЧТО ОН ТАКОЕ СДЕЛАЛ? – прогремел Инарий. – ЧТО ОН СДЕЛАЛ… И КАК?

Захваченный его вопросом врасплох, Мендельн не сразу и понял, что речь об Ульдиссиане. Чем брат мог настолько заинтересовать ангела, он себе даже не представлял, однако вдруг снова испугался за Ульдиссианову жизнь.

– ЧТО ОН ТАКОЕ СДЕЛАЛ? – повторил Инарий. – ЧТО СОТВОРИЛ ОН С КАМНЕМ?

– Невозможное, Инарий! – крикнул ему в ответ Ратма из-за Мендельнова плеча. – Невозможное!

Парящий в воздухе ангел на время умолк, поднял было руку, чтоб указать на обоих, но тут же ее и опустил.

– ТОГДА… МОЖЕТ СТАТЬСЯ, ОН ПОДПИСАЛ ВАМ ВСЕМ ПРИГОВОР…

С этим крылатый воитель взмыл высоко в небо, превратившись в темное пятнышко, прежде чем Мендельн успел бы сосчитать хоть до одного. Еще миг, ослепительно-яркая вспышка… и Инарий исчез.

Тем временем стихийные бедствия, учиненные отцом Ратмы («Да как запросто, походя», – с горечью отметил Мендельн), мало-помалу близились к завершению. Изменившаяся до неузнаваемости, вершина горы выглядела так, будто гора отрастила огромную трехпалую лапу с хищно зазубренными когтями на двух из трех пальцев. Мендельн с Ратмой стояли на кончике третьего, у внешнего его края, в каком-то шаге от пропасти глубиной в добрую тысячу футов.

Этот вопрос рвался наружу так, что жег Мендельну горло:

– Отчего мы остались живы? Ведь дело-то ясное: мы перед ним – ничто, в чем бы ты ни был уверен, отправляясь сюда! Отчего же мы живы?

– Мы перед ним, сын Диомеда, отнюдь не «ничто», – возразил древний нефалем, отряхивая плащ от земли и снега, – иначе погибли бы, даже не заметив его появления. Нет, до разговора мой дражайший отец снизошел именно из-за того, что мы – особенно брат твой – собой представляем. И уж точно не из-за меня: между нами, увы, обо всем переговорено многие сотни лет тому назад. А еще он появился здесь, любопытствуя, что за странности окружают тебя, Мендельн уль-Диомед… и славно же осрамился, не сумевши повергнуть тебя на колени!

– Не сумевши…

У Мендельна похолодело в желудке. Выходит, он смог воспротивиться воле ангела?

– Ты разве не знал? Я думал, тебе все понятно.

– А о чем это он твердил? – спросил Мендельн в поисках повода отвлечься от сего предмета. – «Камень Мироздания»… я ведь не ослышался? Помнится, вы с Ульдиссианом, вернувшись, упоминали о нем, но я так и не понял, что это за штука! Чем Ульдиссиан настолько… настолько его поразил?

Ратма вмиг помрачнел.

– В двух словах не объяснить. Одно скажу: сейчас мы невдалеке от того, что крайне важно для завершения нашей борьбы… чем бы борьба эта ни завершилась. Изменить Камень Мироздания хоть в малой мере – такое должно быть под силу только подобным отцу, а, следовательно, и матери, однако твой брат именно это и совершил! Теперь Камень пульсирует по-иному, да настолько, что Инарий с трудом верит собственным чувствам, отсюда и его изумление.

Поначалу Мендельн счел это обнадеживающим, но тут же вспомнил прощальную фразу ангела. «Тогда… может статься, он подписал вам всем приговор…»

Еще раз взглянув, что сотворила с огромной горой лишь малая толика ангельского гнева, младший из Диомедовых сыновей содрогнулся.

– Ратма, а что он имел в виду напоследок?

Сын Лилит поднял кинжал повыше, словно отыскивая с его помощью нечто неведомое. Под нетерпеливым взглядом Мендельна древний нефалем повернулся кругом и спрятал неземное оружие в просторных недрах плаща.

– То, что он имел в виду, непосредственно связано с той же причиной, в силу коей мы, не сумевшие дать ему бой, как я рассчитывал – и, очевидно, ничуть в этом не нуждавшиеся, поскольку заметных мне изменений в пульс камня Инарий не внес, – все еще живы. Зачем ему утруждаться убийством пары ничтожеств, когда он, придя к заключению, к коему, на мой взгляд, и склоняется, может попросту разом уничтожить весь мир и сотворить себе новый Санктуарий?

Только тут Мендельн окончательно понял, о чем Траг’Ул с Ратмой твердили все это время.

– Выходит… выходит, ангел, скорее, решится… уничтожить наш мир целиком, чем позволит Лилит… или роду людскому… поступать не так, как он велит?

– Да, и после, в угоду собственной мании величия, отстроит его с чистого листа.

Такого могущества в руках одного-единственного разумного существа Мендельн не мог себе даже вообразить.

– И ему это… по силам?

– По силам, – отвечал Ратма, рисуя в воздухе круг.

Завершенная, окружность тут же раздалась вширь. Увидев внутри непроглядную тьму, Мендельн понял: перед ним путь в царство Траг’Ула.

– Да, сил ему на то хватит, – продолжил сын ангела, и в его голосе впервые послышалась безмерная, нечеловеческая усталость. – Сил у него в тысячу крат больше, чем нужно… не говоря уж о желании пустить их в ход…

* * *

Возникшая на троне, Лилит оставалась собою лишь краткий миг, а после укрылась под иллюзорным обликом Примаса. Долго сидела она посреди темного зала, храня гробовое молчание. Случись кому-либо увидеть в эти минуты лицо демонессы, обуревавшие ее чувства так и остались бы для свидетелей тайной за семью печатями.

Просидев так около четверти часа, она поднялась с трона и направилась к выходу из личных покоев Примаса. Караульные за дверьми, вздрогнув, встали навытяжку. Службу они несли как положено, но полагали (и ничуть в том не ошибались), что господина их внутри нет. Однако его чудесное появление никаких сомнений ни в ком не породило – ведь это, в конце концов, был сам Примас…

По крайней мере, на их взгляд.

Шествуя по извилистым коридорам храма, Лилит сохраняла видимость полного равнодушия. В блужданиях ее не чувствовалось ни складу ни ладу. Жрецы, стражи, послушники и прочий храмовый люд приветствовали ее появление, и каждый, казалось, старался склониться пред нею ниже, усерднее предыдущих.

Достигнув огромного зала, где высились изваяния Мефиса, Диалона и Балы, демонесса остановилась. Правоверные вокруг замерли, прервали дела, не без опаски гадая, что у Примаса на уме.

Оглядев каждую из статуй, Лилит дольше всего задержала взгляд на изображении Мефиса… а после, вглядевшись в едва различимые черты лица духа-покровителя, позволила лику Примаса озариться легкой улыбкой.

– Да, – негромко пробормотала она. – Да, так тому и быть. О, да…

Один из самых отважных жрецов подступил к ней.

– О величайший Примас, – заговорил он, склонив голову и сложив перед грудью ладони, – не могу ли я тебе чем-либо услужить?

Бросив на него взгляд, Лилит отметила и его юные годы, и великолепное сложение тела, не говоря уж о том, что ему одному хватило духу к ней обратиться.

– Скажи, сын мой… как, бишь, тебя зовут?

– Дуррам, о величайший Примас.

Облачен он был в одеяния приверженца Диалона, и Лилит, несмотря на внешнюю скромность молодого жреца, явственно чувствовала коснувшуюся его тень Владыки Ужаса. Стало быть, амбиций он не лишен…

– Позже я призову тебя в свои покои для разговора, – сказала она, едва удержавшись от обольстительной улыбки. Да, сейчас Лилит очень и очень не помешало бы спалить в огне страсти кое-какую досаду, скопившуюся на душе, и Дуррам казался помощником для этого весьма подходящим… вот только знать о том ему раньше времени незачем.

В ответ жрец склонился ниже всех прочих, втайне от остальных, но не от демонессы, радуясь собственной смелости. Интересно, каково-то будет ему после «беседы»?

Однако с пустяковыми радостями следовало подождать. Решение Лилит приняла, и теперь ей не терпелось воплотить его в жизнь. Вновь, вновь пресловутая затворенная дверь привела к отворению новой!

– Ну, а теперь мне надлежит удалиться, – сообщила она Дурраму.

– Жду твоего зова, о величайший Примас.

Лилит не сумела сдержать весьма женственного смешка, однако Дуррам его не расслышал. Двинувшись дальше, мимо согнувшегося в поклоне жреца, она беззаботно заметила:

– Дуррам, убери всех подальше. Сейчас здесь кое-что произойдет.

К чести его, Дуррам повиновался немедля. Под его предостерегающий крик Лилит удалилась прочь, дошла до коридора, ведущего назад, к покоям Примаса, и лишь затем оглянулась назад.

Звучный треск… и статуя Мефиса внезапно рухнула вниз с высоты пьедестала.

Упади она хоть чуточку раньше, по крайней мере, две дюжины человек оказались бы раздавлены насмерть или серьезно изувечены. Впрочем, радоваться им было рано. Громадные обломки статуи, разбившейся о мраморный пол, брызнули в стороны, и, хотя Дуррам справился с поручением убрать остальных прочь на славу, нескольких смертоносные камни угрожали вот-вот настичь.

Удостоверившись, что оказавшиеся поблизости стражи и кое-кто из послушников все видят, демонесса вскинула руку, спасая злосчастных от неминуемой гибели. Глыбы камня обернулись невесомым пеплом, а пепел тут же развеялся, не оставив на несостоявшихся жертвах ни пятнышка.

Взвившаяся в воздух пыль начала оседать. Лилит повернулась к одному из стражей.

– Все целы. Осталось только убрать обломки. Пусть тот жрец, Дуррам, распорядится.

Охваченный благоговейным трепетом, страж закивал.

– Будет сделано, о величайший Примас!

– Мне же надлежит в уединении обдумать сие происшествие… и решить, каким надлежит стать новому облику Мефиса.

Сомнений на ее счет ни у кого не возникло. Мало этого, Лилит знала: благодаря Дурраму, о правдивом предостережении Примаса, уберегшем стольких от гибели, уже знают все. Всем им вновь было явлено чудо.

Однако предостерегла их Лилит вовсе не ради них самих. В конце концов, статуя рухнула не по чьей-нибудь – по ее воле. Поступком сим она попросту укрепила высокое положение Примаса в умах служителей храма, ибо ее планы вскоре потребуют от этих людей полной самоотдачи… и, весьма вероятно, многим будут стоить жизни. Но, разумеется, поскольку за Примаса они пожертвуют жизнью охотно, а Примас в данный момент – она, последним вполне можно пренебречь.

Напоследок демонесса еще раз взглянула на статую, отвернулась от приверженцев и с легкой усмешкой шепнула:

– Прости, отец… мне так жаль…

Великие Воплощения Зла, а особенно – Мефисто, ничем не смогут ей помешать. Они так боятся, что о существовании Санктуария станет известно на Небесах, что не рискнут мешать ей, когда она приберет древний кристалл в свои руки. Несомненно, все трое подумают, будто сумеют отнять его после, однако Лилит понимает Камень Мироздания достаточно, чтобы предотвратить любые их поползновения. Оказавшись перед лицом мира, полного пробудившихся нефалемов, владыки демонов обнаружат, что теперь главная их забота – сберечь собственные владения.

Да. Вначале – Преисподняя, а следом за ней – Небеса.

Это напомнило Лилит об Инарии, вечно таящемся где-то рядом. Ну что ж, его слабости ей тоже прекрасно известны. С его стороны опасаться тем более нечего…

По-прежнему в облике Примаса, она вернулась во мрак заветных покоев, но, едва переступив порог, замерла. Несмотря на отсутствие света, демонесса почувствовала внутри следы паучьих тенет. В ее отсутствие здесь кое-кто побывал, хотя совать сюда нос этому кое-кому отнюдь не следовало. Сказать откровенно, его следы она заметила сразу же, да только мысли были заняты материями куда более важными, а вот сейчас…

– Астрога! – позвала Лилит звучным голосом Люциона. – А ну, поди-ка сюда, паучишка проклятый!

– Оный здесь, – разве что вдох спустя откликнулся арахнид из мрака под потолком. – Что же великому Люциону угодно?

В тоне демона явственно слышалось нечто новое, а именно – вызов, и это пришлось Лилит не по нраву.

– Что это за выходки? Что это за маскарад ты устроил?

– О, оному пришлось возложить на плечи ту мантию, коей великий Люцион слишком уж часто пренебрегает в последнее время… правду сказать, столь часто, что известные особы велели Астроге заполнить сию брешь собой.

Что у паука на уме, Лилит знала точно, и волновало ее – особенно теперь, с учетом перемен в его умонастроениях – только одно. Астрога являл собою единственную помеху ее планам в рядах Церкви Трех. Демонесса надеялась, что Ульдиссиан прикончит заодно с бестолковым Гулагом и паука, однако Астрога оказался изворотливее.

– Да-да, и сидит она на тебе – что львиная шкура на кролике. Мной было начато претворение в жизнь замыслов, о которых Астроге совсем ни к чему было знать, однако его вмешательство расстроило их на корню! Интересно, что Трое скажут об этом?

Из мрака послышалось шарканье лап, и вскоре перед Лилит, наверху, замаячил во тьме силуэт паукоподобного демона.

– Справедливый вопрос, о великий Люцион, справедливый… и оный отнюдь не счел ниже своего достоинства спросить их о том самому…

Все это значило, что Астрога уже пережил допрос, учиненный ему одним из Великих Воплощений Зла – несомненно, собственным господином и повелителем, Диабло.

– Знай же, паук: двух Примасов, двух глав Культа Трех быть не может…

– Да-а-а… с сим оный согласен… и, дабы решить это дельце, ждал лишь, когда ты соизволишь вернуться… Лилит.

Настоящие пауки выпускают нить паутины вовсе не из пасти, но ведь облик Астроги был всего-навсего внешней видимостью. На самом деле от восьмилапых ползучих тварей он отстоял едва ли не дальше, чем Лилит – от Лилии.

Мерзкая липкая сеть накрыла весь зал. Астрога бил наверняка, не предоставив жертве ни шанса на промах. Когда он сумел догадаться, что Лилит заняла место брата, демонесса не знала и не желала знать. Вдобавок, подобного развития событий она ожидала… и посему, прежде чем паучьи тенета опутали ее с головы до ног, отправила навстречу облако жаркого зеленого пламени, сжегшего паутину противника на лету. Уничтожению тенет сопутствовало резкое шипение…

Но, очевидно, Астрога также пришел к выводу, что совладать с демонессой будет не так-то просто: откуда ни возьмись, повсюду вокруг появилось великое множество пауков. Увернуться от всех оказалось не по силам даже Лилит. Пауки впились в ее тело, где только могли, вливая в кровь коварный яд Астроги. Наученный опытом столкновения со смертным, с Ульдиссианом, арахнид понимал необходимость спешки, но все-таки позабыл, что перед ним отнюдь не обычный демон, а, как-никак, дочь самого Мефисто…

Одним усилием мысли Лилит отправила токи яда назад, в паучьи пасти, а после прибавила к нему собственного. Под действием жуткой смеси зловещие твари посыпались с ее тела горохом.

Астрога зло зашипел и выпустил во врага новое полотнище паутины, на сей раз опутавшей Лилит с правого боку. Но демонесса, вмиг приняв собственный облик, с хохотом рассекла клейкие сети когтями левой руки.

– По-моему, лучший способ избавить жилище от насекомых – выжечь их всех огнем, – с издевкой проворковала она. – Ты не согласен?

С этими словами демонесса подхватила одну из плавно опускавшихся на пол нитей. Конец паутины вспыхнул изумрудно-зеленым пламенем, резво помчавшимся к затаившемуся во мраке Астроге и, наконец, явившим чудовище взору Лилит.

Астрога с шипением плюнул, стремясь погасить колдовской огонь. Однако, питаемое его паутиной, пламя Лилит лишь разгорелось сильнее прежнего, в считаные секунды окружив паукоподобного демона со всех сторон.

– Оный пожрет твое тело и высосет из него душу, – прорычал он.

Многочисленные глаза арахнида полыхнули багрянцем.

Лилит пошатнулась. В покоях появился кое-кто третий, и этот третий был ей прекрасно знаком. Почуяв его появление, она едва не оглянулась за спину… но тут же опомнилась.

– Когда вновь пожелаешь напомнить мне об отце, прислужник Диабло, уж лучше позаботься привести настоящего, а не какой-то там сотворенный в отчаяньи морок, – проворковала демонесса, придавая пламени силы.

Зеленые языки лизнули мохнатое брюхо Астроги, и демон пронзительно завизжал.

– Ты глупа, дочь Мефисто! – объявил он, вжимаясь в угол. – А посему – добро пожаловать в это гнездышко для глупцов, свитое Люционом! Наслаждайся… пока еще можешь…

Громадный паук окутался непроглядным мраком. Лилит подхлестнула пламя, направляя его вперед… но когда зеленые языки достигли угла, никакого Астроги там не оказалось.

Потянувшись мыслью во все стороны разом, Лилит обыскала храм, но нигде не нашла ни следа. Астрога бежал не просто в безопасное место, а за пределы храма вообще. Впрочем, Лилит сие не слишком-то обеспокоило: да, прислужника Диабло следовало бы прикончить, однако больше он ей явно не помешает. Теперь Культ Трех безраздельно принадлежит ей одной.

«Нет, – с улыбкой подумала Лилит, отправляя в небытие все следы схватки и вновь, в облике Примаса, устраиваясь на троне. – Никаких больше Трех. Только Одна. Только Я».

Весьма собою довольной, ей вдруг ужасно захотелось общества молодого жреца, Дуррама. Времени для кое-каких забав вполне хватит: расправа с дражайшим Ульдиссианом может чуточку подождать. Он подтолкнул Лилит к решению, по зрелом размышлении, ускоряющему воплощение всех ее грез. Теперь ей требуется только пара-другая морлу, и…

Лилит захихикала над тем, что пришло ей в голову. Возможно, парой-другой дело не обойдется…

* * *

О вынужденном бегстве из храма Астрога ничуть не жалел. Он и не ждал, что сумеет одержать верх над дочерью Воплощения Великого Зла, хотя схватка предоставила ему шанс оценить ее силы на будущее – ведь этот бой, вполне возможно, еще не последний. Пускай, пускай. Пускай забирает себе Церковь Трех, а после сама разбирается с этим смертным, с Ульдиссианом. Астрога пережил множество прочих демонов именно потому, что отроду знал: любое трудное дело лучше и проще всего делать чужими руками. Вот пусть они вдвоем и воюют, а может, и ангел, Инарий, тоже решит во все это вмешаться. Те же, кто уцелеет – если, конечно, таковые найдутся – будут ослаблены, в этом Астрога уверен был твердо, и вот тогда… тогда все оставшееся достанется пауку. Культ наподобие Церкви Трех – идея вполне здравая, однако посвятить новый культ следует чему-либо не столь разрозненному. К примеру, ему.

Да, эта мысль Астроге нравилась чрезвычайно. Среди руин, оставшихся после разгрома одной силы другой, он соберет людей под свою руку. Чего-чего, а жаждущих власти со страстью, достойной демонов, среди людишек хватало всегда. Присматривать за прислужниками Астрога будет во все глаза. В том-то и заключалась беда Люциона: сын Мефисто утратил порядок, позволив себе сверх меры положиться на кого-то еще, и вот, пожалуйста – очевидно, когда он наконец-то взялся за дело сам, что-то пошло вкривь да вкось. Это его, Люциона, и погубило.

Нет, уж он-то, Астрога, ошибок детей Мефисто не повторит. В воображении демона его рабы волною захлестывали обе стороны мира, и символ его – паук – поднимался ввысь над одним городом, над вторым, над третьим!.. Придет время, и о Церкви Трех с Собором Света никто даже вспомнить не сможет. В итоге Санктуарий покорится культу Астроги, а все люди на свете станут его рабами… конечно же, исключительно ради Великих Воплощений Зла, особенно – господина.

Все это – ради них… вот только не сразу, не сразу…

Глава семнадцатая

В распоряжении Ульдиссиана имелся лишь краткий миг, однако достойное объяснение происходящему пришло в голову сразу же. Основу его составляла сущая правда, а прочее – также правда, но искаженная в меру необходимости.

Однако Ахилий не дал ему ни шанса хотя бы начать. Охотник немедля ринулся прямо в толпу эдиремов, а те, ошеломленные, повели себя как все обычные люди и подались в стороны, освобождая мертвому путь. Пользуясь этим, Ахилий стремительно выбежал наружу и, прежде чем хоть кто-нибудь успел опомниться, скрылся из виду.

– Ахилий! – крикнул ему вслед Ульдиссиан. – Постой!

С этим он, не обращая внимания на поднимающийся в толпе ропот, бросился вдогонку за другом детства, а собравшимся приказал:

– Уберите убитых и приглядите за ней! Сверх нужного не тормошите, но поудобней устройте! Живей!

Снаружи, изумленные, стояли столбами прочие эдиремы. Взоры их были обращены к западу, и Ульдиссиан устремился туда, отыскивая невероятно проворного Ахилия и взглядом, и высшим, сверхъестественным чутьем… однако охотник оказался и для того и для другого невидим.

Приблизившись к границе лагеря, Ульдиссиан наткнулся на одного из караульных. Увидев его, караульный, партанец, изумленно разинул рот.

– Светловолосый человек с бледным лицом! – рыкнул Ульдиссиан, ухватив часового за ворот. – Здесь такой пробегал?

– Нет, никто здесь не пробегал… э-э… мастер Ульдиссиан?!

Но получить объяснение чудесного возвращения старшего из сыновей Диомеда караульный вполне мог и заодно с остальными. Оттолкнув партанца с дороги, Ульдиссиан углубился в джунгли. Деваться Ахилию, кроме как сюда, было некуда, но, невзирая на все старания, Ульдиссиан его даже не чуял.

Наконец, признав себя побежденным, он воротился в лагерь. К этому времени вокруг часового собралась огромная толпа желающих послушать его оживленный рассказ о столкновении с исчезнувшим предводителем. Завидев Диомедова сына, все разом умолкли. Ульдиссиану пока что было совсем не до них, однако сказать хоть что-нибудь следовало.

– Позже все объясню. Продолжайте отдых.

Разумеется, вряд ли кому-либо удастся уснуть, но тут Ульдиссиан ничем помочь им не мог. В первую голову ему следовало позаботиться о Серентии.

Те, кто по-прежнему толпился вокруг древнего здания, при его приближении бросились врассыпную. Не удостоив никого и взглядом, Ульдиссиан вошел внутрь.

Серентия по-прежнему лежала на полу, однако кому-то хватило ума подложить ей под голову одеяло, а еще одним одеялом накрыть девушку сверху. Дышала она ровно. Убедившись в том, Ульдиссиан возблагодарил звезды, но тут же вспомнил о звездах, составляющих тело дракона, и едва не отрекся от мысленных слов благодарности.

Опустившись на колено, сын Диомеда коснулся щеки Серентии. К его удовольствию, щека оказалась тепла.

С губ девушки сорвался негромкий стон. Открыв глаза, она приподнялась.

– Ахилий! Ахилий! Не у… не уходи…

Но тут силы ее подвели, и Серентии, хочешь не хочешь, пришлось опустить голову на одеяло. Невзирая на это, глаз она не закрыла.

– Ахилий… Ахилий… не уходи… не уходи, – без умолку твердила она.

Облегчение на сердце смешалось с немалой ревностью. Похоже, ни тело, ни разум Серентии не пострадали, и этому Ульдиссиан радовался от всей души, но то, что первые ее слова были обращены к лучнику…

Мысленно обругав себя за этакий эгоизм, сын Диомеда склонился к ней ближе.

– Серентия… Серри… слышишь меня? Как себя чувствуешь?

Взгляд девушки наконец-то сосредоточился на нем.

– Ульдиссиан? Я… кажется, со мной все в порядке, – пробормотала дочь Кира, но тут же оцепенела и в страхе вцепилась в Ульдиссианову руку. – Нет! Эта тварь! Я узнаю ее! Она явилась за мной! Явилась… Ульдиссиан! Лилит! Явилась по мою душу…

– Знаю. Знаю. Тихо, Серентия! Лилит мы прогнали…

Но тут девушка в тревоге обвела взглядом незнакомый зал.

– Где… где это мы? Последнее, что я помню – как ходила к ручью! И слишком поздно почувствовала ее рядом! А после… а после она словно бы внутрь ко мне забралась! Где мы, Ульдиссиан? Говори все как есть!

Скрыть от Серентии правду сын Диомеда не смог бы при всем желании. Если даже попробовать, Серентия наверняка в скором времени узнает обо всем от других.

– Слушай внимательно, Серри, – пробормотал он. – Об этом мы с тобой поговорим после, а сейчас…

Однако силы возвращались к ней на глазах.

– Нет, Ульдиссиан. Мне нужно узнать обо всем сейчас же. Рассказывай.

Ульдиссиан оглянулся на остальных.

– Оставьте нас.

Эдиремы, не прекословя, повиновались. Прибегнув к внутренней силе, Ульдиссиан накрепко запер за ними двери, а после позаботился и о том, чтоб никто не сумел подслушать его снаружи. В свое время соратники узнают обо всем, что требуется, но некоторые подробности должны остаться между ними двоими.

Кто-то предусмотрительно оставил подле Серентии мех с водой, и Ульдиссиан велел ей первым делом напиться. Охотно опорожнив мех на добрую треть, девушка смерила Ульдиссиана взглядом, означавшим, что дальше тянуть не стоит.

Итак, сделав глубокий вдох, Ульдиссиан рассказал ей все, что только смог и осмелился, стараясь, насколько возможно, ограничиться голыми фактами. Серентия слушала, не перебивая – разве что ахала время от времени, однако выражение ее лица не раз заставило Ульдиссиана запнуться, особенно когда дело дошло до рассказа о проделках Лилит. Тут взгляд Серентии исполнился отвращения, но, к чести своей, чувствам дочь торговца воли не дала.

И вот, наконец, Ульдиссиан вплотную подошел к появлению Ахилия. Здесь-то он и умолк, даже не представляя себе, как продолжить. Может, пускай лучше думает, будто это был всего-навсего сон?

Однако Серентия поняла, что он собирается умолчать о чем-то немаловажном, и потребовала продолжения.

Покорившийся неизбежному, Ульдиссиан решил взяться за дело иначе.

– Серри, – как можно мягче заговорил он. – Серри, помнишь, что ты сказала, едва очнувшись здесь? Хоть слово помнишь?

– Ты упорно зовешь меня «Серри», – сузив глаза, заметила Кирова дочь. – Означать это может только одно: дальше меня ожидает нечто ужасное. Но что может быть страшнее того, о чем я уже слышала, и при чем здесь мои слова?

Что ж, путь назад Ульдиссиану был закрыт.

– Серри. Подумай, припомни. Что ты сказала? Это очень и очень важно.

Серентия наморщила лоб.

– Минутку, минутку. Я… мне привиделся сон… а может, кошмар. Даже не знаю, как к нему отнестись. По-моему, я… по-моему, я видела Ахилия. И, должно быть, еще спала, когда решила, будто проснулась, потому что… кажется, я окликнула его по имени и… и…

Внезапно из глаз ее хлынули слезы.

– Ох, Ульдиссиан… я подумала, что он вернулся ко мне! Подумала, будто мне посчастливилось удостоиться чуда! Но… но мне все это просто пригрезилось…

Ульдиссиан сглотнул.

– Нет.

– Что… что «нет»?

– Серри… Серентия… он был здесь. Тебе вовсе не пригрезилось. Ахилий вправду был здесь.

Серентия гневно сдвинула брови.

– Не шути так! Что тут может быть смешного, Ульдиссиан? Как у тебя язык повернулся…

– Я и не думал шутить. Он в самом деле, взаправду…

Отшатнувшись от Ульдиссиана, Серентия зажала уши ладонями.

– Прекрати! Прекрати сейчас же! И больше так не говори! Ахилий погиб! Погиб!

Здание задрожало, с потолка градом посыпались осколки камня. Подхлестнутые скорбью, силы Серентии рванулись на волю.

Ульдиссиан поспешил погасить ее удар. Содрогания, хоть и не сразу, но унялись: сила Серентии немногим уступала его собственной.

Однако девушка даже не заметила, что натворила. Обливаясь слезами, дочь Кира скорбно качала головой и без умолку повторяла имя охотника.

Поджав губы, Ульдиссиан стиснул ее запястья и силой заставил девушку опустить руки.

– Серентия! Ахилий был здесь! И приходил наяву! Все это был не сон!

Объявить, будто то был не кошмар, он не смог, ибо сам еще не вполне оправился от встречи с убитым другом.

Серентия высоко подняла брови, слезы из глаз ее потекли реже, лицо озарилось надеждой.

– Ты хочешь сказать, он… он… жив?

– Я… Серентия я даже не знаю, кем его теперь считать… но, по меньшей мере, он остается тем же самым Ахилием, обоим нам знакомым и дорогим. Он ворвался сюда в тот миг, когда все было потеряно, и каким-то неведомым образом смог тебя разбудить. Только благодаря ему – я тут совсем ни при чем – ты и сумела изгнать Лилит из собственного тела.

– Помню… помню, я слышала его голос. Помню, вокруг было темно, и хотелось мне только спать, спать… но его голос… не откликнуться я не могла! Мне так захотелось снова увидеть его…

Смахнув с глаз последние слезы, темноволосая девушка обвела взглядом зал.

– Но тогда где же он? Ахилий! – воскликнула она, поднимаясь с пола. – Ахилий! Не нужно от меня прятаться!

Встав на ноги, она покачнулась, и Ульдиссиан поспешил ей на помощь. Серентия обняла его за талию, но взгляд ее безостановочно скользил по залу в поисках возлюбленного.

– Почему он не отзывается? Почему прячется?

– Он не прячется. Он убежал, когда вошли остальные. По-моему, Серри, он боится, что в таком виде будет тебе отвратителен.

Серентия, будто не веря собственным ушам, подняла взгляд на него.

– Отчего? Это же Ахилий!

– Да. И при том мертвый. Мертвый. Вспомни: мы сами его хоронили. Нет, – продолжал Ульдиссиан, прежде чем ей придет в голову самое очевидное предположение, – никакой ошибки тут нет! Стрела вонзилась ему прямо в горло! Остаться в живых он не мог!

Серентия содрогнулась, однако Ульдиссиан сразу понял: дело вовсе не в страхе.

– Какой ужас, – пробормотала девушка, оглядывая голые стены. – Как же ему, должно быть, на душе тяжело…

Следовало признать, Ульдиссиан сочувствовал другу детства не меньше. Очевидно, Ахилий шел следом за ними уже довольно давно, возможно, догнав их всего через несколько дней после гибели. Замышляй он недоброе – раз десять успел бы удар нанести, но до сих пор вел себя подобно Ахилию былых времен, неизменно оберегавшему от бед тех, кто ему дорог.

Особенно Серентию.

– Пойду, отыщу его, – без раздумий объявила дочь Кира. – Пойду и отыщу! Ведь он же совсем один, даже мне на глаза показаться боится!

– И, может быть, не без веской причины…

– Вздор! – резко возразила Серентия. – Веских причин для разлуки между нами нет и быть не может. Словом, от своего я не отступлюсь ни за что. Я разыщу его.

Ее готовность не останавливаться ни перед какими преградами тронула Ульдиссиана до глубины души.

– Ладно, Серри. Тогда и я с тобой. Ахилий был всегда готов прийти нам на помощь… даже сейчас. Что бы нам ни пришлось преодолеть, мы тоже в беде его не оставим.

Услышав это, Серентия, наконец, улыбнулась.

– Спасибо…

С помощью Ульдиссиана ей удалось покинуть зловещее здание. Снаружи их сразу же обступили соратники, и среди них – Сарон. За тораджанином следовал отряд эдиремов, глаз не спускавших с невеликой группы людей изрядно понурого вида.

Их пленники были последними из тех, кто поддался соблазну Лилит. Таковых уцелела лишь жалкая горстка: прочие пали жертвой безумия демонессы. Все они, кроме двоих (очевидно, хашири), оказались Ульдиссиану знакомыми. Вдобавок к приказу убрать из храма тела мертвых, он втайне, прибегнув к дару, велел тем, кому доверял без сомнений, отыскать караульных, расставленных Лилит вокруг лагеря, и, если не ошибся в подсчетах, его соратники не упустили ни одного.

– Господин, что с этими теперь делать? – спросил Сарон.

Его мрачная мина явно не сулила пленникам ничего хорошего. На взгляд большинства собравшихся эдиремов, обращенные были подлейшими из предателей… пусть даже с пути истинного их совратила Лилит.

Ни Рому, ни прочим погибшим в храме Ульдиссиан ничем помочь не сумел, но не терял надежды спасти хотя бы эти души: уж очень ему надоело множить количество трупов.

Тут он вспомнил о Серентии, однако и рта раскрыть не успел, как Серентия прошептала:

– Давай. Откладывать такое дело нельзя, даже ради меня…

С этим она отступила в сторону, будто освобождая ему место, а Ульдиссиан знаком велел двоим из соратников подвести к нему первого из обращенных. Стоило им приблизиться, он тут же почувствовал, что прочие эдиремы держат силы пленника в надежной узде. Поступок их произвел на него немалое впечатление: этому сын Диомеда последователей не учил.

Пленный, один из тораджан, встретил склонившегося над ним Ульдиссиана злобным оскалом. Казалось, он готов плюнуть в лицо бывшему предводителю, но, очевидно, не смеет.

Дабы осуществить задуманное, к плененному требовалось прикоснуться. Ульдиссиан понимал, что это означает прикосновение к скверне Лилит, однако иначе на спасение обращенного тораджанина не стоило даже надеяться.

Сделав глубокий вдох, он коснулся ладонями висков пленника. Тораджанин встряхнулся, пытаясь высвободить голову, но тут же замер, насквозь прожег Ульдиссиана злым взглядом.

Глядя в его полные злобы глаза, Ульдиссиан потянулся к душе обращенного, нащупал мыслью самую его суть и узы, связующие ее с внутренней силой.

Отыскать тьму, пробужденную демонессой к столь бурной жизни, оказалось проще простого. Зло ее было так велико, что ошеломленный, охваченный отвращением, Ульдиссиан едва не отпрянул прочь… однако это означало бы оставить все надежды на спасение человека, стоявшего перед ним.

После недолгих раздумий Ульдиссиан решил, что вернее всего добьется желаемого, уняв или вовсе развеяв эту тьму. Представив ее себе как нечто осязаемое, он попытался мысленно заключить сгусток мрака в надежную оболочку. Если его удастся вытеснить наружу…

В тот же миг тьма взбурлила, исполнившись чудовищной, неукротимой ярости. Вовремя «вынырнуть» из глубин души пленника сын Диомеда каким-то чудом успел…

…а вот помешать обращенному, с потрясающей легкостью вырвавшись из рук стражей, сомкнуть пальцы на горле спасителя Ульдиссиану возможности уже не представилось.

Тораджанин сжал пальцы крепче, и все тело Ульдиссиана пронзила острая боль. Горло опалило жаром: вырвавшийся на волю пленник пустил в ход не только грубую силу, но и дар эдирема. Не озаботься сын Диомеда заранее кое-какой защитой, тут бы ему и конец.

– Я вырву тебе глотку и крови твоей напьюсь, – прорычал обезумевший тораджанин.

Лицо его жутко исказилось, глаза выпучились, точно вот-вот пробкой выскочат из глазниц, губы растянулись вширь, обнажив заострившиеся зубы, меж коих мелькнул в воздухе длинный раздвоенный язык.

– Я…

Голос тораджанина сорвался на визг, пальцы на горле Ульдиссиана ослабли. Отшатнувшись назад, пленник вспыхнул огнем, взмахнул руками в попытке погасить невесть откуда взявшееся ненасытное пламя… и рухнул наземь грудой черного пепла.

– Ульдиссиан… иначе я… не могла, – донесся из-за спины усталый голос Серентии. – Спасать в нем… спасать в нем… уже было нечего.

В ответ сын Диомеда молча кивнул и, потирая горло, окинул взглядом оставшихся пленников. Страха ни в ком из них не чувствовалось: скорей уж, каждый был исполнен злобы. В надежде отыскать для них хоть какой-нибудь шанс на искупление, Ульдиссиан поразмыслил, не стоит ли заглянуть в чью-нибудь душу глубже, но сразу же вспомнил только что происшедшее. Лилит приняла в расчет, что кто-либо – возможно, даже он сам – может предпринять попытку спасти обращенных ею… и позаботилась о том, чтобы из этого ничего не вышло.

Как ни жаль, иного выбора не оставалось.

– Отойдите от них, – велел Ульдиссиан стражам.

– Господин, – немедля возразил Сарон, – а что, если они…

– Отойдите от них.

Стражи повиновались, однако, объединив силы, по-прежнему не позволяли пленникам сдвинуться с места. К несчастью, Ульдиссиан, опасаясь, как бы они не пострадали, был вынужден и этому положить конец.

– Освободите их, – велел он.

Сарон снова раскрыл было рот, но Ульдиссиан перебил его:

– Я разберусь. Делайте, что сказано.

Едва он почувствовал, как стражи повиновались, один из пленников понял, что их силы снова при них. Однако прежде чем хоть кто-либо из обращенных успел хоть что-либо предпринять, Ульдиссиан сосредоточился, и…

Обращенные эдиремы замерли без движения, однако овладевшее ими зло (это сын Диомеда чувствовал) не унималось.

– Прочь отсюда, – мрачно бросил им Ульдиссиан.

Вокруг обращенных поднялся вихрь – буйный вихрь, не затронувший никого, кроме них. Он-то, в буквальном смысле этого слова, и сдул, развеял марионеток Лилит, будто фигуры, слепленные из песка. «Песчинки» вихрь подхватил и поднял высоко-высоко в ночное небо.

Не теряя сосредоточенности, Ульдиссиан велел вихрю отнести то, что минуту назад было живыми людьми, подальше от своих сторонников. Если в этом прахе осталась хоть малая толика демонической порчи, ему ничуть не хотелось, чтобы она поразила кого-то еще.

Наконец, почувствовав, что времени миновало довольно и опасность никому не грозит, он велел ветру стихнуть и развеял прах где-то на западе, далеко-далеко от тех мест, куда жизнь могла бы занести кого-либо из эдиремов.

«Если бы и с Лилит все вышло так просто…»

Однако вероломная возлюбленная защитилась от него – надежнее некуда, а чары подобного сорта, сродни тем, что помогли одолеть Люциона, стоили Диомедову сыну – пусть остальным он в том и не признавался – немалых, немалых усилий.

Изнуренный, теперь уже он, покачнувшись, едва не упал.

– Держи его! – крикнул кто-то.

Множество рук (в том числе и руки Серентии) подхватили его, помогли устоять.

– Все… все в порядке, – не без труда проговорил он, выпрямившись во весь рост, и, не обращая внимания на благоговейный восторг остальных, повернулся к Серентии. – Ну вот… теперь можно и Ахилия поискать.

– Нет. Как бы мне этого ни хотелось, сейчас мы с тобой слишком слабы. Ничего, Ульдиссиан, если он так долго за нами шел, то наверняка и сейчас далеко от нас не уйдет.

Да, с этим Ульдиссиан был согласен. Похоже, расстаться с друзьями Ахилий отнюдь не спешил.

– А нам с тобой следует отдохнуть, – продолжала Серентия и вдруг, опустив взгляд под ноги, понизила голос так, чтоб никто, кроме Ульдиссиана, ее не расслышал. – И еще мне очень нужно… очень нужно уснуть рядом с тобой. Просто уснуть… не более.

– Понимаю.

В самом деле, Ульдиссиан понимал: без кошмарных снов обо всем, что проделала с нею и от ее имени Лилит, дело не обойдется, вот Серентия и просит помочь ей пройти сквозь все эти кошмары.

Что ж, Ульдиссиан охотно ей в этом поможет, и безо всякой задней мысли, лишь потому, что Серентия – его давняя подруга, пережившая ужасное испытание. Вдобавок, встреча с Ахилием напомнила ему, кого Серентия любит на самом деле. А то, что он принял за возникшие между ними чувства, оказалось всего-навсего новым искусом, новой хитростью демонессы. Неудивительно, что Ульдиссиан так легко попался в ловушку!

Ну, ничего. Придет день… придет день, и Лилит за это заплатит…

* * *

Когда Ахилий, наконец, остановился, от лагеря его отделяла добрая миля, а то и две. Не нуждаясь в дыхании, лучник преодолел их с поразительной быстротой, несмотря на густой подлесок, преграждавший путь.

Стоило прервать бег, мысли, бурлившие в голове с того самого мига, как он пустился бежать, удвоили натиск.

Она его видела.

Серентия его видела.

Остаться в стороне он не мог никак. Такой возможности демонесса его лишила бесповоротно. Ахилий чуял, что у нее на уме, а Ульдиссиан пал жертвой измены одного из тех, кому доверял. Да, Рому лучник сочувствовал, но не особенно. Не в пример Ульдиссиану, как правило, видевшему во всех вокруг только хорошее, Ахилий был склонен держать ухо востро, не забывая и о дурном. Правда, наблюдая через отдушину за происходящим в храме, он видел, что партанец как будто пытался напоследок искупить вину… но, может статься, то была лишь попытка отомстить за собственную смерть.

Как оно было на самом деле, Ахилий не знал и, откровенно сказать, не желал разбираться. Самое главное – Серентия свободна от власти Лилит… а еще он попался ей на глаза, и даже не представлял себе, что теперь с этим делать.

Издав замогильный стон, Ахилий прислонился к стволу ближайшего дерева. Крохотная ящерка, волею случая оказавшаяся у самого его виска, поспешила убраться прочь, однако охотник поймал ее, даже не глядя, и поднес извивающуюся зверушку поближе к глазам. Не сомневаясь, что вот-вот будет съедена, ящерка с бешено бьющимся сердцем рванулась на волю, но тщетно.

Смакуя биение жизни в крохотном тельце, Ахилий вдруг понял, сколь люто завидует даже ей. На миг ему захотелось раздавить ящерку, растереть в кашицу… но вместо этого он посадил ее обратно на дерево: пускай себе бежит на свободу, с которой, небось, уже распрощалась.

Она его видела…

Избавиться от этой мысли не удавалось никак. Сущее наваждение!

Подумав об этом, лучник резко, скрежещуще хмыкнул. Ему ли, ходячему мертвецу, жаловаться на наваждения?

– Пустяки… все это, – негромко прохрипел он. – Пустяки…

Однако положение складывалось вовсе не пустяковое. Прежде он хоть немного утешался возможностью, по крайней мере, держаться невдалеке от Серентии, а при случае втайне помогать и Ульдиссиану, и ей… и вот теперь, похоже, возможности этой лишился.

Но если не оберегать от бед тех, кто ему ближе и дороже всего, что тогда проку в его воскресении? Похоже, выход один – звать и звать Ратму либо дракона, пока кто-то из них не объявится и не покончит с ним навсегда…

Идея казалась стоящей… однако Ахилий не издал ни звука. Даже столь смехотворное подобие жизни – уже кое-что, хотя бы только из-за того, что Серентия-то жива.

«Да решайся же, наконец! – прикрикнул охотник на себя самого. – Либо не суйся к ним вовсе, либо покажись ей и надейся, что в визг от ужаса не ударится…»

Подумав об этом, Ахилий крякнул. Скорей уж, Серентия, увидев перед собой этакое пугало, воспользуется новообретенными силами и сделает как раз то самое, о чем он минуту назад собирался просить поднявших его из могилы.

Ну что ж, стало быть, решено. Сейчас он отправится к ней, к ним всем, и откроет им правду. И если она – и только она – велит ему возвращаться в могилу, Ахилий с радостью повинуется.

Охотник развернулся… и вдруг перед ним вспыхнул ослепительно-яркий лазоревый свет.

Ахилий попятился назад, выхватывая из колчана стрелу. В тронутом тлением мозгу замелькали прежде сокрытые от лучника воспоминания – воспоминания о событиях, предшествовавших его гибели невдалеке от Хашира.

Теперь-то он вспомнил: там тоже вспыхивал свет. Тоже… не тот же самый, это Ахилию сделалось ясно сразу, но ничего хорошего он, откуда б ни взялся здесь, совсем рядом, наверняка не сулил.

Отправив стрелу в полет, Ахилий, едва она сошла с тетивы, потянулся за второй.

Стрела угодила в самую середину жутковатого синего зарева, прошила его насквозь… и с громким глухим стуком вонзилась в ствол дерева позади.

Ничуть этим не обескураженный, лучник наложил на тетиву новую, но на сей раз с выстрелом торопиться не стал.

Спустя недолгое время его терпение было вознаграждено. В сияющем синью мареве возник силуэт, смутно похожий на человеческий. Исполнившись мрачного удовлетворения, Ахилий натянул тетиву. На миг перед взором его мелькнуло нечто наподобие лат – блестящей серебром и лазурью кирасы, и лучник соответственным образом сместил прицел.

– МНЕ НУЖЕН ТЫ…

Этот голос отдался эхом во всем его разлагавшемся теле, примерно так же, но в то же время совсем не так, как голос Траг’Ула. Пальцы, сжимавшие лук, вмиг ослабли. Мало этого: похоже, ни руки ни ноги его приказов больше не слушались.

Обмякнув, словно тряпичная кукла, лучник рухнул на землю.

Упал он ничком и, лишенный возможности видеть, что происходит, прислушался в ожидании звука шагов, но ничего не расслышал. Тем не менее, зазвучав вновь, голос донесся откуда-то сверху, как будто говорящий остановился прямо над ним.

– МНЕ НУЖЕН ТЫ, – повторил он…

…и Ахилий, явственно вспомнив, чем кончилось все в тот, прошлый раз, лишился чувств.

Глава восемнадцатая

Поиски не привели ни к чему. Отыскать Ахилия Ульдиссиану с Серентией не удалось – ни порознь, ни объединенными силами. Казалось, охотник исчез без следа. Не желая сдаваться, Ульдиссиан продержал сторонников на месте еще два дня, однако к концу этого срока даже Серентия согласилась, что откладывать выступление далее неразумно.

– Нужно идти. Либо Ахилия поблизости нет, либо он не желает, чтоб я нашла его… по крайней мере, прямо сейчас, – уныло сказала она. – По-моему, причина тут во втором, и со временем он ко мне все же вернется.

– Не сможет он бросить тебя, вот увидишь. Уж я-то Ахилия знаю еще дольше, чем ты.

Серентия согласно кивнула, в который раз устремив пристальный взгляд в гущу джунглей.

– Неужели он вправду считает, будто я настолько его испугаюсь?

– Я же рассказывал, каков он собой.

Особой красочностью рассказы Ульдиссиана не отличались, но ни единой подробности он не упустил. Невзирая на это, Серентия только прониклась к охотнику еще большим сочувствием.

– Ясное дело: наверное, увидев его, я заахаю, рот разину… но ведь ты говоришь, Ахилий остался прежним, так как же мне его не любить?

На это у Диомедова сына ответа не нашлось. Вдобавок, в том, что пора идти дальше, Серентия была совершенно права. Лилит все это время сложа руки наверняка не сидела, и что бы она на сей раз ни задумала, попросту дожидаться ее новой атаки – по меньшей мере, глупо.

Да, надо идти… если еще не поздно.

Теперь разношерстным воинством эдиремов на правах никем не назначенных, но всеми признанных командиров распоряжались Сарон, хашири по имени Рашим и партанец Тимеон. Ульдиссиан делить соратников по землячествам вовсе не собирался, но и не хотел бы, чтобы одни возобладали над прочими. Не ставя ни партанцев, ни тораджан, ни хашири выше всех остальных, он надеялся, что со временем его последователи смешаются меж собою еще сильнее и в итоге смогут обойтись вовсе без каких-либо самоназваний, кроме одного – «эдиремы».

Тимеон состоял в родстве с Йонасом, одним из первых Ульдиссиановых учеников. Любое дело он неизменно вызывался взять на себя одним из первых среди земляков, однако в ближайшие подручные Ульдиссиана никогда не стремился. Теперь человек этот, некогда обезображенный жуткими шрамами, помогал двоюродному брату наводить порядок среди уцелевших товарищей, уроженцев Парты… ныне изрядно уступавших в числе тораджанам с хашири.

«Заканчивать с этим нужно, да поскорее», – думал Ульдиссиан, глядя на них, точно среди них и вырос. С гибелью каждого нового партанца меркла, уходила в забвение частица Ульдиссианова прошлого. Борьбу следовало завершить, прежде чем соотечественники Йонаса погибнут все до единого… а с ними не полягут в боях и хашири, и тораджане. Прошедшие дни Ульдиссиан потратил не только на поиски Ахилия. Кроме этого он вкратце поведал соратникам историю собственного исчезновения. Разумеется, столь фантастические подробности, как встреча с Траг’Улом и Ратмой, он опустил, чувствуя, что в такие материи сейчас вдаваться не время.

На следующее утро, с рассветом, эдиремы выступили в поход. Не считая времени, потраченного Ульдиссианом с Серентией на поиски Ахилия, из-за коварства Лилит, обманом заставившей их сделать изрядный крюк, им предстояло потерять даром целых три дня. Еще целых три дня демонесса может спокойно готовить новую каверзу им на погибель…

В джунглях вокруг идущих сквозь заросли эдиремов царила непривычная тишина. Порой откуда-то издали доносились голоса птиц, и насекомые, разумеется, жужжали над ухом по-прежнему, но даже их словно стало куда меньше обычного. Ульдиссиан счел это дурным знаком, но больше о том не сказал никому, даже Серентии. Однако эдиремам он велел быть начеку, напомнив, что враги их трусливы и нередко наносят удары из мрака вместо того, чтобы выйти на честный бой.

Когда колонна – половиною дня раньше, чем он рассчитывал – наконец, достигла реки, Ульдиссиан возблагодарил судьбу. Теперь путь вновь безопасен. Однако, как ни хотелось ему продолжить переход еще хотя бы на час, сын Диомеда понимал, что остальные уже изрядно устали, и неохотно скомандовал привал.

Единственной выгодой от подлой затеи Лилит, овладевшей телом Серентии, оказались карты земель, отделявших воинство от окрестностей главного храма, припасенные демонессой в Хашире. Новизной карты не блистали, однако на них значилось не только общее местонахождение противников Ульдиссиана, но и крупнейшие поселения по дороге к основному оплоту Церкви Трех.

– Да, Калинаш мне известен, – отвечал на вопрос Ульдиссиана Рашим, указав упомянутый город на карте. Прежде курчавый хашири служил в приказчиках у одного из городских купцов, а потому не раз бывал там по делам. – Он малость крупнее нашего города, и храм там, в этакой близости от Кеджана, обещает оказаться крепким орешком.

Палец его скользнул дальше к северу.

– А об Истани я не знаю почти ничего, кроме того, что он меньше Хашира и не так богат, хотя расположен удачно.

В этом с ним согласился и Сарон.

– Пожалуй, там Церковь Трех не слишком сильна. Если господин желает поскорее добраться до главного храма, надо бы выбрать дорогу, ведущую к нему, покороче.

С одной стороны, против его логики возразить было нечего, но с другой Ульдиссиану очень уж не хотелось оставлять калинашских приверженцев Церкви Трех целыми да невредимыми и, главное, в тылу у эдиремов, когда придет время штурма главной твердыни. Однако новый крюк, в сторону Калинаша, еще сильнее удлинит путь и обойдется в множество жизней, а то и другое Лилит только на руку…

– Как скоро мы можем добраться до Калинаша?

– Дня за четыре, но, скорее, за пять, – поразмыслив немного, ответил Рашим.

– А до Истани?

– За четыре дня, самое большее.

Да, этот путь приведет к цели быстрее. И, что особенно важно, если сил Церкви Трех там много меньше, Истани обещает не слишком задержать их наступление, а вот в Калинаше кровопролитие может затянуться на многие дни…

С некоторой неохотой Ульдиссиан принял решение:

– Ладно. Идем на Истани. Но двигаться надо как можно быстрее.

Остальные, кивнув в знак повиновения, удалились, а Ульдиссиан повернулся к Серентии в поисках подтверждения разумности сделанного выбора.

– Я бы поступила в точности так же, – ответила девушка, хмуря брови. – О чем ты еще тревожишься?

– О двух вещах… вернее, о двух близких людях. Об Ахилии, это ты знаешь… и о Мендельне.

– Ну конечно. Прости, Ульдиссиан. Мои разговоры об Ахилии тебе, наверное, уже до смерти надоели… а о твоем брате я не подумала. А этот, как его… Ратма… По-твоему, ему можно довериться?

– Не знаю, – буркнул Ульдиссиан. – Думаю, в той же мере, что и любому другому из потомков Лилит… включая, пожалуй, меня самого – ведь я тоже с ней в дальнем-дальнем родстве.

– Значит, с Мендельном все будет в порядке, – рассудила Серентия. – Его путь сходен с твоим, но, по-моему, и разницы меж ними все больше и больше.

– Вот это, Серри, меня ничуть не заботит.

С недавних пор Ульдиссиан вновь начал звать ее детским именем, дабы крепче помнить, что они – лишь друзья и ничего более. Попирать ногами могилу друга ему отнюдь не хотелось, пусть даже эта могила пуста.

– Ничуть, – повторил он. – Я только хочу, чтоб Мендельн остался жив и здоров.

– Думаю, он о тебе заботится не меньше.

– Но мне бы хоть весточку о нем какую… хоть какую-нибудь…

Серентия улеглась у костра, готовясь ко сну.

– Понимаю. Ох, понимаю.

Тон ее не оставлял никаких сомнений: она тоже ждет не дождется хоть какой-нибудь весточки от Ахилия.

* * *

О возвращении в Парту Мендельн даже не помышлял. Этому городку полагалось остаться в далеком прошлом. Он и от всякой памяти о Парте избавился бы охотно: ведь именно там для него оборвалась навсегда простая крестьянская жизнь, именно там начались катастрофического масштаба перемены и вокруг него, и в нем самом. После партанских событий любой поворот назад ему был заказан еще вернее, чем после Серама, куда младший из Диомедовых сыновей возвращаться тоже отнюдь не стремился.

В Парту его Траг’Ул с Ратмой отправили одного… для последнего, по их словам, испытания. На все его вопросы оба, как всегда, отвечали туманно. В конце концов ему было обещано, что по завершении дела он сможет вернуться к брату, и Мендельн, скрепя сердце, согласился.

И лишь по прибытии оценил поставленное Траг’Улом условие: «по завершении дела»…

В действительности, перенесся он вовсе не в сам городок. Нет, Мендельн чувствовал: то, что ему нужно, следует искать далеко за городскими стенами, поблизости от тех мест, куда партанцы свозили отбросы. Запашок гнили в воздухе подсказывал: цель уже рядом.

Кроме него, вокруг не было ни души. Те, кто остался жить в городке (наверняка обезлюдевшем более чем наполовину), скорее всего, давным-давно спали, а немногочисленная стража в эти места не заглядывала: кому интересен хлам да объедки с городской свалки?

Не Мендельну, это уж точно. Сюда он пришел лишь потому, что сожжение состоялось именно здесь. По словам Ратмы, лучшего места для призыва и не придумаешь.

Творить эти чары Ульдиссианову брату не хотелось ничуть, но наставники уверяли, что без них не обойтись. Казалось, они о чем-то умалчивают… и это Мендельна вовсе не удивляло. Их методы обучения (особенно методы сына Лилит) оставляли желать много лучшего.

Ну, а причиной «последнему испытанию» послужило столкновение с Инарием – уж в этом-то Мендельн уверен был твердо. Вернув его назад, во владения дракона, Ратма попросил неземного змея о разговоре наедине, а по завершении разговора оба первым делом потребовали от Мендельна взяться за это дело.

«Надо было отказаться, – в двенадцатый раз подумал он. – Наотрез отказаться и твердо стоять на том, чтоб меня вернули к Ульдиссиану».

Однако что-то подсказывало: сколько он ни противься, а в итоге все равно оказался бы здесь.

С этими мыслями он вынул из складок длинных одежд кинжал. Клинок – так сказал Ратма – укажет точное место.

Стоило поднять руку, кинжал замерцал. Повернувшись кругом, Мендельн приметил, в какой момент оружие засветилось ярче всего. Да, это место он помнил прекрасно, как и всю связанную с ним кровавую жуть.

На этом самом месте они с жителями Парты без церемоний сожгли тела верховного жреца Малика и его морлу.

Воспоминания о Малике вгоняли Мендельна в дрожь до сих пор. Страх внушал не сам человек, но таившееся в нем зло. Как можно по собственной воле отдаться на милость этакой тьмы – этого младший из Диомедовых сыновей понять был не в силах. Одна мысль о Малике повергала в столь великое отвращение, что Мендельну отчаянно захотелось немедля развернуться и уйти.

Но Ратма настаивал на том, чтоб дело он сделал…

С глубоким вдохом Ульдиссианов брат, в точности как учил дракон, исполнился спокойной целеустремленности. Дабы лучше служить Равновесию… и, таким образом, всему Санктуарию, всему Роду Людскому, Мендельну надлежало выучиться смотреть на мир более отстраненно. Нет, чувства ему заказаны не были – ведь жертвой чувств порой становился даже сам Ратма, однако их следовало держать в узде, ибо силы, с коими имел дело Мендельн, могли быть весьма и весьма опасны.

Убедившись в полной готовности взяться за выполнение порученного, Мендельн опустился на колени и принялся вычерчивать символы, призванные облегчить его труд. В основе всего лежали те самые силы, что связывают воедино не только его родной мир, но и все сущее за пределами Санктуария, а символы притягивали к себе некую составляющую этих сил, влекли их к месту призыва.

Покончив с этим, Ульдиссианов брат поднял кинжал над центром начерченного. Кровопускания его задача не требовала, однако к этому, может статься, еще придется прибегнуть после. Теперь осталось лишь произнести особые слова, что являли собою неотъемлемую часть сил, связующих все воедино.

Понизив голос, Мендельн заговорил, изрекая слова заклятья одно за другим. С каждым произнесенным им слогом в нужном месте вскипали новые вихри неземной мощи.

От начертанных на земле символов все явственней веяло чем-то зловещим, но Мендельн повторял, что ему было велено, снова и снова, и всякий раз подчеркивал голосом новую часть заклинания, сим укрепляя, усиливая чары призыва со всех мыслимых сторон.

Вдруг что-то, проплыв в воздухе мимо его лица, мягко, нежнейше коснулось правой щеки. Со стороны городка потянулись невесомые, полупрозрачные пряди тумана. Чем дальше творил Мендельн чары, тем больше подобных дымков собиралось поблизости, вилось вокруг него, словно детишки, ищущие внимания.

Ратма предупреждал: до тех пор, пока младший из сыновей Диомеда не научится сосредоточиваться лучше, на зов, введенные в заблуждение, будут являться и другие, не те, к кому он обращен. Однако сейчас Мендельну оставалось одно – не замечать появления незваных духов, так как любая попытка изгнать их означала бы отвлечься от главного в самый важный момент.

Да, он уже чувствовал, как нечто зловещее, мрачное в окружении символов набирается сил. Призванного раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, он не желал пробуждаться, с другой же, ему не терпелось взглянуть, нельзя ли каким-либо образом обернуть пробуждение к собственной выгоде.

Памятуя о том, что последнего допускать нельзя ни в коем случае, Мендельн крепче стиснул в ладони кинжал. Дракон предупреждал: претворенное в жизнь, сие повлечет за собою немалые беды.

И тут…

Над местом призыва поднялся темный, зловещий силуэт, вскоре сравнявшийся в величине с человеком высокого роста. Мендельн с опаской отступил назад. Пока начертанные на земле символы целы и невредимы, духу не переступить их границ без его помощи.

Сгустившись, тень обрела смутные черты кое-кого определенного. Рослого бледнолицего бородача.

Верховного жреца ордена Мефиса, иными словами – Мефисто, самого Малика.

Исполнившись мрачного удовлетворения, Ульдиссианов брат взглянул в немигающие глаза жуткого призрака и сразу же понял: Малик его узнает. Под маской внешнего равнодушия таилась жгучая ненависть, из складок туманных, полупрозрачных риз на миг показалась ладонь – тоже полупрозрачная, нечеловеческая.

По силам ли духу содрать с костей плоть Мендельна (именно так поступил Малик при жизни с мастером Итоном), сын Диомеда не знал и не намеревался предоставлять привидению шанс испытать это на опыте.

– Ты знаешь, кто я, жрец, – вполголоса заговорил Мендельн. – И знаешь: тебе запрещено что-либо делать или же что-либо говорить без моего позволения. Кивни в знак понимания.

Малик неторопливо кивнул, ни на миг не сводя глаз с призывателя. Удовлетворенный сим до поры, Мендельн перешел к главному – к тому, чего ради призвал это ужасное существо.

– Итак, Малик… господина твоего больше нет…

Тут в духе впервые кое-что переменилось. Туманный силуэт замерцал, то появляясь, то исчезая с такой быстротой, что непривычному глазу и не заметить. Неподвижный доселе, взгляд призрака на миг вильнул в сторону.

– Да, жрец, Люцион мертв.

Это было не совсем так: строго говоря, демон отнюдь не умер, но волей Ульдиссиана прекратил существование. По словам Ратмы, такая судьба кое в чем отличалась от смерти, однако подобных тонкостей Мендельн еще не постиг.

– А знаешь ли ты, кто сидит ныне на его троне? Знаешь?

Призрак даже не шелохнулся.

Ожидавший от Малика куда большего, Мендельн нахмурил лоб. Траг’Ул предупреждал: существующие в состоянии «посмертия» порой вовсе не прочь вернуться назад и расквитаться с теми, кого ненавидят. Вдобавок, Малик знал Мендельна, знал, что он – брат Ульдиссиана…

Ладно. Чем скорее Мендельн сумеет понять, может ли Малик оказаться хоть чем-то полезен, тем лучше.

– Это Лилит, его сестрица, – сообщил он духу. – Возможно, ты жрец, помнишь ее в другом облике – в облике благородной девицы по имени Лилия.

На сей раз призрак подернулся рябью, вытаращил глаза, как не под силу ни одному из людей. Рот его приоткрылся… и продолжал открываться, пока не распахнулся вширь более чем на фут. Упоминание о Лилит – а особенно о ее бренном обличье – наконец-то решило дело: в конце концов, истинной погубительницей Малика была именно она.

Столь разительные перемены в облике духа привели Мендельна в величайшее изумление. Наставники предупреждали, что умершие не обязательно выглядят так же, как и при жизни, что духи их могут принимать великое множество самых причудливых форм, свидетельствующих об обстоятельствах смерти, о гневе, или же о намерении…

«О намерении!»

Мендельн вмиг отпрыгнул назад, бормоча новое заклинание – то самое, что должно было наскоро защитить его от немыслимого, и в то же время как можно дальше вытянул перед собой руку с кинжалом, крест-накрест полосуя им воздух.

Зашипев от досады, тень морлу рассыпалась в прах. Тем временем бесплотные пальцы второй из ужасающих тварей, воссозданной из пепла пополам с землей и оттого казавшейся еще ужаснее, едва не дотянулись до младшего из сыновей Диомеда. Перехватив кинжал как оружие, Мендельн коснулся острием груди неупокоенного.

Второй морлу также рухнул на землю, вновь обращенный в прах.

Однако третий, вооруженный обломком полуистлевшей доски, нанес Мендельну изрядной силы удар в плечо. Крякнув от боли, Мендельн отпрянул назад. Морлу, рассыпаясь на ходу, двинулся на него.

На самом деле они больше не были чудовищными, грозными воинами, некогда сопровождавшими верховного жреца: ведь Мендельн сам позаботился о том, чтоб этих тварей уже никто не смог поднять из могил и послать в бой. Нет, новоявленные противники представляли собой лишь их подобия, чучела, приводимые в движение злобой Малика. Однако даже в таком виде третьему морлу вполне хватило бы сил не только прикончить Ульдиссианова брата, но и помочь собственному создателю вырваться на свободу.

И, если это случится, Парта станет лишь первым из множества поселений, обреченных на страшную гибель…

Морлу снова взмахнул обломком доски, но прицел его оказался неверен, и Мендельн легко избежал удара, отскочив вбок. Ну, если это – все, на что враг способен…

Но тут Мендельн вспомнил, где находится Маликов дух, и когда морлу вновь ринулся в бой, отпрянул совсем не туда. При этом сын Диомеда порядком ушибся, рухнув спиной на кучу слежавшегося мусора, но, дабы помешать коварным планам жреца осуществиться, готов был вытерпеть и куда худшее.

В самом деле, от свободы дух Малика отделяли считаные дюймы. Сумей морлу оттеснить Мендельна чуть дальше в изначальном направлении, его сапог стер бы часть символов, не позволявших призраку сдвинуться с места.

Морлу склонился над жертвой, но уж теперь-то Мендельна с толку было не сбить. Повернув кинжал острием книзу, он выкрикнул слова изгнания, которые также перенял от дракона.

Последняя из марионеток Малика осела наземь грудой пыли. Обломок доски с глухим стуком упал рядом с Мендельном, у самого его виска.

Поднявшись, младший из сыновей Диомеда вновь повернулся к верховному жрецу.

– Довольно хитростей! – велел он. – Поднимешь еще одного – отправишься в такие края, где твоя жуткая смерть в радость покажется!

То было преувеличение: подобных вещей Мендельн еще не освоил… но если дело дойдет до самого худшего, по меньшей мере, отправить духа назад сумеет.

Принявший «обычный» вид, дух Малика вновь зарябил в воздухе, заколебался, и, наконец, кивнул головой. Тем временем Мендельн безмолвно проклял себя за то, что попался на его дьявольскую хитрость и едва не оплошал. Впрочем, столь неожиданный маневр, пожалуй, застал бы врасплох даже Ратму с Траг’Улом, предупреждавших о том, что жрец, обладающий могуществом Малика, вполне может найти лазейку в законах призыва. Сколь же великой силой был наделен верховный служитель Мефисто, если сумел сохранить ее и после смерти…

Однако повторения Мендельн допускать вовсе не собирался. Склонившись к земле перед парящим в воздухе призраком, Ульдиссианов брат поправил кое-что в начертанных символах. Затем он повторил еще кое-какие слова из тех, что узнал от Траг’Ула, и, по наитию, еще одни, слегка видоизмененные – так, рассудил он, чары станут надежнее.

Поднявшись, Мендельн вновь обратился к духу:

– Малик, ты слышал, что я сказал. Ныне твоя погубительница щеголяет в облике Примаса. Ты хочешь мстить – так отчего бы не ей?

Внезапный интерес со стороны жреца сын Диомеда почувствовал без труда и решил, что духу самое время позволить заговорить.

– Что скажешь? – спросил он Малика.

В голосе верховного жреца слышался столь жуткий хрип, что голос Ахилия в сравнении с ним казался намного живее.

– Брат… Ульдиссиана уль-Диомеда… что тебе… от меня… нужно?

– Все, что ты знаешь о храме невдалеке от столицы. Все его опасности, все сокровенные тайны. Сведения обо всем, что было создано там Люционом, а теперь оказалось в лапах Лилит…

Призрак рассмеялся. Смех его больше всего напоминал резкий кашель без единой нотки веселья.

– Ты… просишь больше… чем может быть сказано… брат Ульдиссиана уль-Диомеда, – отвечал дух с улыбкой на полупрозрачных губах. – Но то… чего нельзя сказать… можно… показать.

Такого ни Ратма, ни дракон с Мендельном не обсуждали. Что делать, если Малик пожелает сопровождать призывателя, сын Диомеда не знал, однако… однако теперь, когда призрак оказался в его полной власти, сообразил: а ведь иметь жреца под рукой, на случай возникновения каких-либо вопросов в дальнейшем, очень даже неплохо.

Одна беда: как это сделать? Возвращаться и спрашивать об этом наставников он не хотел. Поразмыслив минутку, Мендельн направил кинжал туда, где погребальный костер пылал жарче всего, сосредоточился на желаемом и велел кинжалу добыть из земли нужную вещь.

Обугленная земля под неясным силуэтом Малика вздрогнула, словно тело жреца приготовилось, подобно морлу, подняться из пепла, однако на поверхность вылетел только небольшой, белого цвета предмет вроде камешка. Высвободившись из-под земли, предмет на миг замер и покатился прямиком в подставленную Мендельном руку.

Выпрямившись, Мендельн пристально оглядел находку. Предмет оказался самым большим из обломков костей, некогда составлявших остов верховного жреца.

Мендельн коснулся косточки острием кинжала и забормотал связующее заклинание сродни тому, с помощью коего удерживал Малика в пределах символов, начертанных на земле. Заклинание он снова составил из знакомых слов сам, но чувствовал: все должно выйти как надо.

Всей душою надеясь, что не совершает роковой ошибки, Ульдиссианов брат стиснул в кулаке косточку, еще раз оглядел символы на земле… и быстрым движением ноги стер их.

Призрак испустил шумный вздох и утратил всякую четкость форм. Обернувшись легким туманом, Малик вихрем устремился к обломку кости. Как только его без остатка втянуло внутрь, косточка ярко вспыхнула и вновь приняла прежний, обычный вид.

Мендельн обстоятельно проверил, не замышляет ли Малик чего дурного, и, не найдя в собственных чарах никакого изъяна, наконец-то с облегчением перевел дух.

Но прежде чем он успел окончательно успокоиться, со стороны городка донеслись возбужденные крики. Касался ли поднятый горожанами гвалт его, или нет, проверять на опыте Мендельну ничуть не хотелось. Порученное дело он завершил.

Следуя полученным загодя указаниям Траг’Ула, Мендельн начертал кинжалом в воздухе круг, а внутри вывел острием два небольших символа.

– Да, я тебя чувствую, – донесся из круга голос дракона.

Еще миг – и Мендельн вновь очутился в знакомой, привычной тьме. К его удивлению, Ратмы рядом не оказалось.

– Я сделал все, о чем вы попросили, – сказал он звездам.

Звезды дрогнули и после недолгой суеты, как всегда, образовали во тьме очертания полупрозрачного исполинского змея.

– Да… все, о чем попросили… и многое такое, чего совсем не ожидали…

– О чем это ты?

Самому Мендельну пришел в голову только один ответ, и он вынул из складок одежд обломок кости.

– Знаю, вы хотели лишь расспросить дух жреца, но я вскоре понял, что допрос наверняка порядком затянется, а после, по ходу дела, когда задавать вопросы станет поздно, вполне могут возникнуть новые неясности. И потому рассудил: уж лучше рискнуть и взять его с собой. Верно рассудил, или как?

– Верно ли ты рассудил, или нет, Равновесие в свое время покажет, – безмятежно ответил Траг’Ул. – Мне куда интереснее, как ты ухитрился это проделать…

– Просто следовал вашим с Ратмой наставлениям, и изменил кое-что по собственному разумению. И, к счастью, все вышло, как было задумано, – пояснил Мендельн, однако тут же нахмурился. – Я что-то не то натворил?

– «Натворил»… Сказать откровенно, ты совершил невозможное… хотя братья уль-Диомед вновь и вновь вносят поправки в значение этого слова…

Но Мендельн никак не мог понять, что тут такого особенного. Он всего-навсего пытался следовать логике. Отчего же Траг’Ул, которому столькое под силу, считает иначе?

– Впрочем, неважно, – продолжал дракон. – Твой выбор сулит нам немало новых надежд. Связующие чары я изучил, и пути к освобождению для духа жреца не вижу.

– Рад слышать…

– Однако не принимай союз с ним за солидарность. Дух этот будет вредить тебе, где только сможет, если сочтет, что это ему на пользу…

Возможности ответить Мендельну не представилось: в этот миг рядом с ним возник Ратма, и на сей раз обычное бесстрастие на лице стоило сыну демонессы немалых трудов. Привыкший к его манере держаться, Мендельн сразу же понял: новости, принесенные древним заклинателем, добрыми не назовешь.

– Его нигде не найти, – сообщил Ратма, обращаясь, скорее, к Траг’Улу, чем к Мендельну.

– Во все ли миры ты заглядывал?

– Естественно. И, вдобавок, призывал его на сотню ладов, порой невзирая на риск для себя самого. Без этого было не обойтись… однако результаты оказались не теми, каких мне хотелось бы.

Дракон погрузился в необычайно долгие размышления, а затем…

– Как тебе, безусловно, известно, друг мой, есть еще пара иных объяснений…

– Да, – кивнул Ратма, – и самое предпочтительное состоит в том, что он неким неведомым образом ушел в те края, откуда его не призвать назад даже тебе. Такова ему, скажем, награда за все совершенное.

– Награда… да… это было бы лучше всего…

– Однако ты находишь сие столь же маловероятным, как и я.

Слушая их разговор, Мендельн, в конце концов, не выдержал.

– О ком это все? Мой брат в беде? Это вы о нем говорите?

Столь мрачной мины на лице Ратмы Мендельну видеть еще не доводилось.

– Нет. Речь о вашем друге, Ахилии. Он исчез, да так, что я нигде не нахожу ни следа.

– Разве это возможно?

– Возможно… хоть и крайне маловероятно. А вот немалыми бедами может кончиться определенно.

– Так он в лапах Лилит?

Мысли Мендельна понеслись вскачь в безуспешных попытках понять, какой прок демонессе от лучника.

– Будь это так, мне стало бы много спокойнее, – без обиняков отвечал ее сын. – Нет, Мендельн. Боюсь, его взял в плен некто другой… может статься, отец.

– Инарий? – Но, едва имя ангела сорвалось с языка, Мендельн вспомнил странные нотки в голосе Ратмы, подчеркнувшие кое-что в его последних словах. – Но постой! Что значит «может статься»?

Звезды над головой встрепенулись, взвихрились, придавая воцарившейся тишине особо зловещий смысл. На что бы Ратма ни намекал, Траг’Ул намек понял в точности, и суть его дракону пришлась весьма и весьма не по нраву.

И если все это настолько встревожило даже его, сущего вечно, значит, беда грозит не только Ульдиссиану, но и всему Санктуарию?

Ратма устало поник головой.

– Это значит, – неспешно заговорил он, – это значит… как ни прикидывал я, что мог задумать отец, а ни единой разумной причины столь явным образом похищать Ахилия для него отыскать не сумел. Пожалуй, его вмешательством можно объяснить некий недолгий период времени, окутанный мраком тайны, но, определенно, не это. Инарий подходит к делу иначе…

На сей раз звезды не сдвинулись с мест, но от Траг’Ула тоже явственно веяло озабоченностью.

– Да… иначе, это уж точно…

– И если это вправду не он, может статься, все мы уже обречены.

О грядущей погибели Санктуария сын Лилит возвестил, даже не дрогнув.

– Ибо если Ахилия пленил не Инарий, – продолжал он, – боюсь, то был некий другой ангел…

– Другой ангел?! Скорее уж, демон!

– Нет, в этом я удостоверился. Ни один из обитателей Преисподней не мог забрать его, не оставив за собой следа скверны. На моей памяти подобная неприметность была свойственна только отцу.

Звезды, составлявшие тело Траг’Ула, волновались все сильней и сильней. Мендельн – тоже. Что означает появление в мире еще одного ангела, прекрасно понимали все трое.

О Санктуарии узнали на Небесах.

Если так, конца света не миновать.

Глава девятнадцатая

Время шло, а ни Мендельн – ни, тем паче, Ахилий – знать о себе не давали. Однако, как ни тревожили Ульдиссиана судьбы обоих, мешкать из-за их отсутствия он больше не мог.

Эдиремы двигались дальше. Двигались дальше, в сторону Истани. Чем ближе к цели, тем больше предосторожностей предпринимал Ульдиссиан – особенно когда дело доходило до разведки. Теперь он не только со всем возможным старанием прощупывал мыслью путь впереди, но и впервые осмелился выслать разведчиков туда, куда не мог дотянуться сам. Разведчики, в свою очередь, держали связь с ним через идущих рядом. Такой широкий охват, кроме решения главной задачи, позволял Ульдиссиану надеяться, что ни один из добровольцев вдруг не исчезнет неизвестно куда и не подвергнется нападению.

До Истани оставался от силы один день ходу, и напряжение нервов не отпускало. Немногим дальше впереди находился главный храм, а Ульдиссиан не сомневался: там, в храме, к его появлению уже готовятся. Чем скорей эдиремы покончат с Истани, тем лучше.

Нагнав его в голове колонны, к нему присоединилась Серентия.

– А стоит ли вообще останавливаться? Понимаю: с тех пор, как мы выступили, ты насчет этого думаешь то одно, то другое, однако главный храм так близко…

– Знаю. И кое-что обдумываю.

В скором времени Ульдиссиан вызвал к себе Рашима.

– Для тебя есть задание… если, конечно, ты согласишься.

– Разумеется, господин! – горячо отвечал хашири.

При виде столь безоглядной готовности взять на себя задачу, вполне возможно, самоубийственную, Ульдиссиан невольно поежился.

– Подыщи еще четверых, – сказал он, – и скачите как можно скорее в сторону Калинаша.

И Рашим, и Серентия удивленно подняли брови.

– Калинаша, господин? – переспросил хашири. – Ты, верно, хотел сказать «Истани»?

– Нет. Калинаша. Скачите весь день, а по дороге прощупывайте мыслью все впереди, как я показывал. Мне нужно знать, не движется ли кто к нам с той стороны.

Вот теперь остальные все поняли.

– А-а-а, да, господин, – протянул Рашим. – Сейчас выберу спутников, и как ветер помчимся!

– Рашим… помни: осторожность на каждом шагу. И возвращайтесь, как только сможете. Дальше не забирайтесь.

– Слушаюсь, господин.

– Ты опасаешься западни, – с одобрением кивнула Серентия.

– Куда мы идем, им известно. Возможно, с юга к нам уже направляется целая армия, а то нечто похуже. Зачем бы им еще дожидаться, пока мы в ворота не постучим?

– Быть может, там для нас приготовлено что-то еще ужаснее? – поразмыслив, предположила Серентия.

– Да, дело вполне возможное, – согласился Ульдиссиан, – однако и рисковать тем, что нам ударят во фланг, я не могу.

– Разумеется… разумеется, Ульдиссиан, тут ты прав. Рашим смышлен и умел, и, если заметит кого-нибудь, непременно нас предупредит.

– На это я и надеюсь.

Верный своему слову, Рашим с четверкой отобранных им эдиремов отбыл в сторону Калинаша спустя считаные минуты. Остальным сподвижникам Ульдиссиан в течение этого времени не позволил даже замедлить шаг. Скопище следовавших за ним было так велико, что колонна растянулась по джунглям на целую милю, и в эти минуты Ульдиссиан впервые мысленно назвал своих эдиремов армией. С течением времени сие определение приходило ему на ум снова и снова, казалось то подходящим, то сущим вздором, однако в преддверии схватки с Церковью Трех сын Диомеда решил обходиться с соратниками, как с настоящей армией. Дисциплину следовало блюсти во всем, иначе, невзирая на все успехи, достигнутые в последнее время многими (и даже новообращенными), объединенной мощи эдиремов для одоления Лилит с ее пешками вполне могло не хватить.

Тем более, что даже при самой строгой дисциплине в своих рядах Ульдиссиан вовсе не был уверен в победе.

День шел своим чередом. Время от времени старший из Диомедовых сыновей чувствовал прикосновение мысли Рашима, и понимал: с отрядом разведчиков все в порядке, и ничего подозрительного ими пока не замечено. Вполне возможно, в Калинаше знать не знали о происходящем… по крайней мере, Ульдиссиан надеялся на это всем сердцем.

С наступлением вечера, как только эдиремы остановились на привал, он вызвал к себе Сарона, Тимеона, Йонаса и всех остальных командиров и еще раз подчеркнул, сколь важно с сего момента во всем, в любых мелочах, действовать согласованно. Детишек и самых слабых порешили впервые отодвинуть назад, под защиту отборных, сильнейших бойцов, а остальных эдиремов, разделив поровну, отдали в подчинение самым надежным помощникам Ульдиссиана.

Сами они с Серентией лично никем командовать не собирались, им вдвоем предстояло налаживать взаимодействие меж остальными. Тому, что дочь Кира сделалась в войске второй после него самого, Ульдиссиан до сих пор не уставал удивляться: такой он Серентию прежде не смог бы и вообразить…

Однако себя управляющимся со столь необъятными силами без нее старший из сыновей Диомеда тоже больше не представлял.

Перед самым рассветом его разбудил мысленный зов Рашима. Поначалу Ульдиссиан ожидал услышать самое худшее, но хашири лишь сообщал, что вместе с товарищами отправляется назад. Никакой опасности со стороны Калинаша они не заметили: казалось, о действиях эдиремов в городе даже не подозревают.

Узнав об этом, Ульдиссиан вздохнул с невероятным облегчением. Новости он сообщил Серентии и остальным, и, как только все закончили завтрак, приказал эдиремам продолжить поход.

И вот, спустя едва три часа, впереди показались башни Истани.

Быть может, в величине Истани значительно уступал Хаширу с Тораджей, однако выглядел куда крупнее Парты. Размеры храма Ульдиссиан оценил, основываясь на опыте предыдущих городов. По-видимому, не слишком велик, но задержать вполне может – настолько, что шансы достичь окончательной цели, прежде чем Лилит успеет измыслить нечто новое, окажутся под угрозой.

Рассудив так, Ульдиссиан решил обойтись без предварительного знакомства с горожанами, с коего неизменно начинал в прошлом, и штурмовать храм сразу же, как только сможет. Штурмовать… и молиться о том, что после сумеет объяснить истанийцам: это, дескать, ради вашего блага.

Понимая, что жрецы могут, ожидая беды, следить за окрестностями, а появление эдиремов уж точно не останется никем не замеченным, путь к городу Ульдиссиан выбрал самый открытый. Сейчас все решала быстрота.

Рашим со своими еще не вернулся, но дожидаться их Ульдиссиан не мог. Когда джунгли сделались реже, он велел остальным эдиремам развернуться пошире. Скоро, совсем скоро они достигнут ворот Истани…

И тут Ульдиссиан насторожился. Он мог бы поклясться, что совсем ненадолго, на краткий миг, почувствовал…

Но нет. Должно быть, он просто встревожен. Да, скорее всего.

– Серри, – негромко пробормотал Ульдиссиан. – Встань со мной рядом и следуй за моей мыслью.

Доверяя ему, как всегда, Серентия без лишних слов подошла ближе. Едва она приготовилась, Ульдиссиан направил ее мысли туда, где ей следовало сосредоточиться.

– Не видишь ли, не чувствуешь ли хоть чего-нибудь?

– Нет… на миг мне было подумалось… но нет…

Именно такого ответа Ульдиссиан и ждал, и, получив его, лишь еще сильней заподозрил неладное.

– Серри, позволь мне попробовать кое-что.

– Вместе пощупать хочешь? – уточнила она, зная о чарах, показанных Ульдиссиану Лилит в то время, когда демонесса притворялась ею. – Если думаешь, что попробовать стоит, я согласна.

Вместо того чтобы встать так же, как в прошлый раз, с Лилит, Ульдиссиан просто придвинулся ближе. Оба закрыли глаза, сосредоточились, мысленно потянулись друг к другу…

Результат не заставил себя ждать, и плоды его ничем не уступали быстроте, с коей он был достигнут. Связь между ними установилась с легкостью, весьма и весьма обрадовавшей Ульдиссиана, правду сказать, опасавшегося полного неуспеха.

Одна беда: связи этой сопутствовала несказанная близость к Серентии. Дабы предотвратить пробуждение каких-либо чувств, Ульдиссиан поспешил направить ее мысль в ту сторону, которую хотел осмотреть.

Однако по завершении самых тщательных на взгляд обоих поисков, Ульдиссиан остался ни с чем. Не заметил он даже того, что заставило его насторожиться, и знал, что Серентия тоже не нашла ничего. Еще пара минут напрасных стараний – и Ульдиссиан сдался.

– Ошибся, – пробормотал он. – Просто почудилось.

– Но это же лучше новой опасности, разве нет?

– Лучше, – согласно кивнул Ульдиссиан. – До тех пор, пока я не начну видеть ее призрак повсюду. Так будет гораздо труднее заметить появление настоящей опасности…

Эдиремы шли дальше и дальше. Мало-помалу несколько крыш над верхушками деревьев превратились в настоящий город. Тут Ульдиссиан велел всем дозорам вернуться к колонне, дабы никто не оказался отрезанным от остальных. Не хватало только Рашима с его четверкой, но пока Ульдиссиан разбирается с местным храмом, они наверняка успеют догнать своих.

Однако, к немалому его удивлению, прежде чем эдиремы успели приблизиться к городским воротам, из Истани им навстречу выехал целый отряд, общим числом двадцать пять душ, в большинстве своем – городских стражников. Перед Диомедовым сыном остановилась горстка чиновников, возглавляемых средних лет толстячком в богатых одеждах синего и зеленого шелка.

– Мы прибыли для разговора с командующим этой армией, – заговорил толстячок.

В носу его красовалось искусной работы серебряное кольцо, инкрустированное крохотными рубинами.

Ульдиссиан выступил вперед. Истаниец не спешился, взирал на него свысока, но это его не смутило: вскоре чиновник узнает, за кем тут сила, особенно если попробует заступиться за Церковь Трех.

– Я и есть тот, кто тебе нужен, – сообщил он всаднику, – а зовут меня Ульдиссиан уль-Диомед.

Чиновник раскрыл было рот, но сын Диомеда вскинул кверху ладонь.

– Сказать могу только одно, – продолжал он. – Тебе и другим горожанам бояться нас ни к чему. Нам нужен только храм Церкви Трех. Не стойте у нас на пути, и вскоре сами увидите всю правду об их злодеяниях.

Во время его краткой речи всадник непрестанно ерзал в седле, а стоило Ульдиссиану умолкнуть, выпалил:

– Но ведь поэтому мы и пришли к тебе, мастер Ульдиссиан! Вам нет надобности входить в Истани! Церковь Трех… они бежали!

Не веря собственным ушам, Ульдиссиан уставился на толстячка во все глаза. Над толпой эдиремов поднялся восторженный крик.

– Что значит «бежали»? – спросил сын Диомеда. – Когда?

Некие нотки в Ульдиссиановом голосе перепугали чиновника сильнее прежнего.

– Всего два дня назад, мастер Ульдиссиан! – взахлеб заговорил он, свешиваясь с седла. – Ни словом никому не обмолвившись, жрецы, стражи – все, кто там ни обретался… исчезли за одну ночь! На следующий день это заметили караульные и кое-кто из горожан, а, войдя внутрь в поисках верховного жреца, мы обнаружили, что его покои тоже пусты!

– Как полагаешь, не лгут? – негромко спросила Серентия, остановившись на шаг позади.

Ульдиссиан не ответил: ответ на этот вопрос он уже принялся искать сам. Нет, никакого лукавства со стороны истанийцев он не почувствовал – напротив, они опасались прогневать его принесенной вестью. Успокоившись на их счет, Ульдиссиан потянулся мыслью в пределы города, в поисках скверны Церкви Трех.

Кое-какие следы ее он отыскал, но не более. Храм, как чиновник и утверждал, опустел. Ощупав мыслью трехбашенную постройку до последнего уголка, Ульдиссиан не нашел ни единой подсказки, ведущей к разгадке столь внезапного бегства: очищая комнаты, жрецы постарались на славу.

Оглядев окрестности храма, он, как и в Хашире, обнаружил поблизости вторые ворота, ведущие за город. Стерегли их всего-навсего несколько стражей, и сын Диомеда без труда догадался: ослепленные волшебством, повального бегства церковников караульные не заметили.

Углубляясь в джунгли, след тут же мерк. Очевидно, жрецы заметали его, как могли, однако немногое, оставшееся на виду, свидетельствовало: путь их лежал прямиком к главному храму.

Пока Ульдиссиан занимался всем этим, истанийцы волновались сильней и сильней. Они не понимали, что делает иноземец, стоя перед ними, как будто во сне. Главный чиновник то и дело озирался на спутников, словно моля их о совете, однако те, не желая быть втянутыми в переговоры, хранили гробовое молчание. Ясное дело: если дойдет до кровопролития, вся вина целиком ляжет на говорящего, весьма вероятно, избранного на сию роль против собственного желания.

Прервав мысленный поиск, Ульдиссиан шумно перевел дух и устремил взор в широко распахнутые глаза первого из верховых.

– Ты говоришь правду.

Услышав это, эдиремы вновь разразились криками радости: враги господина бегут без оглядки, а раз так, победа, считай, в руках…

Но Ульдиссиан давать волю надеждам не смел. Впрочем, такой поворот означал, что здесь он потеряет куда меньше времени. Если выступить в поход утром, эдиремы достигнут главного храма двумя днями раньше, чем рассчитывали.

– Ты говоришь правду, – повторил он, – а, стало быть, в ваших краях нас задерживает только одно.

Правители Истани замерли в предчувствии самого худшего. Несомненно, они ожидали какой-либо кары, или требования непомерного выкупа.

– Нам нужна кое-какая провизия и запас воды. Вдобавок, нам необходимо встать лагерем неподалеку. Всех горожан приглашаем поторговать с нами и узнать, кто мы таковы.

Из-за нехватки времени отправиться в Истани с проповедью для горожан Ульдиссиан не мог. С этим еще успеется… если, конечно, он не погибнет в схватке с Лилит.

На лицах местных чиновников отразилось некоторое облегчение. Главный из них истово закивал.

– Да-да, воду и пищу мы, мастер Ульдиссиан, вам предоставим! Желающие поторговать с вами в городе тоже непременно найдутся, да-да! Баренджи! Позаботься об этом, ладно? – прибавил он, оглянувшись назад.

Один из прочих чиновников кивнул, развернул лошадь и поскакал к городу, будто преследуемый огнем по пятам.

Ульдиссиан склонил голову в знак благодарности.

– Ну что ж, тогда у меня все. Если у кого-то из вас есть к нам еще вопросы, я охотно на них отвечу. Если же нет, желаю мудрым жителям Истани доброго здравия и благодарю их за гостеприимство.

Все это не слишком походило на общепринятое приветствие, усвоенное им в Хашире, однако к случаю вполне подошло. Отвесив немало прощальных поклонов, отряд развернулся и поскакал назад, к городу.

– Можно ли доверять им насчет воды и пищи? – усомнился Тимеон. – Что, если отравить вздумают?

В этом Ульдиссиан весьма сомневался, но уже придумал, как быть.

– Ничего не раздавать, пока я лично все не проверю.

Разумеется, остальных его ответ удовлетворил вполне. Ему эдиремы верили безоговорочно, и этому Ульдиссиан радовался всей душой. Только бы не подвести их…

Следуя указаниям эдиремов, разбиравшихся в окрестных землях лучше других, Ульдиссиан выбрал место для остановки на ночлег. Не успели его последователи обустроиться, как истанийцы начали подвозить им провизию. К лагерю одна за другой потянулись повозки, запряженные волами либо все теми же громадными животными, широко распространенными в хозяйстве жителей нижних земель. Сарон называл таких «пачишон», что означало «длинноносый брат». Пачишоны изрядно ускорили доставку еды, при помощи длинных, гибких носов снимая корзины с повозок и ставя их перед Ульдиссианом. Стоило сыну Диомеда убедиться, что ни отравы, ни других опасностей в доставленном нет, Сарон, Тимеон и прочие принялись за раздачу припасов.

Истанийцы держались с ними крайне почтительно, из кожи вон лезли, только бы угодить. Желающих узнать, кто таковы эдиремы, Ульдиссиан не ждал, однако таких оказалось немало. Поприветствовав их, старший из Диомедовых сыновей рассказал любопытствующим все то же, что рассказывал людям в прошлом. По завершении его речи кое-кто из истанийцев ушел, но многие задержались, и этим Ульдиссиан предложил показать их собственный дар.

На сей раз пробуждение потаенных сил к жизни сопровождалось кое-чем новым. Каждому истанийцу Ульдиссиан заглядывал в душу, старательно отыскивая хоть зернышко тьмы и уничтожая ее без остатка. Подлость, проделанная Лилит с Ромом и прочими бедолагами, больше не повторится.

Занятый всем этим, он сам не заметил, как из-за горизонта вновь показалось солнце. Больше задерживаться возле города было незачем. От местных чиновников, очевидно, всеми силами старавшихся поскорее и, по возможности, мирно спровадить незваных гостей прочь, Ульдиссиан получил более свежие сведения о пути, ведущем к главному храму Церкви Трех. Точность карт и указанных направлений подтвердила пара новообращенных. Поблагодарив поневоле гостеприимных хозяев, Ульдиссиан повел свою армию дальше.

Теперь отвлекаться им не на что. Впереди – только цель.

Рашим с остальными разведчиками заметно приблизились, но Ульдиссиан понимал, что скорый уход из Истани отсрочит их возвращение на день, а то и на два. Памятуя о Лилит впереди, постоянно следить за невеликим отрядом он не мог и отыскивал разведчиков только на привалах. Проверив, все ли с ними в порядке, сын Диомеда вновь принимался раздумывать, что может припасти для него демонесса. На ум приходили тысячи всевозможных кошмаров, но с ее истинным замыслом вряд ли совпадал хоть один.

Шествуя сквозь джунгли, эдиремы с каждой пройденной милей держались все тише и тише. Казалось, колонну накрыла некая незримая пелена: только сейчас все осознали, сколь колоссальная задача ожидает их в ближайшем будущем.

И вдруг… вдруг что-то проникло Ульдиссиану в самую душу, заронив в нее нечто гнетущее, мрачное. Дурные предчувствия разрастались, крепли на каждом шагу.

– Все ближе и ближе, – наконец пробормотал он, обращаясь к Серентии. – Все ближе и ближе…

Серентия молча кивнула. Поразмыслив, Ульдиссиан удвоил предосторожности. Церковь Трех ничего более от него не скрывала. Сейчас они, по указке Лилит, старались лишить эдиремов уверенности в себе.

Ульдиссиан окинул мыслью соратников, ободряя их, укрепляя их волю. Сей новый, искусный тактический ход сведет на нет планы врагов, в этом он мог бы поклясться.

Эх, если бы Мендельн с Ахилием были рядом… Однако ни тот ни другой знать о себе не давал, и Ульдиссиана это не на шутку тревожило: кто-кто, а брат наверняка постарался бы вернуться к нему. Что же до лучника… возможно, Ахилий держится где-то поблизости, но если так, отчего хоть знака какого-нибудь не подаст?

В конце концов, Ульдиссиан решил, что на их помощь полагаться не стоит. Победа в этом бою зависит только от него и тех, кто идет за ним.

Настала новая ночь – по его расчетам, последняя ночь перед тем, как впереди покажутся окрестности цели похода. Где-то на северо-востоке, по словам одного из хашири, простиралась необъятная столица. Сидя у небольшого костра, Ульдиссиан дивился тому, что ее повелители словно знать ничего не знают о продолжающемся противоборстве, или же совершенно к нему равнодушны. Между тем, такого быть никак не могло: скорее всего, на самом деле они пристально наблюдают за происходящим, ждут, не окажется ли победитель в сем столкновении слабым да уязвимым.

«Сколько крови… и ведь это еще не конец… одно за другим, одно за другим, и так далее, во веки веков… А не разыскать ли этого ангела, Инария, не попросить ли: начни, дескать, этот мир заново, с чистого листа? Может, в итоге так оно будет лучше…»

Немедля устыдившись столь мерзких мыслей, Ульдиссиан по-собачьи встряхнулся в попытке прогнать их прочь.

– С тобой все в порядке? – спросила Серентия, подсевшая к его костерку.

– Нет, – без утайки ответил Ульдиссиан. – Но это неважно.

Услышав такое, Серентия невольно отшатнулась назад.

– Ульдиссиан…

– Прости, Серри. Вздор это все. Скоро пройдет. Скоро…

И тут Ульдиссиан вскочил на ноги. Снова почуяв неподалеку что-то неладное, он повернулся кругом, внимательно изучая окрестности. Вроде бы сзади, на пути эдиремов, что-то мелькнуло… но всего лишь на миг.

– Что с тобой? Что стряслось? – спросила Серентия, подойдя к нему ближе.

Но Ульдиссиан не ответил. В эту минуту он лихорадочно размышлял, сопоставляя факты. До главного храма осталось всего ничего. Церковь Трех наверняка знает, что появление их неизбежно, а в переговоры вступать они не намерены. Лилит хочет дать им бой. Ради этого Церковь Трех даже оставила Истани, хотя Ульдиссиан ожидал, что там Лилит, по крайней мере, попробует хоть сколько-нибудь обескровить силы эдиремов перед решающей битвой.

Но эдиремы ей все еще нужны, это тоже факт. Таким образом, бой Ульдиссиану с соратниками предстоит необычный. На сей раз Лилит готовит им нечто особенное…

Оглядев окрестные земли, сын Диомеда вновь не нашел ничего.

Однако не кроется ли за этим ничем чего-либо большего?

– Серри… нужно предупредить остальных. Скажи им: пусть будут готовы и ждут моего приказа…

– К чему готовы?

– Не знаю.

Ни о чем больше не спрашивая, Серентия отвернулась и безмолвно известила обо всем остальных. Пока она занималась этим, Ульдиссиан сосредоточился на том месте, где вроде бы что-то почувствовал.

Нет, как ни крути, а дело нечисто. Причина его тревог – не просто напряженные нервы.

Подумав так, Ульдиссиан сосредоточился на задаче усерднее прежнего. На этот раз попросту сдаться он не мог. Придется искать, пусть даже поиски затянутся до утра.

А может, этого и хочет Лилит? Может, она стремится обессилить Ульдиссиана настолько, чтоб он начал всерьез ошибаться в решающую минуту? Может быть, то, что он ищет за пределами лагеря, всего-навсего насланный ею морок?

«Нет, нет, не все так просто…»

Взмокший от пота, Ульдиссиан удвоил усилия. Там что-то есть, наверняка есть, и это «что-то» стоит всеми силами прятать…

И вдруг все сокрытое сделалось зримым.

Истина открылась взгляду пласт за пластом, слой за слоем, как будто могучий ветер сорвал с земли огромное одеяло. Перед мысленным взором Ульдиссиана предстала шеренга воинов в знакомой броне, медленно, но неуклонно движущаяся к лагерю сквозь густые кусты. За первой шеренгой появилась другая, и еще одна, и еще… и так далее, пока он не понял, что от него все это время прятали целую армию.

«Мироблюстители…»

Впрочем, солдаты Церкви Трех шли в бой не одни. В рядах их Ульдиссиан заметил и жрецов – жрецов всех трех орденов. Они и творили затейливые чары невидимости, однако сын Диомеда сразу почувствовал в их волшбе руку Лилит. Подобные чары были слишком сложны даже для высших служителей Церкви.

Теперь ему, наконец, стало ясно, что произошло в Истани. Исчезновение церковников устроила Лилит, и только затем, чтобы собрать их – и, несомненно, воинов из Калинаша, и, может быть, даже стражу главного храма – здесь, неподалеку. Пока Ульдиссиан всеми силами искал врага впереди, не считая попыток время от времени оглянуться назад, в тыл эдиремов, они шли следом, дожидаясь удобного для атаки момента.

И вот момент этот, похоже, настал.

– Серентия! – безмолвно позвал Ульдиссиан.

Серентия откликнулась на зов вопросительной ноткой, и он быстро поведал ей, что происходит.

Однако, едва покончив с этим, сын Диомеда обнаружил, что кое в чем оплошал. Один из жрецов в незримых рядах врага поспешно захлопнул перед ним ворота собственного сознания.

Вся армия, представшая перед мысленным взором Ульдиссиана, разом исчезла. В последний миг он едва успел разглядеть, как мироблюстители ускорили шаг.

Выходит, его заметили и вот-вот бросятся в бой.

– Враг позади! – сообщил Диомедов сын не только Серентии, но и всем остальным. – Позади! Приготовьтесь!

Ульдиссиану следовало догадаться, что Лилит двинет на него свои силы ночью, не днем, как поступил бы на ее месте любой другой. Сейчас на руку ей играл и покров темноты, и, что еще хуже, чары невидимости. Справиться с таким войском эдиремам вполне по силам, но для этого врага нужно каким-то образом разглядеть…

Впрочем, так ли уж нужно? Примерное местоположение мироблюстителей Ульдиссиан себе представлял. Пожалуй, для начала этого вполне довольно.

Звать на помощь других времени не было. Приняв решение, Ульдиссиан хлопнул в ладоши. Подобное он однажды уже проделывал, и на сей раз над джунглями вновь грянул гром. Однако мощь этого грома была столь велика, что волна звука вырвала с корнем ближайшие деревья, расшвыряв в стороны листья и плети лиан.

С той же силой сотворенный им гром – этого Ульдиссиан не видел, но знал – поразил и первые шеренги мироблюстителей.

Одеяло невидимости вновь точно ветром сдуло назад, и сын Диомеда снова увидел перед собой прислужников Церкви Трех. В первом ряду на ногах не удержался никто, еще два, приведенные в беспорядок, смешались, сломали строй, однако задние, устоявшие, только укрепились в решимости, в готовности пролить кровь врагов господина. Ринувшись вперед, мимо павших, воины храма взмахнули оружием…

Но вскоре им предстояло обнаружить, что враг вполне готов к столкновению. Серентия, Тимеон и прочие «командиры» Ульдиссианова воинства один за другим сообщили: их подопечные ждут только приказа. Однако, едва собравшись отдать приказания, Ульдиссиан почувствовал кое-что новое. Откуда-то издали, в отчаянии, в нетерпении, к нему тянулся мыслью Рашим.

– Берегись, господин! – безмолвно кричал хашири. – Берегись! Они идут со стороны главного храма! Взгляни вперед!

Перед лицом надвигавшихся мироблюстителей расспрашивать Рашима подробнее Ульдиссиан не рискнул. Вместо этого он, отвлекшись от наступающих, устремил мысленный взор в ту сторону, куда шли эдиремы… в сторону главного храма, логова Лилит…

И с ужасом убедился, что хашири сказал сущую правду. Подобно шедшим за эдиремами следом, эти тоже были искусно сокрыты от его чувств – вплоть до сего момента.

Навстречу им шла еще одна армия, в несколько раз многочисленнее той, с которой им вот-вот предстояло столкнуться… и в рядах ее, кроме множества все тех же мироблюстителей и жрецов, двигались к лагерю враги куда более страшные.

Морлу… сотни и сотни морлу…

Глава двадцатая

– Все потеряно, – в который уж раз пробормотал Ратма. – Все потеряно, все…

Траг’Ул странно безмолвствовал. Огоньки звезд в вышине подрагивали, метались из стороны в сторону, и в их окружении перед глазами Мендельна, погруженного в мрачные думы, мелькали мгновения множества человеческих жизней. Одни являли собою былое, другие же настоящее, а есть ли среди них картины будущего – о том дракон говорить не желал.

И это тоже не предвещало ничего хорошего…

Наконец брат Ульдиссиана почувствовал, что больше не в силах молчать.

– Но мы ведь наверняка можем что-нибудь сделать! Ангелы еще не спустились с Небес в Санктуарий, и демоны не выбрались наверх из темных глубин Преисподней! Выходит, надежда есть!

– Именно так я всегда и полагал, – откликнулся сын Лилит, – ибо знал, что Преисподняя всеми силами постарается сохранить тайну, а посему действовать будет не торопясь, с осторожностью, и любой шаг ее я сумею предотвратить. Знал я, что и отец торопиться не станет, поскольку ему вовсе не хочется ни выставлять свой личный рай на обозрение собратьев, ни предстать перед их строгим судом за совершенные прегрешения.

– И?..

Ратма нахмурил лоб. Казалось, на лице его вмиг отразились все сотни прожитых лет.

– И все могло бы продолжаться по-прежнему на протяжении множества, множества поколений. Однако теперь, когда Небесам обо всем известно, мы больше не в силах чему-либо помешать.

– И ты с этим согласен? – выпалил Мендельн, повернувшись к Траг’Улу.

– Дело, сын Диомеда, не в том, с чем я согласен или не согласен, а в том, чего требует Равновесие…

– И чего требует твое Равновесие? Скажи же!

Звезды взвихрились, вновь встали по местам, дракон устремил взор в самую глубину глаз человека.

– Это уж ты мне должен сказать…

Но в свете мрачных пророчеств Ратмы Мендельн не мог думать ни о чем, кроме брата. Если Санктуарию грозит гибель, ему надлежит быть там, рядом с Ульдиссианом. Последние из своего рода, сколько раз клялись они оберегать друг друга в любой беде…

– Мне к брату нужно! – потребовал Мендельн. – К брату, немедля!

С этим он и исчез.

* * *

Немного помолчав, Ратма тоже поднял взгляд на Траг’Ула.

– Его выбор сделан.

– Это уж как решит Равновесие…

– Мы сводим элементы воедино. Если им удастся выстоять против матери, возможно, и с отцом есть на что надеяться.

– Возможно… ведь избранного тобою преемника не обескуражили даже твои разговоры о том, что станется, если Небеса с Преисподней действительно встретятся в Санктуарии…

– Верно… при том, что большей части собственных слов я верил сам. Но, сказать откровенно, Траг, весьма вероятно, все это напрасно.

– Чему быть, того не миновать. Ты ведь не хочешь сказать, что вправду опускаешь руки и ничего более не предпримешь, как перед ним притворялся?

Ратма расправил плечи.

– Разумеется, нет.

Изданный драконом звук оказался весьма похож на вздох облегчения.

– А если так, пусть дело наше и безнадежно, надежда есть…

* * *

Вот оно. Вот замыслы Лилит и перестали быть тайной. В который уж раз он недооценил ее могущества и коварства!

Если бы не отчаянный зов Рашима, тут бы эдиремам и конец. Полностью сосредоточившись на мироблюстителях, подходящих с тыла, они знать не знали бы о второй укрытой от их взоров силе, пока та не вступит в бой.

Намерена ли демонесса взять большую часть соратников Ульдиссиана живьем, или же истребить их и все начать сызнова – то было дело десятое. Так или иначе, мечтам Ульдиссиана на этом самом месте настанет конец, а Санктуарий достанется либо ей, либо Инарию. И тогда Род Людской будет навсегда преображен согласно желаниям победителя – в чудовищное воинство под командованием Лилит, или в толпу обожателей, пресмыкающихся перед ангелом.

Едва сообразив, в чем дело, Ульдиссиан передал полученное предупреждение остальным. Серентию с Тимеоном он подозвал к себе, а остальным велел развернуться навстречу новой опасности.

Отряды Тимеона с Серентией подошли к нему без промедления, всего на пару мгновений опередив мироблюстителей, которых готовился встретить Ульдиссиан.

С дикими завываниями служители Трех ринулись на строй эдиремов. Поддерживая спокойствие в умах стоящих рядом, Ульдиссиан принялся показывать им, как и куда направлять силы.

Но вдруг двое его соратников упали с ног, забились в мучительных судорогах, а через пару секунд замерли без движения. Почувствовав чары жрецов, Ульдиссиан ударил в ответ – с мрачным удовлетворением раздавил их сердца в груди. Трое жрецов рухнули замертво.

Для боя эдиремы вооружились не только новообретенными способностями. Ульдиссиан прекрасно понимал, что многим в сем отношении сил надолго не хватит. У каждого имелся меч, или вилы, или любое другое привычное орудие труда, которое можно легко превратить в оружие.

Первый ряд мироблюстителей наткнулся на незримую стену, воздвигнутую перед ними волей Серентии. Однако бегущие следом усилили натиск, и посему к обороне потребовалось присовокупить нападение. Для начала Ульдиссиан предложил эдиремам простейшие из заклинаний, и на вражеских латников обрушился град огненных шаров. С полдюжины мироблюстителей пронзительно завопили, тщетно пытаясь погасить неугасимое пламя. Натиск врага ослаб.

Обрадованный этаким поворотом, Ульдиссиан потянулся мыслью к Серентии. Что ему требуется, дочь Кира поняла с полуслова.

– Ступай! – подбодрила она Диомедова сына. – Ступай! Другим ты нужнее! С этими мы разберемся!

Как будто подчеркивая уверенность в собственных силах, Серентия подняла копье и метнула его в надвигающегося врага. Подхлестнутое ее даром, копье не только пронзило мироблюстителя насквозь, но увлекло его тело назад, навстречу второму воину, и этого второго, подобно первому, закованного в кирасу, постигла та же самая участь. Оба врага пали замертво.

Серентия вскинула руку, и копье, само собой высвободившись, полетело назад, в подставленную ладонь.

– Ступай! – с улыбкой повторила дочь Кира.

Кивнув, Ульдиссиан развернулся и побежал к Сарону, собравшему вокруг себя сильнейших из своих эдиремов, дабы объединить их силы и для атак, и для обороны. В середине лагеря были собраны самые маленькие и слабые, но Ульдиссиан, как всегда, не оставил их без защиты. Среди них имелись те, кто умел прикрывать окружающих от ударов, однако более сильные эдиремы тоже за ними присматривать не забывали. Ульдиссиану совсем не хотелось, чтобы чары жрецов достигли тех, кто хуже прочих способен отбиться.

Его появлению Сарон очень и очень обрадовался.

– Мастер Ульдиссиан! Мы уж пробовали, пробовали, но тех, кто, как ты говоришь, приближается, не чуем! Не мог ли Рашим ошибиться? Он ведь так далеко!

Размышлять над последним его замечанием у Ульдиссиана времени не было – тем более, после того, как предупреждение подтвердилось.

– Они идут, Сарон, идут, да еще как! Всем приготовиться! Среди них много морлу, а этих остановить куда трудней, чем мироблюстителей…

Тораджанин вмиг помрачнел.

– Да, мастер Ульдиссиан. Я знаю. Одна из этих тварей убила Томо.

Прежде не слышавший, что стряслось с двоюродным братом Сарона, Ульдиссиан в растерянности умолк, но вдруг почувствовал волну чудовищной злобы у самой границы лагеря.

– Гляди в оба, Сарон, они уже здесь!

Отправив предостережение остальным, Ульдиссиан занял место в первых рядах и широко развел руки в стороны, готовый повторить проделанное с первыми нападавшими.

Но прежде чем он успел что-либо предпринять, из зарослей донеслось хищное жужжание. С полдюжины человек в рядах эдиремов озадаченно подняли взгляды, а Ульдиссиану слишком, слишком поздно вспомнилось, что означает этот зловещий звук.

– Защиту крепче держите! – предостерег он.

Из темных джунглей вылетел рой темных пятен с хищную птицу величиной. Они-то и жужжали на лету, и чем ближе, тем громче, тем жутче.

Один из эдиремов пронзительно вскрикнул: пятно угодило ему в грудь. Изогнутый, остроконечный предмет глубоко вошел в тело. Следом за первым погибшим, будто пораженные молнией, упали еще двое. Коварное оружие, при помощи коего мироблюстители некогда пытались убить его исподтишка, Ульдиссиан узнал сразу. Окаймленные по краям острыми зубьями, клинки эти были устроены так, чтоб ранить как можно страшнее. Искромсанные тела павших сплошь залило кровью.

Конечно, прочие пущенные из зарослей клинки столкнулись с незримой преградой и отлетели прочь, не причинив никому никакого вреда. Однако Ульдиссиан сразу почувствовал, как испугало все это многих, стоявших вокруг. Лилит всеми средствами подтачивала их уверенность в себе, а стало быть, и их силы.

Едва зазубренные клинки взвились в воздух, Ульдиссиан почуял, как хлынули вперед атакующие. В последний момент, когда волна врагов приблизилась к эдиремам вплотную, скрывавшие их чары развеялись.

Увидев, кто перед ними, многие в первых рядах эдиремов в ужасе ахнули. Многие из сподвижников Ульдиссиана подались назад. Как ни старался он внушить им былую уверенность, перед лицом столь чудовищного противника это оказалось задачей отнюдь не из легких.

В передних рядах воинства Церкви Трех шли мироблюстители, но основную опасность представляли собой не они. Сие выпало на долю морлу, возникших впереди словно из ниоткуда, да в таком множестве, что Ульдиссиан с трудом верил собственным глазам. Он даже не мог бы сказать, что страшнее – их небывалая численность, или же потрясающая схожесть внешности и движений, будто все эти сотни неупокоенных тварей вылеплены по одному образцу. Всю эту нежить гнало вперед единственное побуждение… жажда обагрить оружие кровью жертв, многократно превосходившая кровожадность мироблюстителей.

Однако первыми ударили вовсе не они и не мироблюстители. Эта мрачная честь досталась жрецам. Почувствовав их чары, Ульдиссиан предостерег своих, но, даже предупрежденным, не всем из его людей хватило сил уберечься. Их воля – а стало быть, и защита – оказалась смята. Мироблюстители, очевидно, получившие знак от жрецов, немедля бросились на беззащитных. Впервые над полем битвы прозвучал лязг оружия.

На глазах у Ульдиссиана двое мироблюстителей прорвали строй эдиремов. По приказанию Диомедова сына оружие первого обратилось против хозяина, выпустив ему потроха. Второго Ульдиссиан через головы соратников отбросил назад, в зловещую толпу, из которой он появился. Пущенный, точно камень из катапульты, мироблюститель сбил с ног добрую дюжину атакующих.

Враги наседали на эдиремов со всех сторон, однако те, по большей части, держались. Морлу в бой еще не вступили, но ждать этого оставалось недолго. И все же Ульдиссиан ожидал от Лилит куда большего…

В тот самый миг, как он подумал об этом, земля слева вспучилась, брызнула вверх, раздавшись под натиском множества жутких щупалец, устремившихся во все стороны, хватая всякого, до кого дотягивались. Двое из схваченных погибли немедля, сдавленные с такой силой, что их тела едва не переломились напополам. Еще одного щупальце подняло ввысь и швырнуло о землю, да так, что кости хрустнули.

Выругавшись, Ульдиссиан поневоле оставил передний край обороны. Он понимал, что Лилит это на руку, но иного выхода не было. Как управиться с новым противником, сын Диомеда еще не знал, однако его силы давали надежду одолеть эту тварь, прежде чем та погубит кого-либо еще.

Не размениваясь на каждое щупальце по отдельности, Ульдиссиан устремил взгляд туда, откуда они поднимались. Должно быть, демон – а кто еще это мог быть? – прятался неглубоко, у самой поверхности. Размеров его, судя только по многочисленным щупальцам да их длине, сын Диомеда представить себе не мог, понимал лишь одно: огромен демон невообразимо.

Опять, опять Лилит оказалась хитрее! Каждый из ударов скрыла от него великолепно. Все эти усилия наверняка обошлись и ей, и жрецам недешево, но дело того вполне стоило. Одну атаку он заметил сам, о другой был предупрежден… и из-за них даже не подумал о нападении снизу.

В чем слабость демона, Ульдиссиан судить не мог и потому решил бить наверняка. Там, где щупальцам, по его разумению, следовало соединяться с телом, вспыхнуло буйное пламя. Огонь горел не только над землей, но и под ее поверхностью.

Атака не пропала даром. Плети щупалец беспорядочно задергались, заизвивались, расшвыряв пойманных во все стороны. Ульдиссиан тут же, насколько сумел, направил силу вширь, сотворив незримую сеть, подхватившую всех до единого. Тяжко дыша, разом взмокнув от пота, он бережно повлек эдиремов к земле.

В тот самый миг, как он почти справился с этим, что-то рвануло его в сторону, валя с ног. Несмотря на это, сеть Ульдиссиан удержал и чары развеял, лишь убедившись, что ни один из соратников при падении не пострадает.

Щупальце демона обвило его левую ногу, другое ухватило поперек туловища… а в голове раздался голос Лилит:

– Если ты, дорогой мой Ульдиссиан, больше не желаешь моих объятий, быть может, тебе придутся по нраву объятия Тоноса…

Сие замечание она завершила негромким грудным смешком. В ответ Ульдиссиан яростно выругался, но демонесса его уже не слушала. Чувствуя, что сжатая щупальцем голень вот-вот не выдержит, треснет, сын Диомеда сосредоточился на противнике. Тонос, похоже, действовал на уровне инстинктов, и хитроумием отнюдь не блистал, не в пример той же Лилит с братом, да и даже демону Гулагу. В схватку с Ульдиссианом вступил неразумный зверь, и это вселяло надежду перехитрить его.

Но прежде всего Ульдиссиану следовало освободиться. Следом за двумя первыми, к нему хищно потянулись еще несколько щупалец, и тут сын Диомеда заметил, что, по крайней мере, одно из них в недавнем прошлом лишилось суженного кончика. Да, менее опасным обрубок при этом не стал, однако Ульдиссиана сразу же осенила отчаянная идея. Потянувшись свободной рукой к висевшему у пояса ножу, он обнаружил, что нож обвит еще одним щупальцем, меньшим, но это его вовсе не остановило. Сила Ульдиссиановой мысли подхватила с земли клинок убитого мироблюстителя, подняла оружие высоко в воздух и с маху полоснула им по ближайшему щупальцу.

Подхлестнутое волей Диомедова сына, кривое лезвие рассекло щупальце Тоноса с одного удара.

Над лагерем раскатился оглушительной громкости рев, земля вздрогнула так, что и эдиремы, и мироблюстители попадали с ног. Рассеченное щупальце разом втянулось под землю… а мгновением позже его примеру последовали все остальные!

Вздохнув с облегчением, Ульдиссиан начал подниматься на ноги…

Но тут вся земля вокруг – почти четверть прогалины, занятой лагерем – вздыбилась, лопнула, точно пузырь, под напором огромного тела, ринувшегося наружу из глубины. Случившиеся неподалеку с криками бросились кто куда.

Щупалец у Тоноса оказалось не просто много… из щупалец демон состоял почти целиком. Щупалец всевозможной длины и толщины насчитывалось, если только глаза не обманывали, куда больше сотни, а сходились они все к яйцеобразному туловищу, причем в величине это туловище не уступало целой дюжине Ульдиссианов.

Что касается глаз, в сем отношении Тонос тоже являл собой сущий кошмар. Отовсюду, где не росли щупальца, с его тела взирали на мир глаза – множество глаз, очень похожих на человечьи. Каждый – куда больше человеческой головы, глаза демона не просто смотрели на Ульдиссиана, но взгляд их был исполнен глубочайшей злобы.

К Диомедову сыну стремительно потянулись добрых два десятка щупалец разом. Выставив перед собою ладонь, Ульдиссиан отразил большую их часть, но когда пара щупалец едва не ухватила его, поневоле отпрыгнул вбок. Послушный его воле, клинок мироблюстителя сам прыгнул в ладонь, полоснул по одному, но Тонос тут же отдернул щупальце прочь.

Шустро перебирая многочисленными щупальцами, исполинский демон ринулся на Ульдиссиана. На бегу он каким-то неведомым образом (пасти Ульдиссиан разглядеть не сумел, но всей душой надеялся, что поблизости от нее век не окажется) испустил новый рев.

И вдруг перед устрашающей тушей Тоноса возникло лицо Лилит.

– Все пропало, любовь моя, – с глумливым сочувствием в голосе проворковала она. – Оглянись-ка вокруг! Твоей драгоценной пастве против моих марионеток не выстоять! Видишь?

На это Ульдиссиан и глазом бы в сторону не повел – ведь демонесса наверняка стремилась всего-навсего отвлечь его сильнее прежнего, однако Тонос замер на месте, точно завороженный. Скудоумный монстр, не ведающий ничего, кроме жажды разрушения, несомненно, жил лишь затем, чтобы повиноваться тому, кого полагал Люционом. Ульдиссиану очень хотелось бы развеять его заблуждения, да только демон и после этого вполне мог не прекратить буйства.

Между тем Лилит продолжала держать Тоноса в неподвижности. Видя это, Ульдиссиан, наконец, последовал ее предложению, оглянулся по сторонам… и увидел, что бывшая возлюбленная в кои-то веки не лжет. Появившись из-под земли, Тонос посеял хаос в рядах эдиремов, подумавших (и, может статься, ничуть не ошибшихся), что теперь им следует опасаться не только неустанных атак из джунглей, но и ужасающей твари, вдруг оказавшейся за спиной.

Надежнее всех позиции удерживала Серентия, но даже ей приходилось все туже и туже. Отвлекать дочь торговца мысленным окликом Ульдиссиан не рискнул: она и без того билась с несколькими мироблюстителями разом.

В самом отчаянном положении оказались те, кто отражал натиск второй из армий Лилит. Дорвавшиеся до схватки, морлу в нетерпении расталкивали живых сотоварищей, стремясь поскорей утолить жажду крови. Перед лицом такого зла, да еще помня об устрашающем демоне позади, эдиремы не только сдавали позиции, но и теряли веру в собственные способности. Все больше и больше сторонников Ульдиссиана, махнув рукой на присущий им дар, целиком полагались на обычное оружие да броню, а это лишало их всех преимуществ перед морлу.

– Ну как, убедился? – продолжала Лилит, вновь привлекая внимание Диомедова сына к себе и Тоносу. – Разве я стану тебе лгать? Ты привел этих глупцов к гибели. Здесь они и полягут, а все из-за тебя… ну, вот разве что…

Услышав это, Ульдиссиан невольно навострил уши в ожидании продолжения, и Лилит его не разочаровала.

– Еще не поздно отдать их, любовь моя… отдать их мне, и тогда я отзову из боя все силы Церкви Трех… и его, моего малыша…

Отдать эдиремов в ее руки… позволить Лилит превратить их в войско на службе зла… Очищаясь от несметных слоев шелухи, ее замысел становился ясней и ясней. Дело ясное: пока Ульдиссиан не уступит, демонесса бойни не прекратит.

А может, и вправду уступить ее требованиям? И множество жизней будет спасено. И кровопролитие кончится…

«Да, кончится… но ненадолго».

И посему ответ у Ульдиссиана нашелся только один.

– Нет, Лилит. Лучше нам всем умереть, чем хоть раз преклонить перед тобою колени.

С этим он вскинул руку, целя в самый большой из глаз Тоноса, обращенных к нему.

Устремленный вперед, ток света пронзил улыбающийся лик Лилит, тут же исчезнувший с его пути. Перед тем, как достичь жуткого демона, свет преобразился, обрел осязаемость, превратился в сияющее копье.

Острие копья вонзилось прямо в темный зрачок. Из глаза струей брызнул желтый гной, и Тонос вновь заревел.

Десятки щупалец потянулись к Ульдиссиану, так что пришлось ему, уворачиваясь, пустить в ход всю смекалку, всю ловкость до последней крупицы. Некоторые из щупалец были столь массивны, что, дотянувшись до цели, наверняка раздавили бы Диомедова сына на месте, другие – настолько тонки, что вполне могли служить Тоносу чем-то вроде бичей, а может, удавок… так ли, иначе, проверять это на собственной шкуре Ульдиссиан не рисковал.

Утешением в его отчаянном положении могло послужить лишь то, что теперь адская тварь была занята им одним, а эдиремов словно не замечала. Оно и к лучшему: соратникам приходилось все тяжелее. Морлу, оставляя за собой кровавую просеку, врезались в левый фланг, от их хохота даже у Ульдиссиана кровь леденела в жилах.

Он знал, что вполне может переломить ход сражения, или хоть приостановить вражеский натиск, но для этого следовало одолеть Тоноса. Между тем, бой с демоном обещал затянуться надолго, и как знать, чем он в итоге закончится? Утрата глаза демона разве что разозлила, а шансов Ульдиссиана на поражение, похоже, ничуть не уменьшила… если не увеличила.

Однако сын Диомеда продолжал уворачиваться и отражать удары щупалец, не уставая дивиться тому, что ни один из них до сих пор не достиг цели. Тонос ревел, не смолкая: казалось, он не на шутку раздражен упорством ничтожного комара, никак не желающего сдаваться.

Внезапный рывок – и Ульдиссиан не сумел устоять на ногах. Одно из щупалец, что поменьше, высунувшись из-под земли, точно змея из гнезда, крепко обвило его лодыжку. Похоже, сын Диомеда недооценил сообразительность демона, и эта ошибка могла оказаться роковой.

Ульдиссиан замахнулся, чтобы обрубить щупальце, однако еще одно ухватило его за запястье, а третье вырвало из руки меч… Четвертое ударило в грудь с такой силой, что начисто вышибло из пойманной жертвы дух.

Ульдиссиан едва не лишился чувств. Где-то на задворках сознания шевельнулась мысль: а может, это было бы к лучшему? Что ему остается, кроме беспомощного наблюдения за истреблением эдиремов да страшной гибели?

Однако он, как уж мог, продолжал борьбу. Не в силах вдохнуть, он не мог и собраться с мыслями, чтобы прибегнуть к дару, и тут Тонос поволок его к себе. Сквозь застилающую глаза пелену Ульдиссиан наконец-то сумел разглядеть его пасть… точнее, не пасть, а зловещий клювообразный вырост под брюхом демона. Из клюва, сочась слюной, навстречу Ульдиссиану тянулся длинный толстый язык.

Шок при виде новой опасности оказался столь бодрящим, что Ульдиссиан ухитрился отправить в пасть врага сгусток силы, изрядно опалив тому язык и нёбо.

Испустив оглушительный рев, демон втянул язык и сомкнул клюв. Державшие Ульдиссиана щупальца до боли стиснули тело. Очевидно, не сумев сожрать человечишку, Тонос решил удовольствоваться тем, что раздавит его.

И тут Ульдиссиан почувствовал рядом кого-то еще. В памяти сразу же всплыл тот самый день, в джунглях, когда Мендельн спас его от обитателя древних развалин. Эх, где-то сейчас пропадает брат? Разве для Ратмы с драконом не важна судьба эдиремов? Разве сам Мендельн не постарается явиться к брату на выручку, как поступил бы на его месте Ульдиссиан?

Между тем возле него что-то произошло, но что – этого обессиленный Ульдиссиан сразу понять не сумел. Чувствовал только одно: щупальца его больше не держат. Грудь наполнилась воздухом, в уши ударил яростный рев Тоноса…

– Мендельн, – с трудом проговорил Ульдиссиан, помотав головой, чтобы и в мыслях, и перед глазами хоть слегка прояснилось. – Мендельн… я знал, что ты…

Однако то был вовсе не Мендельн.

Рядом с Ульдиссианом стоял Ахилий, быстро пускавший в цель одну стрелу за другой. Стрелы его, с виду совсем пустяковые, вонзались без промаха в каждый из множества глаз демона, обращенных в сторону лучника.

Мало этого: достигнув цели, стрелы охотника будто бы растворялись в воздухе, выпуская на волю волшебные силы, куда более смертоносные, чем острия их наконечников.

Демон лишился полудюжины глаз, и в каждом из них трещали, искрились синеватые молнии. Содрогаясь всем телом, Тонос без всякого смысла размахивал щупальцами, а Ахилий, стоя над Ульдиссианом, точно некий грозный страж, выхватывал из колчана все новые и новые стрелы… однако запас их будто не иссякал.

– Ахилий! – окликнул его Ульдиссиан, оправившись от изумления. – Что ты…

Не замедляя стрельбы, охотник взглянул в сторону старого друга. Глаза Ахилия полыхнули белым огнем.

– Ступай, Ульдиссиан. Там ты нужнее, – ровно, безо всякого выражения отвечал он.

С этим светловолосый охотник вновь устремил взгляд на врага. Тут Тонос впервые проявил некоторое замешательство. Одни его щупальца терли пораженные глаза, другие же принялись рыхлить землю.

Все еще не решавшийся оставить Ахилия одного в схватке с огромным зверем, Ульдиссиан сразу же понял, что у Тоноса на уме.

– Закапывается! – крикнул он охотнику. – Из-под земли задумал напасть!

– Не выйдет, – тем же монотонным голосом, что и прежде, ответил Ахилий. – Не выйдет. Ступай, Ульдиссиан. Не мешкай.

На сей раз Ульдиссиан последовал его совету без промедления. В чем причина граничащей с нахальством самоуверенности друга детства, он не понимал, однако Ахилий действительно без труда держал Тоноса на месте, и это решило дело. По крайней мере, теперь у Ульдиссиана появилась надежда спасти эдиремов, а после, в случае надобности, вернуться на помощь лучнику.

Если все это еще возможно…

Тем временем битва с морлу принимала самый отчаянный оборот. Единственный проблеск надежды являл собою Сарон. С неистовством, не уступавшим неистовству воинов в «бараньих» шлемах, тораджанин орудовал длинным, узким мечом. На первый взгляд могло показаться, что коварных противников он побеждает лишь за счет мастерства, однако всякий раз, как его меч поражал цель, удар сопровождался яркой голубой вспышкой. Именно с таковой клинок Сарона в следующий миг снес голову с плеч очередного морлу.

Но в общем эдиремы, кроме тех, что окружали Сарона, неуклонно сдавали позиции, а морлу с уцелевшими мироблюстителями шли вперед по телам павших, стремясь поскорее добраться до новых жертв.

Переведя дух, Ульдиссиан устремил гневный взор на надвигающихся злодеев. При виде морлу, готовящегося лишить жизни одного из тораджан, в сердце его вскипела неудержимая ярость.

Морлу зашипел: клинок в его руке расплавился и стек наземь. Шипение, не успев стихнуть, перешло в вой, так как участь клинка постигла и руку в латной рукавице. Успокоился Ульдиссиан, лишь целиком превратив морлу в пузырящуюся лужу, на что ему потребовалось не больше трех вдохов-выдохов.

Стоило эдиремам понять, что он снова с ними, их уверенность в себе вновь окрепла. Под командованием Ульдиссиана оборонявшиеся начали выравнивать строй, а кое-где и потеснили церковников назад.

Но вдруг партанец, которого Ульдиссиан полагал убитым, поднялся на ноги с топором в руках. Лежавший рядом с ним тораджанин поднялся тоже. Видя это, Ульдиссиан воспрянул духом… но в следующий же миг к ним присоединился мироблюститель, поперек горла коего зияла жуткая рана, кровавое месиво из рассеченной плоти и жил.

Все трое повернулись лицом к оборонявшимся… и устремились в атаку.

Хотя все трое были мертвы…

– Ульдиссиан! – прозвучал в голове взволнованный возглас Серентии. – Убитые! И их, и наши! Они поднимаются! Все! Поднимаются!

Да, в самом деле, куда ни взгляни, повсюду вокруг убитые поднимались с земли. Некоторым недоставало рук, а порой и голов, но все – эдиремы, мироблюстители, и жрецы, и морлу – все, кроме слишком уж изувеченных, вновь встали на ноги.

Встали и заодно с прочими слугами Лилит двинулись на Ульдиссиана и его приверженцев.

Глава двадцать первая

В ушах вновь зазвучал хохот – торжествующий хохот Лилит. Опять, опять она лишила его надежд на победу!

Но если Лилит полагала, что это наконец-то сломит его, наконец-то вынудит Ульдиссиана сдаться, уступить души эдиремов ей, то демонесса жестоко ошиблась.

Ковылявшие к его людям трупы были всего-навсего пустыми оболочками, покинутыми духами тех, кому принадлежали при жизни. Особенно наглядно сие проявлялось в том, что никто из воскрешенных эдиремов не пытался пустить в ход свои силы – все ограничились оружием, имевшимся под рукой. Прощупав мыслью одного из них, Ульдиссиан не почувствовал ничего живого.

Это-то и решило дело. Нимало не сожалея о том, что вынужден предпринять, Ульдиссиан махнул рукой в сторону первой полудюжины ходячих мертвецов. Все они тут же рухнули наземь, но прежде чем сын Диомеда успел с облегчением перевести дух, вновь поднялись на ноги, вновь приготовили к бою оружие, дабы пополнить свои ряды теми, кто еще жив.

Одолеть жрецов и Лилит в этой игре без конца Ульдиссиан не смог бы при всей своей силе. Неупокоенных тварей следовало уничтожить одним ударом, но при этом могли пострадать, а то и погибнуть его соратники.

Однако иного выбора не было. Чем дольше он колебался, тем больше людей, вверивших ему свои жизни, падали мертвыми… и тут же вставали, чтоб сеять смерть в рядах бывших товарищей.

Единственная надежда… но ради нее требовалось поставить на кон все.

С другой стороны, битва оборачивалась так, что на сей счет можно было уже не волноваться.

– Назад, – скомандовал он стоявшим перед ним эдиремам. – Назад, живо! Кто может, творите щиты! Задержите их перед собой, хоть в паре футов!

Эдиремы повиновались без колебаний, и при виде этого старший из Диомедовых сыновей мысленно съежился от стыда. Они полагали, что Ульдиссиан снова спасет их, однако ручаться за это он больше не мог.

С бешено бьющимся сердцем ждал он исполнения приказа. Да, кое-где эдиремам преуспеть удалось, однако в прочих местах оторваться, отгородиться от морлу с мироблюстителями оказалось невозможно. Между тем, ждать Ульдиссиан больше не мог. Оставалось только надеяться, что он сумеет направить удар поточней, так, чтобы не уложить заодно с врагами слишком многих товарищей. Мало этого, он даже не знал, добьется ли хоть чего-нибудь, кроме отсрочки поражения.

С этими мыслями Ульдиссиан сосредоточился на лавине тел…

Воскрешенные мертвецы тут же попадали с ног. И убитые эдиремы с мироблюстителями, и даже поверженные морлу – все они рухнули наземь, будто сметенные внезапным порывом ветра.

Однако это чудо совершил вовсе не Ульдиссиан. Изумленный, сын Диомеда огляделся в поисках его причины, но ничего не нашел.

И тут ему пришло в голову, что упускать такого случая нельзя.

– Бей! – велел он остальным. – Бей, пока не оправились!

К чести своей, эдиремы перестроились вмиг. Сарон с прочими командирами повели их вперед. Уцелевшие мироблюстители и морлу приготовились к новой, наверняка последней стычке. В своей мощи они, несмотря на столь неожиданный поворот событий, нисколько не сомневались.

И тут над полем боя раздался крик. Языка этого Ульдиссиан не понимал, но голос узнал сразу, и сердце его затрепетало от радости.

Человек в черном, с сияющим белым кинжалом в высоко поднятой руке, вновь закричал, обращаясь к наступавшим. Бледный, осунувшийся, Мендельн кричал во весь голос, снова и снова повторяя все те же слова.

На глазах изумленного Ульдиссиана морлу в передних рядах один за другим в смятении зашипели… и пали замертво, подобно убитым, поднятым на ноги.

Ошеломленные нежданной уязвимостью самого многообещающего своего оружия, мироблюстители со жрецами дрогнули, ослабили натиск. Морлу в задних рядах тоже приостановились, впервые с начала сражения проявив неуверенность и вероятно даже некоторую тревогу.

Наскоро оглядевшись вокруг, Ульдиссиан обнаружил, что морлу, шедшие в бой первыми, пали повсюду. Разумеется, он немедля призвал эдиремов поднажать, и соратники откликнулись на призыв. Осмелившиеся продолжить наступление мироблюстители и морлу наткнулись на невидимые преграды. В следующий миг по рядам Церкви Трех хлестнул залп шаров волшебной силы, уложивших несколько дюжин врагов. Лучшим из учеников Ульдиссиан велел бить по жрецам. Под градом ударов кое-кто из церковников, облаченных в ризы, подался назад.

Но уйти далеко отступающим не позволили. Один, ощетинившись множеством острых шипов, проросших наружу изнутри его тела, с пронзительным воплем рухнул на соседа. Тот поспешил отшатнуться, и на рукаве его одеяний расцвели пятна крови из двух колотых ран.

Проделали это, однако ж, вовсе не эдиремы. В случившемся Ульдиссиан сразу почувствовал руку разгневанной Лилит, и жрецы, разумеется, тоже. Убоявшись мнимого Примаса, отступавшие вернулись в бой.

Отвагу их Ульдиссиан вознаградил целой сетью лиан, рухнувших вниз, опутав шеи и ноги троих. Вдохновленный примером Тоноса, сын Диомеда велел лианам, затянувшись потуже, задушить пойманных врагов.

Казалось, мысли о демоне неким неведомым образом привлекли его внимание: Тонос взревел, да так громко, что Ульдиссиан сразу понял: чудовище прямо у него за спиной. Едва он успел отскочить в сторону, как исполинский зверь, пошатываясь, проковылял мимо. Большая часть его щупалец поникли к земле, на месте множества выбитых глаз пламенели ожоги, а уж стрелами он был утыкан, точно еж иглами, и каждая поразила нечто жизненно важное.

Ахилия нигде поблизости не оказалось, однако заниматься судьбою лучника Ульдиссиану было недосуг: каждый шаг давался Тоносу все с большим и большим трудом, и в этот момент демон начал угрожающе крениться на сторону. Прикинув в уме его путь, старший из сыновей Диомеда поспешил предостеречь тех, кто окажется на дороге.

– Расступись! Расступись! – снова и снова повторял он, пока последние из эдиремов не отскочили вбок.

Протяжно взревев напоследок, Тонос… рухнул, будто подкошенный, и Ульдиссиан, как сумел, подтолкнул громадную тушу демона, направляя ее падение куда следует.

Крепко сомкнувшие ряды, прислужники Церкви Трех убраться прочь не смогли. Кое-кому удалось увернуться, однако большая часть врагов угодила прямо под падающее чудовище. Несгибаемые мироблюстители в ужасе завопили, кости их хрустнули под тяжестью огромного тела, а воинов, оказавшихся рядом, разбросало в стороны ударами взметнувшихся в воздух щупалец. Избежать общей участи не удалось даже морлу: с полдюжины неупокоенных тварей взлетели вверх, точно сухие листья.

Эдиремы поспешили сомкнуть строй. В стане врага кое-какой боевой дух сохранили только морлу, однако их ряды таяли на глазах – ведь Мендельн по-прежнему, не умолкая, выкрикивал загадочные слова во весь голос.

И вдруг невдалеке вновь раздалось знакомое жужжание. В испуге ахнув, Ульдиссиан вскинул руку, но опоздал. Смертоносный клинок, умело, метко пущенный кем-то из мироблюстителей, был направлен прямо Мендельну в грудь.

В последний миг Мендельн извернулся, прикрывшись свободной рукой. Но, к сожалению, кости и плоть – плохая защита от столь смертоносного оружия. Вращающиеся клинки рассекли его руку на полпути от локтя к плечу, так что рука в буквальном смысле этого слова отвалилась от тела.

На излете клинки рассекли ткань его одеяний, оставив в боку неглубокий порез, но этим все дело и кончилось. Выносливости Мендельну было не занимать: на ногах он, хотя кровь из раны била струей, устоял. Бросив взгляд на утраченную конечность, Ульдиссианов брат коснулся обрубка руки.

Кровотечение вмиг унялось, и в этот момент Ульдиссиан подбежал к нему.

– Давай-ка, я помогу!

– Времени нет! – возразил Мендельн, побледневший с лица пуще прежнего, но в остальном не изменившийся ни на йоту. Жуткая рана его затягивалась на глазах. – Давить нужно! Кончать с ними, да поскорее!

«Но ведь на этом дело не кончится! – подумалось Ульдиссиану. – Все это будет продолжаться, пока Лилит от нас не отступится!»

Несмотря на это, спорить с Мендельном он не стал. Вновь вскинув над головой жутковатый клинок, младший брат Ульдиссиана затянул заклинание. Морлу снова начали падать и замирать: чары Мендельна рассекали незримые демонические нити, приводившие их в движение.

Ульдиссиан огляделся в поисках Ахилия, но друга снова нигде поблизости не оказалось. Зато Серентию долго искать не пришлось. Дочь Кира управлялась с копьем и силами дара, словно привыкла к тому и другому еще в колыбели. Всякий раз, как очередной мироблюститель либо иной противник гиб на острие копья, еще один падал, сраженный огненным шаром, пылевым смерчем или еще каким-нибудь волшебством.

– Серентия! – окликнул ее Ульдиссиан. – Где Тимеон?

Подобно Ахилию, Тимеон тоже бесследно исчез.

– Убит! Один из морлу застал его врасплох, когда он отвлекся, прикрывая спину товарища!

Партанцев становилось все меньше и меньше, и хотя в эту ночь к Ульдиссиану разом вернулись и брат, и друг детства, смерть Тимеона еще раз подчеркнула, сколь быстро жизнь пожирает Ульдиссианово прошлое. Да, от имени единственного кровного родича остальными командовал Йонас – некогда обезображенный жуткими шрамами Йонас, однако легче на сердце от этого не становилось.

«Будь ты проклята, Лилит!» – мысленно выругался Ульдиссиан. Нет, все это не кончится никогда! Не выйдет у демонессы с Церковью Трех – ускользнет и начнет искать новый способ подчинить себе эдиремов… наложить лапу на весь Род Людской…

Но допустить этого Ульдиссиан не мог. Довольно ей творить зло!

С этой мыслью он представил Лилит прямо перед собой, вообразил, как мертвой хваткой стискивает ее плечи…

И Лилит появилась.

Прямо перед Ульдиссианом возникла она, дочь Мефисто, пораженная, озадаченная не меньше него самого. Захваченная врасплох, обличья Лилит не сменила и выглядела точно такой же, какой он видел ее в последний раз – чешуйчатой, точно ящерица, чудовищной искусительницей. Пальцы Ульдиссиана, как и в воображении, крепко, до боли, впились в ее плечи. Друг от друга их отделяло менее фута.

К несчастью, Лилит пришла в себя первой. Гримаса изумления на ее лице сменилась знакомой чарующей улыбкой, при помощи коей демонесса в образе Лилии когда-то сразила Ульдиссиана наповал.

– Ульдиссиан, любовь моя, вот неожиданность! Если тебе захотелось вновь заключить меня в объятия, ты мог бы просто так и сказать!

Нечто вроде змеи захлестнуло, сдавило Ульдиссианово горло. В следующий миг он понял, что это хвост Лилит, но было поздно.

– Пожалуй, нам с тобой лучше уединиться, ты ведь не возражаешь?

Еще миг – и оба исчезли с поля битвы.

* * *

Изумление Ульдиссиана Серентия почувствовала сразу же, как и сменившее его смятение, но, поглощенная схваткой со служителями Церкви Трех, на помощь ему прийти не успела. Почувствовала она и близость Лилит, и едва не завизжала от ужаса, когда Ульдиссиан с демонессой внезапно исчезли.

Однако поделать с этим дочь торговца ничего не могла. Оставалось одно – продолжать бой, бить мироблюстителей, жрецов и морлу. Казалось, каждого павшего тут же заменяют двое других. Возвращение Мендельна, лишившего многих морлу жалкого подобия жизни, помогало сдерживать натиск, но не более: церковникам этакий хаос был не в новинку, а приверженцы Ульдиссиана в большинстве своем, несмотря ни на что, по-прежнему оставались крестьянами, купцами и прочими людьми мирных занятий.

Конечно, все они дрались с решимостью и сноровкой, какой она от них вовсе не ожидала… но хватит ли этого для победы?

К Серентии бросились еще двое морлу, но прежде чем она успела с ними расправиться, полдюжины быстро пущенных стрел поразили глаза и горло обоих. Каждому попаданию сопутствовал отблеск волшебной силы.

Морлу рухнули с ног.

– Ахилий? – выпалила Серентия.

Пусть и предупрежденная Ульдиссианом о появлении лучника, сама она почувствовать его не смогла, и даже не слишком-то поверила в его возвращение, но сейчас…

Темнокосая девушка принялась бить врага усерднее прежнего. Ахилий здесь, с ней, хоть она его и не видит! Чем бы все ни закончилось, поражением или победой, они останутся вместе.

Вместе… хоть в жизни, хоть в смерти…

* * *

Скажи Мендельну кто-нибудь, что ему хватит духа и сил не просто остаться в живых с рукой, отрубленной почти по плечо, но и продолжать бой как ни в чем не бывало, он счел бы говорящего сумасшедшим. Сейчас он считал сумасшедшим себя самого… но это ничуть его не волновало: ведь Ульдиссиан исчез, унесен демонессой неизвестно куда! Что происходит с братом в эту минуту, Мендельн не знал, но ничего хорошего от Лилит ожидать не стоило. По горло сытая упрямством брата, она наверняка решила заставить Ульдиссиана дорого за него заплатить.

«Я так хотел оказаться с ним рядом, – с горечью подумал Мендельн. – И вот, оказался, пусть совсем ненадолго…»

Поразмыслил он, не позвать ли на помощь Ратму с Траг’Улом, но по каким-то самому ему непонятным причинам решил воздержаться. Вместо этого Мендельн воспользовался полученной раной и горькой обидой с умом: пусть-ка то и другое придаст сил его чарам! Лишенные демонической сущности, сообщавшей им способность к движению, морлу падали перед ним один за другим, однако каждое заклинание взимало с него немалую дань. Да, окружающим он этого не показывал, и все же морлу оставалось слишком, слишком уж много. Их жуткого вида клинки раз за разом пробивали защиту то одного, то другого из эдиремов, выпуская несчастным кишки, орошая кровью убитых прочих оборонявшихся.

«Их нужно изгнать всех, всех до одного, иначе не победить… и даже в живых не остаться!»

Один из морлу прорвал строй эдиремов, но вместо того, чтоб ударить по противникам Церкви Трех со спины, звероподобный воин направился к детям и самым слабым, собранным в середине лагеря. Чудовищный лик неупокоенной твари исказился в жуткой ухмылке. Следом за первым сквозь бреши в рядах приверженцев Ульдиссиана проскользнули еще двое морлу. Да, эдиремы уже не раз показали, чего стоят в бою, однако враг попросту превосходил их в числе и в опыте кровопролития…

«Их нужно изгнать!»

Но вот беда: кроме Мендельна, этого никто не умел, а его одного явно недоставало. Все, что показывали, чему учили Ратма с драконом – все оказалось напрасным. Ни один из их приемов, ни одно из заклинаний для решения столь колоссальных, столь безнадежно трудных задач не годилось.

И все же Мендельн должен был попытаться. Конечно, непременного спасения для эдиремов это не означало, но не сдаваться же так просто…

Все это внезапно натолкнуло его на мысль о том, чем он может помочь Ульдиссиану. Тоже идея отчаянная, однако…

Вынув из кармана обломок кости, Мендельн без колебаний сказал ему:

– Отправляйся к брату. Помоги ему в схватке с Лилит.

Обломок послушно исчез. Оставалось только надеяться, что Мендельн не совершил ужасной ошибки, но иного выбора у него не имелось.

Теперь оставалось расправиться с морлу. Собравшись с духом, Мендельн принялся мысленно перебирать слова заклинаний. Вот так. Вот в этом порядке их и следует выстроить. Это уже не примеры, показанные наставниками, до этого он дошел сам.

«Если Равновесию будет угодно, – подумал Ульдиссианов брат, – все выйдет, как надо…»

А если Равновесию угодно не будет… нет, об этом Мендельну не хотелось и думать.

Подняв кинжал, он вновь напряг голос. Новое заклинание представляло собой его собственный вариант примененного ранее, но намного сильнее. Однако здесь требовались не только слова. В эти чары Мендельн вложил всю волю, всего себя без остатка. Морлу – страшное зло, скверна, коей не место в мире…

Кинжал ослепительно вспыхнул. Вскрикнув от неожиданности, Мендельн покачнулся, с трудом устоял на ногах. Казалось, чары вытягивают из него не что иное, как саму жизнь.

Свет хлынул во все стороны, озарил эдиремов, добрался до их врагов. Мендельн замер, с надеждой, с нетерпением ожидая, что из этого выйдет. Однако все оставалось по-прежнему, и это едва не заставило его покориться неодолимой слабости.

Но вот один из морлу отшвырнул за спину шлем. Открыв всем взорам жуткое, обезображенное множеством шрамов лицо, неупокоенный воин неловко шагнул в сторону Мендельна… развернулся кругом и рухнул наземь.

Рядом с первым упавшим пал и второй. За вторым последовал третий.

«Получается! – возликовал Мендельн. – Получается!»

Однако дело все еще шло слишком медленно. Вскоре слабость взяла свое. Не устояв на ногах, Мендельн опустился на колено и проклял собственное бренное тело, хотя в тот же миг на его глазах легла замертво сразу целая шеренга морлу. Проклял он и Ратму с Траг’Улом, предоставивших все это ему одному. Оба столько наговорили о необходимости сохранять Равновесие, но как сохранить его, если все эдиремы полягут здесь, в этом самом бою? Какой тогда прок от этого Равновесия? Отчего бы дракону раз в жизни не выбраться из своего тайного логова, не перейти от бесконечных проповедей да поучений к действию?

– Ты прав, – вдруг раздалось в его голове. – Ты прав, Мендельн уль-Диомед…

Казалось, всю прежнюю жизнь Ульдиссианов брат провел в спячке и только сейчас пробудился под натиском небывалого прилива сил, ниспосланных ему драконом и Ратмой. Исполнившийся надежд, переполненный мощью, Мендельн поднялся во весь рост и направил всю эту мощь в кинжал… в сотворенные чары. Свет засиял так ярко, что наверняка стал виден даже бодрствующим жителям столицы. Бойцы повсюду вокруг застыли в изумлении…

И морлу – все морлу до единого – наконец-то умерли… умерли вновь. Теперь они падали с ног многими дюжинами – да что там, наверняка целыми сотнями! Куда ни взгляни, везде виднелись только их трупы, ковром устилавшие залитые кровью просторы джунглей. По счастью, Мендельн был твердо уверен, что жутким тварям уже не подняться из мертвых: слагая свое заклинание, он и это принял в расчет.

– Вот и конец им, – объявил Траг’Ул. – Вот их больше и нет…

С этим дракон и Ратма снова оставили Мендельна одного. Покачнувшись, младший из Диомедовых сыновей упал на колени. Рука его безжизненно повисла вдоль туловища, и небывалой яркости свет, излучаемый кинжалом, тут же погас.

Тут в голове его зазвучал новый голос, однако этому Мендельн только обрадовался, так как призыв был обращен не к нему одному, но ко всем защитникам лагеря вместе.

– Бей их! – скомандовала Серентия. – Они в замешательстве! Растеряны! Наш час настал… за Ульдиссиана!

Приверженцы брата разразились дружным «ура», и даже Мендельн поддержал общий хор хриплым, прерывистым криком. Эдиремы лавиной хлынули на врага, тесня назад мироблюстителей, развеивая чары жрецов. К лязгу оружия прибавились шары стихийных энергий, небывалое увеличение силы и многое, многое прочее. Еще недавно непоколебимые, ряды Церкви Трех дрогнули, распались на части во многих местах. Разумеется, мироблюстители продолжали бой, но уже без особой надежды.

Больше всего на свете Мендельну хотелось лечь да уснуть, но он заставил себя встать на ноги. Время сна настанет потом, только после того, как – если, конечно, за это время не поднимет устрашающей головы какой-нибудь новый ужас – прислужники Лилит будут сломлены окончательно. Лишь после этого…

Почуяв, как один из жрецов творит чары, Мендельн направил кинжал вперед, забормотал заклинание, мысленно обращая чары врага против него самого. Окутавшее вражеского заклинателя облако мрака в буквальном смысле слова сожрало его без остатка, да с такой быстротой, что жрец не успел даже вскрикнуть.

Одолеть предстояло еще многих и многих, но теперь-то удача окончательно повернулась к эдиремам лицом. Уверенность соратников Ульдиссиана крепла с каждой минутой, любой из них понимал: вот сейчас все и решится.

Так шли они в бой, и Мендельн, зная, что ничем более брату помочь не сумеет, шел в бой вместе с ними. В эту минуту он и почитал, и всей душой ненавидел пресловутое Равновесие, ибо прекрасно знал: эдиремы должны победить, пусть даже ценой гибели Ульдиссиана, ведь без брата Санктуарий уж как-нибудь да проживет… Оставалось только надеяться, что отправленный брату, где бы он сейчас ни был, обломок кости поможет Ульдиссиану спастись.

Но, разумеется, если вспомнить о том, что таит в себе этот обломок, если принять в расчет мощь заключенного в нем зла, помощь Мендельна вполне может не спасти брата, а погубить…

Глава двадцать вторая

Ульдиссиан стоял посреди какого-то лабиринта.

Он понимал, что все это – некая часть главного храма, но ни о чем более даже не догадывался, а сколько ни пробовал, прибегнув к внутренним силам, сбежать – все без толку. Перенестись куда-то еще ему не удавалось, призвать к себе Лилит на сей раз не удалось тоже. Почему так выходит, сын Диомеда не знал, однако ничего хорошего в схватке с демонессой это не предвещало.

Не видя, что еще тут можно предпринять, Ульдиссиан двинулся дальше, вдоль голого, мрачного каменного коридора. Путь освещали факелы на стенах, но любоваться вокруг было совершенно не на что. Однако воспоминания о столкновениях в храме Тораджи еще не утратили свежести, и потому сын Диомеда зорко следил и за стенами, и за полом, и за потолком. Конечно, он понимал, что все его опасения демонессе только на руку, но поделать с собой ничего не мог.

Коридор закончился входом в следующий, и тут у Ульдиссиана появился выбор: налево свернуть, или направо? Вправо он уже поворачивал на предыдущей развилке, и потому на сей раз выбрал левую сторону. Правду сказать, в глубине души сын Диомеда подозревал, что куда б ни свернул, в итоге все равно вернется к тому же самому месту. От этого лабиринта веяло чем-то противоестественным, да и как могло быть иначе, если он создан демонами? Разумеется, первым делом Ульдиссиану вспомнилась Лилит, однако творцом лабиринта вполне мог оказаться и ее братец, Люцион.

Пройдя по новому коридору всего лишь пару шагов, сын Диомеда вдруг развернулся, взмахнул кулаком и от души ударил по ближайшей стене. Защищенный, и в то же время налитый силой его дара, кулак пробил в камне невероятных размеров дыру. От пролома во все стороны разбежались трещины. Вынув руку из бреши, Ульдиссиан осмотрел учиненные разрушения…

И пролом в стене сам собой затянулся. Камни встали на место, трещины заросли – все следы Ульдиссианова «подвига» исчезли быстрее, чем он был совершен.

Сын Диомеда с досадой выругался. Он-то надеялся, что его внезапный порыв застанет Лилит врасплох, однако ее ловушка оказалась много, много затейливее.

В это место Ульдиссиан перенесся без промедления, но бывшей возлюбленной нигде поблизости не видел и даже не чуял. И до сих пор корил себя за то, что проморгал ее внезапное появление: в конце концов, сам же того захотел, и…

Повторить этого трюка Ульдиссиан, как ни старался, не мог. Отчего? Причины он тоже не понимал. Должно быть, Лилит с ним что-то такое проделала…

Вдруг впереди, совсем неподалеку, что-то негромко стукнуло об пол.

Казалось, кто-то обронил там какую-то мелкую вещицу. Стук раз-другой отразился эхом от стен, и в коридоре вновь воцарилась мертвая тишина. Однако Ульдиссиан перед собой ничего не увидел. Может, это новая хитрость, новая пытка Лилит? Может, демонесса решила отвлекать да пугать его внезапными странными звуками? Что ж, судя по тому, как екнуло сердце в груди, идея, возможно, и неплоха.

Не без опаски пройдя вперед еще пару шагов, Ульдиссиан опустил взгляд под ноги. Вначале он ничего нового не заметил, но, приглядевшись, увидел на полу небольшой, необычайной белизны камешек, лежавший у самой стены. Неизвестно, отчего, Ульдиссиану вспомнился Мендельн. Сам не понимая, что его к этому побуждает, сын Диомеда нагнулся и подобрал камешек.

От камешка повеяло таким холодом, что Ульдиссиан едва не бросил находку, однако снова почувствовал в ней некую связь с братом, выпрямился и пригляделся к камешку повнимательнее.

– Путь, что ты ищешь, у тебя за спиной…

Ульдиссиан едва не ахнул от изумления. Этот голос ему был знаком, настолько знаком, что лучше некуда… вот только когда-либо услышать его еще раз, тем более – исходящим из камня, он вовсе не ожидал.

Да нет же, какой там камень! В следующий миг Ульдиссиан понял, что это, хотя уж ему-то, крестьянину, всю жизнь разводившему скот, следовало узнать эту штуку немедля.

То был обломок кости.

Ну, а раздавшийся из него голос принадлежал жуткому верховному жрецу Церкви Трех, Малику.

– Путь, что ты ищешь, у тебя за спиной, – повторил голос.

Вопрос сорвался с языка сам собой:

– Как ты здесь оказался, жрец?

– Волею твоего брата… и волею жажды сладостной мести…

Первую часть Ульдиссиан понял вполне, но вот вторая ненадолго его озадачила. Зачем бы Мендельну посылать за ним следом дух Малика, если все, чего хочет последний – отомстить ему, Ульдиссиану? Однако тут сыну Диомеда вспомнилось, кто в ответе за гибель жреца.

– Выходит, ты явился по душу Лилит…

– Путь, что ты ищешь, у тебя за спиной…

Туманный ответ Малика заставил Ульдиссиана нахмуриться. Духу его сын Диомеда доверять опасался, пусть даже он вправду послан на помощь Мендельном. Однако, хочешь не хочешь, а иного выбора нет: придется положиться на его указания… до поры.

Вернувшись к последней развилке, Ульдиссиан двинулся в отвергнутом направлении. Призрак жреца голоса больше не подавал, и сын Диомеда решил идти, пока тот не скажет чего-нибудь нового.

В самом деле, у следующей развилки голос из камня зазвучал вновь:

– Здесь тебе нужно налево…

– И долго еще идти?

– Расстояние сокращается, Ульдиссиан уль-Диомед, однако и путь становится все опаснее…

– То есть?

– Все это – игрушка моего повелителя, Люциона… неверный шаг, поворот не туда… глядь, а ты с полной охапкой…

После этого голос умолк, и дальнейшими расспросами Ульдиссиан решил не утруждаться. Во всем, что не касалось указания пути, Малик изъяснялся сплошными загадками. Поразмыслив, сын Диомеда снова поклялся держаться с духом жреца настороже.

Малик молчал, пока оба они не достигли еще одного коридора. Снова воспользовавшись подсказкой жреца, Ульдиссиан через пару минут обнаружил, что путь с каждым шагом становится все темней и темней. Вдобавок, в душе шевельнулся страх: казалось, стены и потолок вот-вот сомкнутся, раздавят…

Вспомнив о шалостях пещеры Камня Мироздания, Ульдиссиан прогнал страхи прочь. Однако факелы отстояли один от другого все дальше и дальше. Пришлось Диомедову сыну сотворить себе свет самому.

Перемены не предвещали ничего хорошего, и это заставило вновь обратиться к обломку кости с вопросом.

– Что здесь творится, жрец?

– Иди прямо, – предельно кратко отвечал дух. – И, что б ни случилось, не касайся стен…

Послушать совета Ульдиссиан был вполне готов, но рассудил, что и причину узнать не помешает.

– Почему? Что произойдет, если я…

Каменный пол накренился, да так, что он заскользил влево.

– Стена! Берегись!

Крепко сжимая в ладони обломок кости, Ульдиссиан нащупал свободной рукой углубление между плитами пола, вцепился в край одной из плит что было сил, и скольжение прекратилось. Как ни странно, позади пол выглядел совершенно обычным. Со всею возможной осторожностью Ульдиссиан подтянулся, пополз туда…

Пол покачнулся, и он кубарем покатился навстречу сгущавшейся впереди темноте. Нет, хитроумными механизмами тут дело обойтись не могло: таким образом наклоняться в разные стороны пол мог только под действием магии.

Ульдиссиан сосредоточился, веля полу выровняться. Наклон в ту сторону, куда он катился, сделался куда менее крут, а затем вовсе сошел на нет.

Сын Диомеда слегка расслабился, перевел дух…

Пол накренился вправо.

– Стена, глупец! Стен берегись…

Но было поздно. И без того пребывавший в опасной близости от края коридора, Ульдиссиан, не успев хоть что-либо предпринять, врезался в стену плечом. Камни стены раздались в стороны, сын Диомеда полетел в пустоту…

И сразу же приземлился на твердый, осклизлый пол.

В голове Ульдиссиана голос Малика сорвался на крик:

– Вставай, олух! Вставай! Они идут! Идут!

Неподалеку раздался хищный утробный рык. Ульдиссиан без раздумий поспешил откатиться прочь.

В пол возле самой его головы с маху вонзилось тяжелое лезвие боевого топора.

Перевернувшись на спину, Ульдиссиан поднял взгляд. Сверху таращились на него темные ямы – темные ямы глаз морлу.

Ульдиссиан вскинул руку, указывая на чудовище. Морлу, взревев, отлетел назад, с грохотом врезался в неровную стену вдали и рухнул вниз с высоты нескольких дюжин ярдов.

Разделавшись с врагом, Ульдиссиан поднялся и обнаружил, что, говоря «они», дух Малика в выражениях ничуть не ошибся.

Вокруг простиралось огромное подземелье, битком набитое морлу.

Ульдиссиан полагал, что Лилит отправила в бой с эдиремами все силы, имевшиеся под рукой, без остатка, и в жизни бы не поверил, что демонесса оставила в запасе такое множество чудовищных тварей на случай, если он ускользнет из ее ловушки. Впрочем, с нее вполне сталось бы приберечь их ради каких-либо иных затей – к примеру, для схватки с Инарием, столь очевидно державшимся в стороне от их противоборства.

Каковы бы ни были резоны Лилит, при виде Ульдиссиана морлу разразились воем и бросились на него. Подобно муравьям, они устремились к незваному гостю разом со всех сторон – одни размахивали оружием, другие же явно стремились попросту разорвать его голыми руками.

Сунув обломок кости за пазуху, Ульдиссиан развернулся к первому из нападавших. Ухватив морлу понадежнее, он развернул его кругом, и как раз вовремя: топор второго воина глубоко вонзился в грудь первого, несмотря на броню.

Отшвырнув тело прочь, Ульдиссиан пустил во второго противника огненный шар. Возможно, благодаря особой природе нежити, пламя вмиг охватило морлу целиком. Ударом ноги отправив его навстречу еще одному, Ульдиссиан развернулся влево, к ближайшему из врагов.

С этим морлу он поступил так же, как и с самым первым. Угодив под удар человека, закованная в латы тварь взвилась вверх, рухнула прямо в примеченный Ульдиссианом поток лавы и камнем ушла на дно. Лава откликнулась громким шипением.

Но, несмотря на все эти победы, натиск орды врагов лишь усилился. С вызывающим воплем Ульдиссиан взмахнул рукой, словно бы рассекая строй нападавших ребром ладони. Земля вокруг вспучилась, взорвалась, разорвав на куски, расшвыряв далеко в стороны многие дюжины морлу. Взмах другой руки завершился не менее впечатляющими результатами. Еще пара взмахов – и посреди поля боя образовался очищенный от врагов круг изрядной величины.

Тела и части тел морлу устилали пол подземелья ковром. Подхлестываемый досадой и яростью, не опасаясь зацепить кого-нибудь из друзей, Ульдиссиан сумел уложить почти столько же неупокоенных, сколько их шло в атаку на эдиремов. Уцелевших он не боялся: ему бы только самую малость перевести дух, а уж там он уничтожит всю эту нечисть без остатка.

Но тут на его глазах оторванная рука, упавшая поперек мертвого тела, соскользнув на пол, покатилась к бывшему хозяину, а едва оказавшись на месте, вновь приросла к плечу. Взглянув в другую сторону, Ульдиссиан увидел, как затянулась страшная рана на горле еще одного.

Тем временем из глубин лавы поднялся тот морлу, которого он зашвырнул в поток. Сверкая докрасна раскаленной броней, дымясь и пылая, неупокоенный снова заковылял к нему.

Демонические воины исцелялись и поднимались повсюду. Зрелище это казалось еще ужаснее, чем воскресение мертвых во время боя, однако Ульдиссиан понимал: на деле одно другому сродни.

– Их поднимает на ноги Поцелуй Мефисто: демонесса увеличила его силы, – зазвучал в голове голос Малика. – Ищи черный самоцвет посреди подземелья! Ищи!

Середину подземелья целиком заслоняли морлу. Набрав в грудь побольше воздуха, Ульдиссиан хлопнул в ладоши. Оглушительный грохот поверг врагов наземь…

И тут сын Диомеда, наконец-то, увидел тот «самоцвет», что, по словам Малика, даровал врагам исцеление – сверкающий черный камень почти в его рост высотой, венчающий треугольную колонну из мрамора в кроваво-красных прожилках.

– Вот он! Его нужно уничтожить! Скорей!

Однако морлу словно поняли, что у него на уме. В бешенстве завопив, заскакав, размахивая всевозможным оружием, враги вновь устремились к Ульдиссиану со всех сторон.

Несмотря на это, он целиком сосредоточился на громадном самоцвете. По сравнению с Камнем Мироздания, дело оказалось нетрудным. Нащупав изъян в его глубине, Ульдиссиан направил туда всю свою волю, и…

Со звоном, ничем не уступавшим звону, сопровождавшему столкновение осколков Камня Мироздания, Поцелуй Мефисто разлетелся на части.

Вот только морлу не остановило и это. Их ненависть к врагу не знала преград. У многих на губах выступила пена, их вопли могли вселить страх даже в мертвых. Морлу жили одним желанием – желанием стереть его с лица земли.

Мрачно нахмурив брови, Ульдиссиан, в точности как и прежде, взмахнул перед собою рукой, принялся раскидывать морлу направо и налево, швырять их о стены и в потоки лавы. Тех, кому удавалось приблизиться, он жег огнем либо пронзал лучами затвердевшего света. Но натиск не ослабевал, и тогда сын Диомеда начал хватать морлу одного за другим, вырывать им горло, ломать хребты и шеи. Раны, оставленные на теле клинками, он заставлял исцелиться. Латные рукавицы, сжимавшиеся на плечах либо шее, соскальзывали, как если бы все его тело было обильно смазано маслом.

Истребляя орды морлу, Ульдиссиан видел перед собою, в каждом поверженном, только Лилит. Снова и снова расправлялся он с нею, и вот, наконец…

И вот, наконец, морлу вокруг не осталось ни одного. Чтоб осознать сей поразительный факт, Диомедову сыну потребовалась едва ли не целая минута. Повсюду вокруг лежали тела. Казалось, пол подземелья сплошь, до последнего дюйма, устлан трупами либо залит кровью. Однако цепные псы Церкви больше не поднимались, не рвались в схватку. Морлу были мертвы, и на сей раз – бесповоротно.

– Славно разыграно… Ульдиссиан уль-Диомед.

Впервые почувствовав в голосе Малика нотки почтения, Ульдиссиан только крякнул. Принимать поздравления было не время. Всеми его помыслами владела только погоня за Лилит.

– Ищи наверху, по правую руку… там путь и найдешь…

Указания Малика привели Ульдиссиана к двери. Более не заботясь о скрытности, сын Диомеда попросту вышиб ее и вошел внутрь.

За порогом обнаружилась еще пара морлу, убитых ударом двери. Чувствуя близость Лилит, Ульдиссиан переступил через их тела и двинулся дальше.

С помощью духа Малика сын Диомеда достиг комнат, названных призраком покоями Примаса. Смотреть в них оказалось особенно не на что, кроме изящной работы трона в первом, самом заветном из залов. В конце концов, Примас служил лишь маской, фасадом для Люциона с сестрицей.

Едва Ульдиссиан достиг дверей, ведущих дальше, Малик вдруг вновь подал голос.

– Подними кость повыше! – потребовал дух. – Подними повыше и приготовь к броску!

Ульдиссиан насторожился. Столь разительное отличие от прежних указаний подсказывало: Малик знает о некоей нешуточной опасности, поджидающей впереди, тогда как даже сам сын Диомеда не в силах ее почуять.

С этими мыслями Ульдиссиан распахнул двери настежь…

– Бросай! – тут же воскликнул Малик.

Вложив в бросок и силу мускулов, и силу дара, Ульдиссиан швырнул кость в дверной проем. Покинув покои Примаса, обломок понесся по темному коридору, начинавшемуся за дверьми, и как раз перед тем, как скрыться из виду, резко свернул вправо.

До ушей Ульдиссиана донесся звонкий стук кости о нечто твердое. За стуком немедля последовал страдальческий стон и мягкий, глухой звук падения, узнанный Ульдиссианом сразу же и без ошибки.

Рванувшись вперед, он отыскал нужное место. Действительно: в углу у стены распростерся некто в одеяниях ордена Диалона. Струйка крови из пробитого лба указывала, куда угодила кость.

Ульдиссиан потянулся к обломку… но тут же выпрямился. Вот она, здесь!

– Ах, бедный, несчастный, милый мой Дуррам! Он так хотел оказаться полезным своему Примасу!

Забыв о своем потустороннем «помощнике», Ульдиссиан огляделся. Как ни старался, точно сказать, где Лилит, он не мог, но, кажется, понимал, отчего. Он – в главном храме Церкви Трех, возведенном и обустроенном согласно замыслам Люциона. Разумеется, подобно тому древнему зданию, где Лилит намеревалась обратить на свою сторону всех эдиремов, этот храм выстроен в особом месте, над одним из «краеугольных камней», заложенных демонами и ангелами в основание мира. Засим Люцион завладел заключенными в этом месте силами, дабы с их помощью скрыть от всех присущее его храму зло.

Теперь те же самые силы, что скрывали от рода людского зло Преисподней, прятали от его взора Лилит.

– Ах, дорогой, милый мой Ульдиссиан! – с глумливым сочувствием промурлыкала демонесса. – Как обычно, столь близок к победе, и, как обычно, готов упустить ее в последний миг…

– Ну нет, Лилит! – откликнулся сын Диомеда, напрягая всю волю в попытках найти ее. – Больше этому не бывать!

– Но ведь, любовь моя, твой брат, твои друзья мертвы, а твои ненаглядные эдиремы уже идут сюда! Неужто и это, по-твоему, не окончательное поражение?

Ее слова заронили в душу искру отчаяния и страха, но в следующий миг Ульдиссиан вспомнил, с кем говорит.

– Хватит с меня твоей лжи. Хватит с меня твоих игр.

С этим он ринулся туда, где вроде почуял ее. Внезапно путь ему преградили массивные двери. Готовый к любым препятствиям, Ульдиссиан снес их одним ударом воздушной волны, а секундой позже с разбегу влетел в проем сам.

Преодолев порог, он, словно кот, приземлился на четвереньки… и в изумлении вытаращил глаза.

Дверь привела его в огромный передний зал, где прихожане ждали начала проповедей в молитвенных залах своих орденов. С устройством других, прежних храмов Ульдиссиан был знаком неплохо и сразу же понял: достичь этого зала сам по себе он не мог. Опять, опять Лилит обвела его вокруг пальца!

Прямо над ним высились изваяния двоих из троицы ложных духов-покровителей. Статуя Мефиса – то есть, Мефисто, отца Лилит – как ни странно, отсутствовала. Судя по кое-каким следам на опустевшем пьедестале, она не так давно дала трещину, рухнула – и вряд ли случайно.

Опыт Тораджи подсказывал: за уцелевшими статуями нужно приглядывать в оба. Лилит заманила его в этот зал неспроста, а стало быть, остерегаться следует всего вокруг.

И тут по залу разнесся ее хохот.

– Игре конец, дорогой, милый мой Ульдиссиан! Ты вправду был просто чудом, ты оправдал все мои ожидания, но с этим пора заканчивать: у меня еще столько дел!

Голос Лилит звучал отовсюду и ниоткуда. Она была здесь… и в то же время поблизости ее не было. Всякий раз, как Ульдиссиану казалось, будто он чует ее там-то и там-то, на первый план выступало другое, новое место.

– Покажись, – прорычал он. – Покажись, где ты есть!

– Да вот же, любовь моя, вот я!

И Лилит появилась… одна, другая, третья, и еще, и еще, и еще! В какой-то миг весь зал наполнился многими сотнями образов демонессы.

Разумеется, Ульдиссиан сразу же понял: это попросту морок. Но как ни старался он отличить истину от наваждения, все Лилит казались ему настоящими, явной фальши не чувствовалось ни в одной.

– Обними же меня напоследок, – насмешливо проворковала в унисон тысяча Лилит, разом надувших губы. – Поцелуй же меня напоследок, любовь моя.

Покачивая бедрами, выпятив груди, орды Лилит двинулись на него.

– Ну же, возляг со мной на прощание…

Все они быть настоящими никак не могли, однако же были. Ульдиссиан постарался сосредоточиться, но битва в джунглях, а после бой в одиночку против морлу… все это здорово подточило и силы, и ясность мысли. На это демонесса наверняка и рассчитывала. Ослабший, Ульдиссиан не так для нее опасен, и, может быть, даже станет сговорчивее. В конце концов, Лилит по-прежнему нуждалась в эдиремах, а как проще заполучить их, если не с его помощью?

И тут Ульдиссиану пришло в голову еще кое-что. Выходит, пустившись на все эти хлопоты, отправив его блуждать по лабиринту, а после биться с морлу внизу, Лилит рассчитывала, что он как-нибудь да уцелеет. Да, сомнений быть не могло. Вкупе с ее изумлением в тот миг, когда она вдруг оказалась посреди поля битвы в джунглях, это подсказывало: способностями Ульдиссиана демонесса пренебрегает лишь напоказ, а на деле относится к ним куда серьезнее. Мало этого, Ульдиссиан вдруг понял, что Лилит даже слегка напугана, иначе зачем бы ей утруждаться, творя столько затейливых чар? Стало быть, сделать с ним что пожелает, утащив его от соратников, демонесса не может?

Да, вполне вероятно… возможно, ей в самом деле необходимо прежде отнять у него как можно больше сил…

Лилит надвигались, распахнув перед ним объятия. Очевидно, стоит поддаться искушению – тут ему и конец. Нужно каким-то образом отыскать среди них единственную, настоящую…

И вдруг в тумане, застилающем мысли, забрезжил новый вопрос. Это ведь главный храм, средоточие всей жизни секты – но где тогда все, кто должен быть здесь неотлучно? В джунгли Лилит отправила только жрецов низших рангов, мироблюстителей да морлу. Где же послушники, верховные жрецы, стража и все остальные, необходимые для проведения обрядов, но не обученные воевать? Ведь кроме жреца, сраженного костью Малика, Ульдиссиану до сих пор не попалось на глаза ни души…

Так вот оно что!

Сообразив, в чем тут дело, Ульдиссиан мысленно повелел истине предстать перед ним такой, как есть.

Лилит разом исчезли. На их месте возникли служители Трех – жрецы, жрицы, послушники, мироблюстители и прочие, и прочие… вся иерархия секты налицо, как на ладони. Вот только настоящей Лилит среди них не оказалось.

«Нет, здесь она, здесь, – подумал Ульдиссиан, напомнив себе, за кем охотится. – Морок я рассеял, но ей ничего не стоило принять чужое обличье…»

Должно быть, служители Церкви Трех поняли, что разоблачены, так как бросились на него всем скопом, точно безумные. На их взгляд, они по-прежнему служили Примасу, и Ульдиссиан был уверен: никакие слова не заставят их в том усомниться.

Впрочем, не ведающих о том, что представляет собой Церковь Трех, что на самом-то деле все они исполняют волю чудовищных владык Преисподней, среди них не было и быть не могло. Все беспокойство Диомедова сына об участи этих собратьев по Роду Людскому разом сошло на нет. Сами они жизни соратников Ульдиссиана не ставили ни во что, не говоря уж о жизнях ни в чем не повинных людей, приходивших послушать их «благочестивые» назидания.

Повторив трюк, проделанный с морлу, Ульдиссиан разметал ряды служителей храма. Тела брызнули во все стороны, огромный зал огласился множеством криков. Несколько человек взлетели к самому потолку, еще кое-кого швырнуло о стены. Ульдиссиан не щадил никого, бил во все стороны без исключения, и служители Трех разлетелась прочь, точно отбросы – лучшей судьбы они не заслуживали.

На ногах устоял лишь один, неприметный послушник в серых с коричневым одеяниях.

– Ну, здравствуй, Лилит, – подытожил Ульдиссиан.

На сей раз невольно предпринятая попытка самозащиты сыграла против нее, но ненадолго. Сбросив человеческий облик, демонесса предстала перед Ульдиссианом во всей красе, прыгнула вверх, задержалась в воздухе.

– Милый мой, драгоценный, – проворковала Лилит, – как ты, должно быть, устал! Чудо, что на ногах еще держишься…

Правду сказать, устал Диомедов сын зверски. Последнее заклинание обошлось ему слишком дорого, а вот Лилит, напротив, казалась свежей и полной сил.

– Я буду скучать о тебе, любовь моя, – продолжала она. – Однако всему на свете наступает конец! Я…

– Умолкни, Лилит.

Взгляд демонессы сделался мрачен.

– Ну нет, Ульдиссиан, таким манером со мною не разговаривают. Боюсь, на сей раз придется наказать тебя по всей строгости…

Внезапно Лилит очутилась прямо перед ним, растопырила когти, хлестнула вправо-влево хвостом. Пара когтей рассекла изорванную одежду и плоть, и на этот раз полностью исцелить раны Ульдиссиану не удалось. Захотелось упасть, рухнуть на пол, но этого он позволить себе не мог.

Рука Диомедова сына перехватила запястье противницы за миг до того, как еще пара когтей вонзилась ему в горло. Развернув Лилит спиною к себе, он швырнул ее под потолок, прямо в голову изваяния Балы. Не выдержавшая удара, шея истукана треснула, переломилась.

Но не успела огромная глыба мрамора рухнуть на пол, как демонесса исчезла и, появившись позади Ульдиссиана, взмахнула когтями, метя в спинной хребет.

Однако Ульдиссиан почуял, что она замышляет, и загодя развернулся к Лилит лицом. Поймав ее руки, он свел их вместе и крепко стиснул в ладони оба запястья.

– Вот все и кончено, Лилит, – безучастно объявил он.

Огромный храм задрожал от внезапного рокота. Церковники, остававшиеся в сознании и сохранившие способность двигаться, со всех ног устремились к выходам. В конце концов, с чего бы им здесь задерживаться? От настоящего Примаса – ни слуху ни духу, а все это время их, как оказалось, водила за нос Лилит…

– Но, дорогой, милый мой Ульдиссиан…

Продолжить она не успела. Огромная мраморная ладонь обхватила Лилит поперек туловища, прижав ее руки к бокам. Демонесса рванулась, завертелась, забилась, но ни исчезнуть, ни высвободиться не смогла. Упустить ее снова Ульдиссиан не рискнул бы ни за что в жизни.

Дышать становилось все тяжелее. Схватку пора было кончать. Ульдиссиан уже не знал, хватит ли ему сил спастись самому, однако дело того вполне стоило.

Каменная рука подняла демонессу ввысь. Здесь к ней присоединилась еще одна, сомкнувшая пальцы поверх первой. Уцелевшие статуи держали демонессу – надежнее некуда.

– Вот все и кончено, – повторил Ульдиссиан.

Лилит сокрушенно поникла головой… и метнула в него добрую дюжину заменявших ей волосы игл.

Едва державшийся на ногах, Ульдиссиан отдался на волю собственных сил. Рука словно сама по себе поднялась, и перед ним засиял ореол золотистого света.

Воспользовавшись коварным приемом ее братца, сын Диомеда отправил иглы назад. С этим Лилит справиться не сумела. Иглы вонзились в демонессу повсюду, где ее тело не прикрывали мраморные ладони. Две угодили в живот, еще три – в грудь, а прочие – в плечи и в шею.

Руки статуй оросило брызгами зеленого гноя. Лилит тихо ахнула, забулькала горлом, однако все никак не погибала.

– Милый мой Ульдиссиан, – окликнула она Диомедова сына. – Подумай, каково тебе будет… жить без моих… объятий…

– Уже подумал, – отвечал он, ничуть не изменившись в лице.

Храм задрожал сильнее. Многие из церковников уже покинули зал, но и пробивавшихся к выходу оставалось немало. Ни эти, ни те, кто успел улизнуть, еще не знали, что все пути наружу надежно закрыты.

– Помнишь, Лилит, что случилось, когда мы с тобою в последний раз встретились в подобном месте? – проговорил Ульдиссиан, лишь чудом сумев ни разу не осечься, дабы перевести дух, хотя в воздухе нуждался отчаянно. – Помнишь?

Лилит не ответила, однако в глазах ее огнем полыхнула ненависть, хвост рассек воздух, и это яснее любых слов подсказывало: как демонессе ни худо, она по-прежнему очень и очень опасна.

– В тот раз здание храма держалось, пока все наши не успели уйти, только на моей силе воли.

За спиной, в отдалении, раздались вопли и стук: выбежавшие из зала звали на помощь, моля кого-нибудь выпустить их наружу. Ничего, пусть кричат, сколько пожелают: на выручку им никто не придет: уж об этом-то Ульдиссиан позаботился.

– Ну, а теперь, – вдохнув поглубже, продолжил он, – я разрушу и этот храм, даже если это будет последним, что мне суждено совершить.

Рокот усилился в тысячу крат. По стенам, по потолку, и даже по мрамору пола, точно языки пламени, зазмеились, побежали в стороны трещины, огромные глыбы камня с грохотом посыпались вниз.

– Прощай, Лилит. И уж теперь – навсегда.

Демонесса откликнулась злобным шипением. Хвост ее, невероятно вытянувшись в длину, захлестнул тело Диомедова сына.

Не ожидавший этого, Ульдиссиан рухнул навзничь, но его чары уже принесли плоды. Своды храма – и все три башни, это он чувствовал – не выдержали. Сотни тысяч тонн камня и дерева погребли под собою и зал, и все остальное. Вопли церковников на миг заглушили даже грохот обвала.

Лилит тоже испустила пронзительный визг: статуи Балы и Диалона рухнули друг на дружку… завалив при том и ее. Хвост демонессы поперек Ульдиссианова туловища ослаб, распрямился и, беспорядочно хлеща из стороны в сторону, исчез под грудой обломков вслед за поверженной хозяйкой.

Однако Ульдиссиану было вовсе не до ее участи: он всеми силами боролся за жизнь. Глыбы мрамора в десять, в двадцать раз больше него самого давили сверху, стремясь смять, сокрушить Диомедова сына, а он держал, держал над собою незримый щит…

Но камень давил и давил, а проделки Лилит, пусть ей он этого и старался не показывать, опустошили его до предела. Последней каплей оказались чары, разрушившие огромное здание. Груда обломков оседала все ниже, гнула к земле…

И вдруг… тяжесть заметно уменьшилась. Воспользовавшись этим, Ульдиссиан напряг силы, расширил, упрочил защиту. Каждый мускул, каждая жилка криком кричали, требуя отдыха, однако он поднялся на колени, а справившись с этим, встал во весь рост.

Только тут ему и сделалось ясно: если не брать в расчет клубящейся в воздухе пыли, обвалу конец.

Развалины простирались вокруг, насколько хватало глаз. Пылевая завеса не позволяла как следует оценить учиненные им разрушения, однако волну чувств, нахлынувших с севера, Ульдиссиан почуял немедля. Там, в недоступной взору столице, почувствовали обвал и, несомненно, увидели облако пыли, затмившее звезды на небе. Вскоре сюда, поглядеть, что стряслось, прибудут верховые, а клановым магам, вероятно, уже обо всем известно.

Колени Ульдиссиана дрогнули, ноги едва не отказали. Опасаясь оставить дело незавершенным, он поспешил оглядеть окрестности. Что, если Лилит осталась в живых? В следующий же миг он нащупал невдалеке ее след… но след этот тут же, можно сказать, на глазах, поблек, исчез без остатка.

Лилит мертва.

Все кончено.

Сын Диомеда с облегчением перевел дух… и рухнул наземь. В угасающем сознании вспыхнуло неудержимое желание вернуться, хоть как-нибудь да вернуться к своим. Вернуться… все остальное – пустяк.

– Что ж, быть по сему, – зазвучал в голове голос Траг’Ула. – Быть по сему…

Глава двадцать третья

Потерь оказалось немало, однако многие из обреченных на гибель остались в живых. Об эдиремах позаботились Мендельн с Серентией, чувствовавшие за собой обязанность в отсутствие Ульдиссиана сделать все, на что только способны.

Невзирая на пролитую кровь, несмотря на понесенные утраты, все вокруг сияли от радости. Враг был разбит. Немногие уцелевшие мироблюстители со жрецами, сломленные, скрылись в глубине джунглей. Возвращаться им было некуда: внезапное уничтожение великого храма почувствовали все до единого. Йонас, взобравшись на дерево, объявил, будто видит темную тучу, заслонившую часть неба с той стороны. Приближался рассвет, но убеждаться в его правоте никому не потребовалось… ибо в лагерь нежданно вернулся не кто иной, как Ульдиссиан собственной персоной.

Казалось, он воротился сам, но Мендельн знал: к возвращению брата приложил лапу дракон. Еще один неожиданный поступок со стороны существа, всеми силами старавшегося сохранить свое существование в полном секрете…

«Воистину, – подумалось Мендельну, – Равновесию без Ульдиссиана – совсем никуда».

Обнаружив его появление, Мендельн с Серентией поспешили к нему. Дочь торговца подала брату Мендельна напиться. Кивнув в знак благодарности, Ульдиссиан утолил жажду, а затем поднял взгляд на обоих и негромко спросил:

– Вы уже знаете?

– Да, – отвечал Мендельн. – Ты от нее избавился.

Однако Ульдиссиан покачал головой.

– От нее мне не избавиться никогда. А что Ахилий? – внезапно спросил он, оглядевшись вокруг.

– Был здесь, – в свою очередь отвечала Серентия. – Был здесь… а потом исчез. Как и когда – никто из нас не заметил.

Мендельн почел за лучшее промолчать.

Кивнув, Ульдиссиан потянулся к ним, оперся на поданные руки и поднялся. К этому времени вокруг всех троих собрались эдиремы, мысленно призванные старшим из Диомедовых сыновей.

– С Церковью Трех покончено, – без лишних слов объявил он.

Разумеется, на свете еще оставалась горстка небольших храмов, но сосредоточием влияния культа являлся главный храм. Прекрасно осведомленный о том, как все у них устроено, Ульдиссиан знал: без главного храма остатки секты вскоре зачахнут сами собой.

– С Церковью Трех покончено… а нас ожидает Собор.

Никто не возликовал. Никто не опечалился. Все приняли то и другое как данность, не более. Чего бы Ульдиссиан от них ни пожелал – они уж постараются, не подведут.

– Приберите погибших, а раненых отправьте ко мне, – велел он. – А после – всем спать.

Эдиремы послушно разошлись, а Ульдиссиан повернулся к брату. Взгляд его скользнул по пострадавшей руке.

Рука Мендельна снова была цела и невредима.

– Это еще предстоит объяснить остальным, – откликнулся младший из братьев.

– Дракон?

– Ратма.

Ульдиссиан кивнул.

– А дальше они помогать нам будут? – спросил он. – Или мы опять сами по себе?

– Думаю, они убедились, что помогать нам должны, – как следует поразмыслив, ответил Мендельн. – По-моему, чаша весов склоняется в сторону наших нужд. Помогать нам от них требует Равновесие. От нас оно, кстати заметить, тоже требует очень и очень многого.

Этим Ульдиссиан остался вполне доволен, хотя кое-чего из сказанного братом понять не сумел.

– Тогда завтра и выступаем.

И его брат, и Серентия согласно склонили головы.

– Завтра, – повторили они.

С этим Ульдиссиан принялся помогать пострадавшим. На лице его отражалась лишь гордость пополам с беспокойством о соратниках… но в памяти на веки вечные запечатлелось лицо Лилит.

По крайней мере, в этом демонесса сумела взять над ним верх.

* * *

Тем временем на вершине груды обломков, возвышавшейся на месте храма, возник Ратма. Явился он, дабы окончательно выяснить, действительно ли его мать погибла, или каким-то образом сумела спастись. Кто-кто, а он, Ратма, лучше всех в мире знал: Лилит – лиса хитрая. Возможно, ей удалось одурачить Ульдиссиана, внушив ему, будто ее больше нет, но обмануть собственного сына Лилит вряд ли будет под силу.

Однако, осмотрев развалины, Ратма обнаружил не больше, чем смертный. Отыскав нужное место, он устремил мысленный взор под груду обломков и нашел там лишь бездыханный труп. Осталось от тела не так уж много, и к тому времени, как это место расчистят (при условии, что Санктуарий до тех пор не погибнет), нечеловеческим его никто уже не сочтет.

– Ну что ж, вот теперь в самом деле прощай, – пробормотал он. – Сказал бы я, матушка, что сожалею… но правду мы с тобой знаем оба.

С этими словами Ратма исчез. Скорбеть о погибшей – тем более, что скорби та не заслуживала – ему было недосуг. Забот у него и без того имелось в избытке.

Ведь отец его по-прежнему оставался жив и здоров…

* * *

Ну вот, убрался! Даже сынка одурачила, выродка неблагодарного!

Невзирая на жуткие раны, Лилит улыбнулась.

Тело, которое сын с Ульдиссианом приняли за ее труп, принадлежало одной из жриц низшего ранга. Спаслась Лилит в самый последний миг, а после, вложив всю без остатка силу воли в защиту, сумела выбраться из-под развалин. И все же – самой себе она вполне готова была в этом признаться – со спасением жизни, не говоря уж о том, что эти двое ее не заметили, ей очень и очень повезло.

Однако эту удачу Лилит обернет в свою пользу. Наберется сил, и на сей раз отомстит Ульдиссиану со товарищи, подвергнув их самым изощренным мукам. И сынок тоже узнает, что значит навлечь на себя ее гнев…

Но вдруг ее накрыла упавшая сверху тень… и тень та заставила демонессу испуганно вздрогнуть. Чьего-либо появления Лилит не почувствовала, но чья это тень, знала точно.

Рванулась она прочь, пытаясь бежать… но его силы сковали ее по рукам и ногам.

– Отпусти! – прошипела Лилит. – Отпусти же… Инарий!

– ПОСЛЕ ТОГО, КАК Я СТОЛЬКОЕ СДЕЛАЛ, ЧТОБЫ СПАСТИ ТЕБЯ?

– Спасти меня? Ха!

Но, как бы ей ни хотелось, чтоб это оказалось ложью, демонесса поняла: нет, он не лжет. Вот она, вся ужасная правда о ее невероятном везении! Поначалу Лилит полагала, будто спаслась сама, но нет, не тут-то было…

Ангел возвышался над нею во всем своем великолепии, внушая разом и ненависть, и вожделение.

– ДА, СПАСТИ ТЕБЯ, БЫЛАЯ ЛЮБОВЬ МОЯ! МНОГИЕ СОТНИ ЛЕТ ТОМУ НАЗАД Я ОБЕЩАЛ, ЧТО НИКОГДА НЕ ПОГУБЛЮ ТЕБЯ И НИКОМУ ИНОМУ ПОГУБИТЬ НЕ ПОЗВОЛЮ!

Однако, на ее взгляд, он обошелся с ней куда хуже. Бескрайнюю пустоту, бездну, где томилась она в заточении, пока ей не посчастливилось сбежать, Лилит помнила до сих пор – да так ярко, что ярче некуда.

Зашипев, демонесса нанесла удар… но с тем же успехом муха могла бы попробовать свалить с ног лошадь. Ее слабые чары Инарий развеял, не шевельнув пальцем.

– Я ДАЖЕ ВЗЯЛ НА СЕБЯ ТРУД СПРЯТАТЬ ТЕБЯ ОТ НАШЕГО ОТПРЫСКА, ИБО ОН СЧЕЛ БЫ ДОЛГОМ ЗАВЕРШИТЬ НАЧАТОЕ ЧЕЛОВЕКОМ! НО НЕТ…

Капюшон Инария качнулся из стороны в сторону.

– НИ ОДНОМУ ЧАДУ В МИРЕ НЕ ПОДОБАЕТ ЛИШАТЬ ЖИЗНИ МАТЬ, КАК НИ НЕБЛАГОДАРНО ЧАДО СИЕ И СКОЛЬ НИ ВЕЛИКИ ЗЛОДЕЯНИЯ ПОМЯНУТОЙ МАТЕРИ… НЕТ, НАЗНАЧИТЬ ТЕБЕ СПРАВЕДЛИВУЮ КАРУ ВПРАВЕ ОДИН ТОЛЬКО Я… РАЗУМЕЕТСЯ, КАК И ОБЕЩАЛ, НЕ КАРАЯ ТЕБЯ СМЕРТЬЮ.

– Избавь меня от своих п-проповедей…

– КАК ПОЖЕЛАЕШЬ.

В поднятой Инарием ладони возникла блестящая сфера, настолько прозрачная, что с трудом разглядишь.

Лицо демонессы исказилось от ужаса.

– Нет! Инарий! Не на…

Но в следующий же миг Лилит, соответственным образом уменьшившись, оказалась там, внутри крохотного прозрачного шара.

– ВОТ Я И ИСПРАВИЛ ТО, ЗА ЧЕМ НЕДОГЛЯДЕЛ В ПРОШЛОМ, – безучастно подытожил крылатый небожитель, – И ОШИБКИ СЕЙ БОЛЕЕ НЕ ПОВТОРЮ. ПРОЩАЙ, БЫЛАЯ ЛЮБОВЬ МОЯ.

Демонесса плюнула в него, однако сфера и эти усилия свела на нет.

– Думаешь, теперь Санктуарий весь твой? Взгляни, что учинил этот смертный! Попомни мои слова, Инарий: он и до тебя доберется!

– НЕ ДОБЕРЕТСЯ, ИБО ОДОЛЕТЬ ТЕБЯ ЕМУ ПОМОГ Я. НУ, А ТЕПЕРЬ, – добавил ангел, прежде чем Лилит успела хоть что-нибудь возразить, – ПРОЩАЙ, БЫЛАЯ ЛЮБОВЬ МОЯ… ПРОЩАЙ…

Лилит разразилась визгом и руганью, но вместе с прозрачной сферой начала стремительно уменьшаться, а голос ее – становиться все тише да тоньше. Вот сфера сжалась до величины стеклянного шарика, затем сделалась не больше горошины… а после, если судить в образах, доступных смертным, обернулась ничем, достигла размеров пылинки.

– СЧИТАЙ, ЧТО ТЕБЕ ПОВЕЗЛО, БЫЛАЯ ЛЮБОВЬ МОЯ, – сказал Инарий, устремив взгляд в пустоту. – СЧИТАЙ, ЧТО ТЕБЕ ПОСЧАСТЛИВИЛОСЬ, ИБО СМЕРТНЫХ, ДЕРЗНУВШИХ ПОЛАГАТЬ СЕБЯ БОЛЬШИМ, ЧЕМ ОНИ ЕСТЬ, ЖДЕТ МНОГО ХУДШАЯ УЧАСТЬ!

Расправив поразительной красоты крылья во всю ширину, ангел взмыл в небо и задержался над руинами храма ровно настолько, чтоб развернуться в сторону этого смертного, Ульдиссиана уль-Диомеда, и его наивных единомышленников.

– ВСКОРЕ ИМ ПРЕДСТОИТ УЗНАТЬ, ЧТО ВСЕ В ЭТОМ МИРЕ ПРОИСХОДИТ ЛИШЬ ПО МОЕМУ ПОВЕЛЕНИЮ… ОДНАКО, ПОДОБНО ТЕБЕ, УЗНАЮТ ОНИ О ТОМ СЛИШКОМ ПОЗДНО…

С этим он, незримый для всех, помчался прочь, к своей святая святых, дабы там, в тишине и покое, решить судьбу подвластного ему мира.

Об авторе

Ричард А. Кнаак – автор не одного бестселлера по версиям «Нью-Йорк Таймс» и «Ю-Эс-Эй Тудей», создатель примерно полусотни романов и множества рассказов, включая сюда произведения, созданные для таких межавторских проектов, как «World of Warcraft», «Diablo», «Сага о Копье», «Мир Конана» и его собственной эпической саги «Мир драконов». Кроме этого, он немало поработал над комиксами, над мангой и текстовым наполнением для электронных игр. Его произведения переведены на многие языки и широко издаются по всему миру.

Живет он то в Чикаго, то в Арканзасе, а связаться с ним можно через его веб-страницу, по адресу www.richardaknaak.com. Конечно, на каждое письмо он ответить не в силах, однако действительно читает все, что ему пишут. Подпишитесь на его новостную рассылку и получайте уведомления о выходе его новых книг и о его публичных выступлениях.

Благодарности переводчика

От души благодарю Дмитрия Пуценко, терпеливо помогавшего мне ориентироваться в мироустройстве, истории и повседневной жизни вселенной Diablo.

Content

Ричард А. Кнаак
Diablo
Трилогия Войны Греха
Книга вторая: Весы Великого Змея

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Об авторе

Благодарности переводчика