Михаил Иванович Вострышев

Русский Гамлет

Трагическая история Павла I

Детские годы

В Петербурге 21 августа 1745 года совершилось бракосочетание наследника российского престола великого князя Петра Федоровича с великой княгиней Екатериной Алексеевной, урожденной принцессой Софией Фредерикой Ангальт-Цербстской.

Лишь после девяти лет замужества, 20 сентября 1754 года, у Екатерины родился первенец. Бабка, императрица Елизавета Петровна, забрала грудного малыша от матери и нарекла Павлом: мол, отец мой Петр Великий, и хочу внука кликать Павлом, затем, что у Бога апостолы Петр и Павел завсегда рядышком.

Радость охватила весь двор — кончатся отныне дворцовые перевороты, не прольется кровь, когда придет черед сменить старую императрицу — на престол сядет ее племянник Петр Федорович, а следом его сын Павел Петрович. Одну лишь великую княгиню Екатерину Алексеевну душила тоска — она виделась с сыном лишь мельком, украдкой. Мать с ужасом узнавала, что няни и мамушки кутают ее малыша до семи потов, кормят словно на убой, бьют ему низкие поклоны и стращают рассказами про домовых и привидения.

В течение полугода, до начала Великого поста 1755 года, не утихали придворные празднества по случаю появления на свет будущего императора. Виновник же торжеств большей частью почивал в покоях Елизаветы Петровны, окруженный ее заботой и любовью. Спустя многие годы обида матери, что у нее с первых дней забрали сына, не забылась, и она вспоминала, что «излишними заботами ребенка буквально душили. Его поместили в чрезвычайно жаркой комнате, в фланелевых пеленках, в колыбели, обитой мехом черных лисиц. Покрывали его стеганым на вате атласным одеялом, сверх которого постилали другое одеяло из розового бархата, подбитого мехом черных лисиц. Впоследствии я сама много раз видела его таким образом уложенного. Пот выступал у него по лицу и по всему телу, вследствие чего, когда он несколько подрос, то малейшее дуновение воздуха причиняло ему простуду и делало его больным. Кроме того, он окружен был множеством старушек, лишенных всякого смысла, которые своим неуместным усердием причиняли ему несравненно более физического и нравственного зла, нежели добра».

Великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна

Матери приходилось тайком расспрашивать прислугу императрицы о собственном ребенке. Лишь в самом конце царствования Елизаветы Петровны ей позволили видаться с ним один раз в неделю. Отец же, великий князь Петр Федорович, всегда был равнодушен и к жене, и к сыну.

Родившейся 9 декабря 1757 году великой княгиней Анной, сестрой Павла Петровича, тоже с первых дней завладела Елизавета Петровна. Но чрезмерная забота императрицы о малышке не пошли ей на пользу, и спустя шестнадцать месяцев Анна умерла.

Удаление от собственных детей и вынужденное безделье развили в Екатерине Алексеевне честолюбивые мечты о политическом поприще. Она грезила российской короной, для чего занялась своим просвещением и особенно много времени уделяла с трудом постигаемому русскому языку.

Великий князь Павел Петрович, от рождения нервный ребенок, лишенный материнской ласки и отцовской дружбы, рос в ненормальных условиях. Многочисленная челядь, вертевшаяся вокруг него, не могла заменить родителей и своей назойливостью и ханжеством только раздражала мальчика. Он рос испуганным; стоило лишь хлопнуть дверью, чтобы загнать его под стол. Несмотря на это, в докладных записках лейб-медик Павел Захарович Кондоиди уверял императрицу, что «благоверного нашего государя великого князя Павла Петровича вседрожайшее здоровье, Господу споспешествующему за молитвами вашего императорского величества, продолжается саможелательно и во всем благополучно».

На пятом году жизни воспитание великого князя было поручено бывшему поверенному при версальском дворе церемониймейстеру Федору Дмитриевичу Бехтереву (умер в 1761 году), который приказал одевать Павла Петровича, как взрослого — в кафтан и парик, и начал учить его грамоте. Мальчика уверяли, что о его поведении и учебе рассылают особую газету, и он должен стараться, чтобы не ударить лицом в грязь перед королевскими дворами Европы.

Получившему начатки знаний великому князю 29 июня 1760 года для получения глубокого образования назначили нового главного воспитателя — генерал-поручика и камергера (с 1767 года графа) Никиту Ивановича Панина (1718–1783). Он был добрый, с небольшой ленцой, просвещенный вельможа, который, в отличие от большинства придворной знати, горячо любил Россию. Многие годы Панин нес дипломатическую службу за границей, где преуспел в изучении наук и изящных манер, к тому же был честным независимым человеком, благодаря чему мог без предубеждения относиться к своему воспитаннику.

Первым делом Никита Иванович, невзирая на слезы великого князя, удалил от него многочисленных нянюшек и дядюшек — людей безграмотных, завистливых и льстивых. Следующим шагом было приучение воспитанника общаться в среде придворных дам и кавалеров, для чего их стали приглашать к Павлу Петровичу обедать, танцевать и развлекаться. Правда, самое любимое развлечение великого князя — заставлять лакеев маршировать по комнате — Панин категорически запретил.

В записке о воспитании своего подопечного, которую одобрила императрица Елизавета Петровна, Панин указывал: «По моему слабому понятию, в настоящем нежном детстве его императорского высочества должно наипаче поспешествовать плодам научения закона, ограждением его добрыми нравами, нравоучительным просвещением в нем произрастающих мыслей и рассуждений, к чему особливо математические понятия полезны, ибо они, очищая рассудок, больше приучают к основанию правды, нежели все другие основания разума. Но дабы неуважаемую поспешностью не изнурить или не отяготить нежные органы его императорского высочества, то надлежит все умеривать его летами и оказывающимися сорожденными способностями, так чтобы вначале все обучения не прямою наукою, но больше наставлениями производимы были. Тоже разумеется и о всех других, как о нужных, так и о украшающих разум любопытных науках и знаниях. Между первыми, где гистория будучи по справедливости почитаема лучшим руководством для тех, кои рождены к общему благополучию, и потому она достойна особливого места в сем воспитании и начаться должна без упущения времени нарочными краткими и внятными сочинениями, предпочтительно о своем отечестве…»[1]

Далее Панин предлагает обучать на первых порах великого князя изящной речи, «чтоб его высочество не привыкал к употреблению подлых наречий и слов», французскому и немецкому языкам, танцам, рисованию и кавалерийским экзерцициям, что по-нынешнему называется конным спортом.

Елизавета Петровна скончалась 25 декабря 1761 года, когда Павлу Петровичу шел восьмой год. Он вышел из заточения в бабушкиных комнатах и ждал материнской любви. Увы, мать отвыкла от сына. На трон по завещанию императрицы вступил ее племянник, отец Павла Петровича — Петр III. Наконец сбылись грезы Екатерины Алексеевны — она стала супругой всемогущего российского монарха. Увы, ее положение при дворе не намного улучшилось, ибо муж ее открыто презирал. Но недаром его лукавая женушка уже шестнадцатый год жила в России — она доподлинно знала, кому в этой стране принадлежит реальная власть и умела подольститься к сильным мира сего.

Петр III, как нарочно, делал все возможное, чтобы разжечь к себе нелюбовь подданных. В храмах он кривлялся, царский дворец превратил в кабак, окружил себя непотребными людишками да иноземцами, живущими не по православному, а по Лютеру. Смекалки хватило лишь на то, чтобы бросить кость дворянам — 18 февраля 1862 года появился манифест, отменивший их обязательную воинскую службу. Следом, 21 февраля, новый император подписал самый гуманный указ XVIII века — об уничтожении Тайной канцелярии с ее повседневными доносами, пытками и казнями. Но последовавшие позже указы и распоряжения, особенно направленные против православного духовенства, вызвали уже не восторг, а ропот. Полностью же себя осрамил государь, когда ни с того ни с сего подарил Пруссии земли, завоеванные русской кровью. Не последнее место в копившейся злобе его русских подданных заняло пренебрежительное отношение к жене и сыну. Хотя Петр III по натуре не был злым человеком, скорее даже добрым, но его характер портило легкомысленное отношение к жизни и государственному служению. Однажды, когда сын попался ему на глаза, император даже поцеловал его. При этом сказал: «Из него со временем выйдет добрый малый. Пусть пока он остается под прежним надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтобы он получил иное, лучшее воспитание, военное вместо женского».

Не успел…

Наследник престола

Когда Петр III пьянствовал в Ораниенбауме и Петергофе, обиженная им гвардия низложила его и провозгласила самодержицей очаровавшую обещаниями привилегированные петербургские полки Екатерину Алексеевну. В знаменательный день 28 июня 1762 года она вышла на балкон Зимнего дворца, держа за руку наследника цесаревича Павла Петровича, как бы давая этим понять, что теперь не придется гадать, кто будет править вместе с нею и после нее. Тотчас Екатерина Алексеевна во главе гвардейских войск выступила в Петергоф, где веселился свергнутый император, оставив Сенату «с полной доверенностью под стражу отечество, народ и сына своего».

Петр III, завидев воинскую силу, безропотно отрекся от престола, был взят под стражу и заточен в крепость Ропшу. Здесь его спустя несколько дней тайно и без шума удавили. Народу же объявили, что бывший император «впал в прежестокую колику» (боли в животе), отчего и скончался. Конечно, до придворных и даже до малолетнего Павла Петровича скоро дошли слухи об истинных подробностях смерти отца. Между сыном и матерью пролегла первая незримая тень, наложившая печать на все их дальнейшие взаимоотношения. Поверенный в делах Франции Беранже сообщает из России 31 июля 1764 года герцогу Праслину подробности об опасных наклонностях 9-летнего великого князя, что он «спрашивал одного из камердинеров, почему умертвили его отца, и почему мать возвели на принадлежащий ему по праву престол. Он прибавил также, что когда вырастет, то сумеет потребовать обо всем этом отчет. Этот ребенок слишком часто позволяет себе подобные высказывания, и о них, конечно, было доложено императрице».

Хотя молодая императрица, робевшая перед Паниным, не вмешивалась в воспитание сына, она настояла поручить доктору Крузе исследовать нервное здоровье наследника. Продираясь через чащу старинных медицинских терминов его записей, можно лишь с уверенностью сказать, что нервными припадками великий князь страдал с рождения.

Торжество коронации Екатерины II состоялось в Москве 22 сентября 1862 года, а 1 октября Павел Петрович тяжело заболел, и его жизнь более недели находилась под угрозой. Все эти дни мать не отходила от сына ни на шаг, боясь, может быть, не столько за него, сколько за себя. Она чувствовала, что многие видят в ней самодержавную правительницу только из-за наследника. К тому же поползли слухи, что, мол, она сначала убила мужа, а теперь взялась за сына. Но, наконец, Павел Петрович встал с постели. В честь его выздоровления в Москве устроили веселые торжества, заложили здание Павловской больницы и выбили медаль с профилем цесаревича и надписью: «Свобождаяся сам от болезни о больных помышляет».

Обучение наследника после воцарения матери стало более напряженным и обширным. Внятную характеристику его главному воспитателю и методам воспитания дает князь П.А. Вяземский: «Воспитатель молодого великого князя, Панин, всецело оставаясь, как он был, дипломатом и министром иностранных дел, не только руководился в области политики русскими стремлениями и началами, но он был чисто русский, с ног до головы. Ум его напитан был народными, историческим и литературными преданиями. Ничто, касавшееся России, не оставалось для него чуждым или безразличным. Поэтому-то он любил свою страну не тою тепловатой любовью, не тем корыстным и эгоистическим инстинктом человека, занимающего видное место и любящего свое отечество, потому что он любит власть, но он любил Россию той пламенной и животворной преданностью, которая возможна лишь тогда, когда человек привязан к своей родине всеми узами, всем сродством, порождающими общность интересов и симпатий; общность, в которой выливаются в одной и той же любви прошедшее, настоящее и будущее отечества. Только тогда можно любить и хорошо служить своей стране и своему народу, сознавая в тоже время их недостатки, странности и пороки и борясь против них всеми своими силами и всеми имеющимися в распоряжении средствами. Всякая другая любовь — любовь слепая, бесплодная, безрассудная и даже пагубная.

Что касается до воспитания молодого князя, то можно заметить, что…

1. Он был воспитан в среде общественной и умственной, быть может, немного не по возрасту для него, но, во всяком случае, в среде, способной развить его ум, просветить его душу и дать ему серьезное практическое и вполне национальное направление, знакомившее его с лучшими людьми страны, ставившее в соприкосновение со всеми дарованиями и выдающимися талантами эпохи. Одним словом, в среде, способной привязать его ко всем нравственным силам страны, в которой он будет некогда государем.

Разговоры, которые велись у него за столом и в его присутствии, быть может, неуместные и чересчур эксцентричные, были, однако, вообще поучительны и привлекательны. Они отличались большой свободой ума и откровенностью мнений, что должно было возбуждать и укреплять суждения молодого великого князя, и приучать его выслушивать и уважать правду. Это общество — нужно принять это особенно во внимание — не состояло из недовольных и лиц оппозиции, а напротив того, состояло из людей, горячо преданных своей государыне и своему отечеству. Поэтому-то они и позволяли себе свободно выражаться, и не боялись скомпрометировать себя и повредить делу монархии, порицая то, что им казалось достойным порицания и противным истинным пользам родины, которую они любили прежде всего.

2. Военный элемент не преобладал в воспитании и среди лиц, окружавших юного великого князя. Военные упражнения не отвлекали его от занятий. Его не приучали быть прежде всего военным. Конечно, будущий монарх такого великого государства, как Россия, не мог оставаться чуждым того, что должно отчасти составлять силу и безопасность государства. Но его обучали военному делу с высшей точки зрения, а не погружали в мельчайшие практические подробности, которые только могли бы сбить и ложно направить ум ребенка. Ему отнюдь не вменяли в важнейшие и первейшие обязанности то, что на самом деле для него было бы ничем иным, как забавою, и неизбежно должно было бы отвлечь его от занятий более серьезных и помешало бы приготовиться к исполнению несравненно более суровых и священных обязанностей.

3. Религиозное воспитание великого князя было особенно тщательно. Кроме своих уроков, архимандрит Платон, бывший впоследствии украшением нашей Церкви, занимался каждое воскресенье и каждый праздник благочестивым чтением с учеником своим. Он был допущен в его общество и часто обедал у него, вследствие чего отношения великого князя к своему законоучителю и духовнику были не только в известных случаях духовные, а в других официальные, но постоянно и вне духовно-служебных обязанностей имели характер задушевный. Платон говорил проповеди при дворе. Истины, которые он высказывал во имя слова Божия, имели самое лучшее и благотворное влияние на ум юного великого князя и на весь двор».[2]

Излишняя откровенность Панина с воспитанником оказала великому князю, кроме нужных познаний, и медвежью услугу. В мальчике росло убеждение, что отец пострадал несправедливо, а мать похитила его власть, которая по дедовским обычаям и допетровским законам должна была переходить от отца к старшему сыну. Но даже по изменениям Петра I к закону о престолонаследии, Екатерина Алексеевна могла воссесть на царский трон только по завещанию императора Петра III, чего, конечно же, никогда бы не случилось. И эти чувства, посеянные в душе мальчика воспитателем, великому князю пришлось таить в себе тридцать с лишним лет!

Среди других наставников Павла Петровича следует выделить Семена Андреевича Порошина. Он состоял при наследнике престола с середины 1762 года. В 1768 году, вследствие дворцовых интриг, он был удален от двора, получил в командование пехотный полк и скоропостижно скончался 12 сентября 1769 года, на 29-м году жизни. По поводу его преждевременной кончины историк С.М. Соловьев заметил: «Исчез один из самых светлых русских образов второй половины XVIII века, начато было хорошее слово, хорошее дело и порвано в самом начале».

Хорошее слово — это дневник Порошина о своей службе при Павле Петровиче, хорошее дело — обучение великого князя.

Чтобы понять и объяснить порою странные и непоследовательные поступки и приказы сорокадвухлетнего императора Павла I, нужно внимательно вчитаться в слова сдержанного и наблюдательного Порошина, посвященные десятилетнему цесаревичу.

«Давно уже, давно, т. е. в 1762 году представлялось ему, что двести человек дворян набрано, кои все служили на конях. В сем корпусе был он в воображении своем сперва ефрейт-капралом, потом вахмистром, и оную должность отправлял еще в то время, как мы отсюда в оном годе в Москву ехали. Вот как мы издалека взяли историю воображения его высочества! Из оного корпуса сделался пехотный корпус в шестистах, потом в семистах человек. В оном его высочество был будто прапорщик. Сей корпус превратился в полк дворян, из 12000 человек состоящий. Тут его высочество был поручиком и на ординации у генерала князя Александра Голицына. Отселе попал он в гвардию, в Измайловский полк, в сержанты, и был при турецком посланнике. Потом очутился в сухопутном кадетском корпусе кадетом. Оттуда выпущен в Новгородский карабинерный полк поручиком, а теперь в том же полку ротмистром. Таким образом, его высочество, в воображении своем переходя из состояния в состояние, отправляет разные должности, и тем в праздное время себя иногда забавляет».

Павел Петрович составлял списки всех войск, в которых воображал себя на службе, назначал туда полковников из числа офицеров, которых знал лично, а Порошина над всем «оным в воображении пребывающим войском изволил учредить шефом».

Под обаянием обычаев рыцарской чести, вычитанных в «Истории об ордене мальтийских кавалеров», он мечтал сам стать мальтийским кавалером или посланником на Мальте. Благодаря необыкновенной силе воображения, переносившей его в любое время в воображаемый мир, великий князь легче уживался с повседневной тусклой реальностью.

Подобно большинству исключительно впечатлительным натурам, Павел Петрович легко привязывался к людям, но и быстро остывал почти ко всем новым друзьям. «Его высочество, — записывает Порошин, — будучи живого сложения и имея наичеловеколюбнейшее сердце, вдруг влюбляется почти в человека, который ему понравится. Но как никакие усильные движения долго продолжаться не могут, если побуждающей какой силы при том не будет, то и в сем случае оная крутая прилипчивость должна утверждена и сохранена быть прямо любви достойными свойствами того, который имел счастье полюбиться. Словом сказать, гораздо легче его высочеству вдруг весьма понравиться, нежели навсегда соблюсти посредственную, не токмо великую и горячую от него дружбу и милость».

Впечатлительностью и неверием в то, что люди могут вымолвить заведомую ложь, следует объяснить легкое согласие Павла Петровича с чужим мнением. (Даже став императором, Павел I так и не научился лгать, чем резко отличался от своих предшественниц на царском троне.)

«Примечу, — записывает Порошин, — что часто на его высочество имеют великое действие разговоры, касающиеся до какого-нибудь отсутствующего, которые ему услышать случится. Неоднократно наблюдал я, что когда при нем говорят что в пользу или похвалу какого-нибудь человека, такого человека после увидя, его высочество особливо склонен к нему является. Когда же, напротив того, говорят о ком невыгодно и хулительно, а особливо не прямо к его высочеству с речью адресуясь, но будто в разговоре мимоходом, то такого государь великий князь после увидя, холоден к нему кажется».

Во всех действия цесаревича, подмечал Порошин, замечалась нервная торопливость. Он спешил раздеться, чтобы лечь спать, поспешно усаживался за стол и наскоро проглатывал пищу, быстро ходил, а когда им овладевало какое-либо желание, старался исполнить его моментально, без рассуждений. Оттого и в характере его свили себе гнездо нетерпение и скоропалительная мелочная обида.

«За столом особливое сделалось приключение, — замечает наблюдательный Порошин. — Его высочество попросил с одного блюда себе кушать. Никита Иванович отказал ему. Досадно то показалось великому князю, рассердился он и, положа ложку, отворотился от Никиты Ивановича. Его превосходительство в наказание за сию неучтивость и за сие упрямство вывел великого князя из-за стола во внутренние его покои и приказал, чтобы он оставался там с дежурными кавалерами. Пожуря за то его высочество, пошел Никита Иванович опять за стол, и там несколько еще времени сидели. Государь цесаревич, между тем, плакал и негодовал».

К этим характеристикам можно добавить, что по ним нельзя определить, вырастит ли из мальчика талантливый государственный деятель или никчемный неврастеник. Зато из следующей сцены можно заключить, что уже с детства в характере Павла Петровича таились зачатки по-настоящему здравомыслящего человека.

Как-то утром великий князь пожелал надеть свой зеленый бархатный кафтан. Камердинер доложил, что кафтан уже стар, и не прикажет ли его высочество принести другой, новый. Но Павел Петрович гневно выслал его из комнаты, приказав не перечить, а исполнять приказание.

— А ведь Карла XII мы за упрямство не любим, — заметил находившийся тут Порошин. — Вы приказали, позабыв, что кафтан стар. А, когда вам подсказали, отчего бы не переменить своего мнения?

Павел Петрович смутился, велел крикнуть камердинера и сказал, что он прав — зеленый кафтан стар, пусть дадут поновее.

«Из сей поступки, — заключает Порошин, — сделал я наблюдение, что очень возможно исправлять в его высочестве случающиеся иногда за ним погрешности и склонить его к познанию доброго. Надобно знать только, как за то браться».

Если характер великого князя со временем мог претерпеть изменения к лучшему (чего, впрочем, не произошло), то в уме и остроумии десятилетнего Павла Петровича сомневаться не приходится.

Однажды Никита Иванович Панин спросил великого князя:

— Как вы думаете, лучше повелевать или повиноваться?

— Все свое время имеет. В иное лучше повелевать, в иное — повиноваться. — И добавил: — Мне кажется, кто не умеет повиноваться, не умеет и повелевать.

В другой раз великий князь участвовал в генеральной репетиции балета, который ставили на дворцовой сцене под руководством танцовщика Гранже. Не успел Павел Петрович выйти на сцену, как ему принялись хлопать. Августейший танцор оробел и сбился с такта, из-за чего пришлось повторить сцену. После представления великий князь добродушно посетовал:

— Не успел я выйти, уже аплодируют. То-то уж настоящие персики. Ой, двор, двор!

Когда было получено сообщение о кончине австрийского императора, за обедом стали сочувствовать великому князю, имевшего титул тамошнего принца, и выражать надежду, что новый император проявит благосклонность к нему.

— Что вы ко мне пристали? — возмутился Павел Петрович. — Какой я немецкий принц? Я — великий князь российский!

Судя по приведенным Порошиным фактам из жизни великого князя, Россия должна была обрести в будущем блистательного императора. Лев Толстой, познакомившись с порошинскими записками, назвал их драгоценнейшей книгой и решил серьезно заняться изучением жизни императора Павла I. «Я нашел своего исторического героя — писал он о своем новом литературном замысле П.И. Бартеневу. — И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю».

К сожалению, великий писатель не осуществил своего намерения. А большинство историков, в угоду то ли времени, то ли властям, а, может быть, и просто по недомыслию, превозносили и продолжают превозносить по сей день Екатерину II, очерняя при этом сложный и привлекательный образ Павла I.

Когда Екатерина II путешествовала по Прибалтийскому краю, поручик Мирович пытался освободить свергнутого с царского престола и томившегося с 1741 года в Шлиссельбургской крепости императора Ивана VI. Но тюремщики успели исполнить приказ здравствующей императрицы и умертвили ни в чем, кроме своего высокородного рождения, неповинного узника. Императрица отнеслась спокойно к этой трагедии, продолжала веселиться на балах, а по возвращению в Петербург казнила Мировича, а тело его сожгли «купно с эшафотом».

Совсем по иному отнесся к злому делу впечатлительный великий князь. «Всякое внезапное или чрезвычайное происшествие весьма трогает его высочество, — записывает Порошин. — В таком случае живое воображение и ночью не дает ему покою. Когда о совершившейся 15 числа сего месяца над бунтовщиком Мировичем казни изволили его высочество услышать, также опочивал ночью весьма худо».[3]

Понятно, что в записках, которые Порошин не скрывал от других, он не смел ни слова сказать об отношении своего воспитанника к убийству Ивана VI. Но нетрудно догадаться, что оно произвело на цесаревича еще большее впечатление, чем казнь Мировича.

Обучение Павла Петровича чередовалось с играми в шахматы, бильярд, волан (перебрасывание ракетками пробкового полшарика с перьями). Всеми этими играми не брезговали при дворе даже седовласые первые сановники. Немалое значение в воспитании имели частые спектакли на придворной сцене, где ставились балеты, комические оперы и драмы. Павел Петрович сам нередко выходил на сцену и даже пробовал свои силы в сочинении шуточной трагедии, среди персонажей которой были его собаки Султан и Филидор.

Подмечал высокорожденный мальчик и фривольные нравы двора. Как-то, шутя, после обеда один из вельмож заметил, цесаревичу скоро настанет пора жениться. Он покраснел от стыдливости и, сильно волнуясь, выпалил:

— Как я женюсь, то жену свою очень любить стану и ревновать буду. Рог мне иметь крайне не хочется.

Влюбляться в барышень великий князь начал лет с одиннадцати, танцевать приглашал самых хорошеньких и тщательно следил, чтобы его букли, чулки и кафтан выглядели франтовато.

«За чаем, — рассказывает Порошин, — изволил разговаривать со мною о вчерашнем маскараде, и сказывал мне, между прочим, какие у него были разговоры с Верой Николаевной. Он называл ее вчерась червонной десяткой, подавая тем знать, что она многим отдает свое сердце. Она говорила, что одно только имеет и, следовательно, дать его не может более, как одному. Государь цесаревич спрашивал у нее: “Отдано ли сие сердце кому или нет?” И как она сказала, что отдано, то еще изволил спрашивать, что если бы он ее кругом обошел, то нашел бы ее сердце? Она говорила, что оно так к нему близко, что и обойти нельзя».

Как и большинство мальчиков, Павел Петрович любил играть в войну. Но если обыкновенный ребенок скакал по лужам верхом на палке, воображая себя полководцем, то великий князь ездил в Красное Село смотреть парады войск и, получая знаки почтения от военных, реально ощущал себя полководцем.

Биографы обвиняют его в излишней склонности с юных лет к военному делу, строевому шагу, армейскому мундиру. Но он не был исключением, еще Петр I посвящал весь свой детский досуг маневрам и стрельбе во главе своего потешного войска. Почти все мужчины Дома Романовых, вплоть до падения монархии в 1917 году, даже в зрелом возрасте не переставали играть в солдатики, только не в оловянных, а вполне живых. Для этого в Петербурге существовали гвардейские полки, которые не столько обучались военному делу, сколько «военному балету» — умению красоваться на бесчисленных парадах.

В 1767 году императрица отправилась в поездку по Волге и взяла с собой сына, мечтавшего проплыть до Астрахани на галере. Но не успели, пока еще посуху, добраться до Москвы, как Павел Петрович тяжело заболел, и мать отправилась в плавание без него. Горю наследника не было придела. Хорошо, что оно быстро иссякает, пока ты молод и полон грез.

Известный английский доктор Димедаль, прививший оспу императрице и ее сыну, писал в воспоминаниях: «Цесаревич и великий князь, единственный сын ее величества, росту среднего, имеет прекрасные черты лица и очень хорошо сложен. Его телосложение нежное, что происходит, как я полагаю, от сильной любви к нему и излишних о нем попечений со стороны тех, которые имели надзор над первыми годами наследника и надежды России. Несмотря на это, он очень ловок, силен и крепок, приветлив, весел и очень рассудителен, что нетрудно заметить из его разговоров, в которых очень много остроумия».

Императрица Елизавета Петровна

Несмотря на отменное здоровье, в июне 1771 года великий князь слег в постель с сильной горячкой. «Слух о павловой болезни еще в самом начале ее, — сообщает современник, — подобно пламени лютого пожара, из единого дома в другой пронесся мгновенно. В единый час ощутили все душевное уныние».

Если не двор, видевший залог своего благосостояния исключительно в императрице, то все остальное население Петербурга и Москвы в страхе ждали исхода схватки со смертью цесаревича. Но его крепкое здоровье справилось с болезнью, что послужило поводом к всенародному ликованию.

«Настал конец страданию нашему, о, россияне! — восклицал известный литератор Д.И. Фонвизин. — Исчез страх, и восхищается дух веселием. Се Павел, отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойствия, является очам нашим, исшедши из опасности жизни своея, ко оживлению нашему. Боже серцеведец! Зри слезы, извлеченные благодарностию за Твое к нам милосердие. А ты, великий князь, зри слезы радости, из очей наших льющиеся».

Характеризуя далее наследника престола, Фонвизин указывает, что «кротость нрава ни на единый миг не прерывалась лютостью болезни. Каждый знак воли его, каждое слово изъявляло доброту его сердца. Да не исходяи вечно из памяти россиян сии его слова, исшедшие из сердца и прерываемые скорбию. Мне то мучительно, говорил он, что народ беспокоится сею болезнию. Таковое к народу его чувство есть неложное предзнаменование блаженства россиян и в позднейшие времена».

Конечно, панегирики XVIII века — ненадежный документ. Их цель — невзирая на правду жизни, восторгаться высокорожденной особой. Но все же кое-какую информацию из панегирика Фонвизина можно выудить: он упорно повторяет о присущей великому князю доброте.

Рано узнав об убийстве отца и случившейся день в день два года спустя «шлиссельбургской нелепы» — кровавой расправы в каземате с императором Иоанном VI, Павел Петрович стал опасаться покушения на свою жизнь. Почти каждую ночь в его болезненном мозгу рисовались жуткие картины резни, пыток. Он начал замечать за собой, что внезапно впадает в гнев, в животную трусливость, как, впрочем, в иные часы и в бесшабашную храбрость, беспредельные кротость и доброту. Он пытался невзначай выяснить — случается ли подобное с другими? Но взрослые отшучивались, не желая вспоминать свои юные годы, сверстники сторонились наследника, а книги молчали. Павел Петрович решил, что его странности исключительны, и с годами все больше и больше сторонился нормальных людей, замыкался в себе.

Тем временем венценосная мать занималась войнами, составлением законов, перепиской с философами, веселыми празднествами и влюбленными в нее офицерами. Сын был помехой, умалением славы, живым укором, и государыня милостиво прощала вельмож, научившихся открыто презирать и ловко оскорблять наследника.

Высшие сановники, купавшиеся в роскоши и веселье, дарованных им Екатериной, с самодовольным презрением слушали рассказы о бедности и аскетизме двора наследника престола. Они смеялись над тем, что Павел просится на войну, а мать не пускает его, что она не дает сыну и сотой доли тех денег, которыми ссужает побывавших в ее постели Станислава Понятовского, Григория Орлова, Александра Васильчикова, Григория Потемкина, Петра Завадовского, Семена Зорича, Ивана Римского-Корсакова, Александра Ланского, Александра Ермолова, Александра Дмитриева-Мамонова, Платона Зубова.

Смеялись, что, несмотря ни на что, наследник оставался послушным сыном и, как ребенок, шалел от счастья, если мать его ненароком похвалит.

Смеялись опале и гонениям, как из рога изобилия сыпавшимся на придворных, осмелившихся стать друзьями Павла Петровича.

Смеялись над страстью наследника к военной муштре и солдафонским манерам, над нежеланием познавать иных женщин, кроме жены, над фантазиями, подчас выдаваемыми им за действительность.

Смеялись над его горячностью, исступленными порывами, пылкими признаниями и по-детски наивными, искренними поступками.

Смеялись, наконец, над его мыслями, словами, делами, над курносым носом, нарочитой царственной осанкой, военной походкой.

Смеялись в лицо и за спиной.

Верный друг — жена

В день 20 сентября 1772 года Павлу Петровичу исполнилось восемнадцать лет. Многие думали, что отныне управление государством полностью или хотя бы частично перейдет к тому, кому царский трон принадлежит по праву рождения и по допетровским законам престолонаследия. Но мать и ее окружение не собирались делиться властью с кем бы то ни было. Поэтому день совершеннолетия цесаревича прошел незаметно, без торжеств, наград и назначений. Ожидали переворота, бунта. Но великий князь не только не стал застрельщиком в дворцовых интригах, но продолжал испытывать уважительные и даже нежные чувства к матери.

«Во вторник я возвращаюсь в город с моим сыном, — пишет Екатерина 24 августа 1772 года госпоже Бьельке, — который не хочет уже оставлять меня ни на шаг, и которого я имею честь так хорошо забавлять, что он за столом иногда переменяет записки, чтобы сидеть со мною рядом».

Вскоре, однако, началось очередное охлаждение между матерью и сыном из-за его ненависти к ее фавориту графу Г.Г. Орлову. Екатерина, приметив это, не только не отдалила от себя графа, но даже потакала его оскорбительным выходкам по отношению к великому князю.

Павел Петрович все больше замыкался в себе, болезненно переживая равнодушие матери, насмешки близких к ней вельмож и отсутствие верных друзей. Он становился мнительным и печальным; всюду искал любви, сердечности, привязанности, а натыкался на холодное презрение или лицемерие. Одиночество пугало, но ничего иного для него не оставалось. И если возле Павла Петровича появлялся, на его взгляд, искренний человек, он готов был без размышления броситься к нему на шею.

«Дружба наша, — признавался цесаревич в письме графу А.К. Разумовскому, — произвела во мне чудо. Я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности. Но вы должны продолжать быть настойчивыми по отношению ко мне, потому что вам приходится действовать против десятилетней привычки и вести борьбу против того, что боязливость и обычное стеснение вкоренили во мне».

Шекспировский принц Гамлет почувствовал страх, что после убийства отца он стал в королевстве второстепенным, никому не нужным человеком. После долгий раздумий Гамлет решил вступить на путь борьбы если не за свои права, то хотя бы против коварством добившегося величия отчима. Гамлета спасало то, что трагедию жизни он ощутил уже будучи взрослым юношей, и, значит, умевшим думать не только сердцем, но и разумом. Великий князь Павел Петрович с семилетнего возраста жил с гамлетовским комплексом. И мать, наконец, поняла, что надо дать ему что-то взамен трона, чем-то заинтересовать его. И она решила: женой! После долгих раздумий императрица остановила свой выбор на семействе ландграфа Людвига Гессен-Дармштадтского и, списавшись, послала за ними особую эскадру.

Павел Петрович считался завидным женихом не только благодаря своему титулу наследника российского трона. «Великому князю есть, чем заставить полюбить себя молодой особой другого пола, — пишет в середине 1773 года граф Сольмс своему другу Ассебургу. — Не будучи большого роста, он красив лицом, безукоризненно хорошо сложен, приятен в разговоре и в обхождении, мягок, в высшей степени вежлив, предупредителен и веселого нрава. В этом красивом теле обитает душа прекраснейшая, честнейшая, великодушнейшая, и в тоже время чистейшая и невиннейшая, знающая зло лишь с дурной стороны, знающая его лишь настолько, чтобы преисполниться решимости избегать его для себя самой и чтобы порицать его в других. Одним словом, нельзя в достаточной степени нахвалиться великим князем, и да сохранит в нем Бог те же чувства, которые он питает теперь».

Ландграфиня Гессен-Дармштадсткая в сопровождении трех дочерей — Амалии, Вильгельмины и Луизы — прибыла в Гатчину 15 июня 1773 года, и оттуда перебралась на временное жительство в Царское Село. Павел Петрович при первой же встрече выбрал принцессу Вильгельмину. Брака с нею желал и его воспитатель граф Н.И. Панин, и, главное, германский император Фридрих Великий, мечтавший о крепкой дружбе с Россией.

«Удовольствия, танцы, наряды, общество подруг, игры, наконец, все, что обыкновенно возбуждает живость страстей, не затрагивает ее, — характеризовал Вильгельмину Ассебург. — Среди всех этих удовольствий принцесса остается сосредоточенной в самой себе и, когда принимает в них участие, то дает понять, что делает это более из угождения, чем по наклонности. Есть ли это нечувствительность или руководит ею в этом случае боязнь показаться ребенком? Не знаю, что сказать, и простодушно признаюсь, что основные черты этого характера для меня еще покрыты завесой. Никто на нее не жалуется, ей оказывают такое же доверие, как принцессам — ее сестрам. Ландграфиня отличает ее, наставники выхваляют способности ее ума и обходительность нрава. Она не выказывает капризов, она, хотя холодна, но равна со всеми, и ни один из ее поступков еще не опровергнул моего мнения, что сердце ее чисто, сдержанно и добродетельно, но что его поработило честолюбие».

После миропомазания 15 августа 1773 года принцессу нарекли Натальей Алексеевной, и бракосочетание состоялось 29 сентября того же года в Казанском соборе.

«Почитая по справедливости и по всесветному обыкновению воспитание великого князя тем само собою оконченным», императрица, наконец, смогла удалить от сына его обер-гофмейстера графа Н.И. Панина, про которого знала от приближенных, что он ждет передачи Павлу Петровичу от нее царского престола или, по крайней мере, допущению его к управлению государством.

Радостные свадебные торжества длились две недели, конец которых омрачило известие о появившемся мятежнике Пугачеве, назвавшим себя Петром III, будто бы уцелевшим и решившим вернуть себе незаконно похищенную женой царскую корону. Придворные бросали любопытные взгляды на Павла Петровича: он-то что думает о появлении самозванного отца?

Но наследник российского престола в эти страдные для отечества дни был полностью равнодушен к государственным делам и благу отечества. Он находился наверху блаженства, обретя в жене верного друга, которому можно поверять свои тайны, мечты и разочарования.

Императрица, довольная, что ее сын не помышляет о власти, всецело погрузившись в радости семейной жизни, на все лады расхваливала невестку: «Я обязана великой княгине возвращением мне сына, и отныне всю жизнь употреблю на то, чтоб отплатить ей за услугу»; «Эта молодая принцесса наделена прекрасными качествами, я ею крайне довольна, муж ее обожает, и все ее любят».

Присматривать за молодыми Екатерина приставила, вместо своевольного графа Н.И. Панина, своего верного слугу и фискала генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова (1736–1816) — приветливого и набожного вельможу, твердо знавшего придворную науку и умевшего в нужный момент быть мстительным.

«Он будет представлять вам иностранцев и других лиц, — писала о новом назначении мать сыну, — он будет заведовать вашим столом и прислугою, смотреть за порядком и внешностью, требующейся при дворе. Это человек, преисполненный честности и кротости, которым были довольны везде, где он был употребляем, поэтому я не сомневаюсь, что вы поладите, и что он поведением своим постарается заслужить ваше благорасположение, которое прошу вас ему оказывать.

Ваши поступки очень невинны, я это знаю и убеждена в том. Но вы очень молоды, общество смотрит на вас во все глаза, а оно — судья строгий. Чернь во всех странах не делает различия между молодым человеком и принцем. Поведение первого, к несчастью, слишком часто служит к помрачению доброй славы второго. С женитьбою кончилось ваше воспитание, отныне невозможно оставлять вас долее в положении ребенка, и в двадцать лет держать вас под опекою. Общество увидит вас одного, и с жадностью следить будет за вашим поведением. В свете все подвергается критике, не думайте, чтобы пощадили вам либо меня. Обо мне скажут: она предоставила этого неопытного человека самому себе на его страх, она оставляет его, окруженным молодыми людьми и льстивыми царедворцами, которые развратят его и испортят его ум и сердце. О вас же будут судить, смотря по благоразумию или неосмотрительности ваших поступков. Но подождите немного. Это уж мое дело вывести вас из затруднения, и унять это общество и льстивы, и болтающих царедворцев, которые желают, чтобы вы были Катоном в двадцать лет, и которые стали бы негодовать, коль скоро вы бы им сделались. Вот что я должна сделать: я определяю к вам генерала Салтыкова, который, не имея звания гофмаршала вашего двора, будет исполнять его обязанности, как увидите из приложенной записки, в которой я подробно перечисляю его обязанности. Сверх того, приходите ко мне за советом так часто, как вы признаете в нем необходимость, я скажу вам правду со всей искренностью, к какой только способна, а вы никогда не оставайтесь недовольным, выслушав ее. Понимаете!»[4]

Всей правды, конечно, самодержавная мать никогда говорить сыну не собиралась. Чувствуется, что она боится, что сын с женитьбой получает некоторую свободу и может хотя бы отчасти потеснить ее в разборе важных государственных дел. Поэтому императрица сочла необходимым держать сына на коротком поводке и быть в курсе всех его мыслей и дел.

Назначением к нему нового опекуна Павел Петрович, конечно, остался недоволен. Особенно его раздражали, и не без основания, слухи, что граф Салтыков приставлен к нему соглядатаем, и будет доносить императрице и каждом шаге ее сына. Но время залечивает раны. Граф умел подольститься к любому, если считал это выгодным для себя. Поэтому вскоре его связала с цесаревичем дружба, хотя он не оставил и службы тайного доносчика.

Всепоглощающая любовь к молодой жене спустя несколько месяцев после свадьбы обернулась спокойной и милой супружеской жизнью. Павел Петрович обрел возможность оглядываться по сторонам и замечать, что он все также остается не у дел, а страною правят сменяющие друг друга фавориты матери — Г.Г. Орлов, А.С. Васильчиков, Г.А. Потемкин… Великий князь становился все более раздражительным, ругал внешнюю и внутреннюю государственную политику матушки, о чем доносители постоянно извещали императрицу, и она в отместку еще более отдаляла сына от себя и от государственных дел.

Изменилось отношение Екатерины и к невестке. «Великая княгиня постоянно больна, — сетует она Гримму в письме от 27 декабря 1774 года. — Да и как же ей и не быть больной? Все у этой дамы доведено до крайности. Если она гуляет пешком, то двадцать верст, если танцует, то двадцать контрдансов и столько же менуэтов, не считая аллемандов. Чтобы избегнуть жары в комнатах, их вовсе не топят, если кто-нибудь трет себе лицо льдом, то все тело становится лицом. Одним словом, середина во всем очень далека от нас. Опасаясь злых, мы не доверяем целой земле и не слушаем ни хороших, ни дурных советов. Коротко сказать, до сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают, и все хотят делать по-своему. Вообразите, что спустя полтора года и более мы еще не говорим ни слова по-русски, мы хотим, чтоб нас учили, но мы не хотим посвятить на это минуту прилежания в день. Во всем одно верхопрахство: мы терпеть не можем ни того, ни этого. Долгов у нас вдвое, чем состояния, а едва ли, кто в Европе столько получает. Но заметим: никогда не следует отчаиваться в молодых людях, не надо слишком много ворчать».[5]

Екатерина кокетничает с Гриммом: наговорив кучу гадостей про невестку, она делает реверанс, который должен показать ее доброту и снисходительность — «не следует отчаиваться в молодых людях». Но весь предыдущий злобный текст недвусмысленно говорит, что императрица ненавидит и будет продолжать ненавидеть невестку.

Горе и новое счастье

Для императорского двора 1775 год начался хорошо: казнен самозванный император Емелька Пугачев, победоносная война с Турцией увенчана выгодным для России Кучук-Кайнарджийским миром, Екатерина своей ласковостью и наградами приворожила даже тех вельмож, которые были недовольны началом ее царствования. Огорчал лишь великокняжеский двор: частое общение Павла Петровича на торжествах с простым народом, который был от него без ума; нескрываемое недовольство Натальи Александровны незавидной участью мужа по сравнению с осыпанными подарками и должностями фаворитами императрицы; политические интриги ближайшего друга цесаревича графа А.К. Разумовского.

Но все семейные раздоры отошли на второй план, когда приблизилась пора для Екатерины стать бабушкой. Увы, ожидаемое счастье обернулось трагедией — при родах в апреле 1776 года умерли и младенец, и его мать.

Обезумивший Павел Петрович переломал всю мебель в своих комнатах, пытался выброситься из окна, запретил предавать тело супруги земле, утверждая, что она жива. Потом он впал в меланхолию.

Зато деятельная мать не сидела, сложа руки. Она решительно принялась за приискание новой невесты, ибо теперь ее не отпускала мечта заиметь внука. В письме к Гримму Екатерина пересказала, как спустя несколько месяцев после приключившейся трагедии в игривой манере стала готовить сына с новому браку.

«Я начала с того, что предложила путешествие, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую.

— Но кого?

— О, у меня есть в кармане! Да-да, и еще какая прелесть!

И вот любопытство сразу возбуждено.

— Кто она? Какова она? Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

— Кроткая, хорошенькая, прелестная. Одним словом, сокровище; сокровище приносит с собой радость.

Это вызывает улыбку. Слово за слово, призывается третье лицо, некий путешественник, столь проворный, что за ним никто не угоняется, прибывший недавно как раз для того, чтобы утешать и развлекать. И вот он делается посредником, начинаются переговоры. Курьер послан, курьер возвращается, устраивается путешествие, приготовляется свидание, и все это совершается с неслыханною быстротою. И вот удрученные сердца успокаиваются, грусть еще не отходит, но неизбежно рассеивается приготовлениями к путешествию, которое необходимо для здоровья и развлечения.

— Дайте нам пока портрет, в этом нет беды.

— Портрет? Мало таких, какие нравятся. Живопись не производит впечатления.

Первый курьер привозит портрет. На что он? Портрет может произвести неблагоприятное впечатление. Пусть он лучше остается в своем ящике. И вот портрет целую неделю лежит завернутым там, где его положили, когда он был привезен, — на моем столе, возле моей чернильницы.

— Что же он, красив?

— Смотря по вкусу. Моему вкусу он вполне удовлетворяет.

Однако, на него посмотрели, немедленно положили в карман, и снова на него посмотрели. Наконец он наполнял собою и ускорял приготовления к путешествию. И вот они в дороге… Я не знаю, но с 1767 года я всегда чувствовала преобладающее влечение к этой девице. Рассудок, который, как вы знаете, часто вводит в заблуждение инстинкт, заставил меня предпочесть другую, потому что большая молодость не дозволяла устроить дело тотчас. И вот именно в то время, когда казалось, что я ее потеряла навсегда, самое несчастное событие возвращает меня к предмету моей страсти».

Императрица говорит о виртембергской принцессе Софии Доротее Августе, на которой еще до первого брака сына она остановила свой взгляд. К ней в Берлин и отправился 13 июня 1776 года цесаревич в сопровождении генерал-фельдмаршала графа П.А. Румянцева-Задунайского и других сановников.

Путешествие по Пруссии было похоже на триумфальное шествие, почести умиляли великого князя. Но особенно его потрясла берлинская встреча с императором Фридрихом Великим, которому в приветственной речи он сказал, что, наконец, исполнилась его давняя мечта «видеть величайшего героя, удивление нашего века и удивление потомства». Фридрих ответил, что он не заслужил столь лестных похвал, и представляет собой лишь хворого седовласого старца, обрадованного приездом к нему сына лучшего своего друга Екатерины.

О своем пребывании в Берлине Павел Петрович писал матери 11 июля 1776 года: «Вчера ввечеру приехал благополучно, где я и был принят с такими почестями, с какими, как сказывают, ни один из коронованных глав не был принят. Королю вручил письмо вашего величества, и повеления ваши к нему исполнил. Он мне на сие отозвался, что ваше величество не можете иметь человека привязаннее и благороднее его. После того был у королевы, и видел всех принцесс. Судите о моем состоянии. Потом был куртаг и концерт, на котором я играл в пикет с королевой. После сего был ужин, где я сидел между ею и королем. Король со мною много говорил и вертел меня с разных сторон.

Гисторическое описание окончив, донесу о другом. Вчера, как скоро приехав, взошел к себе в покои, то пришел ко мне будущий тесть с двумя сыновьями своими. Я нашел его в таких расположениях, каких я описать не могу. Мы оба со слезами говорили долго. Вашему величеству известны расположения сердца моего, с какими поехал. Но за долг считаю вам первой открывать всегда самые скрытные чувства сердца своего, и за первое удовольствие оное поставляю. Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно. И уже извещен я, что если ли она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась».[6]

Сговор состоялся, и спустя два дня Павел Петрович сообщает в письме матери о своей невесте: «Знаниями наполнена, и что меня вчера удивило, так разговор ее со мною о геометрии, отзываясь, что сия наука потребна, чтоб приучиться рассуждать основательно. Весьма проста в обращении, любит быть дома и упражняться чтением или музыкою, жадничает учиться по-русски, зная, сколь сие нужно и помня пример предместницы ее».

Спустя еще неделю верноподданный сын посылает следующую депешу: «Имя ваше здесь в таком почтении, какого изъяснить нельзя, и радость в сию минуту по причине того, что изволили меня сюда отправить, неописана, и вы не изволите поверить всему тому, что я вам о сем изустно донесу. Министры французский и австрийский дуются и распустили про нас слух, не будучи в состоянии про меня иного сказать, как что я горбат. Но думаю, что теперь перестали о сем говорить… Я еду отсюда в будущий понедельник через Рейнсберг, невеста моя последует за мною дней чрез пять».

Настал день отъезда. В присутствии Фридриха Великого наследник прусского престола и Павел Петрович поклялись друг другу в вечной дружбе, и наследник российского престола с самыми добрыми воспоминаниями о Пруссии пустился в обратный путь.[7]

Фридрих Великий, как и полагается в подобных случаях, написал Екатерине II восторженный отзыв о ее сыне. Но в своих трудах он оставил более реалистический портрет русского гостя, который оказался пророческим: «Мы не можем пройти молчанием суждение, высказанное знатоками относительно характера этого молодого принца. Он показался гордым, высокомерным и резким, что заставило тех, кто знает Россию, опасаться, чтобы ему не было трудно удержаться на престоле, на котором, будучи призван управлять народом грубым и диким, избалованным к тому же мягким управлением нескольких императриц, он может подвергнуться участи, одинаковой с участью его несчастного отца».

Павел Петрович вернулся в Царское Село, и спустя две недели, 31 августа 1776 года, в свое новое отечество прибыла принцесса София Доротея Августа, дочь герцога Фридриха Евгения Вюртемберг-Монбельярского. Императрица ее увидела впервые и осталась довольна: «Она именно такая, какую можно было желать. Стройная, как нимфа, цвет лица — смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост с соразмерною полнотою и легкость поступи. Кротость, доброта сердца и искренность выражаются у нее на лице. Все от нее в восторге, и тот, кто не полюбит ее, будет не прав, так как она создана для этого и делает все, чтобы быть любимой. Словом, моя принцесса представляет собою все, что я желала, и вот я довольна».

Великий князь Павел Петрович в учебной комнате

Архиепископ Платон (Левшин), русский златоуст, как прозвали его при дворе, преподал Софии Доротеи азы православной веры, и после миропомазания, совершенного через две недели после приезда, прусскую принцессу нарекли Марией Федоровной. На следующий день состоялось обручение, и Павел Петрович получил от Марии Федоровны записку: «Клянусь этой бумагой всю мою жизнь любить, обожать вас и постоянно быть нежно привязанной к вам. Ничто в мире не заставит меня измениться по отношению к вам. Таковы чувства вашего навеки нежного и вернейшего друга и невесты».

Бракосочетание совершилось 26 сентября 1776 года в церкви Зимнего дворца, и молодожены уехали жить в Царское Село.

Великокняжеский двор был малочислен, вельможи не стремились к нему — здесь не посулят наград и не помогут получить следующий чин, ибо никакой реальной власти не имеют, и, кажется, даже не стремятся к ней. Мария Федоровна, если в чем и проявляла настойчивость, так только в заступничестве за своих братьев и сестер.

«Здесь у нас ничего нового нет, — сообщал цесаревич одному из немногих своих верных друзей графу Н.И. Панину, — все чего-нибудь ждем, не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея страха, смеемся несмешному и пр.».

Никита Иванович стал другом и доверительным корреспондентом также Марии Федоровны. Переезжая 9 сентября 1777 года в Зимний дворец, она кручинилась ему: «Я покидаю Царское Село с живейшим чувством сожаления. Воздух свободы, которым дышат там, принес мне пользу, которую я не в состоянии выразить. Он принес также пользу в физическом и нравственном отношениях моему обожаемому мужу. И мы покидаем все это, чтобы на восемь месяцев запереть себя в городе… Конечно, я чрезвычайно люблю наш прекрасный город Петербург, и я также охотно жила бы а нем, как и здесь, если бы мы могли там хоть несколько более делать то, что нам хочется. Но, увы, вы знаете лучше меня, что это такое».

И все же унывать было некогда — ждали первенца. Сын появился на свет 12 декабря 1777 года, и бабушка нарекла его Александром. Но радость родителей сменилась горем, когда Екатерина, по примеру Елизаветы, забрала грудного младенца от родителей в свои покои, решив самолично заняться его воспитанием. Отцу и матери только в указанные часы разрешалось видеться с сыном. Павел Петрович воспылал гневом, Мария Федоровна затаила обиду на свекровь. Из-за этого бунта императрица сменила милостивое отношение к сыну и невестке на открытое презрение.

Одно из немногочисленных дел, каким могла утешиться великокняжеская чета, было обустройство подаренных им Екатериной в честь рождения первенца земель под Петербургом.

Павловское (позже — Павловск), получившее в начале царствования Павла I статус города, в 1777 году состояло из двух охотничьих домиков Крик и Крак, невдалеке от реки Славянки, и девственных лесов и болот. Первым делом, стали прокладывать шоссе к Царскому Селу, где в летние месяцы проживала императрица, и строить дворец Пауллюст (Павлова утеха). Вернее, не дворец, а усадьбу помещика средней руки — двухэтажный деревянный дом из полутора десятков комнат: передняя, уборная, спальня, кабинет, Турецкая комната, Галерея, Китайская комната, кабинет Павла Петровича, камердинерская, фрейлинская, столовая, круглое зало и еще четыре комнаты. Уже в 1778 году на высоком берегу Славянки вырос второй дом — более просторный и величественный.

Всю свою энергию Павел Петрович и Мария Федоровна вкладывали в обустройство окрестностей. В благодарность императрице за подаренные земли они выстроили на небольшой лужайке, окруженной деревьями, Храм Дружбы — мраморную ротонду, окруженною колоннадой, где находился «портрет стоячий ее величества государыни Екатерины Алексеевны, белый, мраморный, в шишаке и в руке с вызолоченным копием, в виде Минервы, под которым пьедестал из пудожского камня».

Храм Дружбы предполагалось использовать для завтраков и ужинов, поэтому на противоположном берегу Славянки выстроили домик из бревен и кирпича, служивший кухней. Вокруг были посажены дубы, клены, березы, ели и плакучие ивы. На привезенном сюда из Петергофа сибирском кедре прикрепили табличку, что это дерево под номером один великого князя Павла Петровича. Однажды кедр раскололо надвое молнией. Но он, в отличие от своего хозяина, выжил, о чем местные жители не забывали в течение всего XIX века.

Было начато множество других построек. Денег же не хватало, и многие заветные мечты великокняжеской чете не удалось воплотить в жизнь.

«Мы, нижеподписавшиеся, — обращались к императрице сын и невестка, — прибегаем к милости нашей любезной и доброй матушки с мольбой — снисходительно принять наше откровенное признание в большой денежной нужде, в которой мы находимся, приключенной, впрочем, содержанием наших загородных жилищ и необходимостью оканчивать начатые работы. Мы делаем признание в нужде, в какой находимся, Той, которой известны все наши чувства и, в особенности, наше уважение и доверие. Вполне уповая на Ваши милости, мы с покорностью примем и отказ, довольные тем, что в отношении Вас поступили с доверием. Останемся с почтением и покорностью».

Саркастический ответ императрицы не заставил себя ждать: «Любезные дети. Вы, конечно, можете судить о том, приятно ли мне видеть вас в нужде. Должно полагать, что вас постоянно обкрадывают, вследствие чего вы терпите нужду, хотя у вас и нет недостатка ни в чем. Прощайте, обнимаю вас».

И все же нельзя держать наследника престола в черном теле, понимала императрица. Да и по своему характеру она не была ни жадной, ни мстительной — просто жила своей жизнью, в которой не нашлось места сыну.

В Павловском появились просеки и аллеи, пирамидальные тополя, кипарисы, редкие цветы, которые Мария Федоровна выписывала из Европы. Возле дороги, ведущей в Царское Село, для тропических растений выстроили Каменную оранжерею. В память о детстве Марии Федоровны, проведенном в резиденциях герцогов Вюртембургских, было возведено несколько построек. Напротив Пауллюста выросла Хижина отшельника, напоминавшая, как в Этюпе дядя будущей русской великой княгини, переодевшись отшельником, предсказывал ей судьбу. Еще появилась Хижина угольщика, внешне похожая на шалаш, обросший мхом. Зато внутри она сверкала бронзой, золотом и фарфором, как и подобный домик в парке Гогенгейма. То же можно сказать о Старом Шале — одноэтажной круглой избушке под соломенной крышей, отделанной внутри с необыкновенным изыском, украшенной зеркалами, искусной живописью, наборным паркетом, мраморными с золотом табуретами и другими причудами.

Для чистых душ уединенье —

Отрада неба на земле.

Ее найдем, о, друг мой милый,

Здесь, в этом простеньком Шале.

Здесь, под соломенною крышей,

Вдали от суеты дворцов —

Не надо будет нам порфиры,

Не надо царских нам венцов.

Я буду здесь твоей пастушкой,

Ты будешь пастушком моим.

И больше, чем в палатах царских,

О, друг мой, будешь ты любим.

Не надо здесь хвалы придворных,

Их льстивых приторных речей —

Хвалы нам будут петь здесь птицы,

Весною — пляшущий ручей.

В трудах с тобой среди природы

Здесь мир и счастье обретем,

Забудем свет, его измены…

Вот наш Шале. Войдем, войдем!..[8]

Великокняжеские «пастух и пастушка» создавали сказку, и намеревались в ней жить без помех реальности. Все в округе было выдержано в пасторальных тонах. Как и большинство русских помещичьих усадеб, Павловское строилось не для деятельного труда, не для экономического процветания окрестных сел, а исключительно для забавы, спасения от скуки, ухода из действительности в идиллию.

Впервые посетивший Россию в 1780 году бельгиец принц де Линь, писал о Павле Петровиче, что он способен к труду, но слишком часто меняет мнения и фаворитов, так что не в состоянии обзавестись ни толковым советником, ни преданной любовницей. Он быстр в действиях, пылок, непоследователен, так что в один прекрасный день может стать опасным для венценосной матери. Ум его блуждает, суждения зависят от игры случая, он недоверчив и обидчив, несговорчив в делах. И хотя великий князь — поборник справедливости, горячность не позволяет ему отличить правду ото лжи.

Летом 1780 года под именем графа Фалькенштейна Петербург посетил австрийский император Иосиф II. Еще до встречи с Павлом Петровичем глава габсбургского дома с симпатией отозвался о нем: «Я люблю в нем ту точность, с которой, как все меня уверяют, отправляет все дела, какие он на себе имеет. Таковая точность есть вещь редкая в молодых людях, но она нужна, и в особах его состояния тем полезнее, что, без сомнения, и сделанное удержит, и недоконченное совершит».

При встрече Иосиф II пришел в восторг от Марии Федоровны и писал матери, что если бы десять лет тому назад он встретил подобную принцессу, то, не колеблясь, женился бы на ней.

Екатерина, под впечатлением обаятельного императора-путешественника, склонялась теперь к более тесному союзу с Австрией в ущерб Пруссии. Две случайно уцелевших страницы из обширных дневников Марии Федоровны повествуют о беседах в 1781 году императрицы с великокняжеской четой об Иосифе II.[9]

«19 мая. Заговорили о жарком ветре, обыкновенно дующим в Риме в июне месяце, и это послужило поводом к общему разговору об Италии. Затем она говорила об императоре и совершенных им путешествиях, высказывая, что он очень хорошо сделал, употребив имевшееся у него время на путешествия; что это дало ему массу знаний и что, конечно, он не был бы таким, каков он есть, если бы не видел так много. Потому что, прибавила она, если бы он оставался в тесной сфере, в которой находился, то никогда не мог бы приобрести столько познаний, так как, если человек постоянно остается у себя и сталкивается с одними и теми же условиями, умственный кругозор его суживается. Тогда как, напротив того, под влиянием путешествий, вследствие сравнения[10] различных предметов, рассудок развивается. Нет ничего лучшего, как судить при помощи сравнений, а это возможно лишь тогда, когда путешествуешь.

Мы вполне одобрили, что она сказала относительно императора, и, в особенности, все, касавшееся пользы, извлеченной им из своих путешествий. А великий князь прибавил, что как счастливы те из лиц его положения, которые могут делать то же самое и таким же образом, как он, что он ввел в моду путешествия. На это она возразила, что шведский и датский короли сделали то же самое, что в Китае все наследники должны объезжать различные провинции с теми же целями, как и император, и что это делается для того, чтобы не дать умственному кругозору сузиться, и иметь более предметов для сравнения».

Императрица несколько раз возобновляла с сыном и невесткой разговор о пользе путешествия, а те, в свою очередь, смекнув, что появилась возможность хотя бы за границей насытиться свободой, стали мягко, но настойчиво намекать о своем желании поехать посмотреть Европу. Чтобы подольститься к императрице и не получить категорического отказа, они уверяли, что главной целью будет посещение Иосифа II в Вене. Екатерина не только не отказала, а сама без обиняков предложила им попутешествовать в ближайшее время. Тут уж насторожился Павел Петрович, испугавшись, что во время отъезда мать лишит его наследственных прав на престол. Но мать была в эти дни особенно милостива к нему, что всегда действовало на сына успокаивающе.

Екатерина сообщила о предстоящей поездке ставшему ее лучшим другом Иосифу II в письме от 4 июля 1781 года: «Позволю себе на этот раз побеседовать с вашим императорским величеством о предмете, особенно близко меня занимающим. Таково действие великого примера! Несколько времени тому назад сын мой заявил мне о своем желании посетить иностранные земли и, в особенности, Италию. Я могла только согласиться на такое желание, столь благоприятное для увеличения его познаний. Осмеливаюсь просить ваше императорское величество разрешить проезд его через ваши владения и позволить ему и его супруге представиться вам этой зимою в Вене. Они выедут отсюда, как следует полагать, в конце сентября, так как привитие оспы моим внукам должно предшествовать путешествию. Маршрутом от Могилева и Киева до Брод для них послужит прошлогодний путь графа Фалькенштейна. С истинным удовольствием я передаю их в ваши руки. Преисполненная доверия, я не сомневаюсь, что они воспользуются у вас священными правами гостеприимства, и надеюсь, что дружба ваша доставит им подобный же прием у его королевского высочества великого герцога Тосканского».[11]

Путешествие по Европе

Под именем графа и графини Северных великокняжеская чета 19 сентября 1781 года выехала из Петербурга. Императрица согласилась даже, чтобы они посетили Париж. Но любое упоминание о Берлине, то есть ставшей ей ненавистной Пруссии, с гневом отвергла. Пришлось подчиниться.

За четырнадцать месяцев путешествия Павел Петрович и Мария Федоровна увидели Вену, Триест, Венецию, Падую, Болонью, Анкону, Рим, Неаполь, Флоренцию, Ливорно, Парму, Милан, Турин, Лион, Париж, Версаль, Лейден, Нидерланды, Спа, Ахен, Франкфурт, Монбельяр, Швейцарию, Штутгарт, Брюн, Краков, Белосток, Гродно, Ковно, Митаву и Ригу. Во всех городах они встречали радушный прием. Всюду они посещали модные магазины, лавки антикваров, мастерские художников. Они покупали для своих дворцов в Павловском картины, мебель, ковры, бронзу, ткани для драпировки стен.

За границей в характере великого князя многие иностранцы подмечали черты, о которых в России было принято умалчивать. «Павел желал нравиться, — вспоминал граф Сегюр. — Он был образован, в нем замечались большая живость ума и благодарная возвышенность характера. Но вскоре (и для этого не потребовалось долгих наблюдений) во всем его облике, в особенности тогда, когда он говорил о своем настоящем и будущем положении, можно было рассмотреть беспокойство, подвижность, недоверчивость, крайнюю впечатлительность. Одним словом, те странности, которые явились впоследствии причинами его ошибок, его несправедливостей и его несчастий. Во всяком другом положении, чем то, в котором он очутился, он мог бы делать людей счастливыми, и сам мог бы быть счастлив. Но для подобного человека престол и, в особенности русский, должен был оказаться лишь страшным подводным камнем, на который он мог подняться только с сознанием, что скоро и насильно будет низвергнут с него в пучину. Склонный к увлечениям, он увлекался кем-либо со странной быстротою, и затем столь же легко покидал и забывал его. История всех царей, низложенных с престола или убитых, была для него мыслью, неотступно преследовавшей его и ни на минуту не покидавшей его. Эти воспоминания возвращались, точно привидение, которое, беспрестанно преследуя его, сбивало его ум и затемняло его разум».

Граф Сегюр отчасти прав, воспоминания об убитом отце постоянно преследовали великого князя еще в России, где об этой трагедии говорили полушепотом. Но не привидения преследовали Павла Петровича, а жуткая реальность, что в России, где самодержец почитался полубогом, императора Петра III придушили так буднично, как будто свернули голову курице. И об этом нельзя было не думать сыну.

В Вене, в самом начале путешествия, из-за этой больной темы чуть не вышел казус. В придворном театре в присутствии Павла Петровича должны были играть «Гамлета». Но актера Брокмана перед началом представления вдруг пронзила мысль, что в зале и без сцены уже есть один Гамлет — русский великий князь, отец которого, как и шекспировского героя, был убит, и убийцы заняли придворные должности возле трона вдовы. Спектакль был вовремя отменен, и Иосиф II в благодарность за подсказку послал Брокману пятьдесят дукатов.[12]

В остальном пребывание Павла Петровича в Вене прошло без сучка и задоринки. «Скажу вам насчет моего здесь пребывания, — писал он барону Сакену, — что мы живем, как нельзя лучше, осыпанные любезностями императора и пользуясь вниманием со стороны прочих. Вообще, это прелестное место, в особенности, когда находишься в кругу своего семейства. Я желал бы удвоиться или утроиться, чтобы успеть все видеть и сделать… Мы прилагаем все усилия, чтобы проявить нашу признательность. Но зато у нас нет почти ни минуты покоя как для того, чтобы выполнить обязанности, налагаемые на нас оказываемыми нам вниманием и вежливостью, так и для того, чтобы не упустить чего-либо замечательного по части интересных предметов. А правду сказать, государственная машина здесь слишком хороша и велика, чтобы на каждом шагу не представлять чего-либо интересного, в особенности же, ввиду большой аналогии ее, в общем, с нашей. Начиная с главы, есть, что изучать для моего ремесла».

Понравился и Рим. «Здешнее пребывание наше, — сообщает Павел Петрович архиепископу Платону, — приятно со стороны древностей, художеств и самой летней погоды».

Во Флоренции великий князь встретился и завел пылкую откровенную беседу с великим герцогом Леопольдом Тосканским, братом австрийского императора Иосифа II. Он осудил захватническую политику своей матери и сыпал угрозами в адрес ее фаворитов. Но уже на следующий день, понимая свою оплошность и боясь мести со стороны соглядатаев матери, за обедом ничего не ел, боясь, что его отравят.

Своей элегантностью, умом и детской искренностью, часто переходившей в восторженность и привязанность к людям, развлекавших и знакомивших его с достопримечательностями, великий князь покорил сердца многих. Особенно роскошный прием ему был оказан во Франции. «В Версале великий князь производил впечатление, что знает французский двор, как свой собственный, — подметил Гримм. — В мастерских наших художников (в особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Грёза и Гудона) он обнаружил такое знание искусств, которое только могло сделать его похвалу более ценной для художников. В наших лицеях, академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что не было ни одного рода таланта и работ, который не возбуждал бы его внимания, и что он давно знал всех людей, знания или добродетели которых делали честь их веку и их стране. Его беседы и все слова, которые остались в памяти, обнаружили не только весьма проницательный, весьма образованный ум, но и утонченное понимание всех оттенков наших обычаев и всех тонкостей нашего языка».

Но повсюду кружили соглядатаи матери, доносившие в Петербург о блестящем впечатлении, которое производил при европейских дворах ее сын-наследник, о его неосторожных словах, в которых великий князь хулил государственное управление России. Екатерина, не смея наказать сына, вымещала зло на его немногочисленных друзьях. Она полагала, что раз они часто беседовали с великим князем, то, естественно, не могли не касаться неприятных для императрицы вопросов.

— Правда ли, — спросил Павла Петровича французский король Людовик XVI, — что в вашей свите нет лица, на которое вы могли бы положиться?

— Я был бы очень недоволен, — ответил великий князь, — если бы возле меня находился какой-нибудь привязанный ко мне пудель. Прежде, чем мы оставили бы Париж, моя мать велела бы бросить его в Сену с камнем на шее.

Самым тихим местом, где великокняжеская чета почувствовало себя раскованно и окруженными исключительно друзьями, стал Этюп — скромная резиденция родителей Марии Федоровны. «Мы уже восемь дней живем в семейном своем кругу, — писал Павел Петрович графу Н.П. Румянцеву. — Это совсем новое для меня чувство, тем более сладкое, что оно имеет своим источником сердце, а не ум».

Но всему хорошему приходит когда-нибудь конец — пора было возвращаться в Россию. Посетив еще раз на обратном пути Вену, граф и графиня Северные в октябре 1782 года пересекли границу отечества. Опережая неторопливых путешественников, в Петербург летела депеша Екатерине от Иосифа II: «Мне кажется, что путешествие, которое только что совершили их императорские высочества, действительно принесло им пользу и, я думаю, не ошибусь, если осмелюсь утверждать вашему императорскому величеству, что они возвратятся с несравненно более приятным обращением и что недоверие, подозрительность и склонность к возможной мелочности исчезнут у них, насколько это допустят прежние привычки и окружающие их лица, которые одни только и вселяли подобные взгляды».

Более искренен австрийский император был со своим братом Леопольдом: «По всей вероятности, великий князь после возвращения встретит, быть может, более неприятностей, чем он испытывал ранее, до своего путешествия».

Гатчинский затворник

Так оно и случилось. В Петербурге Павла Петровича встретили после более чем годичного отсутствия куда холоднее, чем в европейских столицах. Он погрузился еще в большее уединение, чем до поездки. Тем более, что его друга П.А. Бибикова сослали в Астрахань, другого друга князя А.Б. Куракина отправили жить в его саратовские деревни. Ко всему прочему, 31 марта 1783 года скончался его наставник с малых лет и защитник перед императрицей граф Н.И. Панин.

На следующий день после рождения у цесаревича Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны дочери Александры самодержица Екатерина забрала внучку к себе и старалась не допускать к ней родителей — точно так же, как раньше поступила с внуками Александром и Константином. Сыну же, как бы в утешение, пожаловала мызу Гатчина с увеселительным замком, со всеми мебелями, мраморными статуями, оружейной, оранжереей и двадцатью близлежащими деревеньками с пустошами.

Павел Петрович, конечно же, понял, что мать желает пореже встречаться в своей столице с сыном, и с грустью отправился на житье в подаренный дом за тридцать три версты от Петербурга.

Больше всего в Гатчине его бесило, что поместье куплено у наследников покойного князя Григория Орлова, долгое время бывшего у матери в фаворе. Цесаревич и мертвому не мог простить светлейшему красавцу, делившему с императрицей и власть, и ложе, высокомерного презрения к себе, бессовестного грабежа государственной казны, всемогущества. Теперь наследник престола вымещал долго копившиеся обиды на бывшей орловской усадьбе, с диким упорством переделывая в округе все, созданное князем.

Павел Петрович надстроил и переделал внутри Гатчинский дворец, луг под окнами превратил в плац, обнеся его рвом и бастионной стенкой с амбразурами для пушек. Через дворцовый парк проложил прямые, посыпанные гравием дорожки, спустил в Белое и Серебряное озера «боевые эскадры» — полтора десятка яхт и яликов. Ему захотелось завести, по примеру молодого Петра I, «потешное войско», и он набрал к себе на службу с полсотни иноземных бродяг, уверявших, что хаживали в строю у Фридриха Великого, да сотню оголодавших российских провинциалов, готовых за кусок хлеба на все, даже пудрить голову и от зари до заката маршировать.

В окрестных деревнях Павел Петрович понаставил шлагбаумов, окрашенных полосами в черный, красный и белый цвета, и часовых при них. Возле изб гатчинских обывателей одна за другой стали подниматься казармы, конюшни, заставы.

Народ поначалу ворчал на полуосадное положение и обилие служилых людей, от которых происходило немало беспокойств. Но плетью обуха не перешибешь, к тому же наследник российской короны начал проявлять заботу о простолюдинах: открыл на свой счет школу, посодействовал в создании стеклянного заводика, суконной фабрики и шляпной мастерской, выстроил четыре церкви, чтоб каждый молился на свой лад: православную, общую лютеранскую, римско-католическую и финскую.

Поразмыслив, местные жители простили своему благодетелю «прусские замашки» и злословили о военных нововведениях лишь сгоряча. В благостном же состоянии добродушно посмеивались над бесконечными учениями с барабанным боем и пальбою, называя их чудачествами богатого помещика, и гордились, что их господин — наследник престола, будущий русский император.

Граф Никита Иванович Панин

Множество предзнаменований и пророчеств издавна соединялось с именем Павла Петровича, о его жизни беспрестанно судачили и в деревенских избах, и на постоялых дворах, и в замках европейских государей.

Императрица с усмешкой наблюдала за новым увлечением сына и радовалась, что он не вертится под ногами и не мешает ей наслаждаться самодержавной властью. Она уже была не той неопытной вдовушкой, как в 1762 году, когда приходилось всего страшиться и льстить даже нелюбимым вельможам. Теперь она могла царствовать, милуя и наказывая по своему разумению и управлять страной даже лежа на боку. Успех сопутствовал ей, ибо она уже не почти никого не боялась и привечала опытных в государственных делах людей. К России отошел Крым, был подписан Георгиевский трактат, по которому Грузия вошла в состав России. Наконец в 1785 году появилась Жалованная грамота дворян, по которой они имели право вести паразитический образ жизни и при этом иметь безграничную власть над крестьянами и их доходами. После этого все дворяне стали боготворить свою государыню.

Обрадованные дворяне славили Екатерину Великую и ее достославное царствование, а Россия впервые за время своего существования влезла в неоплатные международные долги. Повсеместно упали урожаи из-за большого оттока молодых здоровых крестьян в армию. В государственных учреждениях процветали казнокрадство и безделье. Но дворянские свободы при рабском труде остальных сословий и громадная по численности армия создавали иллюзию процветания страны.

Во всех полезных и негодных делах, творившихся в отечестве, наследник престола не принимал никакого участия. Стоило ему сказать при матушке слово о каком-либо государственном деле, как она все делала наоборот.

«Вот я тридцать лет без всякого дела», — жаловался Павел Петрович графу Н.П. Румянцеву.

Чтобы хоть чем-то заняться, великий князь увлекся строевой и военной подготовкой нескольких десятков караульных гатчинских солдат. Всё в его миниатюрном войске было наперекор российской армии — прусские команды, прусские мундиры, прусская военная тактика, усвоенная по книгам. «Одежда и прочий прибор сих солдат — пишет Гарновский, — суть точь в точь так, как будто бы оные нарочно сюда из Пруссии выписаны были… Живучи в Пруссии долгое время, я весьма довольно на тамошние войска нагляделся, и посему смело могу сказать, что помянутый батальон совершенная копия прусских солдат. Выписанный из прусской службы офицер, служащий теперь в здешней капитаном, командует не только сим батальоном, штаб-офицеров не имеющим, но и ворочает наследниковым кирасирским полком, и занимает, как по всему видно, первое место по военным делам, когда, напротив сего, г-н Вадковский первенствует по комнатным».[13]

Невозможно сравнивать военные потехи сорокалетнего цесаревича со стратегией войны, которую разрабатывал председатель военной коллегии, екатеринославский и таврический генерал-губернатор князь Г.А. Потемкин. Такое сравнение было бы столь же несерьезно, как если принять детскую игру в оловянных солдатиков за настоящее сражение. [14]

Павел Петрович приобретал лишь умозрительный опыт как в управлении войсками, так и во всех иных государственных делах. К сожалению, ему казалось, что этого достаточно для удачного и мудрого царствования. В своей правоте он убеждался также, основываясь на историческом опыте — все российские императрицы XVIII века, включая и его мать, вовсе ничего не смыслили в ремесле монарха, когда впервые садились на царский престол. Но он забывал, что они никогда не правили самостоятельно, и во всем полагались на искушенных в государственных делах советников. Те же действовали по старинке, тормозя развитие России в сравнении с европейскими государствами, но зато не совершали ошибок, могущих привести страну к полному краху.

Павел Петрович с его обширными познаниями понимал, что настала пора изменить подобное положение вещей, что страна должна двигаться вперед, оставив позади свое застывшее средневековье. Но он мечтал царствовать исключительно своим, а не чужим умом, не понимая, что опыт и сноровка в управлении столь обширной разноплеменной страной значат гораздо больше, чем самые прогрессивные идеи.

Людей же бывалых, трезво смотрящих на жизнь, кто мог бы стать советчиком не только в будущем царствовании, но и сейчас, когда надо было примириться с матушкой и ее фаворитами, около цесаревича не водилось. Как назло, в 1786 году умер и давнишний его кумир — Фридрих Великий. Кроме того, выгнали с русской службы за жестокое отношение к супруге старшего брата Марии Федоровны принца Фридриха. Вокруг Павла Петровича образовалась бездонная пустота, виноватыми в которой в равной степени были и он, и матушка-императрица, и стоявшие вокруг трона жадные до денег и чинов вельможи.

Все чувства, которые уважают в обыкновенном человеке, — доброта, искренность, честность, приносили цесаревичу только вред. Его уже призирали почти все сановники императорского двора. Презирали почти открыто, ибо Екатерина потворствовала подобному отношению к своему единственному сыну. Теперь ей можно было царствовать спокойно, не опасаясь внезапного дворцового переворота. Ведь не в провинции и не на улицах двух русских столиц, а в залах Зимнего дворца сосредоточена была реальная власть над Россией.

Не опасаясь более за трон, императрица решила совершить путешествие в недавно завоеванный Крым, взяв с собой внуков Александра и Константина. Сын умолял ее не отрывать детей от родителей, предложив два варианта: оставить их в Петербурге или взять с собой, кроме них, и его с супругой. Здесь больше сказалось не его привязанность к сыновьям, которых он видел не чаще одного раза в неделю, а страх еще большего одиночества. Ответ императрицы был категоричным: нет и еще раз нет. Лишь по случайности — накануне отъезда Константин заболел оспой — Екатерина оставила внуков в Петербурге, и 7 января 1787 года отправилась в семимесячное путешествие по России. Перед отъездом она не забыла сделать распоряжение о запрещении сыну вмешиваться в дела воспитания своих детей. Она писала из Крыма Н.И. Салтыкову, чтобы он не допускал никакого вмешательства сына и его жены в воспитание ее внуков, никакого сближения родителей со своими детьми.

Вернувшись из Крыма 11 июля 1787 года, спустя два месяца императрица подписала манифест о новой войне с Турцией. Великий князь, очумевший от безделья и начинавший понимать, что ему необходим опыт жизни, умолял мать отпустить его на войну хотя бы простым волонтером, «который их своей охоты и на своем иждивении при войске служит». Мать, как обычно, лишь посмеялась над новой причудой непутевого взбалмошного сына.

«По издании манифеста об объявлении войны, — писала Екатерина Г.А. Потемкину, не скрывая от него своего презрения к сыну и невестке, — великий князь и великая княгиня писали ко мне, просясь — он в армию волонтером, по примеру 1783 года, а она, чтоб с ним ехать. Я им ответствовала отрицательно — к ней, ссылаясь на письмо к нему, описывая затруднительное и оборонительное настоящее состояние поздней осенью и заботы, в коих оба фельдмаршала находятся, и коих умножают еще болезни и дороговизна, и неурожаи в пропитании. Хваля, впрочем, его намерение. На сие письмо я получила еще письмо от него с повторной просьбой, на которое я отвечала, что превосходные причины, описанные в первом моем письме, принуждают меня ему отсоветовать нынешний год отъезд волонтером в армию. После сего письма оба были весьма довольны остаться, расславляя только, что ехать хотели».

Но великокняжеская чета отнюдь не осталась довольна отказом и продолжала упорствовать в просьбах об отправлении их на войну. На этот раз Екатерина изменила своему обычному игривому стилю письма, за исключением словосочетания «дорогого сына», и раздраженно выговаривала невестке: «Дело в том, что следует слушаться рассудка и повиноваться ему. Я вам советовала не думать об этом путешествии, уже сказала это и повторяю. Могу только прибавить к этому, что если вам так трудно расстаться и быть друг без друга, то вместо бесконечных стенаний, всего лучше вам обоим остаться в Петербурге — вам и моему дорогому сыну. Тогда исполнятся желания и ваши, и мои, и империи. К тому же, я не вижу никакой надобности в путешествии моего дорогого сына, находя в том более опасности, нежели существенной пользы. Так как, во всяком случае, порицанию подвергнусь я одна, то весьма охотно принимаю его на себя, и буду сама говорить, что не пустила вас обоих».

В последнее время Павел Петрович чаще и чаще надувал щеки. Он все сильнее жаждал власти, жаждал управлять Россией и, как ему казалось, мог бы стать твердым и всевидящим самодержцем, наподобие Петра Великого, исправить многочисленные огрехи его преемников. Но мать не допускала сына, наследника престола, даже до мелких дел!

Прадеда Павел Петрович боготворил и нередко встречался с ним во сне и наяву. Однажды, когда еще жил в Петербурге, цесаревич вышел из дворца инкогнито, в сопровождении лишь графа Куракина и двух слуг. Стояла теплая весна, светлые долгие вечера. Куракин весело задирал прохожих своими полупристойными шутками, а его царственный друг был настроен религиозно и потому ушел несколько вперед, чтобы смех не оскорблял мистических дум.

День догорел. Луна светила ярко, тени лежали длинные и густые. При повороте в одну из улиц цесаревич заметил в углублении дверей двухэтажного каменного дома высокого человека, завернутого в испанский плащ, в военной, надвинутой на глаза шляпе. Он вышел из своего убежища и молча пошел с левой стороны от наследника престола. Его шаги издавали странный звук, будто камень ударял о камень, от тела шел ледяной холод. Когда незнакомец прикасался к одежде Павла Петровича, тело наследника сотрясалось от дрожи. Наконец цесаревич, как бы невзначай обернувшись и стараясь придать голосу беспечность, бросил Куракину:

— Мы имеем странного спутника.

— Где? — удивился граф.

— Как видишь, он идет слева от меня, и к тому же преизрядно гремит и толкается.

Куракин изумился, не зная, что и подумать — то ли над ним подшучивают, то ли… Но нет, этого быть не может, наследник всегда отличался крепким здоровьем.

— Ваше высочество, — глупо улыбнулся Куракин, пытаясь понять, как себя вести в данной ситуации, — вы идете у самой стены, там и собаке места не найдется.

Павел Петрович протянул руку — действительно камень. Но этот камень имел очертания человека и продолжал шагать, издавая звук, будто ударяли в глухой колокол. Наконец незнакомец обернулся, и цесаревич увидел обращенный к нему взгляд грустных бездонных глаз. Из-под плаща, закрывавшего рот спутника, раздался тягуче-торжественный, замогильный голос:

— Павел!

— Что тебе нужно, призрак?

Цесаревича сильно лихорадило — не то от страха, не то от холода.

— Бедный Павел! — ласковый голос задрожал от сострадания.

Цесаревичу стало жалко себя; удивленный, он остановился. Незнакомец тоже. Повернулись друг к другу. Слуги и Куракин как будто нарочно не показывались. Сзади осталось здание Сената, спереди был большой мост через Неву. Река казалась спокойной, но было в этом что-то зловещее, Нева затаилась, чтобы подманить жертву, подпустить поближе к себе и уж тогда наброситься со всей мощью.

— Кто ты: друг или недруг? — Цесаревич уже справился с ознобом, его согрел ласковый участливый голос спутника. Никто, казалось Павлу Петровичу, ни одно живое существо с самого рождения не жалело его так искренне, без злобы на других и без корысти для себя. — Откройся мне, странный человек. Нужна ли тебе моя помощь?

— Бедный Павел! — Опять дрожь пробежала по телу цесаревича, дрожь от странного голоса и ледяного дыхания незнакомца. — Я тот, кто любит тебя и жалеет. Не привязывайся крепко к бренному миру — ты не останешься в нем надолго. Но пока живешь — живи правдиво и не презирай укоров своей совести. Они будут освещать твой тернистый путь. Скоро рассвет — прощай! Я иногда буду встречаться с тобой.

Шляпа незнакомца сама собой приподнялась, цесаревич увидел орлиный взор, смуглый лоб и строгую улыбку своего прадеда. О многом надо было его спросить, но, ошеломленный, правнук замер и очнулся, лишь когда Петр Великий исчез.

— Ты и сейчас ничего не видел и не слышал? — обернулся Павел Петрович к подошедшему Куракину.

— Не-ет, — растерянно пролепетал граф. — Впрочем, что-то холодное и странное тут есть. Наверное, от реки несет.

— Нет, — загадочно улыбнулся цесаревич, — не с реки.

С тех пор прадед являлся Павлу Петровичу каждую весну, а на площади, где они разговорились впервые, матушка вдруг приказала воздвигнуть конную статую великого самодержца. Цесаревич, конечно же, догадывался, кто натолкнул ее на это решение.

«Чем же велик Петр? — размышлял Павел Петрович в своем гатчинском кабинете. — В первую очередь, железной дисциплиной. Он не прощал подданным безделья, лжи, лихоимства, он крепкой железной рукой держал бразды самодержавия. Он не имел иного интереса, кроме интереса государства. А сейчас дела идут вкривь и вкось, потому что у каждого личные виды, каждый заботится о своем благополучии. Когда я взойду на трон, то не стану никому потакать. Пусть меня лучше ненавидят за правое дело, чем любят за неправое».

Павел Петрович подошел к отцовскому в полный рост портрету, который, несмотря на многочисленные намеки матери, не желал убирать с глаз долой. С огорчением он признался самому себе, что не было в отце силы и трудолюбия Петра Великого, не было настоящей любви к этому чужому для него государству: «Слепая доверчивость погубила тебя. Когда я окажусь на троне, буду всегда настороже. Я слишком опытен, отец, и слишком много страдал, чтобы меня можно было так же легко, как тебя, обманывать и, в конце концов, убить. Я научился скрытности, чего не умел ты. Матушка была моим лучшим учителем, поручив своим ухажерам следить за каждым моим шагом. Она даже своего духовника ко мне подсылает, чтобы он ей доносил, в чем я признаюсь на исповеди. Мои письма, прежде чем отправить адресату, вскрываются и прочитываются. Мой единственный друг — граф Никита Панин — давно в могиле. Князь Репнин далеко, фельдмаршал граф Румянцев болеет в своем малоросском имении. Всех, кого бы я ни приблизил, матушка с завидным упорством отсылает или в тюрьму, или за границу. И всегда находит предлог, будто бы все вершится для моей же пользы: будь то истребление масонства или предотвращение дуэли. Мне кажется, заведи я собаку и полюби ее, она ее тут же утопит. Сын для нее ничто! Но я не забыл о гордости, о своих правах на русский престол и не намерен унижаться перед ее лакеями. Они это понимают и мстят, наговаривая на меня. В последний год матушка совсем перестала меня замечать, ни в чем не спрашивает совета, как будто я умер. Но я надеюсь, что все впереди и потомство отнесется ко мне беспристрастно. Ведь должна же быть награда за страдания и сохраненную честь? Конечно же, должна — Бог все видит!»

Военные баталии и придворные интриги

Отчуждение императрицы от наследника престола становилось вопиющим. Не видя в сыне ничего, похожего на себя, и понимая, что цесаревич не станет продолжателем ее дел, Екатерина увлеклась изучением законов о престолонаследии, намереваясь объявить наследником престола, минуя сына, внука Александра. Павел Петрович, в свою очередь, вместе с Марией Федоровной подписал тайный акт о восстановлении старинных законов престолонаследия, отмененных Петром I. В нем цесаревич особо указал, что не жена и никто другой, а только старший сын царствующего монарха может занять престол после смерти самодержца. Цесаревич пожелал, чтобы закон, а не случай, как это было на протяжении всего XVIII века, распоряжался передачей царской власти, и хотел избежать в дальнейшем дворцовых переворотов и борьбы за верховную власть. На этот тайный документ, конечно, повлияла жалость Павла Петровича к себе самому. Ведь он мечтал о будущей деятельность на благо отечества в качестве самодержца, но не был уверен, что мать не назначит себе другого преемника. Когда каждый день с опаской думаешь, что тебя вот-вот лишат даже мечты о царском престоле, невольно начинаешь придумывать способы, как избежать этой несправедливости.[15]

В конце концов, великий князь утомил мать просьбами отправить его на войну, и она согласилась. Только, конечно, без Марии Федоровны. Назначили даже день отъезда — 7 февраля 1788 года. Но вскоре последовал новый отказ, так как Екатерина узнала о новой беременности невестки. Она заявила, что хоть до родов осталось еще полгода, но муж не имеет права оставлять жену в таком положении.

Скорее всего, императрица не столько заботилась о Марии Федоровне, сколько боялась популярности, какую могут создать в армии сыну провинциальные воинские части. Ей же он подходил более в обычной роли гатчинского затворника.

Павлу Петровичу пришлось подчиниться воли матери, хотя он и не преминул указать в письме о своем несогласии с ее решением: «Дражайшая матушка! С прискорбием отношусь к положительному повелению вашего величества, препятствующему моему отъезду, несмотря на все мои доводы. Трудно мне будет полагаться на неопределенную надежду, вами мне подаваемую в таком деле, которое не должен считать прихотью с моей стороны ввиду собственного же вашего одобрения и согласия. Будучи к тому же уполномочен в нем данным мне примером моих современников и равных мне. После всего совершившегося я должен покориться воле вашего величества, но никогда я не буду в состоянии заглушить чувств, меня одушевляющих, в которых мы не властны, ибо эти чувства основываются на чести и убеждении».

Когда 10 марта 1788 года Мария Федоровна разрешилась от бремени дочерью Екатериной, было устранено последнее препятствие отбытия великого князя в действующую армию. «Он собирается к вам в армию, — сообщает Екатерина Г.А. Потемкину, — на что я согласилась, и думает отселе выехать двенадцатого июня, то есть после шести недель через день, буде шведские дела его не задержат. Буде же полоумный король шведский начнет войну с нами, то великий князь останется здесь».

Предчувствия императрицы оказались верными — 30 июня началась война со Швецией. Вот только Павел Петрович не остался в Петербурге, а направился к русскому войску в Финляндию, надеясь принять участие в боях. Возглавляя кирасирский полк, он, наконец, должен был бы увидеть, чем отличается настоящая война от гатчинских маневров. В походе цесаревича сопровождали преданный друг Ф.Ф. Вадковский, командир гатчинского гарнизона барон Штейнвер, капитан Кушелев, лейб-медик Блок и камердинер И.П. Кутайсов.

Приезд в армию начался со ссоры Павла Петровича с главнокомандующим графом В.П. Мусиным-Пушкиным, где роль раздражителя сыграл барон Штейнвер, недовольный отсутствием в русских войсках прусских обычаев.

Сухопутные войска пока не вступали в бой, и великий князь мог упражняться лишь в теоретических умозаключениях, как надо вести военную баталию и как надо переделать русскую армию.

Тем временем победа сопутствовала русскому флоту — 6 июля 1788 года адмирал Грейг в Гогландском сражении разбил шведский флот. Но русские сухопутные войска из-за бездарности своих полководцев не сумели воспользоваться благоприятными обстоятельствами и лишь вытеснили шведов из Финляндии. Никаких крупных боевых действий при этом не произошло, и великий князь, рвавшийся в бой, только однажды оказался невдалеке от перестрелки. Так и не получив военного опыта, если не считать опытом то, что русские генералы показали свое неумение воевать, цесаревич 18 сентября 1788 года вернулся в Петербург.

Куда более славно шли дела на юге против средневековой турецкой армии. Потемкин 6 декабря 1788 года штурмом взял крепость Очаков и продолжал ковать славу русскому оружию. Весь следующий год гром войны не утихал ни на юге, ни на севере. Павел Петрович стал проситься на войну со вновь набиравшими силу шведами. Императрица ответила откровенной насмешкой над сыном: «Вот, мой дорогой сын, мнение, которого вы спрашиваете относительно предстоящей кампании. Она будет оборонительной малой войной и еще скучнее прошлогодней. Вот почему по совести могу вам только посоветовать, чтобы вы вместо того, чтобы вызывать слезы и печаль, разделяли бы в сердце вашей дорогой и прекрасной семьи радость от успехов, которыми Всемогущему, как я надеюсь, угодно будет благословить наше правое дело. Прощайте! Обнимаю вас от всего сердца, тронутая вашим образом действия».

Россия все более нищала под бременем войн, что, впрочем, не сказывалось на блеске императорского двора. Славные победы царствования Екатерины стали уходить в тень на фоне многочисленных дипломатических просчетов. Скончался верный друг союзник Екатерины Иосиф II, и его брат Леопольд, вступив на австрийский трон, пренебрег дружбой с Россией. Пруссия не на шутку угрожала войной. Даже шведы оправились и нанесли русским серьезное поражение, после чего пришлось заключить с ними мир, не получив никакого возмещения за трехлетнюю победоносную войну, унесшую множество русских жизней и капиталов.

Надеяться приходилось только на юг. Суворов 11 декабря 1790 года штурмом овладел турецкой крепостью Измаил. Но и здесь война не собиралась утихать, и, значит, требовала пополнения в солдатах, отправляемых на убой, и деньгах. Империя требовала жертв, и расплачиваться своими жизнями, в основном, приходилось не дворянству, хотя оно в старое время и было создано специально для войны и охраны отечественных рубежей, а русскому мужику, который всегда хотел мирно трудиться, для чего нанял в свое время защищать себя и свою семью от иноземцев основателя знаменитой дворянской династии Рюрика.

Последующие события наносили один за другим удары по императрице, привыкшей царствовать легко, заниматься перепиской с французскими просветителями, взвалив скучные русские дела на Потемкина, его соратников и даже на его врагов, вроде Паниных. Теперь же, когда сметливого светлейшего князя уже не было в живых, императрица не могла решить, что делать с поляками, провозгласившими конституцию и решившими жить самостийно, без указки России.

Было от чего прийти в уныние Екатерине и ее сановникам, из немногочисленного числа смышленых и любящих Россию. К сожалению, императрица, старея, стала окружать себя придворными почти исключительно из числа, кто был поглупее, но зато более покладист. Но Россия, несмотря ни на что, оставалась слишком обширным и выносливым государством. Ее невозможно было разрушить ни бездарным управлением из Петербурга (на местах хоть немного, но подправляли глупые распоряжения верховников), ни непомерными поборами с крестьян (смекалистый мужик пойдет на обман, но не даст в обиду свою семью), ни ненавистью сопредельных государств (те поняли, что воевать могут на своих или приграничных территориях, а в глубине России просто потонут в необъятных пространствах).

С турками, в конце концов, подписали в Яссах 29 декабря 1791 года никчемный мир, и все усилия бросили на вечно досаждавшую соседку Польшу. После разгромов и разделов 1793–1795 годов Польша перестала существовать. Но почему-то до сих пор поляки винят в этом полководца Суворова, выполнявшего лишь долг офицера, а не российскую самодержицу Екатерину, приказавшую уничтожить Польшу. К сожалению, поляки редко вспоминают и то, что сторонником их независимости всегда оставался великий князь Павел Петрович.

Цесаревич все более уединялся в Павловском и Гатчине. Он погрузился в мелочные заботы о своем миниатюрном войске, постепенно доведя его численность до двух с лишним тысяч человек. «Тактика прусская и покрой военной одежды составляли душу сего воинства — замечает современник. — Служба вся полагалась в присаленой голове сколько можно больше, коротенькой трости, непомерной величины шляпе, натянутых сапогах выше колен и перчатках, закрывающих локти. Въезжая в Гатчину, казалось, въезжаешь в прусское владение. При разводах его высочество наблюдал точно тот же порядок, какой наблюдался в Потсдаме во времена Фридриха II. Здесь можно было заметить повторение некоторых анекдотов сего прусского короля с некоторыми прибавлениями, которые сему государю никогда бы в мысль не вошли. Например, Фридрих II во время Семилетней войны одному из полков в наказание оказанной им робости велел отпороть тесьму с их шляп. Подражатель гатчинский одному из своих батальонов за неточное выполнение его воли велел сорвать петлицы с их рукавов и провести, в пример другим, через кухню в их жилища. Запальчивость наследника сказывалась при всех учениях. За ничто офицеров сажали под стражу, лишали чинов, помещая в рядовые, и потом толикая же малость приводила их опять в милость. Всякий день можно было наслышаться новых анекдотов в Петербурге о дворе гатчинском».

Императрица, зная восторженный и незлопамятный характер сына, не опасалась, что он со своими пруссаками решится на государственный переворот. К тому же граф Н.И. Салтыков уверял, что появись хоть искорка преступного замысла, императрице тотчас же донесут. Получалось, что даже выгодно иметь на отдаленном расстоянии сие потешное войско — пусть вельможи удостоверятся в глупости наследника престола. Офицеры же гвардейских полков, почти все из знатных фамилий, с презрением смотрели на безродных гатчинцев и, насмехаясь над их командиром Павлом Петровичем, еще больше превозносили ум и милосердие матушки императрицы.

Среди доморощенных офицеров Павел Петрович особенно отличал за строевую выправку барона Штейнвера, о котором говорил: «Этот будет у меня таков, каким был Лефорт у Петра Великого». Появился и новый любимчик — худородный дворянин Алексей Андреевич Аракчеев, неутомимый в строевой муштре и заучивании артиллерийских артикулов. Портрет последнего хлесткими штрихами набросал Н.А. Саблуков: «По наружности он походил на большую обезьяну в мундире. Он был высок ростом, худощав и жилист, в его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную тонкую шею, на которой можно было изучать анатомию жил и мышц. Сверх того, он странным образом морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону. Цвет лица его был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, рот огромный, лоб нависший. Наконец, у него были впалые серые глаза, и все выражение его лица представляло странную смесь ума и лукавства».

Венчание на царство Екатерины II

Для военных учений в Павловском соорудили небольшую крепость, а в гатчинские пруды запустили флотилию мелких суденышек. Павла Петрович окружали не только мелкие суда, но и мелкие своекорыстные люди.

Один из любимцев великого князя граф Ростопчин писал российскому послу в Лондоне графу Воронцову, что ничего не может быть более противно, чем благосклонность Павла Петровича. По его словам, великий князь сидит в Павловске с головой, набитой химерами, окруженный людьми, самый честный из которых заслуживает виселицы.

По сравнению с Зимним дворцом и Царским Селом, где все дышало роскошью, весельем и флиртом, в великокняжеских поместьях жизнь протекала суровая и однообразная. Уныние уже наступало при въезде в Гатчину, где путника встречал прусский шлагбаум, окрашенный полосами в черный, красный и белый цвета, и одинокий стражник, наряженный в допотопный прусский мундир. Далее среди болот и лесов виднелись невзрачные казармы и крестьянские поля. Ни тебе нарядных дам, сидящих в античных мраморных ротондах, ни развеселого театра, ни диковинного зверинца. Скромная обстановка Гатчинского дворца вызывала презрительную улыбку екатерининских вельмож, каждый из которых жил куда в большей роскоши.

Но окрестные крестьяне были довольны своим господином. Он устроил для них школу, больницу, содержал на свой счет местное духовенство, ссужал деньгами бедных, содействовал возникновению стеклянного и фарфорового заводов, суконной фабрики, заступался за местное население в судах.

Павла Петровича, в отличие от матери, можно назвать идеальным помещиком. Другое дело, полководцем он оказался никудышным, что подтверждало взлелеянное им гатчинское войско. Но оно и создавалось не умом цесаревича, а его взбалмошными чувствами, как молчаливый протест против военной доктрины Екатерины. Увлечение прусским покроем одежды — это не такое уж страшное зло по сравнению с разбазариванием государственных денег екатерининскими вельможами. Но плохо другое — Павел Петрович все более становился затворником. Он вынашивал мысли, как следует царствовать не в делах или беседах с опытными государственными мужами, а в полном одиночестве, советуясь лишь со своими многочисленными обидами на императорский двор и кодексом рыцарской чести, усвоенным им по трогательным историческим повествованиям.

«Донесу вам, — пишет князю А.Б. Куракину из Гатчины С.И. Плещеев, — что образ жизни нашей неподвижен и непременен, как столб. Верховный выезд, батальонное учение, вахтпарад, прогулка пешая и в повозках, вечерняя посиделка составляют ежедневное наше упражнение. Гостей никого не принимаем, и из круга своего не выходим никогда. Что творится в мире, никто из нас ничего не знает. Когда же что и сведаем, то не всегда верно и опосля всех… Одним словом, мы посвятили себя строгому уединению и довольно оттого все одичали».

Появилась среди немногочисленных друзей Павла Петровича и женщина — Екатерина Ивановна Нелидова (1757–1839), попавшая в фавор в 1791 году. Благодаря прирожденному остроумию и умению вести серьезную откровенную беседу, она завладела душой наследника, между ними установилось нечто вроде платонической любви. Ее стали называть нравственным другом цесаревича. Мария Федоровна поначалу к ней не ревновала. Нелидова, хоть безупречно танцевала и обладала артистическим талантом, но была на редкость некрасива: маленькие подслеповатые глаза, рот до ушей, длинная талия, короткие и кривые ноги. Павла Петровича это не остановило, он, как дитя, привязался к нравственному другу. Начались семейные скандалы, и только сама Нелидова восстановила мир в великокняжеской семье, удалясь в 1793 году в Смольный монастырь, где некогда воспитывалась. Тем не менее, по просьбе цесаревича она время от времени появлялась в Гатчине и скрашивала в беседах его затворническую жизнь.

Единственное, за что уважало окружение императрицы великокняжескую чету — это плодовитость. В отличие от своих предшественников из Дома Романовых, как, впрочем, и царей Дома Рюриковичей, Павел Петрович с Марией Федоровной подарили миру девятерых здоровых детей: Александр (1777–1825), Константин (1779–1831), Александра (1783–1801), Елена (1784–1803), Мария (1786–1859), Екатерина (1788–1818), Анна (1795–1865), Николай (1796–1855) и Михаил (1798–1849). Лишь дочь Ольга (1792–1795) скончалась в младенчестве.

Но дети жили отдельно от родителей, у бабушки. Александр и Константин лишь раз в неделю приезжали к отцу, чтобы покомандовать гатчинскими батальонами. Положение изменилось в 1795 году, когда им, полюбившим военные маневры и парады, разрешили в летнее время посещать Гатчину четыре раза в неделю.

Старший сын Александр, женившийся в 1793 году на Елизавете (принцессе Луизе-Марие-Августе Баденской), из сына все более превращался в соперника. Екатерина решила осуществить заветную мечту и назначить своим преемником, минуя сына, послушного старшего внука. Шведский посол граф Стединг 29 ноября 1793 года отправляет в Стокгольм шифрованную депешу, в которой сообщает, что Павел Петрович продолжает вести себя очень плохо и с каждым днем теряет во мнении не только высшего света, но и народа. Он проникся ревнивой ненавистью к своему старшему сыну, на которого действительно обращены все взгляды, и которому императрица оказывает знаки исключительного расположения.

В 1794 году Екатерина объявила Государственному совету о намерении «устранить сына своего Павла от престола, ссылаясь на его нрав и неспособность». Но самодержица неожиданно встретило хотя и робкое, но противодействие, ведь люди привыкли за тридцать с лишним лет видеть единственным наследником Павла Петровича. Рассудив, что проживет еще долго, императрица не стала пороть горячку. Лучше неторопливо, но неуклонно идти к намеченной цели, постепенно подготавливая России к мысли о новом цесаревиче.

Для начала она переговорила с воспитателем старшего внука Лагарпом. Но тот наотрез отказался от попытки внушить своему ученику мысль о его скором короновании, и тотчас был отстранен от службы. Перед отъездом в Швейцарию опальный Лагарп 27 апреля 1795 года посетил Павла Петровича и посоветовал ему поближе сойтись со старшими сыновьями, чтобы иметь в их лице помощников, а не соперников.

Теперь Екатерина попробовала действовать через невестку и, в отсутствии сына, предложила ей уговорить мужа отречься от престола в пользу Александра и скрепить своей подписью готовящийся акт. Мария Федоровна с негодованием отвергла нечестивую сделку.

Несмотря на ряд неудачных попыток, Екатерина не отчаивалась и подготовила особое завещание о передачи императорской власти, в случае своей смерти, внуку, минуя сына. Вот только все откладывала его обнародовать, так как не любила скандальных сцен, которые обязательно должны были последовать после подобного решительного и необычного шага. К тому же, на нее навалились и другие заботы.

После бракосочетания 15 февраля 1796 года великого князя Константина Павловича с Анной Федоровной, урожденной принцессой Саксен-Кобургской, императрица обратила свой взор на внучек. «Теперь у меня женихов больше нет, — пишет она Гримму, — но зато остается пять девиц, из которых младшей только год, но старшей пора замуж. Женихов им придется поискать днем с фонарем. Безобразных мы исключим, дураков тоже. Бедность же не порок. Но внутреннее содержание должно соответствовать очень красивой наружности. Если попадется такой товар на рынке, сообщайте мне о находке».

В августе 1796 года в Петербург прибыл молодой шведский король Густав IV для переговоров о своем браке с дочерью Павла Петровича великой княжной Александрой. Шведский король и русская княжна поладили друг с другом, часто проводили время вместе. Казалось, все сладилось, но российская императрица-бабушка упорствовала, не желая исключать из брачного договора статью о сохранении внучкой православия. В назначенный для бракосочетания час Густав IV из-за этой злополучной статьи не явился в Зимний дворец, отчего у оскорбленной Екатерины приключился первый легкий приступ паралича. Оправившись от болезни, она стала все чаще думать, что настала пора обнародовать свое завещание о лишении сына прав на престол, о чем поведала и внуку Александру Павловичу, и ближайшим сановникам. Но исполнить свою давнюю мечту не успела…

В воскресенье, 2 ноября 1796 года, всероссийская самодержица весело пообедала с внуками и множеством придворных, но в последующие два дня не выходила из своих внутренних апартаментов, чувствуя легкое недомогание. В среду утром…

Кончина императрицы

Случилось это вдруг и до обидного не по-царски. Пятого ноября 1796 года шестидесятисемилетняя русская императрица Екатерина II поднялась с постели в семь утра — немного позже, чем обычно. Погрелась у камина, сварила себе кофе и, сидя на краешке постели, полчашечки через силу проглотила. Тянуло прилечь, поддаться лени, опустить тяжелую нынче голову на мягкую подушку. Но императрица испугалась, что в последние дни ее часто клонит на боковую, а это верный признак болезни (мысль о старости она гнала прочь), и резко поднялась, заставила себя приободриться, притворилась веселою. Тщательно причесалась, натерла лицо румянцем и выбрала платье: длинное, сбегающее с груди к ногам, скрадывающее ее полноту и короткие ноги. Но прежде чем облачиться в утренний наряд, Екатерина в легком пеньюаре пошла за ширмы, в отхожее место. Вдруг ощутила под сердцем легкий толчок, глаза потухли, и всероссийская самодержица рухнула наземь рядом с нужником. Тупо зашумело в голове, Екатерина, собравшись с силами, кликнула Захара Зотова и попыталась подняться на ноги, чтобы ни камердинер, ни примчавшиеся ему на помощь гвардейцы не застали ее в срамном виде.

Но встать почему-то не удавалось, почему-то не суетились вокруг гвардейцы, и даже Захар не шел на зов.

Страх все крепче сжимал сердце. Предали? Бросили? Когда стих первый приступ ужаса, императрица, наконец, догадалась, что едва шевелит губами, оттого и нет переполоха. Там, за дверями спальни, — Захар, лакеи, вельможи, гвардейцы. Все ждут звонка ее колокольчика и гадают, кого она первого одарит беседой в любимый утренний час. Все надеются… И ни один не может догадаться, как больно и страшно ей, как нужны сейчас рядом люди!

Екатерина вошла в гнев на своих подданных, не чувствующих, в каком она оказалась положении. Но скоро кричащая жалость к себе притупила и боль, и злобу.

«Я одна, совсем одна. За все тридцать четыре года царствования не было дня, да что дня — минуты, чтобы я не чувствовала вокруг людей, готовых угождать мне, ищущих повода прислужить. А теперь — никого. Как же так? Где их долг? присяга? честь? Я же императрица. Мне надо помочь. Надо помочь России… Здесь холодно… Твердо… Я могу умереть. Но тогда со мной умрет и Россия. Мне обязаны помочь…»

От страха одиночества и надвигающейся смерти тело государыни зашлось в судороге, по щеке поползла слеза, пальцы мелко задрожали на холодном каменном полу.

Час спустя дворцового истопника, вошедшего подложить дров в камин государыни, испугал глухой животный хрип, и он замер с охапкой поленьев в руках. Тут-то, в просвете между ширм, на полу он увидел пухлую, унизанную драгоценными перстнями руку и закричал. Дверь распахнулась, вбежал растерянный Захар Зотов, а за ним, спешно обнажая сабли, ворвались четверо караульных гвардейцев.

Захар, взглянув на истопника, сразу понял, почему матушка государыня так долго его не звала, и, приказав одному из солдат встать в дверях, с тремя остальными бережно поднял тело. Императрица оказалась до удивления тяжелая, и они решили не вздымать ее на постель, а положить на пол посередине спальни, подсунув под тело сафьяновый матрас.

Управившись, Захар послал двух гвардейцев за Платоном Зубовым и лекарями, строжайше наказав держать по дороге язык за зубами. Он все еще надеялся, что матушка государыня поспит часок и встанет, как ни в чем не бывало, а значит, незачем баламутить народ. Но лишь такой доверчивый и любящий слуга, как Захар Зотов, мог надеяться на выздоровление: грудь и живот государыни беспрестанно, судорожно поднимались и опускались — жизнь стремительно покидала тело.

— Матушка, голубушка, заступница, хоть словечко вымолви, — плакал Захар, бережно прикасаясь губами к бледной царской ладони.

Но как он не был растревожен приключившейся бедой, все-таки заметил, что самый крупный камень с правой руки украден — белела свежая отметина от кольца на безвольном указательном пальце могущественной государыни. И это воровство, совершенное, скорее всего, одним из гвардейцев, переносившим тело, сразу же убедило Захара — императрица умрет.

Светлейший князь Платон Зубов появился из дверей, соединявших через галерею спальню императрицы с его домом. В халате нараспашку, с глазами, полными отчаянья и надежды, он бросился к постели Екатерины и увидел ее на полу, лишь споткнувшись о край матраса.

— Матушка, Катерина, матушка! — истерично запричитал он, опускаясь коленями на матрас.

Перед ним покоилась родная, до боли родная женщина: высокий белый лоб, доброе круглое лицо с кокетливым подбородком и властным ртом, пышные нарумяненные щеки. Нет, она обязана открыть глаза, припасть к его груди и сказать ласковое слово своему сыночку.

— Матушка, Катерина, государыня! Проснись!

Зубов почувствовал, что его тянут за край шлафрока, и зло обернулся. Захар почтительно поклонился — это он тянул — и кивнул в сторону подоспевшего лакея с мундиром князя:

— Не изволите ли одеться, ваше сиятельство? С минуты на минуту ожидается приезд докторов и прочих господ.

— Зачем?.. Кто посмел?.. Гнать всех!

Платон бессмысленно посмотрел по сторонам: на умирающую, Захара, суетящуюся со скорбными лицами прислугу и понял, что ему вновь, как и в начале своей головокружительной карьеры, надо искать дружбы, поддержки у всякого, будь он лакеем или министром, или, на худой конец, хотя бы не возбуждать к себе злобы. Он смело сел на уже прибранную постель императрицы, стянул с себя сапоги и приказал:

— Подавай.

Захар подозвал сослуживцев, Ивана Тюльпина и Ивана Чернова, приказал им помочь князю, а про себя отметил, что светлейший и гибок, и мускулист, и красен лицом, а вот росточком не удался.

Скоро стали прибывать доктора. Лейб-медик Иван Самойлович Рожерсон, а за ним и другие лекаря порешили первым делом отворить кровь. Зубов наотрез отказал им в этом, но когда Рожерсон без обычного почтения, свысока бросил ему, что иначе императрица не дотянет и до вечера, отступился.

— Делайте, что хотите, лишь бы жива осталась, — угрюмо согласился Платон. Хотел добавить, что, мол, если не сбережете государыню — голов вам не сносить, но смолчал, решил не плодить врагов.

Екатерине отворили кровь — она оказалась черной и густой, текла медленно и недолго. Тогда, посовещавшись, всыпали в рот рвотных порошков, а к ногам приложили шпанские мухи. Вскоре лекарства подействовали, императрица открыла глаза, пошевелила ногой и легонечко сжала руку горничной, вытиравшей стекавшую изо рта государыни жидкость червонного цвета.

— Никто не подходит, не тревожит, не заговаривает с нею, — по-французски приказал Рожерсон, и его поняли даже те, кто мог изъясняться лишь по-русски.

— Будет жить? — заискивающе глядя в глаза придворного лекаря, спросил Платон.

— Может, будет, но вернее, что не будет. Апоплексическим ударом поражена голова. Через час-другой мы будем знать точно. Будьте готовы к трагическому исходу. А сейчас — полный покой. И еще раз отворить кровь.

Рожерсон слукавил, он был уверен, что Екатерине не дотянуть до следующего утра.

Лекаря принялись за дело. Захар Зотов вышел объявить о легком недомогании императрицы придворным, уже пронюхавшим про несчастье и нахлынувшим во дворец со всего Петербурга. Они толпились в просторных залах, ожидая с понурыми, но настороженными лицами слухов, сплетен, домыслов. Лишь несколько сановников посчитали возможным для себя войти в спальный покой императрицы и воочию наблюдать агонию великой самодержицы.

Возле императрицы, в головах, сидел, старчески сгорбившись, поседелый, со шрамом на щеке, полученным в молодости в пьяной драке, граф Алексей Орлов-Чесменский. На нем был генеральский мундир без шитья, поверх красовались орденские ленты Андрея Первозванного и Георгия I степени. На днях Орлов приехал из Москвы, где долгие годы жил в праздности и скуке, предпочитая людям охотничьих собак и рысаков со своего конного завода, множа дворцы, деньги, крепостных. Граф собирался не сегодня завтра, по установившемуся зимнику, уехать на житье за границу, развеять на европейском ветру русскую унылость.

Давно уже он был не у дел, ибо орловская гордыня не позволяла признать первенства ни могучего Потемкина Таврического, ни красавца Ланского, ни дуралеюшки Зубова. Теперь бы радоваться — кончилось, нацарствовался Платошка, будет отчет держать перед новым императором. Но Орлов понимал, что его самого ждет еще большая опала. Павел наверняка припомнит ночь с 27 на 28 июня 1762 года, когда император Петр III, по обыкновению, пьянствовал с прусскими любезниками в Ораниенбаумском замке, а сержант гвардии Алексей Орлов примчался в Петергоф, поднял с постели Екатерину и привез в Петербург — царствовать.

Ее супруга — уже отрекшегося от престола — несколькими днями позже Алексей Орлов задушил за толстыми стенами Ропши, без помощи слуг, дабы ни одна живая душа не узнала истины. Екатерина поспешила известить народ о своем вдовстве: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III впал в прежестокую колику. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего дня получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался».

Поползли слухи, и только глупец верил «прежестокой колике» манифеста…

Павел, конечно же, захочет поквитаться за отца, понимал Орлов. Ему, воспитанному, как и Петр III, по прусскому образцу, не дано понять, что тогда русские дворяне хотели видеть на троне вместо пьяной немецкой обезьяны добродетель, уважающую российские обычаи и православную церковь, хотели, чтобы страною управлял не голштинский сброд, а столбовые дворяне.

У графа начал дергаться правый глаз. Он еще больше сгорбился и тупо следил за агонией великой Екатерины. Возможно ли без нее представить Россию? Кто теперь восстановит Грецию и освободит Египет из-под власти Порты? Кто сумеет непринужденно, с блеском и с царской величавостью принимать у себя европейских государей? Кто сможет лучше Екатерины щедрой рукой и мудрым словом одаривать верных подданных? Никто во веки вечные!

Алексею Орлову впервые вдруг пришло на ум, что и он смертен, и его когда-нибудь одолеет болезнь. Скорбь об умирающей государыне заменилась ощущением скорого конца своей земной жизни, конца всей России…

Перед камином, тупо глядя на игру пламени, стоял граф Александр Самойлов. Тридцать пять лет назад он вступил на службу рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк. Но судьба уготовила ему быть не придворным — армейским офицером. Граф воевал против турок, судил Пугачева, покорял Крым, брал Измаил. И надо же было случиться, что, когда привез четыре года назад в Петербург мирный договор с турками, его не отпустили назад, к родной армии, а назначили генерал-прокурором и вдобавок государственным казначеем. Александр Николаевич понимал, что обязан своим возвышением светлой памяти дяди — светлейшего князя Григория Потемкина Таврического. Со временем Самойлов почувствовал, что не годится для придворной службы. Во-первых, потому что ощущал себя здесь новичком, недоучкой, во-вторых, потому что догадывался, что его честным именем прикрывают довольно сомнительные махинации, идущие во вред России. Граф уже решил, что попросит императора Павла вернуть его в армию. Можно в Персию, где сейчас идет война, можно в Швецию, где, наверное, скоро будет. На худой конец, можно и в Польшу, где вечно какие-никакие, а заварухи есть. Хоть куда, лишь бы чувствовать, что ты честен и при деле. Тогда и умереть не боязно. Сгореть, как сухие полешки…

Лицо президента военной коллегии Салтыкова было непроницаемо. Граф удобно устроился на любимом стуле императрицы у входа в спальню и, казалось, подремывает. Лишь ловкий царедворец мог заметить лукавый огонек его острых карих глаз, настороженное внимание к каждому новому событию в спальне, к каждому новому человеку.

Николаю Ивановичу на днях исполнилось шестьдесят. Многие годы он был добрым воспитателем цесаревича Павла Петровича, а затем его детей, Александра и Константина, одновременно будучи тайным доносителем императрицы. Это он сумел подставить в нужную минуту уже состарившейся Екатерине своего молодого родственника Платошку. И тот не подвел, не скупился выпрашивать для сводника у возлюбленной государыни награды, поместья, должности. Теперь, кто бы ни пришел к власти — сын или внук, — Платону конец. Что ж, послужим верой и правдой одному из своих воспитанников…

Николай Иванович любил себя за то, что лучше всех познал дворцовую науку — умение быть полезным всем враждующим сторонам, не скупиться на проявления дружбы ни тем, ни другим. Коротышка в зеленом поношенном мундире, с напомаженным высоким тупеем, он простодушному человеку мог показаться жалким и несчастным. Но расчетливые придворные хорошо знали старого мстительного лиса и угождали ему, впрочем, принимая и ответные раболепствования.

Салтыкову было все равно, как развернутся дворцовые события, — он никому из царской фамилии не вредил, а если и докладывал порой лишнее, полученное из доверительных уст, так единственная свидетельница тому лежит перед ним, и язычок у нее, кажется, уже не работник…

Новое царствование — новые награды, — размышлял граф. Как бы не обошли молодые хитрецы, не оставили его, старика, ни с чем… В бумагах Екатерины где-то должно быть завещание о передаче престола Александру Павловичу, минуя отца. Разыскать и встать первым возле трона молодого царя?.. А вдруг сорвется? Беды не миновать… Тогда, быть может, послать за Павлом Петровичем, первым выказать ему свою преданность?.. А вдруг у государыни язычок проснется, и она заговорит?.. Надо погодить загадки разгадывать, пусть лучше наградят меньшим, но наверняка. Сейчас главное: все подмечать, обо всех все вызнавать и, при случае, смешав правду с выгодным вымыслом, донести будущему императору…

Вице-канцлер граф Остерман прохаживался из спальни в кабинет государыни с торжественно-грустным лицом. Черные плисовые сапоги на его длинных худых ногах надоедливо поскрипывали, в старческой голове, одетой в пудреный парик с жемчужным кошельком, проносились мысли, как должно действовать дальше, чтобы ни в чем не отступить от установленного дворцового этикета. Надо, к примеру, подготовить материю — занавесить зеркала, а первые комнаты дворца полностью покрыть черным сукном. Надо, пока есть время, скупить у петербургских купцов все траурные ленты и продавать втридорога через свою лавку. Надо приготовить придворных для присяги новому императору и выполнить еще кучу маленьких и больших дел, о которых другие могут позабыть. Соблюдением этикета при дворе Иван Андреевич занимался всю жизнь, за что и получил все русские ордена.

«Лучше бы она подождала, — сетовал граф, — пока я сначала уйду из мира. Неизвестно, придусь ли ко двору при новом царствовании. А изменять привычки в семьдесят лет — ох как не хочется. Зачем же Господь повелевает покинуть свет той, кто моложе его, кто нужнее России, кто превратила миллионы русских рабов в верных подданных и до сего дня была для всех великой благодетельницей и защитницей?..»

Особенно Остерману было горестно, что конец матери всех народов наступает стремительно, без последних приказаний, завещания, без покаяния и траурной артиллерийской стрельбы. Ну, торжественную стрельбу еще можно успеть организовать, а вот удастся ли государыне исповедаться перед смертью — это вопрос. Ведь в любой момент душа может покинуть тело…

Тут Иван Андреевич резко остановился на своих негнущихся ногах и хлопнул себя со всей силой ладонью по лбу так, что даже привлек недоуменное внимание большинства вельмож.

— Простите, господа, — Остерман ткнул себя в грудь пальцем и отвесил простой поклон, головою. — Я вспомнил, что пора звать священника — читать отходную.

— Нет! Не позволю! Как ты смеешь, глупец! — закричал Зубов, очнувшись от оцепенения. Он кинулся к матрасу и стал тормошить императрицу: — Матушка, государыня, Ка-те-ри-на! Да встань же ты! Скажи им, что все-все здесь — ложь. Тебе лучше, да?.. Вот видишь, — обернул он злое ухмыляющееся лицо к Остерману, — ей уже лучше, а ты отпевать собрался. Не пройдет! — И истерично захихикал, грозя Остерману пальцем.

Орлов и Самойлов подошли к Зубову с двух сторон, подняли его с колен и под руки отвели в соседнюю Зеркальную комнату, оставив дверь нараспашку.

В угловой кабинет императрицы дверь тоже была открыта. Там сидел граф Безбородко. Каждого проходящего — лакея ли, лекаря, вельможу — он останавливал, заводил с ним дружескую беседу, выпытывал: за кем послали, кто прибыл, что сказал.

Екатерина любила называть Безбородку своим фактотумом — доверенным лицом, беспрекословно исполняющим поручения. Она хвалила услужливого графа за отличную память, умение быстро сочинить нужный указ или уладить сверх меры запутанные Платошей международные дела. Через него проходили все внутренние дела, приносящие большие прибыли: крупные тяжбы, указы о винных откупах, другие важные подряды. А потому сыну бедного малоросского дворянина графу Безбородке хватало золота и на уют, и на лакомства, и на знаменитых певиц.

Зубов за последние годы несколько отодвинул его на задний план, желая верховодить повсюду, но Александру Андреевичу такой расклад даже нравился — он был почти равнодушен к лести и показному уважению, зато боялся зависти. Смекалки же у него хватало на десятерых, поэтому и на вторых ролях удавалось обеспечивать себе безбедное существование, вовсю наслаждаться прелестями светской жизни.

Даже в этот тяжелый беспокойный час он успевал поглядывать на хорошеньких горничных, сновавших вокруг умирающей. Да-с, но чтобы они, как прежде, любили его, нужны деньги, нужны все новые и новые деньги. И они будут, если он, Безбородко, поймет, кто придет к власти — сын или внук?

Он знал, где лежит завещание о передаче престола великому князю Александру Павловичу, минуя отца. Но при жизни Екатерина боялась его огласить, все переносила и переносила срок. А теперь что ж получается? Он, сын черниговского торговца скотом, должен осмелиться на то, на что сама государыня не решилась? Нет уж, тут не только опалой, тут и тюрьмой, и чем еще похуже попахивает. Ко всему у Александра Павловича характер какой-то скользкий, переменчивый. Павел Петрович, конечно, резок, неукротим, но в нем есть что-то от Бога, царское. Конечно, живя в Гатчине, при дворе он завсегда почитался за мертвого человека. Когда и появится, то все больше при нем комедию ломали, посмеивались над его мужицкими ухватками. Но нынче он для многих, которые помнят и почитают древние русские законы, уложения, обычаи, — наследник. Это только с нашего века пошло, что корона доставалась то женщинам, то детям, а раньше жили по-иному. Лишь в последние годы славят вовсю любые нововведения, в чем бы они ни происходили, даже в престолонаследии. А как вспомянут прошлые времена?..

Зимний дворец во 2-й половине XVIII в.

К Безбородке подошел чиновник его канцелярии и, хоть никого не было рядом, озираясь, стал нашептывать на ухо о том, что люди, поскакавшие по его приказу в Гатчину, вернулись ни с чем — из города их не выпустили, все дороги по приказу Зубова перекрыты.

Безбородко улыбался и кивал головой, чувствуя на себе нацеленный взгляд Салтыкова. Александр Андреевич удивлялся: как это Платон сообразил расставить караулы? Эта расторопность на него не похожа. Обняв канцеляриста за плечи, граф закружил с ним по кабинету государыни, что-то втихомолку втолковывая.

— Попытайтесь, друг мой, — громко закончил он и на прощание ободряюще похлопал чиновника по плечу. — Не выйдет раз, попытайтесь еще, и в третий тоже.

Безбородко скользнул взглядом по Зеркальной комнате, где Платон Зубов что-то яростно втолковывал брату Николаю, повел туда ухом и, поняв ничтожность разговора, на цыпочках подошел, вернее, подплыл к умирающей и заглянул ей в глаза.

Государыня все еще была жива. Не решится ли кто-нибудь нынче покончить с Павлом Петровичем? Кажется, нет. Платоша, хоть гадлив, но робок — кишочки из наследника выпустить побоится. А, кроме него, это пока никому не нужно. Ох, не промахнуться бы, встав на сторону Павла Петровича.

Безбородко, неуклюже переваливаясь на своих коротеньких ногах, подошел к Салтыкову, сказал обычную любезность и, ласково извиняясь, вышел «пройтись по дворцу», уже наполненному придворными, а значит, слухами и суждениями…

Князь Федор Барятинский не верил в смерть матери отечества, как любил он называть императрицу. Князь находился при ее дворе с самого июньского переворота 1762 года, сразу же после того, как, по одним слухам, стоял возле дверей, где Алексей Орлов расправлялся с Петром III, по другим — нанес первый удар низложенному императору. Барятинский еще помнил Елизаветинский двор и никому не известную немецкую принцессу Софию-Фридерику из захудалого ангальтцербстского рода, вдруг превратившуюся во всероссийскую самодержицу Екатерину Великую.

Последние годы, будучи обер-гофмаршалом, князь почитал за свою главную обязанность с небесной улыбкой подходить к вельможам, на которых указывала государыня, и торжественно сообщать: «Вы можете остаться обедать за столом императрицы». Вторая его обязанность — и даже как бы весьма успешная — заключалась в том, что он драл за уши пажей и величал их щенками.

Князь гордился, что за время, пока он служит при дворе, открыты доступы к Балтийскому и Черному морям, отодвинуты западные границы от Смоленска до Пруссии и Австрии, вовсе стерты с лица мира Литовские земли и Польское королевство. Он благоговел перед великой женщиной, в невероятном расстройстве принявшей бескрайнюю империю, где полковники смели оскорблять генералов, воеводы не обращали внимания на указы Сената, солдаты грабили, крестьяне бунтовали, полиция вступала в сговоры с ворами, петровские корабли догнивали в гаванях, в канцеляриях властвовала госпожа Взятка.

«И что же? Матерь отечества все привела в порядок: солдат секли, крестьян вешали, воров ссылали, чиновников лишали места. Императрица поставила под ружье триста тысяч мужиков, и, наконец, иностранные государи признали Россию великой державой.

Матушка императрица вникала в каждую мелочь, окружила себя тысячью неотложных дел, до всего доходила сама. Она плавала по Ладожскому каналу, по Волге и Днепру, ездила в Финляндию, Белоруссию и Крым, писала Наказ. Она была великой труженицей!

Разве можно забыть, как кавалергарды открывали двери в тронную залу, а там, в порфире и короне, высоко и величаво сидела под балдахином императрица, а у подножия ее трона с одной стороны строилась русская знать, с другой — иностранная министерия?!

Но самое поразительное и величественное в ее царствование — это придворные празднества. До чего же строен и величав великий князь Александр Павлович, когда закружится с супружницей в веселом танце, увлекая за собой кавалеров и дам в тысячерублевых нарядах. А рядом за беззаботной беседой сходятся курчавый француз и бритый поляк, образованный англичанин в строгом платье и неграмотный киргиз в непомерно широком халате, татарские ханы и послы великой Бухары, греческие депутаты и русские столбовые дворяне. И вдруг все это скопище замирает, повернув головы в сторону, откуда появляется Она. На голове старинный убор со множеством драгоценных камней. Бриллианты, рубины, смарагды необыкновенной величины ниспадают с шеи на грудь. На длинном, из шелкового люстрина платье сияют орденские ленты, золотые кресты и звезды. Мелкими шажками, прямо держа спину, идет Она меж завороженных подданных, одаривая их ласковым светом голубых глаз и повелительной улыбкой. Дамы и господа расступаются в почтительном поклоне и мечтают об одном: хоть чуточку походить на свою государыню.

И теперь та, с чьим именем неразлучны не только величественные празднества, но и славные победы, до сих пор волнующие души россиян — Ларга, Кагул, Чесма, Рымник, — должна умереть? Должна умереть великая благодетельница, по мановению чьей руки вырастали сторожевые города Новороссии, волшебные дворцы Петербурга, мраморные фонтаны его окрестностей? Воистину, несправедливо создан мир!» — заключил князь Барятинский, с трудом сознавая, что умирающая на полу женщина и российская императрица одно лицо.

Светлейший князь Платон Зубов, наконец, немного успокоился, вернулся в спальню, опять уселся на сиротливую кровать государыни и, запустив свои холеные пальцы в нечесаные кудри, время от времени постанывал.

Ему исполнилось едва двадцать, когда он стал очередным избранником Екатерины, сменив на этом посту графа Дмитриева-Мамонова, променявшего старческие страсти императрицы на супружеские ласки молоденькой фрейлины. Екатерина, в отместку коварному возлюбленному, как только проведала об измене, выбрала нового фаворита, предусмотрительно поставленного в дворцовый караул лукавцем Салтыковым. Платоша подошел: всегда был ласков, угодлив, умел вовремя польстить и, кажется, искренне восхищался телом и умом своей царствующей наложницы. Стареющая императрица понимала, хоть и не хотела себе в этом признаваться, что вряд ли в ком ином найдет столь пылкую юношескую любовь к ее потускневшим женским прелестям, и дорожила новой любовной интрижкой, все больше привязывалась к своему болванчику, прощая ему и чрезмерную жадность, и ребяческую глупость.

Платон Зубов, по мере утраты государыней здоровья и красоты, набирал силу и самоуверенность. Его стали бояться, ему начали угождать. Располневшая, с опухшими ногами и дряблым лицом, императрица обрушила на Платошу всю силу последней любви женщины и матери разом. А он в ответ клянчил деньги, крестьян, земли, ордена, должности, звания. Сначала клянчил для себя, потом для многочисленной родни.

Благодаря безудержной лести и рабской покорности вельмож Зубов возомнил себя неглупым человеком и натворил в международных и внутренних делах такого, что умный Безбородко наедине с самим собой сокрушенно покачивал головой, а на людях постоянно был настороже, чтобы ненароком не выдать свое мнение о профане фаворите. Один лишь Суворов мог себе позволить открыто не уважать Платошку и называть его болваном вместо болванчика. Да и то лишь потому, что был далек от двора. Высший свет или выслуживался перед дуралеюшкой Зубовым, или молча глотал обиды. Пытался подольститься к дуралеюшке и придворный поэт Гаврила Державин, но стихи на этот раз получились до удивления невзрачны:

Кто сей любитель согласья?

Скрытый зиждитель ли счастья?

Скромный смиритель ли злых,

Дней гражданин золотых,

Истый любимец Астреи!

Зубов не был привередой, удовольствовавшись и такими. Вельможи без устали соревновались в дифирамбах Зубову. Зато дворцовая мелочь — пажи, камердинеры, караульные, повара, истопники — не щадили ни императрицу, ни ее избранника, когда собирались в своем кругу потолковать о господах. Платошу они называли не оком, как вельможи, а бельмом Екатерины. Смеялись, что на старости лет матушка опустилась до платонической любви и бросилась в объятия философии, что пора доктору Рожерсону дать Зубову рвотное, дабы он выхаркал беззаконно проглоченные миллионы рублей.

Поверье гласит, что силен временщик, но не долговечен, отпущено ему «девять лет, а больше нет». Светлейший князь Зубов не дотянул до полного срока народного предсказания два года. Понадобилось всего несколько часов, чтобы рухнуло его фантастическое величие. Еще день-два назад любой из набившихся нынче во дворец, разве за исключением Алексея Орлова, почел бы за честь, чтобы Платошка с надутым и холодным лицом, развалясь полуголым в кресле и ковыряя пальцем в носу, с важным видом поучал его.

Сегодня же все с презрением поглядывали на ничтожного последнего фаворита императрицы, догадываясь, что его ждет в новом царствовании. Платоша же скорбел главным образом о том, что матушка не успела ему помочь перекроить мир и стать величайшим политиком и стратегом всех времен.

Его обижало, что теперь может порушиться его план создания Великой Российской империи с шестью столицами — Санкт-Петербургом, Москвою, Берлином, Веною, Константинополем и Астраханью. Для этой цели совсем недавно был объявлен дополнительный рекрутский набор по десять человек с тысячи. На следующий год было решено начать военную баталию, план которой, как убеждал Платошу высший свет, принадлежит ему — гению, затмившему славу Потемкина. Платоша намеривался занять все важные торговые пути от Персии до Тибета, поставить там гарнизоны, а потом разом двинуться вправо, к Анатолии, взять Анапу и отсечь Константинополь с востока. Тем временем Суворов пойдет через Балканы и Андрианополь к турецкой столице с запада, а императрица осадит город с моря. Кто теперь заменит ее на флоте?.. Да и Суворов пуще прежнего задурит. А могут и армии не дать, наследничек сам захочет срывать лавры побед, приготовленных догадками и размышлениями генерал-фельдцейхмейстером светлейшим князем Платоном Зубовым. Крах, крах великой идеи!..

Захар Зотов передал уход за императрицей Перекусихиной, а сам пошел в подвалы — приглядеть, что есть, а что надо прикупить для наступающего трагического часа.

Марии Саввишне Перекусихиной можно было передоверить умирающую без боязни, что она спустя рукава отнесется к необычной обязанности. Она происходила из небогатого дворянского рода, при дворе занимала скромное положение камер-юнгферы, но ее дружбы добивались вельможи лучших русских фамилий.

Перекусихина снискала особую доверенность императрицы, и в последние годы находилась при ней безотлучно, потеснив даже Платошу. Но, в отличие от него, она любила свою благодетельницу бескорыстно и принимала иногда подарки лишь из-за боязни обидеть государыню отказом.

Мария Саввишна, несмотря на неизбывное горе, стала после Захара вторым деятельным человеком во дворце, человеком, который видел в умирающей живое существо, а не покидающую трон императрицу. Перекусихина то и дело вытирала текущую изо рта государыни жижу, поправляла ей то руку, то голову, то ногу, заглядывала в глаза, пытаясь прочесть в них, что просит матушка императрица. И всякий раз ей казалось, что угадала, и она вновь поправляла подушку, смачивала водой губы, требовала тишины, то открывала окно, то подкладывала дров в камин.

Екатерине почудилось, что болезнь отпускает, и она повела взглядом, стараясь понять, где она. Возле себя наткнулась на три лица: озабоченное Захара, глупое от страха Перекусихиной, печальное от горя Орлова. Императрица скосила глаза влево и ухватила профиль вечно серьезного, а оттого скучного Остермана. Очень захотелось, чтобы над этим сухарем кто-нибудь подшутил. Но нет, никто не хочет угадать ее желание.

Перевела взгляд вправо, здесь промелькнуло несколько расплывчатых напряженных лиц. А вот и мой камин — значит, я у себя в спальне. Огонь загораживает кто-то очень знакомый, но он повернулся спиною — и поэтому трудно определить, кто именно. А это что?.. Облокотясь на экран камина, навзрыд плачет маленький паж в своем аккуратном светло-зеленом мундире и башмачках с красным каблуком. Его, наверное, обидели эти грубые солдафоны? Или… Или я уже умерла? Нет-нет, я жива, я буду жить долго! Надо только успокоиться и хоть через силу, но не закрывать глаз. Лишь бы не забыться сном, а то смерть обманет меня. Но что это? Веки опускаются, мысль гаснет. Надо заставить голову хоть что-то делать. Например, вспоминать все по порядку с раннего детства. Пусть вспыхнет злоба — она не даст мне заснуть.

Многие называют свои первые годы радужными, счастливыми, лучшими во всей жизни. А у меня? Что я видела? Кокетство скупой матери и тупоумие солдафона-отца. Мне нестерпимо хотелось воли, богатства, любви; ночами я мечтала, что скоро подрасту, выйду замуж, и счастливая семейная жизнь будет мне наградой за годы детской неволи. И вот четырнадцати лет меня с дюжиной сшитых в долг сорочек привезли в эту дикую неуютную страну и выдали за мальчишку, который больше любил играть в солдатики, чем спать с женщиной.

Я из кожи вон лезла, чтобы понравиться и супругу, и государыне Елизавете, и даже прислуге. Но меня не замечали.

Когда родился Павел, императрица Елизавета тотчас забрала малыша к себе и чуть не угробила его своими заботами. Обо мне вдруг все забыли. Я корчилась без помощи в лихорадке и болях, муж равнодушно пил в соседней комнате, а отрада моя — Сергей Салтыков — был отправлен к шведам сообщить им о рождении Павла, а оттуда — послом в Гамбург, от меня подальше.

Сына показали на миг. Второй раз дали глянуть на него через полгода. Они вытравили во мне материнскую любовь, а потом упрекали, что я невнимательна к Павлу. Они исполняли любой каприз ребенка, били ему поклоны и закармливали лакомствами, а ко мне нарочно поворачивались спиною и забывали подать ужин.

Я дрожала всякий раз, когда муженек умолял государыню разрешить ему вернуться в Голштинское герцогство. Куда тогда деваться мне, до которой ему не было никакого дела? Но тетка не отпускала его на родину, хоть с каждым годом все меньше верила, что племянничку по силам будет носить российскую корону. И перед смертью вдруг задумала сделать наследником Павла. Но не решилась. Или не успела?.. Но я-то успею передать престол Александру! Хватит ждать, как только полегчает и язык зашевелится, тут же объявлю внука наследником. А Павел пусть убирается с глаз долой куда-нибудь за границу…

Но продолжим по порядку. Сына отняли, муж променял меня на вино, вельможи презирали. От скуки я прочла бездну книг, от вечного страха привыкла улыбаться и льстить, от одиночества возмечтала стать императрицей. Я вечно была настороже и, чтобы понравиться народу, днем училась по-русски молиться, а по ночам долбила мудреные русские вокабулы.

Я видела, что русский народ беспокоен и неблагодарен, невоспитан и полон доносчиков. Никто в стране не знал доходов и расходов казны. Тюрьмы были переполнены, Сенат бездельничал, пытки, лихоимство и взятки ожесточили и развратили людей. На троне царствовало невежество, соседи по клочкам рвали Россию, солдаты не получали жалованья, крестьяне бунтовали. Работы предстояло непочатый край. Но вместо того, чтобы спрашивать у жены советов, муж, став на престол, задумал постричь меня в монастырь.

И тогда я решилась заменить его, чтобы хоть немного воспитать и просветить эту темную нацию, заставить ее соблюдать законы. Беззащитной бабой я вошла в полковые казармы, а вышла оттуда — русской императрицей.

Тяжело было, ох как тяжело было на первых порах царствовать. Но я добилась своего — страна стала грозной, полиция честной, а жизнь изобильной и веселой. Нынче последний нищий живет в России в довольстве и славит меня. А я все равно боюсь этого народа, мне иногда кажется, что они сговорились и лишь притворяются, что любят меня. Вот и сейчас о чем-то шепчутся.

Императрица попыталась напрячь слух — говорили что-то про кровь. Чья кровь? Надо лечить меня, а не переговариваться…

— Еще раз пустить кровь, и опустить тело в теплую ванну, — предложил доктор Рожерсон.

— Надо ли мучить? Все равно… — Орлов осекся, встретясь взглядом с императрицей.

— Не дам! — затрясся в истерике Зубов, кинувшись в ноги императрице и обняв их. — Не смейте подходить! Не смейте касаться ее!

— Но кровь все же пустить надо! — не сдавался Рожерсон.

Захар Зотов приказал гвардейцам поднять и отвести в сторонку Зубова. Любимый камердинер Екатерины уже свыкся с мыслью, что государыня умрет. Но ее благо и сейчас оставалось главным делом его жизни, и, значит, следовало исполнять приказы Рожерсона, а не Зубова.

Когда уже в третий раз в течение трагического дня императрице отворили кровь, вновь наступило облегчение. Екатерине даже показалось, что язык начинает слушаться ее, она попыталась пошутить: мол, рановато хороните, я еще поцарствую, — но из горла вышло лишь слабое мычание. Страх смерти подступал все ближе и ближе.

«Я не могу умереть, — испугалась Екатерина. — Помню, когда вернулись из Крыма, пошла в баню, скользнула по ступенькам и растянулась, с размаху ударившись левым виском так, что казалось, черепные кости полопались. Нет же, все обошлось. Значит, и нынче выживу. Надо только заставить работать язык. И пусть впредь вокруг меня всегда будет людно — одна я боюсь…

Где же Платоша? Салтыков? Барятинский? Когда земли раздаю, они всегда рядом. Я дам, я еще много дам, только не отходите от меня, пожмите мне руку, скажите, что я начала поправляться, и доктора скоро разрешат вставать с постели. Где же вы? Неблагодарные, отчего вас нет рядом?..»

— Ой, Господи помилуй, вы только гляньте-ка на страдалицу нашу, — запричитала Перекусихина.

Вельможи столпились вокруг матраса.

— Плачет, — удивленно прошептал кто-то.

— Матушка, очнись, — застонал Зубов, и уже в который раз за день рухнул на колени. — По-ги-ба-ем без тебя!

Он начал истово креститься, раскачиваясь из стороны в сторону и мотая головой с обезумевшими глазами.

Орлов презрительно глянул на выкрутасы дуралеюшки, и рука невольно потянулась схватить его и тряхануть, чтоб дух вон. Самойлов уловил движение Орлова и проворно шагнул в просвет между врагами.

— Ты скажи, скажи нам, о чем думаешь, и сразу полегчает. А не хочешь говорить, так полежи, отдохни, голубушка, — гладил императрицу по лбу Захар и осторожно краешком платка утер ей слезинку. Зато по его лицу слезы струились ручьем, и он их не замечал.

«Наконец-то пришли». Екатерине полегчало оттого, что над собой увидела несколько знакомых встревоженных лиц, что чья-то теплая рука касалась ее лба. Она поверила, что эти сильные и верные мужчины не допустят ее смерти, и успокоилась.

«Мне ставят в вину, что я слишком многих любила. Завистники! Разве это много — по пальцам пересчитать можно. Да, мне было нужно, чтобы рядом всегда был любимый сильный мужчина. Ведь никто не верил, что я долго усижу на троне. Лишь я верила, верила и боялась теткиных министров-советчиков, нарядных кавалергардов у дверей, скрытных иноземных послов. Только с тем, кто ласкал меня по ночам, я успокаивалась, только ему доверяла.

Платоша — исключение, он появился, когда я уже стала забывать, что такое страх. Взяла его по привычке иметь мужчину, и привязалась как к сыну. Я же вижу: все презирают меня за Платошу, за то, что глупого мальчика поставила над ними. Завистники, никакой слабости не хотят простить женщине. Мужланы бесполые! А вы умного найдите, чтобы меня, постаревшую, любил, как мой Платоша? По мне, так уж лучше дурак, чем еще один Мамонов, променявший императрицу на безродную княжну.

Я сама виновата: всегда была добра и щедра с избранниками, даже расставаясь с ними. Надо было, как Елизавета Английская, казнить их, когда надоедят. А они разнесли по всему миру, что я распутница, бахвалятся былыми победами над императрицей. Глупцы, они побеждали женщину, а не государыню всея Руси. Но кто из них жив? Увы, почти все на небесах. Я не держу на них зла, они любили меня, а я люблю их до сих пор».

Государыня прикрыла глаза и увидела небо, ангелов и кого-то огромного, белого — наверное, Бога.

«Господи, — обратилась Екатерина к нему, — неужто грех мой велик? Ведь это ты привел меня в эту страну и прославил. Никто в России не знал, сколько здесь людей, товаров, денег, городов. Мне пришлось самой все считать, решать, создавать. Я была связующей нитью этого дикого народа с просвещенной Европой. И я готова покаяться, мне нет нужды скрывать хоть что-то.

Господи, я хотела уничтожить рабство. Но они его любят.

Господи, я написала им Наказ и приказала забыть о пытках. Но они хвалили мой слог, продолжая жить по старинке и кнутобойничать.

Господи, я одаривала тех, кого приближала к себе, ибо считала и считаю: их изобилие есть величие страны. Я не могла потерпеть, чтобы иностранцы смеялись над потрепанными мундирами и неоплаченными долгами моих друзей. К тому же я рано поняла, что ласковым словом и бабьими прелестями можно добиться любви, но удержать ее надолго стоит многих денег.

Господи, вся Россия была у моих ног, потому что в доме своем я поселила утехи и веселье, смягчила сердца дворян, а они держали в повиновении народ.

Господи, в своей державе я не могла победить только русской орфографии и своего сына. До сих пор в грязных кабаках темные мужики бранят меня за то, что я спасла Россию от тиранства Петра III и заняла престол ничтожества-сына. Господи, да отдай я в руки Павла империю, он бы из нее сделал прусскую провинцию. Я однажды спросила: «Как бы ты правил?» Он ответил: «Как Петр Великий». Самонадеянный болван, он бы еще Владимира Мономаха вспомнил. Александр по-иному ответил: «Как вы, бабушка».

Господи, рассуди: разве мог сын достоин заменить меня на престоле? Разве этот сумасброд может наследовать престол? Еще у царевича Алексея Петровича, когда он замышлял против великого отца, было ложное мнение, будто ему, как старшему сыну, должен принадлежать престол.

Господи, вот моя последняя воля: «Итак, я почитаю, что премудрый государь Петр I, несомненно, величайшие имел причины отрешить от престола своего неблагодарного, непослушного и неспособного сына. Сей наполнен был против него ненавистью, злобою, ехидною завистью; изыскивал в отцовских делах и поступках в корзине добра пылинки худого, слушал ласкателей, отдалял от ушей своих истину, и ничем на него не можно было так угодить, как понося и говоря худо о преславном его родителе. Он же сам был лентяй, малодушен, двояк, нетверд, робок, пьян, горяч, упрям, ханжа, невежда, весьма посредственного ума и слабого здоровья…»

Нет, так всего и до вечера не скажешь. Господи, все в завещании расписала, как умру, его вскроют и обнародуют, а тебе главное перескажу: «Положить тело мое в белой одежде, на голове венец золотой, на котором означить имя мое. А вивлиофику мою и российский престол отдаю внуку моему любезному Александру Павловичу.

Ах, мальчик мой, Сашенька, ты часто повторял, что хочешь тишины и покоя, а в глазах сверкало желание властвовать. Ты уверял, что терпеть не можешь придворных низостей, а сам сиял от счастья, когда вельможи льстили тебе. Ты писал друзьям, что не рожден для высшего сана, а сам бредил мечтой примерить корону. Скоро, мой друг, она будет твоя. Не беспокойся, твоему отцу ее примерять не придется — я позабочусь об этом…

Мое намерение есть возвести Константина на престол греческой восточной империи.

Ты, Константин, конечно, больше солдат, чем царь. Резвее, предприимчивее старшего брата. Но дерзок и вспыльчив. Чем-то очень похож на отца, недаром же ты веселил меня до слез, когда передразнивал его походку и голос. Перед тобой я виновата, не успела начать новую войну против турок. Тебе придется самому гнать их из Европы и восстанавливать древнюю греческую империю…

Повелеваю объявить войну Швеции и учинить ей полный разгром, а шведского короля заточить в крепость.

Густав — милый и спокойный юноша. Как я радовалась, что состряпала такого жениха Александре. И зачем я, дура, упорствовала, чтобы она осталась в православии. Захотелось мне, дуре, польстить русским попам. Уже два месяца минуло, а будто вчера одела Александру невестой, собрала весь двор и ждала Густава в тронной зале. А король отказался подписать брачный контракт. Совсем ребенок, а посмел надерзить. Ему, видите ли, родина дороже невесты. Не понимает, что, если я захочу, от его родины одно мокрое место останется. Мальчишка! Надо было его не отпускать назад в Швецию, а заточить в крепость. Когда пришел Платоша и сказал, что Густав не явится, у меня в голове что-то оборвалось, язык отяжелел. Да, это он, мальчишка, виноват, что я умираю. Кровь тогда точно так же ухнула в голову. При всех надсмеялся надо мной, паршивец…

Господи, я очень устала. Неужто это и есть смерть? Я всегда ее боялась, а теперь все равно. Когда же я умерла? Еще совсем недавно Платоша на прогулке бросался в меня сеном, а молодые пажи, резвясь, повалили на копну моих старух — Протасову и Ливен. Я смеялась, как девчонка. Я и была девчонкой. Отец кормил меня с ложечки, мать учила танцевать. Мы с Гришей ели арбуз и, не вставая с постели, плевались семечками друг в друга. Потом семечки налипли мне на тело — и Гриша, хохоча, слизывал их и глотал. Это же было совсем недавно, а Гриши уже нет».

Граф Орлов давно приметил, что глаза Екатерины закрыты, дыхание ослабело вконец, и если государыня и жива, то все одно беседует уже с Богом. Граф поднял голову и оглядел вельмож.

— За наследником послали?

Каждому хотелось спросить: «За каким?» Но духу не хватало. Оставалось молчать и ждать. Орлов не понял тишины и повторил вопрос:

— За наследником в Гатчину отбыл кто-нибудь?

Платон Зубов вдруг вскочил и, поводя безумно-радостными глазами, захлебываясь в спешке, затараторил:

— Я сейчас пошлю. Мой брат поедет — он быстрее всех доберется. Я обещаю, что его величество Павел Первый к вечеру будет среди нас.

— Его высочество Павел Петрович, — поправил Орлов, поморщившись от подлости фаворита, и вновь склонился над умирающей государыней.

Платон сам помчался разыскивать по дворцу брата. Ненадолго отлучались и другие вельможи, чтобы послать своих гонцов к будущему императору. Граф Безбородко перепрятал из стола императрицы себе на грудь завещание, в котором наследником престола был объявлен Александр Павлович. Теперь Безбородко знал, как поступить: передать бумаги наедине, из рук в руки Павлу Петровичу.

Послали за духовником Екатерины отцом Саввою.

Даже отбытие многочисленных гонцов к Павлу Петровичу не убедило окончательно придворных, что Екатерина умрет. Уж слишком привыкли к ней за долгие годы. Но вечером, незадолго до приезда Павла Петровича, по залам дворца прошли великие князья Александр и Константин в гатчинских мундирах, запрещенных императрицей во дворце, и последние иллюзии на выздоровление императрицы рассеялись. Придворные приободрились, поджидая нового императора, и громче стали говорить о том, что…

— По причине пены изо рта отец Савва не приобщил государыню к святым тайнам, ограничившись чтением отходных молитв.

— Не далее как вчера блестящая звезда отделилась от небесного свода и упала в Неву.

Великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна с детьми Александром и Константином. 1781

— Всего два дня назад императрица смеялась с Львом Нарышкиным над смертью сардинского короля.

— Три месяца назад в Шлиссельбургскую крепость заточили монаха, предсказавшего кончину государыни до ее тезоименитства, должного праздноваться двадцать четвертого ноября.

— К концу своего царствования Екатерина всецело занялась платонической любовью, а тем временем силы страны истощились до предела, катастрофически увеличились внешние задолженности, упала цена бумажных денег.

— Платошку Зубова Павел теперь прикажет пытать уткой — наложит на голову толстый канат и, пропустив под него кол, будет закручивать, пока светлейший князь не выхаркнет проглоченных миллионов.

— Когда Зубов упал в обморок у постели государыни, великий князь Александр Павлович сказал: «Что здесь лежит? Уберите это бревно с дороги».

— По великим делам своим и бессмертной славе императрица достойна была иной кончины.

— Семирамида севера была столь тщеславна, что никогда не подпускала к трону умных людей.

— В гвардии упала дисциплина, служба в ней стала походить на ряд развлечений, за которые обязана рассчитываться казна.

— Пора ей настала умереть — вишь, сколько нацарствовала.

— Всегда казалось, будто государыня на сцене, будто играет роль для зрителей.

— Она была мечтательницей, желавшей научить жить по книгам Монтескье всех: и московского митрополита Платона, и казанского муллу Мансура Ибрагима, и наказного атамана донских казаков Платова.

— Многое из нашей жизни можно объяснить тем, что русский Петр Великий хотел сделать из нас немцев, а немка Екатерина Великая задумала превратить нас в русских.

— В те дни, когда она читала выборному дворянству свой знаменитый Наказ о равенстве и свободе, во всех российских церквях повторяли подписанный ею указ, что впредь если кто из крепостных отважится подать недозволенную челобитную на помещика, то и челобитчик, и составитель жалобы будут сосланы в Нерчинск в каторжные работы.

— Не было зрелища более величественного, чем императрица во время приемов, и более домашнего, чем она же в кругу друзей.

— Раньше государи нами правили, а эта все больше заискивала славы.

— Дел она начала много, но ведь ни одного не довела до конца.

— Когда Екатерина взошла на престол, в империи доходов было шестнадцать миллионов. Теперь — семьдесят. Душ было — пятнадцать миллионов. Теперь — тридцать пять.

— Щедрая за казенный счет, государыня раздала «на зубок новорожденному», «для увеселения», «за верную службу» сотни тысяч свободных хлебопашцев.

— Все кончилось: и она, и наше счастье.

— Александра Павловича не пускают к государыне, опасаясь, что по любви к внуку она передаст ему престол.

— Пять миллионов рублей уплывает ежегодно заграницу для покрытия процентов по внешнему долгу.

— С каждым годом государыня все повышает и повышает подати и налоги. Народ-то потерпит-потерпит, а потом опять, как при Пугачеве, за вилы — и нам в бок.

— За границей резко упал курс русского рубля.

— Россия всегда побеждала в войнах, но на разорительных условиях для своего народа.

— Государыня никогда не умела наказывать, и потому ей приходилось много тратиться, чтобы удержать власть.

— Я видел ее, говорил с нею и теперь до конца своих дней буду счастлив. Екатерина — наша опора, наша мать.

— О, матушка, как благодарить тебя за милости? Помни же, что всегда готов умереть за тебя. И таких тысячи.

— Зубов-то за молодой женой Александра Павловича весь последний год ухлестывал. Теперь ему дадут укорот.

— Граф-то Шереметев вслед за шведским королем отказался от Александры Павловны. Оттого у государыни и удар приключился — подданный, а дерзить посмел.

— Федор Ростопчин поклялся, что перегонит Николая Зубова и первым сообщит Павлу о кончине государыни.

— Наконец-то у нас будет царь, а не баба.

— Павел строгость любит, от него милостей и снисхождения не жди.

— Павел Петрович уже у императрицы — тайными ходами прошел. Третий час она его наставляет, как государством без нее управлять.

— Господь отнял язык у государыни, потому что она задумала назначить наследником, минуя сына, внука.

— Что-то теперь будет!..

Дождался!

Пятого ноября 1796 года Павел Петрович встал как обычно — в четыре часа утра, растер тело льдом — старый армейский служака князь Репнин уверял, что холод бодрит, и, взяв в охапку одежду, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, прошел в свой кабинет.

Здесь, прикрыв за собою двери и уже не боясь, что нашумит, он быстро оделся в темно-зеленый грубого солдатского сукна мундир — однобортный, с двумя рядами пуговиц и низким красным воротником, точь-в-точь какой носил покойный прусский король Фридрих II; натянул высокие сапоги и замер возле зеркала.

Лицо Павла Петровича было крупное, нос курносый, вздернутый вверх, зрачки серые, тусклые. Глубокие морщины во множестве лучами отходили от глаз. Темно-русые волосы с небольшой проседью обрамляли лысину, тянувшуюся ото лба до темени.

Он надул щеки и медленно выпустил воздух — по этой привычке цесаревича гатчинцы узнавали, что их полководец не в духе, может рассердиться из-за пустяка, и старались не попадаться ему на глаза. А в последнее время Павел Петрович чаще и чаще надувал щеки. Он все сильнее жаждал власти, жаждал управлять Россией и, как ему казалось, мог бы стать твердым и всевидящим самодержцем, наподобие Петра Великого, исправить многочисленные огрехи его преемников. Но мать не допускала сына, наследника престола, даже до мелких дел!

«Чем же велик Петр? — размышлял Павел Петрович в своем гатчинском кабинете. — В первую очередь, железной дисциплиной. Он не прощал подданным безделья, лжи, лихоимства, он крепкой железной рукой держал бразды самодержавия. Он не имел иного интереса, кроме интереса государства. А сейчас дела идут вкривь и вкось, потому что у каждого личные виды, каждый заботится о своем благополучии. Когда я взойду на трон, то не стану никому потакать. Пусть меня лучше ненавидят за правое дело, чем любят за неправое».

Он подошел к отцовскому в полный рост портрету, который, несмотря на многочисленные намеки матери, не желал убирать с глаз долой. С огорчением признался самому себе, что не было в отце силы и трудолюбия Петра Великого, не было настоящей любви к этому чужому для него государству.

«Слепая доверчивость погубила тебя. Когда я окажусь на троне, буду всегда настороже. Я слишком опытен, отец, и слишком много страдал, чтобы меня можно было так же легко, как тебя, обманывать и, в конце концов, убить. Я научился скрытности, чего не умел ты. Матушка была моим лучшим учителем, поручив своим ухажерам следить за каждым моим шагом. Она даже своего духовника ко мне подсылает, чтобы он ей доносил, в чем я признаюсь на исповеди. Мои письма, прежде чем отправить адресату, вскрываются и прочитываются. Мой единственный друг — граф Никита Панин — давно в могиле. Князь Репнин далеко, фельдмаршал граф Румянцев болеет в своем малоросском имении. Всех, кого бы я ни приблизил, матушка с завидным упорством отсылает или в тюрьму, или за границу. И всегда находит предлог, будто бы все вершится для моей же пользы: будь то истребление масонства или предотвращение дуэли. Мне кажется, заведи я собаку и полюби ее, она ее тут же утопит. Сын для нее ничто! Но я не забыл о гордости, о своих правах на русский престол и не намерен унижаться перед ее лакеями. Они это понимают и мстят, наговаривая на меня. В последний год матушка совсем перестала меня замечать, ни в чем не спрашивает совета, как будто я умер. Но я надеюсь, что все впереди, и потомство отнесется ко мне беспристрастно. Ведь должна же быть награда за страдания и сохраненную честь? Конечно же, должна — Бог все видит!»

Павел Петрович, подскакивая и хлопая в ладоши, закружился вокруг стола, напевая любимое:

Ельник, мой ельник,

Частый мой березняк,

Люшеньки-люли!

Но вдруг скрипнула дверь, и цесаревич тотчас замер на месте, отвернув к окну досадливое лицо. По первым же шагам догадался — вошел его адъютант Котлубицкий, преданный и добросовестный служака.

— Ваше высочество, артиллерийский полк построен и готов к стрельбам.

Павел Петрович посмотрел в окно: на плацу замерли в строю полторы сотни его солдат. Полковник Аракчеев прохаживался перед ними, ни в чем никому не давая поблажки. Вот одному солдату с размаху съездил по скуле. «Зря он так, но, с другой стороны, чтобы я мог быть добр с ними, кто-то должен быть и суров. Что ж, пора!»

Павел Петрович по-военному четко повернулся кругом и, сдерживая нетерпение, вскинув голову и не сгибая колен, громко стуча каблуками, промаршировал мимо адъютанта и по парадной лестнице спустился к плацу.

Все три роты замерли возле своих крепостных орудий. На длинные волосы, заплетенные в косы и покрытые, за неимением пудры, мукой, были натянуты треугольные шляпы. Одеты солдаты были в одноцветные, дешевого сукна панталоны, чулки и башмаки. Командиры, от сержанта до Аракчеева, держали в правой руке трости, точь-в-точь как в войске Фридриха Великого.

Поприветствовав полк, Павел Петрович стал обходить строй.

— Сжать, сжать колени!

Он то и дело легонько бил солдат тростью по ляжкам.

Другим тыкал тростью в грудь:

— На носки, на носки тяжесть!

Около одного солдата, понравившегося своей выправкой, остановился.

— Захаров?

— Так точно, ваше высочество.

— Помню, год назад у тебя тяжба была с братом из-за наследства. Я еще тверскому губернатору писал, чтобы разобрался. Уладилось?

Солдат от радости сразу и не смог ответить: о нем, о ничтожном Захарове, помнит наследник российской короны! Наконец, заикаясь, выпалил:

— Пре-премного, премного благодарен, ваше высочество.

— Так ты, наверное, отсудил у брата пустошь — и стали врагами?

— Никак нет, ваше высочество. Губернатор нас с Василием к себе позвал и велел помириться, а землю поровну поделил. На том и сошлись. Да я брату свою долю тут же и подарил. Мне она ни к чему, потому как от вашего высочества полное обеспечение имею.

— Ну и хорошо, что миром кончили.

Павел Петрович отошел от Захарова довольный, что память не изменяет даже в мелочах, и что солдаты его любят, как родного отца. Он прошел к середине плаца и легким поклоном головы дал условный знак Аракчееву: можно начинать. Аракчеев грозно закричал перестроившимся в походную колонну ротам:

— Вперед, марш!

Роты одна за другой проходили мимо цесаревича и вытянувшихся во фрунт его приближенных — заведовавшего гатчинскими судами и военным департаментом Кушелева, служившего в былые времена адъютантом у самого Фридриха Великого Дибича, верного Котлубицкого. Дибич по-немецки восторгался строем, стараясь сделать приятное Павлу Петровичу:

— О, великий Фридрих! Ты был бы рад видеть армию Павла! Она не похожа на потемкинских солдат в красных шароварах, годных лишь быть мишенью. Она верх совершенства, она выше твоей, великий Фридрих, армии!

Цесаревичу льстила похвала, хотя он понимал, что она чрезмерна. Но на немецком языке и чрезмерность казалась естественным и обычным фактом. Павел Петрович даже принялся в такт барабану постукивать ногой.

— Ровнее, ровнее, ребята! Прямо держись. Ножку, ножку тяни. И разом, разом подымай.

Вдруг третья рота, шедшая, как и положено, последней, сбила шаг. Тут же, конечно, выправилась, но Павла Петровича уже одолел гнев.

— Стой! Как ружье держишь?

В бешенстве цесаревич подбежал к солдату, вырвал ружье, вскинул себе на плечо и замер по стойке «смирно».

— Понял, болван? Скобу прижать к телу, чтобы ружье не шевелилось. Правая рука недвижима. И не как мужик с ноги на ногу переваливаться, а коленку, коленку прямо тянуть: ать-два!

Павел Петрович прошагал, для примера, метров сто. Его одинокая раскачивающаяся фигура перед застывшими ротами могла вызвать у постороннего лишь смех, но здесь не было посторонних. Наконец он вернул ружье и грубо выхватил у командира третьей роты поручика Сиверса эспантон — тупой палаш для учебной рубки, которым командиры рот, проходя мимо Павла Петровича церемониальным шагом, салютовали.

— Привыкли плясками в передней Потемкина заниматься, а правил не знаете. «Подвысь… Отпусти… В обе руки…» — Павел Петрович ловко исполнил все уставные движения и бросил эспантон под ноги провинившегося офицера. — Первая и вторая роты — по чарке водки и отдыхать, третья — приготовиться к стрельбам.

— По орудиям — марш, — скомандовал сконфуженный поручик Сивере, никогда не видевший приемной Потемкина.

— Громче, громче командовать надо. Это вам не в гвардии лоботрясничать.

Поручик Сивере, никогда не служивший в гвардии, виновато поник головой. Павел Петрович взмахом руки отстранил его от командования стрельбой, взяв этот труд на себя. Прислуга разбежалась по своим орудиям.

— Вся батарея, стройся!

Солдаты построились слева и справа за хоботами орудий, равняясь в косу.

— Изготовсь!

Нумера отвязали от лафетов банники, пальники, правила, гандшпиги и разложили на орудиях.

— Бери принадлежность!

Сивере по этой команде обнажил шпагу, нумера разобрали с орудий закрепленную за ними утварь.

— Батарея, шаржируй-шаржируй, по команде без картуза заряжай!

Поднесли ядра.

— Бань пушку!

Первые нумера поелозили банниками взад-вперед по жерлу.

— Десять! Десять раз! — в бешенстве закричал цесаревич.

Первые нумера поелозили по-уставному — до десяти раз.

— Картуз в дуло!

Все три ротные пушечки зарядили.

— Прибей картуз!

Первые нумера банниками стали подталкивать ядра. Они уперлись в дно дула у кого с двух, у кого с трех тычков, но Сивере по цепочке шепотом передал: «Помни устав!» — поэтому по ядрам долбили ровно до десяти раз.

— Наводи, ставь трубку!

Четвертые нумера навели и поставили трубки. Командиры орудий проверили.

— Залп будет!

Запалили фитили, барабанщики ударили дробь, раздался дружный выстрел из всех трех орудий.

Павлу Петровичу пришлось по душе, что залп получился общим, никто не отстал от товарищей. Гнев на третью роту улетучился, хотелось похвалить солдат, но военный устав требовал наказывать за любое нарушение порядка, и даже наследник престола должен был подчиняться этим правилам. Иначе, о какой дисциплине может идти речь! А не будет ее, и случится то же, что произошло с несчастным Людовиком во Франции, — народ взбунтуется и уничтожит законную власть. Поэтому Павел Петрович объявил:

— Завтра третья рота защищает крепость. Атаковать буду я с первой ротой. Посмотрим, как вы умеете воевать… А вам, — обернулся он к Сиверсу, — объявляю выговор и приказываю сегодня до обеда просидеть верхом на лафете. Надеюсь, у вас будет достаточно времени, поручик, поразмышлять о вашей военной выправке. И сидеть только верхом, а не свесив ноги на один бок. Надеюсь, ясно?

— Так точно, ваше высочество.

Павел Петрович, довольный, что выдумал новое наказание — никогда не надо повторяться! — четко повернулся кругом и строевым шагом покинул плац, направившись в Гатчинский дворец. Он долго молился в своей потаенной комнате, сетовал, что, как ни старается, никак не может превратить свое войско в отлаженную машину, готовую в любой миг противостоять врагу, как было в армии Фридриха Великого. Цесаревич просил Бога подарить ему друга, учителя, наставника, который смог бы успокоить его мятущуюся душу, научить терпению. Уже давно обдуманы и составлены планы его царствования, и ныне жажда деятельности уже ни в чем не находит выхода. Книги перестали веселить, давать пищу для размышления. Гатчина надоела, и тоска одиночества все чаще подавляет иные чувства. И это в то время, когда Россия как никогда нуждается в его помощи, когда так много надо спасти, изменить, улучшить, создать. Иначе Россия пропадет, она все стремительнее катится в пропасть, вернее, ее толкают туда жалкие и развратные людишки, кормящиеся возле матери…

Постепенно Павла Петровича обволакивало мистическое безумие, и он с остервенением бил лбом об пол, обливаясь слезами и вымаливая истину.

Сзади подкралась жена, положила ладони ему на плечи. Страдания стали утихать, ласковые руки родного человека несли тепло и покой.

— Государь мой, ты будешь великим. И мне кажется — скоро, очень скоро.

— Маша, — Павел Петрович обрел спокойствие, но боялся пошевелиться, чтобы жена не убирала рук, — я скоро уеду на войну.

— Куда?

— В Персию. У нас там плохи дела.

— Ты забыл, как просился на турецкую войну? Императрица подняла тебя на смех и, в конце концов, не отпустила.

— Но потом я настоял и отправился на шведскую.

— А мать написала пьесу «Горе-богатырь», и все догадались, что она высмеивает тебя. Ты хочешь нового позора?

Павел Петрович напрягся, покраснел, начал кусать губы. Если бы не руки жены, он, наверное, впал бы в истерику.

— Я убегу. Простым волонтером пойду служить. И не прекословь — я не могу иначе. Мне надо что-то делать.

Он гордо вскинул лысеющую, с седыми висками голову, а Мария Федоровна увидела: перед ней взбалмошный, неукротимый ребенок, и поняла, что надо покориться.

— Маша, пока я буду на войне, могут случиться два несчастья.

— Какие?

— Или матушка умрет, или я погибну.

— Нет-нет, я не отпущу тебя. — Мария Федоровна присела подле мужа и притянула его голову к себе на колени. — Если не жалеешь меня, подумай о детях. Николаю еще нет и полгода. Тебе нечего делать на войне, пока ты не стал императором.

— Молчать! — Павел Петрович в гневе и обиде вскочил, топнул ногой и надул щеки.

Мария Федоровна втянула голову в плечи, ей вдруг показалось, что муж сейчас ударит ее, хотя такого не было никогда.

— Слушай, слушай меня! — Цесаревич, чтобы унять бешенство, заходил взад-вперед по комнате. — Господь хранил до сих пор Россию. Но если матушку настигнет смерть, когда я буду на войне, ты, прежде всего, должна потребовать присяги мне. И первый пусть присягнет Александр. Если же я погибну, — Павлу Петровичу стало жалко и себя, и жену, он опустился возле нее на колени и прижал ее теплую ладонь к своей шершавой щеке, — тогда вспоминай меня, а сразу же после смерти матушки объяви императором нашего Сашу.

Мария Федоровна нежно погладила мужа по волосам. Павел Петрович шарахнулся от ласки, вскочил с колен. В его голосе зазвучала стальная струна:

— Я хочу, чтобы наследник всегда назначался законом, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать престол, дабы никто напрасно не ждал венца и не боялся за его участь. Обещай, что исполнишь мою волю.

— Исполню, государь мой.

— Я верю. — Он вновь опустился на колени и церемонно поцеловал жену в лоб. — Ты всегда была мне отрадой и первой советчицей. Спасибо, Маша, за твое терпение, за детей, и прости меня за скуку и прискорбия нашей жизни. Припадаю к ногам твоим и молю об одном: прости.

Супруги, стоя на коленях, обнялись.

— Но ты же не тотчас едешь? — давясь рыданиями, прошептала Мария Федоровна.

— Не сегодня, но скоро, очень скоро. Час настал, я не могу долее так жить, — бормотал Павел Петрович, осыпая лицо жены поцелуями.

— Помнишь, как ты заставлял меня учить русскую грамматику? Теперь я ее знаю лучше немецкой.

— Как же, Машенька, все помню. Помню, как ты написала мне первое письмо по-русски. — Павел Петрович прикрыл глаза и стал вслух вспоминать: — «Я надеюсь, что вы будете довольны, когда вам сообщу перьвой мой перевод с французского на русский язык…»

Мария Федоровна заулыбалась и, подлаживая свой голос под мужнин, вступила:

— «Ето вам докажет, сколько я стараюся вам во всем угодить, ибо, любя русский язык, вас я в нем люблю: я очень сожалею, что не могу изъяснить всего того, что сердзе мое к вам чувствует, и с сожалением оканчиваю, сказав токмо вам, что вы мне всево дороже на свете».

Обоим было несказанно хорошо сейчас вдвоем, так бы говорить и говорить, любуясь друг другом, жалея друг друга. Но Мария Федоровна знала, что рассердит супруга, если дольше будет отлагать известие.

— К тебе приехали.

— Кто? — встревожился Павел Петрович.

— Граф Голицын. Ночью приехал. Отправляется учиться за границу, и хотел попрощаться с тобой.

— Я позже всех узнаю новости. Он здесь со вчерашнего дня, а я ничего не знаю. Что же ты заставляешь его ждать?

— Он только-только проснулся и сейчас будет здесь.

— Зови немедленно. И узнай: не надо ли ему чего в дорогу? — Цесаревич вскочил, обрадованный, что не всеми еще забыт. Но тут же и насторожился: — Как же он не побоялся? Ведь матушкины шпионы повсюду, она будет им недовольна. Или это еще один доносчик?

— Что ты, он еще совсем молоденький, и отца его при дворе не любят.

— Так зови же, зови! Чего ты ждешь?!

Павел Петрович толкнул дверь, соединявшую потаенную комнатку с его кабинетом, и, пропустив вперед жену, прошел следом. Он весь извелся за те полчаса, пока ожидал графа Голицына.

«Ну отчего у меня такая глупая натура, — ругал себя цесаревич, — что ничем не могу заниматься, пока жду кого-нибудь. Надо научиться себя перебарывать, научиться перестраивать ход мыслей, независимо от обстоятельств, чтобы ни одна минута не пропала даром. Надо попробовать сейчас же. Забыть о графе и сесть за мой Наказ и писать, вместо того чтобы без толку ждать…»

Но тут граф, наконец, явился.

— Я счел первейшим долгом, ваше высочество, отправляясь в длительное путешествие по Европе, посетить вас и заверить в моей нижайшей преданности вам, ваше высочество.

— Спасибо, друзьям я всегда рад. — Цесаревич быстрым шагом подошел к графу и крепко пожал руку. — Надолго? С какой целью?

— Года на два-три. Хочу послушать лекции в тамошних университетах.

— Одобряю.

Цесаревич кивнул и начал мерить комнату аршинными шагами. Со стороны он был комичен со своим небольшим ростом в сочетании с неестественной походкой. Но Павел Петрович, хотя и знал за собой этот грех, никогда не обращал на него внимания. Сейчас он что-то прикидывал в уме. Наконец, радостный, остановился и сообщил:

— Если кого-нибудь здесь встретите из знакомых, говорите им, что у вас перевернулась карета, и вам пришлось завернуть ко мне для починки… Нет-нет, не улыбайтесь, это очень серьезно. Вас могу заподозрить в любви ко мне и станут травить. Так было со всеми, кто любил меня… Но переменим тему. Куда направляетесь?

— В Лондон. Но по пути должен заскочить в Париж.

— Позвольте, — вспылил Павел Петрович, — но чему можно научиться у якобинцев, подло расправившихся со своим королем?

— В Париже я буду недолго и лишь из-за дипломатического поручения государыни.

— Да? И какое же поручение? — Но не успел еще Голицын и рта раскрыть в ответ, как Павел Петрович, спохватившись, замахал руками: — Не надо, не надо. У меня случайно вырвалось, не выдавайте тайн. — И печально добавил: — Вот уже минуло тридцать лет, как я хочу и чувствую себя в силах заниматься государственными делами, но мне ничего не доверяют.

Голицын был удивлен и растроган детской непосредственностью, с которой говорил сорокадвухлетний цесаревич о своей незавидной судьбе. У графа даже навернулись слезы на глазах, когда будущий русский император горестно вздохнул от обиды, что он не у дел.

Но Павел Петрович обладал способностью мгновенно меняться в настроении. И вот он уже заговорил с едкой иронией, дабы заглушить всплеск душевной наивности и не возбуждать жалость к себе:

— Значит, поручение? И, конечно же, дипломатическое? И вы, как и все дипломаты, считаете себя представителем нации, государства и в интересах дела готовы на лесть, интриги, купеческий расчет?

— Поручение мое невелико, но даже в столь ничтожном деле я, как представитель великой России, употреблю все возможные способы, чтобы укрепить наше могущество в мире.

— А надо ли? — хитровато улыбнулся Павел Петрович.

— Как? Это говорите вы, наследник русского престола? — опешил граф. — Я не понимаю вас, ваше высочество.

— У меня в детстве был учителем Семен Порошин. Вы его не знаете, он из мелкопоместных дворян, и матушка уже давно что-то сделала, чтобы он навсегда исчез. Так он учил меня, что всегда надо защищать слабых. Таков рыцарский кодекс чести. Но вам он ни к чему, вы, дипломаты, с насмешкой относитесь к чести, гуманности, доброте — это, мол, удел мелких людишек. Ваши козыри иные — добыча, выгода, обман.

Павловск в конце XVIII в.

— Вы несправедливы, ваше высочество…

— Может быть, может быть.

Павел Петрович, сцепив руки за спиной, медленно прошелся по кабинету, что-то шепча себе под нос. Граф уже решил, что пора откланяться, когда цесаревич резко вскинул голову:

— Хорошо ли мы, вместе с Пруссией и Австрией, Польшу поделили?

— Конечно, ваше высочество. Нам отошли обширнейшие территории. Я считаю, что мы выгадали…

— Выгодно, выгодно! — радостно закивал Павел Петрович и даже похлопал в ладоши. — Только о поляках забыли, разделили их на три кучки — и нет страны! А почему? Да потому, что они слабые, а слабого дипломатия уничтожает.

— Но ведь мы выиграли войну. Должна же быть победителю компенсация?

— Сорок лет мы в России только тем и занимаемся, что истощаем свой народ, убиваем его в бесчисленных войнах. И разве возможна здесь хоть какая-нибудь компенсация?.. Она даже безнравственна, граф.

— Не понимаю вас, ваше высочество. Сколько существует мир, всегда так поступали.

— Это, конечно, весомое доказательство. Ему трудно возразить… — И пробормотал мало разборчиво: — Но надо, надо, надо.

Павел Петрович заметно поскучнел, ему захотелось побыстрее завершить беседу, ибо вдруг померещилось, что граф свысока относится к его выстраданным в тоске и одиночестве мыслям, считает глупцом и невеждой.

Голицын почувствовал изменение настроения у цесаревича на дурное. Значит, чем-то ему не угодил. А хотелось оставить о себе хорошее впечатление: императрица стара, и кто знает, что будет через два-три года, когда вернешься в Россию. К тому же разговор идет с глазу на глаз. Надобно умело польстить, показать себя другом цесаревича.

— Многочисленные войны, ваше высочество, это, конечно же, промашка государыни. Но ваша матушка делает и другие ошибки, и главная из них: отношение к вам, своему сыну и наследнику престола. Ведь до чего доходит…

— Извините, граф, — решительно перебил его Павел Петрович, — я — поданный российский и сын российской императрицы, а потому о том, что между мной и матерью происходит, не подобает говорить ни вам, ни кому другому. Прощайте, граф. Искренне желаю вам не становиться на кривой путь дипломатии.

Павел Петрович стремительно сблизился с Голицыным, обнял на прощание, поцеловал в лоб и тотчас отошел к окну.

Сконфуженный граф понял, что аудиенция закончена, и, откланявшись спине цесаревича, в досаде на себя, покинул дворец.

Далее день гатчинского затворника шел своим чередом. Он позавтракал вдвоем с женою, погулял в садике, расположенном возле Часовой башни, куда всем иным, даже Марии Федоровне, вход был заказан. Проверил, сидит ли на лафете наказанный поручик Сивере, обошел посты часовых на подъездах ко дворцу. Перед самым обедом, не зная, чем еще заняться, Павел Петрович неумело, но упорно пытался подшить ватой свою единственную шинель. Конечно же, он мог купить новую, но не желал, гордясь, что научился обходиться малым.

Обед решили устроить на гатчинской мельнице, что в пяти километрах от дворца, — какое-никакое, а все ж таки развлечение. В четырехместные сани уселись Павел Петрович с Марией Федоровной, напротив — граф Ильинский в охотничьем уборе со шнурками и Свечин в такой же убогой, как и у цесаревича, шинельке.

Свечина с некоторых пор Павел Петрович перестал уважать. Вернее сказать, предпочел ему Ростопчина. А случилось вот что… Цесаревич пожаловал обоих своих любимцев орденом святой Анны. Но, зная, что матушка может прийти в ярость от его самоуправства, и тогда пострадают награжденные, посоветовал им привинтить ордена с внутренней стороны чашки шпаги, чтобы императрица не заметила. Свечин не посмел обидеть Павла Петровича и так и сделал, хоть постоянно дрожал от страха, что императрица проведает о врученной без ее спроса награде и прогневается. Ростопчин же смекнул, что к чему, и через тетку жены, камер-фрейлину Анну Степановну Протасову, доложил Екатерине, что опасается и обидеть цесаревича, и носить орден без ее ведома.

Императрица рассмеялась: «Ну и сынок у меня — тайком ордена дает, чтобы тайком носили. Горе-богатырь! Передай Федьке: пусть где хочет, там и носит, хоть на заднице — я не буду замечать».

С тех пор Ростопчин смело привинтил орден не к внутренней, как Свечин, а к наружной стороне чашки шпаги.

— Что ты сделал? — испугался за друга Павел Петрович. — Государыня увидит — и тебе несдобровать.

— Милость вашего высочества мне так драгоценна, — придав лицу суровость, а голосу мужество, отвечал Ростопчин, — что я не в силах ее скрывать!

— Да ты себя погубишь! Глянь, Свечин на задней крышке и то с опаской носит.

— Готов погубить себя, готов хоть сейчас на каторгу, но докажу преданность вашему высочеству.

Павлу Петровичу эти гордые слова надолго врезались в память, их он вспомнил и сейчас, по дороге на гатчинскую мельницу. Ему тут же захотелось быть благодарным всем, кто предан ему или кто хотя бы не смеялся над ним, не презирал его. Но таких при дворе государыни было мало. Ростопчин — самый верный. Ах, был бы он здесь сейчас — можно было его еще чем-нибудь наградить.

Обед прошел скучно. Чтобы развеселить друзей, Павел Петрович решил под конец рассказать виденный накануне сон.

— Только я стал засыпать, как чувствую: неведомая могучая сила начинает возносить меня к небу. Стал просыпаться — опускаюсь на землю. Но только опять задремлю, как вновь возношусь.

— Но это же мой сон! — воскликнула Мария Федоровна.

— Как? — Павел Петрович всполошился. — Тебя тоже к небу?

Мария Федоровна потупилась. Неловкое молчание затянулось, и граф Ильинский решил разрядить обстановку, пошутив:

— Вероятно, ваше высочество скоро будет императором, и тогда я выиграю свой процесс с казною об имении в пять тысяч душ.

— А в чем суть дела? — заинтересовался Павел Петрович.

— Крестьяне спорят, что они испокон веков вольные, ничьи, и не желают числиться моими крепостными.

— Наверное, при мне выиграли бы. Я уверен, что всех казенных крестьян следует раздать помещикам. Возьмите хоть мою Гатчину. Я забочусь о своих крепостных, помогаю им, чем могу, и вижу, что им живется неплохо. Бедные от меня даже пенсии получают. И дальше я буду стараться улучшать их быт. А будь они вольные? Да они на здешней земле с голоду передохнут.

Все согласно повздыхали, лишь Плещеев, известный спорщик и, по слухам, масон, возразил:

— Но, ваше высочество, Россия — не Гатчина, а русские помещики — не наследники престола…

Беседа была прервана внезапным появлением возбужденного от быстрой езды гатчинского гусара-малоросса. Павел Петрович почувствовал, что он привез важное известие, извинился перед гостями и вышел с гусаром на мороз.

— Що там такое? — Павел Петрович считал нужным с каждым своим подданным говорить на его родном языке.

— Николай Зубов приихав, ваше высочество.

— А богацко их?

Цесаревич насмерть перепутался: «Неужто в крепость повезут, как отца?»

— Один, як пес, ваше высочество.

— Ну, с одним справимся.

Цесаревич снял шапку и перекрестился дрожащей рукой. И все же было странно: с чего бы сюда скакать матушкиному гонцу? Или тут подвох, хитрость?..

Николай Зубов рухнул перед цесаревичем на колени и доложил, что императрица при смерти.

Через час выехали. По дороге встретили графа Ростопчина на курьерских дрожках, других гонцов от первых вельмож России. Они пристраивались в хвост поезда Павла Петровича, и, когда подъехали к Петербургу, вереница насчитывала с полсотни экипажей.

Перед Зимним дворцом было людно — слухи из имперских покоев просачивались в город. Встречали со свечами — уже начало темнеть.

Павел Петрович впервые заявился в столицу в гатчинском наряде: мундир дешевого сукна, огромная треуголка с галуном, большие с раструбом перчатки, на ногах непомерно высокие, до паха, ботфорты, шпага привязана сзади и выставлена между фалдами кафтана, в правой руке трость.

Цесаревич, ни с кем не здороваясь, взбежал по лестнице и впервые робко ступил в спальню государыни. Спросил Рожерсона: как? Услышав, что надежды почти нет, бросил осторожный взгляд на еще живую мать, кивнул в ответ вельможам и быстрым шагом прошел в кабинет Екатерины, плотно прикрыв за собой двери.

Ему все еще казалось, что во дворце кроется подвох, что матушка вот-вот оживет и поднимет его на смех. Поэтому он решил до поры до времени сдерживать сыновние чувства, не верить в близкий конец императрицы.

Всю ночь цесаревич с супругой, великие князья и придворные провели без сна, не снимая нарядов, — ожидали последнего вздоха государыни. Через каждые два-три часа вся императорская семья входила в спальню и молча молилась. Потом опять разбредались по дворцу.

Над умирающей читали глухую исповедь.

Граф Безбородко настоял на аудиенции у Павла Петровича, после которой цесаревич заметно повеселел.

Все бумаги в кабинете Екатерины и канцелярии Платона Зубова были сложены в сундуки и опечатаны.

В пять часов утра велено было смениться дворцовому караулу без церемоний — барабан не бил, трубы не играли.

Пульс у государыни все слабел.

Большинство придворных считало, что Екатерина умерла еще накануне, но политические причины заставляют скрывать ее смерть. Между тем, государыня была в состоянии, похожем на летаргию, и скончалась лишь в десять часов вечера. Когда доктор Рожерсон оповестил об этом, граф Салтыков поднялся со стула, на котором просидел, за малыми отлучками, около полутора суток, вышел в дежурную комнату, наполненную придворными, и объявил строгим голосом — без излишнего сожаления, но и без игривости:

— Милостивые государи! Императрица Екатерина скончалась, а государь Павел I изволил взойти на родительский престол.

Вельможи бросились поздравлять Салтыкова с новым императором. Он дозволил это, а потом поманил обер-церемониймейстера Валуева и отправился вместе с ним докладывать Павлу I, что в придворной церкви все готово к присяге.

Сперва пропели: «Днесь благодать святого духа нас собра», затем: «Царю небесной» и, наконец, приступили к главному.

Первыми присягнули супруга и дети, потом по чинам и старшинству двор, начальники гражданских и военных учреждений, расположившийся возле дворца отряд гвардии, прибывшие из Гатчины офицеры и солдаты.

Не заметив в церкви графа Алексея Орлова — он за два часа до кончины государыни отбыл в свой дом отоспаться, — Павел приказал Николаю Архарову сей же момент отправляться к нему, поднять с постели и привести к присяге. Потом доложить, как поведет себя на церемонии бывший любимец Екатерины.

Первым же приказом великих князей Александра, Константина и Николая новый император произвел в полковники, и старшие братья (Николая еще не отобрали от груди) поспешили в свои полки — чинить присягу. Сам же Павел в сопровождении гатчинцев Аракчеева, Капцевича и Апрелева пошел в обход вокруг Зимнего дворца, показывая, где к утру должно соорудить пестрые караульные будки и выставить часовых.

Управившись, Павел вошел к матери. Она лежала уже на своей кровати в белом платье, украшенном тряпичными цветами. Император попросил всех выйти. «Нет-нет, вы останьтесь», — удержал он дьякона, читавшего Евангелие.

Сын понурил голову и простоял так возле покойницы около часу.

Между тем, покои дворца понемногу заполнялись прибывшими из Гатчины офицерами в своих странных прусских мундирах и в пудреных париках с косицей. Екатерининские придворные пугливо сторонились новых людей, догадываясь, что перед ними друзья императора, которые скоро начнут вымещать на столбовых дворянах свою плебейскую злобу.

Выезд из города был воспрещен — не пропускали ни одного курьера.

Лакеи завешивали зеркала, надевали на мебель черные чехлы, гасили свечи.

У тела усопшей назначили постоянно находиться по несколько камергеров и камер-фрейлин. Одни из них искренне оплакивали Екатерину, другие старались увильнуть от дежурства, зная, что Павел был с матерью в ссоре.

По залам Зимнего дворца, нарушая тишину гулкими ударами сапог и громоподобным гласом, носился обезумевший от лести и могущества сумасшедший Федька, как прозвала Ростопчина покойная императрица. Любимцы почившей государыни отводили его в сторону, просили передать Павлу свои поздравления, заверяли, что Екатерина их притесняла и поругивала, набивались к графу в друзья.

Кто-то ждал и жаждал перемен, ведь каждый новый правитель объявляет царствование предыдущего ошибкой, сменяет царедворцев, награждает, приближает, прощает, наказывает. Кто-то в сотый раз перебирал своих врагов и гадал, с какой стороны ждать кары, за какие дела держать ответ. Кто-то собирался переменить жизнь и поселиться в деревенской глуши. Кто-то надеялся наконец-то принести пользу Отечеству.

Начало царствования

Вступление на престол оказалось мирным событием, что случалось крайне редко, с соблюдением приличий спокойной печали о прошлом и тихого торжества новой власти.

И случилось так благодаря тягостному обстоятельству, что конец государыни был неожидан, без изъявления последней воли и без предсмертного причастия.

Павел уже вторую ночь проводил без сна — настало его время. Пора вершить дела, вызволять из одиночного узилища десятилетиями копившиеся думы.

«Павел, — слышал новый император давно знакомый голос Великого Петра. — Отныне ты представляешь Бога на земле и должен подчинить свои чувства интересам России. Царь не может быть слабым. Твердой рукой направь свой народ к счастью и благоденствию, действуй во имя государства, искореняй повсюду ложь, праздность, лень. Будь отцом солдату, крестьянину и дворянину. Будь справедлив, бережлив и прозорлив. Иди по моим следам, не жалей никого ради дела, и ты встанешь в благородной памяти потомков рядом со мною. Иди же, иди! Тебя ждут великие дела!»

Екатерина II процарствовала тридцать четыре года, и за столь продолжительный срок государство претерпело множество изменений. Своей популярностью, по мнению историка В.О. Ключевского, она обязана ужасам времен императрицы Анны Ивановны. Монархи в юбках стали обычным явлением для России XVIII века. Но Екатерина среди них была первой, кто получил власть не как наследственное достояние, а лишь как случайное приобретение, врученное дочери мелкого германского князька русскими гвардейскими офицерами. Это обстоятельство заставило ее всю жизнь заискивать перед дворянством, льстить вельможам и бесконечно врать. Ее письма, воспоминания, наказы — изысканное лицемерие, пустота содержания. Она чувствовала себя не в родном доме, а на сцене, и разыгрывала бесконечный спектакль, выказывая живость, но отнюдь не глубину ума.

Внешняя политика России и собственные личные дела были главными заботами императрицы, тогда как внутреннее состояние государства ее не интересовало вовсе. Блеск императорского двора и политическое возвышение России в екатерининское царствование соседствовали с истощением страны. Страдали от этого налогоплательщики и, в первую очередь, крестьяне, на которых держалась армия, и за счет которых кормилось и развлекалось дворянское сословие. Чиновники, как и раньше, проводили время в попойках и безделье, откуда проистекало повсеместное взяточничество и волокита. Губернаторы, генералы, судьи обкрадывали государственную казну, и, кто сильнее, хищно выхватывал добычу у слабого. «Все эти екатерины, — писал Ключевский, — овладев властью, прежде всего, поспешили злоупотребить ею и развили произвол до немецких размеров».

Государство медленно, но верно разваливалось. Императору Павлу досталось тяжелое наследство — развращенный роскошью и бездельем императорский двор, полное отсутствие у бывших екатерининских вельмож патриотизма, произвол помещиков и чиновников. Все требовали для себя права на приобретение крепостных людей: купечество, духовенство, казаки, однодворцы; даже черносотные (казенные) крестьяне, чтобы сдавать подневольных мужиков вместо себя в рекруты. В стране царило цивилизованное варварство.

При таком положении дел новый монарх, решивший верой и правдой служить отечеству и всем своим подданным, не мог не встретить исключительного противодействия коренным преобразованиям в государстве со стороны тех, кому было выгодна беззаконная Россия. Тем более, что Павел I, не имея ни опыта государственного правления, ни союзников в своих делах, совершил массу ошибок, которых некому было предупредить или поправить. Но зато каждая из этих ошибок встречала блудливый восторг злопыхателей…

Власть — манящее и чарующее, грозное и казнелюбивое, великодушное и покровительственное слово. С благоговением мы смотрим на него, листая книги прошлых царствований: «Всего отечества состояние на высочайшей власти висит». Или: «По четырех же днях приведоша к нему Игоря, емше его в болоте… и всадиша и в прорубь в монастыри святого Иоанна и приставиша к нему сторожи, и тако скончася власть Игорева». Или: «Закон определяет власть каждого должностного лица, а верховная власть выше закона».

Конечно, время от времени появляются строптивые вольнодумцы, желающие по-своему взглянуть на полюбившееся монархам слово «власть». Даже у нас в России! К примеру, бывший статс-секретарь Екатерины II Гаврила Державин:

Увы! вся власть и честь земная

Минует с нами, будто тень…

Да на что же он тут намекает? На тщету царской власти? То есть замахивается на незыблемые основы российского престола? Да за такие вирши не только местом статс-секретаря, но и головой должно поплатиться. Разбаловался нынче народ: ропщет, зловредными буйствами угрожает, власть не признает. До чего докатились, старину вспоминают, дознаться хотят: всегда ли было как нынче? Истории стали писать…

В стародавние времена землепашцы Киевской Руси, уставшие от печенегов и прочих любителей грабежей, призвали с варяжского севера добрых воинов: княжите, братья, мед наш попивайте, хлебушек наш кушайте, дровишки наши жгите, а взамен, когда вновь разбойники явятся в наши веси, вы сабельки вострите и прочь их гоните. А мы по старинке жить будем: землю пахать да животину растить.

Пришли варяги на Русь, стали исправно военную службу нести, а в мирное время, скуки ради, зачали «ставы и оброки, дани и погосты вводити». Понравилось!

Век, другой на исходе. Мужик как пахал землю, так и пашет. Только уже не доблестных воинов хлебушком да медком потчует, а господ, прозвавшихся со временем боярами да дворянами и зорко охраняющих от единения с землепашцами свое родословное викингово древо.

Их власть и поныне выше закона, выше приличий, выше долга и чести. Ну, как не очуметь от стольких привилегий, не ощутить себя пупом земли, источником благодати?! И пусть ты казнишь, прелюбодействуешь, лжешь, обираешь народ, ты все равно ощущаешь свое величие и полезную необходимость. И лишь на равного тебе, любящего тебе подобных, презирающего, как и ты, мужика, ты надеваешь корону. Уже восемь поцарствовали в одном только XVIII веке самодержцев, и весь век они покорно гнули мужика для твоего, дворянин, благополучия — Петр, Екатерина, Петр II, Анна, Иван VI, Елизавета, Петр III, Екатерина II. Настал черед девятого…

С седьмого ноября 1796 года ежедневные вахт-парады сделались непременным занятием русских самодержцев. Роскошный двор Екатерины превратился в огромную кордегардию.

Еще день назад в моде была элегантная прическа на французский лад: волосы завивали и закалывали сзади низко опущенными. Теперь приказано зачесывать их прямо и гладко, с двумя туго завитыми локонами под ушами, как у императрицы Марии Федоровны.

Екатерининские военные мундиры — короткий кафтан с широким поясом, широкие красные шаровары, заткнутые в мягкие сапожки, — были признаны женоподобными. Солдаты теперь кляли, натягивая на ногу, черные гетры, на застежку которых тратилась уйма времени. Русые солдатские волосы, стриженные по обыкновению в кружок, теперь заставляли отращивать, смазывать жиром и посыпать мукою (лишний раз в баню не сходишь, не помоешься, как представишь, что по новой придется мазюкаться). Но солдаты хоть и ворчали, но любили Павла — прошел слушок, что тем, кто тридцать и больше лет тянет солдатскую лямку, будет, наконец, увольнение. Нравились солдатам и строгие приказы императора о молодых дворянах: если будут неприлежны по службе и шалить в городе, то выписывать их в солдаты без выслуги.

Удивлялись нижние чины, что и на генералов и фельдмаршалов нашлась управа, и кто вор или плут из них, тех без промедления начали арестовывать и отправлять в ссылку.

Но больше всего из новшеств — пока не было указа о сокращении срока службы и прибавки жалования — нравилась солдатская награда. За двадцать лет непорочной службы ты получаешь алую ленту в петличку, как у ордена святой Анны, и эта тряпочка давала солдату право — будто ты дворянин! — быть освобожденным от телесного наказания.

Много хороших слов говорили в казармах и о намерении государя замириться со всеми соседями и заняться судьбою своей страны.

Солдаты почитали за Бога нового императора, верили в его справедливость и ожидали перемен к лучшему. За правый суд — невзирая на лица! — они прощали ему даже постоянную взыскательность и мелочную придирчивость, рассуждая, что и это пойдет на пользу России, если враг внезапно перейдет рубежи.

Зато офицеры четырех гвардейских полков — блистательное дворянство России, уже не раз в этом веке сменявшее самодержцев, — почувствовали себя кровно оскорбленными государем. Еще недавно, при Великой Екатерине, они почитали свою службу особой привилегией и наведывались в полк в позолоченных каретах лишь изредка, в перерывах между театром, картами и любовницами, дабы не забывались законы полкового братства. Им не было дел до того, справно ли стреляют ружья и где оседают отпущенные на армию деньги. Они чувствовали, что, пока жива Екатерина, все будет хорошо, за что и пили на подножках карет, торопясь к новым и новым наслаждениям.

Что же нынче? От офицеров требуют ежедневно с утра быть в строю с солдатами, ходить по городу пешком, учить военный артикул, спороть с мундиров золотое шитье, отказаться от дорогого сукна, шуб и муфт… Их стали гонять, как рекрут! И все это учинил гатчинский затворник, которого и они, и отцы их, тридцать лет вращаясь на празднествах Екатерины, почитали за мертвого, никчемного человека!

Разве это царь? Стыдно сказать: остался в тех же малых покоях, какие ему отводила мать, когда он наведывался в Петербург! И ходит, как мужик, в потрепанной шинели. А где фейерверки, пиры, маскарады?.. Пропала Россия, совсем пропала!

В Зимний дворец противно стало входить — дам почти нет. Повсюду снуют озабоченные военные. Стук сапог, шпор и тростей создают воистину глумливую картину в сравнении с танцами и просвещенными беседами предыдущего царствования.

Неужто мы стали провинцией Пруссии? Или мы пруссаков не бивали?

Стыд и позор: гатчинский сброд — никому не известные имена Аракчеева, Штенвера, Васильчикова, Аргамакова, Баратынского, Ростопчина — подмял под себя Шуваловых, Воронцовых, Голицыных!

Офицерам запрещено носить партикулярное платье и ездить в закрытых экипажах.

Седые генералы должны, словно мальчишки, учиться маршировать и салютовать эспантоном.

Пуговицу на мундире не расстегни — сразу арест.

Наших детей не записывают в гвардию!

Все, кто в отлучке, должен вернуться к своим полкам в глухую провинцию. С конвоем из столицы выпроваживают!

Солдата теперь не ударь, не накажи.

Полки переименовывают.

Гатчинцев определяют чин в чин в гвардию, и эти мужики шпионят за нами.

Ордена святого Георгия и святого Владимира уничтожил со зла, что мать их учредила.

От солдатских голов вонью несет.

О производстве по давности службы и древности рода забыли. Повышают лишь по указанию императора и его любимчиков.

Штрафы, конфискации, увольнения от должностей, высылка из столицы «невзирая на лица» стали обычным делом.

Приказано уничтожить памятник Потемкину в Херсоне.

Теперь вместо привычного «К ружью!» командовать надо «Вон!», вместо «Ступай!» — «Марш!», вместо «Заряжай!» — «Шаржируй!». Язык сломишь, пока выговоришь.

Солдаты заважничали: мы на государевой службе. Смешно подумать: издан указ, по которому их запретили употреблять в работы в имениях без согласия и платежа!

Нет уж, нам таких новых законов не надо — прощай, служба. Отсижусь-ка в своем поместье до лучших времен. К тому же и за мной грешки есть, купчишки жалобы на меня как-то подавали, что пограбил их маленько… А император наш честен до глупости, как бы не дознался…

И, наконец, решившись, гвардейские офицеры толпами покидали еще недавно веселый, а ныне грозный для них Петербург.

Северная столица неузнаваемо изменилась, вернее, она вымерла. Когда выезжала Екатерина в карете, запряженной двумя десятками рысаков, весь народ бежал посмотреть на нее, жены чиновников и купцов лезли в первый ряд, в надежде, что на них упадет ласковый взгляд императрицы. Теперь же, когда Павел разъезжал по городу в грубых мужицких санях с одной лошадью, все старались скрыться с его дороги, ибо новый монарх зорко наблюдал за соблюдением на улицах порядка и чинопочитания. При встрече с ним надо было не только шапку, но и шубу, несмотря на мороз, скидывать, экипажи останавливать и вылезать для поклона.

Путешествие графа и графини Северных по Европе. 1781

Эх, и гневался же государь, если кто не исполнял этих предписаний, считая, что его нарочно не замечают, не уважают, что, как и при матушке, над ним продолжают насмехаться. А этого теперь нельзя спускать, ведь он отец нации и оскорбление, нанесенное ему, есть оскорбление его народа.

Чиновников теперь не увидишь на широких петербургских улицах, они с пяти часов утра жгут свечи в бесчисленных канцеляриях, департаментах и коллегиях, пытаясь постигнуть смысл бесконечным потоком сыплющихся на них от государя бумаг. Сенаторы, не выспавшись, уже сидят за красным сукном и разбирают скопившиеся за долгие годы предыдущего царствования судебные дела. Государь приказал работать, не разгибая спины, пока все до последнего листочка не осилят.

В Зимнем дворце теперь круглые сутки караулы с сошками дежурят, как будто государевы покои смутьянами полны. Графиня Ливен, воспитательница великих княжон, шла мимо апартаментов императора, а караульные как заорут: «Вон!» Она подумала, что ее гонят из дворца, и грохнулась в обморок от переживаний. Оказалось, наоборот, офицер честь ей отдал, только команду «К ружью!» по новому уставу произнес. «Но отчего ж в новом уставе, — плакала графиня Ливен, — не учли, что женщинам не подобает слышать грубых слов, даже если они и имеют вполне пристойный смысл?»

Ох, уж эти перемены! Господи, что с Россией будет?..

Павел уверился, что он обязан стать покровителем всех своих подданных от первого министра до последнего мужика, что если он, император, будет бездеятелен, ленив, недостаточно требователен, то Россия погибнет окончательно.

Куда ни глянь, везде необходимы срочные преобразования: в армии дисциплина упала, в деревнях народ обнищал и вымирает от болезней и голода, в судах тысячи нерассмотренных дел, в городах развелись смутьяны, чиновники обленились, иностранные послы хитрят, дамы и гвардия требуют развлечений. И все, все думают лишь о наживе, как обокрасть, обмануть империю и царя. Да, сейчас только решительный самодержец с крепкими руками и чадолюбивым сердцем сможет восстановить в государстве порядок и облегчить судьбу своих честных подданных. Поэтому нельзя давать себе ни минуты покоя — надо работать, работать, работать. Надо спешить!

Павел превратил свою жизнь в заведенные часы: вставал в пять утра, в шесть выпивал чашку левантского кофе и садился за дела. И далее день был разбит по раз заведенному порядку: развод, верхом по городу, обед, в санях в больницу, в Сенат или какое иное заведение, слушание докладов, в девять вечера — ужин, потом чтение и сон.

Император воздерживался от всего, что считал удовольствием. А значит, помехой государственной деятельности служили все земные радости жизни — от изысканной пищи, вина, тепла, музыки (за исключением военного барабана) до любовниц. При этом он заставлял следовать своему аскетизму весь двор. Да что двор — весь Петербург, хоть и догадывался, что многим вельможам этакая жизнь не по нраву. Павел злорадствовал, что может теперь наказывать тех, кто вчера насмехался над ним, и боялся заговора. Была б его воля, он пересажал бы всех, кто служил матушке. Но с кем тогда останешься? Не с грязными же мужиками поднимать страну из хаоса?

А мужики любили своего императора. Они тотчас заметили, что за один месяц правления он сделал для них больше, чем получили они за все царствование Екатерины. Были понижены цены на соль, отменен очередной рекрутский набор, заведены на случай голода хлебные магазины. Павел чувствовал, кто его должен боготворить, и любил покрасоваться перед народом…

В окно своего кабинета он увидел перед дворцом толпу и, хоть неотложных дел было по горло, решил потолковать со своими подданными. Простодушное поклонение простолюдинов всегда приятно будоражило, придавало сил для тяжелого трудового дня.

В своем повседневном гатчинском мундире, веселый и подтянутый, он вышел на балкон. Благость разлилась по телу: народ с криками «Да здравствует император!» скинул шапки и пал на колени.

Оглядев, все ли приветствуют его как положено, Павел ласково попенял:

— Вставайте, вставайте, холодно нынче, а вы на коленях. Застудитесь. А вы мне здоровые и сильные нужны.

Люди нехотя поднимались, во все глаза глядя и во все уши слушая Отца. Самые храбрые прокричали:

— Ради тебя, батюшка, не только застудиться — умереть готовы!

— Весь век с колен не встанем, лишь бы ты, государь, здоров был!

Павел решил сделать народу приятное.

— Захотелось невской водички напиться, — он улыбнулся и развел руками, — а у меня во дворце она мутная, давно свежей не подвозили.

Несколько человек опрометью бросились к Неве и принялись долбить еще нетолстый лед. В это время у одной женщины в толпе расплакался ребенок.

— Ступай домой, — приказал ей Павел, — твой младенец хочет спать, а меня завтра увидишь еще. Я тебе обещаю в то же время, как сегодня, выйти на балкон.

Женщина испуганно поспешила прочь, зажав ребенку рот ладонью.

Вдруг взгляд императора пал на офицера в шубе. Наверное, иногороднего, только что прибывшего столицу и не знавшего новых законов. Ведь петербургские военные уже почувствовали строгость запрета носить неуставную одежду, и уж конечно ко дворцу в таком непристойном виде не подошли бы. Павел пальцем поманил офицера из толпы поближе к балкону. «Как бы наказать ослушника?» Настроение было преотличное и не хотелось применять крайние строгости.

— А ну-ка сними шубу.

Дождавшись исполнения приказа, император указал перстом на старика крестьянина.

— Отдай ему. Старому человеку она приличнее, чем офицеру. Государь твой и тот стоит без шубы и не мерзнет, а ты закутался. Нехорошо.

От Невы уже несся молодой мужик. Толпа подняла его себе на плечи, он вытянул руку с чашкой над головой, но до балкона все равно не достал. Павел приказал караульному офицеру, стоявшему рядом на балконе, спуститься и принести воду от молодого мужика. Офицер обернулся в момент. Император отпил глоток и почмокал губами.

— Вот я пью воду! Славная водица!

— Ура императору! Слава Павлу! — закричал народ.

Караульный офицер принял от императора недопитую чашку и протянул ему свернутую в трубочку бумагу.

— Что это? — удивился Павел.

— Мужики челобитную передали.

Павел сдвинул брови и запыхтел — испортили так хорошо начинавшийся день. Сегодня он вышел к народу, чтобы подданные смогли воочию лицезреть своего государя. А им лишь бы жаловаться, лишь бы выгоды себе искать.

— А ты знаешь, что моя матушка приказала челобитчиков бить плетьми?.. И никто этого указа не отменял.

Офицер растерялся:

— Ваше величество, но ведь вы сколько раз сами брали, и ничего… Я думал, теперь всегда так…

— Да — брал! И плохо делал. — Павел стал входить в гнев. — Вот я сейчас погляжу, о чем они пишут.

Он развернул бумагу, но не мог читать все подряд, злость душила его. О чем тут?

«Лошади все поупали… Граф не господин нам, а разоритель… Бессчетно запродает в солдаты… Бьем челом и плачемся с общего мирского согласия… Прибегаем под кров и защищения слезно просим… Смилуйся, государь, и учини…»

— Учини… — бормотал Павел, стуча зубами. — Я вам учиню, мерзкие холопы…

Он уже с гневом поглядел на площадь, усыпанную радостным, но, как оказывается, отнюдь не раболепным народом. Потом повернулся к принесшему челобитную офицеру и, ткнув его тростью в грудь, приказал:

— Подателей сей клеветы поймать и наказать нещадно. И чтоб под окнами у меня больше никто не собирался.

Не оглянувшись больше на толпу, император покинул балкон.

«Я слишком кроток, — рассуждал Павел, направляясь в комнату, которую прозвал “ящиком”. — Я делаю крестьянам поблажки, а они уже захотели, чтобы их отобрали у помещиков и передали в казну. Это ли не французская зараза, якобинство? Спусти им раз дерзновение, спусти два, а в третий они поднимутся на бунт. Да, я чувствую, что надо облегчить судьбу крестьянина, но не должно позволять приготовляться к революции».

Ключ от «ящика» существовал лишь один, и его император всегда носил при себе.

«Ящик» представлял собой комнату первого этажа дворца, в одной из стен которой, выходящей на площадь, была прорезана щель, куда любой российский подданный мог просунуть прошение, жалобу, извет, донос, проект. Существовало одно ограничение — бумага должна быть составлена от одного лица. Но государь читывал и частенько снаряжал следствие и по коллективным прошениям, если чувствовал в них правоту.

Павел сломал императорскую печать, открыл дверь и вошел в свое бумажное царство. «Ящик» давал ему возможность из первых рук получать сведения о положении дел в России, сведения, не профильтрованные через казенную правительственную машину, которая в былые времена создала у его матери иллюзию всеобщего благоденствия. «Ящика» страшились все — и знатные вельможи, и камердинеры, и великосветские дамы. Через его посредство Павел узнавал о лихоимствах, взяточничестве, казнокрадстве, бесчестных поступках. Если бумага выглядела убедительно, он тотчас сочинял грозные указы: лишить дворянства, сослать в Сибирь, отправить в каторжные работы. Император карал, невзирая на лица. Он был уверен, что накажет и себя самого, если будет за что. Увы, государь так никогда и не понял, что его тоже есть за что наказывать.

Поговаривали, что, устрашась «ящика», откупщики перестали доливать воду в вино, соляные приставы не подсыпали больше песок в соль, а армейские интенданты устыдились кормить солдат гнилым мясом.

Павел гордился своим нововведением. Многие резолюции, начертанные им на бумагах, обнаруженных в «ящике», он приказывал даже публиковать в «Санкт-Петербургских ведомостях».

Император зажег свечи, закрыл за собой дверь и с ворохом бумаг уселся за стол. Взял верхнюю.

Мещанка Хотунцова просила паспорт, чтобы идти в город Бари на поклонение мощам святителя Николая Чудотворца.

«Нашла время! Только началось новое царствование, всем надо браться за работу, чтобы, наконец, в стране настала счастливая пора, а она путешествовать собралась, отдых себе устраивает».

Павел крупно начертал на прошении: «Отказать по дальности и опасности пути».

Генерал от инфантерии Голицын советовал ввести в армию зонтики, чтобы на марше амуниция солдат не намокала.

«Веселенький будет вид у моей армии — как у бабенок, едущих с бала. Ну и болван же этот Голицын!»

И вывел: «Генералу от инфантерии Голицыну объявить выговор за то, что его рядовые боятся дождя».

Над следующей бумагой пришлось покорпеть, чтобы уяснить себе суть. Старший брат, полковник, получил имение младшего, поручика, не вернувшегося с войны. Но недавно младший — оказывается, не убитый, а бывший лишь несколько лет в плену — явился и стал просить имение назад. А старший отказался вернуть его долю, утверждая, что все бумаги выправлены верно и никакого брата у него теперь нет.

«До какого же скотства доходят родные по крови люди благодаря бумажным хитростям. Там, где должна быть душа, у них казенная печать. Что ж, господин полковник, раз для вас бумага дороже человека, мы вам напишем такое, что вам очень не понравится. Но исполнять придется, потому что нелепица будет за моей — императорской! — подписью».

И Павел, ухмыляясь, написал: «Умершего полковника исключить из списков, брата же его, поручика, возвращающегося из плена, произвести в полковники. Имение умершего брата передать новому полковнику».

Павел был доволен собою, несуразный указ, в котором он мстил полковнику его же методом, сделает счастливым страдальца и накажет бесчестного. Ради этого стоит жить. И государь поспешно взял следующую бумагу. Ведь стольких людей еще надо осчастливить!

Пожелавший остаться неизвестным автор сообщил, что графиня Салтыкова, супруга председателя военной коллегии, вот уже несколько лет держит в своем доме в клетке парикмахера, чтобы никто не дознался, что у нее не свои волосы, а парик.

Павел разорвал бумагу. Он не желал верить ни во что плохое в связи с графом Салтыковым, потому как тот всегда относился с почтением к Павлу, даже когда он был великим князем. К тому же у графини, кажется, свои волосы.

Следующая записка была короткой: «Государь! Все в угоду тебе сделаем, только не торопи нас!»

«Как же не торопить вас, дорогой незнакомец, когда мне пошел уже пятый десяток лет, я скоро могу умереть, а сделать надо так много! Я хочу, чтобы благодарная Россия помнила меня, как моего прадеда Петра Великого. Хочу, чтобы невдалеке от его памятника стоял и мой. Петр вас торопил, и я буду…»

А это еще что? Кажется, стихи. О чем же?

Нету свободы

Днесь на земли:

Цепи, оковы

Душу и тело,

Вечно стесняя, к гробу гнетут.

В лоне распутства

Дремлет деспот;

Алчет ли крови —

Льют для него.

Мстящую руку кто вознесет?

«Вот она — французская зараза. И тут же карикатура на меня. Дался им мой нос. Угрожают, «мстящую руку» ищут. Или уже нашли и ждут лишь момента? Надо сказать Аракчееву, чтобы проверил всех офицеров дворцового караула и ненадежных заменил… Нет, меня вам так легко, как отца, не убить. Эх, узнать бы, кто сочинитель! В тюрьму, навечно в тюрьму посадил бы якобинца! Надо порасспрашивать караульных солдат, может, заметили, кто эту прокламацию подбросил».

Павел с робостью глянул на непрочитанные бумаги: а вдруг все оставшиеся такие же? Тогда и жить незачем. «Нет, не должно этого быть, я же хочу добра, и народ мой должен понимать это. А если даже не поймет, что ж, оценят потомки».

И с новым возбуждением и желанием творить добро император накинулся на бумаги.

«Ваше императорское величество, велико мое дерзновение, но милости и щедроты ваши столь велики и обильны, что дают мне смелость обращения, как к истинному отцу подданных, источнику счастья и блаженства. Великий государь, я признаю за долг довести до вашего сведения, что ваш адъютант майор Котлубицкий распускает слухи, будто бы опасных преступников во главе с генералом Костюшко собираются выпустить на свободу. Почитаю долгом предупредить об этом ваше величество для принятия мер к наблюдению за Котлубицким.

Всемилостивейший государь, вашего императорского величества нижайший верноподданный полковник Рысинский».

Павел шлепнул себя по лбу: «Как же я забыл, я же собирался освободить Костюшко, слово дал. Если император так худо выполняет обещанное, то что же требовать с подданных. Матушка крайне жестоко обошлась с Костюшко и с Польшей. И хоть он много бед причинил России, я выполню свой рыцарский долг и прощу его… А почему бы это не сделать сейчас же? Он ошалеет от счастья».

Павел в нетерпении вскочил, радуясь, что сейчас совершит благородный поступок, запер «ящик», тщательно опечатал его, пообещав себе завтра подольше поработать в мыслительной комнате, и уже через час, в сопровождении старшего сына и офицеров свиты, входил в дом, где под охраной третий год томился в заточении польский генерал Костюшко.

Император приказал караульным, дежурившим у дверей, покинуть свой пост и шагнул в узилище мятежного генерала, взятого в плен на поле боя.

Старый Костюшко в удивлении поднялся навстречу, с ненавистью и презрением взирая на русских.

— Вы свободны! — объявил ему радостный Павел. — Мне самому хотелось принести вам эту добрую весть.

Костюшко был как громом поражен. Его израненное в боях и истощенное в заточении тело, казалось, не выдержит радостной муки.

Павел заметил силу своих нежданных слов и остался доволен произведенным эффектом.

— Вы много страдали, — продолжал император, наслаждаясь своим могуществом и милосердием, — вас оскорбляли и унижали. Увы, я тоже страдал, меня тоже оскорбляли. Но теперь мы с вами свободны!

Костюшко уже чуточку оправился от радостного шока и готов был принести ответную благодарность российскому императору. Но Павел властным взмахом руки остановил его, он еще не насытился своею добродетелью и хотел словами сделать ее еще значительнее.

— Я был против раздела Польши, но меня не слушали. Теперь нужно согласие Австрии и Пруссии, чтобы восстановить вашу родину. Должно пройти время. Подчинимся же обстоятельствам. Миром добьемся мира. России нет ни малейшей нужды помышлять о расширении своих границ. Они и так слишком велики, и нам пора думать больше о том, как накормить народ, чем как уничтожить его в наших распрях. Вы свободны, что бы вы сейчас ни ответили. Но я желал бы, чтобы вы пообещали мне оставаться спокойным и не возмущать больше поляков против русских.

— Клянусь! — искренне воскликнул люто ненавидевший до сих пор все русское Костюшко, тронутый рыцарским благородством Павла.

С этой минуты этот невысокий и бледный полководец, дерзнувший с горсткой поляков противостоять России, перестал быть опасным для русского престола, за что и получил от Павла в подарок тысячу русских мужиков, которых вскорости выменял на деньги.

К вечеру того же дня и другие знатные польские конфедераторы, эти непримиримые враги России, были выпущены из заточения. Они тотчас присягнули в верности и повиновении русскому императору, обещали проливать свою кровь ради его славы, обязались доносить обо всем, что узнают опасного для его особы и империи, поклялись по первому призыву Павла бросить все и явиться к нему на службу.

Вся Россия была поражена, как легко император превратил в друзей вчерашних врагов.

Каждый новый день приносил непредсказуемые, неслыханные доселе поступки русского самодержца.

Кто он?

Мнения современников о царствовании Павла I столь противоречивы, что, по желанию, императора можно представить идиотом и врагом нации или блестящим мудрым правителем. И в этом противоречии невозможно найти золотую середину, ибо этой середины никогда не существовало в самом Павле.

Что же говорили о нем современники?..

«Колебания и переменчивость Павла при его первых шагах ясно доказывают, что все милости его вытекали из политических соображений, а сменившие их немилости обусловлены скорее страстью, чем справедливостью. Но всех, восхищавшихся им, больше всего смутило то, что с первого же утра по своем воцарении он с прежним исступлением принялся за мелочи военного строя. А, между тем, он вступал в этот момент в лабиринт настолько запутанных важных государственных дел и злоупотреблений, что они должны были бы занять его хоть на несколько дней. Его поразительная энергия сосредоточилась на таких государственных делах, как форма шляп, цвет султана, высота гренадерской шапки, сапоги, гетры, кокарды, косы и портупеи. Он окружил себя моделями всех родов оружия и форм. Если Людовику XVI среди государей принадлежит пальма первенства по изготовлению замков, то Павел I превосходил всех государей в чистке пуговиц. Он занимался ею с такой же старательностью, с какой Потемкин чистил свои бриллианты».

К. Массон

«Если бы Павел в несправедливых войнах пожертвовал жизнью нескольких тысяч людей, его бы превозносили, между тем, как запрещение носить круглые шляпы и отложные воротники на платье возбудили против него всеобщую ненависть».

Август Коцебу

«Император, желая исправить недостатки прежнего правительства, ниспровергает все, вводит новые порядки, не нравящиеся народу, слишком мало обдуманные, и осуществление которых столь поспешно, что никто не может хорошенько узнать их. И нечего думать, чтобы они могли продержаться. При всем том император занимается, главным образом, лишь мелкими подробностями, церемониями и представлениями, часто теряет из виду важное и не слушает ничьих советов».

Граф Брюль

«Все пышное государственное здание Екатерины было потрясено, когда с мундиров сорвали золото, потребовали трудолюбивой службы, унизили барство. Словом, сорвали с глаз мишуру. Куда девалось это рыцарство? И почти все великие сделались знаменитыми ничтожествами… С величайшими познаниями, строгой справедливостью Павел был рыцарем времен протекших. Он научил нас и народ считать, что различие сословий — ничтожно».

Де Санглен

«Всем известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице. Они лишь увеличивались по мере того, как ее здоровье и силы, нравственные и физические, стали слабеть. Наконец, в минувшем ноябре она покончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиной, и которые, к несчастью, усиливаются ежедневно. Мой отец по вступлению на престол захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и потому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более».

Великий князь Александр Павлович

«Я уверен, что при редком государе больше, чем при Павле I, можно было бы сделать добра для государства, если бы окружавшие его руководствовались усердием к отечеству, а не видами собственной корысти».

И.В. Лопухин

«Называли ее, где как требовалось. Торжественно и громогласно — возрождением, в приятельской беседе осторожно, вполголоса — царством власти силы и страха, в тайне между четырех глаз — затмением свыше».[16]

Ф.П. Лубяновский

«Государь начинает свое царствование с благодеяний. Да поможет ему небо во всех его благих начинаниях. Царствование его уже благословляют. Рекруты вернулись к своим очагам. Те, кто томился оторванными от семьи, опьянены радостью, радостью тем большей, что она пришла нежданно».

А.Н. Радищев

«Если бы государь Павел I умел собою иногда владеть и все рассматривать хладнокровнее, имев большие способности и усердных и преданных подданных, царствование его сделалось бы необыкновенным».

Ф.Н. Голицын

Все современники сходятся в одном — с первых же дней по воцарении Павла жизнь Петербурга резко изменилась, а со временем отголоски нововведений докатились и до провинции.

Гатчина в конце XVIII в.

Наперекор матери

Главная реформа Павла I заключалась в желании переменить почти все, что было сделано за года царствования Екатерины II.

Роскошь императорского двора была заменена военными парадами и учениями, исчезли прежний блеск и величавость залов Зимнего дворца, по которому в екатерининское время расхаживали господа и дамы, увешанные бриллиантами. «Дворец как будто обратился весь в казармы», — сетовал один из них.

Всех находящихся на службе военных и гражданских чиновников заставили с самого утра работать, а не проводить дообеденное время в покойном сне, а вечер в балах и попойках. «В канцелярия, в департаментах, в коллегиях, везде в столице свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что был против Зимнего дворца, все люстры и камины пылали. Сенаторы с восьми часов утра сидели за красным столом», — вспоминает один из современников.

Всеобщее возмущение среди гвардейского офицерства, привыкших, не выходя из роскошных карет, наблюдать за военными маневрами своих полков, вызвало появление в Петербурге безродных гатчинцев, и проявленные к ним императором милости. «Стук их сапог, шпор и тростей, все сие представляло совсем новую картину, к которой мы не привыкли», — жаловался на новые порядки гвардейский офицер.

Дворяне негодовали приказу о запрещении круглых шляп и требованию носить вместо них треуголки. Особенно их раздражало верноподданническое, доведенное до идиотизма излишнее рвение полиции, срывавших с прохожих запрещенные головные уборы. «Необыкновенность сия производила вместе и смех, и роптание», — разводил руками от недоумения петербургский обыватель.

Бесконечно злословили о перемене богатого парадного обмундирования на невзрачную одежонку прусского образца. «Прекрасные мундиры наши, украшающие и открывающие человека во всей природной его стройности, заменили каким-то нескладным мешком, делающего и самого прекрасного мужчину безобразным привидением», — справедливо возмущался старый вояка.

Гораздо меньше говорили об амнистии всем полякам (их содержалось в тюрьмах и каторге двенадцать тысяч человек), разрешении приехать из сибирской ссылки сочинителю А.Н. Радищеву, освобождении из Шлиссельбургской крепости издателя Н.И. Новикова. Екатерининских офицеров, сбежавших от службы в свои поместья, не интересовало, что в первые же месяцы правления Павел I отменил объявленный матерью в сентябре 1796 года дополнительный рекрутский набор, прекратил войну с Персией и военные приготовления против Франции.

Благодаря твердому намерению нового императора жить в мире с другими государствами, появилась возможность приступить к значительным переменам во внутренних делах государства. И это значило куда больше, чем новый фасон шляп, о котором говорили на каждом углу. Был остановлен новый выпуск ассигнаций, с каждым днем обесценивавших русские деньги. Было дозволено восстановить в Прибалтийском крае многие старинные национальные законы и обычаи. За счет государства были снижены цены на хлеб и соль, расширена свобода торговли.

Несомненно, вредным для государства деянием императора следует назвать раздачу дворянству казенных крестьян с землею еще в больших масштабах, чем это происходило при Екатерине. Павел, будучи сам хорошим помещиком, ошибочно полагал, что крепостные крестьяне будут находиться в заботливом управлении у дворянства, а отнюдь не в кабале. Среди множества ошибок Павла, эта была наихудшая, но просвещенные вельможи отнесли ее к успехам царствования, что говорит об их эгоизме и равнодушию к отечеству.

Недальновидные современники и потомки негодовали или, в лучшем случае, насмехались над решением Павла о перезахоронении останков своего отца. Убитый император Петр III был погребен в Александро-Невской лавре, а не в Петропавловской крепости, где со времен Петра I находили последнее успокоение представители Дома Романовых. Сплетничали, что подобным поступком сын хочет перечеркнуть все царствование матери. Вряд ли так думал новый государь. Скорее, отдавая должные почести отцу, его волновала дальнейшая судьба императорской династии. Давно ходили слухи, что будто бы его отцом является любовник матери Сергей Салтыков. Даже поговаривали, что Екатерина родила от него мертвого мальчика, и тогда его заменили нынешним императором Павлом — чухонским ребенком из деревни Котлы возле Ораниенбаума. После этого деревню снесли, а окрестных крестьян отправили на Камчатку. Надо было положить предел злонамеренной болтовне царедворцев о том, что император и, значит, все его потомство не имеют никакого отношения к царской династии Романовых.

Торжественное совместное погребение Петра III и Екатерины II состоялось 18 декабря 1796 года, и было обставлено со всевозможной торжественностью. «В день выноса в крепость гроб императора предшествовал гробу императрицы. За сим последним государь изволил идти пешком в черном одеянии, с воротником из кружев в несколько рядов. За ним императрица, великие князья и великие княгини, все в таком же глубоком трауре».

Почести, оказанные сыном отцу и матери, убедили даже самых злобных скептиков, что он — наследный царь, а не самозванец.

Павел по воцарении продолжать жить внешне так же, как и раньше. Он избегал шумных удовольствий, одевался чрезвычайно скромно (имел одну шинель на все времена года, которую в морозы подшивал ватой), не играл в карты, не пил вина, не нюхал табаку, избегал ездить в дорогих каретах, не сменил скромных великокняжеских покоев в Гатчине и Павловске на великолепные екатерининские хоромы в Зимнем дворце и Царском Селе. «Государственные доходы, — писал он, — доходы государства, а не государя, и, составляя богатство его, составляют целость, знак и способ благополучия земли».

Император первым подавал пример неутомимой деятельности. «Жизнь его была — заведенные часы, — вспоминал А.А. Башилов, — все в одно время, в один час, воздержанность непомерная, обед — чистая невская водица и два-три блюда самые простые и здоровые».

Государь вставал в пять часов утра, обтирался куском льда и, выпив чашку кофе, садился за дела. В шесть часов начинался прием сановников с докладами, в восемь он садился в легкие санки или верхом на лошадь и отправлялся инспектировать государственные учреждения. Возвращался к десяти — к гвардейскому разводу, затем уходил в кабинет для работы, в полдень обедал в кругу семьи и потом отдыхал. С пятнадцати часов опять ездил по городу, часто посещая больницы и богоугодные заведения. Вернувшись, продолжал выслушивать доклады и ложился спать в двадцать два часа.

«Об уме правителя, — считал итальянский писатель и политический мыслитель Никколо Макиавелли, — первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность».

Любят у нас на Руси государи распоряжаться судьбой и животом своих подданных. Свято почитается эта традиция, и новых преемников не страшит народная молва. Ведь на что почитаем Петр I, а и тот удавил единственного сына — не мешай, мол, мне властвовать. Конечно, есть еще Бог… Но и он закрывает глаза на тайные деяния. Иначе почему одни лишь раскольники почитают Петра за антихриста? Почему православная наша церковь не прокляла его? Пройдет время, и потомки рассудят две русские церкви. Потомки раскроют дневник майора от ворот Петропавловской крепости и прочтут его летописный рассказ:

«Привезен в крепость е. в. царевич Алексей Петрович и посажен в равелин. Спустя три дня приехали в крепость в начале 10-го часа поутру е. в. царь, е. с. князь Меншиков, с ними еще десять особ; все пошли в равелин, и был малый застенок; уехали в полдень.

Через три дня после того опять прибыли в крепость — царь, князь Меншиков и те же десять особ; пошли прямо в равелин, и был также малый застенок, уехали в полдень.

Через три же дня опять приехали в крепость е. в. царь, е. с. князь Меншиков, прежние десять и других еще немало особ. Пошли в равелин, и был большой застенок; уехали гораздо за полдень.

В шесть часов пополудни того же дня царевич Алексей Петрович предал дух Богу. На другой день с раннего утра до позднего вечера царь изволил пировать у е. с. князя Меншикова».

Но что нам потомки, когда вокруг и без них достаточно людей, которые не преминут оправдать нас, сочинят в нашу честь оду и заверят народ, что мы желали общего благоденствия, что во имя всеобщего счастья мы отправляли на заклание тысячи и тысячи своих господ, соседей, родных, рабов…

С воцарением Павла технология ареста достигла подлинного совершенства. Провинившихся офицеров увозили в закрытой кибитке, зашитой рогожами, как обшивают товарные тюки, отправляя их на ярмарку. Через маленький прорез заключенному давали два раза в сутки фунт хлеба и кружку воды. Если, конечно, сопровождавший рогожный куль фельдъегерь не забирал арестантскую пайку себе. В середине кибитки, под кулем, было небольшое отверстие для необходимой естественной надобности. Фельдъегерь не знал, кого везет, не видел оказавшегося в немилости офицера, ему сдавали того уже зашитого в куль. Под страхом смертной казни фельдъегерю запрещалось говорить с заключенным, равно как и отвечать на его расспросы. И казалось конвоиру, что везет он важного злодея: низвергателя престола или кровожадного убийцу. И скажи ему правду, что зашитый в рогожу горемыка виновен лишь в том, что повстречался разгневанному Павлу в неуставной шляпе или проиграл в карты сто рублей казенных денег, он рассмеялся бы и не поверил.

За что только людей не сажали на гауптвахту, в тюрьму, не ссылали в далекие вотчины, в каторжные работы!..

Корнета Шлиппенбаха посадили на шесть месяцев под арест за то, «что он забыл порядок службы». И поделом Шлиппенбаху, презиравшему солдат и мучившему их из-за своей забывчивости в карауле сверх положенного уставом времени.

Поделом исключили из службы и отправили за жительство в свои деревни сотни военачальников «за употребление нижних чинов в партикулярные работы без платежа и согласия их, за жестокие их побои и удержание разных вещей».

Но жаль адмирала Чичагова, посаженного в тюрьму за презрительное молчание в ответ на вопрос, является ли он английским шпионом.

Поделом отправлен на восемь дней в Петропавловку советник при генерал-прокуроре Петр Ермолев за то, что по своему небрежению задержал на восемь дней выпуск из тюрьмы прощенных арестантов.

Но жаль офицера, ради шутки облачившегося в одежды священника и обвенчавшего в своей квартире подвыпившего однополчанина с девицей, за что был пострижен в монахи.

Поделом наказаны казнокрады, лжецы и бездельники, вынужденные теперь жить в опале в своих деревнях (хотя и там они наломают дров). Но жаль честных и деятельных работников, павших жертвой клеветы и, в лучшем случае, выброшенных со службы, хотя они могли принести немалую пользу России.

Шло время. Хитрые и себялюбивые дельцы приноравливались к характеру императора, фамильярничали с ним, когда Павел бывал любезен, и раболепствовали, когда становился высокомерен и гневлив. Честные и деятельные работники не увлекались изучением изменчивости характера императора и все чаще попадали впросак.

Государь желал царствовать один, считая себя способным — ведь он честен! — разобраться в любом деле. И все теснее вокруг него смыкался круг из придворных интриганов, мечтавших возвыситься, разжигая недовольство Павла, и преданных малограмотных солдафонов, не желавших о чем-либо иметь собственное суждение. И те и другие сходились в одной, трагичной для России мысли: слово царя есть закон, слово царя всегда истина, слово царя нельзя обсуждать — его надо исполнять.

Кто они, птенцы гнезда Павлова?.. Князь Репнин, князь Обольянинов, граф Ростопчин, граф Нарышкин, граф Салтыков… Несть им числа, верным лакеям, восхищавшимся Павлом, когда он колотил себя в грудь и кричал: «Здесь ваш закон!» Они время от времени, как и все прочие дворяне, попадали под опалу, но неизменно выпрашивали себе прощение и мужиков в придачу.

Зато не нашлось места при дворе Ивану Лужкову, императорскому библиотекарю, во всю жизнь ни разу не солгавшему. Павел дал ему пенсион и удалил со словами: «Ты человек хороший, но вместе нам не ужиться». Быстро угас и лег в могилу богатый умом государственный канцлер князь Безбородко. Стал врагом трона один из самых родовитых и образованных дворян России — граф Никита Панин, племянник любимого воспитателя Павла. Мучился неприкаянностью в деревне непобедимый полководец Суворов.

Павел чувствовал пустоту вокруг себя, но ничего поделать не мог, он не терпел тех, кто противоречит ему. Ко всему, он чувствовал в себе силы и без советчиков держать страну в страхе и повиновении, в одиночку выправлять ошибки предыдущего царствования. И коль не современники, считал он, то уж благодарные потомки сумеют оценить его самоотверженный труд.

Дела и поступки

Кем же окружил себя Павел I и кого из государственных деятелей прежнего царствования отдалил от себя?..

Великий князь Александр Павлович (1777–1825) — старший сын Павла I, наследник престола, петербургский военный генерал-губернатор. Робок и ленив, имел пристрастие лишь к командованию парадами. Боялся и презирал своего отца.

Великий князь Константин Павлович (1779–1831) — второй сын Павла I. Его любимым занятием с детства был строевой шаг. С годами его вкусы мало претерпели изменений.

Граф А.А. Аракчеев (1769–1834) — гатчинский офицер безукоризненной выправки и дисциплины. Был искренно предан Павлу I, заботился о его безопасности, но не отличался ни умом, ни знаниями. Он любил говаривать, что «у меня умен и учен не тот, кто учился, а кому прикажу быть ученым», и ненавидел всех «книжников и фарисеев».

Граф Н.П. Архаров (1740–1814) — энергичный лакей. Он вышел из среды придворных лакеев и, будучи вторым петербургским генерал-губернатором, широко распространил в городе допросы и шпионство, кроме того — с тупой точностью и непомерной строгостью выполняя все желания Павла — породил в народе думу: уж не рехнулся ли император? Его брат И.П. Архаров, будучи непродолжительное время московским генерал-губернатором, тоже отличался лишь рвением, но отнюдь не умом.

Князь Ф.С. Барятинский (1742–1814) — участник переворота 1762 года и убийства Петра III. Будучи при Екатерине II обер-гофмаршалом, заведовал внутренним распорядком дворцовой жизни. Главная его обязанность состояла в том, чтобы сообщать вельможам, кто из них приглашен к обеденному столу императрицы. Тотчас после похорон Екатерины II был сослан в свои деревни, и ни разу не выезжал оттуда до воцарения Александра I.

Князь А.А. Безбородко (1747–1799) — один из самых опытных высших государственных чиновников, прославившийся также своими любовными похождениями и непомерным казнокрадством. В конце царствования Екатерины II оттеснен от наиболее важных дел Платоном Зубовым. Назначен Павлом I канцлером, составил множество указов, но старость и болезни мешали ему плодотворно работать.

Граф Ф.Г. Головкин (1766–1823) — церемониймейстер в течение первых двух лет царствования Павла I. Умел хорошо взбивать царские подушки и ненавидел все русское. В 1800 году сослан в свои деревни.

А.М. Грибовский (1766–1833) — статс-секретарь Екатерины II. Все царствование Павла I просидел в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. Хоть и обладал бойким пером, но пользы отечеству не принес. Более известен по дружбе и совместным кутежам с Платоном Зубовым, за что, скорее всего, и был подвергнут опале.

Княгиня Е.Р. Дашкова (1744–1810) — участница переворота 1762 года. Тотчас по воцарении Павла I сослана в свое имение Коротово Новгородской губернии. Хотя при Екатерине II числилась директором Академии наук и президентом Российской академии, пользы от нее было немного. Историк В.О. Ключевский писал о ней: «Смерть детей ее трогала мало, но судьба ее крыс делал ее тревожной на целые дни. Только высокообразованные люди екатерининского времени могли начать Вольтером и кончить ручными крысами».

И.И. Дибич (1738–1822) — бывший адъютант Фридриха II, перешедший на русскую службу и пересказывавший Павлу I малейшие подробности жизни великого короля. Основные его способности заключались в наблюдении за правильностью исполнения русским офицерами прусских команд.

Князь П.А. Зубов (1767–1822) — последний любовник Екатерины II, годившийся ей во внуки. Получил большинство наиважнейших государственных постов, но в делах был полным профаном, за что получил прозвище Дуралеюшка. Павел I в конце ноября 1796 года назначил его инспектором артиллерии, но через два месяца уволил. Благодаря фавору у старушки-императрицы Дуралеюшка стал одним из самых богатых помещиков в России. С лихвой перепало казенных денег и его братьям Валериану, Николаю и Дмитрию.

А.С. Кологривов (1744–1818) — генерал, выдвинувшийся в придворные вельможи в царствование Павла I. Когда заходила речь об этом генерале, собеседники непременно отмечали, что он красив и хорошо сидит на лошади. И если разговор о нем возобновлялся, то, ничего больше не припомнив, повторяли: он красив и хорошо сидит на лошади.

Князь А.Б. Куракин (1752–1818) — друг Павла I еще с 1770-х годов. Александр Куракин. Князь выделялся тем, что прижил на стороне полста душ детей и получил от Павла несколько сот тысяч рублей на уплату своих долгов. Павел любил высокий штиль его речи. Спросит, бывало: «Князь, отчего вы потный?» Куракин, непременно поклонясь, восторженно отвечал: «Всемилостивейший государь! Необыкновенная теплота растворилась в теле моем от несказанного счастья находиться перед вами, всепресветлейший государь, и от неизъяснимого желания угодить вам, всемилостивейший государь, и доложить вашему величеству угодное». Ну, как тут не наградить вития! Назначен 16 ноября 1796 года вице-канцлером, и в течение двух лет, до своей опалы, служил на этом посту. Когда в 1831 году в Россию привезли из Парижа его прах, архимандрита Филарета попросили произнести надгробное слово. Будущий московский святитель отказался, заявив, что не знает, о чем говорить, и единственное, чем памятен усопший, — он оставил семьдесят душ незаконно прижитых детей. Брат Александра Куракина Алексей, хоть на некоторое время был назначен Павлом I генерал-прокурором, но ничего полезного на своем посту не хотел и не умел сделать.

Граф И.П. Кутайсов (1759–1834) — брадобрей Павла I c 1770 года. С воцарением своего хозяина стал обер-шталмейстером, получил графский титул и, вообще, считался самым могущественным вельможей при императорском дворе. От него всегда пахло гардеробом и интригами.

Н.О. Котлубицкий (1754–1849) — управлял артиллерийской батареей в гатчинских войсках, и постепенно дослужился до генерал-адъютанта и коменданта Михайловского замка. Из его заслуг одна подлинная — преданность Павлу I, из-за чего он за несколько часов до убийства императора был арестован заговорщиками.

Граф Г.Г. Кушелев (1750–1833) — состоял в гатчинском войске. При воцарении Павла I получил должность вице-президента адмиралтейств-коллегий. Но и на высоком посту он оставался милым старичком и мелким интриганом.

И.В. Лопухин (1756–1816) — масон, друг издателя Н.И. Новикова. Полтора месяца в начале царствования Павла I прослужил у него статс-секретарем, после чего был удален в Москву на должность тамошнего сенатора. Он был сочинителем, фантазером, а не исполнительным чиновником. В Москве его прозвали поборником законности и справедливости за то, что, невзирая на чины, он вскрывал злоупотребления властью и лихоимство.

Граф А.И. Морков (1747–1827) — дипломат, близкий к Платону Зубову человек. Он одним из первых был отставлен Павлом I от службы. Отличался изысканными манерами, напыщенностью до пошлости и множеством наворованных из государственной казны капиталов.

П.Х. Обольянинов (1753–1841) — состоял в гатчинском войске. В последний год царствования Павла I дослужился до должности обер-прокурора. Мало смыслил в судебных делах, хотя почитался за наиглавнейшего чиновника и прославился, как деспот.

Граф А.Г. Орлов (1737–1807) — участник переворота 1762 года и убийства Петра III. К моменту воцарения Павла I давно уже не служил, так как на дух не переносил Дуралеюшку. Отвыкнув от государственных дел, он жил на покое в Москве, любившей коллекционировать старинные реликвии, к которым москвичи относили и графа.

Граф И.А. Остерман (1725–1811) — престарелый главный начальник коллегии иностранных дел. Его через несколько месяцев после воцарения Павла I пришлось отправить в отставку из-за полной неспособности к деятельному труду.

Граф П.А. Пален (1745–1826) — курляндский генерал-губернатор. Вскоре после воцарения Павла I уволен от должности, но к 1798 году опала миновала, и он был назначен петербургским военным генерал-губернатором, а в 1800 году вдобавок получил первые должности в коллегии иностранных дел и департаменте почт. Из всех врагов императора наиболее хитрый и хищный, почему и стал душой заговора цареубийц.

Князь Н.В. Репнин (1734–1801) — генерал-фельдмаршал, получивший это звание из рук Павла I. Деятельно помогал императору перестраивать армию на прусский лад. Полководцем всегда был никудышным, интриганом против Суворова, зато отличился, как пронырливый придворный политик.

Граф Ф.В. Ростопчин (1763–1826) — словоохотливый друг великого князя в последние года царствования Екатерины II. В нем было много внешнего блеска, показной искренности. Недостаток образования и непомерное самомнение портили любое начатое им дело. Его управление в 1798–1801 годах коллегией иностранных дел заслуживает лишь укоризны.

Граф П.А. Румянцев-Задунайский (1724–1796) — генерал-фельдмаршал, выдающийся полководец и старинный друг Павла I. К сожалению, уже через месяц после начала нового царствования он скончался.

Граф Н.И. Салтыков (1736–1816) — при Павле I стал генерал-фельдмаршалом и президентом военной коллегии. Почитался за человека умного и проницательного, в совершенстве постиг придворную науку, но дела государственные знал весьма поверхностно.

Граф А.Н. Самойлов (1744–1814) — боевой генерал времен Екатерины II, которая в 1792 году назначила его генерал-прокурором, а вскоре и государственным казначеем. Этот пропахший порохом полководец оказался чрезвычайно несведущим в гражданских делах, которыми его заставили заниматься. Но Павел I уволил его со службы не в связи с профессиональной непригодностью, а лишь за родство с князем Г.А. Потемкиным.

Князь А.В. Суворов (1729 или 1730–1800) — выдающийся полководец. От Павла I получил высшее воинское звание генералиссимуса. Всегда был преданным слугой своего отечества и, по собственным словам, никогда не воздвигал ненависти против государя. Несколько раз император подвергал его опале, так как Суворов выступал против насаждения в российском войске прусских обычаев.

Почти все вышеперечисленные государственные сановники, в лучшем случае, умели воевать. Но они не были готовы к кропотливой созидательной деятельности на благо России. Один лишь граф А.А. Безбородко имел государственный ум и опыт, но он с каждым днем на глазах дряхлел и поэтому не был способен к коренному преобразованию страны. Выдвижение же на высшие государственные посты гатчинских офицеров, поголовно малообразованных и ранее занимавшихся лишь мелочами жизни, принесло только вред внутренней и внешней политике России. Не могли ничем помочь и екатерининские орлы, которые научились лишь проживать неправедно нажитые капиталы и славословить царствование Екатерины II, а теперь горестно вздыхали по временам, когда дворян не утесняли и не заставляли служить родине.

Императору приходилось работать в одиночку, своим личным примером воспитывая молодое поколение чиновников. Первые ростки этой благородной деятельности стали созревать только в последующем царствовании. Но, увы, Павел I мог подать пример лишь ревностного работника на благо отечества, но отнюдь не многоопытного государственного мужа. «Павел имел чувствительное сердце и много природного ума, — говорили современники, — но ему недоставало рассуждения».

Противодействие дряхлого государственного аппарата благородным замыслам императора превратила начатые им преобразования в недействующие, а зачастую и дурные указы. И все же ему удалось хоть чуть-чуть расшевелись замшелые законодательные нормы, заставить исполнительную власть думать не только о нуждах собственного семейство и императорского двора, но и о пользе для всей необъятной России.

Одним из самых торжественных мероприятий начала каждого царствования являются коронационные торжества. Церковный обряд венчания на царство, позаимствованный из Византии, всегда совершался в первопрестольной столице, в кремлевском Успенском соборе, и сопровождался дарованием многочисленных милостей подданным.

Москва в начале 1797 года была приведена в большое движение. Всюду чинились мостовые, офицеры заказывали себе новые мундиры, солдат обучали выполнять непривычные прусские команды. Желая ублажить Павла I, любившего немецкую упряжь, московские власти решили, по примеру Петербурга, запретить запрягать лошадей по-русски. Но не тут то было — ни это, ни многие другие новшества в древнем городе не приняли.

Открытие памятника Петру I на Сенатской площади 7 августа 1782 г.

Павел I с императрицей, детьми и свитой 15 марта 1797 года прибыл в загородный Петровский дворец. Отсюда 28 марта, в Вербное воскресенье, императорский кортеж торжественно вступил в город. Государь ехал верхом, Мария Федоровна с детьми в карете. По сторонам Тверской дороги до Иверской часовни двумя шпалерами выстроились войска, за ними толпился народ. Последний отрезок торжественного пути — от Спасских ворот до Успенского собора — все проделали пешком, по устланной вербами дороге, под песнопения двух сотен семинаристов в белых стихарях: «Осанна, благословен грядый во имя Господне». Все вокруг напоминало вход Господень в Иерусалим, когда Ему под ноги бросали пальмовые ветви и кричали: «Осанна Сыну Давидову!» Но вряд ли кто-нибудь из опьяненных радостью торжества вспомнил, что значил этот день для Иисуса Христа — он начал свой добровольный путь к смерти. Павел I — тоже.[17]

Всю Страстную неделю императорская семья прожила в скромном доме графа А. А. Безбородко в Немецкой слободе, так как император на собственном примере решил показать вельможам, что настала пора отказаться от расточительства. Коронация была совершена в Светлое воскресение — день, когда Иисус Христос воскрес.[18]

Павел I первым из российских монархом короновался вместе с супругой. По совершению над ним обряда венчания на царство, он взошел на трон и подозвал к себе Марию Федоровну. Когда она опустилась перед ним на колени, император снял с себя корону и, прикоснувшись ею к челу супруги, вновь одел. Затем ему подали меньшую корону, которую он собственноручно возложил на главу императрицы.

После этого коронованный император, стоя, прочитал фамильный акт о престолонаследии. Он отменял установленный Петром I порядок, предоставлявший царю право назначить себе преемника произвольно. Это был тот самый документ, который великий князь составил около девяти лет назад — 4 января 1788 года. Теперь после смерти императора царский трон обязательно должен переходить к его старшему сыну, и от него к следующим поколениям. Если же этот род пресекся, то трон наследует второй по старшинству сын и его мужское поколение. И лишь когда полностью пресечется мужской императорский род, трон наследует дочь императора.

— Положив правила наследства, — громогласно произнес в конце Павел I, — должен объяснить причину оных. Они суть следующие: дабы государство не было без наследника, дабы наследник был назначен всегда законом самим, дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать, дабы сохранить право родов в наследовании, не нарушая права естественного, и избежать затруднений при переходе из рода в род.

За исключением венценосного автора этого эпохального документа до самого падения монархии в 1917 году российские императоры стали получать самодержавную власть без дворцовых переворотов, без крови и интриг. Даже восстание декабристов — это не бунт против закона, а бунт во имя закона — вышедшие на Сенатскую площадь бунтовщики по незнанию о добровольном отречении великого князя Константина Павловича от престола, требовали посадить на трон его, как второго по старшинству сына Павла I…

В день коронации был подписан и другой замечательный документ — манифест, в котором император повелевал «всем и каждому наблюдать, дабы никто и ни под каким видом не дерзал в воскресные дни принуждать крестьян к работам». Здесь же было высказано пожелание ограничить работы на помещика (барщину) тремя днями в неделю. Манифест был опубликован в нескольких тысячах экземплярах и стал стимулом для начала мирной борьбы крестьян за свои права. Отдельным указом крестьянам разрешили жаловаться на своего помещика, за что в просвещенный век Екатерины II их ссылали на каторгу и били плетьми.

Наступала новая эпоха, государство впервые обратило внимание на улучшение положения главного хозяина России — крестьянина. Увы, второй смелый шаг в этом наиважнейшем для страны дела из-за повсеместного эгоизма дворянства, привыкшего видеть в мужике лишь рабочую скотинку, был сделан лишь в 1861 году.[19]

Павел I стал первым антидворянским царем, как охарактеризовал его историк В. О. Ключевский. Он первым среди русских монархов задумался сам и повелел задуматься другим, что землепашец — тоже человек.

Одописец Руссов после коронации писал о Павле I:

Крестьян на тяжку призрел долю,

На пот их с кровию воззрел,

Воззрел и дал им полну волю

Свободным в праздник быть от дел.

Рассек на части из недели,

Чтоб три дня барину потели,

А три дня жали свой загон.

Детей и сирых бы кормили,

А в праздник слушать бы ходили

Святой божественный закон!

После коронационных торжеств император со старшими сыновьями отправился в объезд новоприобретенных после раздела Польши губерний, и уже оттуда вернулся в Петербург.

Все дальнейшее четырехлетнее царствование Павла I большинству мемуаристов, историков и литераторов представляется, как серия забавных анекдотов, из которых вырастал портрет дурашливого деспота. Да, император был взбалмошным, откровенным, эксцентричным человеком, и подавал немало поводов для насмешек над собой. И все же главная причина, почему вот уже на протяжении двух столетий из книги в книгу кочует его карикатурный, а не подлинный образ — он был неугоден высшим государственным чиновникам и гвардейскому офицерству, изнеженным екатерининскими вольностями дворянству. Именно они постоянно крутились вокруг императора и распускали о нем нелепые слухи, именно они убили Павла I и, надеясь обелить свое преступление, насмехались над ним в своих старческих мемуарах.

Создать истинную хронику царствования Павла I — дело чрезвычайно сложное. Нельзя брать на веру никаких воспоминаний очевидцев — людей чрезвычайно предвзятых, занимавшихся сочинительством в эпоху Александра I — пассивного отцеубийце. Наверное, такого количества хитрой завуалированной лжи, как об эпохе 1796–1801 годов, не сказано ни о предыдущих, ни о последующих царствованиях. Лжи искусной, ибо она чаще всего была замешана на действительных фактах или широко распущенных слухах.

Был, к примеру, такой случай. Два брата ушли на войну поручиками. Один вернулся с войны жив-здоров, другой пропал без вести и был объявлен убитым. Получив по наследству имение младшего брата, старший женился и через какое-то время дослужился до полковничьего звания. Но вдруг к нему является младший брат, несколько лет находившийся в плену, и заявляет о желании получить назад свое имение. Полковник, у которого всегда были в запасе деньжата позолотить чиновничью руку в суде, отвергает притязания бедного беспаспортного поручика, заявляя, что по всем бумагам его брат числится умершим.

Сие, на первый взгляд, ясное дело долго тянулось в суде и случайно дошло до государя. Павел I приказал: «Умершего полковника исключить из списков. Брата же его поручика, возвратившегося из плена, произвести в полковники. Имение умершего брата передать новому полковнику».

Для злопыхателя император в этой истории предстает, как идиот и тиран. Еще бы, объявил своим письменным указом живого человека умершим! Но если взглянуть на решение Павла I со стороны житейского здравомыслия, то оказывается, что старший брат получил по заслугам — он как бы поменялся местами с младших и должен был испить чашу горя, которую приготовил для него. Бесстыдный полковник был побежден с помощью оружия, которое выбрал сам.

Конечно не всегда, действуя по чувству и часто пренебрегая законом, самодержец оказывался прав. Вряд ли справедлив его выговор генералу от инфантерии князю С.Ф. Голицыну за то, что «рядовые его боятся дождя». И похож на самодурство приказ посадить на шесть недель под арест в крепость штабс-ротмистра Бороздина «за хвастовство, что он будет пожалован к его величеству во флигель-адъютанты»…

* * *

Все дамы при встрече с государем на улице должны тотчас выйти из кареты и, стоя на последней из откидных ступенек, глубоко присесть. В одну из утренних прогулок против Павла остановилась карета, из нее вышла горбатая карлица и проделала требуемый указом реверанс. Государь не заметил, что перед ним урод, и решил, что дама на смех уселась на ступеньки кареты.

— На три месяца на гауптвахту ее! — закричал оскорбленный монарх.

Карлицу потащили.

Вечером один из придворных решился объяснить государю, что бедная женщина не виновата, что ее уронили в детстве, и оттого вырос горб.

— А кто ее воспитывал? — спросил государь.

— Она сирота, воспитывалась у тетки.

— Так тетку под арест! — закричал государь. — Не могла ребенка уберечь.

* * *

— Пойдем прогуляемся по саду, дорогая? — обратился государь к императрице.

— Но я боюсь, что пойдет дождь.

— А вы как думаете? — спросил государь у графа Строганова.

— Небо пасмурно, ваше величество.

— Вы сговорились против меня! Вы всегда стараетесь мне противоречить! — закричал Павел на жену, а графу сказал: — Извольте отправляться отсюда вон.

* * *

Государь каждое утро спрашивал поочередно у великого князя Александра Павловича и придворных: «С какой стороны сегодня ветер?» Если они отвечали разное, он очень гневался. Особенно доставалось наследнику. Во избежание неприятностей Александр Павлович каждое утро брал с собой придворных, и они выходили во двор, где был укреплен флюгер. Уверившись, с какой стороны ветер, все стали докладывать о том государю одинаково.

* * *

Во времена Екатерины один камергер часто ругал в угоду императрице Павла Петровича, о чем цесаревичу не раз доносили. Когда Павел пришел к власти, камергер предпочитал держаться за спинами других придворных, чтобы император его не приметил и не припомнил обиды.

Павел однажды все-таки заметил его и улыбнулся:

— Зачем вы прячетесь от меня? Поверьте, все, что знал и слышал цесаревич, он не скажет императору.

* * *

Однажды государь, прогуливаясь, услышал звон колокола, но не церковного.

— Куда звонят?

— Это колокол в доме баронессы Строгановой, сзывающий гостей к обеду.

— Но уже три часа дня! Нельзя так поздно обедать, — разгневался государь и послал к баронессе полицейского чиновника с приказом впредь обедать в час.

* * *

Однажды государь поехал кататься по городу и, подъезжая к Таврическому дворцу, уже предвкушал удовольствие видеть Лопухину, отцу которой он дал знатное место, чтобы переманить его с дочерью из Москвы в Петербург. Павел уже издали заметил свою любимицу, выглядывающую из установленного окна нижнего этажа дома. И вдруг кавалергардский юнкер загородил чудное девичье личико своею лошадью. К довершению несчастья лошадь, которую ничего не подозревающий юнкер повернул задом к окну, чтобы по-уставному приветствовать императора, начала отмечать место, где стояла, неблаговидными следами. Оскорбленный в лучших чувствах государь тут же сослал так и не узнавшего причины императорского гнева юнкера в Сибирь.

* * *

Тамбовский помещик Давыдов продал своих крестьян на вывоз, и они должны были переселиться на новые места, оставив все свое имущество, которое поступало в пользу Давыдова. Крестьяне отказались уйти из своего села и стояли на своем решении, несмотря на уговоры губернатора Литвинова. Вконец расстроенный губернатор, не зная, перестрелять или только перепороть взбунтовавшихся крестьян, донес о случившемся государю.

Павел тотчас ответил: «Получа рапорт ваш сего месяца сентября 5 числа касательно крестьян, полковником Давыдовым проданным на вывоз помещикам Хвощинскому и Мартынову, повелеваю вам, оставя крестьян сих на прежнем месте, сделать от лица моего оным помещикам наистрожайший выговор за учиненные ими крестьянам через сие намерение расстройку и угнетение; вам же изъявляю мое благоволение за донесение ваше, сопряженное с человеколюбием и добрым порядком, всегда сходственным с волею моею».

Но не только историческими анекдотами богато царствование Павла I. Всюду насаждалась дисциплина, затевалось стеснение власти отдельных начальников и передача ее учреждениям, появились попытки облегчить крестьянскую жизнь.

Были понижены цены на хлеб, благодаря его продаже через казенные запасные магазины до двух рублей за четверть, что сразу подкосило спекулянтов.

Упорядочена финансовая деятельность государства, для чего перед Зимним дворцом сожгли на пять с лишком миллионов рублей ассигнаций, приостановлена чеканка уменьшенных в весе серебряных монет, почти все придворные сервизы из драгоценных металлов переплавлены в полноценные рубли.

Вышел указ, лишивший дворянство, как и остальной народ, свободы от телесного наказания, «коль скоро дворянство снято».

Было велено дворовых людей и крестьян без земли не продавать.

Все казенные крестьяне получили надел по пятнадцать десятин на душу и особое крестьянское управление.

Вышло запрещение работать на помещика более трех дней в неделю.

Вышел указ об избавлении от телесных наказаний людей свыше семидесяти лет.

Солдатам увеличено жалование.

Людям, ищущим вольности, предоставлено право апеллировать на решение судебных мест.

Введен новый закон о престолонаследии, который отменял установленный Петром I в 1722 году порядок, предоставлявший царю право произвольно назначать себе наследника.

В целях возвышения значения монаршей власти установлен строжайший дворцовый этикет.

Отменены многочисленные столы при императорском дворе для прокормления вельмож.

При проезде государя через провинции запрещены депутации с хлебом-солью и подарками, ибо чиновники и сельские обыватели отныне не должны чинить никаких встреч и приготовлений прибывшим с ревизией господам.

Запрещено появляться ко двору трем знатным госпожам, прославившимся распутной жизнью.

Принята под особое императорское покровительство российско-американская компания.

Создан государственный вспомогательный банк для дворян.

Поощрена наградами разработка торфа.

Восстановлены мануфактур-коллегии.

С целью поощрения отечественной промышленности запрещен ввоз в Россию предметов роскоши, сукна, стали и стекла.

Устроена Мариинская система, связавшая Волгу с Балтийским морем.

Большое внимание государя уделено сбережению лесов.

Вышел указ, разрешающий старообрядцам строить свои церкви.

В Петербурге и Казани учреждены академии для просвещения духовенства.

Учреждена военно-медицинская академия.

Издан циркуляр о дисциплине в языке, дабы присутственные места в бумагах «изъяснялись самым чистым и простым слогом, употребляли всю возможную точность, а высокопарных выражений избегать».

Провозглашен манифест о присоединении грузинского царства к Российской империи…

Смешна показалась мелочная опека, любовь государя заниматься делами губернских полицмейстеров: отменены тупеи, опущенные на лоб, в городах нельзя ездить на дрожках и цугами в хомутах, изъяты из употребления отдельные слова. Смешно сказать, но императорские указы простираются до таких пустяков, чтобы вместо врача говорить лекарь, вместо сержант — унтер-офицер, вместо граждане — обыватели, вместо отечество — государство.

Нужно ли столь жестоко наказывать людей, провинившихся на безделице, уничтожать мещанские и цеховые клубы, давать свободу одним староверческим сектам, зато преследовать, стричь бороды и гнать на поселение других раскольников?

Разве есть необходимость в запрещении ввоза из-за границы не только книг, но даже музыки, в создании цензурного комитета?

Зачем, как бы в насмешку над армией, вводить на военных шарфах и даже знаменах любимый цвет Анны Лопухиной, ставшей одновременно княгиней Гагариной и любовницей императора?

Нельзя простить Павлу ни холодности к императрице, ни сближения с ловким патером-иезуитом Грубером, ни поспешного выдворения за пределы России получившего здесь приют, по зову Павла же, Людовика XVIII.

Смешно, что Россия готовится к войне с Англией лишь из-за того, что англичане заняли далекий остров Мальта, чей монашеский орден вручил Павлу достоинства великого магистра.

А разве не жаль двадцать две тысячи казаков, которых император без карт и достаточного провианта отправил для завоевания Индии?

Что же творится в русском государстве, и почему в нем нет людей, которые указали бы государю на досадные промахи и ошибки?

Каких же законов государь издал больше — плохих или хороших? Что больше видит от него Отечество — зла или добра? Какое будущее предвещает Павлово царствование России?..

И все же в большинстве бесчисленных императорских указов, приказов, циркулярных писем отчетливо заметны черты благородного характера, отменная работоспособность, деловитость Павла I, что с самодержцами, особенно российскими, встречается нечасто.

«Среди всей этой массы чудачеств у него появлялись черты человечности. Пенсии несчастным, больницы для солдат, раздачи мяса бедным офицерам и другие добрые и справедливые поступки показывают, что он был скорее своенравный, чем злой человек».

К. Массон

«К чести государя можно сказать, что гнев его всегда был временный, а награды оставались навсегда».

С.А. Тучков

«Жаловал и любил, если кто ему в чем сердечно признавался. Напротив того, не мог терпеть лукавства и запирательства».

А.Т. Болотов

«Нет сомнения, что в основе характера императора Павла лежало истинное великодушие и благородство. И, несмотря на то, что он был ревнив к власти, он презирал тех, кто раболепно подчинялись его воле в ущерб правде и справедливости. И, наоборот, уважал людей, которые бесстрашно противились вспышкам его гнева, чтобы защитить невиновного».

Н.А. Саблуков

Павел I был глубоко религиозен, честен, трудолюбив, дисциплинирован. Но в нем непостижимо уживались рядом французская любезность и прусское солдафонство, рыцарский дух и мелочность обид, паническая подозрительность и удалое бесстрашие. Даже его внешнее обличие было противоречиво. Курносый, невысокий, с некрасивыми чертами лица (хотя в молодости его считали красавчиком), он в первые минуты производил если не отталкивающее, то смешное впечатление. Но стоило, когда он не был во власти гнева, заглянуть ему в глаза, насладиться их бездонной красотой и выразительностью, как сразу угадывалось в императоре обаяние и нежность.

Более всего нареканий у современников и потомков вызвали павловские военные преобразования. Что же он сумел сделать для армии, кроме неблагоприятно воспринятой перемены в обмундировании отдельных полков? Кстати, новый офицерский мундир из недорогого темно-зеленого сукна стоил 22 рубля, тогда как екатерининских времен — 120 рублей.

Все числившиеся в полках и получавшие от них жалование, но не исполнявшие обязанностей военной службы офицеры (придворные камергеры, камер-юнкеры и т. д.) были исключены из полковых списков.

Все находившиеся в многомесячных отпусках офицеры обязаны были вернуться к местам службы.

Почти ежедневно офицеры гвардейских полков, вместо пирушек и балов, должны были участвовать в учениях и смотрах, для чего их тревожили даже по ночам.

Устранялись ординарцы у штаб-офицеров, и ограничивалось их количество у генералов.

Вышло запрещение употреблять офицерами солдат «в партикулярные работы без платежа и согласия их».

Солдатам увеличили жалование.

Унтер-офицеры, капралы и солдаты, прослужившие беспорочно двадцать лет, получали алую ленточку в петличку, которая освобождала их, наравне с дворянами, от телесного наказания.

За все царствование Павла I был произведен лишь один рекрутский набор в 1798 году (по два человека с тысячи душ).

Постоянная взыскательность государя к войскам пошла армии на пользу — воспитывались бдительность и дисциплина, очень пригодившиеся в 1812 году.

Хватало и бесполезных, а зачастую и вредных нововведений в армии: замена старинных названий полков, чрезмерное увлечение строевой службой, повышенное внимание к новшествам мундиров (шарфам, галунам, пуговицам, аксельбантам и т. д.) в ущерб вниманию к боевому оружию. Но эти пороки не в меньшей степени были присущи всем последующим царствованиям, особенно последнему.

Главная отрицательная сторона военных реформ 1796–1801 годов — поспешность, горячность и страстность по их приведению в жизнь. «Ваше величество, не торопите нас, и мы все исполним», — так, по преданию, просили императора офицеры одного из инспектируемых полков.

Увы, Павел I не хотел; вернее, не умел исполнить столь трезвую просьбу. Он торопился во все свое царствование, как будто со дня на день ждал смерти. Он пожелал в одно мгновение изменить армию: чтобы караулы караулили, а не спали, генералы служили, а не воровали, пушки и ружья стреляли не хуже европейских. Но Россия оставалась гигантом, которого не только, чтобы поднять на ноги, но даже расшевелить требовалось много времени.

Кроме военных преобразований другое событие, взволновавшее дворянское общество, было принятием на себя императором звания магистра Мальтийского ордена.

В середине IX столетия несколько итальянских купцов основали в Иерусалиме христианский храм и странноприимный дом. При этих зданиях образовалось братство святого Иоанна Иерусалимского, со временем получившее в собственность окрестные земли. Члены монашеского ордена, в большинстве своем крестоносцы, отличались целомудрием и любовью к бедности. Они ухаживали за больными и сопровождали паломников по святым местам. Турки, захватив Святую землю, вытеснили их на остров Родос, откуда в 1522 году монахи в длинных черных мантиях, с нашитыми на левой стороне груди белыми восьмиконечными крестами перебрались на остров Мальту. К середине XVIII века орден, впитавший в себя ритуалы рыцарской чести и христианского послушания, стал угасать. И вдруг российский монарх становится его ревностным покровителем…

Великий князь Павел Петрович еще десятилетним мальчиком полюбил чтение вслух Порошиным книги аббата Вертота об истории мальтийских кавалеров. Мальчик забавлялся, представляя себя членом ордена и произнося напыщенные рыцарские речи перед товарищем по играм князем Куракиным. Вступив на царских престол, Павел I вспомнил о своих детских забавах и наивно решил, что с помощью Мальтийского ордена сможет спасти Европу от революций и вольнодумства. В январе 1797 года он принял мальтийских рыцарей под свое покровительство, и позже сделал этот католический орден чуть ли не русским — дал свое согласие встать во главе его.

В Павловске новообращенные русские кавалеры ордена и прибывшие с Мальты командоры приняли государственную печать с изображением великого магистра, коим стал российский император, священные мечи, корону и знамя. Выстроенные гвардейские полки отдали чужеземным регалиям царские почести, после чего на Дворцовой площади сложили девять огромных костров. В семь часов вечера мальтийские рыцари в беретах с перьями и в черных мантиях, с факелами в руках три раза обошли подготовленные костры и потом подожгли их. Глядя на это представление, похожее на известный по сказкам и старинным преданиям шабаш ведьм, православный народ недоумевал: то ли император занимается шутовством, то ли шаманством?

«С какой болезненной поспешностью, — замечает А. Васильчиков, — самодержец всероссийский, первый сын и даже, как он воображал себя, глава православной церкви, женатый, отец семейства, провозгласил себе гроссмейстером Мальтийского ордена, основами которого были безбрачие и латинство».

Из других дел Павла I, вызвавших осуждение как современников, так и потомков, следует выделить переменчивость его отношений со «старым другом», как он именовал в письмах Суворова.

Генерал-фельдмаршал граф А.В. Суворов, прославившийся во многих военных баталиях, вскоре после воцарения Павла I был назначен командующим Екатеринославской дивизии. Шестидесяти шестилетний полководец, хорошо знавший лагерный быт солдат, не мог принять прусских нововведений — пудрить голову, заплетать косу, устраивать букли (завитые кольцом волосы). На всю страну разнеслось его знаменитое четверостишие:

Пудра — не порох,

Букли — не пушки,

Коса — не тесак,

Я не немец, а природный русак.

Император Павел I

Недоброжелателей у злого на язык Суворова при высочайшем дворе было предостаточно, государю постоянно наушничали про него. Наконец, совершилось приуготовленное — 6 февраля 1797 года Суворов был отстранен от службы, и, спустя три месяца, сослан в свое родовое село Кончанское. Год спустя император сменил гнев на милость. Но прославленный полководец был не из тех, кто быстро забывает обиду. Он не помчался в Петербург благодарить императора, а продолжал жить в Кончанском и петь на клиросе местной церкви, отказываясь вновь поступить на военную службу. Лишь 6 февраля 1799 года, получив письмо от государя с сообщением о желании коалиции Австрии, Италии и России видеть его командующим союзными войсками в Северной Италии, Суворов вновь бросается в пучину войны. Он занимает Милан, Турин, берет штурмом Сен-Готард, Чертов мост, побеждает в сражениях в долинах Мутен и Кленталь. Итальянские земли, которые Наполеон покорил за три года войны, Суворов отбил в три месяца.

Павел I осыпал великого полководца всевозможными почестями, возвел в княжеское достоинство и присвоил звание генералиссимуса всех российских войск. Но вскоре тяжелобольной Суворов за мелкий проступок — вопреки новому военному уставу продолжал держать при себе дежурного генерала — вновь подвергся опале. Ходили слухи, что негласной причиной гнева императора послужили слова Суворова, что в австрийской армии артиллерийская, квартирмейстерская и провиантская части лучше, чем в русской.

Тяжелобольной Суворов 20 апреля 1800 года без каких-либо почестей въехал в Петербург и спустя три недели скончался. Хоронили его по чину генерал-фельдмаршала, а не как положено — генералиссимуса, и Павел I отказался присутствовать на погребальной церемонии. Он лишь встретил гроб на углу Невского и Садовой, поклонился ему и несколько раз тихо пробормотал: «Жаль».

Но если переменчивые отношения императора к прославленному екатерининскому генералу еще можно как-то понять и объяснить, то его неверность преданной супруге Марии Федоровне — один из самых непоследовательных поступков.

В мае 1798 года в Москве Павел I влюбился в девятнадцатилетнюю Анну Петровну Лопухину. Вернее, ему сначала подсказали царедворцы, что эта добрая и простосердечная девица с маленьким вздернутым носиком, приятным ртом, черными волосами и лучезарными глазами безумно влюблена в него. Влюблена не как в императора, а как в человека. Павел I по достоинству оценил ее красоту, детскую наивность и восторженность. Путешествуя из Москвы в Казань и потом возвращаясь в Павловск, он чувствовал, что влюбился. Имя Анны преследовало его. Ее взор, черные волосы, наивная улыбка — все казалось волшебством, которое может, оказывается, всецело принадлежать ему. И он стал действовать…

Император вызвал из Москвы и назначил генерал-прокурором ее отца. Анну он поселил в Таврическом дворце и часто заезжал к ней, каждый раз, прежде чем отправиться на любовное свидание, подолгу прихорашиваясь перед зеркалом.

«Если Лопухина была с ним ласкова, — вспоминал А.Н. Корсаков, — то Павел приходил в такой восторг, что первый попавшийся ему навстречу мог ни за что ни про что быть засыпан милостями. Но горе бывало тому, кто попадался ему на глаза после неблагосклонного приема Лопухиной. Тогда он бывал сам не свой, и гнев его изливался на всех».

Имя Анны стало девизом императора, он поместил его даже на знамени одного из гвардейских полков. Ее любимый малиновый цвет стал общепринятым при высочайшем дворе. Павел I даже отменил свой запрет на вольнодумный, считавшийся непристойным вальс, и все из-за того, что Лопухина обожала вальсировать.

Мария Федоровна была отдалена, супруги встречались теперь только за семейным обеденным столом, чтобы соблюсти приличия.

Но вот, казалось бы, этой, по всей видимости, платонической любви, пришел конец. Однажды Лопухина бросилась перед императором на колени и призналась, что безумно влюблена в полковника князя Павла Гавриловича Гагарина. Павел I, соблюдая законы рыцарства, вызвал молодого соперника из армии в Петербург, и спустя полгода Лопухина стала княгиней Гагариной. Мария Федоровна облегченно вздохнула, но явно с этим поспешила. Вскоре молодая княгиня Гагарина поселилась возле императорских покоев и стала наложницей Павла I.

Несмотря на все передряги при высочайшем дворе, жизнь на просторах России продолжала течь неторопливо и безыскусно. Немногочисленные истинно просвещенные люди приветствовали многие благородные и нужные для страны императорские указы и распоряжения. Так, например, 18 ноября 1799 года было объявлено об избавлении от телесных наказаний всех подданных, кому исполнилось семьдесят лет.

Главная работа императора заключалась в чудовищной по объему переписке с губернаторами. Он первым и, наверное, последним среди монархов попытался взглянуть на провинцию не как на дойную корову Петербурга и армии, а как на равноправную часть своего отечества. Многие законы продолжали оставаться дурными и бесчеловечными, поэтому ему часто приходилось переступать через них, проявляя волю самодержца. Например, в Великороссии действовал закон о продаже крестьян без земли. Когда в 1799 году тамбовский помещик полковник Давыдов продал своих крестьян на вывоз, и они должны были переселиться на новые места без нажитого веками имущества, которое поступало в пользу их прежнего владельца, то крестьяне отказались уйти из родного села. Они стояли на своем решении, несмотря на убеждения губернатора Литвинова. Губернатор донес об инциденте государю. Павел I отвечал: «Получа рапорт ваш сего месяца сентября 5 числа касательно крестьян, полковником Давыдовым проданным на вывоз помещикам Хвощинскому и Мартынову, повелеваю вам, оставя крестьян сих на прежнем их месте, сделать от лица моего оным помещикам наистрожайший выговор за учиненные ими крестьянам чрез сие намерение расстройку и угнетение. Вам же изъявляю мое благоволение за донесение ваше, сопряженное с человеколюбием и добрым порядком, всегда сходственным с волею моею».

Начало нового века

Внешняя политика России после трех лет царствования Павла I вдруг резко изменилась. Император раньше считал своим главным противником республиканскую Францию. Он взял на русскую службу семитысячный корпус французских эмигрантов под командой принца Конде, поселил в Митавском замке Людовика XVIII, принялся яростно искоренять в русском государстве французскую крамолу. Вместо французских гувернеров, рассуждавших о сочинениях Руссо и речах Мирабо, у детей русского дворянства становились учителями опальные французские графы, маркизы, священники.

Хитроумный Наполеон, узнав о рыцарском характере Павла I, написал ему, что пять тысяч русских пленных остались верными своему государю, и Франция готова отпустить их без обмена и выкупа, желая впредь быть союзницей России. Это письмо привез русский майор, который рассказал императору, что пленные офицеры одеты в новую, на прусский манер форму и приказы отдаются по новому, введенному Павлом I военному уставу.

Растроганный государь был покорен благородным поступком Наполеона, между ними завязалась дружественная переписка. Павел I успокаивал себя, что Францией правит хоть не совсем законный, но все же монарх с твердой самодержавной рукой. Ему вздумалось переметь в Европе союзников, для чего он выдумал себе в том оправдание. Австрия, мол, единолично присвоила себе все суворовские победы, Англия тотчас угрожает России, как только последняя выводит в море свои военные корабли.

В связи с появлением нового друга — Наполеона, Павел I невзлюбил французских эмигрантов, лелеявших мечту о восстановлении у себя на родине монархии. Невзлюбил и французского короля в изгнании Людовика XVIII, приказав ему срочно покинуть пределы России. А тут еще Англия, как бы невзначай, заняла любимую Мальту и водрузили над островом британский флаг. В ответ Павел I наложил эмбарго на все английские суда и товары в России, заключил против Англии оборонительные союзы со Швецией и Данией. В русской армии началась подготовка к Индийскому походу, чтобы отнять у Британской империи ее крупнейшую колонию.

Англичане не остались в долгу и принялись тайно подготовлять свержения Павла I с престола. Их замыслу способствовал и сам российский император. После того, как 1 ноября 1800 года он простил всех изгнанных из армии офицеров и повелел им явиться в Петербург для продолжения военной службы, столица постепенно стала наполняться озлобленными на нынешнее царствование опальными дворянами.

Занимавшие высшие государственные должности вельможи, в особенности обласканный и выдвинутый императором граф Пален, искусно распускали слухи, что государь сошел с ума, собирается заточить жену и детей в крепость, а престол завещать племяннику принцу Евгению Виртембергскому.

Павел I не понимал традиций русского самодержавия и считал, что «пусть лучше меня ненавидят за правое дело, чем любят за неправое». Он не создал своей партии, прощал заведомых врагов, не скрывал от приближенных своих мыслей и намерений. Его гибель была предопределена. Он не желал царствовать спокойно, с оглядкой на главного охранителя самодержавия — столпившейся вокруг трона знати, как умели его предшественницы — Екатерина I, Анна Ивановна. Елизавета Петровна, Екатерина II.

Наступил XIX век, лето от Рождества Христова 1801-е и от Сотворения мира 7309-е. Император переехал жить в нововыстроенный Михайловский замок, который считал неприступным для заговорщиков. Но не глубокие рвы, толстые стены и крепкие запоры спасают венценосцев от кинжала цареубийц, а тайные доносители и преданное окружение.

Весна в Петербурге по древнему счислению началась 9 марта, когда солнце вступило в знак Овена, и день стал равен ночи. В ночь с 10 на 11 марта императору снилось, что на него натягивают с неимоверным усилием узкий парчовый кафтан, и он проснулся от воображаемой боли. В этот день пропала его верная собака, никогда раньше не отлучавшаяся от хозяина. Несмотря на нехорошее предчувствие, за вечерним столом Павел I был весел. («Когда веселость на меня найдет, — признавался император, — всегда вперед будут печаль».) После ужина, посмотрев на себя в зеркало, государь вдруг обмолвился придворным: «Я вижу себя в нем с шеей на сторону». Это случилось за полтора часа до цареубийства.

Цареубийство

Петр Алексеевич фон дер Пален родился в Курляндии. Во время переворота 1762 года он был капралом конной гвардии, принявшей участие в свержении Петpa III. Участвовал в шведской войне 1788 года, за которую был награжден чином генерал-майора, Георгием III степени и Анненской лентой.

В 1796 году Петр Алексеевич был назначен курляндским генерал-губернатором, но вскоре за почести, оказанные в Риге высланному Павлом из Петербурга Платону Зубову, уволен в отставку.

В 1798 году из отставки произведен в генералы от кавалерии, назначен вторым петербургским генерал-губернатором, заменив сверх меры ретивого Николая Архарова.

Увлекающийся Павел обрушил на Палена поток милостей и доверия: пожаловал орденом святого Андрея Первозванного, возвел в графское достоинство, назначил на должности первоприсутствующего в коллегии иностранных дел и главного директора почт, одаривал землями и мужиками.

Граф Пален осторожно шутил при дворе, никогда никого не порицал и не защищал, в делах был энергичен, всем казался неопасным служакой и неуклонно двигался к новым чинам и высшей власти.

У Петра Алексеевича совсем не было врагов! Власть его была почти столь же безгранична, как императора, его звали Ливонским визирем. Но Павел, заняв трон, нажил себе огромное число врагов среди высшего дворянства. Пален же числился в друзьях и у Павла, и у Кутайсова, и у цесаревича Александра Павловича, и у императрицы Марии Федоровны.

Многих располагало к нему открытое добродушное лицо, честность, благотворительность. Граф был ровно дружелюбен со всеми придворными, превосходно скрывая от них свои мысли и чувства, всегда оставаясь непроницаемым для чужого взора. Если же Петру Алексеевичу пеняли на строгость и подчас идиотизм его приказов, он грустно вздыхал и разводил руками: не моя, мол, воля. Он прикидывался простачком, которым все вертят, как хотят, хотя чаще было наоборот.

Граф не забыл и не простил Павлу ничего: ни своей унизительной отставки, ни императорского превосходства, ни пренебрежения дворянским сословием в угоду подлому люду. Петр Алексеевич жаждал полноты власти, он хотел стоять над троном, как советник, превосходящий умом государя. А ему отвели место полицмейстера, которым по настроению помыкает безумный монарх. И Пален с умыслом приводил в исполнение с превеликой точностью все жестокие и необдуманные распоряжения Павла, отданные в минуты гнева.

Другой заботой Петра Алексеевича было распускать слухи, что Павел собирается жениться на княгине Гагариной, что старших сыновей он решил заточить в темницу, а Марию Федоровну постричь в монастырь, что наследником он уже тайком назначил не то младенца Михаила, не то племянника Евгения Вюртембергского, что Семеновский полк, за любовь к великому князю Александру Павловичу, скоро будет разослан по сибирским гарнизонам. И самое замечательное: Пален никогда не пускал пустой слух, а выбирал лишь тот, к которому доверчивые и боязливые за себя придворные могли подтянуть несколько достоверных улик. Услышав от графа новость, они на следующий день убеждались, что император посетил княгиню Гагарину, грубо разговаривал с женою и старшими сыновьями и ласкал племянника, обругал на вахт-параде Семеновский полк.

Наконец, выждав, как поступал и Кутайсов, подходящую минуту, Пален завел с императором разговор о давно задуманном:

— Вашему величеству угодно было наказать исключением из армии весьма значительное количество офицеров. Среди них много и таких, что исправились и хотели бы доказать вам свою преданность, если бы им выпало счастье вернуться в армию.

— Ты прав, я был жесток со многими. Так говоришь, они просятся вновь на службу? — Павлу было приятно услышать, что опальные военные не сердятся на него. — Что ж, я их всех прощаю и разрешаю тотчас принять в армию.

Первого ноября 1800 года, по наущению Палена, Павел издал манифест, которым разрешил всем уволенным и исключенным вновь вступить на службу, но при условии лично явиться в Петербург.

Со всех губерний потащились пешком или на долгих оскорбленные и обнищавшие офицеры, с умилением вспоминавшие веселые времена Екатерины, когда они получали верное жалование лишь за то, что получили в день своего рождения звание дворянина. Столица с началом нового года наполнилась полуголодными недовольными военными.

Конечно, манифест принес и много хорошего. Вновь в Сенате появился Державин, вернулся из ссылки Нелединский, офицеры с боевыми шрамами и Георгиевскими крестами вновь понадобились Отечеству. Но… Вернулись Зубовы. Платон и Валерьян, при содействии Палена, были назначены шефами кадетских корпусов, Николай Зубов — обер-шталмейстером. Прибыл из своих литовских поместий расчетливый граф Беннигсен.

Павел радовался всепрощению, хотя предчувствие беды все туже сковывало его разум. Первого февраля 1801 года он внезапно переселился из ненадежного Зимнего дворца в нововыстроенный Михайловский замок.

— В бывшем на этом месте Летнем дворце я родился, здесь хочу и умереть — объяснил император свой поспешный переезд.

«Государь может теперь чувствовать себя в полной безопасности», — рассуждали многие.

И, правда, вокруг Михайловского замка был сооружен бруствер, водяной ров, одетый гранитом. Проникнуть внутрь можно было лишь по четырем мостам, которые с сигналом вечерней зори поднимались, и ночью по неотложным делам придворные ходили по небольшому мостику, бдительно охраняемому. На главной гауптвахте внутри замка всегда дежурила рота со знаменем. В бельэтаже был выставлен внутренний караул. Гарнизонная служба в замке отправлялась как в осажденной крепости.

«Разве стены спасут, если люди начнут?» — туманно выражались наиболее разумные.

И, правда, недовольные Павлом офицеры стали устраивать в домах неподалеку от Михайловского замка маленькие рауты. Слухи, что государь дерется палкой, ссылает целые полки в Сибирь и, больной разумом, задумал превратить Россию в большую прусскую казарму, становились все настойчивее. Ближайшие друзья Павла — графы Ростопчин и Аракчеев — были сосланы государем за небольшие провинности в далекие деревни. Третий, преданнейший друг, граф Кутайсов, сдружился с князем Зубовым после того, как Платон пообещал взять в жены его дочь.

Измена витала по Петербургу. На слуху у всех было зловещее слово: цареубийство.

Пален с легкой улыбочкой сострадания передавал лучшим людям России, начиная с великого князя Александра Павловича и кончая офицерами караула, фразу, которую будто бы теперь постоянно бормочет император: «Скоро меня вынудят приказать отрубить дорогие мне головы».

Граф Пален, любивший римскую историю, назначил переворот в мартовские иды, с четверга на пятницу середины месяца. Пусть мир знает, что возмездие настигло тирана в день убийства Цезаря, и этот день пусть станет символом свободы и гражданского мужества для потомков россиян.

«Многие рассказывают также, что какой-то гадатель предсказал Цезарю, что в тот день месяца марта, который римляне называют идами, ему следует остерегаться большой опасности. Когда наступил этот день, Цезарь, отправляясь в сенат, поздоровался с председателем и, шутя, сказал ему: «А ведь мартовские иды наступили!» На что тот спокойно ответил: «Да, наступили, но не прошли!»

…При входе Цезаря сенат поднялся с мест в знак уважения. Заговорщики же, возглавляемые Брутом, разделились на две части: одни стали позади кресла Цезаря, другие вышли навстречу, чтобы вместе с Туллием Комвром просить за его изгнанного брата; с этими просьбами заговорщики провожали Цезаря до самого кресла. Цезарь, сев в кресло, отклонил их просьбы, а когда заговорщики приступили к нему с просьбами еще более настойчивыми, выразил каждому из них свое неудовольствие. Тут Туллий схватил обеими руками тогу Цезаря и начал стаскивать ее с шеи, что было знаком к нападению. Каска первым нанес удар мечом в затылок; рана эта, однако, была неглубока и не смертельна: Каска, по-видимому, вначале был смущен дерзновенностью своего ужасного поступка Цезарь, повернувшись, схватил и задержал меч. Почти одновременно оба закричали: раненый Цезарь по-латыни: «Негодяй, Каска, что ты делаешь?», а Каска по-гречески, обращаясь к брату: «Брат, помоги!». Непосвященные в заговор сенаторы, пораженные страхом, не смели ни бежать, ни защищать Цезаря, ни даже кричать. Все заговорщики, готовые к убийству, с обнаженными мечами окружили Цезаря: куда бы он ни обращал взор, он, подобно дикому зверю, окруженному ловцами, встречал удары мечей, направленные ему в лицо и в глаза, так как было условлено, что все заговорщики примут участие в убийстве и как бы вкусят жертвенной крови. Поэтому и Брут нанес Цезарю удар в пах. Некоторые писатели рассказывают, что, отбиваясь от заговорщиков, Цезарь метался и кричал, но, увидев Брута с обнаженным мечом, накинул на голову тогу и подставил себя под удары»…

Одиннадцатого марта, за три дня до мартовских ид, Пален явился к императору с обычным утренним рапортом.

— Граф, вы были в Петербурге в 1762 году?

— Да, ваше величество.

— Вы помните заговор, лишивший моего отца жизни?

— Но я был молод, ваше величество, и ничего не подозревал.

— А сейчас?

Павел шагнул к Палену и вскинул голову, чтобы не упустить из виду глаз собеседника.

Пален не отвел спокойного взгляда:

— Что сейчас?

— Сейчас тоже не подозреваете?

— Ваше величество, будьте со мной откровенны: вы что-то знаете? — Пален выказал на лице легкое беспокойство. — Мне тоже есть, что вам сказать.

Павел поверил в искренность Палена, ибо на собственном опыте убеждался не раз, сколь невозможно искусное притворство, когда перед тобой лишь приоткрывают завесу тайны. А собственный опыт император ценил превыше всего. Но, на всякий случай, продолжал сверлить взглядом своего подданного:

— Скоро повторится 1762 год.

— Как скоро, ваше величество?

— Думаю, через три дня.

— Не беспокойтесь, ваше величество, через четыре.

— Откуда такая уверенность?

— Я сам состою в заговоре.

— Вы тоже хотите Александра в цари? — грустно спросил Павел.

— Нет, я состою в заговоре, чтобы ни один преступник не вырвался из западни и не смог избежать возмездия. Чтобы впредь никто в России не помышлял посягать на священную жизнь монарха.

— Кто же они?

— Их немало, ваше величество. Потерпите до завтра, когда мышеловка захлопнется. Я знаю вас, вы не сможете сдержать себя, и как ни в чем не бывало пройти сегодня мимо заговорщиков, если будете знать их имена. А они проникли и во дворец. Если спугнуть их сегодня, все пропадет, они сумеют выкрутиться.

— Что ж, делай, как считаешь нужным. Но скажи одно: неужто и мои дети?.. Нет, не говори ничего! Я дотерплю до завтра… — Павел жалобно улыбнулся. — И все же боюсь, что повторю судьбу отца.

Пален взялся горячо возражать, загибая пальцы:

— Вам нечего опасаться: он был немец, а вы русский, он не был коронован, а вы наш законный государь, он презирал православие, а вы почитаете его, он…

— Не смей! — закричал Павел. — Это мой отец!

— Простите, ваше величество.

— Но почему они хотят моей смерти? Почему они не скажут открыто, чем неугодно мое царствование? — почти с мольбою вопрошал Павел. — Я же никому, даже врагам, не желаю зла. Я лишь хочу славы России. Неужто я так уж плох?

— Им хочется власти. Вспомните историю: заговоры, как правило, создавались ничтожными людишками в корыстных целях.

— Может быть… Может быть… Что ж, завтра, так завтра… Спасибо, ты у меня остался единственный друг.

Павел прижался к плечу Палена, словно мальчишка к отцу, — государь был на голову ниже рослого графа.

— И все же, ваше величество, осторожность не помешает.

— Да-да, я выполню все, что ты скажешь.

— Прикажите на несколько дней заколотить дверь из вашей спальни в покои императрицы.

— Как ни странно, но я уже распорядился об этом неделю назад. И до нынешнего утра все стеснялся за свой поступок, хотел сделать по-прежнему. Теперь подожду.

— И еще… Сегодня возле вашего кабинета в ночь назначен караул от конногвардейского полка, того самого, что сверг вашего батюшку. Я опасаюсь за благонадежность некоторых из офицеров.

— Я сделаю все, как вы желаете. Но помните, граф, — завтра. Я буду ждать с нетерпением. Надеюсь, все уладится без крови?

— Ваша воля — закон, государь.

После беседы с Паленом Павел был на вахт-параде, но никто не подвергся его гневу, не получил взыскания. До полудня император был грустен, рассеян. Двор, как и в предыдущие дни, запертый в мрачном и сыром Михайловском дворце, влачил скучное и однообразное существование.

После обеда Павел уехал кататься по Петербургу, вернулся домой в пятом часу в отличном расположении духа и нежно взял под руку супругу.

— Мой ангел, я привез безделку, но смею думать, она доставит тебе удовольствие.

— Как и все, что вы делаете, ваше величество, — радостно вспыхнула императрица, уже более недели чувствовавшая на себе гнев мужа.

Павел достал из кармана и преподнес ей чулки.

— Их связали и просили передать вам воспитанницы вашего Смольного института.

Мария Федоровна прижала подарок к груди. Нет, она никогда больше не будет обижаться на мужа. Он вспыльчив, но и отходчив, он взвалил на себя тяжелое бремя власти, и ее обязанность по мере сил облегчать его ношу.

Они поцеловали друг друга, и умиротворенный Павел пошел в комнату к младшим детям, до ужина пел и танцевал с ними, загадывал загадки и одаривал сладостями.

Ужин был накрыт на девятнадцать кувертов. Кроме Павла и Марии Федоровны за столом сидели великие князья Александр и Константин с женами, великая княжна Мария Павловна, статс-дама графиня Пален, фрейлина графиня Пален, камер-фрейлина Протасова, генерал от инфантерии Кутузов, фрейлина Кутузова Вторая, обер-камергер граф Строганов, обер-гофмаршал Нарышкин, обер-камергер граф Шереметев, шталмейстер Муханов, сенатор князь Юсупов, статс-дама Ренне, статс-дама графиня Ливен.

Император Павел I

Около ног Павла, сколько он его ни отгонял, вертелся и выл любимый маленький шпиц.

Чтобы рассеять всеобщее уныние — к мрачности Михайловского замка никак не могли привыкнуть, — Павел попытался шутить:

— Сегодня мне зеркала в кабинет повесили. В какое ни посмотрю, все у меня лицо кривое.

— Надо сменить, — посоветовал князь Юсупов.

— Зеркало или меня? — улыбнулся Павел.

Великий князь Александр Павлович чихнул. Император тотчас вскочил и склонился в почтительном поклоне:

— Да благословит вас Бог, ваше высочество.

Александр Павлович не знал, в шутку это отец или всерьез, и на всякий случай застыдился, опустив красивые глаза.

Беседы не получалось, никому не хотелось попасть впросак, как князь Юсупов. Наконец ужин кончился. Все встали с мест и приготовились, как обычно, пройти в соседнюю комнату, где прощались каждый вечер перед сном с императором. Но Павел остановил гостей:

— Чему быть, того не миновать! Спокойной ночи, господа.

Император, не дожидаясь напутственных слов от придворных, развернулся и вышел. За ним припустился только шпиц.

Николай Александрович Саблуков в 1792 году вернулся в Россию из долгого путешествия по загранице и поступил в конногвардейский полк, в котором дослужился при Павле до полковника. Одиннадцатого марта 1801 года эскадрон, которым он командовал, должен был выставить караул в Михайловском замке: двадцать четыре рядовых, три унтер-офицера и трубач. Дежурным по караулу назначался корнет Андреевский, который должен был неотлучно находиться в комнате перед кабинетом Павла, служившим императору и спальней.

В десять утра Саблуков вывел караул на плац-парад. Адъютант полка Ушаков сообщил ему, что по приказу шефа полка великого князя Константина Павловича Саблуков назначается, кроме того, и дежурным по полку. Николай Александрович удивился: зачем совмещать две столь ответственные должности? Удивился он и тому, что ни одного из великих князей не было на разводе. Но приказ есть приказ, и Саблуков, расставив караулы в Михайловском замке, вынужден был, вместо того, чтобы лично наблюдать за соблюдением правил охраны священной особы государя, вернуться в казармы.

В восемь часов вечера, уже как дежурный по полку, Саблуков вновь появился в Михайловском замке, разыскал Константина Павловича. Тот взволнованно о чем-то беседовал с испуганным Александром Павловичем, и оба великих князя сробели, когда перед ними предстал Саблуков. Но, узнав, что полковник явился с обычным делом — передать рапорты от дежурных офицеров всех пяти эскадронов Константину Павловичу, великие князья успокоились.

Не успел Саблуков заехать домой после рапорта шефу полка, как за ним прискакал фельдъегерь:

— Его величество желает, чтобы вы немедленно прибыли во дворец.

По шаткому мостику, единственной ночной дороге в Михайловский замок, Саблуков вновь прибыл во дворец и остался дожидаться императора.

В 22 часа 16 минут часовой крикнул: «Вон!»; караул конногвардейского полка повыскакивал из своей комнатенки и выстроился.

Появился император, подошел близко к солдатам и сурово произнес:

— Вы — якобинцы. Сводить караул!

— По отделениям направо! Марш! — скомандовал удивленный сверх всякой меры Саблуков.

Сконфуженный корнет Андреевский вывел караул.

— Ваш полк, как неблагонадежный, я решил разослать по провинции, — милостиво ответил Павел на застывший в глазах немой вопрос Саблукова. — Но вас лично я знаю как честного дворянина, поэтому облегчу судьбу вашего эскадрона. Готовьтесь со своими солдатами завтра в четыре утра в полной походной форме и с поклажей отправиться в Царское Село.

— Ваше величество, но как же вы без охраны?

— Не бойтесь, я знаю, что делаю. Переодену двух своих лакеев гусарами, они ничем не хуже ваших. К тому же через две комнаты стоит караул от гренадерского батальона Преображенского полка. У меня есть все основания полагать, что они надежнее конногвардейцев. Идите спать, полковник, вам с восходом трогаться в путь.

Саблуков вышел. Оставался час до полуночи.

Пален после доверительного разговора с императором понял: надо действовать незамедлительно, завтра будет поздно. Он послал курьера к заставе — задержать до утра следующего дня возвращающегося в Петербург после опалы графа Аракчеева. Аракчеев был беззаветно предан Павлу, и не должен находиться в столице в эту ночь. Кроме того, надо было нейтрализовать близких к Павлу военных. Пален, действуя от имени Павла, арестовал их.

Теперь надо было расставить по замку своих людей. Дежурным в ночь генерал-адъютантом Пален поставил одного из главных деятелей заговора — Уварова. Караулом от Преображенского полка командовал тоже участник заговора, автор острой политической сатиры на Павла поручик Марин.

Люди подбирались злые, сановитые, обиженные: трое Зубовых, Беннигсен, Вяземский из Смоленского полка, Скарятин из Измайловского, Аргамаков из Преображенского, Татаринов из Кавалергардского, Яшвиль из артиллерии… Все они были предупреждены в течение дня.

Вечером Пален съездил ко двору и узнал, что великий князь Александр Павлович на ужине держался хорошо, ничем не выдал заговор. Из остальных, приглашенных к столу, ни один не был посвящен в задуманное предприятие.

Что ж, можно и начинать. Из Михайловского замка граф Пален направился на квартиру генерал-лейтенанта Талызина. Здесь уже собралось около шестидесяти заговорщиков. На столе, на диванах, повсюду было разбросано оружие. Офицеры, все как один в парадных мундирах, пили шампанское, курили, хорохорились друг перед другом, собравшись в кружки.

— Помню, как по аглицкому парку в Царском Селе во фраках при покойной государыне хаживали, в карты поигрывали, за дамами по аллеям бегали, — вздыхал пожилой генерал.

— Караула почти нигде не было, — соглашался граф Толстой. — Государыня знала, что ее любили. Поутру идет одна, на голове кругленькая шляпка, а в голове думы о нас. И думы добрые. Разве среди птиц и зелени злое на ум придет? Нынче же государь запрется в каменном склепе, вокруг солдаты оружием лязгают. Ну, разве тут что-нибудь хорошее в голову придет?

— Пруссаки для него люди, а мы — ничто! — послышался более грозный голос, кажется, князя Волконского, адъютанта Александра Павловича.

— Упал, вальсируя с Гагариной, и запретил вальс, — желчно рассмеялся штабс-капитан барон Розен. — Я всегда дрожал, как бы она со мной не решила пококетничать — ведь в Сибирь не она, я угожу.

— А мне прислал фельдъегеря передать: «Вы — дурак!» — дрожа от злобы, выкрикнул поручик Савельев.

И посыпались возгласы со всех сторон:

— Живем как на каторге.

— Гоняет нас как лакеев.

— На вахт-парад идешь как на эшафот.

— Его рассудок давно болен.

— Да он душевнобольной.

Встал Платон Зубов, осушил бокал и, стараясь всех перекричать, выпалил:

— Россия в бедствии! Наш шут обезумел от власти, он угрожает каждому из нас, каждый из вас завтра может очутиться в Сибири! Доколе терпеть?! Покойная Екатерина не раз говорила мне, что ее законный наследник — Александр Павлович.

Беннигсен из угла, где невозмутимо стоял, скрестив руки на груди, категорично заверил:

— Самовластие губит трон. Нужно заставить Павла отречься.

И вновь заголосили со всех сторон:

— Регентство, и в регенты Марию Федоровну.

— Нет, она заодно с ним рёхнутая. Александра Павловича в регенты. Он по-старому будет править.

— Господа! Вы говорите чушь! Павел регентства не потерпит. Да и Александр слаб характером.

— Государь только и делал, что перед солдатом и мужиком угодничал. Они теперь в его друзьях ходят и только и ждут, когда нас всех перевешать.

— Придем и скажем: хотим видеть на троне Александра Павловича.

— Всех удавить, — вдруг холодно заявил полковник Бибиков.

На миг офицеры затихли, но вскоре очнулись, и, боясь, что сосед заподозрит его в робости, каждый на свой лад затянул:

— Республика!

— Свобода!

— Великая Екатерина!

Пален понял — настал его час. Он подошел к столу, тянувшемуся через всю длину залы, и жестом пригласил за собой офицеров.

Когда его волю исполнили, Пален обвел взглядом всех, как бы запоминая и считая их, дабы пути назад не было. Все притихли.

— Я только что от великого князя Александра Павловича, — сообщил Пален. — Он удручен нынешним положением России и согласен занять престол. Великий князь благодарит всех, кто верит в него. Все готово. Пора идти. Со всех концов Петербурга к дворцу направляются преданные наследнику войска. Разделимся на две колонны, одна пойдет за князем Зубовым, вторая — за мной. Все ясно?

Сникшие вмиг офицеры молча наливали и глотали вино — для храбрости.

— А что делать, если император начнет сопротивляться? — робко спросил поручик Полторацкий.

— Когда хотят сделать яичницу, надо разбить яйца. — Пален насмешливо посмотрел на малодушного поручика. — Манифест составлен. Нас ждут.

— Идемте, господа. — Беннигсен наконец-то оторвался от угла, в котором стоял все время. — И не забывайте прицепить свои шпаги.

Кое-как разобравшись на две колонны, полупьяные офицеры двинулись двумя дорогами к Михайловскому замку. Была полночь.

За князем Зубовым шли сначала человек сорок. В пути им повстречалось несколько знакомых, пристраивавшихся в хвост колонны. По мосту в замок пропустили всех, спросив лишь пароль. Пароль сегодня был: «Пален».

Во главе с князем Зубовым офицеры поспешили вверх по лестнице. Вторая колонна как в воду канула. Стали блуждать по коридорам, никто толком не знал расположения покоев в новом дворце. Платон все больше дрожал от страха и повернул бы назад, если бы рядом не вышагивал хладнокровный Беннигсен. Многие заговорщики заметно поотстали, а то и вовсе скрылись. Вдруг Уваров узнал зал кавалергардов и уверенно показал, куда идти дальше. Мимо караульной с солдатами Преображенского полка прошли без переполоху — поручик Марин завел всех солдат в комнату и что-то им втолковывал про волю монарха и дисциплину. До императорских покоев с Зубовым добрались двадцать человек. Первая дверь была на запоре.

— Откройте, горим! — постучался в дверь Аргамаков, на которого была возложена обязанность докладывать императору о внезапных происшествиях.

Лакеи в гусарской форме приоткрыли дверь, но, увидев толпу офицеров с обнаженным оружием, хотели тотчас захлопнуть ее. Не успели — оба упали под ударами сабель.

Вторая дверь тоже была на запоре. Здесь пришлось потрудиться — не кричать же императору, чтобы он открыл ее. Наконец дверь поддалась. Ворвались со свечами и саблями в руках. Постель императора сиротливо жалась к стене огромного кабинета, и на ней никого не было.

Платон завыл в панике:

— Нас предали — его здесь нет! Это Пален нарочно подстроил. Я это сразу понял, когда он сказал идти порознь.

Офицеры оторопело глазели по сторонам, не зная, что им делать с обнаженным оружием.

Флегматичный Беннигсен подошел к императорской кровати, приподнял одеяло и потрогал простыни.

— Теплые… Он здесь.

Беннигсен медленно повел глазами по комнате: теплая кровать, над нею шпага и трость Павла, далее заколоченная дверь на лестницу, ведущую в покои императрицы, камин, ширма…

Спокойным шагом Беннигсен подошел к камину, раздернул ширму. За ней стоял бледный босой император в ночной рубахе и колпаке.

— Ваш деспотизм настолько тяжел для нации, что мы требуем отречения от престола, — выдавил из себя Беннигсен.

Позади толпой стояли офицеры, судорожно сжимая сабли. В коридоре послышался шум. Платон Зубов в испуге завертел головой, отступив на шаг:

— Сюда идут. Нас предали.

— Стойте, — Беннигсен крепко сжал руку Зубова, — путь назад — гибель для нас. Надо действовать.

— Пустите меня, — забормотал Павел, немного совладав с собой, когда заметил, что не только он трусит. — Вы не смеете! Что я вам сделал?

— Вы — тиран, — зашипел на него князь Яшвиль, которого переполняла пьяная злоба. — Помнишь, как ударил меня на параде?

— Как вы смеете!

Павел оттолкнул надвигавшихся на него князя Яшвиля и графа Николая Зубова.

— Ах, ты кричать!

Николай Зубов схватил стоявшую на камине табакерку и ударил ею императора в висок.

В голову Павла вошли резкая боль и темнота. Он медленно стал оседать на пол, закрыв рану руками.

И тут толпа офицеров озверела, все принялись шпагами и ногами добивать упавшего государя, боясь одного: как бы он не ожил и не наказал их за содеянное. Лишь Беннигсен отошел в сторонку — он выполнил свой долг.

Скарятин снял со стены шарф императора и, накинув его на шею монарха, с кем-то из офицеров долго душил и без того бездыханное тело. Но и Скарятина, в конце концов, оттолкнули, чтобы еще раз кольнуть и ударить тирана.

Наконец один из офицеров решил сообщить радостную весть тем, кто был за пределами императорского кабинета. Он выбежал из дверей и столкнулся с колонной Палена, не спеша поднимавшейся по лестнице.

— Павел умер! Да здравствует император Александр!

Пален послал своего адъютанта проверить известие. Адъютант обернулся быстро.

— Он жив? — с беспокойством спросил Пален.

— Нет.

— Ты не ошибся?

— Мертвее не бывают.

Глаза Палена повеселели, и он сообщил своей колонне:

— Я поднимусь к Александру Павловичу. А вы приберите в кабинете и доложите императрице, что Павел скончался от апоплексического удара. Но к телу ее не подпускайте, что бы ни говорила. Это приказ императора Александра!

Солдат, выведенных из казарм и подведенных к стенам Михайловского замка, решили привести к присяге этой же ночью.

— Павел был тиран. Радуйтесь, что он скончался от апоплексического удара, — объявили офицеры.

— Для нас он был отец, — отвечали угрюмые солдаты.

— Кричите «ура!» императору Александру.

Солдаты молчали.

Полковой священник с крестом и Евангелием на аналое растерянно ходил перед строем.

— Почему не присягаете? — прибежал посыльный от Палена.

Священник крестом повел по строю солдат.

— Почему не присягаете новому императору? — обратился к солдатам посыльный офицер.

— А мы старого мертвым не видели! — выкрикнули из задних рядов.

— Я видел и говорю вам: Павел мертв… — И, набрав полные легкие воздуха, посыльный закричал: — Да здравствует император Александр!!!

— Шел бы домой, ваше благородие, проспался. А то, не ровен час, споткнешься. Вишь, рожа-то от вина как свекла красная.

— Мужичье! Бунтовщики!

Оскорбленный посыльный бросился назад, доложить Палену о солдатском мятеже. Но по дороге столкнулся с только что назначенным новым комендантом Михайловского замка Беннигсеном и доложил ему:

— Они хотят видеть его.

— Кого?

— Мертвого, ваша светлость.

— Но это невозможно, его сейчас гримируют и приводят в порядок.

— Иначе, ваша светлость, солдаты начнут свое.

— Что «свое»? — рассердился Беннигсен недомолвкам.

— Они говорят: вы сделали свое, теперь мы свое сделаем… Меня оскорбили.

Беннигсен прихватил двух офицеров, знающих по-русски, — сам он с трудом понимал чужой язык — и отправился к солдатам.

Солдаты упорствовали и не присягали.

Беннигсена охватило раздражение, что так четко выполненное дело осложняется мелочами.

— Пусть увидят, раз захотели.

Выбрали десять делегатов, которых провели в Михайловский замок, и показали им обезображенный труп императора. Во дворе замка солдат поманил к себе граф Пален, беседовавший с Александром I.

— Ребята, вот ваш новый император. Передайте всем, что видели его, и он вас любит.

— Идите же, — ласково скомандовал Александр I солдатам, и тут же обиженно обратился к Палену: — Где же карета?

— Вот она!

Царская карета Екатерины, которой управлял граф Николай Зубов, прогромыхала мимо чудом увернувшихся солдат и остановилась подле нового императора. Из распахнутой двери выпрыгнул князь Платон Зубов и легким кивком пригласил монарха залезать. Александр повиновался. Платон сел рядом, скомандовал: «В Зимний!» Лошади понесли.

— Наступил час, которого желала ваша бабушка, — начал разговор последний фаворит Екатерины. — Вы исполнили ее волю, и теперь нам нечего опасаться за отечество…

Зачем его убили? Чтобы насытиться золотом Англии?.. Или это мщение за личную обиду?.. Или для спасения Отечества?.. Что бы ни стояло за убийством — оно гнусно и недостойно звания дворянина, через злое дело нельзя стремиться к добру.

Много на земном шаре народов со своими обычаями и порядками. В Азии известны Япония, Китай, Индия, Персия, Турция. В Европе — Португалия, Испания, Франция, Германия, Италия, Великобритания. Россия же разнеслась от Европы до Америки, от студеных морей до пустынь Азии. И каждый клочок ее земли пропитан русским пóтом и кровью. Не слишком ли дорогая цена за необъятные пространства?

Послесловие

Лишь спустя сто с лишним лет была приподнята завеса с тайны кончины Павла I, и подданные российского императора Николая II узнали, что его прапрадед умер отнюдь не от апоплексического удара, как было объявлено. В 1907 году благодаря облегчению цензурного гнета в Петербурге увидела свет книга «Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников». Предисловие к сборнику заканчивалось следующими словами:

«Император Павел I — разительный пример монарха, который, будучи от природы наделен многими высокими качествами духа, исполнен честного и благородного стремления к благу своего народа, тем не менее, на целое столетие в сознании всех остается пугающим образом тирана и безумца. Император Павел — пример самодержца, который, будучи неограниченным властелином миллионов подданных и обширнейшей империи, обладая таким могуществом, что решения его могли менять судьбу народов и карту Европы, не мог защитить себя от шайки цареубийц и придворной камарильи, от нескольких низких интриганов, искушенных в подлости и пройдошестве, и погиб ужасно и жалко, не вызвав к своей участи никакого сожаления… Солдаты и крестьяне были признательны Павлу за многие облегчения и не защитили его, и его имя заглохло в народе, даже не отразившись в какой-нибудь плачевной песне. Убийцы Павла были бесконечно ниже его и умом, и характером, а они ославили свою жертву кровожадным сумасшедшим, и никто им не возражал.

Так император Павел I является показателем того, что постигает верховную власть, когда она не опирается на свободный и сознательный народ, на освященный земской собор излюбленных людей, на широко развитое всесословное представительство местного самоуправления; когда все пути общения царя с народом уничтожены, все связи порваны и вознесенный на недосягаемую высоту монарх уподобляется Зевсу, только с завязанными глазами. Монарх, лишенный опоры и совета думы всей земли, думы, в которой проявлялся бы веками воспитанный дух патриотизма, думы, хранящей исторические заветы народа, являющейся хранительницей, защитницей и выполнительницей его идей, его прав, его задач, органом самосознания нации, — такой монарх при всей безмерности власти поневоле правит с помощью интриг, и от этих же интриг и гибнет.

Император Павел и его злосчастная судьба в русской истории есть роковой и логический вывод петровской реформы, кровавых казней стрельцов, поверстание при Петре и императрицах множества старых дворян, московских и духовных, в податное сословие. Судьба Павла есть следствие семидесятипятилетнего женского правления через любовников и угодников, следствие возвышения всевозможных аваттюристов и проходимцев-иностранцев, унижения коренных русских людей и старослужилых родов честных выходцев с Запада. Судьба Павла есть следствие убийства царевича Алексея Петровича, казненного ослепленным родителем. Если униженный духом народ в лице высших иерархов церкви и всего русского общества бездушно и рабски перенес то сыноубийство, что же удивительного, если после всех последовавших кровавых переворотов века, после крови несчастного Иоанна Антоновича, Петра III народ устами гренадера так с потрясающим равнодушием высказался о цареубийстве 11 марта в утро после ужасной ночи: “Умер ли Павел Петрович? Да, крепко умер. Лучше отца Александру не быть. А, впрочем, нам, что ни поп, то батька”.

Император Александр I на следующий день после убийства отца не пришел в ужас от содеянного, не повинился перед народом за невольный грех своего молчаливого согласия с убийцами. Он громогласно возвестил, что отныне Россия будет жить по заветам его самодержавной бабки. Эти кощунственные слова над еще неостывшим телом помазанника Божия восторженным ликованием приветствовали окружившие нового императора убийцы его деда и отца. Придворные вельможи и гвардейские офицеры с этого дня без всякого стеснения стали распускать пакостные слухи об убиенном императоре».

В числе немногих русских дворян, не поддавшихся этому лицемерному соблазну, был московский поэт Иван Дмитриев. «Пусть судит его потомство, — заявил он, — от меня же признательность и сердечный вздох над его прахом».

Наполеон отозвался на кончину Павла I словами: «Это страшное событие поразило ужасом всю Европу». Его приводила в негодование «дерзкая откровенность, с которой русские давали о нем подробности при всех дворах».[20]

Гете 7 апреля 1801 года (26 марта по российскому летосчислению) записал в дневнике: «Фауст. Смерть императора Павла».

Приложение

Император-рыцарь

Была студеная зима 1796 года. Столица была неузнаваема. Вступив на престол с предубеждением против всех екатерининских порядков, Павел I с поразительной поспешностью принялся заводить новые. Гатчинское управление должно было послужить образцом для управления Россией.

Прежде всего, было запрещено носить круглые шляпы, отложные воротники, сапоги с отворотами. Всем предписывалось употребление пудры для волос, косичек, волосы следовало зачесывать назад, а не на лоб. Пешеходам и едущим было приказано останавливаться на улице при встрече с императорской фамилией, причем сидящие в экипажах должны были выходить для поклона.

Наступившая вдруг крутая перемена повергла всех в печаль и уныние.

Сидя за утренним чаем в холодный зимний день в своей квартире на Гороховой улице, известный поэт того времени Иван Иванович Дмитриев с нескрываемым удовольствием просматривал лежащий перед ним приказ. «Семеновского полку капитан Дмитриев 1, — стояло в приказе, — увольняется в отставку с награждением чином полковника, с мундиром и пенсией».

— Cлава Тебе, Господи! Освободился таки! — громко воскликнул поэт, довольно видный мужчина, лет около пятидесяти. — Нечто мне при нынешних строгостях возможно проходить службу?!

Гатчинский дворец при императоре Павле I

На дворе трещал мороз, солнце красным шаром стояло на небе.

— Теперь вот сидишь дома, трубочку покуриваешь, — продолжал вслух рассуждать Иван Иванович. — А там, на вахтпараде зуб на зуб не попадает. Да еще того и жди, в Сибирь угодишь!..

Уютно устроившись в покойном кресле, он незаметно задремал…

— Здесь проживает отставной полковник Дмитриев? — вдруг услышал он за дверями разбудивший его голос.

Отворилась дверь, и в комнату вошел полицмейстер Чулков.

— Вы, сударь, будете отставной полковник Дмитриев?

Поэт молча поклонился.

— По высочайшему его величества повелению приказано вам немедленно вместе со мною явиться во дворец… Да, прошу, сударь, поторопиться!

Дрожащими от страха руками надел Дмитриев свой новый полковничий мундир, и вместе с полицмейстером вышел из комнаты.

В сенях уже был поставлен часовой.

У ворот стояла полицмейстерская карета, в которую Чулков и усадил полковника.

«Господи, Боже мой! — думал про себя несчастный. — Что со мной будет? Вот тебе и отставка, вот тебе и отдохнул!».

Карета быстро неслась и вскоре остановилась на углу адмиралтейства, против первого дворцового подъезда. Выскочив из кареты, полицмейстер сказал:

— Ждите меня здесь, сударь! Я скоро вернусь.

С этими словами он побежал и скрылся в дворцовом подъезде.

Прижавшись в уголке, бедняга полковник мог созерцать красивое зрелище вахтпарада, происходившего на площадке перед дворцом. Но это зрелище, хотя и совершенно новое для него, было ему крайне неприятно. К тому же был жестокий мороз, а он сидел в карете в одном мундире и тонком канифасовом галстуке. Бедный полковник напрасно ломал себе голову, стараясь отгадать причину столь внезапного и необыкновенного происшествия…[21]

В это время в подъезде показался полицмейстер и махнул платком. Карета подъехала.

— Выходите, сударь!

Дрожа от холода и страха за неизвестное будущее, бедняга поскорее вскочил в теплый подъезд, и вдруг столкнулся со своим сослуживцем штабс-капитаном Лихачевым. Лихачев наклонился к нему и тихо спросил:

— Не знаете, зачем нас привезли?

— Прошу не разговаривать и помнить, что вы сейчас предстанете перед государем! — вмешался следивший за ними полицмейстер.

Сослуживцы смущенно замолчали.

— Пожалуйте за мной! — пригласил их Чулков и стал подниматься по лестнице.

Думая, что их проведут пустыми комнатами мимо часовых прямо в кабинет государя, Дмитриев и Лихачев шли довольно спокойно. Но с первых же шагов во внутренние покои они были поражены неожиданным зрелищем. Масса военных и статских чиновников, вельможи, придворные в расшитых золотом мундирах стояли вдоль анфилады комнат, по которым им пришлось идти.

В самом конце анфилады стоял государь, окруженный офицерами и генералами. Это была комната, где обыкновенно отдавались пароль и императорские приказы, так называемая «приказная комната».

Вновь вошедшим император приказал встать против себя. Затем, обращаясь ко всем присутствующим, громко произнес:

— Неужели между вами, господа, я имею изменников?

Мгновенно все зашумели, задвигались. Послышались восклицания:

— Нет, государь! Между нами нет изменников! Мы рады умереть за тебя!

Ни живы, ни мертвы, стояли Дмитриев с Лихачевым. Они смутно догадывались, что изменниками император считает почему-то их. Но, не зная за собой никакой вины и увлеченные общим порывом, они тоже принялись громкими криками выражать свои верноподданнические чувства.

Император Павел был тронут до слез этим общим порывом в изъявлении верности. Но затем вдруг вынул и стал читать письмо, лежавшее до того у него в шляпе:

— «Всемилостивейший государь, смиренный раб твой, по верности своей доносит, что Семеновского полку полковник Дмитриев и оного же полку штабс-капитан Лихачев замыслили посягнуть на твою жизнь…»

— Имени не подписано, — продолжал Павел, — но я поручил военному губернатору отыскать доносчика.

Затем, обращаясь к стоявшим в полнейшем отчаянии семеновцам, он добавил:

— Ему на руки я вас отдаю. Хотя мне и приятно думать, что все это клевета, но со всем тем я не могу оставить такой случай без уважения. Господа! Должен ли я сему верить? — со слезами в голосе обратился Павел ко всем присутствующим.

При виде плачущего государя в комнате раздались рыдания; все бросились к нему, стали целовать его одежду…

Когда все, наконец, успокоилось, и все пришло в прежний порядок, Павел отпустил Дмитриева и Лихачева, ласково поклонившись им на прощанье.

Военный губернатор Архаров кивнул им головой, и они вышли из комнаты.

— Что теперь будет с нами? — шепнул Дмитриев Лихачеву.

— Да, по всей вероятности, в Сибирь прогуляемся, — мрачно ответил тот.

В передней комнате Архаров сдал обоих сослуживцев полицмейстеру, который и отвез их в дом военного губернатора.

«Вот тебе и вышел в отставку», — подумал несчастный Дмитриев, очутившись под арестом.

Однополчане окончательно упали духом, и первый день ареста провели, молча забившись по углам, думая каждый про себя невеселые думы.

На другой день рано утром дежурный по караулу офицер сообщил им приятную новость.

— Радуйтесь, господа! Доносчик-то ваш нашелся.

И. заметив просиявшие лица заключенных, продолжал:

— Наш Архаров от природы сметливого ума и опытный в полицейских делах человек. Он сделал распоряжение немедленно забрать и пересмотреть все бумаги, какие найдутся у ваших служителей, не забыв перешарить и все их платье… Что же вышло, как вы думаете?

Офицер сделал паузу.

— Рассказывайте! Не томите! — закричали в один голос Дмитриев с Лихачевым.

— В сюртучном кармане одного из слуг вашего брата, — обратился офицер к Лихачеву, — было найдено письмо. Слуга в заготовленном в деревню к отцу и матери письме уведомляет своих родителей о разнесшемся слухе, будто всем крепостным будет дарована свобода. И заканчивает свое письмо парень тем, что если это не состоится, то он надеется получить вольную и другим путем… Так вот вы и сообразите, в чем тут дело!..

Ободрив арестованных, дежурный по караулу раскланялся и ушел.

Дмитриев и Лихачев почувствовали себя значительно бодрее и настолько успокоились, что могли даже заснуть. В первую же ночь от неизвестности своего положения они не могли спать. Дня через два офицеры были приглашены к военному губернатору.

— Ну, что, господа! Как вы себя чувствуете? — весело спросил входивших к нему Архаров.

Дмитриев промолчал, но Лихачев нашелся.

— Надеемся на милость государя, — ответил он.

— И не обманет вас эта надежда! — довольный ответом Лихачева, сказал Архаров. — Подразумеваемый в доносе еще не признается, но изобличается в том своим родным братом, который застал его дописывающим на листе бумаги императорский титул. Изобличается он также работницей, при которой старший брат отталкивал его от стола, чтобы тот не мешал ему писать… Государь император, — добавил, прощаясь, военный губернатор, — приказал мне уверить вас обоих, что вы будете здесь продержаны не более двух-трех дней. Приказано доносчика, несмотря на его запирательства, предать суду уголовной палаты.

Затем Архаров отпустил невольных обитателей своего дома, а сам поехал во дворец на прием к государю.

Арестованные офицеры вернулись в свое помещение, пообедали и, поговорив немного, легли отдохнуть. Они не заметили, как вдруг крепко уснули…

— Вставайте, немедленно вставайте! — послышался чей-то возглас.

Проснувшиеся офицеры испуганно вскочили. Перед ними стоял полицмейстер Чулков.

— Приказано вам немедленно явиться во дворец! Император примет вас после вахтпарада.

Офицеры поспешно оделись и отправились в сопровождении Чулкова во дворец, где были снова приняты императором в «приказной комнате».

— С удовольствием объявляю вам, — обратился государь к окружавшим его генералам и офицерам, — что господа полковник Дмитриев и штабс-капитан Лихачев оказались, как я ожидал, совершенно невинными. Клевета обнаружена, и виновный предан суду.

Не смея верить своему счастью, стояли радостные семеновцы.

— Подойдите! — продолжал, приветливо улыбаясь, император. — Поцелуемся.

Дмитриев, не сознавая, что делает, машинально двинулся вперед и хотел, по этикету того времени, встать на одно колено. Но Павел не допустил его до этого, обнял и поцеловал в щеку. Лихачев шел за Дмитриевым и успел уже, как следовало, преклонить колено.

Павел, заметив это, бросился поднимать его и громко сказал:

— Встаньте скорее, сударь! А то подумают, что я вас прощаю.

Лихачев смущенно поднялся и стоял, не зная, что делать.

Император подошел к нему, ласково обнял и сказал, обращаясь к Дмитриеву:

— Его я не знаю, а твое имя давно мною затвержено. Кажется, без ошибки могу сказать, сколько раз ты был в адмиралтействе на карауле. Бывало, как не получу рапорт, все Дмитриев да Дмитриев.

Затем император пригласил обоих невинно пострадавших к обеденному столу, за которым был очень весел. Обласканные государем, Дмитриев и Лихачев вернулись домой, но долго не могли забыть случившееся с ними. Через несколько лет, сидя уже в деревне, Дмитриев задал себе вопрос: имеет ли он что-нибудь против государя? И в ту же минуту сам себе ответил, как говорит в записках:

«Сколь я не был поражен в ту минуту, когда внезапно увидел себя выставленным на позорище всей столицы, но ни тогда, ни после, не восставала во мне мысль к обвинению моего государя. Напротив того, я находил еще в таковом поступке его что-то рыцарское, откровенное и даже некоторое внимание к гражданам. Без сомнения, он хотел показать, что не хочет ни в каком случае действовать подобно азиатскому деспоту, скрытно и самовластно. Он хотел, чтобы все знали причину, за что взяты под стражу сограждане, и ровно причину освобождения. По крайней мере, так я о том заключил и от того-то, быть может, я и сохранил всю твердость духа в минуту испытания».

А. Клавин

Преступная мысль

Бывший прокурор Псковской Верхней расправы отставной капитан Петр Степанович Сумароцкий в городе Пскове 28 декабря 1798 года праздновал свои именины. Выпить он всегда любил, в этот же день выпивал по несколько чарок с каждым знакомым, приходившим к нему с поздравлением. Поэтому, когда пришло время садиться за стол с приглашенными к обеду гостями, он уже сильно пошатывался.

Во время обеда нельзя было не пить. Пили за его здоровье, за здоровье его молодой жены Елизаветы Ивановны и за здоровье каждого из гостей. К концу обеда хозяин был совершенно пьян. Встав из-за стола, он добрался до кресла, грузно шлепнулся в него и, подперев голову рукой, задумался. Вообще, несмотря на шумное веселье, он был все время мрачен. Заметно было, что его угнетает какая-то неотвязчивая мысль.

Гости тоже немало выпили. Один из них, землемер Глотов, еле обрался до ближайшей комнаты, опустился на диван и сейчас же уснул. Другие ушли домой. Остался лишь один майор Жуканов, который «занимался играть на скрипке, а жена Сумароцкого веселостью — пляскою».

Жуканов играл, хозяйка плясала, а хозяин все продолжал сидеть молча, погруженный в свои мысли. Устав плясать, Сумароцкая присела отдохнуть. Жуканов положил скрипку на стол и взглянул на хозяина. Увидев, что он не спит, подошел к нему.

— О чем это ты так задумался, Петр Степанович? — спросил он.

— Я хочу что-то сделать, — едва ворочая языком, ответил хозяин. — Ты не знаешь, Герасим Ефимович, что случилось. Вчера я получил из Петербурга наддраное письмо. Так вот, это письмо я хочу прибить к шлагбауму.[22]

— Да ведь там стоит часовой, который проходящих людей опрашивает. Он не позволит.

На это замечание Сумароцкий ничего не ответил.

— Где же это письмо?

— У жены.

После этих слов хозяин откинулся вглубь кресла и стал дремать.

— О каком письме говорит Петр Степанович? — спросил Жуканов у хозяйки.

— Разве не видите, что он пьян, — ответила она. — Никакого письма нет, и он болтает вздор… Сыграйте-ка лучше плясовую.

Майор заиграл, и хозяйка заплясала. Хозяин, подремав в кресле, приподнялся, добрел кое-как до спальни и бросился, не раздеваясь, в постель.

— Вот возьму, да и прибью к шлагбауму, — бормотал он. — Вот так!..

Проговорив это, он ударил кулаком по стене. Замахнулся было и еще, но рука бессильно опустилась. Сумароцкий погрузился в глубокий сон.

Для того, чтобы объяснить, почему на Сумароцкого произвело такое сильное впечатление наддраное письмо, необходимо познакомиться с его личностью.

Как дворянин он служил в военной службе и был уволен капитаном к статским делам. В 1789 году он был назначен прокурором Псковской Верхней расправы. Недолго, однако, он пробыл в этой должности — всего три года.

Никакой собственности Сумароцкий не имел, покутить же любил. Жизни без карт и бильярда он не понимал. Как искусный игрок, он обыкновенно обыгрывал своих партнеров, преимущественно из купцов. Но иногда бывали случаи, что и он сильно проигрывался, в особенности, когда напивался. Жена, у отца которой было имение, и которая имела несколько человек собственных крепостных, на кутежи денег ему не давала. Конечно, получаемого жалования ему никогда не хватало. Поэтому он, как человек не особенно высокой нравственности, не только полюбил дары доброхотных дателей, но и стал вымогать деньги от разных, прикосновенных к делам лиц. Обыватели сначала молча переносили эти накладные расходы, но потом, когда убедились, что, несмотря на дары, дела решались не в их пользу, стали подавать на него жалобы.

Сумароцкий между тем продолжал брать взятки открыто, не стесняясь. Зашел он как-то в лавку мещанина Голованова, который в это время продавал соль крестьянам. Заметив обвес на четверть фунта, Сумароцкий пригрозил Голованову судом. Тот сейчас же дал ему 20 рублей. Получив деньги, Сумароцкий возбудил все-таки против Голованова уголовное преследование. Тогда Голованов заявил о взятке. Начальство отнеслось к Сумароцкому снисходительно и на этот раз. Ввиду того, что дело было возбуждено лично Сумароцким, жалобу Голованова оставили без последствий.

Вскоре на него поступила еще одна жалоба, от обвиняемой в убийстве колодницы крестьянки Дарьи Сергеевой, по прозвищу Минихи. Произведенным расследованием Сумароцкий был изобличен в том, что он выпустил из острога Миниху «не для прошения на улицах милостыни», а для того, чтобы она добыла ему 500 рублей. На этот раз его поступок начальство не оставило безнаказанным и наложило на него штраф в 100 рублей.

Вспыльчивый и невоздержанный Сумароцкий разозлился. Зная грехи своих сослуживцев и некоторых из начальствующих лиц, он написал на них донос. Последствия этого доноса для Сумароцкого были самые неожиданные. Он получил бумагу, в которой, между прочим, говорилось, что он, «как виновный во многих недельных изветах и яко помешается добрых порядков общего покоя, отрешается от должности». Указ оканчивался словами: «…и впредь не принимать, и 100 рублей штрафу».

Потеряв службу, Сумароцкий окончательно опустился. Весь день с утра он проводил в трактирах и возвращался домой всегда пьяным. Иногда, при удачной игре, у него бывали большие деньги. В случае же неудачи он потихоньку от жены закладывал вещи. Ежедневные упреки жены в бездельничанье ему очень надоели, и он стал подавать просьбы об определении его вновь на службу. На службу, однако, его больше брать не хотели. Тогда он послал прошение на высочайшее имя в Петербург. Накануне своих именин Сумароцкий получил из Петербурга ответ. Прошение было возвращено ему «с наддранием».

Проспавшийся и опохмелившийся на другой день после своих именин, Сумароцкий отправился в трактир. По-видимому, он примирился со своим положением. Жизнь его потекла обычным порядком.

Прошло полтора месяца. 12 февраля 1799 года Сумароцкий был пьян с утра. Возвратившись домой к обеду, он стал ссориться с женой. Подойдя к столу, он схватил тарелку и бросил ее на пол. Крик жены и треск разбившейся тарелки привели его в ярость, и он с остервенением стал бить всю стоявшую на столе посуду. Крепостная девка Акулька бросилась бросать остатки. Сумароцкий подскочил к ней, схватил ее за косу, повалил на пол и стал бить ногами.

Чаша терпения его жены переполнилась. Она быстро оделась и побежала с жалобой на мужа к коменданту.

— Муж непрестанно обретается в пьянстве, — жаловалась она коменданту.

— А вы не давайте ему денег.

— И не даю. Он же все из дома потихоньку тащит. Образ благословенный, золотой с алмазами, заложил.

— Вот это непохвально.

— Буйствует и чинит несносные побои моим крепостным людям. Сегодня разбил сервиз и побил мою девку.

— Проспится, успокоится и попросит у вас прощение, — успокаивал ее командант.

— А пока может учинить смертоубийство.

— Ну, какое там смертоубийство…

— Я боюсь. Он отчаянный.

— Уж, будто и отчаянный? — шутил комендант, крутя усы и поглядывая на красивую Сумароцкую.

— Конечно, отчаянный. Вы его не знаете. Я вам сейчас докажу. Прошение, поданное им на высочайшее имя и возвращенное ему с наддранием, он грозит прибить к шлагбауму для позорища. Пусть, говорит, каждый знает о несправедливости начальства.

Комендант мгновенно выпрямился. Лицо его приняло строгое выражение. Кликнув из соседней комнаты аудитора, он приказал ему написать прошение от имени Сумароцкой.

Как только прошение было подписано Сумароцкой, комендант послал за ее мужем.

Прежде всего у доставленного к коменданту Сумароцкого была отобрана шпага, а затем он был обыскан и посажен на гауптвахту под арест «в предупреждение дерзких поступков».

Комендант, донося о преступлении Сумароцкого начальству, между прочим, упоминал, что «Сумароцкий занимается здесь в городе единою забавою — обыгрывать в бильярдную и картежную игру на немалые суммы». Поэтому, руководствуясь указанием устава о том, чтобы «стараться комендантам истреблять всякого рода на большие суммы игры», он отобрал у Сумароцкого и уничтожил векселя на 800 рублей, выданные купцом Черновым, который был обыгран им на две тысячи рублей.

Против Сумароцкого было возбуждено уголовное преследование в Первом департаменте Псковской палаты суда и расправы. Сумароцкий, не признавая себя виновным, показал, что он никогда не думал прибить наддраное письмо к шлагбауму и никому об этом не говорил, что это была лишь выдумка его жены, которая «решилась злосердие свое обнаружить, ибо едва ли могло где-либо во всей вселенной подобный жены противу мужу случиться поступок. Он же не мог иметь малейшее вероподобие дерзнуть на таковое, рассудку его и совести несвойственное и, тем более, долгу и присяги верноподданного несоответствующее предприятие». Во всяком случае, добавил Сумароцкий, жена должна была донести своевременно.

После этого заявления арестована была и Сумароцкая. Оправдываясь, она показала, что своевременно донести о помыслах мужа она не могла потому, что он ее из дома никуда не отпускал.

В опровержение этого объяснения судом было выведено на справку, что она, во-первых, ходила без разрешения мужа с жалобой к коменданту, и, во-вторых, ездила после ареста мужа к своему отцу в имение.

Донос на мужа Сумароцкой никто из бывших у них в гостях не подтвердил. Один только майор Жуканов показал, что пьяный Сумароцкий сказал, что хочет прибить письмо к шлагбауму, но какое именно письмо не говорил.

Псковская палата суда и расправы 9 марта 1799 года, приступая к разрешению дела, прежде всего сделала ссылку на законы. Указан был 20-й пункт 3-й главы артикулов, в котором говорилось: «Кто против Его Величества Особы хулительными словами погрешит, Его действо и намерение презирать и непристойным образом о том рассуждать будет, оный имеет живота лишен быть и отсечением главы казнен быть. И кто нигде не донес, а ходя и доносить будет, да поздно, и тем время упустит, оному чинить смертную казнь без всякой пощады».

Признавая Сумароцкого и его жену виновными, Псковская палата постановила:

«1. Заслужил он смертную казнь, но поелику указом 1754 г. сентября 30 дня чинить не повелено, то, лишив чинов и дворянства, чинить жестокое наказание кнутом и, заклепав в кандалы, сослать на работу в Нерчинск.

2. Жена донесла не в тот и не на другой день, а через полтора месяца и объяснила не из верноподданного ее долгу и ревности, но из возродившегося уже в ней на мужа неудовольствия, то, лишив ее чести и дворянства, тому же наказанию».

Псковский гражданский губернатор действительный статский советник и кавалер Беклешов 1 апреля 1799 года, представляя дело в Правительствующий Сенат, высказал свое мнение, что «обстоятельство на Сумароцкого недоказанное и, следовательно, остается под сомнением». В виду же того, что Сумароцкий «как по сему, так и по прежним деяниям и по образу жизни его, распутной и развратной, помрачающей звание», он полагал, что его следует сослать на житье. Что же касается до жены Сумароцкого, Беклешов находил, что «намерение состояло не в таком содержании, в каком приняла палата». Тем не менее, в виду «доподлинной известности, что она крайне беспокойного нрава и предосудительной жизни», губернатор полагал, что ее следует тоже сослать.

Правительствующий Сенат 23 мая 1799 года составил определение, по которому он, считая преступление недоказанным, полагал Сумароцкому «вменить содержание его под стражей да ныне еще на три месяца, и в том числе три недели на хлебе и воде», а Сумароцкую освободить, «вменив содержание под стражей».

Доклад по этому определению был отослан в канцелярию генерал-прокурора для высочайшего поднесения. Из общего собрания Правительствующего Сената 3 июля 1799 года поступило в Четвертый департамент донесение о том, что «за дерзостные изречения» повелено сослать Сумароцкого в Иркутскую губернию, а Сумароцкую — в Тобольскую.

Высочайше дозволено было 6 февраля 1800 года: «Сумароцкую отпустить к мужу в Иркутск для совокупного жития».

М.Ф. Чулицкий

Невольный свидетель

Московским военным губернатором в конце XVIII века был генерал-фельдмаршал граф Иван Петрович Салтыков. Москва благоденствовала под его управлением, тогда как в Петербурге во время царствования Павла I, что ни день, кого-нибудь ссылали в Сибирь или сажали в крепость. Мудрено ли, что из всех губерний дворянство спешило в Москву. Каждую осень их съезжалось сюда небывалое множество, и все веселились без устали. По вторникам в Дворянском собрании бывало не менее четырех тысяч человек. Начиная со второй половины ноября и всю зиму до Великого поста, каждый день насчитывалось до сорока-пятидесяти балов, на которых веселили публику более тысячи крепостных музыкантов.

В эти дни своим гостеприимством в Москве славился приехавший из симбирской деревни дворянин Алексей Емельянович Столыпин, смолоду великий забияка и кулачный боец. Под старость он пристрастился к театру и набрал труппу из доморощенных парней и девиц. Его актеры славились своим искусством «ломать и трагедию, и оперу, и камедь». И хлебосольный Столыпин редкую неделю не созывал в свой московский дом гостей «хлеба-соли откушать и песенок послушать».

Был обычный вечер у Столыпина. Крепостные актеры с успехом «отламали камедь». Среди гостей находился адъютант губернатора Тургенев. Он только что протанцевал с дамой, в которую был влюблен, вторую мазурку, как лакей подошел к нему и вызвал в прихожую. Здесь его ждал гусар-ординарец, который доложил:

— Ваше благородие, генерал-фельдмаршал вас требует.

Делать нечего, пришлось ехать. Четверть часа спустя он уже стоял перед графом Салтыковым.

— Прочти, — губернатор подал ему бумагу.

Бумага из Петербурга гласила: «Доставленных фельдъегерями арестантов наказать в тайной канцелярии нещадно плетьми, и содержать в тюрьме каждого особо. Павел».

Тургенев вышел из кабинета в аванзалу. Два фельдъегеря, привезшие арестантов, дремали на стульях. Он разбудил их, надел ботфорты и велел подать дежурные сани. (Ездить в карете или без ботфортов император Павел I офицерам запрещал.)

Во дворе стояло пять кибиток, наглухо укутанных рогожами и завязанных крепко веревками. Только по маленькому отверстию оставалось в каждой, через которое арестанту подавали фунт хлеба на день и дважды в сутки давали пить.

Тургенев сел в сани. Кибитки, фельдъегеря и полицейские драгуны тронулись за ним. Ехать от губернаторского дома с Тверской до церкви Гребневской Божьей Матери на Лубянской площади было недолго. Тайная канцелярия помещалась против церкви, в старом уродливом доме Троицкого подворья. Железные ворота канцелярии день и ночь оставались запертыми. Полчаса или более стучались драгуны в них, пока, наконец, со двора не раздался голос:

— Кто стучит?

— Адъютант генерала-фельдмаршала Тургенев прислан по именному его императорского величества повелению.

За воротами опять все стихло. Но минут через пять в окнах засветились огни, щелкнул замок, загремели железные засовы и со скрипом открылись тяжелые ворота. Кибитки и сани въехали на широкий двор. Тотчас заскрежетали на ржавых петлях ворота, загрохотали, запирая их, засовы. Невольная дрожь пробежала по спине Тургенева. «Коли сюда попадешь, — подумал он, — назад уже не выскочешь».

Михайловский замок. 1801

Около широкого крыльца три гварда (стражника узников) держали фонари с зажженными свечами. Еще человек двадцать стояли наготове рядом. На крыльце показался хмурого вида худой старик. Это был сам начальник Тайной канцелярии действительный статский советник Владимир Михайлович Чередин. Его знала вся Москва, как великого постника и любителя читать в церкви «Апостол».

— Вы сдаете привезенных? — спросил он Тургенева, прочитав сопроводительную бумагу.

— Нет, я их не видел еще, — отвечал Тургенев. — Вот два фельдъегеря, привезшие их. Они вам их сдадут.

— К делу! — важно скомандовал Чередин.

Гварды бросились к кибиткам, мигом развязали рогожи и вытащили из каждой повозки по одному человеку.

— Кто они таковы? — вполголоса спросил Чередин фельдъегерей.

— Нам неизвестно, ваше превосходительство.

— Понимаю-с, понимаю, — пробормотал Чередин.

— Дело подлежит глубочайшей тайне и розысканию! — обратился он к Тургеневу.

По крутой, с нависшими сводами лестнице арестантов повели в приемную. Здесь Чередин осмотрел их, пересчитал и спросил фельдъегерей:

— Все арестанты налицо?

— Должно быть, все. Нам сдали завязанные кибитки и велели как можно скорее везти арестантов в Москву, не сказав, сколько их, ни кто они. Ваше превосходительство изволит знать, нам строжайше запрещено говорить с арестантами и дозволять подходить к ним кому-либо. Мы сами только теперь увидели их.

Чередин помолчал минуты три и со вздохом сказал:

— Сугубая небрежность! Как не преложить мемории о числе арестантов! До звания их мне нет надобности, а счет, сколько отправлено, необходим. В присутствии вашем, господин адъютант, и доставленных арестантов следует составить протокол… Секретаря сюда!

В протоколе не было упущено ничего: час и минуты доставления арестантов, что их оказалось пять человек, но мемории об их числе не приложено, что при обыске у них ничего не обнаружено. Секретарь писал, а гварды тем временем стаскивали одежду с арестантов, подпарывали у нее подкладку, шаря, нет ли под ней чего-нибудь запрещенного — ножа, карандаша, бумаги и т. п. Под конец арестанты стояли посреди зала в чем мать родила.

С невольным ужасом смотрел Тургенев на Чередина и его хлопоты. Этот хмурый старик может сгноить людей в своей глухой тюрьме, и никто не в силах помешать ему, даже фельдмаршал. Ведь Чередин подчиняется только высшему начальству Тайной канцелярии. А где оно находится никто, кроме него, не знает.

Наконец протокол был готов. Все расписались. Чередин передал фельдъегерям расписку в получении арестантов и сказал:

— Вы, теперь, господа, свободны. Вахмистр, проводи господ фельдъегерей и повозки со двора.

Тургенев тоже стал откланиваться. Но старик взял его под руку, мерным шагом отвел в другой конец залы и вполголоса сказал:

— Вас я не могу и не должен выпустить.

Тургенева, как снегом осыпало.

— Да я не арестант! — воскликнул он.

— Я не смею и подумать о сем. Но по разуму особого повеления вы должны быть свидетелем экзекуции.

— Но почему же, Владимир Михайлович? — запротестовал Тургенев. — В повелении сказано, чтобы «наказать в Тайной канцелярии». Вы здесь главный начальник, вы и исполняйте. Какое мне до того дело?

— Сказано: наказать нещадно. Кто же будет тому свидетелем, что они действительно наказаны нещадно?

— Да мне какое дело до наказания?

— Молодой человек, — возразил Чередин, — не упрямься. В нашем монастыре и генерал-фельдмаршал устава переменить не смеет. Делай, что велят. Хочешь или не хочешь, а при экзекуции будешь, никуда не денешься… Вахмистр, к делу!

По этой команде гварды подхватили двух арестантов и прикрутили их по рукам и ногам к кольцам, укрепленным в полу. Началась экзекуция. За час Чередин так нещадно наказал злополучных арестантов, что ни один не мог стоять на ногах. По окончании пытки Чередин с веселой улыбкой подошел к Тургеневу и сказал:

— Прошу доложить его сиятельству господину генералу-фельдмаршалу, что особое повеление исполнено по долгу присяги во всей точности.

Бедный зимний рассвет уже занимался на небе, когда Тургенев выезжал из Тайной канцелярии. Тяжелые ворота опять скрипели и визжали за его спиной.

Б. Сыроечковский

Предания

На экзамене сына

Воспитатель великого князя Павла Петровича граф Никита Иванович Панин несколько раз выражал Петру III желание, чтобы государь обратил внимание на успехи обучения его питомца и почтил бы своим присутствием экзамен. Но Петр III постоянно отказывался под предлогом, что он «ничего не смыслит в этих вещах». Наконец, вследствие усиленных просьб двух своих дядей, принцев голштинских, император согласился удовлетворить желание Панина, и великий князь был ему представлен. Когда испытание кончилось, Петр III, обратясь к своим дядям, громко сказал:

— Господа, говоря между нами, я думаю, что этот плутишка знает эти предметы лучше нас.

Молитва помогла

По окончанию курса наук в кадетском корпусе Аракчеев был выпущен офицером в артиллерию и оставлен при корпусе преподавателем, а через несколько лет переведен в гатчинские войска великого князя Павла Петровича. Своим неутомимым трудолюбием и неуклонным исполнением служебных обязанностей он обратил на себя внимание наследника престола, который полюбил его, хотя нередко распекал жестоким образом, преимущественно за неисправности других.

Однажды, когда Аракчееву крепко досталось за упущения по службе караульного офицера, он побежал с горя в церковь, стал молиться, класть земные поклоны и даже зарыдал, чувствуя, что навсегда лишился милости Павла Петровича. В церкви уже никого не было, кроме пономаря, который тушил свечи. Вдруг Аракчеев услышал шаги и, обернувшись, увидел великого князя.

— О чем ты плачешь? — ласково спросил его наследник престола.

— Мне больно лишиться милости вашего императорского высочества.

— Да ты вовсе не лишился ее! И никогда не лишишься, если будешь служить так, как до сих пор. Молить Богу и служи верно, ты знаешь: за Богом — молитва, за царем — служба не пропадают!

Аракчеев бросился перед великим князем на колени и в избытке чувств воскликнул:

— У меня только и есть, что Бог да вы!

Павел Петрович велел ему встать и идти за собой из церкви; потом, остановившись, быстро посмотрел на него и сказал:

— Ступай домой. Со временем я сделаю из тебя человека.

С этой минуты Аракчеев стал одним из самых близких лиц к великому князю.

Оскорбление цесаревича

В последние годы царствования Екатерины II между нею и цесаревичем Павлом Петровичем произошло полное охлаждение. Императрица выказывала сыну не только равнодушие, но и явное пренебрежение, а ее любимцы старались всячески его оскорбить.

Однажды на обеде в Зимнем дворце, на котором присутствовал цесаревич с семейством, зашел общий оживленный разговор. Цесаревич не принимал в нем никакого участия. Императрица, желая приобщить его к беседе, спросила его, с чьим мнением он согласен по вопросу, составлявшему суть разговора.

— С мнением князя Платона Александровича Зубова, — ответил цесаревич.

— Разве я сказал какую-нибудь глупость? — нагло рассмеялся фаворит.

Как снег на голову

Через несколько дней после своего восшествия на престол император Павел приказал послать фельдъегеря за одним отставным майором, который давно уже жил в своей деревушке. Майора привезли прямо во дворец и доложили государю.

— Ростопчин! — закричал Павел. — Пойди скажи, что я жалую его в подполковники!

Ростопчин исполнил приказ и вернулся в кабинет.

— Свечин! Пойди скажи, что я жалую его в полковники!

Свечин исполнил приказ.

— Ростопчин! Пойди скажи, что я жалую его в генерал-майоры!

— Свечин! Пойди скажи, что я жалую ему Анненскую ленту!..

Таким образом Ростопчин и Свечин ходили попеременно жаловать майора, не понимая, что это значит, как впрочем, и сам майор, стоявший ни жив ни мертв.

Наконец император спросил:

— Что? Я думаю, он очень удивляется? Что он говорит?

— Ни слова, ваше величество. Напуган очень.

Так позовите его в кабинет.

Майор вошел со страхом и трепетом.

— Поздравляю, ваше превосходительство, с монаршей милостью! — сказал император. При вашем чине нужно иметь и соответствующее состояние. Жалую вам триста душ! Довольны ли вы?

Майор благодарил, как умел, хоть ему и казалось, что все, что с ним происходит, — шутка.

— Как вы думаете, за что я вас жалую? — спросил император.

— Не знаю, ваше величество, не понимаю, чем я заслужил, — пробормотал майор.

— Я, разбирая послужные списки, нашел, что вы при императрице Екатерине были обойдены по службе, и решил доказать, что при мне и старая служба награждается. Прощайте, ваше превосходительство! Грамоты на пожалованные вам милости будут высланы к месту вашего жительства.

Майора тотчас увезли обратно в деревню. Жена встретила его со слезами на глазах. Когда мужа внезапно схватили и увезли в Петербург, она чуть не умерла от испуга и горя.

Пустое пишут!

По воцарении императора Павла, к Безбородко пришли спросить, можно ли пропустить в Россию иностранные газеты, где, между прочими рассуждениями, помещено выражение: «Проснись, Павел!»

— Пустое пишут, — отвечал Безбородко, — уже так проснулся, что и нам никому спать не дает!

Отказался от награды

Император Павел по своем восшествии на престол освободил содержавшегося в Шлиссельбургской крепости писателя Н.И. Новикова и хотел пожаловать ему Анненскую ленту. Новиков не принял ее, сказав:

— Государь, что будут говорить о покойной императрице, когда вы пожалуете такой важный знак отличия человеку, которого она содержала в крепости?..

Сват

Возвращаясь после коронации в 1797 году из Москвы в Петербург окружным путем, Павел недалеко от Минска увидел на дороге барышню и молодого мужчину, стоявших на коленях и с надеждой смотревших в его сторону. Император приказал остановить лошадей, вышел из экипажа и спросил у молодых, что им нужно. Девушка, оказавшаяся из знатной и богатой семьи, любила молодого человека, но он был беден, и ее мать воспротивилась браку. Государь дал слово девушке похлопотать за нее, и тотчас же принялся за сватовство. Он достал свою дорожную шкатулку, написал письмо несговорчивой матери и, так как ее поместье находилось всего в трех верстах от большой дороги, послал туда письмо с фельдъегерем. Нетрудно догадаться, что такому свату барыня не смогла отказать.

Сын оказал отцу протекцию

Однажды император Павел, заехав в кадетский корпус, был в хорошем настроении, шутил с кадетами и позволял им в своем присутствии многие вольности.

— Кем ты хочешь быть? — спросил государь в малолетнем отделении одного воспитанника.

— Гусаром!

— Хорошо, будешь!.. А ты кем хочешь быть, — обратился Павел к другому мальчику.

— Государем! — смело ответил кадет, глядя в глаза императору.

— Не советую, брат, это тяжелое ремесло. Лучше ступай в гусары.

— Нет, я хочу стать государем.

— Зачем? — удивился Павел.

— Чтобы перевезти в Петербург папеньку и маменьку.

— А где же сейчас твой папенька?

— Он далеко, служит майором в украинском гарнизоне.

— Ну, это мы и сами сделаем, — пообещал государь, ласково потрепав кадета по щеке, и велел бывшему с ним дежурному генерал-адъютанту записать фамилию и место службы отца кадета.

Через месяц отец явился в корпус к сыну и с изумлением узнал причину милости императора, который перевел его в Сенатский полк и приказал выдать несколько тысяч рублей «на подъем и обмундирование».

Кредиторы не пускают

До сведения Павла дошло, что офицер петербургского гренадерского полка Дяхтерев намеревается бежать за границу.

— Справедлив ли слух, что ты хочешь бежать за границу? — сурово спросил его император.

— Правда, государь, — признался смелый и умный Дяхтерев. — Но, к несчастью, кредиторы меня не пускают.

Этот ответ очень понравился Павлу, и он велел выдать Дяхтереву значительную сумму денег для погашения долгов и купить ему за счет казны дорожную коляску.

Дуэль состоялась

В последний год царствования Екатерины II в Петербург из Германии приехал какой-то влиятельный князек, имевший чрезвычайно красивую наружность. Цель его поездки заключалась в том, чтобы обратить на себя благосклонное внимание императрицы. Ему отвели квартиру во дворце, и он катался по городу всегда в сопровождении чиновника Министерства иностранных дел, нарочно назначенного состоять при нем. Несмотря на все интриги любимца государыни князя П. А. Зубова, приезжий гость приезжий гость все более начинал нравиться Екатерине.

В это время в Измайловском полку служил поручик князь Щербатов — молодой человек пылкого нрава, иногда предававшийся увлечениям и шалостям своих лет. Однажды он сидел в театре в первом ряду кресел, одетый в модный кафтан и с суковатой палкой в руке. Рядом с ним разместился немецкий князек с приставленным к нему чиновником. В антракте Щербатов спросил своего соседа: как ему нравятся русские актеры? Чопорный князек ничего не ответил. Щербатов повторил вопрос по-немецки. Тогда князек, окинув его гордым и презрительным взглядом, обратился к приставленному к нему чиновнику:

— Как у вас дерзки молодые люди! Они так смело навязываются со своими разговорами!

— Ах ты, немецкая свинья! — закричал взбешенный Щербатов. — Я — русский князь!

С этими словами он ударил своей палкой по лицу надменного немца. Окровавленного, того тотчас увезли из театра, но уже не во дворец, а в гостиницу. Зубов поспешил доложить императрице, что после столь неприятного приключения неприлично оставлять побитого князька при дворце.

Екатерина на следующий день послала через Зубова побитому немцу табакерку со своим портретом передала свое крайнее сожаление о случившимся. Князек с признательностью принял в дар табакерку и тотчас уехал на родину, намекнув Зубову, что считает его главным виновником этой истории и найдет время поквитаться с ним.

Щербатова уволили из полка и сослали на жительство в деревню, с запрещением въезжать в столицу.

По кончине Екатерины Павел вызвал Щербатова в Петербург и определил в Измайловский полк с пожалованием чинами против сверстников.

Вскоре князь Зубов отправился путешествовать по Европе, и в Берлине получил от оскорбленного князька вызов на дуэль. Считая себя не в праве драться за Щербатова, Зубов переслал вызов ему.

Император узнал об этом, и когда Щербатов попросился у него в отпуск в Берлин, приказал выдать ему на дорогу пять тысяч рублей. Когда Щербатов вернулся из заграницы, Павел при его представлении был очень доволен и спросил:

— Что, убил немецкую свинью?

— Убил, ваше величество.

Где деньги?

Павел однажды утром срочно послал за генерал-прокурором Петром Хрисанфовичем Обольяниновым. Когда тот вошел в кабинет, то увидел, что государь в страшном гневе широкими шагами ходит по кабинету.

— Возьмите от меня вора! — выкрикнул Павел.

Обольянинов стоял в недоумении.

— Я вам говорю, сударь, возьмите от меня вора!

— Смею спросить, ваше величество, кого?

— Барона Васильева, сударь. Он украл четыре миллиона рублей.

Обольянинов начал было защищать этого славившегося честностью государственного казначея, получившего впоследствии титул графа и служившего министром финансов.

— Знаю, что вы приятель ему! — перебил Павел. — Но мне не надобно вора. Дайте мне другого государственного казначея!

— Ваше величество, извольте назначить сами, мне не на кого указать. Или, по крайней мере, дайте подумать несколько дней.

— Нечего думать, назначьте сейчас и приготовьте мой указ Сенату.

— Ваше величество, указом нельзя сделать хорошего государственного казначея.

— Как ты осмелился сказать, что мой указ не сделает государственного казначея?!

С этими словами император схватил Обольянинова за грудь и так толкнул, что тот отлетел к стене. Генерал-прокурор считал себя погибшим, губы его шептали молитву.

Но Павел опомнился и начал успокаиваться.

— Почему же вы, сударь, защищаете барона Васильева?

— Потому что я уверен, что он не способен на подлое дело.

— Но вот его отчет. Смотрите, тут недостает четырех миллионов!

Обольянинов прочитал и убедился, что действительно пропали четыре миллиона рублей.

— Ваше величество изволили справедливо заметить. Но никогда не должно осуждать обвиняемого, не спросив прежде у него объяснения. Позвольте мне сейчас съездить к нему.

— Поезжайте, и от него тотчас опять ко мне. Я с нетерпением буду ждать его объяснения.

Обольянинов отправился. Вышло, что в отчете государственного казначея были пропущены четыре миллиона на какие-то чрезвычайные расходы, которые Павел сам приказал не вносить в общий отчет, а подать о них особую записку.

— Доложите государю, — сказал Васильев, — что представил эту записку еще прежде отчета, и его величество, сказав, что прочтет ее позже, изволил при мне положить ее в шкаф в кабинете.

Обрадованный Обольянинов поскакал назад и доложил об услышанном. Павел ударил себя рукой по лбу и указал на шкаф.

— Ищите тут!

Записка была найдена, и все прояснилось к чести государственного казначея. Павлу стало весело и совестно.

— Благодарю вас Петр Хрисанфович, — что вы оправдали барона Васильева и заставили меня думать о нем, как о честном человеке. Возьмите Александровскую звезду с бриллиантами и отвезите ее Васильеву. И объявите ему, что я, сверх того, жалую ему пятьсот душ крестьян.

Меню

Изгоняя роскошь и желая приучить подданных к умеренности, император Павел назначил число кушаний по сословиям, а у служащих — по чинам. Майору определено было иметь за столом три кушанья. Яков Петрович Кульнев, впоследствии генерал и прославленный партизан, служил тогда майором в Сумском гусарском полку и не имел почти никакого состояния. Император, увидев его однажды, спросил:

— Господин майор, сколько у вас за обедом подают кушаний?

— Три, ваше императорское величество.

— А позвольте узнать, какие?

— Курица плашмя, курица ребром и курица боком, — отвечал Кульнев.

Все милости — от царя

Юрий Александрович Нелединский был одним из любимейших статс-секретарей императора. Он удостоился благоволения монарха знанием дела и смелостью, с которой всегда говорил правду Павлу. Однажды Нелединский докладывал государю об отличных действиях рязанского гражданского императора Ковалинского.

— Его надобно наградить! — сказал государь. — Что делалось раньше в подобных случаях?

— Самая большая награда — орден Святой Анны 1-й степени, а меньшая — бриллиантовый перстень

— Что же мы дадим?.. Пусть решил жребий. Сделай два билета и напиши на одном — орден, а на другом — перстень.

Нелединский исполнил повеление.

— Кто же будет выбирать? — спросил Павел.

— Ваше величество. Вы — царь, и все милости должны от вас истекать.

Павел наудачу один билет, развернул его и прочитал: «Орден». Тут он на миг задумался, развернул второй билет и прочитал то же самое «орден». Император погрозил Нелединскому пальцем и с улыбкой промолвил:

— Юрий! Так ты сплутовал?.. — И поцеловав его в лоб, добавил: — Обманывай меня так всегда. Разрешаю.

Разорвал указ

Однажды, приехав в Сенат, Д.П. Трощинский увидел подписанный императором Павлом указ о новом, особенно тягостном налоге. Живо представив себе, какой ропот он произведет против горячо им любимого монарха, Трощинский не мог удержать порыва своих чувств, разорвал императорский указ и уехал домой. Здесь он приказал уложить свои драгоценности в карету, оделся в дорожное платье и стал ждать приказа отправляться в ссылку. Этого приказа, однако, не последовало. Вместо него явился посланный из дворца звать Трощинского к государю. Подобный вызов не предвещал ничего хорошего, но делать нечего — надо предстать пред грозные очи императора.

Трощинский, хотя и бледный, но твердой походкой вошел в кабинет Павла.

— Что ты сделал?! Что ты сделал?! — закричал на него государь.

Трощинский упал на колени и в кратких словах объяснил причину своего поступка.

— Дай мне бог побольше таких людей, — со слезами на глазах обнимая его, сказал Павел.

В память этого события Трощинскому 25 апреля 1797 года были пожалованы местечко Верхняя Тишанка и село Искорец Воронежской губернии с двумя тысячами душ крестьян.

Драгоценная реликвия

Однажды император Павел Петрович, находясь в Москве, пожелал посетить Троице-Сергиеву лавру. Митрополит Платон отправился в монастырь заранее, чтобы подготовиться к встрече. Наступил день посещения. У святых ворот лавры стояли в два ряда монахи в богатейших ризах. Тут же был и митрополит с крестом в руках. Император подъехал и вышел из экипажа. Подойдя к митрополиту, он увидел на нем ветхую крашеную ризу, вспыхнул гневом и отскочил назад. Не выслушав приветствия и не приложившись ко кресту, угрюмый Павел прошел быстрыми шагами в собор. Началось молебствие. Император оставался гневен. Бывшая с ним свита смутилась, но митрополит оставался спокоен. По окончании службы, Платон, осеняя Павла крестом, сказал: «Государь! Для встречи твоей мы облеклись в богатейшие одеяния нашей сокровищницы. На мне же видишь сейчас самое драгоценное одеяние лавры — ризу святого угодника Сергия Радонежского».

Лицо императора мгновенно просияло. Он с любопытством осматривал ризу преподобного Сергия и, долго пробыв в монастыре, возвратился в Москву в веселом расположении духа.

Убийство императора Павла I

В Альпах

В сражении при Сен-Готарде в 1799 году русские войска пришли в замешательство и остановились на краю крутого спуска.

— Посмотрите, как возьмут в плен вашего генерала! — закричал граф Милорадович и покатился на спине с утеса.

Войско последовало примеру своего любимого начальника.

В князья — летом

Однажды император Павел спросил графа Ростопчина:

— Ведь Ростопчины татарского происхождения?

— Точно так, государь.

— Почему же вы не князь?

— Предок мой переселился в Россию зимой. Именитым татарам-пришельцам, явившимся летом, цари жаловали княжеское достоинство, а явившимся зимой — шубу.

Два императора

Лекарь Вилье, находившийся при великом князе Александре Павловиче, был завезен ямщиком на ночлег в избу, где уже находился император Павел, собиравшийся лечь в постель. И тут входит в дорожном платье Вилье и видит перед собой императора. Лекарем овладел страх, а Павлом — удивление. Но император был в этот день в хорошем расположении духа и спросил Вилье, как он сюда попал.

— Извините, ваше величество, ямщик сказал, что мне здесь отведена квартира.

Послали за ямщиком.

— Он сказал о себе, что он — анператор, — оправдывался ямщик.

— Врешь, дурак, — смеясь, сказал ему Павел Петрович, — император — это я, а он — оператор.

— Извините, батюшка, — сказал ямщик, кланяясь, — я и не знал, что вас двое.

Зрелища

Император Павел, приехав однажды в Москву, был приятно удивлен, что народ толпами везде бегал за ним.

— Мне очень приятно, — сказал он Обольянинову, — такое проявление москвичами любви ко мне.

— Простите, ваше величество, но вряд ли это любовь, — ответил Обольянинов. — Две недели назад через Москву проводили слона, и народ также бегал за ним толпами.

Московские жители эпохи Екатерины II и Павла I

Настоятель мужицкой обители

Основатель Преображенского кладбища

Илья Андреевич Ковылин

(1731–1809)

Чума появилась на исходе 1770 года за Яузой, в генеральном гошпитале. Ее пробовали истребить секретно, но она все набирала силу и расползалась по городу. Сто… Двести… Пятьсот… Наконец по тысяче человек в день стала косить моровая язва. Погонщики в дегтярных рубашках железными крюками набрасывали на свои черные фуры мертвые тела (будто стог метали) и с пьяными песнями тащились мимо церквей и кладбищ к бездонным ямам и рвам на краю города.

Нищим перестали подавать. Они обирали умерших и заражались сами. Никто не решался везти в зачумленный город хлеб. Подоспел голод. Во всех дворах горели от заразы смоляные костры. Пошли пожары. Но люди не спешили на выручку к соседу, другу, брату, все сидели взаперти и ждали конца света, предвещенного Иоанном Богословом.

Но самые отчаянные (или отчаявшиеся?) пожелали дознаться, что им сулят страшные слова из толстой церковной книги, и пришли к воротам дома главнокомандующего Москвы, фельдмаршала графа Петра Салтыкова. Оказалось же, что он, убоясь заразы, укатил в свои подмосковные деревни. Хорошо, когда есть куда катить, а как некуда?.. Прибежали ко двору губернатора тайного советника Ивана Юшкова… Тоже укатил. Обер-полицмейстера бригадира Николая Бахметева… Тоже в подмосковные. Московский архиерей Амвросий был еще здесь, но, хоть натерся чесноком и ежечасно поливал себя уксусом, выйти к народу не пожелал.

И тогда ударили в набатный колокол Царской башни Кремля. Ему вторили грозным воплем сотни колоколов приходских и монастырских церквей. Народ уверовал, что настал конец, и напоследок с кольями, камнями и рогатинами бежал к Кремлю. Одни бросились в его подвалы, повыкатывали бочки с вином и на площади Ивана Великого устроили пир. Другие принялись ломать церковные и господские ворота, разорять алтари и гостиные. Не пожалели ни святынь Чудова, Данилова, Донского монастырей, ни тела своего святителя Амвросия. Начался кровавый пир, получивший в учебниках истории имя «Чумной бунт 1771 года».

Народ требовал:

— Хлеба!

— Бани и кабаки распечатать!

— Докторов и лекарей из города выгнать!

— Умерших в церквях отпевать и хоронить по-христиански!

Но ни в покоях Екатерины II, ни во всей бескрайней России не нашлось дворянина, способного помочь несчастным. Новым мессией, возвратившим москвичам надежду, любовь и саму жизнь, стал Илья Андреевич Ковылин — бывший оброчный крестьянин князя Алексея Голицына, занявшийся в Москве подрядами, выкупившийся из рабства и успевший к тридцати пяти годам сделаться владельцем нескольких кирпичных заводов на Введенских горах.

Еще недавно он с другими староверами-федосеевцами по ночам тайно собирался на молитву в крестьянских избах близ Хапиловского пруда в Преображенском. Москвичи частенько слышали от священников и богобоязненных соседей, что раскольники — чада антихристовы, что они душат младенцев, летают на шабаш и жаждут православной крови. Даже рисковые удальцы предпочитали обходить стороной проклятые церковью и государством поселения иноверцев.

Но теперь рядом с раскольничьими избами стояли чаны с чистой теплой водой, всех желающих обмывали, одевали в чистое и кормили. Рядом на деньги, пожертвованные Ковылиным, вырастал не то монастырь, не то карантинная застава, не то богадельня с лазаретом, церковью, трапезной, кладбищем.

Чада антихристовы как за малыми детьми ухаживали за больными телом и духом москвичами. И повсюду поспевал немногословный степенный мужик — Илья Ковылин. Он перекрещивал новых прихожан в старую веру федосеевского толка, исповедовал и причащал тех, кто уже был готов навеки расстаться с бренной жизнью. А полторы сотни сытых лошадей с его кирпичных заводов тем временем вывозили из вымирающего города имущество хоронимых на новом Преображенском кладбище москвичей.

Наконец русская зима пересилила иноземную чуму, и город стал приходить в себя. Но раскольничья обитель не распалась, а с каждым годом крепла и выросла в одну из самых богатых общин России. Ковылину братья по вере без излюбленных государством расписок и счетов доверили свои главные капиталы. Он выстроил рядом с деревянными избами двухэтажные каменные дома (они используются как жилые помещения и по сей день), одел в камень староверческие церкви и часовни, окружил раскольничью твердыню высокими стенами с башнями.

Здесь собирались на свои тайные церковные соборы соловецкие и стародубские старцы, чтобы поспорить: проклинать им в своих молитвах царствующего сатану или обойти презрительным молчанием.

— Антихрист правит царством, — пронзая суровым взглядом старцев, проповедовал Ковылин, — седьмой фиал льет на Россию, но не смущайтесь, братья, ратоборствуйте против искушений его…

Взирая на его внешнее благочестие, вслушиваясь в его непримиримое красноречие, старцы про себя шептали: «Владыко, истинный владыко». Но ни у одного не сорвались с языка эти слова, потому как превыше всего они почитали равенство.

Ковылин был старшим среди равных, хозяйственным распорядителем обители. Он следил, чтобы четко работали созданные староверами почта, суд, регулярные съезды. Он заводил знакомства с генералами и поварами генералов, с министрами двора и придворными портными, опутывая Россию сетью подкупленных им людей. Взятка правит государством, понял Илья Андреевич, и частенько говаривал: «Кинь хлеб-соль за лес, пойдешь и найдешь». С презрением, как алчному зверю, бросал он звонкое золото в чиновничью ниву, а взамен получал чистый воздух свободы.

Попробовал было обидчивый Павел I издать указ об уничтожении Преображенской обители, но Ковылин в день ангела преподнес новому московскому обер-полицмейстеру Воейкову большой пирог, начиненный тысячью золотых империалов. Имениннику пирог пришелся по вкусу, и он не торопился с исполнением строжайших государевых распоряжений. Вскоре же, в одну из темных петербургских ночей, нескольким орлам Екатерины попался под руку в императорской спальне сонный император, и Павел I уснул навечно, так и не насытившись своим непререкаемым авторитетом.

Новому императору Ковылин униженно писал, что «давность времени довела строения богаделен и больницу до совершенной ветхости», и просил Александра I взять под свое покровительство престарелых и увечных прихожан Преображенской обители. В ином стиле он вел переписку с министром внутренних дел князем Алексеем Куракиным: «Бога не боишься, князь, печь и недопечь. Московских старообрядцев твоими милостями царь приказал не тревожить. Теперь иногородним нашим братьям попроси тоже».

А тем временем по мощеному монастырскому двору ветхой богадельни бегали злобные псы с кличками Никон, Петр, Павел, Александр. Ворота обители всегда были открыты для беглых крестьян, которые получали здесь новое имя и старую веру. В молельнях, сложенных из мячкинского камня, перед старинными образами горели полупудовые свечи, и мужчины в черных суконных кафтанах, застегивающихся на восемь пуговиц, женщины в черных китайских сарафанах с черными повязками на голове, двуперстно крестясь, крепили свое единство. «Нашими трудами вся русская полиция кормится», — усмехались они в длинных и сухих каменных подвалах, где ровными рядами лежали могущественные золотые и серебряные слитки, стояли сундуки со звонкой монетой, драгоценными камнями.

Ковылин показал, как оборотист и умен русский простолюдин; он создал мужицкую оппозицию правительству, которая, объединив несколько десятков тысяч людей, доказала, что можно и дóлжно жить в равенстве, без кровавых злодеяний, что можно трудиться и пожинать плоды своего труда не благодаря, а вопреки монаршей опеке и руководству дворянства.

Великий вития

Митрополит Московский Платон

(1737–1812)

Избрание в 1730 году Анны Ивановны императрицей мало тронуло душу жителей села Чарушникова, что в сорока верстах от Москвы. Посудачили лишь: какое житье за бабой? Разве изба, бабой срубленная, стоять будет? Земля, бабой вспаханная, хлеб даст? Но вот когда 29 июня 1737 года, в праздник первоверховных апостолов Петра и Павла местный причетчик Георгий Данилов вдруг бросил звонить к утрене и побежал домой, это событие поначалу обескуражило мужиков. Оказалось, ему сообщили радостную весть — жена родила сына. Сочли, что столь редкое стечение обстоятельств при его появлении на свет — восход солнца, благовест к утрене и праздник великих учителей Церкви — предзнаменует последующее величие новорожденного, получившего при крещении имя Петр.

С детских лет будущий первоиерарх России, митрополит Московский, по собственным словам, «любил зело обряды церковные», ибо они возносили душу к красоте несказанной. Мальчик учился в Коломенской семинарии, а когда отца назначили священником в Москву, стал ходить в Славяно-греко-латинскую академию, где принял, по обычаю того времени, фамилию Левшин. О своих школьных годах он вспоминал: «Успевал я не столько от строгости отца, сколько от ласки матери». Уже в двадцать лет он был назначен в академии учителем пиитического класса и греческого языка, отличался истовой набожностью. Однако мать долго противилась вступлению его на стезю иночества, но все же по любви к сыну уступила ему, и в 1758 году Петр Левшин под именем Платона стал монахом Троице-Сергиевой лавры. До сих пор юноша жил в крайней бедности. В лавре же, вспоминал он, каждому монаху ежедневно отпускали бутылку хорошего кагору и штоф пенного вина. Платон, не пивший ничего хмельного, менял его на деньги и скоро смог купить себе шелковую рясу.

Любовь иеромонаха Платона к церковной службе, его дар проповедничества, прекрасный голос и осанистый вид не остались незамеченными. Императрица Екатерина II пригласила его в Петербург, законоучителем к цесаревичу Павлу Петровичу. Можно много говорить о жизни бывшего деревенского паренька при высочайшем дворе, о дружбе с высшими сановниками, которые часто обращались к нему за советом, о полезной деятельности на благо Отечества в Петербурге, а потом на архиерейских кафедрах в Твери и Москве, о многочисленных богословских трудах. Но дадим лучше слово молве, которая не жалует добрым словом человека без причины.

29 августа 1772 года по случаю победы русского флота над турецким и в воспоминание морских побед Петра I весь высший свет во главе с императрицей собрался в Петропавловском соборе. Заупокойную литургию служил Платон, который, перечислив заслуги великого преобразователя России, вдруг сошел с кафедры, подошел к гробнице Петра и воскликнул:

— Восстань теперь, великий монарх! Взгляни на плоды твоих трудов! Слушай, мы говорим с тобою, как с живым!..

Цесаревич Павел Петрович страшно испугался: а что, если прадедушка встанет? А граф Кирилл Разумовский прошептал близстоящим вельможам:

— Чего вин его кличе? Як встане, то всем нам достанетца…

Такова была сила внушения великого проповедника. В слова, сходившие с уст Платона, как завороженные верили первые люди государства, что же говорить о простолюдинах.

Как-то владыка сказывал проповедь в Успенском соборе Московского Кремля, а один из мужичков, за теснотой стоявший в северных дверях, плакал.

— О чем плачешь, служивый?

— Как же не плакать, владыку не слышно, а верно, он говорит что-нибудь душеспасительное.

В автобиографии, написанной от третьего лица, митрополит Платон попытался обрисовать свой характер:

«Свойства его отличительные были прямодушие и искренность…

Обходился со всеми ласково…

Несколько горд был против гордых…

Не был он сребролюбив…

Не нищие его, а он нищих искал…

Мало находил он людей, дабы с ними одних быть мыслей…

Был нетерпелив и к гневу склонен, но скоро отходчив и непамятозлобен».

Предания полностью подтверждают характеристику, данную митрополитом самому себе. Вот одно из них.

Однажды певчий владыки, известный сочинитель церковной музыки Коломенский, пришедши в келью митрополита под хмельком и думая, что его нет, запел песню. Платон, не терпевший пьянствующих, и разгневанный дерзостью Коломенского, велел отвести его для наказания на съезжий двор. Когда служители взяли под руки Коломенского, тот запел ирмос: «Безумное веление мучителя злочестиваго люди поколеба…» Платон улыбнулся и приказал оставить своего певчего в покое.

Москва обязана своему владыке лучшими церковными певцами и чтецами, для которых он сам служил примером; первой единоверческой церковью, открытой в 1801 году на Введенском кладбище; расширением и улучшением духовного образования. Но главное, кем был для москвичей митрополит Платон, это проповедником, «вторым Златоустом», «великим витией», «отцом духовенства», «московским апостолом».

Несмотря на всеобщую любовь, жизнь владыки нельзя назвать безоблачной. «Что касается дел мира сего, — писал он своему другу епископу Мефодию (Смирнову), — доброго нет ничего, и если бы религия и вера не поддерживали, то пал бы под бременем». Особенно на митрополита ополчилась группа архиереев за послабления старообрядцам, разрешение им открыть в Москве единоверческую церковь, где богослужения совершались по дониконовским обрядам, и за составление «Правил единоверия», одно из которых гласило, что единоверческие священнослужители уравниваются в правах с общеправославным духовенством.

В 1783 году Платон занялся устройством уединенного приюта, куда решил переселиться на старости лет. В трех верстах от Троице-Сергиевой лавры, на речке Кончуре, среди рощ, лугов и Вяльцевских прудов избрал он пустынное место, которое назвал Вифанией, в память места, где Господь воскресил Лазаря. Здесь выстроили монастырь, семинарию, церковь во имя Преображения Господня, а под ней пещерный храм, где владыка приготовил себе могилу.

В 1812 году семидесятипятилетний старец прибыл из Вифании в Москву «умирать со своей паствой». Поговаривали, что он поведет народное ополчение против Наполеона, уже стоявшего в нескольких верстах от города. Его еле успели вывезти, одряхлевшего и разбитого параличом, за день до входа неприятеля в столицу. В Вифании 11 ноября 1812 года, утешенный вестью об изгнании врагов из Москвы, митрополит Московский Платон тихо скончался. Но и на этот случай у него была заготовлена проповедь, которую и прочитали над его гробом.

«Господи Боже мой! Ты создал мя еси, яко же и все твари, даровал душу бессмертную, соединив оную с телом смертным и тленным.

Сей состав должен в свое время разрушиться, всем бо детям Адамовым предлежит единожды умрети, потом же суд.

Достигши далее семидесяти лет, болезнями удручаемый и разными искушениями ослабляемый, жду сего страшнаго, но вкупе и вожделеннаго часа, ибо и младый и здравый не весть, егда Господь приидет».

Последний настоящий вельможа

Полководец князь Юрий Владимирович Долгоруков

(1740–1830)

Коренные москвичи на рубеже XVIII–XIX веков, по европейским меркам, умирали рано. Половина из них не доживала до двадцати двух лет, еще четверть — до пятидесяти. Доживший до шестидесяти лет дворянин был исключением из общего правила и считался глубоким стариком. Поэтому умерший на девяносто первом году жизни князь Юрий Владимирович Долгоруков своим долгожительством вызвал всеобщее изумление.

Его бурная, а иногда и буйная судьба не предвещала долгих лет жизни. Уже в шестнадцать лет он участвовал в Семилетней войне и в сражении при Гросс-Егерсдорфе был тяжело ранен в голову. Пришлось делать трепанацию черепа, и юный князь чудом выжил. Позже он еще участвовал во множестве войн. Командовал Киевским полком в Цорндорфской битве (1758 г.), брал Берлин (1760 г.), крепость Швейдниц (1761 г.), воевал в Польше (1763–1764 гг.), командовал кораблем «Ростислав» в Чесменском сражении, участвовал в осаде Очакова (1788 г.), разбил турецкое войско под Кишиневом (1789 г.)…

В 1790 году в чине генерал-аншефа вышел в отставку и поселился в Москве, где и прожил, за исключением небольших отлучек в Петербург, последние сорок лет жизни. Пытались то Екатерина II, то Павел I приласкать родовитого вояку, призывая вновь на царскую службу, но князь был строптив, презирал царских фаворитов и не прижился при императорском дворе.

«Теперь, на семьдесят седьмом году, — признавался он, — начал я чувствовать, что уже силы мои ослабевают… Я всю мою жизнь единственным предметом имел быть полезным, честно век провести, ни в чем совестью не мучиться, благодарить Всевышнего, яко всеми деяниями управляющего, и просить спокойного конца и жизни вечной».

Боевой генерал, кавалер ордена Святого апостола Андрея Первозванного, прямой потомок в мужском колене князя Рюрика и святого князя Владимира — Долгоруков поселился в большом собственном доме на Никитской улице (тот дом не сохранился, на его месте дом № 54 по Большой Никитской улице). Он редко выезжал за ворота и ни у кого не бывал с визитами, но вся сановитая Москва считала своим долгом посещать его с поздравлениями в высокоторжественные дни.

Князь славился как русский хлебосол. Ежедневно у него обедало не менее двенадцати человек гостей, объедавшихся, как и хозяин, кулебякой, бужениной, угрями, грибами и прочими полновесными блюдами. Конечно, русский обед сопровождался частыми возлияниями заморских вин. Когда гости расходились, бодрый старец брал в руки гусиное перо и аккуратным почерком, с соблюдением орфографии XVIII века, на полулистах толстой серой бумаги записывал для любимой дочери Варвары свои воспоминания о былом — о военных кампаниях, атаках, вылазках, штурмах…

Елизавета Петровна Янькова, тоже долгожительница (1768–1861), вспоминала о князе Долгоруком, как об одном из последних истинных московских вельмож: «Дом князя Юрия Владимировича был на Никитской, один из самых больших и красивых домов в Москве. На большом и широком дворе, как он ни был велик, иногда не умещались кареты, съезжавшиеся со всей Москвы к гостеприимному хозяину, и как ни обширен был дом, в нем жил только князь с княгиней, их приближенные и бесчисленная прислуга. А на летнее время князь переезжал за семь верст от Москвы в Петровское-Разумовское, где были празднества и увеселения, которых Москва никогда уж больше не увидит… На моей памяти только и были такие два вельможеские дома, как дома Долгорукова и Апраксина, и это в то время, когда еще много было знатных и богатых людей в Москве, когда умели, любили и могли жить широко и весело. Теперь нет и тени прежнего: кто позначительнее и побогаче — все в Петербурге, а кто доживает свой век в Москве, или устарел, или обеднел, так и сидят у себя тихохонько и живут беднехонько, не по-барски, как бывало, а по-мещански, про самих себя. Роскоши больше, нужды увеличились, а средства-то маленькие и плохенькие, ну, и живи не так как хочется, а как можется… Да, обмелела Москва и измельчала жителями, хоть и много их».

До конца своих дней старый князь не переменил моды XVIII века — пудрился и ходил в бархате и шелку. О нем говорили, что с первого взгляда можно было угадать — «это настоящий вельможа, ласковый и внимательный». Он жил при царствовании восьми императоров: Анны Иоанновны, Ивана IV Антоновича, Елизаветы Петровны, Петра III, Екатерины II, Павла I, Александра I, Николая I. И при каждом из них он именно жил, а не прислуживался, честно служил Отечеству, а не высочайшему двору, любил хлебосольную Москву, а не чиновничий Петербург.

Любитель древностей

Историк и коллекционер

граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин

(1744–1817)

Время от времени появляются скептики, сомневающиеся в подлинности сгоревшего в московском пожаре 1812 года единственного списка «Слова о полку Игореве». А вдруг разыскавший и опубликовавший этот величайший памятник древнерусской культуры граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин совершил подлог? А дружки его — Н. Карамзин, Н. Бантыш-Каменский, А. Малиновский — помогали ему в сем непристойном деле?

За несколько месяцев до гибели Александр Пушкин ответил «первооткрывателям фальшивки» кружка Мусина-Пушкина: «Некоторые писатели усомнились в подлинности древнего памятника нашей поэзии и возбудили жаркие возражения. Счастливая подделка может ввести в заблуждение людей незнающих, но не может укрыться от взоров истинного знатока».

Да, трудолюбивый ученый-скептик сличит между собой десятки экземпляров первого издания «Иронической песни о походе на половцев…», екатерининскую копию, переводы с подлинника; кропотливо исследует язык «Слова…» и даже ошибки языка, упоминающиеся в тексте исторические факты…

Но все это — наука, которая требует обширных знаний и усердного труда. Ленивому же скептику, как, впрочем, и большинству любителей чтения, скучно да и сложно следить за рассуждениями о каких-нибудь палеографических особенностях погибшей рукописи.

Но мог ли пожелать собиратель русской старины Мусин-Пушкин подлога?.. Не противоречит ли сей поступок его натуре?..

Действительный тайный советник; почетный член Московского университета, Академии художеств, мастерской Оружейной палаты, Беседы любителей российского слова; действительный член Российской академии, Общества истории и древностей российских, Экономического собрания; кавалер орденов Святого Александра Невского, Святого Владимира большого креста 2-й степени и Святого Станислава граф Алексей Мусин-Пушкин побывал и церемониймейстером двора императрицы Екатерины II, и управителем Корпуса чужестранных единоверцев, и обер-прокурором Синода, и президентом Академии художеств. На службе он, зная иностранные языки, предпочитал объясняться на родном, постоянно обличал «вредную галломанию», за что имел немало неприятностей от придворных интриганов, но в то же время сыскал общее уважение и любовь у сослуживцев за свое «благорасположение к наблюдению истины».

Достигнув высших чинов и устав от придворной шумихи, Алексей Иванович поселился в родном городе, на Разгуляе, где сходятся Новая и Старая Басманные улицы, в собственном особняке с садом, через который протекала быстрая речка Чечера (московское предание упорно приписывает этот дом сподвижнику Петра колдуну Брюсу, занимавшемуся черной магией в Сухаревой башне).

Знатный вельможа всецело предался любимому делу. «Изучение отечественной истории, — признавался он, — с самых юных лет моих было одно из главных моих упражнений. Чем более встречал я трудностей в исследовании исторических древностей, тем более усугублялось мое желание найти сокрытые оных источники, и в течение многих лет успел я немалыми трудами и великим иждивением собрать весьма редкие летописи и сочинения».

Началом его коллекции послужил архив П.Н. Крекшина, служившего комиссаром при Петре I. В ворохах купленных по дешевке бумаг, для хранения которых понадобилось несколько сараев, Мусин-Пушкин обнаружил Лаврентьевский список летописи Нестора — краеугольный камень всей дальнейшей русской историографии; журнал Петра в 27 книгах и многочисленные собственные заметки императора; бумаги патриарха Никона, историка Татищева, многих иных церковных и государственных деятелей; древнейшие хартии, грамоты, письма…

С этих пор богатый вельможа стал страстным собирателем русской старины — без должности, без оклада, потому как был, по выражению историка генерал-майора Болтина, крайний древностей наших любитель.

При дворе Екатерины II дамы и господа переписывали друг у друга элегантные фразы Вольтера и Дидро, зубрили диалоги из пьес императрицы, а в сырых монастырских подвалах Киева, Москвы, Новгорода гнили непрочитанными сокровища русской культуры. Невежественные чиновники жгли на кострах вместе с бесцельными казенными бумагами бесценные архивы. Мелочные торговцы завертывали клюкву и соль в печатные и рукописные старинные листы, коих «прочесть не можно».

Мусин-Пушкин, муж, в древностях российских упражняющийся, ничего не жалея, собирал драгоценные остатки древнего народного просвещения. В провинции он имел комиссионеров для покупки старинных рукописей. На ловца и зверь бежит. Когда стала известна его страсть, русские историки и императоры, настоятели монастырей и староверы, придворные чиновники и купцы стали приносить и привозить, продавать и менять, дарить и завещать ему отечественные древности.

Мусину-Пушкину удалось открыть список «Русской правды», «Поучения Владимира Мономаха», уже упоминавшуюся Лаврентьевскую летопись. Он опубликовал «Книгу Большому Чертежу», «Русскую правду», «Духовную Мономаха». Он обнаружил среди бесчисленных рукописных сборников «Слово о полку Игореве», сразу же понял его значение и издал в 1800 году, что было блестящим завершением патриотических усилий кружка Мусина-Пушкина в ХVIII веке.

Он собирал по тем временам уж совсем бросовый товар — черновые рукописи поэтов, мемуары современников, письма, заразив своей страстью других подвижников.

Много трудов приложил он для подготовки словаря русского языка. Академическое собрание, натолкнувшись на древнее непонятное слово, то и дело записывало в своих решениях: «Просить о сем члена академии Алексея Ивановича Мусина-Пушкина, яко мужа, довольно искусившагося в древних российских летописях».

Он не был скрягой, эгоистом. Профессора Московского университета и многие обыденные любители чтения постоянно пользовались его сокровищами. Узнав о смерти Мусина-Пушкина, Карамзин, воспитанный на книгах и рукописях его коллекции, с грустью вспоминал: «Двадцать лет он изъявлял нам приязнь».

В собранных старинных рукописях русский граф дорожил не мертвой культурой, которую надобно безмолвно созерцать, а опытом, нравами, обычаями предков, мудростью, которая создавалась веками. Каждая строчка примечаний Мусина-Пушкина к публикуемым манускриптам являлась связующим звеном между прошлым и настоящим. К фразе «При старых молчати» из «Духовной великого князя Владимира Всеволодовича Мономаха своим детям» он дает пространное объяснение: «Долговременные опыты и многих лет учение, по пословице век живи — век учися, доставляют старикам преимущественное познание о вещах, благоразумие в рассуждениях и осторожность в определениях и в предприятиях; и для того юным советуют при старых молчати, рассуждений, советов, наставлений их слушать, обогащая через то свою память и ум вещами полезными и нужными».

И уж явные публицистические ноты, желание исправить существующий порядок и нравы звучат в комментарии к фразе: «В дому своем не ленитеся, но все видите — не зрите на тивуна…»: «Некоторые дворяне, живущие в деревнях своих, и купечество в малых городах живущее, по древнему обыкновению воспитанное, держатся еще сего правила, что, не полагаяся на управителей, сами за всем в дому своем смотрят; но в столицах и больших городах живущие, и по новому образцу воспитанные, а паче те, коим великия богатства от родителей в наследие достались, почитая такое упражнение для себя низким, вверяют свой дом и деревни в полное распоряжение управителям и дворецким, проводя время в праздности, в лености, в неге и роскоши; отчего нередко случается, что через несколько лет не остается уже чем управлять и распоряжаться ни им самим, ни управителям их».

Но народная беда — нашествие Наполеона — заставила Мусина-Пушкина забыть на время о старине. Граф отправился в свои поместья собирать ополчение для борьбы с врагом. Он выступал на сходках перед крепостными, объясняя им, что это не рекрутский набор, а «временное ополчение для устранения и изгнания неприятеля, злобно в любезное наше отечество вторгшегося».

Граф рассказывал крестьянам о своем семействе:

— Старший сын служит при дворе у государя, но поступил в Петербургское ополчение, на что я его и благословил вместе с крестьянами подаренной ему деревни, посоветовав не гнаться за чином, а служить простым офицером. Второй был отпущен за две тысячи верст лечиться к водам, но теперь я послал к нему нарочного, чтобы, не мешкая, возвращался и вступил в Ярославское ополчение. Третий малолетен. Я же немощен уже, но если необходимость потребует, то не только на службу, но и на смерть готов: мертвые бо срама не имут.

Пока старый граф собирал и вооружал ополчение, Наполеон вошел в Москву и по-хозяйски разместился в древнем русском городе. Подвалы знаменитого дома на Разгуляе, где хранилась лучшая коллекция российских древностей, были разграблены завоевателями. Огонь довершил начатое варварами зло. А через несколько месяцев в битве при Люнебурге был смертельно ранен картечью в голову двадцатипятилетний Александр Мусин-Пушкин, любимый сын Алексея Ивановича, незадолго до войны принятый в Общество истории и древностей российских. Ему отец хотел завещать продолжить свои труды по разбору коллекции.

Горе подкосило старика, он медленно умирал. Но еще долгих пять лет оставался все тем же добрым, хоть теперь и нелюдимым, барином, продолжал собирать и объяснять памятники древнерусской культуры. Подвалы его дома на Разгуляе, заново отстроенного, вновь стали заполняться книгами и рукописями.

Незадолго перед кончиной Мусин-Пушкин как бы подвел итог своей необычной по тем временам деятельности: «Любовь к Отечеству и просвещению руководствовали мною к собранию книг и древностей; а в посильных изданиях моих единственную имел я цель открыть, что в истории нашей поныне было в темноте, и показать отцов наших почтенные обычаи и нравы (кои модным французским воспитанием исказилися), и тем опровергнуть ложное о них понятие и злоречие».

Нет, не мог граф Алексей Мусин-Пушкин совершить подлог, не мог обмануть Отечество!

…И поныне в начале Елоховской улицы, на Разгуляе, стоит особняк любителя российских древностей (достроен в советское время четвертым этажом). Накануне 150-летия со дня рождения Мусина-Пушкина в 1894 году журнал «Русское обозрение» писал: «На стене его бывшего дома, где ныне помещается 2-я Московская гимназия, не мешало бы прибить доску с соответствующей надписью. Это воздаяние заслугам доблестного мужа послужило бы благим и назидательным примером для юношества, получающего воспитание в этом историческом доме».

Неизменным остается упование — прибить доску в память об усердном собирателе, исследователе и популяризаторе российских древностей.

Арест просветителя

Писатель и издатель Николай Иванович Новиков

(1744–1818)

Князь Александр Александрович Прозоровский не любил Москвы, хотя императрица, поставив его главнокомандующим первопрестольной, сразу же вручила и высшую награду России — орден Святого апостола Андрея Первозванного.

Князь куда больше дорожил первой наградой — орденом Святого Александра Невского. Тринадцать лет уже минуло с того дня, как в 1769 году он вплавь со своим отрядом перебрался через Днестр и смело гнал, рубил, полонил турок.

Гордился князь и «Георгием» третьей степени за покорение Крыма, полученным в год, когда московские мятежники поднялись на Чумной бунт. Пока они здесь, в своем якобинском городе, в злобе топтали и рвали верных государевых слуг, он проливал кровь за Отечество в войне с иноверцами.

Меньше ценил князь «Георгия» второй степени — награда досталась за наголову разбитое войско мятежного Батыр Гирея. Но если смотреть правде в глаза, кампания была не из трудных.

Прозоровский с завистью подумал о прежней военной службе, тогда он всегда чувствовал, где враг и как с ним поступить. В этом же пропахшем французской революционной заразой и раскольничьей ересью городе каждый день не похож на предыдущий, повсюду путаница, и не знаешь, откуда ждать неприятеля. На днях поймали студента с возмутительными стихами.

Цари! Я мнил, вы, боги, властны,

Никто над вами не судья,

Но вы, как я, подобно страстны,

И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,

Как с древ увядший лист падет!

И вы подобно так умрете,

Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, Боже! Боже правых!

И их молению внемли:

Приди, суди, карай лукавых

И будь един царем земли!

Отослали смутьяна, как полагается, в Тайную экспедицию для расследования. Так что ж?.. Оказалось, крамола — не крамола, а восемьдесят первый псалом царя Давида, переложенный в стихотворную пьесу кабинет-секретарем императрицы Гаврилой Державиным.

И порядка в Москве, как в войсках, не увидишь. Уж с полгода, как приказал очистить от сараев и свалок Москворецкую набережную, публика чтоб могла прогуливаться и от смрада не задохлась. Так нет же, Воспитательный дом ни в какую: наше место, что хотим, то и воротим. Императрице жаловались.

Церквушку-развалюшку решил снести, дабы, случаем, людей в ней не угробить, так опять конфуз — сносись с митрополитом и испрашивай его согласия. А это все бумаги, бумаги, бумаги, и конца-краю им не видно. Хотя бы одного канцеляриста на восемьдесят рублей в год добавили. Нет же, молчит Петербург, копейки у них не допросишься, а сами воруют миллионами. Бедная государыня, кто тебя окружает!

Князь подошел к столу, со страхом и ненавистью покосился на стопку бумаг, подготовленных копиистами на подпись, и ласково вынул из походного ларца, сохраняемого с молодечества, доставленный на днях указ Екатерины.

Эта драгоценная бумага должна изменить его жизнь. Пора показать себя достойным лучшей участи, чем прозябание в здешней грязи и мужицкой сутолоке. Пора перебираться в Петербург, к высочайшему двору, и лицезреть приличную публику.

Давно лелеял Александр Александрович мечту выказать особое усердие государыне, но подходящего случая не представлялось. Теперь же: «Взять под присмотр и допросить». Донести «обстоятельно и немедленно». Видать, большим злодеем оказался этот Новикóв. А прикидывался агнцем: «Дружеское ученое общество» завел, буквари печатал, студентов на свой кошт за границу посылал. Теперь-то ясно, чему они в чужих землях учились. Государынин курьер, как анисной водочки накушался, — размяк, разоткровенничался. Шведского короля, сказывал, якобинцы на днях прирезали. Из Парижа с той же целью четверо лиходеев в Санкт-Петербург отправились, да их на границе перехватили. У нас не побалуешь! Еще под большим секретом намекнул, что московские мартинисты тоже затевают на государыню покушение и уже жребий меж собой бросили — кому исполнять злодейство. Может, и привирает курьер-то, чего только с анисной не наболтаешь, но мартинистская зараза повсюду расползлась — и в университете, и в церкви, и даже среди купцов. Золото они, верные люди сказывают, из глины добывают и каменщиками друг друга кличут. Нечто вроде монашеского ордена, но не с Богом, а с дьяволом якшаются — фармазоны! Из Берлина к ним приказы идут. Там, оказывается, главнейшая ложа…

И тут князь остолбенел от догадки: этот Новикóв-то и вытянул жребий.

Прозоровский отыскал его послужной список, подготовленный секретарем канцелярии Олсуфьевым, и взялся за изучение с виду обычных фраз, надеясь отыскать зацепочку.

Родился в 1744 году под Москвой, в селе Авдотьино. Новикóвым кличут от новика — новобранца. Прозоровский с чувством удовлетворенного превосходства усмехнулся — его собственный род шел от Рюрика, от князей Ярославских, получивших прозвание по родовому поместью Прозорово.

Что тут дальше?..

Учился в гимназии при Московском университете… Давно пора этот рассадник вольнодумства поприжать.

Курс не кончил и уволен за нехождение в класс… Надо проверить, может, и другие провинности были.

В 1762 году поступил на службу в Измайловский полк… В гвардию попал, а вышел в отставку — смешно сказать! — армейским поручиком.

Служил секретарем комиссии по составлению «Нового уложения»… На должность хорошую пристроился, нет бы признательным быть — ему бунт подавай.

Издавал журналы «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелек», «Детское чтение», «Городская и деревенская библиотека», «Утренний свет», газету «Московские новости»… Пустое занятие. У меня офицеры любили переписывать статейки из его журнальчиков. Я раз глянул — «бедность и рабство повсюду», «жестокосердный тиран, отъемлющий у крестьян насущный хлеб» — и запретил впредь заниматься вредным баловством.

Снял в аренду на десять лет Университетскую библиотеку, где напечатал сотни книг, тиражи которых достигали нескольких тысяч экземпляров… Всю Россию ересью накормил.

Открыл книжные лавки в десятках городов и сел… Что хочет, то и творит, и никто не остановит.

С товарищами-масонами Иваном Тургеневым, Иваном Лопухиным, покойным профессором Шварцем, братьями князьями Трубецкими открыл в Москве на свое иждивение библиотеку-читальню, больницу и аптеку для бедных, народное училище… Ну, откуда у людей столько лишних денег? Не иначе как фальшивые печатают.

По повелению императрицы в январе 1786 года испытан в вере и помыслах архиепископом Платоном, который доносил государыне о своей мечте, чтобы «во всем мире были христиане таковые, как Новиков»…

Князь запнулся, не зная, как съязвить по поводу последней фразы. Он недолюбливал московского пастыря за строптивость и вольнодумство, но верил в его честность и прозорливость. Князь молча, без комментариев вновь перечитал послужной список с начала до конца и вовсе запутался: Новиков уже не казался злодеем. Тогда он схватил указ императрицы, нашел нужные слова о делах Новикова: «…колобродства, нелепые умствования и раскол скрываются».

«Экой тонкий плут этот злодей», — подивился Прозоровский и порадовался за себя, что решительно начал следствие, не погружаясь в бумажную кутерьму.

Еще позавчера князь послал верного человека купить на Спасском мосту «Историю об отцах и страдальцах Соловецких» — раскольничье сочинение, тайно, как доносит императрица, напечатанное и распространяемое Новиковым. Верный человек принес с десяток староверческих книг, продававшихся в московских книжных лавках, но нужной среди них не оказалось. «Давно распродали», — извинялись сидельцы.

«К этому новику с флангов не подступишься, он, видать, настороже», — еще тогда догадался Прозоровский и решил действовать четко и стремительно, дабы — как тогда через Днестр — опередить врага и нежданно-негаданно нанести сокрушительный удар.

Вчера утром операция началась — жандармы обыскали все книжные лавки города. В каждой хоть что-нибудь предосудительное да нашлось. Лавки опечатали, а хозяев взяли под стражу. Но без переполоху не обошлось. На Сухаревке побили двух жандармов, поползли слухи о холере, кликуши порочили государыню и предвещали скорый конец света…

Пока весть о начале решительных действий против мартинистов не достигла Авдотьина, и Новиков оставался в неведении, что он разоблачен, Прозоровский спешно послал за ним майора князя Жевахова — на удивление исполнительнейшего человека — с двенадцатью гусарами при унтер-офицере и капрале.

Вечером того же дня, на балу по случаю дня рождения императрицы, князь Прозоровский внимательно присматривался к московской публике, ловил на себе косые взгляды, встречал пренебрежительные ухмылки и в который раз убедился: повсюду мартинисты, каждого второго надо хватать — и в тюрьму, в ссылку, в каторгу. Скоро, скоро! До мартиниста Радищева добрались, теперь Новиков, а немного погодя и остальным крышка!

Князь подозвал верного человека и попросил узнать, над чем так весело хохочут за карточным столом вместе с немчиками князья Волконские и Трубецкие…

Оказалось, пересказывали письмо к государыне покойного Григория Потемкина по поводу назначения его, Прозоровского, главнокомандующим Москвы: «Ваше императорское величество выдвинуло из вашего арсенала самую старую пушку, которая непременно будет стрелять в вашу цель, потому что своей не имеет. Только берегитесь, чтобы она не запятнала кровью в потомстве имя вашего величества!»

— Злословьте, больше материалу для следствия накопится, — вспоминая вчерашний бал, мстительно прошептал Прозоровский.

Он, наконец, ясно видел цель своей московской деятельности — Новиков и его друзья; он имел ясные инструкции — арестовать и разоблачить врага, получил ясный намек — от расторопности в этом угодном императрице деле зависит его, Прозоровского, дальнейшая судьба. И он ждал, с нетерпением ждал встречи с врагом.

Но когда ввели Новикóва, князь с досады и удивления поморщился и крякнул — враг оказался пожилым и сгорбленным, одетым в потертый фрак, с мягким взглядом, в котором не прочитывались ни страх, ни бессилие, ни злоба… Что ж, тем трудней его, Прозоровского, задача.

Князь оставил для допроса Олсуфьева, как самого толкового человека из своей канцелярии, и копииста Федорова, как самого надежного молчуна. Охрану же удалил, сел за стол под портретом императрицы и достал из ларца листки, доставленные от старого верного знакомого — начальника Тайной экспедиции Санкт-Петербурга Степана Ивановича Шешковского.

— Приказываю тебе, злодею, открыться. — И дальше князь продолжил по листкам: — Сколько у вас масонских лож по России и с какой преступной целью заведены?

— И для этого, ваше сиятельство, за мной целое войско посылали, весь дом переворошили и больного за пятьдесят верст в распуту повезли? Детям хоть прикажите передать, что я, по крайней мере, еще жив. Ваш майор оказался столь злобен и молчалив, а указ об аресте путан, что домашние со мной навеки прощались.

Прозоровский хотел крикнуть: «Молчать!» — но вовремя остыл, решив, что дети есть дети, они не виновны в злодействах отца, и попросил Олсуфьева отдать приказ кому-нибудь потолковее съездить еще раз в Авдотьино и успокоить семью арестанта.

— Премного благодарен, ваше сиятельство, — до слез расчувствовался Новикóв и поспешно стал отвечать на вопрос: — Принят я был в ложу «Астрея», а в каком году — не упомню. Мы и собирались-то всего раза три-четыре. Говорили о любви к людям, о своем желании ратоборствовать против сатаны и плотских утех, против страха смерти.

— Чем же вам русский бог плох, что вы к чужому на поклон пошли?

— В нашем братстве свобода вероисповедания, а я как был, так и останусь до конца дней моих православным христианином. Мое и моих друзей дело в ином — просвещать народ, облегчить его тяжелую участь и научить нас, дворян, уважать в своих рабах человека…

— Не лги! — прервал Прозоровский, почувствовав, что враг хочет повести его по ложному следу. — У вас и общество называлось тайным, и в школах, что в Москве понастроили, двери на ключ запирали. Признайся мне, как отцу: зачем завели секту и в письмах через цифирную азбуку общались?

— Вы, значит, и письма нашли вскрывали? — вымученно улыбнулся Новиков. — Тогда должны знать, что тайна для масонства — всего лишь ритуал, а создано наше братство для сближения людей всего мира, для бескорыстного труда и милосердия. Мы перекладывали на русский язык и печатали полезные книги, раздавали пенсии, безденежно отпускали лекарства бедным и утешали их.

Прозоровский никогда не понимал тонкостей словоплетения бесчисленных мартинистов, философов, якобинцев, целиком доверяясь мудрости и нюху государыни, однако смекнул, что его хотят обойти с флангов, и глазами запросил помощи у Олсуфьева.

Тот — вот ученая голова! — легко выудил из вороха бумаг именно в сей момент нужную и зачитал ее (а может, вдруг сочинил и только сделал вид, что с бумажки считывает):

— Вам и вашим товарищам в вину ставится печатание и распространение вредных мартинистских книг, отвращающих людей от истинной веры и повиновения.

— Да мы масонских книг печатали лишь по нескольку оттисков для себя, — оторопел от столь дивного обвинения Новикóв, но, почувствовав, что не стронул Прозоровского с избранной позиции, решил убедить его фактами: — В тысячах и тысячах экземплярах мы издавали учебники, словари, народные сказки и песни. Ничего общего с масонством не имеют печатавшиеся у нас ни стихи Сумарокова, ни романы Сервантеса, Свифта, Филдинга, Стерна. Мы выпустили множество книг по отечественной истории для детей, простонародья и просвещенных граждан, этим полезным делом восстав против попыток унизить достоинство русского человека. Мы показывали нравы и обычаи праотцев наших, помогали в познании великости их духа, украшенного простотой. Разве это не полезные для России деяния, ваше сиятельство?..

Прозоровский не понял, за что себя хвалит арестант, как вообще издание книг можно считать полезным для Отечества делом. И еще про какое-то восстание он упомянул, надо будет потом копииста заставить переписать допрос начисто и выудить слова — против чего они восстают — для доноса императрице. А сейчас князь решил схитрить — авось враг попадется в ловушку.

— А вот мне доподлинно известно, что ты отыскал философский камень и в подвалах своих типографий делаешь золото. Говори как на духу, сколько и куда уже переправил?!

Новикóв и Олсуфьев подняли недоуменные глаза на князя, а копиист со страхом и завистью посмотрел на арестанта-алхимика. Прозоровский и сам задним числом подумал, что хватил лишку, но, как старый солдат, решил не подавать виду и стоять на своем. Он посуровел лицом и ждал ответа.

— Если бы мы нашли философский камень, ваше сиятельство, то неужто стали бы его таить, лишать людей счастья? Ведь все мы призваны любить друг друга…

— Врешь! — Разъяренный бестолковщиной допроса, князь схватил первую подвернувшуюся под руку привезенную из Авдотьина книгу — это оказались проповеди святого Августина, — раскрыл ее и яростно принялся тыкать пальцем в цифры, означавшие ссылки на священное писание. — Вот они! Вот они — ваши каннибальские знаки! Я все знаю, что здесь по-тарабарски написано. За все отвечать будешь! Знаю, зачем ты больниц и аптек настроил — с их помощью людей в свою секту совращаешь. А училища понадобились, чтобы своих выучить и на службу пристроить, а они за начальством шпионить будут. Думаешь, не знаю, что вы цифирями записываете? Человека как умертвить за тысячи верст. Знаю, дьяволу служите, огни разводите, на мертвой голове клянетесь и спать ложитесь в гроба со скелетами…

Прозоровский остановился перевести дух, а заодно и припомнить, что еще знал о мартинистах, о чем еще судачили московские барыни. Эх, сейчас бы сюда Степана Ивановича Шешковского — у него дар к изворотливым следствиям. От одного упоминания, что поступит к нему в застенок, мартинист Радищев упал в обморок, а очнувшись, признался во всех грехах, о которых у него допытывались… Нет, этот Новиков в обморок не собирается, хоть нервничает. Птица высокого полету, видать. Да и что говорить — пол-России окрутил своим просвещением. Ломай тут голову, как к нему подступиться. Не везет мне, ох, не везет — в науках разбираться. А какой случай представился отличиться!

Помог опять же Олсуфьев:

— Почему и из каких средств в 1787 году вы осмелились раздавать бесплатно хлеб москвичам и жителям близлежащих деревень?

— Все лето стояла сушь, не уродился хлеб, и весною начался голод. Сотни, тысячи гробов каждый день. Священники отпевали десятки людей за раз. Деревни вымирали. Кто еще мог идти, шли за подаянием в Москву и умирали на ее улицах. Разве человек зверь? Разве он может остаться равнодушным, когда вблизи от него беда. Мы призывали к милостыне, собирали деньги и покупали на них хлеб для голодных. Разве это подлежит осуждению?

Прозоровский удивился: какой такой голод? Слыхом не слыхивал, никто никогда не докладывал. 1787 год памятен иным событием: Екатерина Великая изволила путешествовать в Крым и по пути осмотрела всю матушку Россию и своих счастливых подданных. «У нас умирают от объедения, — рассказывала государыня, — а никогда от голода. У нас вовсе не видно людей худых и ни одного в лохмотьях, а если есть нищие, то по большей части это ленивцы». Вот в чем истина, а не во лжи этого человеколюбца, возле самой столицы отыскавшего голодающих. Ну, как не назвать сей поступок злым намерением! И откуда они деньги берут для своих благодеяний?!

— Значит, милостыньку подавал? — Прозоровский уверился, что теперь уж врагу не вышибить его из седла, не скрыть свой маневр. — У меня, кажется, и доходов поболее твоего, а подавать все равно иной раз затрудняюсь, чтоб нищим не оказаться. А твои денежки-то какие?.. Я скажу: фальшивые. Господа их сразу распознáют, так ты ими мужиков соблазнял… Жаль, жаль, что не каешься в преступных грехах, — искренне пожалел врага Прозоровский, достав со дна ларца остатние бумаги. — Нам же не только про фальшивые деньги доносят. Вон он, реестрик. — Князь ласково похлопал по листкам и поднес их к глазам. — Ругательную историю иезуитского ордена печатал? И это когда всемилостивейшая императрица приют и свое покровительство христовому братству дала. Через архитектора Баженова, тоже из мартинистов, переписку с наследником престола имел? И это когда матушка государыня даже внукам советует пореже обмениваться мыслями со своим взбалмошным отцом. Над прекрасными монаршими пьесами в своих журнальчиках подсмеивался? И это когда весь Петербург рукоплескал им. Я уже не говорю о таких мелочах, как «Библиотека для бедных», которую ты печатал, несмотря на запрещение. Много, ох, как много дел для следствия и суда набирается. Уж не молчи лучше, покайся, поведай о тайнах. Глядь, и послабление выслужишь.

— Я прошу разрешения принести мне лекарства из аптеки. Я больной, очень больной, — тихо, дрожащим голосом пробормотал Новикóв.

Много слышал он чепухи о себе, но теперь, кажется, за него принялись серьезно и решили извести. Нет, это не прихоть Прозоровского, это озлилась сама императрица.

— Рецептик, небось, выпишешь к своему человечку? — зло улыбнулся князь. — Только мы рецептик твой не в аптеку, а в соседнюю комнату снесем и хорошенько повертим. Глядь, и ниточка потянется. И тогда ты не в своем доме у Никольских ворот заночуешь, а в двухстах шагах от него — в Тайной экспедиции на Лубянке. Согласен?

Новикóв молчал. Ему было жаль князя, жаль императрицу, в сотый, в тысячный раз жаль свою унылую родину — до преступного мало в России распространено просвещение, полезная деятельность. Сначала казалось — настал славный век Екатерины. Громы фейерверков, блеск театров, государыня-вольтерьянка. Открыт первый институт для девиц, иные учебные заведения. Возводятся величественные дворцы, сооружаются картинные галереи, основываются ученые общества. Вся Европа со страхом и уважением смотрит на северного колосса, в Петербурге ликуют при каждом известии об очередном поражении турок, поляков, шведов. Раззолоченные кареты, веселые пиры, собольи шубы, сундуки с драгоценными камнями, изысканный французский язык и меткие афоризмы французских энциклопедистов. Это и есть Россия?..

Или Россия — полуголодная бескрайняя равнина, стонущая под игом все новых налогов, рекрутских наборов, беспрестанных пожаров. Никогда еще в ней не было столь сильного презрения к простонародью со стороны высшего света, высочайшего двора. За показной фальшью любви к отечеству русские вельможи скрывают свое сластолюбие, жестокость, цинизм. Дворяне гордятся не делами предков, а их золотом, не деятельным трудом, а своей спесью, не резвыми детьми, а развратными фаворитками. Взятка правит миром. Воруют все: и фаворит Платон Зубов, и директор банка Завадовский, и кассир Кельберг, и жена кассира, и его слуга. Россия, обремененная войнами и барской роскошью, впервые влезла в международные долги, и дай ей бог когда-нибудь из них вылезти.

А все началось со лжи. Уничтожили Тайную канцелярию, где пытками добивались признаний, но немного погодя завели Тайную экспедицию. Говорили о необходимости всепрощения, и тут же тысячами казнили изнуренных мужиков, осмелившихся на ропот. Издавали законы о потребности страны в незамедлительном просвещении, а ныне за попытку образовать и накормить народ возводят на меня хулу…

Олсуфьев страдал. Ему было искренне жаль арестанта. Конечно, увлечение масонством — это грех, но простительный грех. Николай Иванович Новиков славен тем, что издавал дешевые книги и в иной деятельности выказал расторопность, образованность, практическую хватку. Неужто его будут судить? Надо бы исподволь вызвать к нему у князя жалость. А впрочем, не надо, только себе жизнь усложнишь, а ему не поможешь, раз сама императрица осердилась…

Копиист Федоров ждал. Ему нестерпимо интересно было узнать еще хоть что-нибудь про черную магию, золото и преступные масонские тайны. Сам он был лишь членом «Евина клуба», где несколько десятков молодых людей обоего полу из благородных семей предавались плотским утехам…

Князь Прозоровский размышлял. Ему после допроса не стало ясней ни масонство, ни этот скрюченный болезнями отставной армейский поручик. Что же мы имеем? А все то же: вредные замыслы, корыстолюбие, плутовство и обольщение, тайные сборища, еретическая типография, поколебание и развращение умов, опаиванье зельем… Слов много, а в суд с ними не сунешься…

Но суд и не понадобился. Вскоре императрица Екатерина II прислала главнокомандующему Москвы свой высочайший указ, где было черным по белому написано, что преступления Новикóва «столь важны, что по силе законов тягчайшей и нещадной подвергают его казни. Мы, однако, и в сем случае, следуя сродному нам человеколюбию и оставляя ему время на принесение в своих злодействах покаяния, освободили его от оной и повелели запереть на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость».

Четыре года спустя пытливый наблюдатель русской жизни Андрей Болотов записал в своем дневнике: «Славного Новикова и дом, и все имение, и книги продаются в Москве из магистрата, с аукциона — и типография, и книги, и все. Особливое нечто значило. По-видимому, справедлив тот слух, что его нет уже в живых — сего восстановителя литературы».

Оборвалась жизнь Новикова-просветителя. Окруженная тайной продолжала теплиться жизнь Новикова-мученика.

Законоискусник

Юрист Захарий Аникеевич Горюшкин

(1748–1821)

Чем дольше существует человечество, тем больше опутывает себя законами, уставами, правилами. Кажется, чего проще — суди по справедливости. Но у каждого свое представление о справедливости и способах ее достижения. Конечно, что мне законы, коли судьи знакомы! Сотни пословиц придумал народ против судопроизводства и законотворчества, но до сих пор мир ничего лучшего не изобрел, чтобы защитить добропорядочного обывателя и укоротить преступника.

С появлением письменности на Руси появились и первые сборники законов. Но государственные чиновники не утруждали себя их изучением и усовершенствованием. Даже в конце ХVIII века, который в России звался «веком просвещения», судейскую комнату обычно заменяли на пыточный подвал.

— Стоило закричать роковое «Слово и дело!», — вспоминал старичок Горюшкин, профессор Московского университета, — тотчас хватали доносчика и обвиняемого и тащили в Сыскной приказ, что был на Житном дворе, у Калужских ворот. В застенке палачи разденут несчастного донага, свяжут руки за спиной и, перехватив через крюк, привяжут другой конец веревки к бревнышку. Начинают со встряски — ступят на бревнышко, руки-то и выходят из лопаток. Потом бьют кнутом, сдирая кожу лоскутами от плеч до хребта.

— Да разве возможно такое? — удивлялся молодой собеседник.

— И этого мало, — продолжал Горюшкин, тряся пуклями парика. — По ободранной спине прохаживались зажженным сухим веником или посыпали ее солью. Если судья разгорячится, он тоже подскочит к несчастному и колотит палкой по голове.

— Но подобного невозможно вытерпеть! — возмущался будущий служитель Фемиды.

— Иной выйдет из застенка, — продолжал очевидец судопроизводства эпохи Екатерины II, — весь в крови, с изломанными руками, а навстречу другой колодник. «Какова баня?» — спрашивает идущий на пытку. «Остались еще веники», — отшучивался истерзанный. Кто выдерживал три застенка и не сознавался, тот «очищался кровью» — его больше не пытали.

— Я бы не позволил так издеваться над людьми!

— Чтобы не позволить, одной горячности мало. Законы нужны гуманные, тогда и судьи не станут самочинствовать. А то ведь один закон и знали: «Кнут не архангел, души не вынет, а правду скажет».

— А вы как стали судейским чиновником?

— В тринадцать лет ради хлеба насущного пошел служить в воеводскую канцелярию, оттуда меня перевели в Сыскное копиистом — пыточные листы заполнять. Тяжело было неправый суд видеть, вот и взялся за учебу, чтобы иное место найти…

Наверное, это редкий случай, когда дыба, кнут, неистовство палачей и судей, оговоры и признания под пыткой не ожесточили молодого копииста Захария Горюшкина, не превратили в равнодушного к чужому горю чиновника, а побудили к самообразованию, к чтению богословских, исторических и юридических книг. Он сблизился с профессорами Московского университета Десницким и Аничковым, перешел в Уголовную, затем в Казенную палату, где немало потрудился, смягчая приговоры судов нижней инстанции. С 1 января 1786 года по 10 февраля 1811 года Горюшкин преподавал в Московском университете юридические науки.

— Я употребляю все мое старание, — говорил он воспитанникам, — чтобы в учение преподать вам общее понятие о российском законоискусстве, о начале и происхождении российских законов и прав с разделением их на разные роды и виды и их раздробления, и как должно поступить при проведении дел в действо; о правах и должностях мест, учрежденных для отправления всего нужного к благосостоянию государства и особ к тому определенных со всеми переменами, происходивших до нынешних времен. Покажу обряд, который должно наблюдать при сочинении всяких писем, касающихся до оных дел, и порядок, по которому полагать их в листах на то учрежденных.

Уйдя в отставку, Горюшкин до самой своей смерти в 1821 году продолжал помогать советами судьям, юристам, тяжущимся. Он, наверное, был первым дворянином, не постыдившимся прослыть подьячим и отважившимся изучить законы своего Отечества. Потомки назвали его первым систематическим юриспрудентом России за блестящий четырехтомный труд «Руководство к познанию российского законоискусства» (М., 1811–1816) — первый свод русского законодательства. Трудолюбивый законоискусник не только систематизировал все существующие законы, но и дал определения сотням понятий, без чего невозможно законотворчество (что есть собственная оборона, власть господская, безопасность дома и т. д.).

В своем труде Горюшкин по-своему прочитал известные слова летописи, которые мы привыкли комментировать, как призыв варягов для управления Русью: «Поищем себе князя, иже бы володил и рядил по праву».

«1. «Володеть» или «владеть» есть не что иное, как вольно, властно или свободно делать.

2. Чрез слово «ряд» означалось тогда учиненное о чем-либо основательное или твердое постановление.

3. «Право» прежде и ныне приемлется знаменованием таких наших деяний, которые учинены быть должны так, как оные сделать возможным по закону признается.

Из сего явствует, что обитавшие тогда в России народы положили призываемым ими вручать над собою право постановлять или учреждать в их обществе все то, что только служит к их благосостоянию, и делать оное вольно».

Если бы наши ученые почаще заглядывали в труды Горюшкина, то допустили бы куда меньше ошибок, распространенных до сих пор. Так, с легкой руки популярного четырехтомного «Словаря русского языка» мы повторяем, что разночинец — «в конце 18–19 вв. в России: интеллигент, не принадлежащий к дворянству, выходец из других сословий — купечества, мещанства, духовенства, крестьянства, а также мелкого чиновничества». Закон же, по словам Горюшкина, гласит, что «разночинцы суть те, нижних чинов воинской, гражданской и придворной службы и прочие, которые не из дворян и не причисляются к купеческому торговому сословию».

Но не только знания можно почерпнуть в ученом труде российского законодательства. Достойно и человечно формулирует он параграф 184 (об обязанностях мужа): «Муж да прилепится к жене своей в согласии и любви, уважая, защищая и извиняя ее недостатки, облегчая ее немощи, доставляя ей пропитание и содержание по состоянию и возможности хозяина». Но если ты посмел изменить законной супруге, «то сверх церковного покаяния по закону Божию должны все удаляться от всякого с ним общения и возлагать на него пост на семь лет».

Разнообразие частной и общественной жизни конца ХVIII века нашло свое отражение в пылящихся ныне на полках музеев увесистых фолиантах неутомимого труженика Горюшкина. Вас интересуют проблемы экологии? Тогда откройте главу об умножении и разведении лесов, о взыскании за их порчу. Какой должна быть ширина проезжей дороги?.. Как делится уезд на погосты, волости и станы?.. Обязанности соседей?.. На эти и тысячи других вопросов найдете здесь ответ. Некоторые правила двухвековой давности не мешало бы и нынче ввести в обиход: «Искоренять из аптеки такие лекарства, которые изобретены одним невежеством и в обыкновение вошли».

Дворянин Горюшкин, живший в собственном богатом доме на 4-й Мещанской улице, на заре ХIХ века вкрапливал в свод законов крамольные свободолюбивые строки, которые, должно быть, принесли России больше пользы, чем тысячи революционных речей, произнесенных в московских и петербургских салонах. «Равенство всех граждан состоит в том, — утверждал он (параграфы 4075 и 4076), — чтобы все подвержены были тем же законам. Сие равенство требует хорошего установления, которое воспрещало бы богатым удручать меньшее их стяжание имеющих и обращать себе в собственную пользу чины и звания, порученные им только как правительствующим особам государства».

— Горюшкин! — хочется крикнуть в двухвековое прошлое. — Мы еще не доросли до твоих параграфов. Повремени еще малость. Уж и то хорошо, что дыба и кнут отошли в прошлое.

Агония русского барства

Князь Николай Борисович Юсупов

(1750–1831)

В двадцати пяти томах Русского биографического словаря, изданном в предреволюционные годы и ныне переизданном, больше всего внимания уделено родовитым графам и князьям. Многие из династий Голицыных, Нарышкиных, Долгоруковых приумножили славу России, но не меньшее число вельмож отличилось исключительно спесью, обжорством да придворными интригами.

«В преданиях и усадьбах старых русских бар, — писал историк В.О. Ключевский, — встретим следы приспособлений комфорта и развлечения, но не хозяйства и культуры; из них можно составить музей праздного баловства, но не землевладения и сельского управления».

Современники по-разному относились к образу жизни своих богатых соотечественников…

«Отличаясь, таким образом, от массы народа, — писал основоположник финансовой науки в России Н.И. Тургенев, — преимуществами, образом жизни, костюмом и языком, русское дворянство было наподобие племени завоевателей, взявшего на себя всю силу нации вносить другие инстинкты, стремления, иметь другие интересы, чем большинство».

Зато писатель Ксенофонт Полевой искренне грустил о вельможных домах, наполненных няньками, мамками, пленными турчанками, арапами, карлицами, горничными и сенными девками: «Прежде все, казалось, для того только и жило, чтобы пировать и веселиться, и всех жителей можно было разделить на угощаемых и угощающих, а остальные, мелкие москвичи, были только принадлежностью их».

Но, право же, современному человеку должно быть ближе к сердцу мнение провинциального чиновника Гаврилы Добрынина, посетившего Москву в 1785 году, когда екатерининский «век просвещения» был в самом разгаре: «Проживши там недели с три на чужом столе и в бесплатной квартире, возвратился в Могилев, довольствуясь иногда воспоминанием виденных там предметов, которых смешение нельзя было не видеть, то есть обилия и бедности, мотовства и скупости, огромнейших каменных домов и вбившихся в землю по окна бедных деревянных хижин, священных храмов и при них торговли и кабаков, воспитания и разврата, просвещения и невежества. Получивших богатое наследство видел бедными, гордыми и подлыми. Там подпора Отечества занимается с вечера до утра важными пустяками, названными игрою, и за игру вызывает на поединок, а от восхождения до захождения солнца спят».

Самым известным московским вельможей был князь Николай Борисович Юсупов, всю жизнь усердно бегавший от скуки, на что тратил гигантские суммы денег, нажитые его расчетливыми предками. Скапливалось колоссальное богатство Юсуповых постепенно — службой у Лжедмитрия и Тушинского вора, участием в суде над цесаревичем Алексеем, следствиями над богатейшим князем Иваном Долгоруким и «полудержавным властелином» князем Меншиковым, особым расположением и родством с Бироном, выдачей скаредного приданого дочерям и выполнением множества мелких поручений царственных особ, начиная от вполне пристойных и кончая арестом «за дерзость» Ломоносова.

Богатства казненных и опальных вельмож, перешедшие к Юсуповым, князь Николай Борисович укрепил, женившись на племяннице знаменитого князя Г.А. Потемкина-Таврического — Татьяне Васильевне Энгельгардт. Она была чрезвычайно скупа, но обладала страстью коллекционировать драгоценные камни, среди которых были известные своей величиной и красотой алмазы «Полярная звезда» и «Альдебаран», серьги французской королевы Марии Антуанетты, жемчужная диадема королевы Неаполитанской, жемчужина «Перегрина» короля Филиппа II и т. д.

Александр Пушкин с восторженностью писал о Н.Б. Юсупове:

Ты понял жизни цель: счастливый человек,

Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век

Еще ты смолоду умно разнообразил,

Искал возможного, умеренно проказил;

Чредою шли к тебе забавы и чины.

Может быть, эти строки Пушкин писал с грустной завистью, ведь он — гений русской поэзии, блестяще образованный дворянин — имел придворный чин 9-го класса (камер-юнкер), никогда не получал дозволения попутешествовать за границей, почти всегда был в долгах. Герой же его стихотворения еще юнцом служил чрезвычайным посланником при Сардинском дворе, в Риме, Венеции и Неаполе, позже — при императорах Павле и Александре — стал министром Департамента уделов, президентом мануфактур-коллегии. Верховный маршал, действительный тайный советник, сенатор, член Государственного совета, главноуправляющий Оружейной палатой и театральными зрелищами — всех чинов и должностей и не перечислишь. Николай Юсупов, обласканный четырьмя российскими монархами, имел столько орденов и прочих наград, что, когда уже не знали, чем еще пожаловать блистательного потомка князька Ногайской орды, преподнесли ему жемчужную эполету. Он объехал полмира, в Ватикане встречался с папой Пием VI, гостил в Версале у последнего короля Франции Людовика ХVI, в Вене был представлен императору Иосифу II, в Неаполе — королю Фердинанду I, в Берлине — Фридриху Великому, подолгу живал в Фернейском замке у Вольтера, в Лондоне познакомился с Бомарше, был принят в Париже Наполеоном и т. д. В своем московском доме у Харитонья в Огородниках и в подмосковных усадьбах не раз принимал российских императоров.

И все же когда речь заходила не о сказочных чертогах Юсупова, а о нем самом, москвичи без особого почтения говорили об этой достопримечательной особе…

«Только что князь сел со своими гостями, загремел оркестр, и вскоре поднялся занавес. Давали балет “Зефир и Флора”. Я в первый раз увидел театральную сцену и на ней посреди зелени и цветов толпу порхающих женщин в каких-то воздушных нарядах… Мне и в голову не приходило, что этот гостеприимный вельможа…

На крепостной балет согнал на многих фурах

От матерей, отцов отторженных детей.

Я видел только, как сотни зрителей любовались танцами и дружно хлопали при появлении Флоры. Когда упал занавес, артистку позвали в княжескую ложу, где она выслушала что-то от своего властителя и поцеловала ему руку.

— Как ей не стыдно? — сказал я.

— А не поцелуй, так, пожалуй, высекут.

— Большую-то и такую хорошенькую?

— Да ведь она крепостная девка!

Это возмутило меня, и стали мне противны и этот великолепный князь, и его великолепный театр».

«Великим постом, когда прекращались представления на императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представление своего крепостного кор-де-балета. Танцовщицы, когда Юсупов давал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в природном виде, что приводило в восторг любителей всего изящного».

«В передней комнате встречал князя экзекутор и столоначальник. Обязанность столоначальника состояла принять от князя в передней шляпу и трость с золотым набалдашником, украшенным бриллиантами, и нести за ним в присутствие, положить на приготовленный для этого стол и идти к своим занятиям. Когда же князь подымался со своих кресел для выезда из присутствия, тот же столоначальник подавал ему в руки те же трость и шляпу».

«Князь Николай Борисович Юсупов всеми силами поддерживал свою сановитость. Ездил всегда в четырехместном ландо, запряженном четверкой лошадей цугом, с двумя гайдуками на запятках и любимым калмыком на козлах возле кучера. Князь сам не выходил из кареты, а его вынимали и выносили гайдуки».

Милая древняя Москва, отставная столица! Ты стала инвалидным домом для всех, кто был «в случае» при императорском дворе ХVIII века, а теперь забавлялся лишь лестью крепостных лакеев. Ты до поры до времени была хлебосольной для тех, кого приглашали на званые обеды очумевшие от скуки и азиатской роскоши старики-вельможи «века просвещения». Ты присутствовала при последней агонии екатерининского барства, когда блестящее самодурство владельцев мраморных палат и крепостных танцовщиц стали сменять купеческие загулы в загородных ресторанах с непременным цыганским хором. Но ты ощутила и другие изменения. Все чаще на дворянских особняках стали появляться надписи: гимназия, больница для чернорабочих, благотворительный комитет. Пусть нечасто, но уже появился такой обычай, что представители привилегированных сословий стали обращаться к простолюдину как к человеку, притом почти как к равному себе. Изменились даже Юсуповы. Единственный сын князя Николая Борисовича стал благодетелем своих крестьян, щедро помогал им во время неурожая, самолично ухаживал за больными во время холеры. В этом самом привилегированном роду вопреки всем правилам медицинской науки после агонии началось выздоровление.

Жизнь в анекдотах и фактах

Поэт Ермил Иванович Костров

(1751–1796)

Знаменитым русским писателям ХIХ века поставлены бронзовые и гранитные монументы, изданы их многотомные собрания сочинений, они частые гости на страницах романов и литературоведческих исследований. Меньше фортуна улыбнулась, за исключением Ломоносова, пиитам ХVIII века. Памятников им не ставят, в школе наизусть учить не заставляют, издают только скопом в хрестоматиях. Особенно не повезло Ермилу Ивановичу Кострову, об этом талантливом поэте и переводчике память сохранилась, главным образом, в анекдотах…

* * *

Бывало, входит Костров в комнату в своей треугольной шляпе, снимет ее, чтобы поздороваться, и снова натянет на глаза, да так и сидит в углу молча. Только когда заслышит умные или забавные слова, поднимет шляпу, взглянет на говоруна и вновь натянет ее.

* * *

Костров частенько хаживал к Ивану Петровичу Бекетову, где для него всегда была наготове большая суповая чашка с пуншем. Выпив, он принимался за горячий спор с Александром Карамзиным, младшим братом историографа. Дело доходило до дуэли. Тогда Карамзину давали в руки обнаженную шпагу, а Кострову ножны от нее. Пьяненький Костров не замечал, что у него в руках тупое оружие, и сражался с трепетом, только защищаясь, боясь пролить неповинную кровь соперника.

* * *

Костров за перевод Оссиана получил от Екатерины II 150 рублей и отправился в трактир, где размечтался, что назавтра отправится в Петербург, выправит себе на подаренные деньги приличное платье и представится благодетельнице-императрице, станет придворным пиитом… Тут за соседний столик сели двое, и он услышал рассказ офицера, что тот потерял казенные деньги и теперь попадет под суд. Ермил Иванович тотчас вручил несчастному свои 150 рублей, похоронив мечту о высочайшем дворе.

* * *

Костров очень любил гетевского «Вертера» и пьяный часто перечитывал его, заливаясь слезами. Однажды в подобном состоянии, закончив чтение любимой повести, он продиктовал поэту И.И. Дмитриеву письмо к его возлюбленной в вертеровском стиле.

* * *

Некоторое время, когда переводил «Илиаду» Гомера, Костров жил у Ивана Ивановича Шувалова. Как-то в дом зашел Иван Иванович Дмитриев и, не застав хозяина, спросил:

— А Ермил Иванович у себя?

— Пожалуйте сюда, — ответил лакей и повел гостя в задние комнаты, где девки-служанки занимались работой, а в их окружении сидел университетский бакалавр Костров и тоже сшивал лоскутки. На столе лежала без дела «Илиада» на греческом языке.

— Чем это вы занимаетесь? — удивился Дмитриев неподобающему занятию собрата по перу.

— Да вот, девчата велели, — нисколько не смущаясь, отвечал Костров.

* * *

Как-то Костров был представлен всемогущему Потемкину.

— Ты перевел гомеровскую «Илиаду»? — грозно спросил фельдмаршал.

— Я, — просто ответил Ермил Иванович.

Потемкин пристально посмотрел на него и кивнул. Костров ответил поклоном и, выходя, с облегчением пробурчал, что несказанно рад так дешево отделаться от надменного вельможи. Но в дверях дорогу преградил офицер и объявил, что светлейший приглашает его на обед. Костров явился, сел в самом конце стола и, не обращая ни на кого внимания, занялся с рвением яствами и питием. С княжеского обеда он едва вышел, выписывая ногами вензеля.

* * *

Костров сидел в московском трактире «Царьград» в худой запачканной шинели и порванной шляпе, с растрепанными волосами и стаканом в руке. Кругом было шумно и весело. Вдруг все смолкло и посетители повскакивали с мест. Это появился грозный и надменный пристав Семенов. Лишь Костров продолжал сидеть, не обращая никакого внимания на вошедшего.

— Что за свинья?! — вскричал возмущенный пристав. — Разве ты не знаешь, кто перед тобой стоит?!

Костров, не переставая прихлебывать из стакана, важно ответил:

— Знавал я и вельмож, царей земных в порфире,

Как мне не знать тебя, Семенова, в трактире!

* * *

Костров незадолго до смерти, страдая лихорадкой, повстречался с историографом Карамзиным.

— Странное дело, — посетовал Ермил Иванович, — пил я, кажется, всегда одно горячее, а умираю от холода.

* * *

Херасков очень уважал Кострова и предпочитал его талант своему собственному. Это приносит большую честь его сердцу и его вкусу. Костров несколько времени жил у Хераскова, который не давал ему напиваться. Это наскучило Кострову. Он однажды пропал. Его бросились искать по всей Москве и не нашли. Вдруг Херасков получает от него письмо из Казани. Костров благодарил его за все его милости, «но, писал поэт, воля для меня всего дороже».

* * *

Однажды в университете сделался шум. Студенты, недовольные своим столом, разбили несколько тарелок и швырнули в эконома несколькими пирогами. Начальники, разбирая это дело, в числе бунтовщиков нашли бакалавра Ермила Кострова. Все очень изумились. Костров был нраву самого кроткого, да уж и не в таких летах, чтоб бить тарелки и швырять пирогами. Его позвали в конференцию. «Помилуй, Ермил Иванович, — сказал ему ректор, — ты-то как сюда попался?..» — «Из сострадания к человечеству», — ответил добрый Костров.[23]

Ученые мужи обычно с презрением относятся к анекдотам и не желают причислять их к историческим источникам, по которым принято составлять достоверную картину прошлого. А зря! Хотя передаваемые из уст в уста забавные приключения чаще всего основаны на вымысле, они верно передают характеры персонажей и их положение в обществе. Но, чтобы не быть обвиненными в профанации истории, познакомимся и с другой биографией Кострова — основанной на достоверных фактах.

Происходил он из экономических (государственных) крестьян села Синеглинского Вобловитской волости Вятской губернии и по окончании духовной семинарии в 1773 году пришел в Москву к своему земляку, настоятелю Новоспасского монастыря отцу Иоанну (Черепанову) и обратился к нему со стихами:

О муж священный, муж избранный!

Судьбой гонимых ты отец,

Муж, небесами дарованный

Для облегченья их сердец.

Отверзи мне, о покровитель,

Желанный Аполлонов храм,

Где он, начальник и правитель,

С собором нимф ликует сам.

Несмотря на восхваление в виршах языческого бога, член Синода архимандрит Иоанн благосклонно отнесся к молодому дарованию и пристроил его учиться в духовную академию. Двумя годами позже Костров перешел в Московский университет, по окончании которого в 1779 году был произведен в бакалавры. До конца жизни он сохранил дружбу с университетскими кураторами Шуваловым и Херасковым и за неимением собственного угла частенько ночевал у них.

«Пышные лета юности, — витиевато повествует первая биография поэта, — начали время от времени развертывать способности его, цвет весны его начал согреваться от ярких лучей летнего солнца и подавал надежду принести плод».

Костров, как и большинство поэтов конца ХVIII века, сочинял оды, эпистолы, гласы о знаменитых событиях и великих современниках. Чаще всего их героями были друзья и покровители питомца муз — князь Шувалов, поэт Херасков, митрополит Платон. Более других осталось виршей, посвященных приятелю и страстному поклоннику костровского таланта А.В. Суворову.

Суворов! Громом ты крылатым облечен

И молний тысячью разящих ополчен,

Всегда являешься во блеске новой славы,

Всегда виновник нам торжеств, отрад, забавы.

Полководец отвечал тоже стихами, хоть и не столь искусными:

Вергилий, Гомер, о! есть ли бы восстали,

Для превосходства бы твой важный слог избрали.

Костров, кроме торжественного ломоносовского стиха, усвоил и лиризм нового поколения, среди которого были его друзья Дмитриев и Карамзин…

На листочке алой розы

Я старалась начертить

Милу другу в знак угрозы,

Что не буду ввек любить,

Чем бы он меня ни льстил,

Что бы мне ни говорил.

Чуть окончить я успела,

Вдруг повеял ветерок,

Он унес с собой листок —

С ним и клятва улетела.

Но, в первую очередь, прославился Костров, хорошо знавший греческий, латинский и французский языки, как переводчик. Современники, а отчасти и потомки превозносили его переводы «Золотого осла» Апулея, поэзии легендарного барда кельтов Оссиана и в особенности гомеровской «Илиады» (Костров перевел александрийским стихом первые восемь с половиной глав знаменитого эпоса, остальные, как смеялись обыватели, надо искать забытыми в каком-нибудь московском шинке).

Конечно, многие подмечали, что поэт частенько бывает нетрезв, но даже великий Державин не умалял при этом его заслуг:

Весьма злоречив тот, неправеден и злобен,

Кто скажет, что Хмельнин Гомеру не подобен.

Пиита огнь везде и гром блистает в нем,

Лишь пахнет несколько вином.

Но еще чаще говорили о добродушии и простоте Кострова, что и послужило причиной множества насмешек и анекдотов. «В характере Кострова, — вспоминал И.И. Дмитриев, — было что-то ребяческое, он был незлопамятен, податлив на все и безответен». «Костров был добр, великодушен, — вспоминает другой современник П. Макаров, — доброта души его простиралась до того, что он отдавал свое последнее в помощь несчастному».

Драматург Н. В. Кукольник сочинил даже драму в пяти действиях «Ермил Иванович Костров», взяв за ее основу анекдот о том, как поэт вручил в трактире офицеру 150 рублей.

Последние месяцы жизни щуплый болезненный жрец Бахуса и Аполлона провел у своего приятеля Федора Григорьевича Карина, в доме между Петровкой и Дмитровкой, в переулке близ церкви Рождества в Столешниках. Здесь он и скончался за неделю до своего 45-летия. Друзья схоронили его на Лазаревском кладбище и откликнулись на смерть несколькими стихами. Через восемнадцать лет вспомнил о своем предшественнике молодой поэт А.С. Пушкин и почтил его память несколькими грустными строчками:

Поэтов — хвалят все, питают — лишь журналы;

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и наг вступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь — ряд горестей, гремяща слава — сон.

Грустная судьба… Нынче, наверное, даже студенты-филологи не открывают книг Кострова. Порадуемся хотя бы тому, что его имя живет в анекдотах, и через них поймем главное отличие Ермила Ивановича от большинства вельмож-современников: «век просвещения» не стал для него «веком раболепства».

Светильник просвещения

Попечитель Московского университета

Михаил Никитич Муравьев

(1757–1807)

Во многом благодаря своему попечителю Московский университет с начала XIX века встал в один ряд с крупнейшими европейскими учебными заведениями.

Мальчик Миша вместе со своим отцом в 1768 году переехал из Оренбурга в Москву и был отдан в университетскую гимназию. Потом он года три проучился в Московском университете, откуда ушел, вступив на военную службу в Измайловский полк. Служба в гвардии оставляла много свободного времени, и он дружеским попойкам с однополчанами предпочитал слушать математику у Эйлера, физику у Крафта, читать книги на русском, латинском, греческом, французском, итальянском, немецком и английском языках. С детских лет Муравьев увлекся поэзией и уже с одиннадцати лет переводил на русский язык французские стихи. В четырнадцать лет начал сочинять свои. Муравьева в современных научных трудах называют родоначальником русского сентиментализма в поэзии. Его стихи хвалили современники и ближайшие потомки, но ныне вряд ли кто-нибудь, кроме въедливых литературоведов, откроет его книги.

Прославился среди современников Муравьев и тем, что несколько лет был воспитателем будущего императора Александра I и его брата Константина. Особые услуги он оказал Н. М. Карамзину, выхлопотав ему в 1803 году звание придворного историографа, что позволило писателю оставить журнальную деятельность в «Вестнике Европы» и всецело отдаться «Истории государства Российского».

Но более всего славен Муравьев своими трудами на благо Московского учебного округа. Городские учебные заведения и, в первую очередь, университет приобрели в нем просвещенного и деятельного начальника, притом с обширными связями при императорском дворе.

«Из любви к месту образования принял он в нежное попечение свое университет Московский, — вспоминал Н.Ф. Кошанский, — и щедроты монаршие полились на него рекою. Вдруг явились в нем новые полезные заведения, профессора чужих стран распространили различные отрасли наук и искусств изящных. Каждый профессор, каждый питомец чувствовал благотворное действие нежных его попечений, ибо он знал цену истинных питомцев просвещения и сам был любимцем муз и граций».

«Муравьев как человек государственный, как попечитель, — говорил в своей речи в Обществе любителей российской словесности поэт К.Н. Батюшков, — принимал живейшее участие в успехах университета, которому в молодости был обязан своим образованием… Ученость обширную, утвержденную на прочном основании, на знании языков древних, редкое искусство писать он умел соединить с искреннею кротостью, со снисходительностью, великому уму и добрейшему сердцу свойственною. Казалось, в его виде посетил землю один из гениев, из сих светильников философии, которые некогда рождались под счастливым небом Аттики для разлития практической и умозрительной мудрости, для утешения и назидания человечества красноречивым словом и красноречивейшим примером».

Муравьев умело добывал дополнительные денежные средства для расширения научной деятельности университета, способствовал созданию при нем ученых обществ, содействовал появлению устава 1804 года, по которому Московский университет получил множество привилегий.

Почему столь рьяно этот вельможа занимался насаждением просвещения в России? Да потому, что был влюблен в него и был одним из самых образованных людей своего времени. Карамзин в предисловии к посмертному изданию сочинений Муравьева так характеризовал его: «Говорить ли о редких знаниях покойного? Все главные произведения разума человеческого, древние и новые языки, науки исторические, умозрительные и естественные были ему известны. В последние годы жизни, пользуясь справедливою доверенностью монарха, им обожаемого, будучи обременен делами по государственной службе, он не оставлял без внимания ни одной хорошей книги, выходившей в свет на каком-нибудь языке европейском».

Конечно, как и всех грешных людей, Муравьева иногда охватывала лень. Но он бичевал себя за эту слабость и с честь выходил победителем над усталостью от жизни: «Мне легка уже кажется самая скука, сие бремя человечества, в сравнении трудного и малейшего внимания, которое должно употребить на чтение, на чувствование читаемого. И после сего я еще сплю спокойно и терплю бытие мое!».

Смысл своей жизни благодетель Московского университета и московских гимназий не раз высказывал в своих записках:

«Есть в свете прекрасное. Если ты его не видишь, это оттого, что ты порочен».

«Как должно стараться сбирать в средоточие самого себя все то, что составляет наши преимущества!»

«Надобно стараться существовать как можно лучше и иметь дерзновение быть самим собою».

Восторженный немец

Московский комендант Иван Крестьянович

(Христианович) Гессе

(1757–1816)

Император Павел, пожаловав в помощь престарелому князю Долгорукову вторым московским военным губернатором Ивана Петровича Архарова, человека сугубо гражданского, приставил к нему вроде дядьки — Ивана Крестьяновича Гессе, который сделался его неразлучным спутником на всех учениях и парадах, а также помог сформировать пехотный полк, прозванный Архаровским и прославившийся суровой дисциплиной…

Еще при живой матушке императрице Екатерине II цесаревич Павел Петрович мечтал завести в России прусские порядки, для чего создал в Гатчине несколько миниатюрных рот, которые должны были в точности напоминать войско Фридриха II — короткие мундиры с лацканами, узкие панталоны, напудренные парики с косицей, вечные маршировки на плацу и прочие строгости, что придавало войску вид красивого однообразия и крепкой дисциплины.

Девятого марта 1788 года инспектором в Гатчинскую артиллерийскую команду был принят из саксонской артиллерии пруссак Гессе. Великий князь поставил перед ним задачу — добиться как можно более быстрой и одновременной стрельбы, кроме того, выравнивать строй как по нитке. Судя по тому, что гатчинские солдаты через восемь с половиной лет, когда цесаревич, наконец, занял монарший престол, уже ничем не напоминали суворовских чудо-богатырей, Гессе знал толк в немецкой военной дрессировке.

Но Москва, как того ни желал новый император, не приняла прусских нововведений, которые, по примеру Петербурга, стали насаждать и здесь. Солдаты продолжали ходить в широких шароварах, заткнутых в сапоги, и с волосами, подстриженными в кружок. Офицеры хоть и обзавелись новыми мундирами, но держали их на дне сундука — на случай приезда императора. Возницы наотрез отказались исполнить высочайший приказ — перейти на немецкую упряжь, заявляя: «Русские пруссаков всегда били, чего ж нам их обычаи перенимать». Несмотря на сие вольномыслие, за время правления императора Павла, когда в Петербурге каждодневно арестовывали, ссылали, лишали чинов, московскими властями никто не был ни оскорблен, ни заточен в крепость.

Иван Крестьянович Гессе, назначенный 15 ноября 1796 года московским плац-майором, 15 мая 1797-го — комендантом города и 14 августа 1799 года произведенный в генерал-майоры, искренне желал в точности исполнить приказ своего царствующего благодетеля и перестроить жизнь первопрестольной на прусский военный лад. Но, к счастью, он вскоре понял, что ни ему, ни даже самому венценосцу сей труд не по силам. Москва продолжала жить своей ленивой провинциальной жизнью. Гессе, приобретший не только опыт военной муштры, но и житейскую мудрость, сумел все же оказаться полезным городу. Он сосредоточил свою деятельность на борьбе с грабежами и строгим надзором за караулами и патрулями.

На первый взгляд строгий и холодный, пруссак Гессе был добряком и страстной натурой, из-за чего не раз попадал впросак и был беззлобно осмеян.

Как-то, когда Москвой уже командовал граф Салтыков, поручик Юни принял Гессе, нагнувшегося над столом, за своего друга-адъютанта. Он с разбегу запрыгнул на спину подписывавшего бумаги коменданта и стал пришпоривать его и дергать за косу, словно это вожжи. Когда, наконец, наездник с ужасом понял свою ошибку, он тотчас соскочил с «лошадки» и вытянулся в струну:

— Виноват, ваше превосходительство!

— А! — закричал Гессе. — Это ви… ви ездит на московский комендант?! Пошалюйте со мной!

Оба сели в карету и молча поехали к военному генерал-губернатору Салтыкову.

Вот и генерал-губернаторский дом на Тверской площади. Гессе велел доложить, что ему нужно видеть генерал-губернатора по весьма важному делу. Салтыков не заставил себя долго ждать и вышел в приемную.

— Что вам угодно мне сказать, генерал? — спросил он у Гессе.

— Я привез, ваше сиятельство, к вам со мной жалоб. Вот этот господин офицер изволит ездить на московский камендант.

— Как ездить? Я вас не понимаю.

— Мой стояль, писаль, а поручик Юни приг на спина, взял кос и «ну! ну! ну!».

Салтыков недоуменно взглянул на стоявшего с потупленным взором Юни, на разгневанного коменданта и вдруг… не смог удержать порыва смеха. Он тотчас выхватил из кармана платок, зажал им рот и, махнув рукой, выбежал из залы…

Гессе, с 12 декабря 1809 года уже в чине генерал-лейтенанта, встретил 1812 год все в той же должности московского коменданта. Добродушием, распорядительностью и чистоплотностью он приобрел уважение городских обывателей. «Немец темного происхождения, — характеризовал его граф Ростопчин, — человек прекрасный, честный, беспристрастный и заботившийся, главным образом, о соблюдении внешних форм. Но он был годен для дел лишь до шести часов вечера, после чего всецело поглощался трубкой и пуншем».

Москва превратила этого прусского служаку в экзальтированного, несколько комедийного, но необходимого городу чудака, которого знали и любили все.

«В тот самый миг, — вспоминает Сергей Глинка об отступлении русских войск после Бородина через Москву, — когда я перевязывал раненого, ехал на дрожках тогдашний комендант Гессе. Соскочив с дрожек, он обнял и поцеловал меня».

А ведь нам не хватает таких участливых чудаков!

Любитель муз

Издатель и коллекционер Платон Петрович Бекетов

(1761–1836)

Митрополит Евгений (Болховитинов) оповестил читающую публику в 1805 году: «Бекетов Платон Петрович, майор в отставке, писал много отрывочных стихотворений, которые и напечатаны были в разных журналах; ныне издает в собственной типографии в Москве «Пантеон российских авторов», то есть изображения российских писателей в эстампах, с краткими критическими замечаниями на их сочинения. Примечания сии сочиняет Николай Михайлович Карамзин, историограф российский, и книги сей доныне вышло уже четыре отделения».

Прошло более двухсот лет после написания этой краткой биографической справки, но мы немного можем добавить к ней. Происходят Бекетовы от черкесских Беков. Во время Пугачевского бунта 1773–1775 годов Бекетовы из опасного Симбирска перебрались в Москву, где и прижились. Юноша Платон учился в пансионе Московского университета вместе со своим дальним родственником и земляком Николаем Карамзиным. Получив крупное наследство и расставшись с государственной службой, он в 1798 году поселился в собственном особняке на Кузнецком мосту, где в одном из флигелей, на углу с Рождественкой, в середине 1801 года завел первоклассную типографию, а в другом — книжную лавку, ставшую пристанищем московских писателей. За десять лет издал сто с лишним переводных и отечественных книг тиражом более ста тысяч экземпляров. Бекетовские книги были украшены изящными шрифтами и множеством искусных виньеток. Кроме того, он издавал один из первых московских журналов «Друг Просвещения», создал из своих крепостных школу гравировального искусства для издания русских портретов.

По четвергам у него собирались немногочисленные московские писатели, спорили, читали свои сочинения. Иногда в простеньких виршах гости отдавали дань почтения гостеприимству любимца муз:

Хозяин всем любезен нам,

Сей мир превыше всех банкетов,

Когда приятелям, друзьям

Так рад любезный наш Бекетов.

Кроме того, Бекетов со дня основания в 1811 году по 1824 год был председателем Общества истории и древностей российских, и, по словам историка П.М. Строева, «был душою и двигателем» этого общества.

Кое-что из своих многочисленных коллекций (камней, книг, рукописей, картин и т. д.) Платон Петрович успел подарить Московскому университету, но большая часть его бесценной сокровищницы русской культуры и науки сгорела в пожаре 1812 года. Пришлось все начинать сначала…

Но зачем? Дорогостоящие его книги расходились плохо, и он с каждым днем становился все беднее. Не лучше ли по примеру подавляющего большинства состоятельных людей своего времени тратить деньги на обеды, карты, охоту, крепостной театр? Ведь ни современники, ни потомки не оценят твоего бескорыстного труда…

Но существует порода людей, которые не могут жить праздно. Бекетов писал в 1824 году графу Д.И. Хвостову: «Вам известна давнишняя моя охота собирать портреты наших соотечественников, заслуживших по чему-либо внимание. Ныне, живя в уединении, но, несмотря на мои лета, ненавидя праздность, я принялся за старое свое предприятие — издать собранные мною портреты и для других… Начал и продолжать буду. Сделаю, что смогу».

Теперь он проживал на скромной даче в далекой от центра города Симоновой слободе. Московский поэт И.И. Дмитриев сочинил как-то оду, в которой ободрил своего родственника и ближайшего друга:

Бекетов! малым кто доволен,

Тому век бедным не бывать!

Он больше счастлив, больше волен,

Чем толь завидуема знать,

Котора от косого взгляда,

В алмазах, в золоте кругом

И на диване парчевом,

Внутрь сердца терпит муки ада.

Но, может быть, поэт не прав, и лучше было бы прожить «в алмазах, в золоте кругом»? Книги и журналы, выпущенные Бекетовым, пользуются спросом лишь у немногочисленных библиофилов-коллекционеров. Громадный рукописный архив, который он вновь собрал после пожара 1812 года, переходил из рук в руки после его смерти, пока не был продан на вес старьевщику. Более двухсот из 306 награвированных в его мастерской медных досок были безвозвратно утеряны. Утеряна даже его могила в Новоспасском монастыре.

С портрета смотрит уютно сидящий в кресле П.П. Бекетов. Он, кажется, вполне доволен своей жизнью и легко несет груз исполнившихся 55 лет, до которых большинство праздных дворян и не мечтали дожить. Платон Петрович начал самостоятельную московскую жизнь в 37 лет на шумном Кузнецком мосту и закончил 75-летним старцем в тихой Симоновой слободе, все свое свободное время уделяя любимому делу — просвещению современников. Может быть, так и надо жить?..

Сумасшедший Федька

Граф Федор Васильевич Ростопчин

(1763–1826)

С легкой руки писателя Льва Толстого московского главнокомандующего графа Ростопчина принято считать квасным патриотом и вздорным глупцом. «Этот человек, — читаем в романе “Война и мир”, — не понимал значения совершающегося события, а хотел только что-то сделать сам, удивить кого-то, что-то совершить патриотически-геройское и, как мальчик, резвился над величавым и неизбежным событием оставления и сожжения Москвы и старался своей маленькой рукой то поощрять, то задерживать течение громадного, уносившего его вместе с собой народного потока».

Надо заметить, что не лишены смысла иные характеристики, данные Ростопчину его современниками.

Императрица Екатерина II: «У этого молодого человека большой лоб, большие глаза и большой ум» (правда, это утверждение не мешало императрице звать его «сумасшедшим Федькой»).

Поэт П.А. Вяземский: «Ростопчин мог быть иногда увлекаем страстною натурою своею, но на ту пору он был именно человек, соответствующий обстоятельствам. Наполеон это понял и почтил его личною ненавистью. Карамзин, поздравляя графа Ростопчина с назначением его, говорил, что едва ли не поздравляет он калифа на час, потому что он один из немногих предвидел падение Москвы, если война продолжится. Как бы то ни было, но на этот час лучшего калифа избрать было невозможно».

Историк Д.Н. Бантыш-Каменский: «Сошед со служебного поприща, знаменитый россиянин сей не утратил своего значения, не походил на временщиков, которых счастье возводит на высоту, а ничтожность при падении не поддерживает. В простой одежде представлял он вельможу величавой осанкой, гордой поступью, отважным словом, проницательным взглядом».

О Ростопчине, как ни о ком другом, говорили, что он своеобразен и незауряден. Среднего роста, плотного сложения, имел широкое лицо и голубые глаза. Быстр, резок, раздражителен, словоохотлив. Мог быть галантным, как истинный парижанин. Душа общества, острослов, знал, где и когда надо быть искренним и красноречивым. Иные считали, что в нем много блеска и внезапности, но нет основательности и отсутствуют убеждения. Он был очень противоречив: соединял в себе неподкупную честность и мелкую мстительность.

Ростопчин умел себя рекламировать, выставлять напоказ ничтожество и невежество других. Он был плохой педагог, но нежный отец. Сочетал страстность и впечатлительность натуры, доходящие порой до психического припадка.

Образованием граф не блистал, имея лишь домашнее, зато был остроумен и находчив, благодаря чему ему протежировали генерал-адъютант Екатерины II князь Ф.Ф. Ангальт, знаменитый полководец граф А.В. Суворов, посол в Лондоне граф С.Р. Воронцов. Сам же граф признавался, что благодаря «ремеслу комедианта» умел снискать расположение и у императрицы, и у нелюбимого ею сына цесаревича Павла. Когда в 1796 году Павел вступил на монарший престол, Ростопчин стал при нем советником, дипломатом, искренним другом, добросовестным телохранителем и искусным интриганом.

Когда в 1801 году Александр I взошел на престол, Федора Васильевича за близость к его задушенному отцу лишили всех должностей. Он поселился в своем подмосковном имении Воронове, куда выписал из Англии овец и баранов, а из Аравии скаковых лошадей. Наконец в 1809 году он потрафил и новому императору, составив по его поручению отчет о московских богоугодных заведениях.

Сельская тишина его уединения постепенно вновь сменяется блеском и интригами высочайшего двора. Он не растерялся и при первых признаках войны 1812 года примчался в Петербург и предстал перед государем. Тот, не мешкая, назначил его московским главнокомандующим. Про Ростопчина тотчас заговорили: «Он крепкий слуга государев, он отец Москвы».

Федор Васильевич занялся созданием московского ополчения, наладил снабжение армии всем необходимым — от ружья и саперного инструмента до сухарей и крупы, организовал госпиталь и часто навещал раненых, не допустил до самого входа французов в Москву ни грабежей, ни беспорядков, первым призвал народ к партизанской войне. Да и мнения современников о пресловутых «ростопчинских афишах» 1812 года полярно противоположны.

После бегства Наполеона московская деятельность Ростопчина, отчасти скоропалительная и непоследовательная, была направлена на борьбу с эпидемиями и грабежами, разрешению споров по разворованному и погубленному в пожаре имуществу, преследование мартинистов и уличенных в сношениях с французскими войсками лиц. Он стал желчен, раздражителен, все чаще впадал в ипохондрию, так как тяжелому обыденному труду предпочитал яркие геройские поступки. Все это имело плачевные последствия. Москвичи возненавидели его, обвиняя во всех мыслимых и немыслимых грехах, приписывая даже казнокрадство и жульничество. В сентябре 1814 года последовала бесславная отставка.

«Кроме ругательства, клеветы и мерзостей, — жаловался Ростопчин, — ничего в награду не получил от того города, в котором многие обязаны мне жизнью».

Пробыв без дел несколько месяцев в Петербурге, отставной московский градоначальник уехал за границу, где провел восемь лет, и, в отместку неблагодарным соотечественникам, стал писать и разговаривать исключительно на французском языке. В европейских городах он пользовался почетом как организатор ополчения против наполеоновского нашествия. В Ливерпуле новую городскую площадь назвали его именем. В Испании вошло в поговорку крылатое выражение, если собеседник говорит о чем-то страстно и правдиво: «Это Ростопчин!» Хозяева гостиниц отказывались брать с него плату, как со знаменитости, привлекающей к ним туристов. Только на родине его не вспоминали.

В Москву Ростопчин вернулся в 1823 году шестидесятилетним стариком, проболел два года и умер 18 января 1826 года. Похоронили его на Пятницком кладбище рядом с могилой угасшей несколькими месяцами раньше дочери Елизаветы. Своих соотечественников он так и не простил до смертного часа за то, что отвернулись от него, и на могильной плите завещал начертать эпитафию собственного сочинения:

Посреди своих детей

Покоюсь от людей.

Современники Ростопчина разделились на два противоположных лагеря в мнениях о нем. Нам, потомкам, не легче прийти к какому-то однозначному суждению об этом примечательном человеке. Может быть, понять его нам помогут его необычные сочинения, часть их собрана в книгу «Ох, французы!», изданную в 1992 году в Москве, в городе, которому он отдал столько пыла, энергии и сердца.

Ищите женщину!

Графиня Прасковья Ивановна Шереметева

(1770-е —1803)

Памятники зодчества Москвы и ее окрестностей не зря зовут каменной летописью столицы. Они могут поведать любознательному человеку об удивительных делах и поучительных историях минувшего. Новодевичий монастырь расскажет о заточении в его стенах властолюбивой сестры Петра I — Софьи и мятежных стрельцах, повешенных под окнами ее кельи. Архангельское поразит богатством князей Юсуповых, перешедшего к ним от казненных и опальных русских бояр. Остатки Симонова монастыря напомнят о повести Карамзина «Бедная Лиза», а Старое Симоново — о некогда здесь захороненных иноках Ослябе и Пересвете. Можно совершить увлекательные путешествия по московским памятникам Куликовской битвы, центрам старообрядчества, дворянским особнякам начала девятнадцатого века…

Но что общего может быть между усадьбой Кусково (ХVIII век, в Перове), церковью Симеона Столпника (ХVII век, на пересечении Поварской улицы с Новым Арбатом) и зданием научно-исследовательского института им. Н. В. Склифосовского (начало ХIХ века, на Сухаревской площади)?.. Если вы встретились с трудноразрешимой загадкой, то — как любил выражаться французский полицейский Габриэль де Сартин — ищите женщину.

В 1788 году, после смерти отца, тридцатисемилетний единственный наследник нескольких миллионов рублей и ста шестидесяти тысяч крепостных душ, потомок Ивана Васильевича Шереметева, отправленного на плаху царствующим тезкой, внук сподвижника Петра Великого, родственник первых боярских фамилий России — Салтыковых, Трубецких, Черкасских, Долгоруких, Лопухиных, сенатор граф Николай Петрович Шереметев бросил петербургскую службу и уединился в семи верстах от Москвы, в родовом имении Кусково между Рязанской и Владимирской дорогами.

Дворец роскошного вельможи,

Москвы любимый вертоград,

Где жизни день бывал дороже

Среди бесчисленных отрад,

Чем год в иной стране прекрасной!

Семнадцать прудов, каскады, водопады, фонтаны, подъемные мосты, маяки, гроты, «рыбачьи хижины», гондолы, церковь с колокольней, эрмитаж, оранжереи, руины, карусели, зверинцы, китайские и голландские домики, продольные и диагональные аллеи с ровно подстриженными кустами и мраморными статуями, многие другие ухищрения должны были помочь властителю усадьбы коротать праздное время. Гости, которых собиралось порой до двух тысяч, весело палили из пушек раззолоченной яхты, подзадоривая громкими криками гребцов в шкиперских кафтанах и шляпах с серебряным позументом. А с берега доносились песни кусковских крестьянок и треск изысканных фейерверков.

Но граф равнодушно расхаживал по своему великолепному дворцу, безрадостно смотрел на драгоценные гобелены, яшмовые вазы, дамасские, осыпанные бриллиантами сабли, на гостивших у него иноземных королей и русских князей. Недаром же одна родственница прозвала его отменным штукарем. За границей и при дворе императрицы Екатерины II он приобрел лишь внешний лоск европейца, но остался русским дворянином, которого вынянчила простая крестьянка, человеком с мятущейся чуткой душой.

Он принялся устраивать в своих поместьях школы и больницы, разрешил крепостным подавать жалобы лично ему, отменил телесные наказания, дозволил всем москвичам в дни всенародных праздников гулять среди кусковских садов и парков.

От своих высокородных предков Николай Шереметев унаследовал не только миллионы, но и две страсти: псовая охота и театр. Для утоления первой граф держал полторы сотни резвых оленей и полсотни породистых псов, для второй — оркестр музыкантов, хор певчих, дюжину танцовщиц.

После театрального представления он привык обходить с поздравлениями артисток и, как бы невзначай, оставлял в комнате одной из них платок, за которым возвращался ночью, крадучись.

Но одна встреча переменила всю его жизнь. Виновница происшествия, старшая дочь горбатого кусковского кузнеца, сложила об этом летнем дне 1789 года песню, которую шереметевские крестьяне разнесли по всей России, и к середине девятнадцатого века она уже вошла в многочисленные сборники народного поэтического творчества.

Вечор поздно из лесочка

Я коров домой гнала.

Лишь спустилась к ручеечку

Возле нашего села,

Вижу: барин едет с поля,

Две собачки впереди.

Поравнявшися со мною,

Он приветливо сказал:

«Здравствуй, милая красотка.

Из какого ты села?»

«Вашей милости крестьянка», —

Отвечала ему я.

«Не тебя ли, моя радость,

Егор за сына просил?

Он тебя совсем не стоит,

Не к тому ты рождена.

Ты родилася крестьянкой,

Завтра будешь госпожа!»

Вы, голубушки, подружки,

Посоветуйте вы мне.

А подружки усмехнулись:

«Его воля, его власть!»

Пресыщенный, искушенный граф, отпрыск ближайших царских советников, один из первых богачей России, будто ребенок, влюбился с первого взгляда, влюбился в свою крепостную крестьянку Прасковью Горбунову (ее отец не любил этой клички, и чаще его и его детей называли Кузнецовыми и даже Ковалевыми), влюбился навек.

Она под именем Параши Жемчуговой стала лучшей актрисой Кусковского театра, прославилась на всю Москву как прекрасная оперная певица.

Для нее был выстроен отдельный флигель, где граф, по собственному признанию, провел лучшие дни своей жизни.

Холопка, существо, приравненное русским цивилизованным обществом к скоту, стала для графа Шереметева лучшей советницей, единственной утешительницей, добровольной наложницей. Он забросил охоту, увлекся книгами, стал различать людей в подвластных ему рабах.

Она пленила его немногочисленных друзей. Среди них императора Павла I, восхищавшегося их тихим счастьем и любившего подолгу беседовать с Парашей. Митрополита Платона, который до того однажды расчувствовался от Парашиных песен, что с жаром поцеловал ее трепетную ладошку, вместо того чтобы предложить для лобызания свою священную длань.

С первого дня рождения Николая Шереметева и Прасковью Горбунову люди отнесли к разным породам, но любовь порушила сословные преграды. Слава, знатность, богатство стали для влюбленных не источником счастья, а поводом к мучениям, ибо им надо было скрывать от высшего света истинные чувства. И все же в их совместной жизни, прошедшей в постоянных заботах друг о друге (оба были слабы здоровьем), среди волнений и тревог, можно различить проблеск великого счастья.

Наконец через десять лет после их первой встречи граф настоял, чтобы его наложница приняла свидетельство об отпуске на волю.

Спустя еще три года, 6 ноября 1801 года, в церкви Симеона Столпника на Поварской произошло их тайное бракосочетание. Свидетелями при венчании были князь

А.Н. Щербатов и начальник Московского архива иностранных дел А.Ф. Малиновский. Брачный документ написан рукою московского митрополита Платона.

«Соединяя душевные добродетели, — писал о своей супруге Николай Шереметев в завещательном письме сыну Дмитрию, — она приобрела себе совершенно все уважение и почтение к ней мое, и тогда я поборол бренные предрассудки света сего о неравенстве состояний и соединился с нею священными узами брака».

23 февраля 1803 года, спустя двадцать дней после рождения сына-первенца Дмитрия, графиня Прасковья Ивановна Шереметева скончалась. На следующий день, 24 февраля, император Александр I благосклонно отнесся к браку Шереметева с опочившей супругой, которую, по словам венценосца, «любовь поставила превыше ее состояния». Лишь после этого для высшего света была открыта тайна венчания графа, его сын признан наследником.

Всю оставшуюся жизнь безутешный вдовец посвятил воспитанию сына и исполнению воли усопшей — строительству богадельни для ста человек престарелых и увечных и при ней бесплатной больницы на пятьдесят человек (странноприимного дома).

В 1809 году, за несколько месяцев до открытия Шереметевского странноприимного дома (ныне Музей НИИ имени Н.В. Склифосовского), граф спокойно скончался с именем Параши на устах.

Что же она была за женщина, если сумела стремительно и навек обворожить столь сиятельного и разборчивого мужчину, как Николай Шереметев? Чем она околдовала, присушила, как говорили крестьяне, его?..

На лучшем портрете Параши работы художника Н. И. Аргунова заметно своеобразие ее лица. Но его не назовешь красивым. Мука, нежность, тревога, милосердие соединились в нем.

«В ней не было ни античной, ни классической, ни художественно-правильной красоты, — пишет биограф Прасковьи Шереметевой Петр Бессонов о ее портретах. — Напротив, с этой точки зрения лоб нашли бы малым, глаза недостаточно обрисованы ясными линиями и невелики, а по краям несколько растянуты по-восточному, в волосах нет роскоши, скулы выдаются слишком заметно, колорит лица то нежно слабый, то смугловатый и запаленный. Но, в общем, это именно то, что называется красотой выразительною и красотой выражения, что-то зовущее, приковывающее и вместе с собой влекущее. Фигура эта будто встала перед вами внезапно или встречена вами в пути. А идет она на подвиг, и путь ее есть предначертанный, решенный путь победы и жертвы, торжества и мученичества».

И, глядя на портреты графа и графини Шереметевых, листая страницы их жизнеописания, невольно завидуешь их любви.

Хроника событий

1796 год

7/18 ноября. Вступление на престол императора Павла I.

8/19 ноября. Указ Павла I об обязательной службе дворян, приписанных к гвардейским полкам. Отмена записи детей в полки с младенчества для ускоренного получения офицерского чина.

19/30 ноября. Указ Павла I о восстановлении коллегий, упраздненных Екатериной II.

23 ноября/4 декабря. Освобождение из ссылки А.Н. Радищева с разрешением жить в своем имении под Малоярославцем.

Ноябрь. Указ Павла I об освобождении подвергшихся судебному преследованию при Екатерине II лиц. Среди них — Н.И. Новиков, Т. Костюшко, 12 тысяч участников Польского восстания 1795 года.

8/19 декабря. Скончался генерал-фельдмаршал граф П.А. Румянцев-Задунайский.

1797 год

2/13 января. Указ Сената о восстановлении телесных наказаний за уголовные преступления для дворян, купцов первой и второй гильдий и духовенства («белого»). Телесные наказания для них были отменены по Жалованным грамотам 1785 года.

15/26 января. Санкт-Петербургская конвенция между Россией, Пруссией и Австрией об окончательном разделе Речи Посполитой.

6/17 февраля. Уволен в отставку А.В. Суворов за критику военных реформ Павла I.

25 февраля/8 марта. Новый Морской устав, составленный генералом Кушелевым, заменил петровский устав.

7/18 марта. Указ Павла I о свободе религиозных культов, в том числе и общин старообрядцев.

5/16 апреля. В Успенском соборе Московского Кремля состоялась коронация императора Павла I.

Издан закон о престолонаследии, установивший порядок наследования престола по праву первородства в мужском колене.

4/15 мая. Указ Павла I о лишении дворянства права подавать коллективные жалобы императору, Сенату и губернатору.

14/25 ноября. Скончался государственный деятель, первый куратор Московского университета, президент Академии художеств граф И.И. Шувалов.

1798 год

1/12 марта. Указ Павла I о разрешении старообрядцам строить свои церкви (с октября 1800 года разрешение распространилось и на Москву).

19/30 апреля. Запрет на ввоз в Россию любых иностранных книг (отменен в апреле 1800 года).

Сентябрь. После захвата французами острова Мальта Павел I принял под покровительство России рыцарей Мальтийского ордена святого Иоанна Иерусалимского.

17/28 ноября. Павел I принял звание гроссмейстера Мальтийского ордена.

18/29 декабря. Санкт-Петербургский «временный договор» между Россией и Великобританией о союзе между двумя странами, направленный против Франции.

1799 год

6/17 апреля. Скончался государственный канцлер граф А.А. Безбородко.

Апрель — август. Итальянский поход русских войск под командованием генерал фельдмаршала А.В. Суворова.

15/26 апреля. Победа русско-австрийской армии под командованием А.В. Суворова над французской армией генерала Ж.В. Моро у реки Адда в Италии.

8/19 июня. Войска под командованием А.В. Суворова нанесли поражение французской армии генерала Ж. Макдональда у реки Треббия.

8/19 июля. Указ Павла I о создании «Соединенной российско-американской компании» для освоения Русской Америки — первого в России акционерного общества.

2/13 августа. Скончался архитектор В.И. Баженов.

4/15 августа. Сражение войск под командованием А.В. Суворова с французскими войсками генерала Б. Жубера при Нови, закончившееся отступлением французской армии и гибелью генерала Жубера.

19/30 августа. Указ Павла I о введение в символику Российского государственного герба знака Мальтийского ордена.

11/22 сентября — 12/23 октября. Швейцарский поход А.В. Суворова. Переход русских войск через Альпы на помощь корпусу генерала А.М. Римского-Корсакова.

13/24—14/25 сентября. Овладение войсками под командованием А.В. Суворовым перевалом Сен-Готард и штурм Чертова моста.

16/27 сентября. Десант с русской эскадры адмирала Ф.Ф. Ушакова вступил в Рим.

Французские войска генерала А. Массена нанесли поражение под Цюрихом корпусу А.М. Римского-Корсакова.

Конец сентября — 12/23 октября. Окружение армии А.В. Суворова французскими войсками, прорыв русских войск в долину реки Рейн. Завершение Швейцарского похода.

7/18 октября. Разрыв Россией отношений с Великобританией и Австрией, выход из второй антифранцузской коалиции.

28 октября/8 ноября. Павел I присвоил А.В. Суворову звание генералиссимуса.

28 ноября/9 декабря. В Тифлис вступили русские войска под командованием генерал-майора И.П. Лазарева. Начало постоянного пребывания русских войск в Грузии.

1800 год

2/14 мая. В дворянских судах выборные члены были заменены назначенными чиновниками.

6/18 мая. Скончался полководец А.В. Суворов.

Июль. Франция освободила всех русских пленных и отправила их на родину.

31 августа/12 сентября. Замена выборных городских дум управами, а избираемых представителей — чиновниками.

4/16 сентября. Вместо магистратов учреждены ратгаузы.

5/17 ноября. Упразднена Московская контора Дворянского банка.

9/21 декабря. Обращение Наполеона с посланием к Павлу I. Начало русско-французского сближения.

31 декабря/12 января. Распоряжение Павла I о подготовке похода донских казаков в Индию.

1801 год

18/30 января. Манифест о присоединении Грузинского царства к России.

1/13 февраля. Переезд царской семьи на жительство из Зимнего дворца в Михайловский замок.

8/20 февраля. Уволен со службы куратор Московского университета М.М. Херасков.

11/23 марта. В ночь на 12/24 марта в Михайловском замке был убит заговорщиками император Павел I.

12/24 марта. Манифест о восшествии на российский престол императора Александра I с обещанием править государством «по законам и по сердцу своей премудрой бабки», то есть императрицы Екатерины II.

Примечания

1

То есть история.

2

Митрополит Московский Платон (Левшин, 1737–1812).

3

15 сентября 1764 г.

4

Катон Младший — республиканец в Древнем Риме, противник Цезаря.

5

То есть от великой княгини.

6

Гистория — история.

7

Будущий прусский король Фридрих Вильгельм II.

8

Стихотворение Изабелла Гиневской.

9

После кончины Марии Федоровны ее дневники, исполняя волю покойной, сжег, не читая, в присутствии младшего брата Михаила император Николай I.

10

Екатерина II.

11

У великокняжеских супругов 27 апреля 1779 года родился второй сын — Константин.

12

В России в царствование Екатерины II «Гамлета» никогда не ставили на сцене.

13

Барон Штейнвер.

14

Со 2 февраля 1784 года.

15

Этот акт был опубликован в день коронации Павла I и с небольшими изменениями просуществовал вплоть до падения российского самодержавия.

16

Эпоху Павла I.

17

Осанна — спасение.

18

Хоронили Павла I в Страстную пятницу, посвященную воспоминанию крестных страданий Спасителя, Его смерти и погребения.

19

Манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости.

20

О цареубийстве.

21

Канифас — хорошая парусина

22

Надорванное с краю.

23

Два последних анекдота записаны А.С. Пушкиным.

Content

Михаил Иванович Вострышев
Русский Гамлет
Трагическая история Павла I

Детские годы

Наследник престола

Верный друг — жена

Горе и новое счастье

Путешествие по Европе

Гатчинский затворник

Военные баталии и придворные интриги

Кончина императрицы

Дождался!

Начало царствования

Кто он?

Наперекор матери

Дела и поступки

Начало нового века

Цареубийство

Послесловие

Приложение

Император-рыцарь

Преступная мысль

Невольный свидетель

Предания

На экзамене сына

Молитва помогла

Оскорбление цесаревича

Как снег на голову

Пустое пишут!

Отказался от награды

Сват

Сын оказал отцу протекцию

Кредиторы не пускают

Дуэль состоялась

Где деньги?

Меню

Все милости — от царя

Разорвал указ

Драгоценная реликвия

В Альпах

В князья — летом

Два императора

Зрелища

Московские жители эпохи Екатерины II и Павла I

Настоятель мужицкой обители Основатель Преображенского кладбища Илья Андреевич Ковылин (1731–1809)

Великий вития Митрополит Московский Платон (1737–1812)

Последний настоящий вельможа Полководец князь Юрий Владимирович Долгоруков (1740–1830)

Любитель древностей Историк и коллекционер граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин (1744–1817)

Арест просветителя Писатель и издатель Николай Иванович Новиков (1744–1818)

Законоискусник Юрист Захарий Аникеевич Горюшкин (1748–1821)

Агония русского барства Князь Николай Борисович Юсупов (1750–1831)

Жизнь в анекдотах и фактах Поэт Ермил Иванович Костров (1751–1796)

Светильник просвещения Попечитель Московского университета Михаил Никитич Муравьев (1757–1807)

Восторженный немец Московский комендант Иван Крестьянович (Христианович) Гессе (1757–1816)

Любитель муз Издатель и коллекционер Платон Петрович Бекетов (1761–1836)

Сумасшедший Федька Граф Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826)

Ищите женщину! Графиня Прасковья Ивановна Шереметева (1770-е —1803)

Хроника событий

Примечания