Ричард Кнаак

Diablo: Трилогия Войны Греха. Книга третья: Лжепророк

Richard A. Knaak

Diablo: The Sin War. Book Three. The Veiled Prophet

© 2021 by Blizzard Entertainment, Inc.

Все права защищены.

The Sin War Book Three. The Veiled Prophet, World of Warcraft, Diablo, StarCraft, Warcraft и Blizzard Entertainment являются товарными знаками и/или зарегистрированными товарными знаками компании Blizzard Entertainment в США и/или других странах.

Все прочие товарные знаки являются собственностью соответствующих владельцев.

* * *

Настоящим героям – всем моим читателям, служащим в Вооруженных Силах.

Пролог

…Итак, после уничтожения главного храма Церкви Трех, после исчезновения ее главы, Ульдиссиан, сын Диомеда, и его эдиремы двинулись по миру, очищая землю от прочих следов сей нечестивой секты. Ярче яркого пылало на их пути пламя праведного возмездия, истребляя все, что осталось от Культа Трех.

Однако Собор Света по-прежнему сохранял силу и власть, и пустоту, возникшую там, где некогда проповедовали приверженцы Трех, не преминули заполнить посланцы Пророка. Нет, вступать с эдиремами в противоборство они даже не помышляли, но неизменно следовали за ними, помогая местным жителям отстроиться заново, а заодно предлагая и утешение.

На подобные вещи, столь обыденные и заурядные, Ульдиссиан закрывал глаза, ибо полностью сосредоточился на собственных крепнущих силах, уверенный в том, что Собору не выстоять против борющихся за правое дело. Сражаясь с фанатиками и демонами, он не понимал, к чему исподволь стремится ангел Инарий, известный людям в образе юного красавца, духовного вождя Собора Света. О помощи в низвержении Церкви Трех, оказанной ангелом Ульдиссиану, не ведали даже дракон Траг’Ул и отрекшийся от Инария сын, нефалем по имени Ратма.

Но если таков был их грех, не менее грешен оказался и сам Инарий, не заметивший, что о борьбе за душу мира, именуемого Санктуарием, стало известно кое-кому еще… а между тем эти «кое-кто» вполне могли пожелать забрать добычу себе, либо взять да уничтожить все без остатка.

И, разумеется, никто на всем белом свете – ни таинственный лже-Пророк, ни даже сам Ульдиссиан – еще не понимал, во что медленно, но неуклонно превращается старший из сыновей Диомеда…

Из «Книг Калана»

том двенадцатый, лист первый

Глава первая

Под пронзительный визг человека посреди пентаграммы Зорун Цин сотворил новое заклинание, при помощи коего искусно избавил тело пытаемого от очередного лоскута кожи. Лоскут – ровно три на три дюйма – сам собой, без малейшей заминки, свернулся в трубочку, оставляя на обнаженном теле кровоточащую рану, являя взору мускулы и сухожилия. Ручейки крови, потекшие вниз, смешались с алыми лужицами, во множестве украшавшими каменный пол.

Сухопарого, бородатого мага кровавые кляксы на каменных плитах ничуть не волновали. Кровь эта будет собрана позже, для прочих надобностей, никак не касающихся насущных материй, интересующих темнокожего кеджани в данный момент. Подумать только: Совет Кланов сумел прекратить внутренние распри на столь долгий срок, чтоб упросить его выяснить все возможное о заполонившем окрестные земли войске фанатиков, наделенных невероятным могуществом!

Нет, дело состояло вовсе не в том, что этим, как они сами себя именуют, «эдиремам» удалось одолеть могущественную Церковь Трех. Напротив, избавлению от этой влиятельной секты, отнявшей у заклинателей изрядную долю власти, кланы магов были очень и очень рады. Именно Церковь Трех и стала одной из главных причин первых раздоров меж кланами, немедля сцепившимися друг с дружкой в борьбе за остатки этой власти.

Встревожил кланы настолько, что им наконец-то удалось хоть в чем-то столковаться, простой факт: основную массу эдиремов составляли ничему не обученные простолюдины. Все это были крестьяне, поденщики и так далее, однако ж их предводитель сулил им возможности, коих маги достигали лишь ценой ежедневного кропотливого труда на протяжении большей части отпущенного срока жизни. Вдобавок, их манера использования собственных сил свидетельствовала о беспечности, о безрассудстве, крайне опасном во множестве отношений. Таким образом, эдиремы являли собой источник несомненной угрозы, и угрозу сию надлежало ограничить жесткими рамками.

И кто же справится с этим лучше, чем кланы магов? Уж под их-то строгим надзором эти таинственные силы непременно будут должным образом изучены и использованы.

– Итак, повторяю, – проскрежетал Зорун. – Ты видел, как пришлые до основания, голыми руками, разрушили храм! Какие слова они при том произносили? Какими жестами сопровождали их?

– Н-не знаю! – завопил пленник. – К-клянусь, не знаю!

Человек этот был лыс, как колено, но телом, несмотря на допрос, еще крепок. Некогда он служил в храмовой страже и оказался одним из немногих счастливцев, ускользнувших из лап фанатиков. Дабы выследить хотя бы этого типа, Зоруну пришлось потратить не одну неделю – так глубоко уцелевшие церковники забились по норам.

– К-клянусь: так и было! Они… ничего такого не делали!

Мановением руки кеджани велел лоскуту кожи окончательно отделиться от тела. Пленник вновь испустил страдальческий вопль. С нетерпением дождавшись, пока крик не утихнет, перепоясанный оранжевым кушаком маг заговорил снова.

– Напрасно ты полагаешь, что я поверю, будто они способны добиться цели, всего-навсего повелев желаемому совершиться. Магия действует совершенно иначе. Для этого требуется сосредоточенность, определенные жесты и долгие упражнения.

Но пленник лишь со стоном перевел дух. Нахмурившись, Зорун Цин медленным шагом двинулся вокруг пентаграммы. В восьмистенной комнате, где он с самого утра допрашивал бывшего стража, царил безупречный порядок и чистота. Каждый сосуд, каждый свиток пергамента, каждая вещь, наделенная волшебными свойствами, были разложены по полкам в строгом, раз навсегда заведенном порядке. Порядок и аккуратность Зорун полагал первоочередным залогом успеха в тайных искусствах. Не в пример кое-кому из других магов, он не позволял хламу взять над собою верх, а пыли да паутине – уподобить его святая святых свинарнику.

К безупречности кеджани стремился и во всем, что касалось его самого. Его коричневая, свободная в плечах блуза и складчатые штаны неизменно были дочиста выстираны. Бородку он всегда содержал определенной длины, надлежащим манером остриженной, и даже редеющие седины, умащенные маслом, искусно, волосок к волоску, зачесывал на затылок.

Возможно, предпочитаемый Зоруном образ жизни в какой-то степени объяснял его настойчивость в постижении секрета фанатиков. Они несли в мир небрежность, беспорядок, а основой их чародейства, судя по всему, служили чувства, мимолетные прихоти. Правду сказать, когда совет обратился к нему с этим делом, Зорун уже втайне от всех начал вникать в положение. Разумеется, совету он о том не сообщил: иначе ему могли отказать в удовлетворении перечня выдвинутых им встречных требований, не говоря уж об обещании большего в случае успеха.

Нет, никаких «в случае». Успеха Зорун добьется непременно.

– Ты видел предводителя асценийцев, так называемого Ульдиссиана уль-Диомеда. Это правда?

– Д-да! Да! – завопил храмовый страж, едва ли не радуясь возможности ответить хоть на какой-то вопрос. – Видел! Бледный такой! Говорят, из крестьян… происходит!

– Копающийся в земле, – с презрением пробормотал чародей. – Чуть выше животного…

Пленник над пентаграммой невнятно забулькал, возможно, соглашаясь с сим утверждением.

– Говорят, храм разрушил именно он, в одиночку. Ты это видел?

– Н-нет!

Ответ раздосадовал Зоруна пуще прежнего.

– Тогда ты напрасно отнимаешь у меня время.

Небрежный жест – и окровавленный пленник ахнул, сдавленно захрипел, дернулся, пытаясь дотянуться до горла, чудовищно вспухшего вокруг кадыка. Однако если б даже плененному стражу было позволено поднять руки (чего чары мага ему, естественно, не позволяли), то и тогда помешать чарам Зоруна он бы не смог.

Невнятно вскрикнув напоследок, страж разом обмяк, и Зорун, наконец, позволил мертвому телу рухнуть на пол, где оно весьма неопрятным образом распростерлось поверх пентаграммы.

– Терул!

На зов в комнату, волоча на ходу ноги, вошел огромного роста, плечистый кеджани с необычайно крохотной головой, одетый только в простую блузу. Лицо его очень напоминало мордочки небольших обезьянок, почитаемых многими жителями нижних земель как святыня, хотя, на взгляд Зоруна, божественного в них было не более, чем в его слуге. Терул обладал иным достоинством – превосходно, без лишних вопросов, исполнял прямо отданные приказания, за что и был уведен магом из городских трущоб.

Терул вопросительно хрюкнул (подобные звуки вполне заменяли ему речь) и в знак почтения склонил перед хозяином крохотную головку.

– Тело.

В подробности Зоруну вдаваться не требовалось: слуга и без того прекрасно понял, чего от него хотят. Легко, будто перышко, подхватил Терул мертвого стража, не обращая внимания на то, что извозился в крови. Хозяином великан был обучен мыться и чиститься всякий раз по завершении дела.

Все так же волоча ноги, Терул вынес труп в коридор. Сточных туннелей в недрах столичного города, Кеджана, имелось великое множество. Все они в итоге вели к реке за городскими стенами, а уж там дикие дебри земель, также названных древними Кеджаном, поглотят любые отбросы.

Взглянув на лужу крови и оставленный Терулом кровавый след, Зорун пробормотал заклинание и начертал в воздухе надлежащие знаки. Сколь же безмерное удовлетворение чувствовал он, глядя, как алая жидкость без сучка и задоринки течет к пентаграмме, не оставляя ни капельки на полу! Многие ли из членов совета способны исполнить этакий трюк? Сие заклинание Зорун оттачивал до совершенства на протяжении десяти лет…

Маг недовольно поморщился. Несомненно, этот Ульдиссиан уль-Диомед мог бы проделать то же одним-единственным взглядом.

«Нет, так быть не должно… а если уж должно, подобными силами надлежит обладать мне, а не какому-то глупцу из простонародья!»

Подхватив плащ, Зорун покинул свою святая святых. Теперь ему требовалось кое-кого навестить, дабы разжиться кое-какими вещицами, необходимыми для дальнейших трудов, а это означало довольно щекотливые переговоры, сделки, о которых он отнюдь не желал извещать нанимателей. Секреты любого мага стоят куда дороже обычных монет либо самоцветов. Цена их исчисляется жизнями.

И если замыслы Зоруна сбудутся как задумано, одной из этих жизней станет жизнь асценийца по имени Ульдиссиан.

* * *

– Ты должен поговорить с братом, – настаивал Ратма. В его обычно ровном, бесстрастном голосе слышались нотки тревоги. – Чем ярче проявляется его сила, тем беспечнее он становится.

– И что же нового я ему скажу? – пожав плечами, откликнулся Мендельн.

Оба они были разительно схожи, но в то же время совсем не походили один на другого. Ратма превосходил ростом большинство людей. Безупречные черты лица его словно вышли из-под резца искуснейшего ваятеля, необычайную, не свойственную никому из живых бледность кожи особенно ярко подчеркивал черный плащ с капюшоном и черные же одежды.

Мендельн уль-Диомед, не в пример ему, роста был среднего и лицом – куда проще. Родился он в крестьянской семье, хотя сам склонности к земледелию не проявлял. Из-за широкого носа он в сравнении с собеседником казался себе сущим уродом, а его темные волосы рядом с черной как смоль шевелюрой Ратмы словно светлели сами собой.

Однако и поведением, и речью, и даже одеждой они напоминали братьев куда больше, нежели Мендельн с Ульдиссианом. Одевался Мендельн точно так же, как Ратма, а кожа его, хоть и слегка розоватая, была гораздо бледнее типичного цвета – особенно для асценийца, которому давным-давно, подобно брату с Серентией, следовало бы пропечься под солнцем до черноты, не хуже жителей нижних земель.

Впрочем, столь близкому сходству Мендельна с Ратмой удивляться не стоило. Ратма выбрал младшего из сыновей Диомеда себе в ученики, и теперь ему первым из смертных предстояло ступить на путь, пройденный сыном ангела и демонессы.

– Он думает, будто поступает весьма целесообразно, – продолжал Мендельн. – Церковь Трех, дескать, вновь пробуждается к жизни, вынуждая его извести всех их присных под корень. И ему, и многим другим это кажется вполне разумным. Тут ему даже я в логике отказать не могу.

Полы плаща Ратмы взвихрились, всколыхнулись, хотя вокруг не чувствовалось ни ветерка. Плащ его нередко казался живым существом, но так ли это, Мендельн ни разу не спрашивал.

– Но из-за всего этого он не замечает затей отца, – напомнил рослый нефалем.

Ратма был Древним, одним из первого поколения рожденных в мире, известном немногим избранным под именем «Санктуарий». Подобно ему, все это поколение являло собою потомство беглецов, оставивших кто Небеса, кто Преисподнюю, отрекшихся от их вечного противостояния и объединившихся в поисках новой жизни.

Новую жизнь они на время обрели в ими же сотворенном мире, надежно укрытом от взоров обеих великих сил. Однако общее дело в итоге привело беглецов к погибели. Близкое знакомство повлекло за собою смешение крови, от коего и родилось на свет поколение Ратмы – то есть, первых людей.

Поначалу новорожденные казались созданиями вполне безобидными, но когда они начали демонстрировать силы – безграничные силы, ничуть не похожие на силы родителей, ангел Инарий, вожак беглецов, объявил их выродками. Лишь с великим трудом нескольким из товарищей удалось удержать его от немедленных действий. В конце концов и он, и прочие беглецы сговорились разойтись, удалиться каждый в свою святая святых, и там тщательно, всесторонне обдумать участь собственных чад.

Вот только одна из них решение уже приняла. Возлюбленная самого Инария, демонесса Лилит, украдкой выследив прочих демонов с ангелами, истребила их поодиночке. Поддавшись безумным амбициям, она сочла себя единственной спасительницей рожденных беглецами детей, а, следовательно, единственной, имеющей право определять их судьбу.

Судьбу, отводящую ей роль повелительницы всего сущего.

Вот только Инария она весьма, весьма недооценила. Узнав о вероломстве Лилит, он изгнал демонессу из Санктуария, а затем изменил гигантский кристалл, называемый Камнем Мироздания и сотворенный, дабы укрывать Санктуарий от взоров извне, так, чтоб его воздействие подавляло присущие детям силы, пока они не угаснут настолько, словно никогда не существовали.

Некоторые из поколения Ратмы, из так называемых нефалемов, возмутились… и были сокрушены. Остальные рассеялись, разошлись кто куда, а самому Ратме волей-неволей пришлось скрываться вне границ обитания смертных. За многие сотни лет большая часть ему подобных повымерла, а новые поколения росли, ведать не ведая о том, чего лишены – о принадлежащем им по праву крови.

Но больше уж этому не бывать…

Отвернувшись от Ратмы, Мендельн задумался над услышанным. Разговор их шел в глубине кеджанских джунглей, в изрядном удалении от того места, где необъятное воинство Ульдиссиана устроилось на ночлег. В воздухе веяло запахом дыма, но доносился он не от громадного лагеря – скорее, со стороны Урджани, небольшого городка в половине дня ходу к югу. Туда, к одному из малых храмов, Ульдиссиана привел след нескольких уцелевших жрецов, после чего он и спалил помянутый храм дотла.

– Об ангеле брат помнит прекрасно, – после долгой паузы отвечал Мендельн. – Ничуть не хуже, чем о Лилит.

Невзирая на всю уверенность Инария в собственных силах, из изгнания демонесса ухитрилась вернуться. Отвлеченный проникновением в его мир посланцев Преисподней, ангел не заметил ее неспешных, неприметных манипуляций с Камнем Мироздания. Между тем, манипуляции те вывернули его намерения наизнанку, пробудив внутренние силы во множестве людей, населяющих Санктуарий ныне. Из них-то Лилит и выбрала в качестве собственной пешки Ульдиссиана, подхлестнув его силу при помощи кровопролития и похоти.

В итоге, однако ж, склонить его на свою сторону демонессе не удалось. Ульдиссиан дал ей бой в главном храме, и, хотя ее тела не извлекли из-под громады развалин (что только и осталось от монументального сооружения), все, включая Ратму, были уверены: Лилит наконец-то мертва. Однако в памяти Ульдиссиана, когда-то любившего ее в образе девушки Лилии, демонесса, к несчастью, осталась навеки.

– За это я могу лишь попросить у него прощения. Я знал о коварстве матери не хуже, чем о ханжестве отца… однако многие годы, многие поколения не предпринимал ничего. Только трусливо прятался.

«Трусливо прятался»… такого о Ратме, определенно, сказать было нельзя, но утешать наставника Мендельн не стал. И все же…

– Я непременно еще раз напомню ему о миссионерах, посланцах Собора. Не так давно ты говорил, что они уже изрядным числом стекаются в Урджани, а мы ведь ушли оттуда совсем недавно. Выходит, их послали туда из самого Великого Собора еще до нашего появления?

– И уже не впервые, Мендельн, уже не впервые. Как будто отец узнает, куда двинется Ульдиссиан, прежде него самого.

– Об этом я тоже упомяну.

Но уходить Мендельн пока не спешил. Внезапно он заозирался, оглядел заросли, точно ожидая, что из кустов прямо на них обоих прыгнет какой-нибудь зверь.

– Нет, я его вовсе не прячу, – заметил Ратма, и в голосе его – в кои-то веки – послышалось раздражение. – И вовсе не притворяюсь, а в самом деле не знаю, где сейчас твой друг Ахилий. Мы с Траг’Улом искали его, как могли, но охотник исчез без следа.

– Но ведь это ты поднял его из могилы!

– Я? Я только слегка повлиял на положение дел. Из мертвых Ахилия вернул ты, Мендельн. Способность вернуться ему сообщил твой дар и твоя связь с царством посмертия.

Предпочитая не начинать заново прежнего спора, Мендельн отвернулся и двинулся прочь. Ратма его не окликнул. Судя по обыкновениям наставника, Древний уже растворился в сумраке.

Общих подозрений касательно исчезновения Ахилия не высказал вслух ни один. Как-то раз, в прошлом, за обсуждением такой возможности, Мендельн едва окончательно не пал духом. Что проку изменять мир, если этому миру вскоре настанет конец?

Судьба охотника казалась брату Ульдиссиана слишком уж очевидной. Следов демонов вблизи от последнего известного местонахождения Ахилия Ратма не нашел. Полное отсутствие каких-либо следов могло означать лишь один поворот из двух. Во-первых, Ахилия мог изловить Инарий, дабы каким-то образом воспользоваться им против них, – и если это так, то дела плохи. Но, сколь это ни ужасно – особенно на взгляд Серентии, в сравнении со вторым вариантом развития событий первый выглядел куда предпочтительнее.

Что, если охотник похищен каким-то другим ангелом?

Чем это кончится, знали все. В Преисподней о Санктуарии знали уже не одну сотню лет. Демоны Санктуарий не тронули, так как рассчитывали использовать людей для преломления хода вековечной войны. Дабы взять под крыло сородичей Мендельна, повелители демонов, Великие Воплощения Зла, создали Церковь Трех. Не сочти Инарий, полагающий Санктуарий со всеми его обитателями своим, сей акт за личное оскорбление – может статься, род людской уже шел бы на битву с сонмами ангелов.

Но теперь, если о существовании Санктуария прознали на Небесах, владыки Небес наверняка развяжут войну за обладание им, или попросту уничтожат, чтоб демонам не достался. То, что при этом погибнут тысячи живых душ, ни одну из сторон не интересует.

«Ахилия необходимо найти, – решил Мендельн, достигнув границы лагеря. – Крайне необходимо, ради всех нас!»

Размышления младшего из Диомедовых сыновей оказались грубо прерваны незримой преградой, внезапно возникшей у него на пути. Потирая ушибленный нос, Мендельн увидел двух человек, появившихся перед ним, точно из ниоткуда – смуглолицего уроженца нижних земель в компании товарища, подобно всем асценийцам, рядом с местными жителями казавшегося бледным, как полотно. В этом втором Мендельн узнал одного из день ото дня убывающего числа партанцев, первых последователей Ульдиссиана. Теперь их осталось вряд ли более сотни, хотя прежде насчитывалось во много раз больше. Ранее прочих принявшим сторону брата, партанцам, к несчастью, пришлось столкнуться с множеством невероятных опасностей еще до того, как у них появился хоть какой-то шанс по-настоящему войти в силу.

– Ах! Прости нас, мастер Мендельн! – выпалил партанец. – Откуда же нам было знать, что это ты!

Второй эдирем боязливо закивал в знак согласия. Рожденные хоть среди джунглей нижних земель, хоть в лесах земель верхних, почти все Ульдиссиановы ученики относились к Мендельну с почтением и страхом. Страх им внушала стезя Мендельна, прямо касавшаяся смерти и мертвых, ну, а почтение… да, тут уж ему вполне хватало ума понять, что причиной тому – только родство с предводителем.

Как ни странно, с некоторых пор горстка соратников начала приходить к нему для обучения, но их интересом Мендельн не слишком-то обольщался. Все дело лишь в нездоровом любопытстве к некоторым сторонам его дара… по крайней мере, так он объяснял происходящее себе самому.

– Вам вовсе ни к чему извиняться, – сказал он караульным. – Я ведь ушел, никому не сказав ни слова. Вы поступили так, как вам было приказано.

Отворив перед Мендельном путь, караульные с явным облегчением проводили его взглядами, но он сделал вид, будто ничего не заметил.

Казалось, миновав караульных, младший из сыновей Диомеда вошел в некое новое царство: все вокруг разом исполнилось волшебства. Повсюду над необъятным лагерем сияли разноцветные сферы энергий, будто приготовленные к какому-то празднеству. Вот только нити ни одну из них, подобно ярмарочным воздушным шарам, не удерживали: сферы просто парили над головами создателей. Без костров тоже не обошлось, однако костры были разведены не ради освещения – скорее, для приготовления пищи.

Разноцветными шарами дело вовсе не ограничивалось. Чем дальше Мендельн углублялся в толпу, тем чаще взгляд его натыкался на самые разные проявления волшебства. Один из смуглолицых уроженцев нижних земель сотворил мерцающий ток магической силы, свивавшийся кольцами подобно змее. Другой эдирем, по соседству, силой мысли удерживал в воздухе множество мелких камешков, порхавших, словно в руках невидимого жонглера. Третья, белокурая партанка, сотворив из ничего копье, с безукоризненной точностью метнула оружие в отдаленное дерево. Вонзившись в ствол, копье задрожало и тут же рассеялось, а метательница немедля создала себе новое.

То были лишь несколькие из бессчетного множества примеров. Чары, творимые эдиремами, весьма и весьма отличались одни от других и сложностью, и мощью, но одна мысль о том, что творят их совсем неприметные с виду люди, выходцы из самых разных каст, мастера самых разных ремесел, освоившие нечто, прежде доступное лишь горстке избранных, внушала Мендельну неподдельный восторг… и в то же время нешуточное беспокойство. Простым людям вроде него надлежало всю жизнь добывать себе пропитание тяжелым крестьянским трудом. Становиться могущественными волшебниками им не полагалось.

Вот это его и тревожило – даже при виде некоего изобретательного парнишки, сотворившего для младших братишек с сестренками (да, в Ульдиссиановой «армии» хватало и ребятни) рой разноцветных бабочек, разлетевшихся во все стороны. На поверку множество следующих за братом отличались потрясающим невежеством относительно собственных возможностей. В лучшем случае, дар свой они полагали чем-то вроде орудия труда, сродни той же мотыге, никак не способным ни обернуться против них же самих, ни жестоко изувечить товарища.

«Но, может статься, я к ним слишком строг, – рассудил Мендельн. – Они ведь уже не раз бились за то, во что верят, вынужденные истреблять врагов, желающих сделать из них рабов, послушных марионеток».

И все же недобрые предчувствия не унимались. Несмотря ни на что, Мендельн полагал магию предметом, подлежащим вдумчивому изучению и сугубой осторожности, осмотрительности в обращении. На его взгляд, до пользования магией, прежде всего, следовало дорасти, проникнуться уважением к таящимся в ней опасностям.

Но вот впереди замерцал неяркий, уютный лазоревый свет. Мендельн замедлил шаг, однако после недолгих колебаний направился к нему. Опасаться его творца Мендельну было незачем: в конце концов, это всего-навсего Ульдиссиан.

Присутствие брата чувствовалось даже здесь, среди немыслимого изобилия магии. Вокруг пятачка, где Ульдиссиан расположился на ночлег, собралась немалая толпа. Эдиремы обступали старшего из Диомедовых сыновей так плотно, что разглядеть его Мендельн не мог, однако мыслью нащупал Ульдиссиана безошибочно, и без колебаний двинулся в толпу. Немедля заметив его, эдиремы принялись расступаться.

Пройдя едва полпути, Мендельн наконец-то увидел Ульдиссиана воочию.

Обладатель светлых, песчано-русых волос, крепко сложенный, выглядел брат в точности как сельский житель, крестьянин, каковым и был от рождения – и, надо сказать, весьма неплохим. Широкоплечий, с квадратной челюстью, поросшей коротко остриженной бородой, старший из братьев отличался своеобразной грубоватой красотой, обаянием, привлекавшим к нему людей. На высокомерных жрецов либо пылких пророков, привычных для многих его последователей, он не походил ни единой чертой. Он был одним из них, из простого народа, так же, как и они, преуспевал и терпел неудачи, а еще пережил тяжелейшую из утрат, потеряв всех родных, кроме Мендельна, во время чумного поветрия. В те времена Ульдиссиан, ища спасения для близких, обращался к одному миссионеру за другим, но помимо пустословия да намеков на пожертвования не получил ничего. Это-то горе и породило в нем неизбывную ненависть к сектам наподобие Церкви Трех и Собора еще до того, как обе затеяли на него охоту.

Сидя на бревнышке, Ульдиссиан что-то истово втолковывал собравшимся. Мендельн, даже не вслушиваясь в его слова, безошибочно понял: брат воодушевляет учеников, а заодно объясняет, что значит следовать его пути. Да, речи его звучали весьма достойно, вот только Мендельнов брат слишком уж часто не следовал собственным наставлениям сам. Казалось, в последнее время Ульдиссиан утратил власть над своей невероятной мощью, и теперь она повелевает им, а не он ею.

Последним примером подобного послужил Урджани. Изначально Ульдиссиан замышлял взять тамошних жрецов живьем, а вовсе не убивать, об истинных повелителях, владыках демонов, их расспросить собирался… Однако когда один из них в отчаянной попытке отсрочить неизбежное ударил по эдиремам – да и удар-то нанес пустяковый, без труда отраженный, Ульдиссиан, охваченный яростью, ударил в ответ.

Останки жрецов, взорвавшихся изнутри, разбросало на дюжину ярдов вокруг, а Ульдиссиан даже глазом не моргнул, будто так и намерен был поступить с самого начала.

– Они служили Трем.

Этим доводом брат обрывал все увещевания Мендельна. В Урджани он с теми же словами велел спалить последний из храмов дотла – чтоб-де о нечестивой секте и памяти никакой не осталось.

И вот теперь тот самый, кто походя разорвал на части разом несколько живых душ и предал огню их храм, сердечным кивком дал приверженцам понять, что пора расходиться. Сияние над ним приугасло, однако по-прежнему оставалось довольно заметным.

После того как все разошлись, рядом осталась только Серентия, дочь торговца по имени Кир, одним из первых павшего жертвой Ульдиссиановых сил. Естественно, в этом старший из братьев был не повинен: постигшие деревню бедствия втайне подстроила все та же Лилит. Синеглазая, черноволосая, Серентия была очень и очень красива. Некогда бледная, кожа ее, подобно Ульдиссиановой, покрылась бронзой загара. В отличие от братьев, носила она свободные складчатые одежды, на манер жителей нижних земель, ни на минуту не расставалась с любимым копьем, и красоту ее (по крайней мере, на взгляд Мендельна) портила разве что жутковатая целеустремленность во взгляде.

– Мендельн! – Поднявшись, Ульдиссиан приветствовал брата, как будто тот отсутствовал не один день. – Ты где пропадал?

– Там… за пределами.

Радость старшего брата заметно померкла.

– А-а… И кто на сей раз? Дракон, или ее отродье?

Под «нею» имелась в виду демонесса, Лилит.

– Да, Ратма. Насчет отца предостерегал, и…

Окружавший Ульдиссиана лазоревый ореол ярко вспыхнул, заставив случившихся неподалеку вздрогнуть от неожиданности, однако все они поспешили отвести взгляды в сторону.

– Как всегда! Уж не думает ли он, будто я за отцом его совсем не слежу? Чем всякий раз удирать в темноту, нашептав очередных ужасов, Ратма лучше бы с нами пошел – все больше толку!

Ореол сиял ярче и ярче. В сердце Мендельна зашевелилась злость, однако младший из сыновей Диомеда взял себя в руки.

– Ульдиссиан, ты сам знаешь: Ратма рискует не меньше нашего… а за то, что он – сын Лилит, ненавидеть его ни к чему. Он сам сожалеет об этом сильнее, чем ты в силах вообразить.

Лазоревое сияние вновь приугасло. Ульдиссиан шумно перевел дух.

– Да, да… твоя правда. Прости, Мендельн. Последние несколько дней оказались слишком уж длинными, ты не находишь?

– По-моему, дни становятся все длинней и длинней с каждым вздохом.

– Соскучился я по хозяйству, по ферме…

– И я, Ульдиссиан. Даже я.

Тут и Серентия, наконец, подала голос.

– А об Ахилии вестей нет? – щурясь на Мендельна, спросила она.

– Ты же знаешь: были бы хоть какие-то – я бы сразу сказал.

Серентия стукнула оземь древком копья. От места удара по земле разбежались кругами алые волны энергии. Мощью Серентия превосходила всех Ульдиссиановых учеников. Одна беда: сил ей в немалой мере придавала тревога о судьбе охотника, и чем дольше он пропадал неведомо где, тем безогляднее она ими пользовалась. Та же беспечность в последнее время сделалась общей чертой большинства эдиремов, но, кажется, кроме Мендельна, человека среди них относительно постороннего, никто этого не замечал.

– Ахилий найдет возможность вернуться к тебе, – вмешался Ульдиссиан. – Найдет, Серри, не сомневайся.

Однако Серентия его уверенности не разделяла.

– Если б он мог, уже был бы с нами!

– Вот подожди, и сама убедишься.

С этим Ульдиссиан обнял ее за плечи, чем в давние времена вогнал бы дочь Кира в краску. Серентия обожала его с самого детства, а любовь к Ахилию обнаружила в сердце лишь незадолго до того, как их храбрый друг пал в бою с демоном по имени Люцион.

– А за ангелом, – добавил Ульдиссиан, повернувшись к Мендельну, – я, как и сказал, приглядываю в оба, но сам посуди: чем он может нам угрожать? Что может нам противопоставить такого, чего не могла Церковь Трех? Ратма так долго прятался от всех на свете, что теперь ему трудно себе представить…

От края лагеря донесся предостерегающий вопль, а за ним – целый хор злобных криков, и эти новые голоса принадлежали вовсе не эдиремам.

Ульдиссиан, сдвинув брови, поднял взгляд к небу. Казалось, он, скорее, раздосадован, чем удивлен.

– Гости явились, – сообщил он. – Незваные. Много.

– Церковь Трех? – едва ли не с радостью спросила Серентия и подняла копье, словно намереваясь сию же минуту послать его в цель.

– Не знаю, но кто еще это может быть? – откликнулся Ульдиссиан, направляясь на крик. – Ладно. Кем они ни окажись, встретим в точности так же, как всегда встречали гостей из Церкви Трех!

Кирова дочь улыбнулась. Улыбка Серентии живо напомнила Мендельну выражение, нередко появлявшееся на ее лице в дни одержимости демонессой, Лилит. Сорвавшись с места, она поспешила за Ульдиссианом, и оба быстро оставили Мендельна далеко позади.

Сам он не сделал ни шагу, но вовсе не потому, что решил уклониться от боя. Вслушиваясь в шум завязавшейся схватки, Мендельн задумался. Кто мог предпринять это столь же безнадежное, сколь и нежданное нападение? На Церковь Трех, даже если допустить, что им удалось собрать хоть какие-то силы, вроде бы непохоже… однако больше ему никто, кроме Инария, в голову не приходил. Между тем, настолько примитивного, откровенного акта враждебности со стороны ангела Мендельн представить себе не мог: ведь, по словам Ратмы, отец его всегда действовал, прячась за очевидным, втайне от всех направляя ход дела в угодную ему сторону…

Внезапно выругавшись, Мендельн вскочил и бросился вдогонку за остальными. Чем бы ни казалась эта атака на первый взгляд, за нею кроется нечто иное, куда более ужасающее… и, может статься, поражения уже не предотвратить.

Глава вторая

Поспешая к границе лагеря, Ульдиссиан ни в коей мере не беспокоился. Подобным образом, коварно, исподтишка, его и его сторонников атаковали не в первый раз. Однажды Лилит ухитрилась укрыть полчища мироблюстителей пополам с еще более нечестивыми морлу под чарами невидимости, и враг незамеченным подошел почти так же близко, но одолеть эдиремов ей это не помогло.

Вдобавок, не забывая, в каком они окружении, Ульдиссиан загодя позаботился о том, чтоб в случае повторения подобного трюка лагерю ничто не угрожало, и вот его предосторожности окупились сполна.

В самом деле, из джунглей к строю эдиремов текли волною вовсе не вышколенные, облаченные в серебро инквизиторы Собора Света, а сущий сброд, разношерстная орда, весьма схожая с его собственным воинством. Вооружены нападавшие были не только мечами, но и плотницкими топорами, и вилами, и множеством прочих орудий труда, превращенных в орудия смертоубийства. С криками, с воплями мчались они к замершим в ожидании эдиремам, и в сердце каждого Ульдиссиан чувствовал неукротимый гнев.

– Это не Церковь и не Собор, это простые люди! – без всякой на то необходимости объявила Серентия, изготовив копье к броску. – Но так же не может быть! Наверняка это морок, насланный, чтобы с толку нас сбить!

Внимания ее подозрения вполне заслуживали: иллюзиями ни та ни другая из могущественных сект не брезговала. Отринув прочь все сомнения, Ульдиссиан протянул вперед левую руку.

Сотворенная им волна чистого звука смела нападавших, точно перышки. Вражьи воины, среди которых Ульдиссиан заметил не только мужчин, но и женщин, взлетели в воздух, отброшенные назад. Одних швырнуло о стволы деревьев, другие исчезли в темноте зарослей. Пронзительные предсмертные вопли повергли Ульдиссиана в дрожь, однако это нисколько не помешало ему ударить снова.

Стоявшая рядом Серентия, прицелившись, метнула копье. Пронзив одного из врагов навылет, ее оружие прикончило и второго, бежавшего следом. Едва оба упали, окровавленное копье само собою вернулось к хозяйке.

Прочие эдиремы не предоставили им биться с врагом вдвоем. Еще один из атакующих вспыхнул, охваченный пламенем, а столкнувшись с еще двумя, поджег и их. Трое горящих посеяли хаос в рядах соратников: остальные, опасаясь даже прикоснуться к ним, бросились врассыпную.

Чуть в стороне мерцающие сферы поднимали вражеских воинов высоко в воздух, а после роняли их на головы товарищей. Плети волшебной силы, захлестнув горло, затягивались, душа нападающих одного за другим.

Кое-кто из эдиремов защищал лагерь при помощи вполне обычного с виду оружия наподобие луков, однако и здесь дело не обходилось без волшебства. Направляемые волей лучников, их стрелы разили врагов в самое сердце.

Среди нападавших тоже имелись лучники, но, обнаружив, как долго они мешкали с началом стрельбы, Ульдиссиан был здорово удивлен. Из темноты джунглей донесся свист, и к строю эдиремов полетели первые стрелы врага. Мастерство вражьих стрелков оставляло желать много лучшего, но при таком множестве оборонявшихся промахов им опасаться не стоило.

Стрелы Ульдиссиан подчинил себе, не шевельнув даже пальцем. Развернувшись на полпути, все они устремились назад и одна за другой поразили бегущих к лагерю. Шестеро воинов разом рухнули, будто подкошенные, со стрелами в горле.

Внезапная атака на глазах оборачивалась сокрушительным поражением, причем никто из эдиремов не получил даже царапины. Охранников Ульдиссиан обучил создавать щиты, не пробиваемые обычным, бренным оружием, и теперь не уставал удивляться: отчего напавшие не приняли этого в расчет? Чем дальше, тем больше казались они именно теми, кем выглядели с виду – простонародьем, крестьянами и им подобными. Теми самыми, кому следовало бы охотно примкнуть к эдиремам, а вовсе не истреблять их.

Однако они шли в бой, хотя теперь в их ярости чувствовалась немалая доля отчаяния. Большинство, подобно тораджанам с их многочисленными сородичами, были смуглы, но среди них попадались и первые на памяти Ульдиссиана светлокожие жители нижних земель, вполне способные сойти за таких же асценийцев, как и он сам. По слухам, они населяли земли, включавшие в себя северную часть Кеджана, но кроме Лилии, фальшивого облика Лилит, Ульдиссиан за все проведенное в джунглях время ни одного такого еще не встречал.

И все-таки сходство с ним не уберегло их от судьбы темнокожих товарищей. Их подлое нападение Ульдиссиан вознаграждал сторицей, а достойной наградой почитал одну только смерть. Груды трупов росли в высоту, навевая жуть и в то же время пробуждая к жизни чувство стыда, однако ему и в голову не приходило, как положить конец схватке. Натиск врага не ослабевал, а его люди, уверенные в победе, были не склонны прекращать бой, чем дальше, тем больше походивший на бойню.

Вдруг за спиной Ульдиссиана зазвучала речь на языке совершенно неведомом и непонятном. В тот же миг там, позади, вспыхнул неяркий свет.

Один из убитых врагов вскочил на ноги, словно марионетка на туго, рывком натянутых нитях. Поначалу жуткий мертвец словно бы приготовился броситься на эдиремов, но тут же развернулся кругом, лицом к бывшим союзникам.

Следом за ним поднялся второй труп, и третий, а за ними – еще разом около полудюжины.

Первый шагнул навстречу врагам, и этого, наконец, оказалось довольно, чтоб нападение прекратилось. При виде идущего к ним мертвеца вначале один, затем еще несколькие, а затем все нападавшие до единого развернулись и в панике бросились прочь. В их бегстве не чувствовалось ни складу ни ладу: казалось, они просто стремятся спастись, полагая, будто за ними вот-вот устремится целая армия упырей, восставших из мертвых.

Несколькие из сторонников Ульдиссиана запустили вслед убегающим – кто огненными шарами, кто стволами вырванных с корнем деревьев, но затем грандиозность происшедшего сделалась очевидна для каждого. Окрестности лагеря сплошь устилали тела убитых, однако среди эдиремов таковых не имелось ни одного. Защитники лагеря торжествующе завопили.

Ульдиссиан обернулся к Мендельну: он-то и бормотал заклинания на непонятном языке. Выглядел брат так же мертвенно, как и поднятые им на ноги трупы, а в руках сжимал тот самый жутковатый кинжал, на вид словно бы выточенный из бивня… или из кости. Оружие Мендельн держал острием книзу. Зловещее сияние порождал его клинок.

Повернув кинжал острием вверх, младший из братьев пробормотал еще слово.

Со стороны джунглей донесся глухой звук падения чего-то тяжелого. Оглянувшись, Ульдиссиан увидел, как оживленные мертвецы вновь валятся наземь и замирают бесформенными грудами среди прочих тел. Некоторые из эдиремов невольно принялись осенять себя ритуальными знаками на манер приверженцев Церкви Трех и Собора: давние привычки изживаются не в один день, пусть даже перед лицом страшной правды касательно обеих сект.

– Я должен был предпринять хоть что-нибудь, – без лишних слов пояснил Мендельн. – Все это начало принимать слишком уж страшный и унизительный оборот.

– Они напали на нас. Подло, исподтишка, если ты вдруг запамятовал. И получили по заслугам.

Однако винить брата в стремлении прекратить бойню, пусть даже гибли в бою только враги, Ульдиссиан не мог.

– Возможно, возможно…

Этот тон Ульдиссиану был прекрасно знаком и чем дальше, тем сильней раздражал его.

– Возможно, с виду они на нас и похожи, но пусть это, Мендельн, тебя не обманывает. Если они не из Церкви Трех, значит, служат Инарию.

– Жаль, допросить здесь некого, – заметила Серентия, ткнув древком копья одно из мертвых тел. – Эдиремы день ото дня становятся лучше и лучше. Взгляни, Ульдиссиан: в живых не осталось ни одного.

– И не должно было, – откликнулся Ульдиссиан, сам удивившись собственному тону, пусть всего-навсего из-за его равнодушия. – Но ты права: узнать, что все это могло означать, нам бы не помешало. Облик умеют менять – стало быть, либо ангелы, либо демоны. Но почему тогда бились, будто обычные крестьяне да мастеровые?..

И тут он вдруг понял, о чем хотел сказать Мендельн.

– Вздор какой-то! Они же должны были знать, что мы их в клочки разнесем. Уж теперь-то и о Торадже, и о других городах, где нашлись храмы Церкви Трех, наверняка всем известно…

– Послушай-ка…

Казалось, брат готов высказать предположение насчет того, что скрывалось за отбитой атакой, и это при всей внешней невозмутимости Ульдиссиана встревожило его до глубины души.

– Что?

– Позволь мне, – вполголоса, так как вокруг, в ожидании новых приказов, во множестве собрались эдиремы, заговорил Мендельн, – пару минут побродить среди… побежденных и выбрать нескольких. А после вели остальным собрать тела для сожжения либо захоронения.

– Выбрать? – Серентия побледнела, как полотно. – Что значит «выбрать»? Для чего выбрать?

– Как для чего – для допроса, конечно же.

Старательно сохраняя спокойствие на лице, Ульдиссиан немедля велел приверженцам взяться за тела убитых, а брату шепнул:

– Ступай прямо сейчас. Выбери двух. Только двух. А я помогу переправить их туда, где нам не помешают.

– Но эти двое могут ни о чем не знать. Вот если б я смог осмотреть еще нескольких…

– Двух, Мендельн! Двух. Не больше. Остальным просто вели эту пару не трогать.

Юноша в черном негромко вздохнул.

– Хорошо, будь по-твоему. Тогда мне лучше всего не медлить, не то большую часть убитых успеют унести.

– Ульдиссиан, – заговорила Серентия, подождав, пока Мендельн не отойдет подальше, – я его как друга, почти как брата люблю, однако тревожно мне за него. По-моему, не к добру это все: он же с головой ушел в чары, затрагивающие мертвых.

– Я этому тоже вовсе не рад, но никакого зла он до сих пор не совершил. Напротив, спас многих из нас, и меня в том числе.

– А еще, пусть совсем ненадолго, вернул мне Ахилия…

В глазах Серентии блеснули капельки влаги.

– За Мендельном я приглядываю, не сомневайся. И если решу, что он – или этот треклятый Ратма – переступил черту, так этого не оставлю, Серри, нипочем не оставлю. Злодейства я даже от брата родного не потерплю.

Говорил он вполне серьезно – серьезнее, чем она думала. Если все эти штудии доведут Мендельна до чего-либо скверного (чем это может оказаться, Ульдиссиан сейчас не смел даже предположить), старший из Диомедовых сыновей остановит младшего без раздумий.

Если потребуется, то и навсегда. Иного выбора у Ульдиссиана нет.

Сохранить затею Мендельна в полном секрете от остальных возможности не представлялось, однако Ульдиссиан с Серентией постарались отвлечь эдиремов на себя, пока брат не отыщет двух подходящих мертвых тел. Как только Мендельн нашел их, Ульдиссиан помог ему унести трупы подальше от остальных, а Серентия осталась в лагере – приглядывать, чтобы никто не забрел туда, где оба возьмутся за дело.

– Вот тут. Тут будет лучше всего, – наконец-то решил младший из братьев.

Вначале они оттащили трупы от лагеря, а после, по одному, перенесли в выбранное Мендельном место. Для воплощения замысла младший брат подыскал небольшую полянку – минутах в десяти ходу от лагеря, однако ж Ульдиссиан предпочел бы отойти еще дальше. Невдалеке журчал ручеек, над головой нависали шатром густо поросшие листьями ветви, а заросли джунглей, обступавших поляну стеной, превосходно укрывали обоих от глаз эдиремов. Вот призванные Мендельном жутковатые силы самые чуткие из них, скорее всего, заметят, но этому горю не поможешь ничем: брат загодя предупредил, что любая попытка оградиться от посторонних помешает допросу.

Мендельн торжественно, с предельной серьезностью уложил тела убитых бок о бок. Правые ладони их легли на сердце, левые же – на лоб.

– А это зачем? – невольно вырвалось у Ульдиссиана.

– Ратма с Траг’Улом учат, что душа соприкасается и с разумом, и с сердцем. Мне нужно призвать души погибших, а это усилит зов. Для нашей цели не обязательно, но дело значительно упростит… я ведь знаю: тебе хочется закончить как можно скорее.

– Да уж, хотелось бы.

Кивнув, Мендельн снова извлек из складок одежд костяной кинжал. От клинка так и веяло чем-то противоестественным, потусторонним, не вполне от мира сего. Но, сколь бы ни отвратительным казался он Ульдиссиану, старший из сыновей Диомеда помнил, как много добра принесло это оружие ему и его людям. Благодаря костяному кинжалу, во время последней великой битвы с воинством Церкви Трех Мендельн отправлял на встречу со смертью – новую встречу со смертью – одного морлу за другим, и сколько же спас при том жизней…

Но, тем не менее, вблизи от костяного кинжала Ульдиссиана просто-таки с души воротило. Этот кинжал был прямо связан со смертью и тем, что начинается за гранью смерти, а совать нос в такие материи никому из людей не стоило.

Повернув клинок вниз острием, Мендельн склонился к груди первого из убитых. При жизни то был человек средних лет, скорее всего – такой же крестьянин, как и сам Ульдиссиан. Лысеющий, отрастивший кой-какое брюшко, но до сих пор крепкий, плечистый, он выглядел так, будто просто уснул.

Мендельн занес острие кинжала над его сердцем. Ульдиссиан затаил дух, но его брат всего лишь принялся чертить на груди мертвого руны, вспыхивающие белым светом и тут же угасавшие, становясь не ярче потускневшего серебра. Общим числом рун оказалось пять.

Покончив с этим, юноша в черных одеждах проделал то же самое со лбом убитого, только руны на сей раз начертал другие. Далее Мендельн перешел ко второму из тел – телу девушки, по-видимому, лет этак не более двадцати, худой, узколицей… а главное, на взгляд Ульдиссиана, слишком уж юной для этакой гибели. Вправду ли она – та, кем кажется с виду? Если да, подоплека случившегося еще хуже, тревожнее, чем он полагал.

– Ульдиссиан, будь добр, отступи на шаг.

Когда старший брат отошел, Мендельн встал у ног мертвых тел. Теперь он поднял кинжал острием кверху. Едва над поляной зазвучали загадочные слова, слова наречия, посредством магии перенятого им от Ратмы, у Ульдиссиана волосы поднялись дыбом.

Над мертвыми телами вспыхнули крохотные волшебные огоньки. Не прекращая говорить, Мендельн опустился на колени, протянул вперед руку, коснулся острием кинжала ладони, покоившейся на сердце мужчины.

При виде тоненькой алой линии, прочерченной кинжалом на коже, Ульдиссиан невольно вздрогнул. Крови он уже не ожидал. Однако прежде чем он успел хоть что-нибудь сказать, Мендельн проделал то же самое с ладонью девушки. Странно, но когда он отнял кинжал от пореза, на мерцающем клинке не осталось ни пятнышка.

Пробормотав еще что-то, брат в ожидании замер. Долго ждать ему не пришлось. Миг – и над трупами сгустился туман, но природным, естественным он оказаться никак не мог. Несколько прядей тумана, словно щупальца, потянулись к кровоточащим ладоням, и…

Лужицы крови, скопившиеся на коже мертвых, начали стремительно уменьшаться, словно бы высыхая… или будто туман поглощал, всасывал кровь.

– Мендельн…

Вновь что-то пробормотав, брат отмахнулся: молчи, дескать, молчи! Наполовину свернувшаяся кровь на глазах иссякала, пока на коже не остались лишь ранки, нанесенные тонким клинком.

Как только последние капельки алой влаги исчезли, туман обрел форму… форму двух человеческих силуэтов.

Один из них смутно напоминал мужскую фигуру, а другой – женскую.

Мендельн молчал. Ульдиссиан, ожидая его указаний, тоже не проронил ни слова. Туманные силуэты чуть больше прежнего слились воедино, чем брат, похоже, был раздосадован.

– Не очень-то получилось, – упрекнул он себя самого. – Четкости не хватает, сходства с прижизненным обликом!

– Но ответить-то нам они смогут? – вмешался Ульдиссиан, желая поскорее покончить с допросом. – Разве не в этом вся суть?

– Да. Это, скажем так, самое злободневное.

Признав сие, Мендельн еще раз оглядел плоды трудов своих, сокрушенно покачал головой и указал кинжалом на тень мужчины.

– Как тебя называли при жизни?

Поначалу единственным откликом ему был только шелест ветра, но вот в этом шелесте послышался голос:

– Хадин… Хадин…

– Откуда ты родом? – удовлетворенный сим достижением, продолжал Мендельн.

– Т-Тораджа… Тораджа…

– Тораджа? – Ульдиссиан сдвинул брови. – Издалека же он шел…

– Согласен, путь он проделал неблизкий. Каков был твой род занятий? – продолжал младший брат, вновь обратившись к духу. – Принадлежал ли ты к приверженцам Церкви Трех?

На сей раз без заминки не обошлось, как будто вопросы Мендельна оказались для призрака слишком сложны. Но вот…

– Я возделывал землю и растил на ней хлеб… как отец мой, и дед, и мой пра…

– Довольно! Теперь отвечай насчет Церкви Трех! Был ты ее адептом?

– Нет…

– Мендельн, он наверняка врет, иначе зачем шел сюда со столь мрачными намерениями?

– Зачем ты пришел с теми, прочими, и напал на нас, если не служишь Трем? – пожав плечами, спросил Мендельн духа.

Снова заминка… а после:

– Чтобы спасти нашу землю… чтобы спасти весь Кеджан…

Ответ показался Ульдиссиану сущим вздором.

– Чтобы спасти весь Кеджан… от кого – от нас? Это же мы стремимся спасти всех и каждого!

– Терпение, терпение, – отвечал Мендельн брату, однако слова духа, очевидно, здорово озадачили и его.

Почесав подбородок, младший из братьев обратился к призраку девушки:

– Ты. Какое имя ты носила при жизни?

– Видриси…

– Ты тоже явилась спасать Кеджан от тех, в лагере?

Ответ ее оказался столь же быстр, сколь и убийственен:

– Да…

– Что тебя к этому побудило? – спросил Мендельн у духа Видриси, прежде чем Ульдиссиан успел вмешаться в допрос. – Что подтолкнуло тебя примкнуть ко всем остальным?

– Мы знали… мы знали… таков наш долг…

– Нет же! Я спрашиваю… я спрашиваю… кто предложил это первым?

Но дух девушки не отвечал. Мало этого, оба призрака утратили изрядную долю определенности черт, и без того, надо сказать, невеликой. Мендельн немедля забормотал очередную невнятицу.

– Что такое? – в нетерпении спросил Ульдиссиан. – Что стряслось?

– После!

Брат начертал в воздухе несколько знаков, сосредоточив большую часть их на тени девушки. Призрак Видриси вновь обрел четкость и на сей раз сделался виден куда как яснее прежнего.

Однако дух Хадина вновь обернулся обычным туманом, а после рассеялся без следа.

– Этого я упустил, – с немалой злостью в голосе признал Мендельн, – но она все еще связана чарами. Кто подстрекнул вас к этому походу и битве? – едва ли не прорычал он, вновь повернувшись к призраку. – Кто первым вам эту мысль подсказал?

Ответа не последовало, но тень Видриси рассеиваться не спешила.

Мендельн начертал в воздухе еще несколько рун, еще что-то пробормотал, и вот, наконец…

– Помню… припоминаю… этого миссионера… он говорил: фанатики… принесли с собой столько горя… погубили столько… ни в чем не повинных людей…

– Ни в чем не повинных людей?! – само собой сорвалось с Ульдиссианова языка. – Это он о Церкви Трех?!

– Так много ни в чем не повинных людей… угодили меж двух огней… пали жертвой злодеяний фанатиков и вероломства Церкви Трех… помню, как печалился тот миссионер… как хотел хоть чем-нибудь помочь горю…

– Довольно, – велел Мендельн призраку.

Тень замерла, но восвояси не отправилась.

Братья уставились друг на друга. Теперь ответ был известен обоим.

– А ведь Ратма не раз предупреждал: его отец исподволь обратит себе на пользу все, что ни произойдет, – напомнил младший.

Ульдиссиан смерил Мендельна сердитым взглядом, хотя на брата, снова затеявшего этот разговор, не сердился ничуть. Злился он только на себя самого, недооценившего хитроумие и скрупулезность Инария.

– Выходит, ангел обращает всех против нас, так, Мендельн? Где б мы ни бились, повсюду следом за нами приходят его миссионеры, заботятся о пострадавших, кормят голодных, и забивают их головы россказнями о наших злодействах!

– Да, как мы ни старались, однако безупречной чистоты рук сохранить не смогли. Ну, а Инарий, несомненно, преувеличил эти прискорбные случаи настолько, что уцелевшие только о них и помнят.

Ульдиссиан витиевато выругался. Отрицать правоты Мендельна он не мог. До сих пор старший из Диомедовых сыновей полагал, будто теперь, по крайней мере, в Торадже и остальных пройденных эдиремами городах да селениях знают всю правду насчет Церкви Трех и Собора. Конечно, он не рассчитывал, что местные жители будут вспоминать о нем и его последователях с любовью, но хоть какое-то уважение, хоть какую-то добрую память о них горожане должны были сохранить!

Теперь ему сделалось ясно: человек по природе своей склонен во всем прежде всего видеть дурное, и слуги Пророка сыграли на этой склонности – лучше некуда.

В душе вспыхнуло буйное пламя. Разгорелось оно так быстро, так яростно, что разом затмило весь его здравый смысл. Теперь Ульдиссиан понимал, сколь глупо было полагать, будто Инарий позволит ему управлять ходом событий. С чего бы ангелу жаловать смертного противника этаким одолжением? Один-единственный хитроумный ход – и Инарий, можно сказать, на пороге победы. Внушить простому народу такой неукротимый гнев, что люди по собственной воле проделали долгий путь через суровые джунгли, дабы дать бой могущественному врагу… подобная сила повергла Ульдиссиана в смятение.

Жар в груди запылал так, что сдерживать его старший из сыновей Диомеда больше не мог.

Ульдиссиан устремил взгляд на трупы…

И Мендельн едва успел вовремя отскочить прочь. Огонь, охвативший тела убитых, в считаные секунды обратил их в золу. Подхлестываемые досадой Ульдиссиана, языки пламени взвились ввысь, вгрызаясь в ближайшие из деревьев. Поляна вмиг превратилась в сущее пекло.

Тень девушки с жалобным стоном рассеялась. Кто-то вцепился в Ульдиссианов рукав, но старший из сыновей Диомеда даже не сразу понял, что это Мендельн, кричащий ему в самое ухо:

– Прекрати, Ульдиссиан! Прекрати немедля, пока все джунгли не запылали!

Однако гасить пожар Ульдиссиан не хотел: чем яростнее разгорался огонь, тем легче становилось у него на душе. Не без презрения стряхнул он руку Мендельна с рукава…

И тут что-то резко ударило его в грудь. На миг в глазах потемнело от боли. Опустив взгляд, Ульдиссиан увидел стрелу, глубоко вошедшую в тело, и мимоходом отметил: а ведь стрела не простая – знакомая.

Знакомая… и, вдобавок, покрытая тонким слоем сырой земли.

Покачнувшись, Ульдиссиан рухнул навзничь.

* * *

Убийца несся сквозь заросли с ловкостью, с грацией, достойной самого быстроногого хищника. Бежать он кинулся еще до того, как спустил тетиву. Нет, остаться неузнанным лучник отнюдь не стремился: все равно не удастся. Узнают его без ошибки – хотя бы по стреле, припорошенной сырой землей.

Ахилий бежал. Не потому, что ему так хотелось: так ему повелели. Выстрелил он, как было приказано, но на этом дело не кончилось, вовсе не кончилось.

Оставалась еще Серентия.

Благодаря правильным, ястребиным чертам лица, в былые дни, когда это хоть что-то значило, его считали парнем очень даже симпатичным. Светловолосый, гибкий да жилистый (без этого хорошему охотнику никуда), проворнее многих и многих, Ахилий привлекал к себе взоры множества юных девиц, проживавших окрест деревушки Серам, однако сам не смотрел ни на кого, кроме нее одной. Сколь же печальным казалось ему в те времена, что Серентии нужен не он, а Ульдиссиан…

Со смертью его взгляды на жизнь здорово изменились.

Замедлив шаг, Ахилий оперся бледной, точно луна, ладонью о ствол ближайшего дерева, прислушался, но шума погони за спиной не услышал. В раздумьях рука сама собой, по давней, человеческой привычке, потянулась к подбородку, и перед глазами, больше не видевшими разницы между днем и ночью, мелькнула тыльная сторона ладони. Ладони, сплошь покрытой крупицами сырой земли.

Охваченный яростью, он бросил лук под ноги, принялся оттирать грязь. Крошки земли подавались, летели в стороны – это он чувствовал, однако ладонь чище не становилась, оставалась точно такой же, как и вторая, которой Ахилий смахивал землю. Лица своего он не видел, но и без этого знал: с лицом дела обстоят не лучше. Все его тело – даже зеленый с коричневым охотничий наряд – было грязно, словно лучник только что выбрался из могилы. Сколько ни чистись, сколько ни отряхивайся – все без толку.

Мало этого: теперь ему отчаянно хотелось очистить не только тело, но и совесть.

Он только что застрелил лучшего друга. Да, не по собственному хотению, однако от этого грех его менее страшным не становился. Ему повелели, и он, Ахилий, не нашел в себе силы воли ответить отказом. Дождался удобного случая, прицелился и, как ни кричал ему разум: «Не стреляй! Или хоть возьми в сторону», – повиновался хозяину.

Подобрав лук, охотник вновь оглянулся назад. Что там мерцало сквозь заросли – зарево учиненного Ульдиссианом пожара, или всего-навсего отсветы бивачных костров – это значения не имело. Если он видит то либо другое, стало быть, ушел недостаточно далеко. Дальше нужно бежать.

«Вот только куда я бегу? Куда?»

Ответ на сей вопрос имелся только один, да такой, что страх и подумать. Ахилию надлежало бежать до тех пор, пока его уж точно никто не сможет заметить. Не далее. Ему было приказано держаться невдалеке, но и не слишком близко. В конце концов, следующей станет Серентия. Следующей…

Пораженный этой ужасной мыслью, охотник вскрикнул бы, да только голос ему отказал. Разумеется, причиной тому была вовсе не зияющая, покрытая коркой запекшейся крови пополам с землей дыра в горле. Голос ему даровало то же самое волшебство, что подняло из могилы, но полновластный хозяин – по крайней мере, на время – лишил его дара речи.

Не имея иного выбора, Ахилий продолжил бег. Такой аллюр насмерть загнал бы самого сильного, крепкого оленя или коня, однако ему, не нуждавшемуся в дыхании, изнурительная гонка была нипочем.

С легкостью, недоступной при жизни, огибал он деревья, скользил вдоль узких тропинок, перепрыгивал через бурелом…

Однако не чувствовал кожей ни малейшего ветерка. Даже в сей невеликой радости ему было отказано.

Внезапно охотник замер на месте, как вкопанный. Произошло это, опять-таки, не по его воле. От неожиданности Ахилий едва не споткнулся, но что означает нежданная остановка, понял немедля. Вот он, конец невидимой привязи. Чтоб убедиться в том, оказалось довольно оглянуться назад. Да, так и есть – отсветы пламени за спиной исчезли из виду…

По счастью, смерть, в числе немногого прочего, не препятствовала доброму крепкому словцу. Здесь, вдалеке от лагеря эдиремов, Ахилий вновь обрел голос и бурно, яростно выругался. Да, его не услышит ни одна живая душа поблизости от Ульдиссиана, и никто иной, кроме разве что нескольких лесных зверей… но все-таки это позволило хоть ненадолго почувствовать себя едва ли не живым.

Как только слова сорвались с языка, впереди засиял ослепительный, противоестественно голубой ореол. Ахилий вновь выругался и, пусть даже заранее зная, что оружие не поможет, потянулся к колчану, за стрелой.

Посреди ореола возник силуэт того же самого существа в серебристо-голубой кирасе, с крыльями из множества токов энергии за спиной. Прочих подробностей было не разглядеть.

– Я сделал… твое… твое гнусное дело, – прохрипел охотник. – Позволь же теперь… умереть…

– ИДЕМ, – велело неземное создание, указав вперед дланью, закованной в латную рукавицу.

– Я выполнил твой клятый приказ! – возразил Ахилий, вскинув лук и наложив стрелу на тетиву. – Одной из этих стрел лишил жизни лучшего друга, брата во всем, кроме крови…

Лучник скрежещуще захохотал.

– Кроме крови… и теперь он весь в крови…

Однако крылатое существо не проявило к нему ни крупицы сострадания. В отчаянии Ахилий, наконец, прицелился и спустил тетиву. Стрела устремилась точно туда, куда ему и хотелось – чуть выше верхнего края кирасы, где полагается быть горлу…

И, как и в прошлый раз, когда он пробовал сразить гонителя, ничуть не задержавшись, прошила крылатое создание насквозь.

Ахилий вновь выругался. Не так давно вот эта самая тварь зачаровала его стрелы, наделив их способностью истребить огромного, с множеством щупалец демона по имени Тонос. Та же волшба позволяла стрелам преодолеть любые защитные чары Ульдиссиана – вот почему охотник надеялся, что и крылатому против них не устоять.

– ИДЕМ, – как ни в чем не бывало, повторил призрак, закованный в латы. – ОТ ЗАВЕРШЕНИЯ ДЕЛО ЕЩЕ ДАЛЕКО…

На взгляд Ахилия, означать это могло лишь одно.

– Не надо! Серентия… не надо ее…

Но челюсти против его воли сомкнулись накрепко, ноги охотника сами собой зашагали вперед, а руки таким же манером повисли вдоль тела. Совершенно бесполезный, лук закачался у бедра в такт шагам.

Не в силах воспротивиться чужой воле, неупокоенный лучник двинулся следом за ангелом в глубину джунглей.

Глава третья

– Ульдиссиан!

В последний миг подхватив падающего брата, Мендельн едва успел удержать его над землей. Такого ужаса младший из братьев не испытывал с самого дня смерти родителей. Из раны в груди Ульдиссиана ручьем хлынула кровь: стрела угодила если не в самое сердце, то наверняка совсем рядом.

Охваченный яростной, неудержимой дрожью, Ульдиссиан, не мигая, таращился вверх, в гущу темных ветвей. Казалось, ему хочется что-то сказать, но что – этого Мендельн не мог себе даже представить.

В голове младшего из сыновей Диомеда промелькнуло все, чему научил его Ратма, но ничего подходящего к случаю на ум не пришло. Вспомнилось лишь заклинание, при помощи коего Мендельн сумел прирастить назад руку, отрубленную одним из служителей Церкви Трех, но здесь оно, определенно, не годилось. Ульдиссиан с остальными поверили, будто Мендельн попросту исцелился, приставив руку к плечу. Никто из них даже не подозревал, что на самом-то деле рука его не жива, а оживлена – то есть, мертва, подобно Ахилию, и движется только благодаря волшебству.

Вдобавок, Мендельн и этого не сумел бы достичь, кабы не прирастил руку в течение часа с момента ее утраты. Промешкай он хоть чуточку дольше – остался б ни с чем. Нет, сейчас даже эти чары, с виду похожие на исцеление, беде помочь не могли.

Воскрешать Ульдиссиана на тот же манер, что и Ахилия, ему тоже не хотелось ничуть.

И тут Мендельн вспомнил о Серентии, немногим уступавшей в мастерстве Ульдиссиану. Может статься, брата сумеет спасти она…

«Но где же она?» – внезапно подумалось Мендельну. Кто-кто, а Серентия уж точно почувствовала, что произошло! Почему же сюда до сих пор не сбежалась толпа эдиремов?

Ульдиссиан закашлялся, брызжа кровью, тело его затряслось, задергалось сильнее прежнего.

Древко стрелы вспыхнуло пламенем, осыпав угольями залитую кровью рубаху Ульдиссиана. Из раны выплеснулась странная тягучая жидкость, и Мендельн вовсе не сразу узнал в ней остатки наконечника. Как только она вытекла вся без остатка, рана сама собой начала уменьшаться в размерах… и, наконец, затянулась.

Ульдиссиан снова закашлялся, но на сей раз так, точно всего лишь прочищает горло, и поднял веки.

От изумления Мендельн невольно разинул рот.

– Ульдиссиан! Не может этого быть! Ты же… ты же…

– Где…

Осекшись, старший из сыновей Диомеда снова откашлялся и повторил:

– Где… он?

– Кто?

– Ахи… Ахилий…

Только тут Мендельн понял, откуда взялась стрела. По-прежнему крепко, что было сил сжимая Ульдиссиановы плечи, он устремил пристальный взгляд в заросли. Конечно же, разглядеть ему ничего не удалось, но многое ли это теперь могло значить…

– Да нет же, нет! – воскликнул младший из братьев, вдруг осознав весь ужас высказанного Ульдиссианом обвинения. – Это какая-то хитрость, проделка Инария, а может, даже Церкви Трех! Ахилий бы ни за что…

Ульдиссиан не без труда поднялся на ноги. Его способности к восстановлению сил оставалось только дивиться.

– Мендельн, стрела-то его, Ахилия. Я же вижу, и для тебя это тоже должно быть очевидно. Стрелял он. Бил так, чтоб поскорее прикончить.

– Будь это он, ты бы уже не ожил, – заметил Мендельн, не теряя надежд опровергнуть любую, пусть даже невольную причастность друга к убийству Ульдиссиана. – Ахилий в самом густом лесу любому зверю за сто шагов попадет прямо в сердце, а тут… да, совсем рядом, однако…

– Ахилий стрелял, желая убить меня, – возразил брат, однако выражение лица его сделалось мягче. – Но все же ты прав. Промахнуться Ахилий не мог – разве что сам молился о промахе.

Учиненный Ульдиссианом пожар набрал силы, пламя поднялось ввысь, однако другие эдиремы отчего-то бежать им на выручку не торопились. Все это Мендельна здорово озадачило, но тут Ульдиссиан небрежным взмахом руки погасил огонь. Миг – и единственной памятью о лесном пожаре остались лишь обгорелые ветви деревьев.

– Так это все ты, – пробормотал младший из Диомедовых сыновей. – Это из-за тебя никто, даже Серентия, не явился на помощь!

Нахмурившись, Ульдиссиан ощупал грудь в том месте, куда вонзилась стрела, провел замерцавшей неярким золотистым светом ладонью над затянувшейся раной и над пятнами крови. Глядя на все это, Мендельн в изумлении покачал головой.

Пара секунд – и пятна исчезли, а от прорехи в рубашке не осталось даже следа.

– Поначалу я сделал это, чтобы никто не набрел на нас, пока ты призываешь мертвых. Не хотелось мне, Мендельн, чтоб кто-нибудь это увидел. Они уже насмотрелись достаточно… вон, как боятся тебя.

Мендельну что-то не верилось, будто Ульдиссиан проделал это только ради младшего брата, однако на сей счет он предпочел промолчать.

– Ну, а когда в тебя выстрелили?

– Я рассудил, что стрела вскоре исчезнет… если только превративший Ахилия в убийцу не решит по-иному.

– Инарий?

Резко, невесело рассмеявшись, Ульдиссиан двинулся в сторону лагеря.

– Мендельн, ты же сам в это веришь ничуть не больше моего! Нет, на него не похоже, совсем не похоже. А вот еще кто-нибудь, столь же могущественный…

Услышав это, Мендельн нимало не успокоился – напротив, разом похолодел.

– Но ты ведь знаешь: если так, все потеряно.

Однако брат, не замедлив шага, небрежно ответил:

– Один ангел, два ангела, сотня… я одолею их всех. Всех до единого.

Глядя вслед удаляющемуся брату, Мендельн понял: Ульдиссиан вовсе не шутит.

* * *

Серентия ждала их у края лагеря, а рядом с нею стоял бывший партанский разбойник по имени Йонас. Стоило Ульдиссиану приблизиться, к ожидающим присоединился Сарон – неприветливый тораджанин, подобно Йонасу, исполнявший обязанности Ульдиссианова заместителя.

– Что там случилось? – немедля спросила Серентия. – Как будто…

– Мы всего-навсего завершили работу Мендельна. Повозиться пришлось дольше, чем ожидалось.

Однако Серентия на этом не успокоилась.

– И что вам удалось узнать?

– Все это подстроено Собором, – ответил Ульдиссиан, устремив взгляд вдаль, за спины всех троих. – Инарий несет утешение пострадавшим, а заодно распускает лживые слухи о наших делах. Пытается обратить против нас весь Санктуарий.

Йонас нахмурился. Сарон оставался по-прежнему мрачен: в подобном расположении духа он пребывал с тех самых пор, как его двоюродный брат погиб от рук служителей Церкви Трех. Друг другу они были ближе, чем братья – возможно, даже ближе, чем Ульдиссиан с Мендельном.

– Раз так, пора нам, господин, идти на великий Собор, – заключил он.

– Мысль неплохая, – кивнув, согласилась Серентия. – Ударить бы в самое сердце, пока дело еще хуже не обернулось. Тут постепенно, как с Церковью Трех, отрезая кусок за куском, не получится. Этой возможности Инарий нас уже лишил.

Рассеянно потирая грудь там, куда угодила стрела, Ульдиссиан призадумался. Поравнявшийся с ним Мендельн неразборчиво хмыкнул.

– Нет, – в конце концов решил Ульдиссиан. – Не время. Прежде, чем идти на Инария, завернем еще в одно место. Всего в одно.

– Это куда же, мастер Ульдиссиан? – осведомился Йонас.

– В стольный град… в великий Кеджан, повидаться с главами тамошних магов.

Мигом разнесшаяся по лагерю, весть о его решении привела эдиремов в необычайное возбуждение. Бывать в столичном городе большинству Ульдиссиановых учеников прежде не доводилось. Все принялись судить да рядить: каково, дескать, там? Немногие побывавшие в великом городе описывали Кеджан как могли, но, исходя из услышанного Ульдиссианом, каждый из них помнил столицу по-своему.

Расхолаживать их он, несмотря на кое-какие тревоги Мендельна и Серентии, не спешил. Оба они вполне справедливо опасались столкновения с кланами магов, до сих пор, насколько им было известно, в противоборство не вмешивающимися.

Магов Ульдиссиан тоже слегка опасался, однако в себе был уверен вполне. По его рассуждениям, маги – очевидно, отнюдь не марионетки Собора Света – вполне могут заинтересоваться возможным союзом… или хотя бы постараются уменьшить влияние этой секты на умы масс.

Вот потому-то Ульдиссиан и решился рискнуть – тем более что и крюк, поскольку столица лежит более-менее на пути к оплоту Инария, выйдет не так уж велик.

С первыми отсветами утренней зари его разношерстное воинство снялось с лагеря и устремилось вперед, без труда пробивая себе дорогу сквозь гущу зарослей. Путь преграждает река? При помощи магии проще простого собрать из толстых стволов деревьев мост, или, как поступали самые умелые, взмыть в воздух и оказаться на той стороне! Впереди слишком крутой, слишком опасный подъем? Собранные в невеликие группы, эдиремы в буквальном смысле этого слова пробьют в нем дорогу!

Подобной похвальбы собственной силой Ульдиссиан не запрещал никому и никогда. Чем лучше его люди осваиваются с даром, тем больше у них шансов уцелеть в предстоящем бою, не говоря уж о шансах на победу.

Мендельн, естественно, выглядел недовольным, но недовольство свое держал при себе, и этого его брату было вполне достаточно. В первые два дня похода эдиремы преодолели изрядное расстояние. Конечно, путь им еще предстоял неблизкий, но, по расчетам Ульдиссиана, подобная скорость передвижения не оставляла миссионерам Инария слишком уж много времени на то, чтоб еще сильней очернить их в глазах народа.

И все-таки он каждый вечер распоряжался, чтобы эдиремы продвинулись чуть дальше… еще немножко… и еще чуточку… и еще самую малость…

К исходу четвертого дня, незадолго до наступления темноты, им преградила путь очередная река. Эдиремы начали переправу. Охваченный дурными предчувствиями, Ульдиссиан выставил вокруг караульных.

Однако его опасения не оправдались. Никто на них не напал, никого не унесло рекой. Когда последние из эдиремов оказались на другом берегу, Ульдиссиан велел всем двигаться дальше, а сам задержался и оглядел окрестности реки отнюдь не только глазами.

Нет, ничего нового поиски не принесли.

Тратить последние минуты сумерек на то, чтоб отойти еще дальше от столь удобного источника воды, явно не стоило, и Ульдиссиан нехотя объявил привал. По обыкновению расставив вокруг лагеря часовых, он вспомнил недавнее нападение и велел выставить дополнительные караулы чуть глубже в джунглях, а всем караульным постоянно поддерживать связь друг с другом.

Но даже этих предосторожностей ему показалось мало. Поразмыслив, Ульдиссиан вызвал к себе Сарона.

– Подбери в помощь еще четверых, – сказал он, – и начинайте обходить лагерь дозором изнутри. Щупайте мыслью, отмечайте все, что покажется необычным.

– Слушаюсь, мастер Ульдиссиан. Вполне тебя понимаю.

Склонив голову, тораджанин немедля отправился подыскивать четверку напарников, а Ульдиссиан поклялся самому себе не далее как через пару часов сменить его Йонасом во главе еще четверых. Всем караульным требовалось сохранять свежесть и ясность ума.

Однако ночь тянулась своим чередом, и мало-помалу Ульдиссиана начали одолевать сомнения: а может, все это – попросту нервы? Чем ближе стольный град, тем тяжелей становился груз взваленной на собственные плечи задачи. Вполне возможно, встреча с кланами магов подтолкнет их – ни больше ни меньше – к временному союзу с Инарием: как ни крути, а враг, которого они, по собственному разумению, понимают, лучше неведомых, непредсказуемых сил Ульдиссиана…

А впрочем, если эдиремы будут разбиты, положение магов станет гораздо, гораздо хуже – это он им и постарается внушить на переговорах… однако с переговорами придется подождать, пока эдиремы не прибудут в столицу.

Поддавшись усталости, Ульдиссиан решил, что с предосторожностями переусердствовал. Нет, все это – попросту нервы…

И вдруг его ослепил яркий до белизны свет, ударивший прямо в лицо. Ульдиссиан предостерегающе завопил, но голос его прозвучал так глухо, что он сам себя почти не расслышал. Тогда Диомедов сын потянулся мыслью к Серентии и остальным… но не сумел отыскать их.

Вокруг не осталось ничего, кроме яркого света… один только свет… но вот в свете том постепенно, мало-помалу, возник некто дивный – очевидно, его-то и окружал этот ослепительный ореол. Намного превосходивший ростом всякого человека, он твердой, уверенной поступью шел к Ульдиссиану. Кираса его блестела, крылья из множества токов чистой энергии полыхали всеми красками радуги.

Приблизившись к Диомедову сыну, он обернулся главою Собора Света, самим Пророком.

– Ульдиссиан уль-Диомед…

Голос его оказался подобен музыке. Примерно того же роста, что и недавний крестьянин, чудесный юноша взирал на него словно бы с изрядной высоты. Казалось, его ясные, серебристо-голубые глаза смотрят в самую душу, и от этого взгляда не укроется ни единая мелочь.

– Мое заблудшее дитя…

С запозданием вскочив на ноги, Ульдиссиан уставился в безупречно прекрасное, без единого шрама, родимого пятнышка или волоска бороды лицо Пророка в обрамлении золотистых локонов, ниспадающих много ниже плеч.

– Я не из твоих присных, Инарий, и уж точно тебе не дитя!

– Верно, верно, – согласился юный красавец, обнажив в благосклонной улыбке два ряда безупречных зубов. – Однако ты – дитя того, кто рожден тем, кто рожден тем, кто рожден… и так еще много раз… а в итоге череда та ведет к моему еще безнадежнее заблудшему сыну, ныне зовущему себя Ратмой.

О кровном родстве с Инарием Ульдиссиан был извещен, но родство сие полагал столь же далеким, что и родство, скажем, с той самой домашней скотиной, которую некогда выращивал на убой. Что ж, если ангел рассчитывал на пробуждение неких родственных чувств, то самым прискорбным образом просчитался.

– Нет-нет, в родню я отнюдь не навязываюсь, – с пугающей точностью угадав его мысли, заметил Пророк, – однако в моей власти сию же минуту даровать тебе отпущение всех грехов. Продолжать путь от прегрешения к прегрешению совсем ни к чему. Я все еще волен простить тебя, сын мой.

Пожалуй, Ульдиссиан счел бы все эти громкие заявления обычным нахальством… если б не одна весьма настораживающая вещь. Мало того, что старший из Диомедовых сыновей никак не мог дотянуться до остальных – весь лагерь пропал неизвестно куда. Свет, исходящий от неприятеля, окружал Ульдиссиана со всех сторон. Отступил он на шаг назад, но и это не помогло: неземное сияние затмевало собой саму землю.

– Пойми, – продолжал Инарий, отечески раскрывая ему навстречу объятия, – продолжать кровопролитие незачем. Исход предопределен. Кроме этого, виноват, по сути дела, вовсе не ты. С пути истинного тебя совратила она, та, чьего имени не след поминать, ну, а все твои оплошности – лишь следствие природных, врожденных изъянов. Ты смертен, ты слаб. Не сочти это оскорблением: все люди слабы, отчего и нуждаются в пастыре, ведущем их к свету.

Дело было не столько в словах, сколько в тоне Пророка, в манере держаться, во всем его существе – оттого-то Ульдиссиану и захотелось ему поверить. Примерно то же самое он испытал, когда к нему явился демон Люцион в облике главы Церкви Трех, только Инарий оказался в тысячу крат неотразимее. Ульдиссиана вмиг охватило желание пасть перед ним на колени, молить о прощении…

«За что это? – вдруг спохватился он, охваченный злостью, разом спалившей все благоговение, внушенное ангелом. – За что это мне прощенья просить?!»

– Ярость – полюбовница демонов, добрый мой Ульдиссиан. Поддаться ей – значит отречься и от разума, и от души.

– Избавь меня от своих благоглупостей! Где остальные? Куда ты их подевал?

– Забота… вот это – черта прекрасная, – с одобрением кивнул Пророк. – О тех, кто, впав в заблуждение, следует за тобою, тебе в самом деле надлежит позаботиться: ведь твой выбор может обречь на погибель и их.

«Серри! Мендельн! Йонас! Сарон!»

Но всех их будто и след простыл.

Призывая на помощь внутренний дар, Ульдиссиан рванулся к Инарию, однако Пророка на прежнем месте не оказалось. Теперь ангел стоял чуть сбоку, бесстрастно взирая на человека, с разбегу рухнувшего наземь.

– Ярость, Ульдиссиан уль-Диомед, ведет лишь к новому позору и новым бедствиям. И оставляет человека не только упавшим в грязь, но и навек перепачканным оной.

Снова вскочив, Ульдиссиан устремил гневный взгляд на благообразного юношу. Он ожидал, что вспыхнувшее вокруг ангела пламя если не повредит ему, то хотя бы сотрет самодовольную мину с его безупречно ясного лика.

Увы, все его старания не привели ни к чему.

– Сам видишь, каковы твои шансы, доброе чадо мое. Не испросишь прощения – тебя и тех, кто тебе дорог, ожидает лишь смерть да вечные муки. Следуя прежним путем, путем греха, ты обречешь на погибель всех до единого. Этого ли ты хочешь? Настолько ли непомерна твоя гордыня?

Ульдиссиан яростно сплюнул.

– Если во мне гордыня и есть, с твоей, Инарий, ей не сравниться. Мы ни тебе, ни Люциону, ни Лилит не принадлежим. Это не твой мир, а наш! Наш!

Улыбка Пророка угасла.

– Я выковал этот мир из первозданных сил, почерпнутых в месте Творения! Я вылепил его земли, я наполнил водою моря! Все сущее в нем существует благодаря мне и так, как мне угодно… включая тебя, дитя мое.

Прежде чем Ульдиссиан успел хоть что-нибудь возразить, вокруг раздались голоса. Поначалу он решил, что это Серентия и кое-кто из эдиремов, но в следующий же миг эти голоса всколыхнули, извлекли на поверхность воспоминания, давным-давно погребенные в глубинах памяти… особенно один, женский:

– Бедный мой Ульдиссиан! Так растерян, так разозлен! Позволь-ка, я тебя успокою…

Ульдиссиан сглотнул подступивший к горлу комок, невольно заозирался, отыскивая говорящую.

С противоположной стороны донесся заливистый девичий смех. Ульдиссиан обернулся назад.

Мать… младшая сестренка…

На самом краю поля зрения мелькнула тень. Ульдиссиан едва успел различить в ней дородного, крепкого человека примерно его роста. За ним появился и тут же исчез силуэт парнишки пониже ростом и помоложе.

– Ты стольким пожертвовал, чтобы спасти их, дитя мое, и пусть тела их погибли, они обрели спасение. Однако им страшно – страшно за тебя, ибо, отказавшись принять мой свет, ты не сможешь воссоединиться с ними. Вы останетесь в разлуке навек, и…

По щекам Ульдиссиана заструились слезы. Перед мысленным взором возникли лица родных, медленно, в муках умирающих от чумной хвори. Да, пустословов-миссионеров он неизменно гнал прочь, но в глубине души надеялся на то, что мать, отец и остальные умершие хотя бы обретут покой там, в царстве, лежащем за гранью смерти…

И вот это заставило его задуматься над откровением Инария. Отчего он, при всем своем ангельском могуществе, не предложил вернуть родных Ульдиссиана к жизни? Не к подобию жизни, как Мендельн проделал с Ахилием, но в самом деле всех их оживить?

Может, ему это не по силам? Если да, выходит, ангел не так уж и всемогущ?

От этого выходка Инария – призыв теней родных, да еще, вполне может статься, фальшивых – показалась человеку особенно гнусной. Чтобы добиться своего, ангел не побрезговал разворошить в душе Ульдиссиана чувства, о коих он всем сердцем желал бы никогда больше не вспоминать. Пустота, отчаяние, горечь…

Подхлестнув этими чувствами силу дара, Ульдиссиан перевел взгляд на Пророка и испустил оглушительный рев. Захлестнутый скорбью об утрате родных, разом унесшей прочь все сомнения, сын Диомеда обрушил на Инария всю свою мощь.

Слепящий свет слегка потускнел… но на этом все и закончилось. Самодовольная, благообразная мина Пророка по-прежнему маячила перед ним, взирая на него свысока. Невзирая на полное отсутствие хоть каких-нибудь зримых свидетельств успеха, Ульдиссиан так обессилел, что пал на колени.

– Ты предпочел грех, – неторопливо, бесстрастно проговорил Пророк. – Теперь, дитя мое, я в силах помочь тебе, лишь положив конец твоему бессмысленному, неправедному существованию.

С этим Инарий попросту взял да исчез.

В тот же миг угас и окружавший ангела ореол, да так внезапно, будто Ульдиссиана с головой окунули в непроглядную тьму. Однако думал он вовсе не о себе – о родных и любимых, словно бы навестивших его на минутку.

– Мать, – прохрипел он. – Отец…

И вдруг его голова, точно по собственной воле, вздрогнула, оторвалась от земли. Оглядевшись, Ульдиссиан обнаружил, что снова лежит посреди лагеря, окруженный спящими эдиремами. Лоб холодил легкий ветерок, где-то вдали тараторили, перекликались друг с дружкой ночные обитатели джунглей.

Ульдиссиан задрожал.

«Не могло это все быть сном! Не могло…»

Садясь, он оперся ладонью о землю, глубоко впившись в нее ногтями. Каждый мускул, каждая жилка ныли, словно сын Диомеда действительно только что бился с ангелом… однако будь это так, вокруг вряд ли царил бы мир да покой: их схватка весь лагерь бы переполошила.

«Это просто кошмарный сон, – твердо сказал себе Ульдиссиан. – Просто кошмарный сон… бояться тут нечего…»

Но тут он невзначай бросил взгляд вниз, и…

И увидел, что земля вокруг опирающейся о нее ладони выжжена более чем на ярд.

* * *

«Как это кстати», – подумал Зорун Цин, завершив прорицание.

Семиугольник, вычерченный им на земле, еще неярко мерцал искорками остаточных магических сил. По-прежнему удерживая использованный для предпринятого кристалл на золотой цепочке над центром фигуры, маг устремил взгляд вперед, в чащу джунглей.

«Как кстати… этот Ульдиссиан уль-Диомед сам идет со мной повидаться».

Выпрямившись, кеджани стер семиугольник подошвой, вместе с землей расшвыряв в стороны искорки неразвеявшегося волшебства, и оглянулся на стоявших сзади. Кроме Терула при топоре и факеле, его сопровождала полудюжина стражников в свободных алых одеждах и золотых кирасах верховного совета кланов. Стражей навязали ему «наниматели» и, весьма вероятно, не столько ради помощи в деле, сколько для слежки за чародеем. Советники, как всегда, остерегались доверять даже тому, кому сами же все и поручили.

Зорун едва слышно хмыкнул себе под нос. Остерегаются… и правильно делают.

Внезапно кусты впереди дрогнули, словно навстречу, из джунглей, шел некто довольно крупных размеров. Поспешно сунув кристалл в кошель у пояса, маг приготовил новое заклинание. Терул грозно рыкнул и выступил вперед, заслоняя собою хозяина. Стражники взяли оружие на изготовку, однако остались на месте.

Из темных зарослей на поляну выломился человек с виду лет этак под тридцать. Некогда крепкий и гибкий, он до сих пор держался с достоинством, свидетельствовавшим о принадлежности к высшим кастам. Однако все его тело, включая лицо, покрывали черные пятна – едва ли не ожоги, а выглядел он, будто который уж день ничего не ел и не пил. Лицо его еще сохраняло следы былой красоты… только вот в пристальном, ясном взоре чувствовалось нечто, граничащее с безумием.

С безумием… а может, он зачумлен?

– Стой, где стоишь, – велел маг, подняв руку и начав вычерчивать в воздухе знак. – Ближе не подходи.

Чужак страдальчески улыбнулся, устремив взгляд за спину мага. Только тут Зорун и прочие заметили, что десны его почернели, а зубы искрошены.

– Ты, – прохрипел незнакомец. – Лучше бы… ты…

Зорун нараспев затянул заклинание, и вышедший из кустов рухнул наземь.

Несколькие из стражников шагнули было вперед, но чародей взмахом руки велел им остаться на месте. Нет, заботился он отнюдь не о них – о себе. Если чужак действительно зачумлен, подхватить от него заразу можно и через сопровождающих.

Способ быстро и безо всякого риска выяснить правду имелся. Сунув руку в другой кошель, Зорун извлек из него небольшую шкатулку, которую неизменно носил при себе с тех самых пор, как Кеджан в последний раз навестило чумное поветрие. В шкатулке той хранилась мука, смолотая из костей жертвы сей страшной хвори. Разумеется, тело, дабы истребить заразу, вначале предали огню, но кости память о ней сохранили. Если упавший заражен чем-то подобным, порошок поднимется с ладони в воздух и осядет на чужака.

Бормоча заклинание, маг зачерпнул из шкатулки потребную порцию костной муки. Желтоватая пыль дрогнула, будто готовясь взлететь… но тут же и замерла без движения.

Выходит, не зачумлен…

Зорун совсем было собрался оставить труп и забыть о нем, но тут его взгляд, наконец, привлекли лохмотья на теле умершего.

– Терул! Поднеси к нему факел поближе!

Звероподобный слуга повиновался. Сам Зорун, предосторожности ради, остановился от трупа подальше.

Действительно, лохмотья оказались ризами служителя Церкви Трех – насколько маг мог судить, жреца довольно высокого ранга.

– Переверни его, – велел Зорун, решив, что риск невелик.

Отложив топор, слуга подцепил огромной ручищей плечо мертвеца.

И вдруг жрец схватил Терула за запястье. Веки его поднялись…

Терул, с совершенно не свойственным ему испугом ахнув, поспешил выдернуть руку. Жрец вновь сделался неподвижен.

Подождав, убедившись, что тело более не шевелится, Зорун подал Терулу знак завершить начатое. Несмотря на недавний возглас, великан, ничуть не колеблясь, перевернул жреца на спину.

По более пристальном рассмотрении, одежды мертвого выдавали в нем приверженца Диалона. Изучивший Церковь Трех досконально (врага надлежит знать в лицо), Зорун отметил, что сохранившиеся на лохмотьях символы указывают на служение – ни много ни мало – в само́м главном храме.

– Как жаль, что ты мертв, – пробормотал он, обращаясь к трупу. – Интересно, многое ли ты мог бы поведать нам об этом асценийце?

На шее жреца блестела цепочка, которой прежде было не видно. Подцепив ее палкой, Зорун обнаружил на ней медальон – знак положения в иерархии секты.

– Пожалуй, имя твое мне должно быть известно… так-так, дай-ка подумать…

Располагавший множеством самых разных источников сведений, кеджани знал всех высших жрецов Церкви Трех и внимательно следил за их внутренними интригами. Более других интересовал мага верховный жрец Мефиса, некто Малик, однако не так давно Зоруна известили об исчезновении и предполагаемой гибели оного. Отнюдь не глупец, Зорун понимал: за проповедями Церкви Трех кроется нечто еще, темная сторона, к каковой, на его взгляд, Малик имел самое непосредственное отношение.

Однако Маликом сей жалкий дурень оказаться не мог. Покопавшись в памяти (а памятью он обладал отменной), Зорун наконец-то наткнулся на искомое имя.

– Тебя звали… тебя звали Дуррам. Да, именно так. Дуррам.

Стоявший рядом Терул невнятно рыкнул. Зорун, даже не взглянув на него, поднялся.

– Ты мог бы стать для меня целым кладезем сведений… если б только сумел прожить чуточку дольше.

Пинком ноги, обутой в сандалию, маг оттолкнул труп прочь, в кусты, но интереса к появлению жреца ничуть не утратил: слишком уж далеко забрел этот Дуррам от главного храма, оказавшись в весьма волнующей близости от местонахождения Ульдиссиана уль-Диомеда. Пожалуй, взаимосвязь, располагая временем, сумел бы уловить даже Терул. При этом Дуррам, против всяких разумных соображений, преследовал асценийца пешим, невзирая на столь очевидно плачевное состояние здоровья.

– Глупость, достойная восхищения, – заметил маг, обращаясь к себе самому. – Уж лучше бы первым делом хоть как-нибудь позаботился о собственной жизни… Идем, Терул! Здесь дело закончено.

Не отрывавший взгляда от трупа, великан чуть замешкался, но повиновался, подхватил с земли свой топор и вскинул его на плечо. Усевшись на коней, они вместе со стражниками направились дальше, в джунгли.

Но прежде чем пришпорить коня, Терул в последний раз оглянулся на тело злосчастного Дуррама.

Оглянулся… и на губах его мелькнула улыбка.

Глава четвертая

На следующий день Ульдиссиан гнал эдиремов вперед, мрачный, как туча. Причин этакой перемены в расположении духа он объяснить не удосужился, а спросить о том не отваживался никто, даже Мендельн. По всей вероятности, младшего брата снедали самые жуткие подозрения, однако Ульдиссиана сие ничуть не заботило. Сейчас ему казалось особенно важным поскорее достичь стольного града Кеджана и встретиться с кланами магов.

Вот только хватит ли их помощи в схватке со всей вражеской мощью? На взгляд Ульдиссиана, Инарий вполне себе убедительно показал, сколь мал, сколь ничтожен он, человек, в сравнении с ангелом. Рядом с Инарием сущей мелочью казалась даже Лилит. Однако в итоге Ульдиссиану неизбежно придется схватиться с врагом-небожителем… схватиться и, вероятно, принять скорую, постыдную смерть.

Однако в тот день эдиремы в пути не встретили никаких помех, кроме небольшого дождя. Поначалу дождику даже обрадовались, так как с его началом в джунглях стало немного прохладнее, но едва дождь кончился, влажность воздуха сделалась невыносимой. После этого партанцы идти с должной скоростью уже не могли, и даже местные, уроженцы джунглей, начали сдавать куда раньше, чем хотелось бы.

И все же на ночлег они расположились в уверенности, что назавтра – по крайней мере, с верхушек деревьев – сумеют разглядеть впереди далекие шпили башен великой столицы, Кеджана. От этого даже Ульдиссиан, пусть самую малость, но повеселел.

Спать он улегся, не сомневаясь в повторении ужасов прошлой ночи, но дело ограничилось всего-навсего какими-то туманными сновидениями. Проснулся Ульдиссиан в заметно лучшем настроении. Такова уж человеческая натура: с течением времени ночная встреча казалась ему все более пустяковой, однако обратиться с предложением к магам и прочим правителям города он был намерен, как только достигнет столицы.

На исходе утра путь эдиремам преградило нечто, немало обрадовавшее многих из них. Сквозь джунгли, деля их надвое, тянулась наезженная дорога, в которой Сарон и еще несколько человек немедля узнали тракт, ведущий прямиком к главным воротам Кеджана.

Причин не воспользоваться трактом Ульдиссиан не нашел. Эдиремы перестроились в колонну, а сам он с Серентией и Мендельном встал во главе.

– Теперь мы – совсем как наступающее войско, – с некоторым неодобрением заметил младший из братьев.

– Нам не оставили выбора.

– Верно, но все равно жаль.

Ульдиссиан пожал плечами, но тут же, сощурившись, устремил взгляд вперед. По дороге в их сторону двигался небольшой караван – три повозки под полукруглыми дощатыми крышами. Красовавшуюся на боку каждой эмблему Сарон узнал сразу.

– Это купец по имени Фахин, мастер Ульдиссиан. По крайней мере, повозки – его. Один из богатейших купцов всех нижних земель.

– Я о нем слыхала, – вмешалась в разговор Серентия. – Люди Фахина приезжали по торговым делам к отцу. Однажды, в детстве еще, я с ним даже встречалась.

Товары купца охраняли целых две дюжины конных стражников. При виде огромной толпы, движущейся каравану навстречу, один из них, очевидно, их капитан, немедля подал бойцам сигнал выдвинуться вперед. Повозки тем временем начали разворачиваться.

– Должно быть, он в самом деле богат, – заметил Мендельн, – если сумел отыскать столько народу, готового жертвовать собой ради его добра.

Всадники, не устремляясь в атаку, развернулись цепью и встали поперек дороги стеной. Цель их была очевидна: чтобы добраться до повозок, многим из тех, кого они, по всей вероятности, приняли за разбойников, придется расстаться с жизнью.

– Назад! – крикнул капитан, остроносый юноша со шрамом поперек подбородка. – Поверните назад, не то отведаете наших клинков!

– Мы вовсе не грабители, – откликнулся Ульдиссиан, разведя руками в знак дружелюбия.

– Это мы знаем, асцениец! Злодейства, учиненные тобою в Торадже и в прочих местах, хорошо известны повсюду! Но наш господин вам не достанется, пусть даже нам всем придется погибнуть!

Серентия тронула Ульдиссиана за плечо.

– Стало быть, Фахин там, в повозках? – сказала она. – Если мне удастся поговорить с ним, мы можем обзавестись союзником еще до того, как достигнем ворот. В Парте ведь получилось…

Идея казалась вполне стоящей, однако для разговора с купцом вначале следовало поладить с ретивым капитаном и его людьми.

– Мы не хотим кровопролития, – негромко сказал Ульдиссиан, взглянув в глаза капитана, взиравшего на него с осуждением.

С этими словами он еще шире развел в стороны руки. Кони стражников – особенно тех, кто находился в середине – неуверенно перебирая копытами, попятились к обочинам тракта. Движения их очень напоминали некий ужасный, причудливый танец. Кое-кто из стражей с руганью и криками принялся разворачивать скакунов назад, но все старания всадников оказались тщетны.

Первым понял, в чем дело, их капитан.

– Взять! Взять этого! – во все горло завопил он, указывая на Ульдиссиана.

Но как он и те, кто рядом, ни шпорили коней, кони упорно пятились к обочинам. Несмотря на все потуги раздосадованного капитана, посреди дороги в строю образовалась изрядной ширины брешь.

– Мендельн, ты с остальными жди здесь. Серентия, идем к этому мастеру Фахину.

Оба прошли мимо стражников, которые никак не могли до них дотянуться. Невидимые преграды, сотворенные Ульдиссианом, надежно удерживали конных на противоположных сторонах тракта.

Передняя повозка почти развернулась назад, но две прочие по-прежнему оставались от этого далеки. Поравнявшись с первой, Ульдиссиан взмахом руки заставил возницу взглянуть на него.

– В которой повозке мастер Фахин?

– В… э-э… в средней!

Кивнув в знак благодарности, Ульдиссиан повел Серентию к средней повозке.

Стражник, сидевший на козлах второй повозки рядом с возницей, поднял копье, собираясь метнуть его в незваных гостей, но с запозданием обнаружил, что древко намертво прилипло к ладони, и упал на возницу. Оба неминуемо рухнули бы наземь, но Ульдиссиан уберег их от беды. Если кто-либо из людей купца будет ранен либо погибнет, заручиться его помощью не удастся наверняка.

Обойдя повозку сзади, они остановились у дверцы, ведущей внутрь. Стоило Ульдиссиану того пожелать, дверь распахнулась настежь.

Изнутри навстречу обоим с воплем выпрыгнул еще один стражник.

Однако не успел он миновать в прыжке и фут, как отлетел назад, отправленный Ульдиссианом к противоположной стенке. Приземлился страж мягко, благополучно, но обнаружил, что больше не может сдвинуться с места.

Слева в дверной проем выглянул грузного сложения человек с украшенным самоцветами кольцом в носу. В волосах его, некогда угольно-черных, обильно серебрилась седина. Лицом он был не так смугл, как Сарон, но все же гораздо темнее Ульдиссиана с Серентией.

– Что ж, я перед вами, – с достоинством объявил он.

Несмотря на изрядную полноту и роскошь наряда (одних украшений из чистого золота хватило бы, чтобы кормить родную деревню Ульдиссиана целый год), себялюбивым скупцом, знать не желающим о нуждах остальных, Фахин вовсе не выглядел… однако это еще не значило, что он непременно увидит истину.

Впрочем, сказанное им далее внушало кое-какую надежду.

– Не делайте больше зла тем, кто мне служит. Забирайте меня, а их отпустите.

– Все они целы и невредимы, – заверил его Ульдиссиан, – и я, Ульдиссиан уль-Диомед, ручаюсь в том честью. Пришли мы для разговора, не более.

Купец с очевидным недоверием приподнял брови, но тут вперед выступила Серентия.

– Мастер Фахин, – заговорила она, заглянув в повозку, – не помнишь ли ты моего отца, Кира из Серама? Он часто вел с тобою дела в прошлом.

– Серам… Серам… да, деревню эту я помню, и Кира тоже припоминаю, – подтвердил кеджани, в раздумьях прикрыв глаза. – Достойный, помнится, был человек. Детишек куча… что ему, надеюсь, в радость…

Открыв глаза, Фахин кивнул.

– Да, Кир из Серама мне знаком… а ты, стало быть, дочкой ему доводишься?

– Мы с тобой, мастер Фахин, встречались, когда я была маленькой. Помню… – Тут Серентия слегка запнулась. – Помню, ты привозил с собой прекраснейшую, белой масти лошадку-пони с густой шелковистой гривой. Вся белая-белая, только над глазом узенькая темная полоска, из-за которой казалось, будто она что-то этакое замышляет…

– Шера! О, я уже сколько лет об этой малышке не вспоминал, – пробормотал Фахин, по-мальчишечьи заулыбавшись и радостно хлопнув в ладоши. Похоже, воспоминания о маленькой пони купец сохранил самые теплые. – Правда, ты, на мой взгляд, могла узнать о ней где-то на стороне, однако теперь я, пожалуй, верю: да, ты и вправду та, за кого себя выдаешь, – добавил он, и радость его разом сошла на нет. – Вот только не знаю, что все это может значить теперь. Про асценийца, ведущего за собой войско, сеющее ужас повсюду, куда ни придет, я наслышан, и…

– Бояться нас незачем: мы никому дурного не делаем, – вмешался Ульдиссиан, мягко отодвинув в сторонку Серентию. – Никому, кроме прислужников зла – то есть, Церкви Трех или Собора.

– Вот оно как? Ну, насчет Церкви Трех, пожалуй, поверю: слухи о тайных их ритуалах недавно достигли высочайших столичных властей, но о Пророке, несмотря на Тораджу и прочее, призывающем к миру с вами, я слова худого сказать не могу.

– Призывать-то он призывает, а между тем вдалбливает в людские умы лживые помыслы, толкает народ к попыткам нас истребить. Правоты своей, мастер Фахин, я доказать сейчас не смогу, но надеюсь, что ты дашь мне шанс изложить свое дело… ради всеобщего блага.

Грузный купец обвел широким жестом окрестности.

– Сам видишь, все мы в твоей воле. Что мне еще остается, кроме как слушать?

Ульдиссиан наморщил лоб. Осенившую его идею он ни с кем не обсуждал, однако сейчас она казалась самой многообещающей.

– Мне вовсе не это от тебя нужно. Вот что, мастер Фахин. Выслушаешь ли ты меня, если я приду к тебе и правителям Кеджана один? Согласятся ли они на такой уговор? Я сам, в одиночку, – тут он взмахом руки оборвал протесты Серентии, – приду в Кеджан, а там во всем обещаю следовать твоим указаниям. Я и только я. Дадут они… дашь ты мне тогда шанс рассказать им правду?

Купец слегка подался назад, откинулся на спинку сиденья. Никакого лукавства в его взгляде Ульдиссиан не замечал, однако не забывал, что перед ним – человек, живущий и кормящийся торговлей.

– Твои… люди… им придется остаться в двух днях пути от ворот, – объявил Фахин. – Подойдут в таком множестве хоть самую малость поближе, и в городе будут ждать неминуемого нападения. А она, – указал он на Кирову дочь, – если угодно, с тобой может пойти. Это вполне приемлемо.

– В столицу пойду только я.

– Не отпущу я тебя туда одного! – выпалила Серентия. – Я тоже…

Но Ульдиссиан отрицательно покачал головой.

– Серри, ты нужна здесь, для пригляду за остальными. Никто другой тут не годится. С Мендельном им уж точно будет не по себе.

– Так возьми с собою его! Он с радостью согласится, сам знаешь!

Над этим Ульдиссиан тоже уже поразмыслил.

– Маги могут его сверх меры перепугаться. Нет, ни Мендельном, ни еще кем-либо я не рискну. Со мной и без вас все будет в порядке… если мастер Фахин так говорит, – добавил он, бросив пристальный взгляд на купца.

– Да, Ульдиссиан, если ты въедешь в Кеджан со мной, так и будет.

С этими словами Фахин поднялся. Двигался он, при столь изрядном весе, на удивление проворно.

– Позволь-ка мне известить своих, что мы возвращаемся домой. Да и капитана Азтула малость успокоить не помешает.

Ульдиссиан низко поклонился купцу в знак благодарности.

– Спасибо тебе. И прости за то, что мы прервали твое путешествие.

– Ничего, ехал я больше по личным делам, чем по торговым. Или, по-твоему, я так беден, что у меня всего три повозки? Вот если бы двадцать или больше пришлось разворачивать – дело другое, а это пустяк…

Отмахнувшись от поданной руки, Фахин сошел на дорогу, но сразу же оглянулся назад.

– Ох… а что с моим бедным телохранителем?

Ульдиссиан развеял удерживавшие стражника узы. Ахнув, страж вмиг обмяк, опустился на пол и уставился на Ульдиссиана так, будто у того на плечах не одна, а разом две головы. «Скорее всего, – подумалось Диомедову сыну, – с тем же изумлением… а еще, спасибо Инарию, с ненавистью… будет взирать на меня большинство кеджани».

Капитан Азтул оказался человеком весьма неуступчивым, но в конце концов склонился перед волею нанимателя. На Ульдиссиана тоже обрушился шквал протестов со стороны соратников: его решение отправиться в столицу одному никому не пришлось по душе, однако сын Диомеда, подобно купцу, пресек все несогласие на корню.

Сговорились на том, что Фахин поедет в Кеджан во главе колонны, а Ульдиссиан будет следовать рядом с его повозкой верхом. На время поездки обратно купец предпочел сесть на козлы рядом с возницей. Ему явно не хотелось, чтоб его люди заподозрили, будто он напуган, и Ульдиссиан оценил это по достоинству. Однако капитан Азтул неизменно держался поблизости, начеку, ежеминутно ожидая от асценийца чего-либо, по его разумению, граничащего с угрозой.

Наконец мастер Фахин сообщил, что они примерно в двух днях пути от цели. Сарон и кое-кто из остальных нехотя подтвердили его правоту, хотя Ульдиссиан их о том совсем не просил. Познакомившись с торговцем совсем недавно, он успел проникнуться к этому человеку нешуточным уважением. Похоже, Диомедову сыну, наконец-то, улыбнулась удача: если Фахин представит его столичным властям, те вместо того, чтобы попросту отмахнуться, вправду могут к нему прислушаться.

– Совет кланов по природе своей капризен и непредсказуем, а значит, тебе стоит встретиться с принцем Эхмадом, – пояснял Ульдиссиану Фахин. – Юный принц стремится всячески укрепить свое положение, заручился поддержкой большинства торговых гильдий, и к сказанному им прислушиваются даже маги.

– А что там насчет вражды между кланами магов? Насколько она непримирима?

– Одно время, сынок, дня не проходило, чтобы на улицах не нашли мертвого тела в каком-нибудь жутком виде. Сейчас в городе тоже немало смертей, причины которых не постичь никому, кроме клановых магов: останки уж очень страшны. Да, поубавилось такого в последнее время, конечно, но только в смысле… представь себе уцелевших гиен из стаи, бьющейся за лакомый кусок. Приглядываются друг к дружке, ждут удобного случая вцепиться в горло врагу, а как дождутся – тут-то кровь снова и потечет.

Ульдиссиан призадумался. Может, на столь поглощенных распрями между собой заклинателей вовсе рассчитывать ни к чему?

– А если так, стоит ли надеяться на переговоры с советом?

– Если это необходимо для твоих устремлений, то да. Верно, каждый из членов совета с радостью вонзит нож в спину другого, однако обезопасить то, что ими создано, совет старается всеми силами. С принцем маги вынуждены считаться, так как его династия уходит корнями в прошлое куда дальше, чем их власть, но опасность для магии, на которую они едва ли не молятся – о, это даже самых непримиримых соперников заставит на время забыть о вражде.

– Но ведь Собору с Церковью они разрастись и ослабить свое влияние не помешали?

Фахин признал, что в этом Ульдиссиан прав, однако добавил:

– Обе секты вошли в силу с такой быстротой, что даже мне непонятно, как им это удалось. Вот потому маги опомниться и не успели, а когда поняли, что происходит, уже ничего предпринять не смогли. Однако на твой счет, – предостерег купец, высунувшись из повозки и едва не ткнув Ульдиссиана в грудь пальцем, – они подобной ошибки не допустят.

– Я их пока что в глаза не видал.

– Потому что так им угодно. Остерегайся их, Ульдиссиан, остерегайся, даже предлагая мир или союз. Твоя спина для них всегда будет открыта.

Советы мастера Фахина Ульдиссиан ценил весьма высоко, но тут подумал, что торговец его недооценивает. После схваток с демонами да верховными жрецами об угрозе со стороны магов он не забывал ни на минуту, и, таким образом, был к ней готов. Всерьез тревожил его только Инарий.

Перед расставанием Ульдиссиан, полагая необходимым унять тревоги соратников, обратился к эдиремам с прощальным напутствием. Сделал он это и ради спокойствия местных: ведь его приверженцы встали лагерем невдалеке от двух небольших деревень, а земли, лежавшие впереди, были населены еще гуще. В течение последнего дня пути им не раз попадались навстречу другие повозки и пешие путники – одни в испуге стремились поскорей разминуться с ними, другие и вовсе, развернувшись к столице, пускались бежать. Фахин ободряюще беседовал с кем только мог, что было сил стараясь убедить тех, кому был знаком, будто все это вовсе не армия… пусть даже дела обстояли в точности наоборот.

Мендельн прощался с братом куда дольше всех прочих, а на прощанье шепнул:

– Сам понимаешь: если они почувствуют неладное, их даже Серентии будет не удержать. Каждый готов за тебя жизнь отдать… а многие уже отдали, и сам я в этом от других не отстану.

– А с Ратмой ты говорил? Что он сказал насчет всего этого?

Мендельн помрачнел.

– После последнего разговора об этом я с ним еще не встречался… и потому мне за тебя особенно беспокойно. Не стал бы Ратма без веских причин молчать да пропадать неведомо где.

– Но не могу же я сидеть сложа руки только потому, что он к нам носу не кажет, – ответил Ульдиссиан, доверявший Древнему куда меньше, чем брат. – Нам с тобой, Мендельн, останавливаться нельзя. Теперь это наша война, а его дни давно миновали.

В ответ Мендельн, молча кивнув, лишь крепко стиснул плечо старшего брата.

Вскоре караван Фахина с Ульдиссианом оставил эдиремов далеко позади. Сам по себе Ульдиссиан интересовал встречных гораздо меньше прежнего. Причина тому сделалась очевидна после того, как навстречу им попались две направлявшиеся прочь от столицы повозки, хозяином коих оказался купец, ни много ни мало, из Тулисама, довольно крупного городка близ его любимого и родного Серама. Представляться ему Ульдиссиан не стал: судя по кое-каким вскользь брошенным замечаниям владельца повозок, тучного, лысого человека по имени Ларий, на родине его по-прежнему считали душегубом, зверски лишившим жизни пару жрецов. Впрочем, несмотря на сие обстоятельство, встрече и разговору с, можно сказать, земляком сын Диомеда был искренне рад.

– Там, в городе, подобных тебе хватает, – заверил его Фахин. – Кеджан не таков, как большинство других мест в нижних землях, где тебе довелось побывать. В столицу рано ли, поздно, являются все, где б они ни родились – хоть приплывшие из-за моря. Возможно, ты там даже кого-нибудь знакомого встретишь…

Тут Ульдиссиан ненадолго задумался, представив себе столкновение с одним из братьев Серентии. Может статься, они, в отличие от сестры, не простили ему гибель отца. О Кире Ульдиссиан сам скорбел до сих пор, всем сердцем жалея, что обстоятельства – и воля Лилит – повлекли за собою все ужасы того дня.

По пути им встретился не один – целых два вооруженных патруля. Оба мастер Фахин немедля подозвал к себе, объяснил стражникам, что эдиремы – всего-навсего возглавляемые Ульдиссианом странники, пилигримы, и, благодаря собственному влиянию, сумел, по крайней мере, до поры удержать капитанов от поездки навстречу эдиремам для выяснения, кто они таковы да откуда.

– Как только мы поговорим с принцем Эхмадом, – сказал купец после первой такой встречи, – он, я уверен, отправит к лагерю кого-нибудь из своих для поддержания порядка и предотвращения каких-либо недоразумений.

Местным постоялым дворам Фахин предпочел собственную повозку: мало ли, дескать, кто спал до него в этих комнатах и что оставил в постели? Ульдиссиана, не доверявшего постоялым дворам в силу иных резонов, такое решение устраивало вполне.

Ввязавшись в сие предприятие, купец отдался ему целиком. О ходе борьбы Ульдиссиана с Церковью Трех он был осведомлен превосходно, так как вел торговлю во всех крупных поселениях, не считая тех, что поменьше.

– Не стану врать, будто эта история с храмом меня никак не затронула, – поведал он Ульдиссиану. – Потому-то, кроме всего прочего, я и стараюсь устроить тебе разговор с городскими властями. Мне хочется одного – мира да преуспеяния, как и всякому доброму человеку.

– И всякому доброму купцу?

В глазах Фахина блеснули искорки.

– Именно.

Ночь выдалась теплой, безветренной. Торговец пригласил Ульдиссиана расположиться в повозке, но сын Диомеда, не слишком уютно чувствовавший себя взаперти, вежливо отказался. Место для ночлега он выбрал поблизости от лошадей, рассудив, что собственный дар и их чутье наверняка вовремя предупредят его о чьем-либо приближении. Фахин отнесся к его выбору без одобрения, но Ульдиссиану, выросшему среди домашней скотины, возле лошадей казалось привычнее, как-то спокойнее.

Несмотря на это, сын Диомеда довольно долго не мог уснуть: очень уж он отвык засыпать, когда Мендельн, Серентия и прочие эдиремы так далеко. В последнее время он разлучался с ними только в тех случаях, когда кто-нибудь вроде Лилит уволакивал его прочь. Вдобавок, и связь с остальными на таком расстоянии держать оказалось сложнее, но этому горю помочь было нечем.

Проходя мимо, капитан Азтул в который уж раз смерил его пристальным, недоверчивым взглядом.

– Лучше бы ты, асцениец, устроился ближе к повозкам.

– Мне и здесь вполне хорошо.

– Ну что ж, как угодно.

Снова сердито взглянув на него, капитан отошел.

Его нелюбезность Ульдиссиана ничуть не покоробила. В столице он ожидал столкнуться с подобным не раз и не два, но это ничего – переживет как-нибудь.

Однако время шло, а заснуть все не удавалось. Раздосадованный, Ульдиссиан принялся вглядываться в кроны деревьев над головой, в надежде, что хоть это его, наконец, убаюкает. Со многих свисали плети лиан, другие щеголяли длинными змееподобными ветвями. Сын Диомеда уже убедился, что никакой хищник там, в листве, не затаился, а если б и затаился – велика ли беда?

Деревья здесь накрывали дорогу едва ли не сплошным пологом. Некоторые из ветвей склонялись к земле так низко, что касались верха повозок.

Мало-помалу на душе становилось спокойнее. Остальные спутники мастера Фахина улеглись, бодрствовали только стражники в карауле. Невдалеке, освещая бивак, неярко горели два костерка. Под шелест ветвей над повозками Ульдиссиан наконец-то закрыл глаза…

Но тут же в изумлении задумался, отчего это ветви шуршат, если в воздухе ни ветерка, и разом вскочил на ноги.

– Капитан!..

И тут ветви всех росших рядом деревьев стремительно потянулись книзу, хватая повозки, лошадей и людей. Один из стражей отчаянно завопил, отброшенный в темные заросли джунглей. Еще несколько веток швырнули лошадь на крышу повозки, оставшейся стоять на земле, да с такой силой, что доски не выдержали, просели внутрь.

Обрубив опутавшие его ветви, капитан Азтул выхватил из ближайшего костерка пылающий сук. Первую пару атак он отразил без труда, однако новые ветви тянулись к нему отовсюду.

Полоснув взглядом по деревьям, являвшим собою причину всех затруднений Азтула, Ульдиссиан пустил в дело свой дар и оборвал с них ветки. Обезоруженные, деревья дрогнули, замерли без движения. Обломки ветвей осыпали капитана градом, но это была уж досадная мелочь.

Подняв взгляд на ближайшую из повозок, служившую спальней Фахину, сын Диомеда стиснул кулак, словно бы ухватил оплетавшие ее ветви, и с силой потянул их книзу.

Деревья задрожали, с очевидным трудом сопротивляясь ему. Посеявший в лагере хаос обладал колоссальной магической силой, но Ульдиссиан полагал, что Инарий тут ни при чем – не в его манерах что-то подобное. В этих чарах, помимо немалого мастерства, чувствовалась определенная неуклюжесть.

Однако, неуклюжий, или нет, удар угодил в цель без промаха. Враг явно следил за отрядом и выжидал, и при этом сумел остаться для него незамеченным.

Наконец повозка Фахина опустилась на землю. Ульдиссиан сдвинул брови, и ветви тут же, одна за другой, начали отпускать добычу, почернели, словно бы от огня, а после съежились так, что от них остались только коротенькие обрубки.

И все-таки, сколь много ветвей он ни уничтожил, осталось их гораздо, гораздо больше. Из темноты донесся отчаянный вопль еще одного из стражников. Последняя из трех повозок куда-то исчезла. Лошади, которых никто не успел поймать, в панике разбегались прочь.

– Берегись!

Выпрыгнувший невесть откуда, капитан Азтул сбил отвлекшегося Ульдиссиана с ног…

И невдалеке от обоих рухнула наземь исчезнувшая из виду повозка.

Спихнув с себя капитана, Ульдиссиан обнаружил, что под удар не попал бы, даже если б Азтул не бросился ему на выручку, однако за заботу ему был благодарен: повозка ведь вправду упала совсем рядом с целью.

– Ты должен помочь мне извлечь из повозки отца! – выдохнул Азтул. – Прошу, помоги!

– Отца? – Из всех повозок уцелела лишь та, где спал мастер Фахин. – То есть, ты…

– Я не его женою рожден, – поспешно объяснил капитан. – Но после ее смерти он взял меня к себе в дом и признал своим.

Иных уговоров ему не потребовалось. Ульдиссиан вместе с Азтулом бросился к повозке Фахина. Поврежденная дверь ее уже содрогалась под ударами изнутри. Едва она распахнулась настежь, в проеме показалось округлое брюхо купца.

– Отец! – вскричал капитан. – Будь осто…

Оборвавшийся на полуслове, предостерегающий крик Азтула сменился сдавленным хрипом. Ульдиссиан поспешил обернуться, но капитан, вцепившись в лиану, захлестнувшую его горло, исчез в гуще листвы.

– Азтул! – горестно вскрикнул Фахин.

Однако тут уж ничем не мог помочь даже Ульдиссиан. Потянулся он мыслью туда, где видел капитана в последний раз, но, хотя многие дюжины ветвей склонились книзу, покорные его воле, Азтула в их объятиях не оказалось.

Ульдиссиан ухватил купца за плечо.

– Его уже не спасешь! Прости!

– Это же… это…

Из глаз купца хлынули слезы, и больше он не сумел вымолвить ничего.

Уводя Фахина из-под ударов разбушевавшихся деревьев, Ульдиссиан наконец-то понял, что взялся за дело совсем не с того конца. Все это время он боролся с чарами, а должен был прежде всего искать заклинателя. Столько событий разом отвлекло, лишило возможности собраться с мыслями… ну ничего. Сейчас он это исправит.

Волоча за собою Фахина, Ульдиссиан ощупал мыслью окрестности. На первый взгляд, вокруг было безлюдно, однако к уловкам врагов, стремящимся спрятаться от него, сын Диомеда привык и принялся за поиски тех мест, где отсутствие незримого врага ощущалось явственнее всего.

Вот! Так спокойно да тихо – не иначе, именно там заклинатель и прячется. Ульдиссиан сосредоточил на найденном месте всю волю. Сейчас он развеет защиту противника, а после сотрет его в порошок…

– Ульдиссиан! Бере…

Что-то тяжелое ударило Диомедова сына в затылок. В голове вмиг помутилось. Не в силах поверить, что его одолели так просто, подкравшись сзади, Ульдиссиан, едва не споткнувшись, шагнул назад, мимо Фахина.

– Ах ты, мерзавец!

Перед глазами, будто в тумане, мелькнул купец, выхватывающий из-за пояса украшенный самоцветами, но вполне годный для дела кинжал. Опасаясь за друга, Ульдиссиан бросился к Фахину, но промахнулся, и Фахин скрылся из виду, исчез позади.

Попытавшись обернуться, Ульдиссиан обнаружил, что все движения его странно замедлены. Выходит, дело не только в ударе по затылку: вдобавок, на нем какие-то чары…

В отчаянии он попробовал сжечь чужую волшбу. Мысли слегка прояснились. Сзади послышался шум борьбы.

Вдруг мастер Фахин страдальчески взвыл, а после за спиной хмыкнули, и рядом с Ульдиссианом рухнуло наземь грузное тело.

Могучие руки ухватили Диомедова сына за ворот. Ульдиссиан сощурился, готовясь нанести удар, но что-то прижатое к груди лишило его способности сосредоточиться. Все тело вмиг онемело.

Перед самым носом замаячило жуткого вида лицо. Голова врага казалась чрезмерно крохотной в сравнении с телом, однако взгляд его свидетельствовал о разуме, по крайней мере, не уступающем Ульдиссианову.

– Еще на шаг ближе, – злобно осклабившись, прорычал исполин так, точно его мясистые губы увечат, уродуют каждое слово. – Еще на шаг…

С этим он легонько хлопнул Ульдиссиана по лбу.

Глава пятая

Обрадованный победой, Зорун Цин едва ли не по-мальчишечьи заулыбался. С помощью этого заклинания, методически разрабатывавшегося многие месяцы ради совсем другой цели, маг рассчитывал учинить в лагере переполох и тем отвлечь внимание асценийца, но на такой успех не рассчитывал даже в самых смелых мечтах. Воистину, он много, много могущественнее, чем полагал!

Совершенные убийства Зоруна не волновали ни в коей мере. Да, он точно знал, кто там, в повозках, и понимал, что гибель их без последствий не обойдется, однако с ним убийства мастера Фахина не свяжет никто. Скорее уж, обвинение падет на голову Ульдиссиана уль-Диомеда, а он, Зорун, этому всячески поспособствует. В конце концов, о могуществе и буйном нраве асценийца в столичном граде уже наслышаны.

Вдобавок, при сих обстоятельствах пленение отступника будет выглядеть особенно впечатляюще… если маг вовсе удосужится сообщить о нем совету кланов. В голове его уже зарождались новые мысли – планы, сулящие немалую, немалую силу.

Могущество, перед коим покорно склонятся все маги до одного.

Насколько Зорун мог судить, живых свидетелей происшедшего в лагере не осталось. Все получилось, как и было задумано. За Ульдиссианом он втайне, вынужденный держаться поодаль, наблюдал несколько дней, и их случайная встреча с купцом оказалась для бородатого заклинателя как нельзя кстати. Асцениец по собственной воле расстался со своим стадом, а дальше события развернулись в точности так, как Зоруну и требовалось.

Однако на всякий случай, ради пущей уверенности, маг велел сопровождающим его стражникам:

– Ступайте-ка, проверьте, не осталось ли там живых, да поскорее.

Повиновались стражники неохотно: проделанное магом явно пришлось им не по душе. Полудюжина воинов поспешила к обломкам повозок. Глядя им вслед, Зорун снова невольно задумался о том, что сможет сделать, чего достичь, располагая мощью, предположительно присущей асценийцу. Вот только неувязку со стражами в таком случае придется исправить…

Кусты слева дрогнули, затрещали под натиском великана, несшего в сторону мага нелегкий груз. Крохотную головку Терула Зорун узнал без труда.

– А-а, ты его взял! Великолепно, Терул!

Слуга, кряхтя, подтащил тело к хозяину. Наконец-то осмелившись сотворить свет, Зорун пригляделся к асценийцу поближе.

– Хм-м-м… на вид – ничего особенного. Обычный крестьянин, как о нем и говорят. Однако для нас – дороже золота, а, Терул?

Но великан смотрел мимо хозяина. Уродливое лицо его помрачнело, низкий лоб сморщился в очевидных раздумьях.

– Вернуться они могут не с добром, – внезапно объявил он.

Столь длинных, законченных фраз Зорун от него, пожалуй, еще не слышал. Прямое, без экивоков, замечание Терула лишь подтверждало его недавние опасения. Приглядевшись к силуэтам стражников, ищущих среди обломков хоть одного живого, маг принял решение.

– Да. Интересно, смогу ли я возобновить заклинание…

С этим Зорун склонился к знаку, начертанному на мягкой земле. Часть линий оказалась стерта его подошвой, однако исправить это не составляло труда. Вот силы он уже поистратил изрядно, но отчего-то чувствовал: на еще один, последний удар их хватит.

Подняв над фигурой посох, Зорун Цин начертал в воздухе нужный символ. Заклинание он разработал так, чтоб в случае надобности обходиться без долгих напевов, ибо любой шум вполне может привлечь внимание жертвы – или, в данном случае, жертв.

Вязь рун вдоль древка посоха слегка замерцала. Мгновением позже засветились и руны, вписанные в фигуру.

Со стороны повозок донесся шорох листвы. Судя по темным силуэтам стражей, те ничего не заподозрили.

– Джата, – прошептал Зорун.

По его слову уцелевшие лианы и ветви снова, как прежде, склонились вниз, с убийственной точностью потянулись к шестерке солдат.

Первый из стражей не успел даже вскрикнуть. Лианы захлестнули, оплели его горло и рот, а ветви потащили наверх, в листву. Ближайший из товарищей стражника обернулся к нему…

Но тоже был схвачен ветвями. Этот сумел закричать, призывая на помощь, и криком предостерег остальных. Один из стражей метнулся к товарищу, однако тот уже исчез в пологе листьев.

Старший над полудюжиной махнул рукой в сторону Зоруна, и все четверо с вполне очевидными намерениями устремились к нему. Однако двое из них угодили в лапы ветвей, не успев сделать и шагу, а третьему посчастливилось разве что немногим больше. Стражники принялись рубить подлые ветви, но острота клинков не слишком им помогла.

Последним исчез старший, на прощание обругав Зоруна так, что даже маг покраснел до кончиков ушей. Затем лианы, обвившие его шею, натянулись так, что страж задохнулся насмерть.

Еще миг, и деревья увлекли трупы наверх, в гущу листвы. Брошенные поодаль от места засады, они быстро станут поживой лесных зверей, а уж те не оставят от стражей ни косточки. Естественно, их бесследное исчезновение Зорун тоже возложит на плечи Ульдиссиана, а доказать свою невиновность асценийцу, опять-таки, случая не представится.

Вполне удовлетворенный, маг опустил посох, стер подошвой начертанное и вдруг пошатнулся, охваченный слабостью. Подобное напряжение сил не прошло даром даже для него.

По счастью, державшийся рядом Терул успел его подхватить. С помощью великана маг взгромоздился в седло, а слуга его поднял с земли недвижное тело Ульдиссиана уль-Диомеда.

Глотнув вина из небольшого меха, Зорун Цин кивнул. Ночное предприятие в самом деле прошло просто великолепно: жертву удалось изловить куда проще, чем он себе представлял. Подумав об этом, маг поклялся впредь не скромничать, сверх меры преуменьшая собственное величие.

Вдобавок, Зорун окончательно решил не сообщать об успехе совету магов. Этим он попросту объяснит, что Ульдиссиан ждал его появления, что асцениец, движимый безумием, истребил и купеческий караван и благородных стражей совета. Да, в глазах советников все это будет выглядеть поражением, каковое весьма и весьма их обрадует, однако Зорун-то знает, в чем правда, а остальное неважно. В конце концов, с чего бы вдруг отдавать столь ценную добычу тем, кто лишь перессорится из-за нее безо всякого толка? Уж лучше пусть Ульдиссиан уль-Диомед остается в руках человека, знающего, к чему применить его пресловутую силу.

– Едем, Терул, – велел Зорун, развернув коня и предоставив слуге, также прыгнувшему в седло, вести за собою, к столице, коня с навьюченным на него асценийцем.

Вернуться в Кеджан так, чтобы этого не заметил даже совет, труда не составит: он им, в конце концов, не кто-нибудь, а Зорун Цин.

– Кони солдат, – отрывисто пророкотал Терул.

– Хм-м-м, – протянул маг, вновь подивившись смекалке слуги.

Да, как ни удивительно, Терул снова оказался прав. От лишних коней следовало избавиться, иначе советники могут задаться вопросом: отчего, дескать, все шесть коней живы-здоровы, хотя всадники сгинули?

Разумеется, эта задача была куда проще всех прежних. Сунув руку в кошель, Зорун достал из него небольшую трубочку, поднес ее кончик к губам и дунул.

Конь впереди вздрогнул и замертво рухнул наземь. Столь же легко пали еще два. К тому времени, как на них кто-нибудь набредет, трупы под действием снадобья в крови истлеют почти целиком. Все будет выглядеть так, словно Ульдиссиан уль-Диомед заодно со всеми прочими безжалостно истребил и коней. Этакий штрих лишь придаст убедительности рассказу, уже сложенному Зоруном для глупцов из совета.

– Неплохо выйти должно, а, Терул? Как по-твоему, оценит совет магов спасение того, что возможно было спасти?

Терул согласно крякнул.

Усталый, однако крайне довольный собой, Зорун Цин пришпорил коня. Терул подхватил под уздцы коня, везшего Ульдиссиана, и, напоследок с ухмылкой взглянув в сторону неподвижного пленника, тронулся следом за магом.

* * *

Тем временем в неведомом месте, вполне настоящем, и в то же время несуществующем, над необъятной черной бездной взвихрились мириады огней наподобие звезд. Окажись здесь хоть кто-нибудь, способный увидеть те звезды, он мог бы узнать в каждой чешуйку, блестящую, словно зеркало.

В каждой из этих чешуек он мог бы увидеть мгновение собственной жизни – от рождения и далее, до зрелых лет, а может, и до самой кончины. В чудесных чешуйках отражалась жизнь всякого, когда-либо рожденного на Санктуарии.

Принадлежали же те чешуйки тому, кого некоторые – если б увидели их выстроившимися именно так – приняли бы за дракона, однако драконом он был отнюдь не простым.

Звали его Траг’Ул, а существовал он с тех самых пор, как беглые ангелы с демонами создали Санктуарий. Квинтэссенция созидания, украденная ими, дабы сотворить себе мир-убежище, заключала в себе и его существо. Рос сей мир – рос и он, и судьба его была связана с Санктуарием в той же мере, что и судьбы населявших Санктуарий людей.

Вот потому-то, а еще зная, чем грозят Санктуарию Преисподняя и Небеса, великий змей не без колебаний взял в ученики родного сына Инария, и после того, как Древний, звавшийся Линарианом, отказался от прежнего имени, нарек его Ратмой. Учился Ратма весьма охотно, и Траг’Ул поделился с ним знанием, недоступным даже ангелам с демонами. Ну, а во время учения, на протяжении многих столетий, оба они зорко следили, чтоб Санктуарий не склонился бесповоротно к той либо другой стороне того, что Траг’Ул называл Равновесием. По сути, Равновесие являло собой паритет, равенство соотношения мировых начал. Склонение к абсолютному злу повлекло б за собою страшные бедствия, поворот к полному отсутствию зла – застой и разложение. Всему этому оба безоговорочно предпочитали «золотую середину», сосуществование добра и зла в равных пропорциях, без явного преобладания одного над другим.

Но самое главное, поддержание Равновесия означало сокрытие существования этого мира от взора Небес. Владыки Преисподней о нем уже знали, однако демонов сдерживал не только Инарий, но и дракон, а вот если в схватку ввяжутся ангелы…

– Ратма, у меня к тебе разговор, – сказал Траг’Ул в темноту.

Под мириадами движущихся звезд вмиг появился некто, закутанный в плащ.

– Я здесь.

– Нужно готовиться к немыслимому.

– Вот как? Я в том пока не уверен.

Нечасто, нечасто дракону за всю его долгую жизнь случалось оказаться захваченным врасплох…

– И отчего же?

Плащ Ратмы затрепетал вокруг его ног, словно являя собою продолжение мыслей Древнего.

– Если на Небесах прознали о Санктуарии, то почему не нахлынули туда всем скопом? Мешкать им, на мой взгляд, резона нет.

– Присматриваются к Инарию и Преисподней, оценивают расстановку сил.

– Разумно… однако не забывай об охотнике, об Ахилии. Он, как тебе известно, пытался покончить с Ульдиссианом.

– Тем более вероятно, что он во власти твоего отца, а потому оптимизм твой мне непонятен.

Звезды прянули в стороны и вновь образовали созвездие, напоминавшее длинное тело змееподобного существа из древних легенд.

– Отец здесь ни при чем. Теперь я знаю это наверняка. Знаю, где он и чем занят. И точно могу сказать: это не он.

– Тогда мы с тобой возвращаемся к тому, что о Санктуарии известно и Небесам.

Ратма приподнял брови.

– Или лишь одному из их августейших владык.

– Лишь одному?

Звезды вновь перестроились. Траг’Ул ненадолго умолк, взвешивая услышанное.

– Лишь одному? – повторил он. – Но кто из них явится сюда втайне вместо того, чтоб немедля сообщить об измене Инария Ангирскому Совету? Среди них таких не найти.

– И все же один такой есть. Тот, кто был для отца ближе всех, точно родная кровь, хотя крови ни в ком из них нет ни капли. Да, Траг, я вполне могу считать его дядюшкой: в понимании ангелов, они с Инарием братья.

– Быть не может… Тираэль?

Оба утихли, словно бы ожидая, что ангел откликнется на зов, появится перед ними воочию. Когда же Ратма, наконец, нарушил молчание, голос его зазвучал едва слышно – по крайней мере, для человеческого уха.

– Да, Тираэль. По-моему, Ангел Справедливости явился сюда в одиночку, дабы единолично решить судьбу преступного брата… а заодно и всего Санктуария.

* * *

Ульдиссиан очнулся. По крайней мере, описать происшедшую с ним перемену лучше он не смог. На самом же деле он пребывал где-то на полпути между ясностью разума и бесчувствием. Туман в голове обескураживал, не позволял сосредоточиться.

Но, несмотря на помутнение мыслей, в одном Ульдиссиан был уверен твердо.

Несомненно, он угодил в лапы Инария.

Кто еще мог с такой легкостью поймать его в западню, сын Диомеда даже не представлял… и поэтому объявившийся перед ним человек показался Ульдиссиану страннее некуда. Лицом незнакомец был смугл, с ухоженной длинной бородой, но больше всего внимания привлекал его взгляд, легко, как ничто иное, пронзивший туман в Ульдиссиановой голове.

– Ты слышишь меня, Ульдиссиан уль-Диомед? Ты меня слышишь? Я держал тебя без сознания всю дорогу назад, а теперь ты должен прийти в чувство настолько, чтобы откликнуться.

Ульдиссиан и хотел бы ответить, однако язык словно отяжелел, и челюсть тоже не слушалась. Сумел он только кивнуть, и этого незнакомцу в долгополых одеждах оказалось довольно.

– Прекрасно! Знай же: в плен ты взят мною. Мною, великим Зоруном Цином!

Казалось, он полагал, что Ульдиссиан должен знать его, и, убедившись в обратном, был несколько обескуражен.

– Все они пред тобою в страхе, – презрительно хмыкнув, продолжал Зорун Цин, – однако на деле изловить тебя оказалось проще простого. Порой мне даже думается, стоило ли затевать все это, стоило ли идти на обман и предательство…

Ульдиссиан вновь попытался сказать хоть слово и вновь ничего не добился.

– Будь покоен, друг мой, скоро ты заговоришь! Прежде, чем я решу, как быть дальше, мне нужно многое о тебе выяснить.

За спиной чародея возник некто огромной величины. Отчего-то этот звероподобный гигант заинтересовал Ульдиссиана куда сильнее, чем тот, кто взял его в плен.

Зорун оглянулся назад.

– Терул! Подай сюда тот черный ларчик с третьей полки. Живей!

Слуга Зоруна двинулся выполнять приказание, но прежде взглянул Ульдиссиану в глаза. Как ни хотелось пленнику заговорить, он знал: все старания окажутся тщетны.

– Терул показался тебе страшным на вид? – спросил маг, приняв оживление Ульдиссиана за испуг. – Поверь: в мире немало вещей куда более страшных. О нем ты, асцениец, не тревожься… тревожиться тебе надлежит в первую очередь на мой счет.

С этим он поднял только сейчас замеченный Ульдиссианом посох и что-то забормотал. Руны на посохе вспыхнули.

В ушах Ульдиссиана эхом отдался пронзительный вопль. Лишь спустя пару секунд сын Диомеда понял, что кричит он сам. Все тело внезапно охватила невыносимая боль, как будто с него дюйм за дюймом сдирают кожу.

– Это всего лишь ощущение, мнимость, – пояснил маг, – но вскоре она станет явью. Сия демонстрация предпринята, дабы подвигнуть тебя к откровенным ответам на любой мой вопрос. Понятно?

– Д-да!

Обретенный дар речи Ульдиссиана ничуть не обрадовал: все затмевала собою боль. Вдобавок, туман в голове не позволял сосредоточиться ни на чем, кроме Зоруна Цина. Сын Диомеда до сих пор не знал даже, где находится – разве что каменный пол под обутой в сандалию ногой чародея сумел разглядеть.

Зорун Цин взмахнул посохом, и боль унялась. Откуда-то слева явился тот самый великан, Терул, с тем самым ларчиком, что требовал его господин. Впрочем, ларчик слуга хозяину не отдал, а просто остановился, держа его перед Зоруном.

Бородатый маг поднял крышку ларца, откинув ее в сторону Ульдиссиана, с нетерпением отыскал внутри нечто крохотное и, стиснув вещицу в ладони свободной руки, кивком велел Терулу закрыть ларчик.

– Убери на должное место, – велел он великану.

Терул удалился, а Зорун разжал кулак и показал лежащее на ладони Ульдиссиану.

Ульдиссиан ахнул бы от неожиданности, да только пленитель, похоже, снова лишил его дара речи. Что за штука в руке чародея, он знал – и, скорее всего, куда лучше, чем сам Зорун.

То был небольшой осколок точно такого же кристалла, из каких состоял Камень Мироздания.

Вправду ли он отколот от сей чудовищной реликвии, Ульдиссиан сказать не мог, знал лишь одно – подобные кристаллы ему больше нигде не встречались. Если перед ним вправду осколок Камня, украсть его из подземелий горы Арреат могла только Лилит, или кто-либо из Древних, или кто-то из демонов с ангелами. Возможно, он – часть одного из кристаллов, парящих в воздухе вокруг главного и постоянно бьющихся друг о дружку, а может, был украден еще при сотворении Камня Мироздания – как знать, как знать…

Да и какая разница? Главное – он здесь, в руках Зоруна Цина.

– Вижу, ты чувствуешь заключенную в нем мощь? Любопытно. Возможно, совет на твой счет не так уж и ошибается. Нравится тебе мой камешек? Достался он мне ценой дюжины жизней, а в течение десяти лет, истекших до того, как я узнал о нем, очевидно, унес вдвое больше! И все – мастера магии либо их доверенные. Древен он невероятно, уж это-то мне известно… и при том крайне полезен для моих чар, в чем ты еще убедишься.

С этими словами маг опустился на корточки. Проводив его взглядом, Ульдиссиан впервые заметил край некой магической фигуры, вычерченной на полу мелом. Скорее всего, эта фигура и держала его в узде. Стоило Зоруну поместить малиново-алый кристалл поверх одного из вписанных в нее символов, от прикосновения кристалла символ вспыхнул и замерцал.

– Тебе лучше всего быть со мной как можно откровеннее, – посоветовал Зорун, поднявшись. – Этот камень усиливает воздействие любых моих чар… в том числе и причиняющих тебе боль.

Маг поднял посох. Руны на древке вновь засветились.

Ульдиссиан закричал. На сей раз ему показалось, будто его выворачивает наизнанку. Никаких внешних изменений он в себе не замечал, однако все старания одолеть боль пропали впустую.

Утихла боль столь же внезапно, сколь и началась. Пожалуй, Ульдиссиан уронил бы голову на грудь, но чары мага не позволили даже этого.

Кеджани хмыкнул.

– Все, что ты чувствуешь, асцениец, может произойти с тобою взаправду. Я в самом деле могу вывернуть тебя потрохами наружу. Мощь камня это вполне позволяет: сие проверено мною на опыте.

Маг помолчал, дожидаясь, пока суть сказанного не проникнет в затуманенный разум Ульдиссиана как можно глубже.

– Сказать откровенно, ничего сложного в этом…

И тут к нему подбежал Терул. Его вмешательству Зорун ничуть не обрадовался, однако слуга, по всей видимости, принес какие-то срочные вести.

– Эти, в балахонах, – проворчал великан. – Наверху…

Миг – и недоумение на лице мага сменилось пониманием.

– Члены совета? Это ты хочешь сказать?

Терул истово закивал крохотной головой.

Зорун огладил безукоризненно, волосок к волоску, уложенную бороду.

– Явиться сюда насчет стражников они не могли, так как рассказу об обстоятельствах их гибели поверили. Тебе они о причине визита хоть слово сказали?

В ответ Терул только пожал плечами.

– Бестолочь! Недоумок! Что ж, с этим нужно разобраться немедля.

Досадливо фыркнув, Зорун взмахом руки отослал великана прочь. Однако перед уходом чародей вновь обратился к Ульдиссиану:

– Таким образом, у тебя, асцениец, есть время упорядочить в голове все сведения, каковые ты мне изложишь. Советую приготовиться к моему возвращению как следует: уж тогда-то допрос начнется всерьез.

Отвернувшись, маг скрылся из виду. Оставшийся на месте Терул замер, глядя хозяину вслед… а после с ним произошла крайне странная перемена. Выражение лица его сделалось куда более осмысленным, в глазах вновь засияли искры знакомого Ульдиссиану разума – разума необычайной остроты.

Склонившись, Терул подхватил с пола багровый кристалл. Жуткого вида лицо слуги исказилось в алчной ухмылке. Вблизи Ульдиссиан сумел разглядеть в нем кое-что новое – пару весьма необычных ссадин, а может, ожогов, у левого уха, темных, с виду казавшихся совсем свежими.

– Мефисто мне улыбается, – пророкотал слуга, подняв взгляд на пленника.

Сделавшаяся куда более гладкой, речь его тоже совсем не вязалась с крохотной головой – приметой скудости ума.

Очевидно, невдалеке раздался какой-то шум, которого Ульдиссиан не услышал: Терул, сделав паузу, бросил взгляд вбок. Удостоверившись, что ничего дурного шум не предвещает, великан вновь повернулся к Ульдиссиану. Казалось, глаза его смотрят в самую душу пленника, и тут сын Диомеда окончательно убедился: этот Терул далеко не так прост, как полагает маг, Зорун Цин…

И, может статься, куда опаснее для Диомедова сына, чем сам чародей.

– Да, даже это тело, при всей его звериной мощи, выгорит слишком быстро, – посетовал Терул. – Я думал, оно продержится намного дольше, но, вероятно, тут как-то сказывается недоразвитый мозг. Любопытно было бы вникнуть в вопрос сей поглубже… но, разумеется, после.

О чем идет речь, Ульдиссиан знать не знал, однако такой поворот разговора ему ничуть не понравился. Попробовал он сосредоточиться на собственных силах, но символы на полу дурманили голову, не позволяя прибегнуть к дару. Чары врага оставляли ему лишь возможность слышать стоявшего перед ним, и не более.

– Бедный Дуррам, – продолжал Терул. – Он прослужил мне куда больше, чем я смел надеяться, однако я понимал: с какой быстротой сквозь джунгли ни мчись, догнать тебя не удастся. Думал перехватить невдалеке от столицы – знал ведь, что Кеджан ты стороной не обойдешь, но в спешке только сжег тело жреца раньше времени.

Весьма и весьма рассудительный тон Терула внушал нешуточную тревогу – тем более, что лицо великана искажалось сильней и сильней. На миг в его искаженных чертах мелькнуло нечто знакомое… но под воздействием чар, затуманивших голову, проблески воспоминаний тут же угасли.

Должно быть, тревогу во взгляде Ульдиссиана великан уловил, но истолковал ее неверно.

– Неминуемого возвращения этого дурня не бойся. Грехов за ним вскроется куда больше, чем он думает… а все – благодаря самомнению, подхлестнутому мной, усилившим все его чары, – склонив голову набок, признался Терул. – И, дабы ты не подумал, будто я все это время только болтаю попусту, обрати внимание: начертанное у твоих ног мало-помалу меняется согласно моим намерениям.

Едва великан произнес это, Ульдиссиан почувствовал токи могучих сил, захлестнувших его, сковавших волю куда надежнее прежнего, затуманивших разум настолько, что ввались сейчас сюда целое войско, он бы этого и не заметил.

Казалось, во всем мире для него больше нет ничего, кроме Терула, кроме этого устрашающего слуги… говорящего с Ульдиссианом так, точно знакомы они далеко не первый день.

И Ульдиссиан в давнем знакомстве с ним отчего-то не сомневался. Вновь принялся он бороться с чарами меловых символов на полу, призвав на помощь всю силу мускулов, всю силу дара и разума – только б добиться чего-нибудь, хоть какой-нибудь малости.

Терул приподнял кустистую бровь. В темных глазах великана блеснули искорки зависти.

– Какая мощь… да, должен признать, выбрав тебя, эта сука не просчиталась.

Его слова усилили тревогу Ульдиссиана во сто крат против прежнего. Сомнений быть не могло: речь идет о Лилит… однако откуда Терул знает о демонессе?

Напрягши память, сын Диомеда сумел припомнить, что говорил великан чуть раньше о жреце по имени Дуррам, о том, что добрался сюда, воспользовавшись… его телом. Выходит, на самом деле перед ним вовсе не Терул и даже не живое существо! Выходит, великан одержим неким злокозненным духом!

Нет, не одержим. Одержимость подразумевает, что слуга остается там, в собственном теле, а эта тварь, по всему судя, поглотила дух Терула целиком. Целиком, не оставив от великана никакого, совершенно никакого следа.

И вот теперь злонамеренный призрак вознамерился сделать то же самое с ним, с Диомедовым сыном…

В этот миг глаза великана расширились, заблестели от радости.

– А-а, вот все и готово! – протянул он, одарив Ульдиссиана жуткой ухмылкой. – С этим-то камешком, да с исправленным начертанием мне волноваться не о чем. Твое тело не выгорит, как эти два. Я вновь обрету целостность! И в твоем теле создам новый великий культ, иерархом коего, Примасом, стану сам! За это Мефисто щедро меня наградит. Быть может, сделает повелителем всего рода людского!

Его тон снова напомнил Ульдиссиану кого-то знакомого. Вспомнить бы только, кого…

– К тому же, в твоем теле будет намного уютнее, чем в шкуре кого-нибудь, вроде… ну, скажем, мастера Итона из Парты.

Пленник невольно разинул рот. Теперь-то вся страшная правда стала предельно ясна.

Видя, что, наконец, узнан, Терул захохотал.

– Да, Ульдиссиан уль-Диомед, я так хотел, чтоб ты узнал меня, чтоб понял, кто тебя поглотит!

Будь у него такая возможность, Ульдиссиан замотал бы головой в ужасе и недоверии. На его взгляд, страшнее, чудовищнее, да и то ненамного, могло бы оказаться разве что воскресение Лилит или ее братца.

В Терула вселился дух верховного жреца ордена Мефиса… дух Малика.

Глава шестая

Нахлынувшая тревога поразила Серентию с внезапностью удара молнии. Сомнений быть не могло: затея Ульдиссиана пошла вкривь да вкось.

Однако его замысел пришелся ей не по нраву с самого же начала, и это заставило призадуматься. Никакого права отменять его приказы на основании каких-то там подозрений она не имела. В конце концов, предчувствия – еще не…

Но все же она была эдиремкой, и подобное чувство тревоги вполне могло предвещать настоящую, не воображаемую беду.

Ну, ничего. Кто-кто, а уж Мендельн с его-то пытливым, острым умом сумеет вникнуть в ее тревоги и по достоинству их оценить.

Подумав так, Серентия отправилась на поиски Ульдиссианова брата. Отыскался он, как всегда, в самом дальнем уголке лагеря, беседующий с троицей эдиремов – партанцем, а также с мужчиной и женщиной из нижних земель – о каком-то Равновесии и о том, что смерть есть всего-навсего шаг на новый уровень бытия. С одной стороны, мысль, будто отец и мать по-прежнему существуют на свете, и, может статься, даже наблюдают за ней, Серентии, определенно, пришлась по душе. Неведомым силам, призванным Мендельном, дабы вернуть ей Ахилия, пусть не совсем таким, как хотелось бы, она тоже была весьма и весьма благодарна.

Вот только кое-какие другие стороны избранного им пути – особенно углубление в вопросы, касающиеся могил да трупов – тревожили ее непрестанно. Вдобавок, мимоходом брошенное Мендельном замечание, будто он даже в одиночестве не остается один… Насколько Серентия сумела понять, это значило, что к нему тянутся призраки недавно умерших, и сие обстоятельство вовсе не казалось ей привлекательным.

Не успела Серентия окликнуть его, как Мендельн поднял на нее взгляд и торжественно, без тени улыбки распрощался со столь же серьезными учениками. Троица эдиремов в молчании обогнула Серентию, и тут дочери Кира бросилось в глаза, что все они, подобно Ульдиссианову брату, одеты в черное.

– Ко мне приходят с вопросами, – пояснил Мендельн, – а я по возможности стараюсь ответить… но ты, надо думать, пришла не за тем же?

– Ульдиссиан…

Младший из братьев вмиг помрачнел.

– Ульдиссиан в плену, – перебил он ее.

Кирова дочь вздрогнула от неожиданности.

– Значит, ты тоже неладное чувствуешь? Откуда тебе это известно? Что с ним произошло?

– Спокойствие. Вот что я знаю наверняка. Их караван угодил в засаду. Подлые чары врагов погубили всех, кроме него. Именно он заклинателю и требовался.

Новости оказались еще ужаснее, чем она думала.

– Когда ты успел все это узнать? – повторила Серентия. – Я опасность почуяла только недавно!

– Мастер Фахин сообщил, – пожав плечами, объяснил Мендельн.

В который уж раз младший из братьев вселил в ее душу леденящий кровь страх…

– Мастер… и мастер Фахин – тоже?

– Все… все до одного, кроме Ульдиссиана.

– А он? Он в плену у клановых магов?

Мендельн, не торопясь, поднялся, расправил плечи, а это означало, что собственная осведомленность его вовсе не радует.

– По крайней мере, у одного из них. Среди погибших нашлись те, кто якобы служил напавшему на караван чародею.

Это доставило Серентии некоторое, пусть невеликое, удовольствие.

– Значит, не все негодяи ушли от возмездия.

– Их тоже сгубил пленивший Ульдиссиана.

– Но это же… вздор какой-то!

– К несчастью, вовсе не вздор, – покачав головой, возразил Мендельн, – потому-то я как раз и собирался, отпустив тех троих, разыскать тебя.

Серентия задумалась. Тут следовало что-то предпринимать, и чем скорее, тем лучше.

– Куда увезли Ульдиссиана, ты знаешь?

– Сейчас он в столице. У мага немалой силы, зовущего себя Зоруном Цином. Это все, что мне удалось выяснить. Большего духи не знали, так как немедля направились ко мне.

– Почему?

– Что «почему»?

– Почему их постоянно влечет к тебе? – охваченная нарастающим раздражением, уточнила Серентия.

– Так уж вышло, – ответил Мендельн, снова пожав плечами.

Настаивать на подробностях Серентия не стала. Пустяки это все, самое важное – выручить Ульдиссиана… если еще не поздно.

– Так, говоришь, он в столице?

– Да. Скорее всего, в логове этого Зоруна Цина, но где оно – этого даже тени стражников не знают.

Чего-то подобного Серентия и ожидала. Вдобавок, она понимала: пойти да потребовать от кланов магов возвращения предводителя – идея не слишком хорошая. После подобного требования Ульдиссиан наверняка (в этом купеческая дочь отчего-то нимало не сомневалась) «исчезнет» еще куда-нибудь, и отыскать его будет еще сложнее.

– Мне одно ясно: в столицу нужно идти, – решила Серентия.

– Да, но позволь напомнить: если мы с тобой отправимся в путь, остальные, несомненно, двинутся следом, – сказал Мендельн, махнув рукой в сторону лагеря. – Подозреваю, некоторые, вроде Сарона, уже чувствуют ту же тревогу, что и ты.

– Вот и славно! Расскажем им обо всем, что ты мне рассказал, а после все вместе двинемся на Кеджан. И пусть кланы магов, или кто еще там при власти, его отыщут, не то мы им… Ульдиссиан всего-навсего хотел поговорить, а они вон как с ним обошлись!

– Серентия, такую толпу непременно сочтут угрозой столице. Решат, будто мы замышляем напасть.

Однако Серентию это ничуть не смутило.

– Можем и напасть, если не вернут его целым и невредимым! Что тут, по-твоему, дурного? Разве ты ради него не пойдешь и на это?

Ульдиссианов брат испустил шумный вздох.

– Пойду, но жалею, что выбор у нас небогат. Сделаем, как ты предлагаешь.

– Прекрасно! – воскликнула Серентия, отворачиваясь от него. – В таком случае давай, не теряя времени, известим обо всем остальных.

С этим она предоставила Мендельну поспешать вдогонку и устремилась к лагерю, во весь голос зовя к себе Сарона с Йонасом. Проводив ее взглядом, Ульдиссианов брат покачал головой и неохотно двинулся следом.

– Не кончится это добром, – пробормотал он себе под нос, – ох, не кончится…

* * *

Да, то был Малик… тот самый Малик, с ужасающей жестокостью выпотрошивший, освежевавший правителя Парты и его юного сына, чтоб вместе с подручным-морлу, нарядившись в их кожу, одурачить Ульдиссиана. Тот самый Малик, служитель ордена Мефиса – на самом же деле, демона Мефисто. Тот самый Малик, правая рука Люциона, устрашающего повелителя Церкви Трех.

Конечно, от справедливого возмездия верховный жрец не ушел: по неведению атаковав Лилит в облике Лилии, он погиб той же смертью, что и Итон с сыном, однако вернулся к жизни в виде бесплотного духа, заключенного в раздобытый Мендельном обломок собственной кости. Костью той Мендельн воспользовался, дабы помочь Ульдиссиану в схватке с Лилит, единственным существом, ненавистным Малику более Ульдиссиана. Во исполнение его приказа дух провел старшего из Диомедовых сыновей сквозь все западни главного храма, но…

Но затем, на пороге очередного коридора, призрак Малика велел Ульдиссиану бросить обломок кости вперед. Рассудив, что так нужно для дела, Ульдиссиан послушался. Спустя миг после броска, обломок кости поразил в лоб одного из жрецов, а звали того жреца Дуррамом.

Обстоятельства (и Лилит) не предоставили Ульдиссиану возможности подобрать кость, а после он счел, что и обломок, и жуткий дух Малика погребены под руинами храма навеки… и только теперь обнаружил, сколь жестоко в этом ошибся.

Из-за этой ошибки его самого ожидало небытие, а его тело и дар – служение человеку, являвшему собою сущее зло.

– К тому времени, как этот дурень, Зорун, умудрится вернуться, от нас… вернее, меня даже след простынет. Организовать лазейки в этой истории, и без того сплошь шитой белыми нитками, было проще простого. Я направлял его помыслы в нужную сторону с той самой минуты, как завладел телом этого великана, и раздул его тщеславие до непомерной величины. С чего бы еще он всерьез вообразил, будто пленил тебя без труда, благодаря собственным жалким силенкам! Нет, это ему удалось только потому, что всю работу за него проделал я, столь хорошо знающий тебя, мой старый дружище! Я, знавший все щели в твоей броне и, разумеется, ими воспользовавшийся!

Лицо Терула засияло от удовольствия.

– И все прошло так гладко, что я сам был поражен!

Ульдиссиан слушал. Что еще ему оставалось? Слух был единственным его оружием. Малик утверждал, будто времени у него предостаточно, и чем внимательнее казался невольный слушатель, тем многословнее, велеречивее становился верховный жрец, подобно Зоруну Цину, очень и очень гордый собой.

Да, в этом и состояла основная опасность обладания столь изрядным могуществом. Ульдиссиан сам уже не раз пал жертвой собственного самомнения, о чем живо напоминала хотя бы та же – возможно, роковая – поездка в столицу с мастером Фахином. Опять, опять Ульдиссиан счел себя непогрешимым и непобедимым! Он, дескать, все всесторонне обдумал, каждую мелочь учел… Каким же нахальством, до смешного нелепым нахальством казалась ему теперь мысль, будто он может запросто явиться в стольный град восточной половины мира да потребовать разговора с ее правителями, не боясь ни коварства, ни неблагоприятных последствий!

– Да, уж я-то распоряжусь твоим телом гораздо, гораздо лучше.

Крепко сжимая кристалл в кулаке, Терул – то есть, Малик – шагнул к Ульдиссиану. Ухмылка великана приняла особо, сверх всякой меры зловещий вид.

– Ну что ж, не желаешь ли, сын мой, в чем-либо исповедаться, прежде чем навек кануть в небытие?

Как ни старался Ульдиссиан избавиться от тумана в голове, все напрасно. Похоже, его время вышло. Изменения, внесенные Маликом в заклинание мага, власти чар над ним до сих пор ничуть не ослабили. Да, надежда на то была, в лучшем случае, призрачной, однако иных надежд у Ульдиссиана попросту не имелось.

– Не желаешь? Прекрасно. Тогда начнем.

Коснувшись осколком кристалла Ульдиссиановой груди, верховный жрец затянул негромкий напев…

И в тот же миг все тело Ульдиссиана исполнилось теплоты, заструившейся из камешка внутрь. Поначалу он решил, что таково действие чар жреца, но вот туман в голове, все это время мешавший сосредоточиться, начал редеть, силы вернулись, окрепли…

Однако сии изменения не прошли незамеченными. Малик озадаченно поднял брови.

– Что…

Продолжить дух не успел. Совсем как в тот раз, в джунглях, с Мендельном, Ульдиссиан целиком отдался на волю простейших чувств. На что-либо иное времени не было.

Из груди его – из того самого места, где камешек коснулся тела, вырвалась струя буйного оранжевого пламени.

Великан отчаянно взвыл. Испепеляющее пламя мигом сожгло его кожу, и жилы, и мускулы, и потроха. До жути уродливое, лицо его приобрело еще более жуткий вид: смертоносные силы лишили Малика губ и век, вскипевшие глаза лопнули, испарились, нижняя челюсть безжизненно пала на грудь.

Мучитель Ульдиссиана мешком рухнул на спину.

В тот же миг чары, удерживавшие Диомедова сына в плену, наконец-то рассеялись. К несчастью, при этом Ульдиссиан, изнуренный, измученный не только долгой борьбой, но и пытками Зоруна Цина, упал на каменный пол. Защититься он был не готов, а посему падение стоило ему изрядных ушибов и, что самое главное, потери сознания.

В чувство его привели чьи-то голоса… а может, всего один голос, снова и снова эхом отдающийся в голове. Перевернувшись на бок, Ульдиссиан оказался нос к носу с выворачивающим наизнанку желудок зрелищем – обгорелым трупом. Почерневшие пальцы руки мертвеца дрогнули, скрючились, и на миг Диомедову сыну показалось, будто Малик сумел уцелеть, однако тело тут же вновь замерло.

Весьма сомневающемуся, что ему хватит сил повторить то же самое, явись сейчас по его душу Зорун Цин или кто-либо еще, Ульдиссиану хотелось лишь одного – убраться из тайного прибежища мага, да как можно дальше. Как можно дальше…

С этой мыслью он и исчез.

* * *

Зорун никак не мог понять, отчего трое старейших магов, возглавляющих службу охранителей правопорядка при совете кланов, взяли на себя труд явиться в его жилище, и, мало этого, сомневаются в каждом его слове, точно заранее зная, что он солгал. Чар истины он не чувствовал и был твердо уверен: сотворить таковые незаметно для него, Зоруна Цина, этим троим – даже рослому, сухощавому Нурзани – при всей их одаренности не под силу. Проделай один из них нечто подобное, уж он-то, Зорун, учует это немедля.

Однако трое в просторных, оранжево-коричневых плащах с узкими островерхими капюшонами, означавшими принадлежность к ордену правоохранителей, возвышались перед ним, точно воплощения самой смерти. Темное, как сама тьма, лицо Кетхууса тень капюшона скрывала почти целиком – кроме коварно поблескивавших глаз, единственного, что оставалось на виду. В сравнении с Кетхуусом Амолия, дочь древнего рода асценийских поселенцев, потомки коих ныне заселяли почти всю северную часть столичного города, казалась бледной, как привидение. Ее кожа была светла, словно кость, и Зорун знал: проведи она на солнце хоть целый день – никакой разницы не заметишь.

– Гильдия Купцов настаивает на всестороннем расследовании гибели мастера Фахина, – спокойно, без запинки проговорила Амолия, – и мы, разумеется, пошли им навстречу.

Этого Зорун вполне ожидал: через купцов, благодаря их разветвленным торговым связям, многие из его соперников добывали диковины, необходимые для личных магических изысканий. Самого Зоруна гибель Фахина в сем отношении никак не затронула, но, весьма вероятно, здорово помешала чародейским занятиям многих членов совета.

Однако удовлетворительные для каждого ответы на все мыслимые вопросы он дал им еще в самом начале, сообщая нанимателям о своей «неудаче» и «кровожадности» Ульдиссиана. Придумать, что рассказать совету, оказалось довольно просто – так он после Терулу и похвастал.

Тогда почему же в истории Зоруна вдруг возникли сомнения?

– Я с радостью вновь изложу все факты, будучи вызван на судебные слушания, – отвечал он, понимая, что иначе ответить не может.

А впрочем, не страшно. К началу судебного разбирательства все неувязки, возникшие в его истории, точно по волшебству, будут устранены.

– Считай, что ты уже перед судом, Зорун Цин, – негромко проговорил Кетхуус.

Чахлый Нурзани, чьи силы Зорун не без веских на то причин уважал более всего, поднял костлявую руку. Двери парадного входа на миг озарились вспышкой желтоватого света.

– Большинством голосов, – удивительно звучным, глубоким баритоном объявил скелетоподобный маг, – совет кланов предоставил нам право начать официальное расследование содеянного тобой, второй сын Лиова Цина.

Помянутое кем-либо из этих троих, имя прославленного отца не предвещало ничего хорошего. Сие недвусмысленно свидетельствовало: Нурзани ничуть не опасается оскорбить хозяина дома, напомнив о том, что Зорун – не ровня славному предку и даже не первый из его сыновей.

Захваченный врасплох, Зорун лихорадочно размышлял, как повести разговор дальше, и в то же время всей душою желал, чтоб какая-нибудь неожиданность отвлекла эту троицу от дознания.

И тут здание вздрогнуло, затряслось снизу доверху. Фиалы с редчайшими снадобьями и прочие реликвии волшебного свойства, расставленные на почетных местах в общей зале (так кеджани называли изысканно меблированные покои, куда провожали гостей дома первым делом), со звоном и грохотом попадали на пол. Ток неукротимых, могучих сил, хлынувших сквозь пол и стены, почувствовал не только хозяин, но и все остальные – это Зорун знал точно, даже не видя их лиц. Такое почувствовал бы любой уличный лоточник без единого проблеска дара за душой.

Однако лоточник, не в пример Зоруну, со всех ног бросился бы как можно дальше от их источника… а не помчался бы прямо к нему.

Увы, у Зоруна иного выхода не было. Внизу случилось нечто непостижимое, и, дабы хоть как-то спасти положение, ему следовало выяснить, в чем дело, прежде нежданных гостей.

– З-Зорун Цин! – окликнула его Амолия, с трудом удерживаясь на ногах. – Тебе не дано… не дано позволения оставить нас!

Не обращая на нее никакого внимания, бородатый маг одним прыжком миновал двери, ведущие в глубину дома, и при помощи волшебства наглухо запер их за собой. Конечно, таким образом он выигрывал, в лучшем случае, пару минут, но эта пара минут могла оказаться решающей. Сбегая по каменной лестнице к самому сердцу своей святая святых, Зорун тщетно искал логическое объяснение неведомой катастрофы. Терул ничего тронуть не мог. Что-что, а запрет прикасаться к чему не приказано хозяин вбил ему в головенку намертво. Следовало полагать, нечто ужасное произошло с магическим начертанием, державшем асценийца в узде, и слуга к этому каким-то образом да причастен… в противном случае все это значит, что асцениец развеял сдерживавшие его чары сам.

Быть может, дошедшие до чародея россказни на самом деле преуменьшали могущество Ульдиссиана уль-Диомеда? Нет, в подобное Зорун поверить не мог… но какова же тогда разгадка?

Распахивая деревянные двери у основания лестницы, он приготовил посох к сотворению любых необходимых защитных чар, однако никакой опасности внутри не оказалось. Только сплошной разгром.

Стены комнаты почернели, будто по ней пронесся жуткий пожар. Все сокровища Зоруна, все инструменты, все волшебные вещи, собранные им на протяжении долгой жизни, превратились в золу либо бесформенные оплавленные комья металла.

Но самое главное, начертание было стерто, а пленника и след простыл.

Зорун в ярости выругался. Пропажа Ульдиссиана лишала мага всякой возможности поторговаться с советом. Можно сказать, голова его уже на плахе… и подобного поворота событий он не предвидел. В конце концов, он – не кто-нибудь, а сам Зорун Цин! В схватке один на один с ним сравнятся немногие.

Однако против троих, воплощающих собой львиную долю мощи совета магов…

И эти трое уже приближались, он чувствовал. Первые двери преодолели, но на полпути вниз им преградит путь невидимая стена. Это даст Зоруну еще пару минут… но для чего? Что ему предпринять?

Вспомнив об осколке кристалла, чародей бросил взгляд на пол, но на прежнем месте, посреди начертания, его не нашел. Разумеется, камень Ульдиссиан оценил по достоинству и прихватил с собой.

С этой мыслью Зорун бросил исполненный злобы взгляд на жалкие останки слуги. Вновь обвинив во всех смертных грехах Терула, наверняка каким-либо образом да причастного к фиаско хозяина, маг едва не плюнул на труп… но вдруг заметил, что тот силится разжать пальцы обгорелой руки.

Да, в великане, пусть еле-еле, но еще теплилась жизнь, а в слабеющих пальцах Терул сжимал драгоценный кристалл.

Впечатленный собственным везением не меньше, чем стойкостью Терула перед лицом смерти, Зорун Цин подошел к злосчастному слуге вплотную. Кристалл уравняет шансы. Как именно – этого чародей еще не знал, но ухватился за эту «соломинку» с радостью.

Ничуть не боясь прикоснуться к обожженному телу, Зорун потянулся к кристаллу в ладони слуги.

Едва его пальцы сомкнулись на камешке, обгорелые пальцы Терула стиснули и камешек, и ладонь мага. Так крепко – не разожмешь.

Зорун Цин застонал. Казалось, все вокруг запылало огнем. Из пламени возник чудовищный черный силуэт, живущий одной только ненавистью – ничем не запятнанной ненавистью к единственному человеку на свете, асценийцу по имени Ульдиссиан… но это чародей осознал слишком поздно.

Еще миг – и темный силуэт поглотил его, великого Зоруна Цина, без остатка.

* * *

Вломившись в нижние покои, троица магов приготовилась покарать явно преступного собрата по ремеслу… но не нашла внутри никого и ничего, кроме полного разорения. Магические энергии устрашающей мощи выжгли подвальную комнату дотла. Наглядным свидетельством их интенсивности служило мертвое тело – тело скудоумного слуги Зоруна, знакомого каждому из троих.

Однако преступника, самого Зоруна Цина, и след простыл.

Амолия плавной, летящей походкой обошла комнату, окидывая опытным взглядом все полки, все уголки. Нурзани склонился над меловыми штрихами – немногим, оставшимся от фигуры, недавно начерченной на полу. Что до Кетхууса, тот принялся осматривать труп и брошенный рядом посох пропавшего мага, украшенный вязью магических рун.

– Ничего ценного на полках не осталось, и потайного хода наружу за самими полками нет, – объявила Амолия, завершив обход комнаты. – В углах и в тени скрытых путей к бегству нет также… а если и есть, моему волшебству они недоступны.

– А вот это, – прогремел Нурзани от магического начертания на полу, – по изначальной задумке должно было не только удерживать в неволе некоего обладателя немалой силы, но и лишить его способности к сосредоточению. Однако кто-то изменил начертание на манер, нам, магам, совершенно не свойственный.

– То есть, Зорун пытался проделать нечто необычное?

– Вот эти несколько линий. Почерк не наш. Мне подобное напоминает… о Церкви Трех.

Амолия все той же ровной походкой подошла ближе, пригляделась к линиям, указанным Нурзани. Что случилось с приверженцами Церкви Трех, кланы ничуть не волновало – до тех пор, пока их участь не бросает тени на магов.

– Да, мы подозревали, что Зорун взял в плен одного или двух уцелевших, дабы допросить их, и… по-видимому, одному из пленников удалось бежать.

– С каким-то жрецом Церкви Трех Зорун Цин, кем бы мы его ни полагали, наверняка управиться в состоянии, – хмыкнув, откликнулся тощий маг.

– И в самом деле. Кетхуус, ты как-то необычайно молчалив.

Склонившийся над трупом чародей даже не разогнул спины.

– Разумеется, это Терул, однако в нем чувствуется нечто странное. Как будто мертв он не считаные минуты, а уже несколько дней.

– Однако, впуская нас в дом, этот недоумок мертвым вовсе не выглядел.

– Возможно, в то время его крохотный мозг еще не осознал сего факта, – с невеселой усмешкой заметил Кетхуус.

Двое других подошли к нему. Амолия ткнула тело носком сандалии. Часть грудной клетки Терула провалилась внутрь.

– Он пострадал куда сильнее, чем все остальное. Выходит, он и был целью удара.

– Не об этом бы буйволе пленнику, кем тот ни окажись, в первую очередь беспокоиться, – пожав плечами, заметил темнокожий маг, – но я согласен: целью был именно он.

Нурзани досадливо крякнул, чем привлек внимание обоих к себе.

– А нечто еще более важное, лежащее под самым носом, никого из вас призадуматься не заставляет?

Глаза Амолии сузились.

– Что именно?

В ответ Нурзани указал на пол рядом с обугленным телом.

– Зорун Цин оставил здесь посох. Лакомая добыча для любого из магов, однако Зорун Цин бросил его, уходя. Отчего?

Разумной причины ни одному из остальных чародеев в голову не пришло… и это вселило в сердца всех троих нешуточную тревогу.

* * *

В сотый раз за сегодняшний день проходя мимо двустворчатой двери, украшенной затейливой резьбой, Орис волновалась, точно заботливая мать. За эти створки не смог бы пройти даже кто-либо из самих караульных, стоящих снаружи. Пророк вот уж который день не покидал личных покоев, а упоминаний о чем-либо подобном седовласая жрица не нашла ни в одном из дневников, что аккуратно велись ее предшественниками и ею самой. Столь долгого затворничества за ним не замечалось еще никогда, посему оно и внушало Орис самые худшие опасения.

– От этаких волнений ни ему, ни тебе, дорогая Орис, легче не станет, – донесся до ее ушей голос Гамуэля.

Второй из высших священнослужителей шагал по сверкающему мрамором коридору походкой воина, каковым он и был, пока Пророк не обратил его к свету. Несколько младше Орис годами, Гамуэль занимал свой высокий пост не так долго, но в преданности Пророку не уступал ей ни на йоту.

– Скорее всего, он поступает так не без веской причины и, сочтя нас достойными сего знания, непременно расскажет нам все по появлении – а он появится, Орис, не сомневайся. Вот тогда ты и поймешь всю глупость своих треволнений.

– Но разве ему не угодно, чтоб мы, зная, как у него дела, смогли развеять любые тревоги паствы? – возразила она.

Любви – чувственной любви к господину – Орис ничуть не скрывала. В Собор она впервые вошла прекрасной девицей, и ее правильное, округлое лицо сохраняло следы былой красоты до сих пор. Увы, Пророк видел в ней то же, что и во всех остальных – всего лишь одну из своих чад…

Однако о подозрениях, будто сердце главы культа некогда принадлежало другой девице, оказавшейся его недостойной, Орис не рассказывала никому, даже Гамуэлю. Несомненно, эта, другая, и послужила причиной тому, что Пророк не выбрал ее, когда она была молода. Теперь же Орис с виду годилась ему в бабушки, и сие обстоятельство присовокупило к этой причине тысячу новых, столь же обидных.

И все-таки Орис любила Пророка, и, подобно супруге, матери и бабке в одном лице, считала все его, хоть истинные, хоть воображаемые невзгоды своими.

Гамуэль учтиво подхватил ее под руку и повел прочь, дабы не ставить одну из высшего духовенства в неловкое положение перед стражниками.

– Кстати о пастве, – сказал он. – Возникшие обстоятельства требуют немедленного обсуждения.

Уловка сработала. Орис немедля стала самой собой – воительницей, закаленной во множестве битв.

– Ты о крестьянском войске? Что они? Оправились от разгрома?

– Отчасти, но, как тебе известно, они – всего лишь жертва, необходимая для того, чтобы наглядно продемонстрировать народу истинную натуру фанатиков.

Оба остановились, умолкли, склонили головы в краткой молитве о напрасно погибших в безнадежном бою с приверженцами Ульдиссиана уль-Диомеда. Пророк уверял, что павшим будет отведено почетное место в вероучении Собора…

– Тогда в чем же дело? – спросила Орис, завершив молитву.

– Как нам было известно, асцениец решил вступить в переговоры с кланами магов, с гильдиями, а может быть, даже с принцем, однако с ним что-то произошло, и он бесследно исчез, оставив за собою множество трупов.

Жрица мрачно кивнула.

– Я думала, это – дело Пророка…

– Может статься, так оно и есть. И он нас во все посвятит, если сочтет нужным. Но сейчас это неважно. Главное в другом: люди асценийца прознали, что он исчез, а между тем его чернь сейчас, в этот самый момент, находится всего в двух днях пути от ворот столицы!

Застыв на месте, как вкопанная, Орис взглянула в лицо плечистого бывшего воина и убедилась: нет, он нисколько не преувеличивает.

Это заставило ее немедля оглянуться назад, на резные створки дверей.

– Он должен об этом узнать! Не станет же он сидеть сложа руки, в то время как они идут на великий город! Он должен немедля выйти и объяснить нам, что делать дальше!

Зараженный убежденностью Орис, Гамуэль замер с ней рядом, ожидая, что Пророк сию же минуту распахнет настежь двери, уверенным шагом выйдет к обоим и развеет все их тревоги, посвятив жрецов в некие грандиозные замыслы.

Увы, створки дверей даже не шелохнулись.

Глава седьмая

Как он здесь оказался, куда ковыляет, едва волоча ноги? Обо всем этом Ульдиссиан даже не подозревал. Знал он лишь одно: надо идти. Надо… хотя взрывной удар по Малику вкупе со всем тем, что выпало на его долю в плену у Зоруна Цина, превратил Ульдиссиана во что-то вроде Мендельновых ходячих трупов.

Сейчас Диомедов сын даже толком не понимал, где находится. Словно бы сквозь туман, видел он, что народу на улицах хватает. Большинство – смуглолицы, не светлокожи, как дома. Тораджа? Хашир? Нет… то и другое – в прошлом. Тогда где же он? Уж не в Кеджане ли? Да, похоже на то. Он в столице.

В столице… а с кем же он должен был тут повидаться? Не с магами, нет. Отправиться в лапы магов Ульдиссиан не осмелится. Похоже, маги столь же вероломны, как и Церковь Трех с Собором Света.

А если так, с кем? Тут должен быть кто-то еще. Мастер Фахин… о ком же он упоминал? О ком же…

О принце каком-то. Про принца Ульдиссиан припомнить сумел. Принц… Эмрин? Нет. Эмрад?.. Эхмад!

– Эхмад, – выдохнул он. – Мне нужен Эхмад. Принц Эхмад…

Огибая лавки и лотки с самой разной провизией, он то и дело натыкался на встречных. Большинство кеджани делали вид, будто не замечают его, однако пара-другая что-то язвительно прошипела вслед.

Всякому, кто мимоходом обратил внимание на оборванца, ковылявшего узкими, стиснутыми меж высоких каменных стен столичными переулками, могло показаться, что тот бесцельно блуждает, однако Ульдиссиан, сам того не сознавая, брел вперед из квартала в квартал именно туда, куда нужно.

При виде незнакомца, выступившего из тени прямо им под ноги, пара белых коней поднялась на дыбы. Обученные не только тянуть за собой колесницу, но и защищать ездоков, оба обрушили на Ульдиссиана копыта.

Но ни одно из них отчего-то в цель не попало. Стоило Диомедову сыну заметить и осознать, что происходит, кони странным образом утихомирились, подались назад, замерли в ожидании.

Заоравший было на коней, колесничий удовлетворенно крякнул, по ошибке решив, будто совладал со скакунами сам. Стоявший за спиною солдата, держась за борт золотой колесницы, юный красавец в столь же роскошной кирасе и латной юбке, подался вперед, высматривая виновника едва не свершившегося столкновения. Взгляд его ярких, темно-карих глаз остановился на асценийце посреди мостовой.

Заинтересовавшийся Ульдиссиановой персоной куда как меньше, колесничий взмахнул кнутом, дабы отогнать прочь незнакомца, которого, несомненно, счел попрошайкой или безумцем, однако хозяин ухватил его за запястье.

– Принц… Принц Эхмад, – пробормотал Ульдиссиан, покачиваясь из стороны в сторону.

– Да, это я.

Сильный, звучный голос принца был исполнен юношеской уверенности в себе.

– Мастер Фахин… советовал отыскать тебя…

Разум Ульдиссиана начинал проясняться, однако тело обессилело напрочь.

– Мастер Фахин? – Принц призадумался. – Сехкар, помоги ему сесть в колесницу.

– Мой повелитель, – проворчал колесничий, – выезжать без эскорта – само по себе затея крайне неосторожная, а уж подпускать этого, кто б он там ни был, так близко к твоей особе…

– Делай, что велено, Сехкар.

Не прекращая ворчать, колесничий передал господину вожжи, спрыгнул на мостовую и направился к Ульдиссиану. Сын Диомеда насторожился, но затем вновь поднял взгляд на принца. Учтивый кивок Эхмада отчего-то его успокоил.

– Шевелись! – велел Сехкар, схватив Ульдиссиана за плечо.

К этому времени вокруг собралась изрядная толпа народу.

Заносчивость солдата пробудила в душе нешуточную ярость. Уставившись на него, Ульдиссиан инстинктивно сосредоточился… но тут принц Эхмад воскликнул:

– Сехкар, держись с ним повежливее!

Колесничий послушно разжал руку, а Ульдиссиан смирил гнев, может статься, едва не обернувшийся немалой бедой.

С Сехкаром во главе оба они подошли к Эхмаду, и принц сам помог Ульдиссиану взойти на подножку.

– Спасибо тебе, – устало выдохнул Ульдиссиан.

– Ты не из попрошаек, – решил Эхмад, оглядев его с головы до ног. – Синяки, ссадины… да, тут кто-то над тобой от души постарался. Так что, говоришь, мастер Фахин? Ты его знал?

В этот миг Ульдиссиану почудилось, будто на плечи его легла тяжесть целого мира.

– Я был с ним, когда он… когда он погиб.

Юный аристократ улыбнулся, не разжимая губ.

– Вот как… Похоже, сегодня удача мне благоволит. Волею случая наткнуться на тебя посреди улицы…

– Дело не в случае. Я хотел отыскать тебя.

Принц Эхмад огляделся вокруг.

– В самом деле? Пожалуй, разговор лучше продолжить у меня во дворце. Сехкар, вези нас туда.

– С радостью и во весь опор, – проворчал колесничий.

Повинуясь щелчку кнута, кони тронулись с места, а Сехкар что было сил натянул вожжи, заворачивая их назад.

Собравшиеся раздались в стороны, освобождая путь разворачивающейся колеснице. Принц Эхмад помахал людям, и толпа разразилась восторженными криками. Восторги их показались Ульдиссиану искренними. Выходит, в народе этого юношу действительно любят…

Интересно, что бы они подумали, кабы узнали, кого принц пригласил к себе в колесницу?

Сехкар вновь щелкнул кнутом, пронзительно завопил, кони ускорили бег, и вскоре колесница с ездоками оставила толпу далеко позади.

Однако прежде Ульдиссиан успел мельком заметить среди толпы знакомое лицо – лицо, коего вовсе не ожидал когда-либо увидеть снова.

Мрачное, задумчивое лицо Зоруна Цина…

* * *

– ОН…

– ОН…

Сидя в шелковом кресле среди непроглядного мрака покоев, принадлежавших ему как Пророку, Инарий смотрел наружу, за стены. Смотрел на земли, которые много столетий назад перестал называть родным домом.

– ОН… ЭТОТ ПОДОНОК, ОБОЛЬЩЕННЫЙ ЕЮ…

Сбросивший обличье Пророка, сейчас он более-менее походил на себя самого. Разоблачения Инарий не опасался: сквозь двери сюда не прорваться и целой армии его адептов, а всякий подслушивающий снаружи не услышит ни звука, обладай он хоть слухом летучей мыши.

– УЛЬДИССИАН… ОТРОДЬЕ ГЛУПЦА ПО ИМЕНИ ДИОМЕД… ПОСМЕЛ… ПОСМЕЛ…

Вернувшись к себе после вторжения в сновидения смертного, Инарий сохранял неподвижность, но тут вскочил, в блистательной ярости расправил крылья, воздел руки к небу, охваченный праведным гневом. Нет, этот последний грех – уже чересчур.

– ОН… УЛЬДИССИАН… ПОСМЕЛ ПРИЧИНИТЬ МНЕ БОЛЬ!

Этого не могло, не должно было произойти, однако произошло. Проникнув в сон человека, Инарий без труда направлял мысли смертного в нужную сторону, внушал ему, будто никаких сил у него больше нет. Затеял он это, чтоб дать Ульдиссиану шанс опомниться, взмолиться о прощении, о позволении примкнуть к пастве ангела…

Но вместо того, чтобы внять гласу разума, грешник посмел напасть на него! Мало того: сколько бы Ульдиссиан ни воображал себе, будто удар пропал впустую, на самом деле ток пламени, пронесшийся сквозь Инария, нарушил тончайшую гармонию колебаний звука и света, самого его существа.

Да, всего лишь на миг… однако по меркам рода людского в течение этого краткого мига ангел был мертв.

Конечно он, Инарий – не какой-нибудь смертный, но пережитое ощущение пустоты мироздания, оставшегося без него, потрясло ангела невероятно. Столь близко к подобной участи ему не довелось бывать даже в битвах с ордами Преисподней. О да, боль он испытывал не раз, особенно во время схваток с демонами, однако на сей раз ему пришлось куда хуже – хотя удар нанес всего-навсего человек.

Такой тяжкий грех надлежит покарать. Грешник должен быть сокрушен, деяния его – прокляты всеми на свете, и, наконец, все воспоминания о его даре – позабыты, стерты из памяти прочих смертных. Меньшего наказания за содеянное Ульдиссиан уль-Диомед не заслуживает.

А следом за ним отправятся и его эдиремы. О том, чтоб, усмирив Ульдиссиана, тем или иным образом вернуть остальных в лоно собственного учения, Инарий думал, и не раз, однако их поразила та же самая скверна, та же самая мерзкая порча, что и Линариана, и даже хуже. Проделки Лилит с Камнем Мироздания породили на свет нечто еще более нечестивое, чем их сын.

Вдобавок, после нее Камень Мироздания изменил и Ульдиссиан, причем совершенно немыслимым, невероятным образом. Вспомнив об этом, Инарий заколебался. Привлечь смертного на свою сторону ему, кроме прочего, хотелось и ради того, чтоб Ульдиссиан исправил собственные же изменения в кристаллической структуре чудесного камня. Тут без этого дурня было не обойтись: собственные манипуляции ангела, не только неразрывно связанного с реликвией, но и черпающего в ней свои колоссальные силы, обернулись ничем.

– НЕТ… ОН ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ… КАМЕНЬ НАВЕРНЯКА МОЖНО ИСЦЕЛИТЬ КАК-ТО ИНАЧЕ… ДАЖЕ ЕСЛИ ПРИДЕТСЯ НАЧИНАТЬ ИМЕННО С ЭТОГО И НИ С ЧЕГО ДРУГОГО…

В голове Инария замелькали тысячи способов должным образом покарать преступного человека, но в каждом из них имелся кое-какой изъян. Все они подразумевали столкновение с Ульдиссианом лицом к лицу, а для этого ангел не видел причин. Этот Ульдиссиан настолько ниже него, что… червь земляной – и тот был бы достойнее! Нет, унижаться до новой столь близкой встречи Инарию незачем. Ни к чему. И та нежданная боль здесь совсем ни при чем: дело только в достоинстве ангела.

Однако ж… если эта задача недостойна его самого, то…

Устремив взгляд на запертые двери, Инарий взмахнул рукой.

Створки дверей распахнулись настежь.

– ГАМУЭЛЬ, ДРАГОЦЕННЫЙ СЛУГА МОЙ, МНЕ УГОДНО С ТОБОЙ ГОВОРИТЬ…

Занятый чтением, могучего сложения жрец выронил свиток и в спешке покинул личные покои. По завершении разговора с Орис он принялся усерднее прежнего следить за событиями, касающимися столицы: казалось, именно этого Пророк от него и ждет.

К еще большему собственному изумлению он обнаружил резные створки дверей в покои Пророка распахнутыми. Увидев его, караульные, заметно воодушевленные «пробуждением» господина, бодро отсалютовали.

С другой стороны в коридор стремглав выбежала Орис.

– Гамуэль! Стражи мне только что сообщили. Когда же…

– Я не могу сейчас говорить. Пророк призывает меня!

– Призывает тебя? – в замешательстве переспросила Орис. – А как же я? Меня он не известил ни о чем!

– Одно могу сказать: он призвал меня для разговора, причем безотлагательно, – со всем возможным терпением отвечал Гамуэль. – Право же, Орис, я должен спешить!

Против этого жрица не возразила ни словом, но и шага ничуть не замедлила. Очевидно, она вознамерилась присоединиться к аудиенции, и Гамуэль не стал ей препятствовать. Если Пророку ее присутствие не угодно, он сам велит ей удалиться.

Гамуэль подошел к порогу. Тут Орис, следовавшая за ним по пятам, остановилась, будто наткнувшись на незримую стену, снова шагнула вперед, но вместо этого отодвинулась прочь, назад.

С сочувствием взглянув на нее, жрец двинулся дальше. Пророк явил свою волю: аудиенции удостоен лишь Гамуэль.

Створки дверей сами собою захлопнулись перед носом ошеломленной Орис, и Гамуэль велел себе выкинуть ее из головы. Нет, вряд ли она чем-то оскорбила Пророка: просто у господина возникла некая мысль, которую он почел за лучшее обсудить с Гамуэлем наедине.

Вот только о чем может пойти речь, жрец даже не догадывался.

Златокудрый юноша ждал его не на изящной покойной кушетке, где нередко отдыхал, а прямо посреди зала. Странно, однако в осанке, в позе Пророка не чувствовалось обычного умиротворения. Будь это кто-то другой, Гамуэль решил бы, что стоящий перед ним чем-то весьма озабочен. Заложив руки за спину, Пророк с нетерпением следил за жрецом, быстрым шагом спешащим к нему.

Гамуэль преклонил перед Пророком колено и, покаянно склонив голову, пробормотал:

– Прости мое нерадение, о великий Пророк! Я старался мчаться, как ветер, но потерпел неудачу…

– Все мы не без греха, сын мой, – отвечал блистательный юноша, – но, впав в грех, стремимся как можно скорей искупить его, не так ли?

– Искуплю! Всем, чем смогу, искуплю, клянусь!

Пророк легонько коснулся его плеча, и Гамуэль поднял взгляд.

– Ты многое умеешь, Гамуэль. Ты повидал жизнь в великом множестве ее проявлений, сколь ни короток отпущенный людям жизненный срок.

– Да, разными мне… путями довелось побродить, – согласился жрец.

Вспоминать о былых своих подвигах он не любил – особенно о совершенном за годы солдатской службы, а порой и наемничества.

– Быть может, некоторые из этих путей и вели прочь от света, однако многому тебя научили. Благодаря им, ты стал тем, кто ты есть.

Слова господина растрогали Гамуэля, до сих пор стыдившегося кое-каких прошлых дел, неописуемо. Каждый день он старался прожить так, как учит Пророк, и житие Пророка служило ему примером.

– Встань же, дитя мое.

Жрец повиновался.

Пророк смерил его исполненным гордости взглядом.

– Итак, добрый мой Гамуэль, некогда ты был весьма искушен в воинском ремесле.

– Мрачное то было время. До сих пор стараюсь забыть о нем, но…

Тут он, наткнувшись на укоризненный взгляд господина, осекся и вновь склонил голову как можно ниже.

– Обман не доведет до добра, – негромко заметил Пророк. – Ты ведь по-прежнему упражняешься у себя, в личных покоях, с оружием, а после молишься о даровании мною прощения. Ты – все еще воин до мозга костей, точно такой же, каким был в день нашей первой встречи.

– Я… я… прости!

– За что? У Собора имеются инквизиторы. Неужто они настолько несхожи с тобой?

– Господин, – откликнулся широкоплечий жрец, изо всех сил стараясь сохранить достоинство, – ты же знаешь, что натворил я, будучи… воином. Грехи мои тяжелее грехов всех инквизиторов, и стражей, и офицеров, вместе взятых!

– И все же ты – здесь, близ меня, не так ли?

– Так… но чувствую себя недостойным этого чуда…

Пророк одарил жреца лучезарнейшей из улыбок.

– А хотел бы ты чувствовать себя куда достойнее? Хотел бы проявить себя передо мною, как никто иной?

Теперь Гамуэль понимал, отчего был призван к Пророку один. Пророку угодно поручить ему нечто особое! Глаза жреца заблестели. О такой чести он не мог и мечтать.

– И жизнью, и даже душой пожертвую, если потребуется!

– Как тебе и надлежит, дитя мое. Такой исход вполне, вполне возможен. Дело отнюдь не из легких. Я должен быть твердо уверен, что ты завершишь его любой ценой.

– Клянусь, меня ничто на свете не остановит! Ничто! Только скажи, что я должен исполнить!

– Я, – безмятежно, сложив перед грудью ладони, ответил Пророк, – дарую тебе шанс совершить славный подвиг, своею рукой избавив мир от великого грешника, Ульдиссиана уль-Диомеда.

Несмотря на прямоту его выражений, Гамуэлю потребовалось несколько секунд, чтоб ухватить их суть. Но стоило ему понять, в чем состоит поручение, на лице его отразилась фанатичная целеустремленность.

– Я принесу тебе его голову!

– Его гибели вполне довольно. Ты умел и в обращении с чарами, коим я тебя выучил, и, что еще важнее, во всем, чему был научен жизнью.

Просияв, Гамуэль выпрямился во весь рост.

– Считай дело сделанным, господин! – воскликнул он, однако тут же кое в чем усомнился. – Прости мне этот вопрос… но ведь мы с Орис давным-давно предлагали нечто подобное, и ты не позволил…

Нестареющий юноша благосклонно кивнул.

– Ну, а теперь позволяю.

Для особы столь преданной Пророку, как жрец, этого ответа оказалось вполне довольно. С низким поклоном Гамуэль коснулся губами его руки.

– Будет исполнено, господин.

Опустив голову, он не заметил, как закаменело юное лицо Пророка.

– Да, Гамуэль, и я позабочусь об этом. Я позабочусь…

* * *

Мендельн, как мог, помогал Серентии вести эдиремов к великому городу, но понимал: дойди дело до разногласий, подчинятся они ей, не ему. Впрочем, это его устраивало вполне: не привык он как-то армиями командовать.

В первый день никто им препон не чинил. Деревни, лежавшие на пути, опустели еще до их приближения, и этому Мендельн был только рад: тем меньше шансов, что пострадают невинные да непричастные. Однако он понимал: скоро положение переменится, ведь столицы-то перед их приходом никто не оставит. В столице найдется немало тех, кто всеми силами постарается истребить эдиремов…

Впрочем, дела обернулись так, что идти ради первого столкновения до самого стольного града им не пришлось. Путь эдиремам преградил отряд конников числом в добрых сто человек, на взгляд Мендельна, собранный из двух или трех отрядов поменьше. Мрачнолицые, очевидно, прекрасно осведомленные, насколько уступают противнику в численности, отступать они, однако же, не собирались.

Капитан их, совсем как в тот раз, в день встречи с мастером Фахином, потребовал, чтоб эдиремы повернули назад.

– Мы никому не желаем зла, – отвечала Серентия, не слишком скрывая, что требование капитана, с учетом всех обстоятельств, полагает нелепым. – Лучше уступите дорогу добром.

Однако отряд кеджани остался на месте.

– Властью, вверенной мне верховными правителями великой столицы, приказываю вам разойтись либо сдаться и следовать всем моим указаниям! – снова потребовал офицер.

В передних рядах загремел издевательский хохот Йонаса и еще кое-кого из эдиремов. Сама Серентия тоже насмешливо заулыбалась.

Встревоженный, Мендельн поспешил выйти вперед.

– Беспокоиться тебе не о чем, капитан. Позволь, я…

Один из солдат взлетел в воздух, точно выбитый из седла порывом ураганного ветра, и под смех эдиремов мешком рухнул наземь.

Капитан, не теряя времени даром, обнажил оружие.

– Взять их!

Эти слова и положили начало сущему пандемониуму. Конные стражники устремились в атаку. Эдиремы гурьбой ринулись им навстречу. Мендельн взглянул на Серентию в надежде, что та поможет предотвратить схватку, однако дочь Кира уже мчалась в бой впереди всех остальных.

«Нет! Их нужно остановить! Иначе всем надеждам выручить Ульдиссиана миром конец!»

Но, судя по всему, кроме Мендельна, никто этого не понимал. Эдиремы вновь дали волю чувствам. Подобно Ульдиссиану в ту ночь, среди джунглей, они утратили власть над собственным даром – напротив, теперь дар правил всеми их помыслами.

Ну, а заплатить за это пришлось солдатам-кеджани. Что многим тысячам эдиремов какая-то сотня вооруженных всадников? Мендельн, даже не видя схватки, знал наверняка: стражников рвут на ремни, а их оружие даже вскользь никого из захватчиков не зацепит.

В отчаянии он принялся проталкиваться к Серентии. Кроме нее остальные никого не послушают… но прежде она сама должна внять голосу разума.

Только практически бессознательная тревога, внушаемая эдиремам его появлением, и позволила Мендельну добраться до Кировой дочери без промедлений. Схватив Серентию за руку, он поволок ее назад.

– Мендельн! – с внезапной, пугающей яростью вскричала она. – Пусти, дурак! Пусти немедля!

– Серентия! Погляди, что с тобой… что со всеми вами творится!

Не успел он закончить, как один из солдат испустил леденящий кровь визг. Подняв взгляд, Мендельн увидел голову и руку, взлетевшие высоко над толпой.

– Это же зверство какое-то! Это не по-людски! – ахнул он.

– Сами напросились! Сами нас слушать не…

Постоянно окруженный духами мертвых, Мендельн давно привык к ним и замечал лишь в тех случаях, когда ему требовалось о чем-либо их спросить. Первыми разговоров они обычно не затевали.

Однако сейчас от многих из них веяло таким ощущением неминуемой опасности, что юноша в черных одеждах, не обращая внимания на требование подруги, не отпустил ее – наоборот, усерднее прежнего поволок за собой.

Посему стрела, очевидно, пущенная в Серентию, цели и не достигла, а вместо этого вонзилась в его плечо. Удар оказался так силен, что сбил Мендельна с ног.

Только это и привело Серентию в чувство. Пытаясь удержать падающего Мендельна, дочь Кира рухнула наземь с ним вместе. Толпа эдиремов по-прежнему неудержимо стремилась вперед.

– Мендельн! Мендельн! – воскликнула дочь торговца, заслонив его собой от бегущих.

Исключительными способностями к самоисцелению Мендельн, подобно Ульдиссиану, не обладал, однако кое-что в этом смысле умел. Прибегнув к науке Ратмы, он первым делом унял невыносимую, жгучую боль. Миг – и вот рана всего-навсего тупо ноет, настойчиво, мерно пульсируя в такт биению сердца.

– Я… ничего, Серентия, сейчас все будет в порядке…

– Будь уверен: солдат, пустивший в тебя стрелу, дорого за это заплатит.

Но Мендельн стиснул предплечье подруги что было сил.

– Серентия… раскрой же глаза! Стрела предназначалась не мне.

– Верно, однако попала в тебя, потому что ты меня спас!

В глазах Серентии вспыхнула ярость.

– Послушай! Раскрой ты глаза, наконец! И посмотри на эту стрелу. Она же тебя десятой дорогой должна была обогнуть, если бы не одна вполне очевидная причина!

Тут Серентия наконец-то взглянула на древко стрелы… и, в изумлении разинув рот, покачала головой.

Подобно Мендельну, стрелу работы Ахилия она узнала легко.

– Нет… не стал бы он меня убивать… и тебя тоже!

– Однако стрела, сама видишь, его.

Ухватившись за древко, Ульдиссианов брат призвал на помощь все, чему учили его Ратма с драконом, и принялся высвобождать наконечник из раны.

– И на Ульдиссиана он тоже уже покушался.

Как только он извлек стрелу из плеча, Серентия коснулась раны ладонью. Рана затянулась с такой быстротой, что даже Мендельн, прекрасно знавший силу дочери Кира, невольно ахнул от удивления.

Толпа вокруг замедлила шаг. Шум схватки почти утих. Спасать солдат было поздно, и Мендельн всем сердцем скорбел об этом ужасном недоразумении. Как же теперь явиться к правителям Кеджана с миром?

Однако сей камень преткновения вполне мог подождать. Не в силах поверить в такую подлость со стороны возлюбленного, Серентия опустилась рядом с Мендельном на колени.

– На Ульдиссиана?! Нет, нет, он ни за что бы не…

– И все-таки это правда. В ту самую ночь, когда мы с братом унесли два мертвых тела за пределы лагеря…

Вспомнив едва не случившееся, Мендельн поморщился.

– Одним словом, Ульдиссиан только чудом остался в живых, – закончил он.

– Что это значит?

– Меткость Ахилия тебе известна. Попасть прямо в сердце ему не составило бы труда. По счастью, целил он не в меня, и потому я отделался… вот, простой раной.

– А Ульдиссиан что же?

– Чуть ближе к сердцу, и умер бы вмиг. Однако Ахилий отчего-то дал промах. А промаха он не дает никогда… если сам того не пожелает.

Серентия заметно воспрянула духом.

– Вот видишь? И ради меня он наверняка поступил точно так же!

– Скажем спасибо, что нам не довелось на деле проверить, так оно, или нет. Вдобавок, самого выстрела это, по-моему, ничуть не оправдывает.

– Но он же спас наши жизни в бою с тем огромным демоном! Зачем ему после этого нас убивать?

– Не ему… кое-кому другому. Ангелу… и я считаю, ангел тот – не Инарий.

Серентия, не веря ушам своим, покачала головой.

– Не может быть! Откуда ему здесь взяться?

– Боюсь, это вполне возможно, особенно на взгляд Ратмы с Траг’Улом, от которых, кстати, подозрительно долго нет никаких вестей… а мне очень хотелось бы знать, что нового им известно.

– И этот… этот еще один ангел – с Инарием заодно?

Наконец-то оправившийся настолько, чтобы подняться, Мендельн не без ее помощи встал, выпрямился и вновь пригляделся к стреле.

– По-моему, вряд ли, разве что косвенно. Этот ангел – сплошная загадка, а разгадывать ее времени нет, особенно теперь, когда у нас с Кеджаном война.

Оглядевшись вокруг, Серентия тоже заметила наступившее затишье и не хуже него поняла, что это значит в смысле жизней ста человек.

– Мендельн, тут ничего нельзя было сделать! Ничего!

– В который уж раз нам «ничего нельзя было сделать»! – едва ли не с горечью парировал младший из Диомедовых сыновей. – В который уж раз! Во что превращаются эдиремы, Серентия, во что превращаетесь вы с Ульдиссианом? Эти силы пожирают его разум – и твой, и разум всех прочих – просто-таки на глазах. Чем лучше вы с ними осваиваетесь, тем больше они забирают над вами власть.

– Вздор! – Теперь тон Серентии граничил со злостью, и не на кого иного, как на него. – А может ты, Мендельн, нам просто малость завидуешь?

То же самое выражение Мендельн видел на ее лице за миг до того, как эдиремы набросились на солдат, и поспешил отвлечь Серентию, сменив предмет разговора:

– Сама понимаешь, Ахилий не пожелал бы тебя убивать. Значит, эта стрела…

Тут он поднес оперенное древко к самым ее глазам. Злость на него бесследно исчезла, уступив место скорби о лучнике, так давно не дававшем о себе знать.

– Стрела, – продолжал Мендельн, – была приготовлена для тебя не им. Не им, а еще одним ангелом, в этом я уверен твердо.

– Однако Ахилий в цель не попал! – гордо воскликнула темноволосая девушка. – Вопреки воле ангела, не попал ни в меня, ни в тебя!

– Вот именно, Серентия, вот именно… и что об этом, по-твоему, подумает ангел? – спросил Мендельн, стараясь не думать, каково-то сейчас охотнику. – Чего он, по-твоему, потребует от Ахилия за этот промах?

Серентия побледнела, как полотно.

* * *

С одной стороны, после выстрела Ахилий испытал немалое облегчение, с другой же был не на шутку встревожен. Вполне возможно, только нежданный поступок Мендельна и спас его от попадания, хотя лучник вложил в стремление к промаху всю силу воли до последней крупицы. Узнав о том, что Ульдиссиан остался жив, Ахилий рассудил, что иной причины, кроме его непреклонности, тому быть не могло. На собственную твердость воли он и надеялся, получив приказание стрелять в Серентию.

По счастью, Мендельн избавил его от необходимости проверять, прав он, или же ошибается.

Спустив тетиву, Ахилий снова бросился бежать еще до того, как стрела приблизилась к цели. Умчался он далеко, в самую чащу джунглей, хотя на сей раз ему пришлось изрядно попетлять. Приближаясь к столице, эдиремы шли по все более густонаселенным землям, что означало множество городков да деревушек в самых неожиданных местах, а между тем ни ему самому, ни его мучителю не хотелось, чтобы его заметили.

Стоило вспомнить об ангеле, Ахилий почувствовал, как ноги сами собой замедляют шаг. Едва не споткнувшись, он замер на месте среди густых зарослей. Света сюда проникало так мало, будто день давным-давно перешел в ночь.

Тело ему больше не повиновалось. Что, если он снова, как в прошлом уже случалось, лишится чувств? Для мертвого бесчувствие – штука довольно страшная: как бы, очнувшись, не обнаружить себя в могиле или на погребальном костре…

Однако прошло куда больше минуты, а Ахилий все стоял да стоял столбом, и, наконец, терпение его подошло к концу. Разумеется, лучник прекрасно понимал, сколь неразумно восставать против такого создания, но… плевать он на это хотел. Его уже принудили к попытке убийства двух самых дорогих для него людей на всем свете – что еще более чудовищного ангел может над ним учинить?

Чудовищного… ангел… Иронию этакой взаимосвязи Ахилий понимал превосходно.

И тут сбоку вспыхнул знакомый свет, но, как он был ни ярок, разглядеть его здесь, среди зарослей, кроме Ахилия не сумела бы ни одна живая душа.

– Все… в порядке! Я снова… сделал твое грязное дело… но кто-то тебя перехитрил! Я, убегая, все видел, и знаю: ты… ты, будь ты проклят, тоже!

– БРАТ УЛЬДИССИАНА НЕ СПАС ЕЕ.

– Что? – Услышанное ввергло неупокоенного охотника в ужас. – Врешь! Я видел, стрела… стрела прошла мимо! Она жива! Она наверняка…

Посреди голубого сияния возник силуэт небесного воина. Казалось, в ослепительных токах энергии, струящихся из-под капюшона, оттуда, где положено быть глазам, чувствуется нечто сродни жалости – жалости к Ахилию.

– ТЫ ПОНЯЛ МЕНЯ ПРЕВРАТНО. ДЕВИЦА ЖИВА, НО СПАС ЕЕ ВОВСЕ НЕ ОН. СДЕЛАЛ ЭТО, КАК И ПРЕЖДЕ, ТЫ, ЛУЧНИК.

О лучшем ответе светловолосый охотник не мог и мечтать. Заулыбавшись от уха до уха (подобное зрелище перепугало бы любого из смертных), Ахилий вызывающе, дерзко погрозил крылатому воину кулаком.

– Так это я? Выходит, я тебя одолел! Убить их… убить их обоих… таков был твой приказ… но я… я… сделал по-своему!

Говоря все это, он ожидал – нет, даже надеялся, – что ангел в гневе уничтожит ослушника на месте. Уж тогда-то ему Ахилия к новой попытке не принудить ни за что.

Но нет, никакое неземное пламя в пепел его не сожгло. Напротив, небесный свет, окружавший крылатое существо, померк, приугас, а ангел задумчиво склонил набок голову.

– ВЕРНО, ТЫ ВОСПРОТИВИЛСЯ И ПРЕУСПЕЛ… И, МОЖЕТ СТАТЬСЯ, ЭТО МЕНЯЕТ ВСЕ.

Глава восьмая

Дворец состоял из четырех круглых зданий, окружавших пятое, в несколько раз превосходившее их величиной. Купол каждого венчали небольшие декоративные шпили. К парадному входу вела целая череда широких каменных лестниц. От бронзовых дверей тянулись в стороны вереницы из полудюжины резных колонн. Каждая колонна изображала какого-либо зверя, почитаемого древними зодчими-кеджани, включая сюда и огромных кошек, обитающих в джунглях, и исполинских животных с длинным да хватким носом, на коих жители нижних земель возили тяжелые грузы.

Внутрь Ульдиссиана ввел сам принц, преклонявшийся перед собственной персоной куда меньше, чем его сопровождающие. Казалось, он, явно владеющий сердцами множества горожан, напрочь – вот диво дивное! – лишен честолюбивого чванства.

Очевидно, сие обстоятельство удивляло отнюдь не только Ульдиссиана.

– На самом деле, особым влиянием я в Кеджане не пользуюсь, – жизнерадостно сообщил гостю Эхмад, шагая рядом с ним вдоль коридора, расписанного великолепными сценами из жизни людей и обитателей джунглей. – Настоящая власть здесь принадлежит кланам магов да главам гильдий, вроде купеческой. Будь на то их воля, любой из них мог бы явиться сюда и лишить меня головы!

На взгляд Ульдиссиана, подобная затея вряд ли прошла бы так просто. После этого соперников Эхмада наверняка ожидал бы мятеж, какого не подавить даже магам. Вдобавок, судя по мастеру Фахину, в кланах и гильдиях тоже хватало особ, искренне симпатизировавших юному аристократу.

Навстречу принцу Эхмаду выбежала босоногая темноволосая девушка в блузе с глубоким вырезом и пышных газовых шароварах. В изящных ручках она держала небольшой расписной поднос с серебряным кубком.

Улыбнувшись девушке так, что та захихикала, Эхмад принял кубок, но вместо того, чтобы сделать глоток, передал угощение Ульдиссиану.

– Похоже, тебе, друг мой, это сейчас полезнее!

Не в силах возражать, Ульдиссиан с благодарностью взял кубок из его рук. Внутри оказалось одно из тех сладких вин, которые, как он слышал, предпочитали в столице. Измученный жаждой, сын Диомеда прикончил вино в три глотка.

Забрав у Ульдиссиана опустевший кубок, принц передал его служанке.

– Кайлей, подай нам чаю и фруктов. Стол накрой на Террасе Короля Чадак.

– Слушаю, мой принц.

С низким поклоном Кайлей удалилась.

Стражников вокруг было немного, а возле Эхмада – и вовсе ни одного. Принц шел рядом с Ульдиссианом так, точно они давние друзья, а не два совершенно друг другу чужих человека, познакомившихся меньше часа назад. Поразмыслив, сын Диомеда решил, что юный аристократ либо крайне беспечен, либо сверх меры храбр… либо разом и то и другое.

И тут Эхмад удивил его пуще прежнего.

– Ты совсем не таков, каким я представлял тебя, Ульдиссиан уль-Диомед.

Вот теперь Ульдиссиану сделалось ясно: все это дружелюбие, вся любезность – попросту маска, сплошной обман. С этими мыслями он отскочил прочь от принца. Несколько караульных немедля сорвались с мест и бросились к ним, взяв копья на изготовку.

– Отставить! – прикрикнул на них Эхмад. – По местам!

Действительно, власть принца над ними была велика: повиновались стражники без колебаний. Блеснув карими глазами, Эхмад смерил Ульдиссиана изучающим взглядом.

– Могу же я позволить себе порой пошутить? Матушка не раз говорила: погубят, дескать, тебя эти шуточки… Судя по твоему лицу и ладоням, мерцающим подобно расплавленному железу, к гибели я куда ближе, чем полагал поначалу.

Взглянув на собственные ладони, Ульдиссиан обнаружил, что принц нимало не преувеличивает. Руки сияли огненно-алым, и жаром от них веяло соответствующим.

– Прости, – повинился он перед Эхмадом, мысленно велев рукам вернуться в обычный вид.

Однако руки его не послушались.

Не ведая, в чем дело, принц Эхмад принял отсутствие видимых изменений за знак недоверия.

– Я с самого начала, как только увидел тебя, понял, кто ты такой. Мастер Фахин о том позаботился.

– Мастер Фахин?

С этими словами Ульдиссиан сосредоточился получше. Мало-помалу сияние, испускаемое ладонями, померкло и вовсе угасло, а после, спустя пару вдохов да выдохов, и жар поостыл.

– Ты разве не знал? Мастер Фахин отправил ко мне пару почтовых птиц в ту самую ночь, когда согласился отвезти тебя в столицу. Хотел, чтобы я знал о твоем появлении наперед, – пояснил юный красавец и скорбно поник головой. – Он был мне верным соратником и еще более верным другом…

Ульдиссиан, опустив взгляд, оглядел штаны и рубаху.

– Ты понял, кто перед тобой, хотя с виду я – все равно, что нищий?

– Для этого было довольно взглянуть в глаза. Мастер Фахин насчет них не ошибся.

Что это значит, Эхмад объяснять не стал, а попросту указал на коридор справа.

– Идем. Терраса Короля Чадак там.

В самом деле, вскоре они оказались на огромной террасе, обращенной в сторону северной части столицы. Как Ульдиссиан и ожидал, ее украшало множество изображений зверьков под названием «чадака», крупных длиннохвостых обезьян, по рассказам сведущих спутников, обитавших в окрестных джунглях. Отнюдь не единственные обезьяны, почитаемые кеджани, чадаки считались самыми умными среди сородичей, а в странствиях по нижним землям сын Диомеда слышал немало преданий о выходках их короля – по сути, весьма назидательных притч насчет гордыни и власти.

Искусной работы мозаика из разноцветных шестиугольников, украшавшая пол, изображала короля чадак во множестве видов, резво скачущим куда-то по своим королевским делам. Резные фигуры перил тоже изображали короля чадак, усердно – однако порой безуспешно – старающегося усидеть на месте в задумчивой, величавой позе. У самых перил были расставлены кресла – бронзовые, с мягким сиденьем, и этому Ульдиссиан обрадовался всей душой. Стоило ему отыскать принца Эхмада, у него открылось второе дыхание, но теперь и оно начало подводить, так что в ближайшее кресло он рухнул едва ли не мешком.

– Прости меня, – заметив это, сказал принц. – Мне следовало отвести тебе спальню.

– Уснуть я сейчас не посмею.

– Отчего же? Сон нужен всем – полагаю, даже тебе.

– Не сейчас…

Однако кресло с каждой секундой казалось все удобнее и удобнее.

Пожав плечами, Эхмад тоже сел, но не в кресло, а на резные каменные перила. Взгляд его сделался серьезнее.

– Что случилось с мастером Фахином?

Этот вопрос разом заставил Ульдиссиана забыть о сне. Собравшись с мыслями, он рассказал принцу Эхмаду все, что только смог припомнить. Услышав о вражеских чарах, принц вытаращил глаза, а когда дело дошло до гибели почитаемого многими торговца, напротив, сощурился.

– Кое-какие… источники… утверждают, будто во всем виноват ты, мой асценийский друг. А слышали они о том в кругу магов.

– Ни на мастера Фахина, ни на любого из остальных я не покусился бы ни за что. Сделал это один из них, из магов, а звали его Зорун Цин.

Похоже, имя мага принца Эхмада нимало не удивило.

– Зорун Цин мне известен прекрасно. Шакал среди людей! Грызущиеся меж собой кланы магов с давних пор нанимали его для того, чем сами не осмеливаются испачкать рук, – пояснил кеджани и пригляделся к Ульдиссиану внимательнее. – Противник он весьма грозный.

Однако разговор о чародее напомнил Диомедову сыну еще кое о чем – вернее, кое о ком куда более грозном.

– Есть на свете те, кто посильней Зоруна Цина.

– Да. К примеру, ты, так запросто вырвавшийся из его логова.

В этот момент на террасе появилась служанка с чаем и фруктами, принесенными по приказу хозяина. Оба подноса она опустила на столик из мрамора и железа, стоявший рядом с Ульдиссиановым креслом.

– Прошу, – пригласил принц. – Ешь и пей без стеснения.

Ульдиссиан, не споря, принялся уписывать фрукты и даже отважился глотнуть чаю. Он полагал, что чай, несмотря на кеджанскую жару, подадут горячим, однако напиток оказался не только холодным, но и сладким, с неким цветочным привкусом.

– Тайянский чай, – пояснил хозяин, вновь наполняя его чашку. – Поможет восстановить силы.

– Так что там с Зоруном Цином? – спросил Ульдиссиан.

– Судя по твоему рассказу, придется магам самим разделаться со спущенным ими лично на тебя псом. Со многими из них мастер Фахин состоял в дружбе либо в союзе. Теперь Зорун Цин станет изгоем даже для собственной родни, так что о нем тебе впредь тревожиться незачем.

И все же мелькнувшее в толпе лицо Ульдиссиан помнил, да еще как. Цин следовал за ним по улицам города, сверлил Ульдиссиана взглядом, и взгляд этот ясней всяких слов говорил: маг ненавидит Диомедова сына столь же пламенно, как…

Вздрогнув, Ульдиссиан выпрямился. Тонкостенная чайная чашка, выскользнув из его пальцев, упала, разлетелась вдребезги, чай расплескался по полу.

– Нет…

Принц Эхмад в тревоге склонился к нему.

– Уж не захворал ли ты?

Ульдиссиан поднялся.

– Принц, я должен немедля поговорить с кланами магов!

– А я, друг мой, уже начал рассылать прошения о встрече с тобой и им, и самым влиятельным из гильдий. С тех самых пор, как прочел письма Фахина. Так что много времени это не займет…

Однако гость принца почти не слушал. Как же он раньше не сообразил?

«Вот дурень», – обругал себя Ульдиссиан, хотя дар только-только помог ему оправиться от ужасов, пережитых у мага в плену. Да, на улицах он видел Зоруна Цина…

Но глаза-то, глаза его принадлежали Малику!

– Принц, ты не понимаешь! – прорычал он. – У магов появилась новая забота, новый враг, и их нужно предупредить об этом, пока он не овладел одним из них!

– Признаться, я вправду растерян. И совершенно не понимаю, о чем ты ведешь речь…

– Мы также, – учтиво добавил новый голос, женский, – но предостережение, определенно, выслушать не откажемся… причем не мешкая.

Обернувшись, и гость и хозяин обнаружили позади троицу новоприбывших, а между тем попросту выйти на террасу следом за ними эти трое никак не могли. Ульдиссиан приготовился защищаться. Кто они, он понял вмиг.

Однако принц Эхмад безбоязненно – а может, и безрассудно – шагнул вперед, встав между гостем и магами.

– Нурзани, – приветствовал он тощего старца, выглядевшего, точно один из поднятых Мендельном на ноги мертвецов. – Приветствую и тебя, Кетхуус, – провозгласил аристократ далее, обращаясь ко второму, казавшемуся, скорее, тенью, чем человеком. – И, как всегда, рад видеть под своим кровом прекрасную Амолию, – заключил он, обращаясь к даме, первой подавшей голос.

Не в пример большинству девиц и женщин, каких Ульдиссиан до сих пор видел во дворце, Амолия всего-навсего слегка склонила перед Эхмадом голову. Однако стоило ей откинуть на спину странный островерхий капюшон, сын Диомеда едва не ахнул от изумления: Амолия оказалась похожей на Лилит в облике Лилии, словно родная сестра. Очевидно, происходила она из семейства, взятого демонессой за образец.

Заметив Ульдиссианов взгляд, Амолия сверкнула глазами, предупреждая возможные вольности с его стороны.

– Ты – Ульдиссиан уль-Диомед.

– Да, это я, – отвечал Ульдиссиан.

С этими словами он обошел хозяина и заслонил его собой. Помня о гибели Фахина, он вовсе не хотел, чтобы Эхмад тоже поплатился за дружбу с ним жизнью.

Но женщина всего-навсего сказала:

– Ну, а нас принц уже представил. Итак, ты помянул изменника и душегуба Зоруна Цина.

Ее спутники капюшонов на спины не откинули. Оценив всех троих, Ульдиссиан так и не смог решить, который из них опаснее прочих.

– Да. Я должен предостеречь магов…

– Предостережешь нас – предостережешь их всех. Желаешь говорить с кланами, говори с нами.

Ульдиссиан собирался взяться за дело иначе, однако выбора у него, по всей видимости, не было. Прежде всего, чародеев следовало предупредить об опасности, затаившейся прямо посреди них. Это само по себе могло предоставить возможность договориться с ними о чем-нибудь вроде союза против Собора.

– Прежде всего, отыскали ли вы Зоруна Цина? – спросил он.

– Нет, и это, по-моему, очевидно.

– Я вот о чем: когда кто-либо в последний раз видел его?

– Последними его видели мы, – отвечала Амолия, бросив взгляд на спутников. – Как раз перед тем, как он скрылся в своем подземелье. Далее там что-то случилось, и на наш взгляд это прямо связано с тобой.

– Да, только не так, как вы думаете. При Цине еще имелся слуга, слуга огромного роста.

– Терул. Что от него осталось, мы видели. Твоя работа?

Отрицать этого Ульдиссиан не посмел.

– Но истинные причины вам неизвестны. Эта тварь… это был уже не Терул. Давно ли – не знаю, но думаю, когда Зорун Цин решил истребить караван мастера Фахина, он великаном уже овладел.

– Выходит, ты подтверждаешь, что все они были убиты Зоруном? – неожиданно звучным, глубоким басом спросил тот, кого принц называл Нурзани. – Так мы и подозревали.

– Да, сделал это он… но с ним был еще кое-кто. Он и помог Зоруну достичь этакой… завершенности. Он овладел телом его слуги, а вам мог быть известен под именем «Малик».

Амолия сдвинула брови.

– То есть, верховный жрец ордена Мефиса? Но ведь Малик, по всем нашим сведениям, мертв.

– Мертв, – неохотно кивнул Диомедов сын. – Мертв… но все еще очень опасен.

Далее Ульдиссиан объяснил, что случилось с Маликом и каким образом жрец был возвращен в мир живых. Рассказал он и о том, сколь потрясло его признание Терула в том, что он – дух жреца, жаждущий мщения, и об отчаянной схватке, и об освобождении из лап злокозненного призрака… и только о камешке, рассудив, что внимания магов к нему привлекать не стоит, решил умолчать.

– И какое же отношение имеет все это к Зоруну Цину? – спросил сгусток мрака по имени Кетхуус. – Ты ведь сказал, что слугу-великана убил.

– Думал, будто убил… но, похоже, Малику удалось продержаться в его теле достаточно долгое время. Сразу же после того, как принц отыскал меня, я видел на улицах Зоруна Цина… только теперь считаю, что глаза его были чужими. Не его.

Нурзани склонился к Амолии.

– Вспомни о посохе мага, брошенном на пол и позабытом, будто какой-то пустяк. Действительно, жрецы в подобных вещах не нуждаются.

– Достижения Малика кланам магов прекрасно известны, – вмешался Кетхуус, – но переселяться из тела в тело после смерти… слишком уж это неправдоподобно!

Амолия смерила Ульдиссиана недобрым взглядом.

– Прежде всего, обмануть судьбу верховному жрецу помогли вовсе не его собственные силы да навыки, а сомнительные деяния неких двух братцев… но соглашусь: обманывать ее далее Малик вполне способен сам по себе.

– Только тела подолгу не выдерживают, – напомнил Ульдиссиан. – Сколько продержится тело Цина, судить не могу.

– Зорун Цин был чародеем исключительного мастерства при сомнительных взглядах на жизнь, – объявила единственная дама среди троицы магов. – Однако его физические достоинства… лично я в том же положении, в каком, если верить тебе, находится Малик, предпочла бы подыскать нечто лучшее.

– Что значит «если верить тебе»? Я говорю сущую правду! Если ваши люди отыщут Зоруна Цина, пускай ни в коем случае к нему не притрагиваются.

И тут Ульдиссиан припомнил еще кое-что.

– И пусть смотрят, нет ли на нем этаких черных пятен. Думаю, чем сильней выгорает тело, тем их становится больше…

Он ожидал, что маги возьмутся за дело немедля, однако Амолия устремила взгляд в сторону спутников, и все трое замерли, ни слова не говоря – попросту глазея один на другого.

Внезапно Кетхуус исчез.

– Считай, о твоих подозрениях по поводу Зоруна Цина совет извещен, – объявила Амолия. – Теперь перейдем к вопросу, как быть с тобою, Ульдиссиан уль-Диомед.

Глаза ее угрожающе сузились.

– Как же с тобою, право…

Миг – и Ульдиссиан оказался заключен в изумрудно-зеленую сферу.

* * *

Нет, этого тела надолго не хватит – сие Малик понял, как только им завладел, но выбор его в ту минуту был весьма и весьма ограничен. В трупе слуги-великана ему удалось продержаться гораздо дольше, чем он сам полагал возможным. Должно быть, Мефисто улыбнулся ему в тот миг, когда глупец-чародей потянулся к кристаллу…

Помянутый камешек так и остался в кулаке, хотя из каких соображений, Малик пока что не знал. Пожалуй, усилить с помощью камня чары переселения в новое тело не удастся: времени требуется слишком уж много. И, кстати заметить, кто поручится, что очередная жертва окажется достойна служить ему постоянной обителью?

Последнему условию до сих пор соответствовал только Ульдиссиан.

Держался Малик в тени, используя все известные ему чары, дабы укрыться от мысленного взора магов. Колдовать должным образом в этом теле оказалось много трудней, так как основой ремесла бывшего его обитателя служили другие силы. Наверное, со временем Малик мог бы приспособиться, но время работало против него.

Нужно искать Ульдиссиана. Другое тело не подойдет.

Проходя мимо бочки, на крышке коей скопилась лужица влаги, верховный жрец, охваченный пророческим страхом, пригляделся к собственному отражению в воде. Гладь воды была подернута рябью, но темное пятно у левого уха он разглядел без труда.

– Уже? – пробормотал он голосом Зоруна Цина.

Как же так? Ведь Малик провел в этом теле – всего ничего! На великане первые темные пятна выступили лишь через два дня, а юное тело Дуррама продержалось без единого пятнышка не одну неделю.

– Каждое новое переселение сокращает срок, – догадался дух. – Выходит, Ульдиссиан, овладеть тобой нужно как можно скорее.

Однако для этого еще предстояло отыскать добычу, а после убраться из города, битком набитого магами, считающими его отступником. Для этого Малику уже требовалось новое тело, да такое, чтоб продержалось подольше. Какой смысл переселяться в то, которое сразу же и откажет?

Внезапно возникшие подозрения заставили его отступить поглубже во мрак. Не прошло и минуты, как в переулок, где он укрылся, свернул человек в плаще с капюшоном – судя по посоху в руке, несомненно, один из магов, собратьев Цина по ремеслу.

Мало этого: с противоположной стороны в переулок вошел еще один маг, также при посохе. Оба неторопливо двинулись навстречу друг другу, а Малик оказался меж двух огней.

Однако прятавшегося во тьме неупокоенного жреца это не слишком встревожило. Отыскав в обоих слабые места, он сразу же понял, что делать. В конце концов, он – по-прежнему служитель Мефисто, не так ли?

Как только маги приблизились, Малик, начертав в воздухе нужные знаки, ткнул пальцем в сторону подходящего слева.

В тот же миг противник заметил его.

– Ни с места, Зорун Цин! – прорычал чародей, подняв посох вровень с плечом. – Ты мой пленник!

Однако Малик как ни в чем не бывало указал на второго преследователя.

Второй маг тоже поднял вверх посох.

– Ты слишком много мнишь о себе, харакасский пес! Он мой!

– Ах ты, свинья сарандешская! Как и весь клан ваш, предпочитаешь добытому с бою краденое?

Оба ополчились один на другого, будто Малика вовсе не существовало на свете. Харакасский маг ткнул концом посоха в противника-сарандеши, а тот отразил атаку. Посохи их с громким стуком скрестились, посреди переулка засверкали выпущенные на волю волшебные силы.

– Ползи назад, в свою грязную нору, сарандеши!

– Я вобью эти слова в твою вонючую пасть, харакасец!

С этим сарандеши потер блестящую руну на древке посоха. Вокруг его противника замерцал, набирая яркость, кроваво-алый ореол.

Другой чародей немедля коснулся одной из рун на собственном посохе. Вокруг алого ореола, поглощая его, вспыхнул еще один, золотистый.

С гортанными криками маги бросились друг на дружку, пустив в ход и чары, и бренное оружие. Бились они, точно два разъяренных кота. В эту минуту для них не существовало ничего, кроме взаимной ненависти.

Ну, а пока они дрались, Малик безмятежно проскользнул мимо. Силы его господина, Владыки Ненависти, вновь превзошли все прочие. Теперь несостоявшиеся пленители будут биться, пока не прикончат друг друга, или пока бойцов не растащат другие маги – те, кто их обнаружит. Так ли, иначе, о Малике они позабыли, а это ему только на руку.

Однако дела сим отнюдь не исчерпывались. Выскользнув из переулка в соседний, верховный жрец крепко задумался. Церковь Трех – в руинах, от нее помощи ждать не приходится. От его повелителя, Люциона, павшего жертвой Ульдиссиана, тоже…

С губ Зоруна Цина сорвалось ругательство. Ну и глупец же он! Он же в Кеджане, в стольном граде, а стало быть, не одинок.

Великий город строился на протяжении множества поколений, и новые здания нередко возводились на месте прежних. Нынешние жители столицы мало что (если хоть что-либо) знали о ее прошлом, а вот он, Малик, знал о нем очень и очень многое.

Искомый вход был надежно укрыт от тех, кто мог набрести на него – не только из эстетических соображений, но и ради их же собственного блага. Глубины того, что лежало внизу, были темны, опасны, а местами – населены такими тварями, что и в кошмарном сне не приснятся. Там, внизу, находилась изнанка кеджанской истории в виде похищенных и позабытых сокровищ да мертвых тел.

Отыскать потайной рычаг в декоративной колонне на углу очередного переулка оказалось проще простого. Не более дюйма в длину, древний рычаг не без скрипа, но сдвинулся.

Часть мостовой близ колонны сдвинулась в сторону, отворяя проход. Не тратя времени даром, Малик спрыгнул в дыру, и, обнаружив, что каменные плиты не возвращаются на место, как положено, сдвинул их сам. В теле Зоруна Цина эта задача оказалась нелегкой: очевидно, заботой о физическом совершенстве маг, в отличие от верховного жреца, пренебрегал.

Наконец-то совладав с плитами и затворив проем, Малик спустился вниз. Потрескавшиеся от старости каменные ступени привели его в мрачное, грязное подземелье. Под каменными сводами отдавался эхом шум текущей воды. Сотворенный жрецом светящийся шарик озарил бурный поток, мчащийся по каналу, шириною не уступавшему улицам наверху. Глубины канала Малик разглядеть не мог, но знал: человек запросто скроется под водой целиком.

Памятуя об охоте наверху, Малик поспешил вдоль кромки канала дальше, в лабиринт подземных туннелей. Стоки тянулись от края до края Кеджана, однако жители города спускались сюда нечасто – разве что где-нибудь что-нибудь засорится и вода поднимется вверх, угрожая затопить улицы. Маги тоже поначалу искать его здесь не захотят, только в силу иных, куда более жутких причин.

Ради одной из них дух и отважился сойти в глубину адских подземелий.

Непривычные к свету, крысы, змеи и прочие гады спешили убраться с пути. Некоторые из этих созданий глаз не имели вовсе: тем, кто из поколения в поколение размножается в темноте, зрение ни к чему.

Неподалеку приплясывало, покачивалось на волнах нечто темное. Замедлив шаг, Малик оглядел находку. Знакомое, знакомое зрелище…

Очевидно, тело провело здесь, внизу, не одну неделю. Большая часть плоти оказалась объеденной, но остатков кожи да жил еще хватало, чтобы остов совсем уж не распался на части. При жизни то был человек средних лет, судя по одеждам, отнюдь не из бедноты. Несомненно, жертва разбоя. Да, спускаться сюда отваживались немногие, однако немалую долю их составляли грабители.

И вправду, откуда-то спереди донеслись голоса спорящих. Два голоса. Судя по говору, спорили выходцы из низшей касты, а спор между ними возник из-за дележки добычи – в данном случае, перстня и броши, украшенной самоцветами.

– Перстень достанется мне, – объявил первый. – Я ему палец отрезал, стало быть, и перстень мой!

– Как бы не так! Брошь-то – ее продать куда труднее! Нет уж, брошь сам бери. Ты говорил, у него золото будет, и где оно? То-то! Раз я по твоей милости остался без золота, значит, перстень по справедливости заслужил.

Старая медная лампа на карнизе за поворотом освещала пару небритых, нечесаных типов в нищенских лохмотьях. Едва Малик, развеяв светящийся шар, шагнул к ним, оба умолкли на полуслове.

– Это еще кто? – прорычал первый, отрезавший палец упомянутой жертве разбоя. Проходимец был невысок ростом, но жилист, а главное – в относительно добром здравии, если не принимать в расчет щербатых зубов да нескольких шрамов.

Подельник его, напротив, оказался и пополнее, и ростом повыше, но явно страдал зачатками некоей хвори, что мало-помалу разъедала его кожу и плоть.

– Сандалии – мне! – рявкнул второй, указывая на ноги Малика.

Верховный жрец даже не шелохнулся. Дождавшись, пока оба не подойдут вплотную, он ударил жесткими пальцами в горло грабителя повыше, а свободной рукой ухватил тощего за грудки.

Рослый грабитель, схватившись за размозженный кадык, отлетел к замшелой стене. Подельник его замер, скованный магией Малика.

Вынув из кошеля осколок кристалла, дух втиснул его в раскрытую ладонь разбойника, сомкнул его пальцы, сосредоточил всю волю на стоящем напротив…

Миг – и вот Малик в новом теле, под взором остекленевших, без проблеска разума, глаз Зоруна Цина.

Маг, покачнувшись, безжизненно рухнул на грудь жреца. Малик небрежно толкнул Зоруна к темной воде. Под сводами древних туннелей эхом разнесся негромкий всплеск.

Не в силах вдохнуть, второй грабитель, по-прежнему принимавший его за подельника, протянул к нему руку, моля о помощи. С нечеловеческой силой притиснув его к стене, Малик извлек из-за пояса нового тела кинжал.

– Мне оно не под стать, – прошептал дух, глядя в глаза перепуганного, задыхающегося грабителя, – но для дела сойдет, сойдет.

С этими словами Малик поднял кинжал. Разбойник рванулся, забился в тщетных попытках вырваться, но начертать острием на груди жертвы простенький, неглубокий символ это вовсе не помешало. Из тонких порезов заструилась кровь.

Завершив начертание, Малик зажал клинок в зубах и перехватил жертву так, чтоб поместить осколок кристалла в самую середину рисунка.

В отчаянии грабитель забился так исступленно, что Малик едва не обронил камешек. Слегка раздраженный, дух снова устремил взгляд в глаза жертвы.

Под взглядом духа разбойник замер, точно скованный стужей, и Малик вполголоса забормотал заклинание.

В некотором отдалении негромко забулькало. Не сводя глаз с кровавых линий, верховный жрец забормотал быстрее.

Бульканье вмиг усилилось. Теперь оно слышалось совсем рядом. Привыкая к новым глазам, Малик покосился на труп Зоруна Цина в воде.

Тело мага качнулось, приплясывая на волнах, и с шумным хлюпаньем, с присвистом исчезло, ушло под воду.

Малик продолжил напев. Внезапно в туннеле стало довольно холодно. Изо ртов и ноздрей Малика и злосчастного грабителя повалил пар, отчетливо различимый в тусклом свете масляной лампы.

И вот за спиной Малика из черной воды с плеском поднялось ввысь, к потолку, некое существо изрядной величины.

Нимало сим не обеспокоенный, дух в новом теле обернулся назад. Там, позади, возвышалась невиданная, белая, словно кость, тварь, весьма напоминавшая с виду медуз, обитающих во внутреннем море… вот только этот фантом в несколько раз превосходил Малика величиной, а посреди студенистой массы, служившей чудовищу телом, поблескивала пара бледных, выпуклых глаз, не мигая взиравших на жалких людишек у кромки воды.

С туловища твари свисал вниз целый лес щупалец, и вдоль каждого тянулись ряды острых пилообразных зубцов. Во многих из них застряли ошметки мяса пополам с обрывками кишок, но все это выглядело далеко не так жутко, как то, что виднелось внутри, под холмом бескостного полупрозрачного тела. В этом темном предмете Малик сразу узнал полупереваренный труп – останки Зоруна Цина.

Кроме капель воды, с чудовищного создания градом сыпались несъедобные клочья одежды покойного мага.

Малик бестрепетно взглянул чудищу прямо в глаза.

– Ты понимаешь сокровенный язык, демон! Ты откликнулся на мой зов.

В ответ тварь басовито, тягуче забулькала.

– Мой повелитель – Мефисто, брат твоему господину… Диабло… – продолжил Малик.

Демон забулькал вновь. К этой минуте от мертвого мага осталось лишь несколько косточек да голый череп.

– Как гласит заключенный меж Тремя договор, ты должен склониться перед моей властью. Обязан во всем повиноваться мне! Понимаешь?

Часть щупалец демона всколыхнулись, подобно листве. Распознав в сем положительный ответ, Малик заулыбался.

– Однако тебе полагается более достойная жертва. Живая, не та жалкая закуска, что ты проглотил минуту назад. Об этом в договоре сказано тоже.

Сотни щупалец всколыхнулись куда оживленнее.

– Он твой, – сказал Малик, отступив вбок.

Щупальца демона потянулись к уцелевшему грабителю. Подождав, пока первое не ухватит жертву, Малик развеял удерживавшие ее чары.

Внезапно обретший способность двигаться, головорез с отчаянным воплем рванулся прочь, однако успеха добился не большего, чем муха, угодившая в паучьи тенета. Сопротивляясь, он только сильнее запутался в щупальцах, а их пилообразные кромки вошли в его плоть, точно нож в масло.

Под терпеливым взором Малика тварь потащила визжащую жертву в студенистую впадину пасти. Внутри злосчастного грабителя окатило какой-то густой, тягучей жижей. Несмотря на размозженный кадык, кричал он еще секунд десять, но когда кожа его начала клочьями отставать от тела, наконец-то умолк и замер.

Едва демон начал переваривать новое угощение, Малик снова заговорил:

– Вот теперь ты и вправду неразрывно связан со мной. Твоя магия принадлежит мне. Для начала нам с тобой нужно выиграть время, а посему дай-ка мне достаточно силы, чтоб сохранить это тело дольше прежнего.

Объяснять, что это значит, ему не пришлось, ибо демон прекрасно видел, кто он на самом деле.

Тварь в знак согласия снова взмахнула щупальцами.

– Ну, а засим, – продолжал Малик с улыбкой, достойной прежнего своего естества, – мы снова возьмемся за поиски некоего Ульдиссиана уль-Диомеда.

Глава девятая

Разъяренный двуличием магов, сын Диомеда гневно сверкнул глазами. Удар его воли с легкостью расколол изумрудную сферу вдребезги. Перешагнув россыпь осколков, Ульдиссиан повернулся к двум прочим магам.

Брови Амолии заметно приподнялись. Кетхуус едва ли не с восхищением крякнул.

– У вас, в Кеджане, повсюду так? – возмущенно осведомился сын Диомеда. – Сплошной обман и предательство?

Кетхуус взмахнул рукой. Плечи Ульдиссиана покрылись чем-то наподобие изморози, немедля сделавшейся тверже всякого камня.

Однако и этого оказалось мало. Разъяренный сильнее прежнего, Ульдиссиан встряхнулся.

Усиленное его даром, движение плеч без труда разметало изморозь в стороны.

– Прекратите! – велел принц Эхмад, обращаясь ко всем четверым. – Прекратите немедля!

К немалому Ульдиссианову удивлению, маги повиновались.

Обогнув его, принц снова встал меж двух враждебных сторон и возмущенно воззрился на магов.

– Дворец, дражайшая моя Амолия, объявлен нейтральной территорией, – язвительно сказал юный аристократ. – В этих стенах никто из магов не вправе бросить вызов другому магу. Атаковав его, ты нарушила заветы семи.

– Он к кланам магов не принадлежит, – возразила светловолосая чародейка, – а стало быть, соглашение на него не распространяется.

– Ты в том уверена?

Амолия оглянулась на Кетхууса, однако тот лишь склонил голову на сторону. Продолжать разговор с принцем они не стали, но и атаковать Ульдиссиана больше не пробовали.

Эхмад повернулся к гостю.

– Прошу прощения, мастер Ульдиссиан. Случившееся – лишь следствие прискорбного недоразумения.

Ульдиссиан так вовсе не думал, но ради принца Эхмада кивнул.

– Мой гость, – обращаясь к Амолии, продолжал принц, – желает говорить с советом магов и главами наших самых влиятельных гильдий. Не так ли, Ульдиссиан?

– Так.

– Как ты полагаешь, Амолия, не станет ли разговор проще, а ответы осмысленнее, если Ульдиссиан явится к тем и другим сам, без принуждения?

На это заклинательница ответила лишь суховатым кивком.

– Тогда я посоветовал бы тебе, – продолжил Эхмад, – устроить ему встречу, по крайней мере, с собранием кланов магов. С кем побеседовать касательно городских гильдий, я уже знаю. Говорить с теми и другими Ульдиссиан, дабы никто не почувствовал себя уязвленным, может одновременно.

Услышав это, Кетхуус тихонько захихикал, однако под гневным взором Амолии разом умолк.

– Ну а я со своей стороны, – сделав вид, будто не заметил случившегося, подытожил Эхмад, – по примеру мастера Фахина, выступлю в роли Ульдиссианова поручителя и обещаю ему любое покровительство, какое только смогу обеспечить.

– Ты уверен, что этого будет довольно? – проворчала чародейка.

– Я полагаю, это все, что тут можно сказать, – отвечал принц, скрестив руки на груди.

Вдруг Кетхуус замер, оцепенел, а Амолия, очевидно, почуяла в нем перемену, хоть и стояла к нему спиной.

– Они решили, что взяли его, – объявил темный, как сумрак, маг, устремив взгляд в пустоту, – но эта крыса выскользнула из крысоловки!

– Неужто так быстро смогли отыскать? – поразился Ульдиссиан, весьма впечатленный, невзирая на упоминание о побеге.

– От кланов магу-отступнику в столице не спрятаться, – не без самодовольства пояснила Амолия. – Каждый из чародеев добровольно расстается с частицей собственного естества, и эти частицы хранятся в надежном месте, как раз на случай подобной оказии. Зорун Цин в этом смысле – далеко не первый.

– Не слишком ли это рискованно для всех магов? Что, если один из членов совета решит прибрать к рукам весь Кеджан?

– Чтобы открыть путь туда, где втайне хранятся наши залоги, необходимо согласие трех четвертей членов совета. Какое-либо несчастье или измена исключены.

Оспаривать этого Ульдиссиан вовсе не собирался, но про себя подумал, что чародеям не стоило бы настолько доверяться друг дружке, особенно если вспомнить об их непрестанных междоусобицах. Вдобавок, Малик, едва не пойманный магами в теле Зоруна Цина, наверняка начнет подыскивать новое, и на сей раз вполне может выбрать жертву не из собратьев Амолии по ремеслу.

– Посмотрим, что скажет об этом совет, – наконец согласилась она. – Однако не удивляйтесь, если они не пожелают слушать крестьянина, указывающего им, как лучше распорядиться собственными познаниями и мастерством.

– Я вовсе не о том говорить собираюсь, – огрызнулся Ульдиссиан.

Ни Амолия, ни Кетхуус отвечать ему не стали. Они молча лишь встали бок о бок… и исчезли.

Стоило им удалиться, принц Эхмад с облегчением перевел дух.

– Ну, вот и славно! Я опасался, как бы терраса не обвалилась, если вы вдруг продолжите схватку.

– Прошу прощения.

Но от извинений хозяин дома попросту отмахнулся.

– Заверши дела с кланами и гильдиями, не чиня больше хаоса и кровопролития. О большем, асцениец, я не прошу.

Сын Диомеда согласно кивнул.

– Мне самому только этого и хотелось бы.

* * *

Близилась ночь, а новых известий о Зоруне Цине или о встрече с кланами магов все не поступало. Принц Эхмад уверял, что причина последнего – лишь в том, что маги, по обыкновению, не могут договориться между собой, как все лучше устроить.

– Будут спорить то о том, то о сем, и мало-помалу придут к тому же самому заключению, к какому пришли бы, если б не спорили вовсе. И в гильдиях дела обстоят тем же образом: от них я тоже до сих пор не дождался вестей.

Охота на бывшего пленителя Ульдиссиана не приносила никаких плодов. Единожды замеченный в городе, Цин – или, вернее, Малик – исчез без следа. На взгляд Ульдиссиана, это значило, что верховный жрец уже сменил тело и теперь им может оказаться любой встречный.

Объяснить это принцу труда не составило, а вот как теперь быть – дело совсем другое. Эхмад заверил Ульдиссиана, что непременно сообщит о сем обстоятельстве Амолии и остальным, но Диомедову сыну этого показалось мало. Сомнений быть не могло: по Ульдиссианову душу Малик явится непременно… а стало быть, жертвой злокозненного духа может пасть всякий, кто попадется ему на пути.

Предложение Ульдиссиана поискать кров в другом месте Эхмад без раздумий отверг.

– Во-первых, если эта жуткая тень не узнает, что ты покинул дворец, то проникнуть сюда попытается все равно. Во-вторых, если ты уйдешь из дворца, маги могут счесть это благовидным предлогом для заявления, будто ты больше не под моим покровительством. Наши маги, мастер Ульдиссиан, весьма и весьма предприимчивы…

– Все это заставляет задуматься: а стоит ли вообще с ними дело иметь? Стоит ли доверять им хоть в чем-нибудь?

– О, вполне. Дав клятву, они ее сдержат. Только за каждым словом ее следи со всем возможным вниманием.

С этим не слишком воодушевляющим предостережением Эхмад и оставил Ульдиссиана одного. Спальню принц ему предоставил исключительно пышную: такой роскоши бывший крестьянин не видывал даже в Парте, гостя у мастера Итона. Бархатисто мягкую, круглой формы кровать укрывал высоченный балдахин, сплошь украшенный вышивкой, изображавшей красоты джунглей. Всевозможные звери, деревья, цветы навевали покой и нисколько не раздражали, как показалось Ульдиссиану вначале. В каждом углу балдахина блестела золотом пара скрещенных копий.

На взгляд простого селянина, роскошь убранства комнаты просто-таки резала глаз. Ярко-алое, оранжевое, золотое – как не похоже все это было на краски лесов, свойственные обычным крестьянским хижинам! Возможностью украшать жилища схожим манером народ Ульдиссиана не располагал: все земляки его в поте лица добывали хлеб насущный земледелием.

Пара огромных узорчатых окон справа открывала вид на северные кварталы столицы. Легкие, скорее всего, шелковые, занавеси почти не пропускали яркого света снаружи. Ульдиссиан быстро понял: столичный град не засыпает целиком никогда: здесь постоянно, и днем и ночью, кто-нибудь да бодрствует. Удивительно… как люди могут жить прежней жизнью, когда в мире происходит столько грандиозных, чудовищных событий, в которых он не только участвует, но и является основной их причиной?

Тут ему снова пришли на ум Мендельн, Серентия и все остальные. Неизвестно, отчего, однако с течением дня Ульдиссиан беспокоился о них все сильней и сильней. Казалось, с ними что-то неладно, но что стряслось – этого он не понимал. Не понимал, а мысленно окликнуть их опасался: вдруг, если там, среди эдиремов, все по-прежнему, они встревожатся, как бы с ним не случилось чего дурного? Нет, Ульдиссиану отнюдь не хотелось, чтоб эдиремы натворили чего-нибудь сгоряча. Любая мелочь, лишавшая его возможности добиться поддержки магов и гильдий в схватке с Собором, могла обернуться немалой бедой.

Однако беспокойство росло, набирало силу. Поразмыслив, Ульдиссиан решил связаться с Серентией – только с Серентией и больше ни с кем. Связаться и постараться поскорее заверить ее, что с ним все в порядке. Тревожить Серентию новостями о возвращении Малика пока ни к чему. С этим еще успеется.

Но как только он собрался окликнуть дочь Кира, один из огней снаружи засиял куда ярче, назойливее прочих. Куда ни отвернись, этот огонек либо его отсветы упорно лезли в глаза.

Что ж, справиться с этой помехой было просто. Поднявшись, Ульдиссиан взялся за плотные портьеры по бокам окна, собрался задернуть их… но тут же замер, не сводя глаз с далекого огонька. Казалось, он вроде и поблизости, но нет, огонек мерцал едва ли не за стенами города. Откуда же мог взяться столь яркий свет так далеко от дворца?

Нечто сродни негромкому рыку заставило Ульдиссиана вздрогнуть и оглянуться, однако комната оказалась совершенно пуста. Постояв с полминуты в готовности отразить нападение, сын Диомеда, в конце концов, решил, что рык ему просто почудился.

Усталость едва не валила с ног. Утратив всякий интерес и к огоньку, и к Серентии, и ко всему остальному, сын Диомеда кое-как доковылял до кровати, рухнул поверх одеяла и перевернулся на спину.

Более всего на свете желая уснуть, выспаться, Ульдиссиан устремил взгляд вверх. Картины, вышитые на пологе, успокаивали, убаюкивали… но тут Диомедов сын вновь вспомнил о Серентии и эдиремах. Очнувшись от полудремы, Ульдиссиан вновь попытался сосредоточиться на ней. Вглядываясь в вышивку, он представил себе, что джунгли над головой – те самые, где сейчас находятся Серентия с младшим братом.

Стоило сосредоточиться, все вышитое на пологе обрело четкость, сделалось почти как настоящее. В ушах зазвучал шум джунглей, и Ульдиссиану представилось, будто вокруг действительно бродит кое-кто из их обитателей. К шуму листвы прибавилась перекличка зверей, а после Ульдиссиан увидел там, среди зарослей, невдалеке от соратников, и себя самого.

Занятый всем этим, он сам не заметил, как смежил веки… однако, услышав вблизи утробный львиный рык, разом открыл глаза.

Да, Ульдиссиана со всех сторон окружали джунгли, только совсем не те, по которым он так долго странствовал. Заросли, в гуще которых он очутился, сверкали небывало, невероятно яркими красками, деревья – особенно листья – поражали странной схожестью формы. Мало этого: светло вокруг было, как днем, однако откуда берется свет, оставалось загадкой.

В следующий миг он увидел огромного мерцающего кота, прыгнувшего на него.

Ульдиссиан вскинул руку, однако силы дара его подвели. Конечно, оттолкнуть кота в сторону удалось, но он-то надеялся зашвырнуть хищника как можно дальше!

Тут слева тоже раздался рык, и Ульдиссиан чудом успел отскочить, пропустив мимо второго кота.

Оба хищника немедля развернулись к нему. Тогда Ульдиссиан попробовал сотворить огненный шар, но и из этого ничего не вышло. Пришлось, уклоняясь от острых когтей и клыков, отступать, пятиться в странные заросли.

Однако стоило ему раздвинуть спиною кусты, сзади в него едва не врезался огромный толстокожий зверь с парой длинных рогов на кончике носа. Промахнувшись, гигант едва не стоптал котов, в последний момент отскочивших с дороги.

Пока новый враг останавливался да разворачивался, Ульдиссиан разглядел его во всех подробностях. Зверь этот тоже мерцал, подобно котам, но куда удивительнее оказалось другое – в точности та же яркая, невиданная раскраска шкуры. Одинаково золотистые, тела всех трех обитателей джунглей окаймляла оранжевая, штришками намеченная полоса… и даже украшавшие их бока красные пятна в форме листа дерева были похожи одно на другое, как две капли воды!

Разглядеть этакое диво получше Диомедову сыну самым бесцеремонным манером помешал один из котов, вновь прыгнувший на него. Не успев увернуться, Ульдиссиан собрался с силами и приготовился к неминуемому столкновению.

Кот оказался на удивление легким, однако, сцепившись, оба – и человек, и зверь – кубарем покатились в кусты. Клыки хищника лязгнули в считаных дюймах от Ульдиссианова носа, и тут сын Диомеда, выросший в окружении множества самых разных животных, обнаружил еще кое-что настораживающее.

Кот не дышал. Из пасти его не веяло даже выдыхаемым воздухом, не говоря уж о вони, свойственной всякому зверю, особенно плотоядному.

Острые когти впились в грудь. От боли Ульдиссиан невольно ахнул. Из ран заструилось нечто вроде странных шелковых лент – тряпичного, балаганного подобия крови.

Кое-как столкнув с себя хищника, отшвырнув его в сторону, Ульдиссиан наконец-то понял, где оказался. Взгляд, брошенный вверх и в стороны, вмиг подтвердил все его опасения. Небо… Куда ни погляди, такового здесь не существовало.

Все, что вокруг – это вышивка, вышивка на пологе балдахина!

Как он сюда попал, гадать времени не было: второй кот и зверь с рогами на морде уже мчались к нему. Помня о противоестественной легкости необычайных противников, Ульдиссиан что было сил ударил клыкастого кота ногой и перепрыгнул через толстокожего исполина.

Вдруг сверху на него пала тень. Могучие когти мимоходом расцарапали щеку, и мимо пронеслась птица той же раскраски, что и прочие звери, величиной ненамного уступавшая котам. В то время как она разворачивалась, готовясь к новой атаке, Ульдиссиан едва не угодил в пасть одного из тех злобных речных ящеров, с которыми ему и друзьям его довелось столкнуться в первые дни странствий по джунглям. Острые зубы рептилии щелкнули у самой ноги. Конечно, желудка у нее, скорее всего, не имелось, однако проверять сии подозрения на опыте сын Диомеда вовсе не собирался и поспешил откатиться вбок, подальше от хищной пасти.

Между тем вокруг началось сущее столпотворение. Вышитые на пологе балдахина звери с рыком, с воем, с фырканьем сбегались к нему со всех сторон. К прежним противникам Ульдиссиана прибавились огромные коварные змеи, и свирепые обезьяны величиной с человека, и антилопы с витыми рогами.

Но кроме них Ульдиссиан заметил невдалеке еще кое-что – единственную свою надежду. Сорвавшись с места, он чудом разминулся с зашипевшей на него змеей, пинком отбросил прочь еще одного из речных ящеров, и…

Вот они! Вот, именно такие, какими ему и помнились. Длинные золотые копья… Едва Ульдиссиан схватил одно из них, с высоты на него устремилась еще одна птица. Наградой крылатому хищнику послужил удар копьем, пронзившим его на лету. Птица отрывисто заверещала и тут же сдохла.

Стряхнув с копья мертвое тело, Ульдиссиан поспешил развернуться к ближайшему зверю. Изготовившийся к прыжку кот, шипя и плюясь, отпрянул назад, однако толстокожий гигант не замедлил бега. Ничуть не испугавшись копья, он вознамерился втоптать человечишку в землю.

Но Ульдиссиан, опершись о древко копья, вспрыгнул противнику на спину, а стоило зверю повернуть к нему голову, вонзил копье прямо в разинутую пасть.

Захрипев, толстокожий гигант камнем рухнул в траву, однако в падении вырвал оружие из Ульдиссиановых рук.

Делать нечего, пришлось Диомедову сыну прыгнуть к другому копью, по-прежнему висевшему под углом там, где было оставлено.

Огромная ладонь стиснула плечо, перехватив руку прежде, чем он успел дотянуться до древка. В следующий миг все вокруг заслонила собою косматая морда – издевательски-злое, карикатурное подобие лица человека.

Чудовищные ручищи исполинской обезьяны сомкнулись вкруг тела, стиснули Ульдиссиана в объятиях. Не в силах вдохнуть, Ульдиссиан захрипел.

«Но это же не взаправду! – подумал он. – Не мог я на самом деле в вышивку перенестись!»

Разумеется… вот только как убедиться в своей правоте, если все вокруг свидетельствует об обратном?

Однако как бы там ни было, силы наверняка остались при нем, это Ульдиссиан знал точно. Никаких вразумительных причин для их отказа он не видел.

Что бы такое придумать, простое, но действенное? Первым делом на ум, как и в прошлый раз, пришел огонь. Правда, совсем недавно ему не удалось сотворить даже искорки, но…

Но что ему еще остается?

Ульдиссиан сосредоточился усердно, как никогда. Огонь. Ему нужен огонь…

И вдруг джунгли невдалеке вспыхнули пламенем.

Пожар оказался совсем не таким, какого можно было ожидать. Языки пламени не пожирали кусты и деревья, обращая их в угли, но прожигали в них дыры, словно в полотнище ткани.

Ополчившееся на Ульдиссиана зверье, подобно обычным зверям, в панике бросилось наутек. Однако те, что угодили в огонь, гибли таким же необычайным образом, как и окрестные джунгли: пламя выедало дыры и в них. Пожалуй, самым пугающим, непривычным во всем этом казалось то, что горящие звери продолжали бег, пока целиком не лишались ног или тела, и лишь после этого действительно «гибли».

Все бы хорошо, но, распугав нападавших на Ульдиссиана зверей, пожар грозил гибелью и ему самому. На глазах поглощавшее невероятные джунгли, пламя отрезало ему путь к бегству… да и возможно ли отсюда бежать?

Однако надежды Ульдиссиан не утратил. Удовлетворенный тем, что его силы снова при нем, сын Диомеда сосредоточился на собственной спальне. Что-то подсказывало: на самом деле он по-прежнему во дворце, а джунгли – всего-навсего морок. Если ему угрожает опасность, искать ее нужно в спальне, не здесь. Здесь Ульдиссиану грозил лишь огонь, им же самим сотворенный, а значит, во всем повинующийся его воле.

Едва эта мысль пришла в голову, пламя приостановилось. В тот же миг вышитые на пологе балдахина джунгли утратили осязаемость, начали меркнуть. Пусть и довольный собственными успехами, Ульдиссиан сосредоточился усерднее прежнего. Сомнений быть не могло: там, в настоящем мире, против него затевается что-то недоброе.

Миг – и Диомедов сын обнаружил, что стоит у окна, все еще сжимая в руке ткань занавеси, которую собирался задернуть, преграждая путь внутрь слепящему свету. При этом он, не мигая, смотрел прямо на огонек.

Кроме того, Ульдиссиан сразу почуял, что в спальне есть кто-то еще, и отскочил вбок.

Сумрак в углу, сгустившись, обернулся незнакомцем, могучего сложения человеком того же роста, что и он сам. Лица его было не разглядеть: свет падал ему навстречу, однако черты незваного гостя скрывала тень.

В руках незнакомец сжимал пару кривых клинков, в фут длиной каждый. Боевые ножи ярко блестели в лучах света, струившегося в комнату из-за окна, а для чего они припасены, двух мнений быть не могло. Едва появившись, загадочный враг замахал ими, поочередно рассекая воздух то тем, то другим.

Подняв сжатый кулак, Ульдиссиан представил себе шарик волшебной энергии. Шарик послушно возник, полетел в наступающего…

И миг спустя рассыпался на множество крохотных огоньков, брызнувших во все стороны и испарившихся, не причинив врагу никакого вреда.

При виде его неудачи убийца злорадно захохотал и полоснул клинком сверху вниз. Изумленный надежностью его защиты, отразить лезвие Ульдиссиан не успел.

Острие клинка, рассекши одежду, прочертило вдоль тела ужасающую алую линию. Крякнув от боли, Ульдиссиан подался назад, однако попытка исцелить рану желаемых результатов не принесла.

– Еретик! – пророкотал укрытый тенью убийца. – Твоя магия, порожденная демонами – ничто против его дивной мощи!

Едва услышав эти слова, Ульдиссиан сразу же понял, кем устроено столь поразительное покушение. Да, Инарий все рассчитал как нельзя лучше…

Конечно, дар позволял Ульдиссиану разрушить дворец, оставшись целым и невредимым, вот только еще кого-либо, включая сюда принца Эхмада, ему, по всей видимости, уберечь не удастся. Несомненно, Инарий пришел к такому же выводу загодя и не преминул связать сопернику руки. Подосланный ангелом убийца оказался надежно защищен, а многократное превосходство над смертным в могуществе Пророк уже продемонстрировал нагляднее некуда.

Но, может быть, все его превосходство – попросту обман? Не позволяя убийце загнать себя в угол, Ульдиссиан задался вопросом, отчего же тогда Инарий отправил к нему слугу, а не вернулся сам? Счел Ульдиссиана настолько ниже себя, что не видит нужды возиться с человечишкой лично? Нет, вряд ли: наложить на безликого защитные чары ангел, небось, не побрезговал. Выходит, Инарий сам в бой не лезет, но издали им командует.

Почему? Отчего попросту не сотрет Ульдиссиана в порошок, мокрого места от него не оставив?

Не оттого ли, что… что так уж запросто ангелу с ним не управиться?

И тут лопатки его коснулись стены. Пока Ульдиссиан размышлял, как быть, прекрасно обученный, опытный враг наконец-то сумел оттеснить его, куда пожелал.

Клинки замелькали с обеих сторон, да так, что за обоими не уследить. Стоило Ульдиссиану вскинуть руку, отражая один, показавшийся самым опасным, второй нож убийцы вонзился прямо в живот.

Чувствуя, как глубоко клинок вошел в тело, Ульдиссиан застонал. Прячущий лицо в тени торжествующе хмыкнул.

– Благословен будь Пророк! – возликовал он. – Еретик мертв!

Да, в этом враг ничуть не ошибся. По всему телу Ульдиссиана растекся тот самый предсмертный холод, которого не спутать ни с чем иным. Как же страшно недооценил он ангела…

Но несмотря на всю горечь уверенности в неминуемой гибели, Ульдиссиан воспротивился жуткому холоду, дал ему бой… и победил. Покинув тело, холод отступил в ладони, да так там и остался. Вновь полный жизни, Ульдиссиан, однако ж, не спешил распрямляться: пусть убийца считает, будто жертва вот-вот упадет.

Укрытый тенью склонился над ним, приготовив ножи для бессмысленной, бесцельной мясницкой забавы. После нанесенного им удара продолжать бой вовсе не требовалось, однако убийце, похоже, очень хотелось снова вонзить клинки в тело жертвы. Вот он поднял оба клинка повыше над головой, и…

Упершись ладонями в грудь изумленного покусителя, Ульдиссиан направил вековечный хлад смерти, дар Инария, в тело врага.

Почувствовав, как смерть жертвы струится в него самого, убийца сдавленно вскрикнул. Выскользнувшие из его пальцев, боевые ножи зазвенели о каменный пол, а воин, укрытый тенью, схватился за живот, зажимая ладонями то самое место, куда ударил Ульдиссиана.

Едва последние капли смертного холода покинули кончики пальцев, сын Диомеда отнял руки от тела убийцы, погладил полученную рану и обнаружил, что та, наконец, затянулась.

Убийца, качнувшись, ухватился за занавесь и устремил взгляд в сторону огонька за окном.

– О великий Пророк, Гамуэль н-не оп-правдал твоих чаяний! М-молю, прости мне сей грех!

Только теперь Ульдиссиану пришло в голову, что от доверенного слуги Инария можно узнать об ангеле нечто стоящее. С этой мыслью он потянулся к назвавшемуся Гамуэлем, но в этот самый момент в глаза ему снова ударил назойливый свет.

На этот раз свет ослепил Ульдиссиана настолько, что он, споткнувшись на ровном месте, отвел взгляд от Гамуэля и от окна.

Внезапно дунувший из окна ветер всколыхнул занавесь, и свет приугас. Ульдиссиан вновь потянулся к убийце…

Но у окна не оказалось никого.

Перегнувшись через подоконник, Ульдиссиан высунулся наружу и бросил взгляд вниз, под окно. Нет, ревностный Гамуэль вовсе не решил покончить с угасающей жизнью, выпрыгнув из окна и разбившись насмерть. Караульные на ступенях дворца стояли навытяжку, как будто ничто не тревожило их покоя уже который час.

С трудом превозмогая внезапную дрожь в коленях, Ульдиссиан вернулся к кровати и внимательно осмотрел балдахин. Как он и подозревал, никаких следов пламени на пологе не обнаружилось. Правду сказать, вся комната выглядела так, будто никто на него не нападал, будто Ульдиссиан вовсе не лишил жизни несостоявшегося убийцу. Да, ковер возле кровати был несколько скомкан, в рубахе Диомедова сына зияла прореха, но неопровержимым доказательством только что происшедшего ни то ни другое служить не могло.

Впрочем, хотя случившееся не оставило на память ни единого шрама, Ульдиссиан твердо знал: схватка ему не пригрезилась. Только вот кланам магов он ничего не докажет. И даже принцу Эхмаду, который вполне мог бы поверить ему на слово, ничего не докажет тоже.

Подумав об этом, он вновь повернулся к окну. Огонек, не дававший ему покоя, никуда не исчез, но потускнел изрядно. Теперь Ульдиссиан понимал, что это за огонек и откуда он светит: ведь окна его спальни выходили не куда-нибудь, а на север.

На север… в сторону Собора Света.

* * *

Мертвое тело покоилось перед Пророком в том самом виде, в каком, благодаря его чарам, перенеслось сюда. Гамуэль умер, не успев даже лично испросить у господина прощения. Как ни странно, наемник, сделавшийся жрецом, сделавшимся убийцей, был не убит. Печальная участь его оказалась не просто гораздо сложнее: подобного даже Инарий, проживший на свете бессчетные сотни лет, не видел еще никогда.

Гамуэль умер не собственной смертью… а смертью Ульдиссиана.

Сколь бы ни невозможным казалось такое даже ему, ангелу, Ульдиссиан, коему следовало погибнуть от полученной раны, вернул свою смерть погубителю. Можно сказать, втиснул, влил собственное угасание в Гамуэля, а тот, не в силах чего-либо с этим поделать, поневоле был вынужден принять его.

Инарий нахмурился. В мрачное расположение духа ввергла его не столько никчемность слуги, сколько причина Гамуэлевой участи. Пешка Лилит совершила немыслимое, и это значило, что Инарию придется пересматривать всю стратегию целиком. Опасность, которой он с самого начала ждал от нефалемов – или «эдиремов», как назвались эти, новые, – на глазах становилась явью.

– НУ ЧТО Ж… ЕСЛИ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБ ПОЛОЖИТЬ КОНЕЦ ЭТОЙ СКВЕРНЕ, НЕОБХОДИМО РАЗРУШИТЬ САНКТУАРИЙ ДО ОСНОВАНИЯ… ЧТО Ж, ТАК ТОМУ И БЫТЬ.

Подобные проявления гнева ангелу были вовсе не свойственны, но в эту минуту Инарий махнул рукой в сторону мертвого тела.

Труп Гамуэля побелел, будто мрамор, рассыпался в пепел, а пепел унесся прочь, хотя ветра в покоях не было.

Вмиг позабыв о неудачливом убийце, Инарий в раздражении отвернулся прочь.

– ТАК ТОМУ И БЫТЬ, – ледяным тоном повторил он. – ТАК ТОМУ И БЫТЬ.

Глава десятая

До стен Кеджана оставалось менее дня пути, однако ни Серентия, ни прочие эдиремы по-прежнему не чуяли Ульдиссиана, а уж связаться с ним не могли тем более. Связанный с братом особыми узами, Мендельн полагал, будто смутно чувствует: да, Ульдиссиан там, в столице… но этим его возможности исчерпывались.

Кое-какие предположения насчет причин сего настораживающего обстоятельства у него имелись, и связаны они были с кланами магов. Маги считали столицу своей вотчиной, и чем ближе Мендельн подходил к ней, тем явственней чувствовал волшебные силы, пропитывавшие великий город снизу доверху на протяжении множества поколений. Одни чары наслаивались на другие, и многие из них, по всей видимости, были сотворены не только ради того, чтобы укрыть изыскания магов друг от друга, но и дабы Собор с Церковью Трех не пронюхали чего лишнего. Вопрос, насколько чародеям удалось преуспеть в последнем, оставался открытым… но эдиремов их старания привели в нешуточное беспокойство. Многие опасались, что их предводитель в плену либо убит, а доказать обратное ни Мендельн, ни Серентия не могли.

Чем дальше, тем вероятнее казалось, что достигнув ворот и не узнав об участи Ульдиссиана ничего обнадеживающего, эдиремы ринутся штурмовать город. Сколько при этом прольется крови, Мендельну не хотелось даже воображать. В схватке меж магами и эдиремами наверняка полягут многие сотни мирных горожан… но помешать этому Мендельн никак не мог.

Ближайшие деревушки по-прежнему пустели задолго до их приближения. Брошенные дома казались Мендельну жутче любого кладбища: ведь им полагалось служить приютом не мертвым – живым. Как же все скверно складывается…

Мало этого: впереди Мендельн чуял солдат, большей частью укрывшихся, готовых к отражению атаки, что, по их разумению, неизбежно последует не сегодня, так завтра. Однако сколь бы много их там ни собралось, эдиремов этому воинству даже не задержать: магии там, в рядах защитников города, имелась разве что самая малость.

Как бы Серентия ни старалась, поддерживать среди эдиремов порядок даже с помощью Сарона и Йонаса становилось все труднее и труднее. Зная, что его присутствие, скорее, помешает им, чем поможет, Мендельн незаметно выскользнул из толпы и скрылся в ближайшей деревне. Он понимал, что отделяться от остальных не стоит, но в одиночестве ему всегда думалось лучше. Впрочем, один он и сейчас не остался: ведь рядом с ним неизменно держалась пара-другая теней – в данном случае, приблудных духов умерших невдалеке от столицы. Этих Мендельн уже расспросил, однако ничего стоящего они ему не сообщили. При жизни все они были простыми людьми, тяжко трудившимися лишь ради того, чтобы прожить отпущенный судьбой срок сполна.

Ничуть не боящийся ночной темноты, Мендельн брел от одного опустевшего дома к другому да время от времени заглядывал в окна – не столько из интереса к жизни местных селян, сколько скучая по собственному прошлому.

Осознав это, младший из Диомедовых сыновей горько усмехнулся. Сколько раз там, в Сераме, Мендельн мечтал стать больше, чем просто крестьянином, сколько раз грезил о путешествиях по дивным чужим краям, изображенным на картах, любезно одолженных мастером Киром…

Сапог зацепил нечто, валяющееся на земле. Находка откатилась от Мендельна на пару ярдов. Из любопытства Мендельн поднял ее. Кукла… темноволосая, выкрашенная коричневым – несомненно, затем, чтоб походить на маленькую хозяйку… Глядя на куклу, он вспомнил о младшей сестренке, умершей многие годы назад от чумы. Освоившись с новой стезей, Мендельн не однажды гадал, возможно ли призвать к себе ее дух, и всякий раз эта мысль немедля влекла за собой отвращение. Сестренка мертва, родители – тоже, так пусть же покоятся в мире.

Ни к чему родным знать, в кого превратились они с Ульдиссианом.

Куклу Мендельн оставил там, где нашел: быть может, если кровопролитие удастся предотвратить, маленькая хозяйка однажды встретится с любимицей снова. Однако, выпрямившись, брат Ульдиссиана почувствовал, что более не один, обвел взглядом пустые дома… и увидел Ахилия. Держа наготове лук со стрелою на тетиве, охотник смотрел ему прямо в глаза.

Отреагировал Мендельн без раздумий. Костяной кинжал появился в его руке с быстротой, явно заставшей врасплох даже неупокоенного лучника. Подняв клинок, Ульдиссианов брат забормотал кое-какие слова, перенятые от Ратмы.

Ахилий отскочил в темноту за миг до того, как в землю там, где он стоял, один за другим вонзилось полдюжины зазубренных дротиков.

Ругнувшись, Мендельн со всех ног бросился в ближайший из домов, а духов-спутников отправил в деревню, искать Ахилия.

Но как только духи удалились, лучник избавил его от сей части хлопот.

– Мендельн… я тебе… зла не желаю, – проскрежетал Ахилий из-за стены, в которую Ульдиссианов брат вжался спиной. – Выйди… и поговорим…

Перевернув кинжал, Мендельн прошептал новое заклинание.

Но прежде, чем он успел завершить чары, что-то, свистнув у самого уха, со звучным «тонк!» вонзилось в одно из бревен противоположной стены.

Стрела влетела в окно всего в паре футов от Мендельна. Ульдиссианов брат распластался по земляному полу и, готовясь сотворить еще одно заклинание, отполз к стене со стороны двора.

Стена с окном, сквозь которое стрелял Ахилий, разлетелась в щепки, вышибленная изнутри наружу.

Из-под груды обломков донесся рык и ругань охотника. Не тратя времени даром, Мендельн бросился к задней двери дома, выскочил через нее на двор и скрылся в джунглях. Два призрака – юноши, пораженного чумой, и преклонных лет женщины, умершей от слабости сердца – безо всякой на то надобности сообщили, что Ахилий цел и невредим.

Переведя дух, Мендельн проклял собственную нерешительность. Кое-какие известные ему заклинания покончили бы с существом наподобие бывшего друга куда вернее, и притом навсегда… однако произнести их просто не повернулся язык. В конце концов, это ж не кто-нибудь, а Ахилий, и, пусть даже лучник охотился за Ульдиссиановым братом с явным намерением лишить его жизни, Мендельн еще не утратил туманных надежд освободить неупокоенного охотника.

Благородные побуждения… которые, несомненно, грозили погубить младшего из Диомедовых сыновей.

Еще один дух, дух миловидной девицы из благородной семьи, выпившей яд, только б не оказаться по расчету выданной замуж за жениха много старше нее и довольно буйного нравом, весьма кстати возник рядом и указал, с какой стороны приближается Ахилий. Мендельн ринулся в гущу кустов на задах бревенчатого дома. Он знал: хоть шума погони и не слыхать, бывший друг совсем рядом.

В самом деле: не успел он и духа перевести, как из зарослей донесся знакомый одышливый хрип:

– Мендельн… я пришел… всего лишь поговорить… ни к чему… ни к чему это все! Давай из укрытия выйдем, и…

В ответ Мендельн начертал в воздухе подходящий символ и направил его туда, откуда слышался голос.

– Во имя… звезд! – проскрежетал укрывшийся в зарослях лучник.

В тот же миг в джунглях глухо зарокотало, словно неподалеку началось небольшое землетрясение.

Воздействия собственных чар Ульдиссианов брат разглядеть не мог, зато вполне мог представить, что происходит. Земле вокруг неупокоенного Ахилия надлежало подняться кверху, поглотив его и таким образом вернув обратно в могилу. Заклинание это Мендельн, взяв за основу кое-что, показанное Траг’Улом, составил сам. Как ни ужасно, как ни отвратительно было проделывать подобное со старым другом, но предоставить Ахилию шанс на второй выстрел он не осмелился.

В то время как земля продолжала бурлить, Мендельн помчался к далекому лагерю. Конечно, таким образом он рисковал вновь вывести Ахилия на след Серентии, но всей душой надеялся, что нападения охотник не повторит. Правду сказать, Мендельн просто не понимал, как тут лучше поступить. Знал точно только одно: мешкать нельзя.

Мысль эту спустя пару секунд прекрасно подчеркнула вторая стрела, чиркнувшая по плечу. И мало того, что она глубоко впилась в ствол ближайшего дерева: ощупав рукав, Мендельн обнаружил в ткани оставленную стрелою прореху. Еще полдюйма, и наконечник вонзился бы точно в него.

Сие обстоятельство заставило снова вспомнить о Серентии. Что, если Ахилию вздумается еще раз попробовать с нею покончить? От последнего заклинания Мендельна лучник ускользнул без труда, а значит, за ним стоит некая могучая сила.

Насчет собственных шансов в столкновении с ангелом Мендельн вовсе не обольщался, однако решил рискнуть, только бы не подвергать дочь торговца новой опасности. Скрипнув зубами, сын Диомеда свернул в гущу джунглей. Может, лесная глушь Ахилию и дом родной, но темнота – царство Мендельна.

Отбежав еще на дюжину-другую ярдов подальше от лагеря и деревни, он прислонился спиной к стволу толстого дерева, прижал к груди кинжал и принялся составлять подходящее к случаю заклинание. Несмотря на заботу об Ахилии, сын Диомеда велел себе увидеть его таким, каков есть – ходячим трупом. Чар, позволяющих поднимать на ноги мертвых, существовало немало. Одним из этих заклятий Мендельн воспользовался, дабы пугнуть «ожившими» мертвецами ни в чем не повинных людей, павших жертвой козней Инария, а когда надобность в мертвецах миновала, попросту прекратил творить чары. А вот создание вроде Ахилия Ульдиссианов брат надеялся отправить назад, в посмертие, так сказать, вывернув это заклинание наизнанку.

Теоретически, получиться было должно, но вот как дело обернется на практике…

Приближение Ахилия Мендельн, скорее, почуял, чем услыхал, и был до глубины души поражен. Двигался друг совершенно беззвучно, а ведь живым Ахилий, крадучись по лесу, при всем своем охотничьем мастерстве кое-какой, пусть совсем пустяковый, шум все-таки создавал – взять хоть вдохи да выдохи…

Но вот с составлением заклинания было покончено. Шанс им воспользоваться имелся один и только один. Для этого следовало покинуть укрытие, выйти навстречу охотнику, однако тут Мендельн готов был рискнуть. Довольно. Пора с этим кончать. Да, стреляя по жертвам, Ахилий дважды дал промах, но на дальнейшие промахи рассчитывать не стоит. Новых промахов его господин наверняка не допустит.

Ради Серентии, ради Ульдиссиана (разумеется, если брат жив) Ахилию придется погибнуть… еще раз.

«Я поднял тебя из земли, я и отправлю обратно в могилу… и от всего сердца прошу: прости мне и то и другое!»

Вдруг справа что-то мелькнуло. Только сейчас Мендельн заметил, что рядом нет ни единого духа – оттого никто его и не предостерег. Очевидно, на сей раз хозяин Ахилия решил действовать наверняка.

Из мрака появилась смутная тень.

На шаг отступив от дерева, Мендельн направил в ее сторону кинжал, обращенный острием вниз. Неяркий свет его озарил припорошенное землей лицо Ахилия – бесстрастное, равнодушное… безжизненное.

И в этот миг лучник, к немалому ужасу Мендельна, спустил тетиву.

Мендельн понял: вот она, его смерть. Со столь близкого расстояния охотник при всем своем благородстве не сможет послать стрелу мимо цели и поразит его точно в сердце. Однако юноша в черном упорно продолжал выкрикивать слова заклинания, уж сколько успеет – ради брата с Серентией, ибо самому ему уже не спастись.

Стрела скользнула по горлу, вспоров кожу шеи, и полетела дальше. Осекшись на полуслове, Мендельн зажал ладонью вспыхнувшую болью, но неглубокую рану.

Наконечник стрелы с глухим стуком вонзился в то самое дерево, за которым он прятался.

Ахилий опустил лук.

– Сам знаешь… я промаха… не даю.

Услышав это, Мендельн заколебался. Охотник сказал чистую правду. Младшему из Диомедовых сыновей вновь вспомнилось, как Ульдиссиан настаивал на том, что промахнулся охотник нарочно. Да, Мендельну с самого начала очень хотелось в это поверить, однако покушение на убийство Серентии, с которым все обстояло далеко не так ясно, заставило его призадуматься. Ну, а затем Ахилий явился по его душу, и это уж точно означало: в третий раз на пощаду рассчитывать глупо.

Однако Ахилий пощадил его, на что сам только что и намекнул.

– Долго ж тебе удается удерживаться на грани, – помолчав, отважился заметить Мендельн. – Просто глазам не верю.

Неупокоенный лучник сухо, невесело хмыкнул.

– На одной только… силе воли… да немалом везении в тот… первый раз. А уж с ней… как мне с ней… повезло…

Если б светловолосый лучник, помянув о Серентии, мог прослезиться, то прослезился бы наверняка.

– А на тебя, Мендельн… понадобилось три… три выстрела… и только из-за твоего… дьявольского упрямства.

– О чем это ты?

Начать сотворение темных чар заново становилось трудней и трудней. Если бы не скрежещущий голос, если бы не крошки могильной земли на лице, да если бы Мендельн не знал, что ворот Ахилия прикрывает зияющую дыру в горле, пожалуй, сын Диомеда не отличил бы этого разговора с лучником от любого из множества прежних.

– Я пришел… только поговорить. Ты никак… не желал в это верить. Тогда я… выстрелил раз… чтобы ты понял… пожелай я убить тебя… убил бы легко… но ты… будто бы ничего… не заметил.

– На то, если помнишь, имелись причины. Прежде ты, появляясь, пытался вогнать стрелу сначала в Ульдиссиана, а после – в нее. Вот я и не поверил, будто что-то могло измениться.

Лучник покачал головой, отчего ворот его рубахи слегка распахнулся, открыв часть раны, зияющей в горле.

– Потому я и… выстрелил во второй… во второй раз… снова показывая… что мог бы убить тебя… или хоть ранить… если бы захотел.

Мендельн опустил кинжал.

– Должен заметить, и это получилось не слишком-то убедительно.

– Да… надо думать, не слишком…

Внезапно Ахилий окаменел лицом.

– Ты… ты, Мендельн… пытался меня… похоронить. Вот в эту минуту… мне вправду хотелось… убить тебя.

Кинжал вновь поднялся.

– А теперь?

– Нет… желание… сразу же и прошло… как видишь, ты еще… еще жив.

Голос его звучал столь убедительно, что Мендельн наконец-то убрал кинжал.

– Так ты на свободе? Оттого и вернулся?

– Нет… я не… на свободе. Он… он передумал.

– Что значит «передумал»?

– Я должен был… должен был убить всех вас… особенно Ульдиссиана с… с Серентией… потому что вы превращаетесь в… в…

Что-что, а это Мендельн понял без объяснений.

– Ну, и?..

– Теперь он… теперь он желает… поступить с вами… иначе.

– «Поступить иначе?» Как-то все это не внушает доверия! И, кстати, Ахилий, кто этот «он»? Ну, кроме того, что он ангел?!

– Возможно, наша… единственная надежда… на победу в схватке… с Инарием, – ответил неупокоенный лучник. Внезапно его взгляд скользнул Мендельну за плечо, и сын Диомеда почувствовал, как волосы на затылке поднялись дыбом. – Единственная надежда…

– ЕСЛИ ЕЩЕ НЕ ПОЗДНО, – раздался за его спиной новый голос, очень похожий на голос Инария, – ТАК КАК В МИР СЕЙ ЯВИЛСЯ ОДИН ИЗ ТРЕХ.

Развернувшись кругом, Мендельн увидел ангела прямо перед собой. То был не Инарий, в этом младший из сыновей Диомеда отчего-то не усомнился ни на миг. Правду сказать, отца Ратмы ангел напоминал поразительно, однако Мендельн каким-то непостижимым образом понял: нет, это не он.

Однако куда важнее казалось другое – только что сказанное небожителем.

– Один из Трех?! – выпалил Ульдиссианов брат.

Мысли его пустились вскачь. Для Мендельна это могло означать лишь духов-покровителей Церкви Трех, на самом деле являвших собой…

– Нет! – вскричал Мендельн, отчаянно замотав головой. – Не может быть… ты ведь не о…

Безликое существо едва уловимо кивнуло.

– ДА. В САНКТУАРИЙ ЯВИЛСЯ ОДИН ИЗ ПОВЕЛИТЕЛЕЙ ДЕМОНОВ.

* * *

Нет, дело должно было обернуться совершенно иначе. С незапамятных времен все в этом мире шло, как Инарию было угодно. Если вдруг поднимала голову какая-нибудь пустяковая беда, ангел устранял ее, не чураясь самых суровых мер, что потрясли бы до глубины души даже его собратьев. Раз ошибившись, по глупости пав жертвой лживых речей возлюбленной, Инарий запомнил урок навеки и после сего неприятного происшествия власти над чем-либо из собственных рук не выпускал никогда.

До сих пор.

Подхлестываемый неодолимыми чувствами, ангел в обличье Пророка расхаживал из угла в угол своей святая святых. Неуверенности, подобной той, что охватила его в эту минуту, он не испытывал многие сотни лет.

Не ведая, что от собрата ее не осталось даже пылинки на полу, Орис явилась искать его в покоях Пророка. Инарий уделил жрице не больше минуты, да и в это недолгое время почти не слушал ее. Прямой ответ – о Гамуэле-де впредь надлежит забыть – заставил ее побледнеть, но что ему за печаль? Чего стоят тревоги людей в сравнении с его заботами?

Ночь уже близилась к концу. Пусть он и был вечен, однако последние несколько часов только усилили тревоги Пророка. В прошлом любое дело, любое положение требовало от него всего-навсего пары минут на раздумья. Сейчас в голове лишь снова и снова всплывали воспоминания о недавних поражениях.

– ВСЕ ЭТО ПРОСТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ! – убеждал он себя самого. – ВСЕ ЭТО ПРОСТО НЕДОРАЗУМЕНИЕ! В ЭТОМ НЕТ МОЕЙ ВИНЫ!

Смертный по имени Ульдиссиан разделался с Церковью Трех, как и хотелось Инарию. Далее пешке ангела надлежало попросту пасть. Его доверенные настроили против эдиремов столько народу, что поражения этим выродкам в итоге не миновать.

Однако самого Ульдиссиана остановить никак не удавалось… и теперь он шел на Инария… шел на него…

Подняв взгляд к великолепной фреске на потолке, жалкой, тщетной попытке запечатлеть в красках совершенство Небес, ангел вздрогнул от неожиданности. Он мог бы поклясться: одна из нарисованных фигур шевельнулась! Отступив на шаг, Инарий пригляделся к ней повнимательнее.

Нет, шевельнуться фигура никак не могла. Это лишь игра воображения…

Лик Пророка исказился от ярости. В тот же миг его страхи исчезли без всяких заминок, ибо порождены они были не только его собственным разумом.

– Вот я тебя и узнал, – человеческим голосом объявил он, обращаясь к безлюдным покоям. – Твои шуточки, демон, со мной не пройдут! Ты, видно, забыл, кто перед тобой!

– Передо мною изменник, лжец и душегуб, – откликнулся голос, невзирая на все претензии Инария, повергший его в легкую дрожь. – Почти ничем не отличающийся от любого из моих братьев.

– По-прежнему дерзок, – пробормотал Инарий, устремив взгляд в самый темный угол. – Да как дерзок…

Мрак дрогнул, сгустился, мало-помалу обрел отчетливость очертаний.

Увидев в углу еще одного прекрасно ему знакомого крылатого воина, Инарий не проявил ни малейшей тревоги.

– Во-первых, ты вовсе не Тираэль, а во-вторых, я и его не боюсь.

– Да ну? Тогда отчего же я так похож на него?

– Оттого, что ты, демон, глуп.

Хмыкнув, «ангел» шагнул вперед и вновь сменил облик. Теперь он стал человеком, однако отнюдь не просто кем-нибудь из людей. То был сам Ульдиссиан уль-Диомед.

Пророк гневно оскалился.

– Новые глупости. Ты же пришел ко мне не без причины, так не устраивай из появления балаган!

Мрак в углу устремился вперед, едва не окутав фальшивого Ульдиссиана, и в тот же миг облик его подернулся рябью. Вместе с определенностью черт демон утратил почти всякое сходство с человеком, сделался столь же мнимым, сколь и осязаемым, чем снова заставил Инария почувствовать себя неуютно, хоть он и постарался это скрыть.

Сумрак окутал большую часть зала со стороны темного существа. Ангел знал: в эту минуту приверженцы Собора за стенами его святая святых охвачены безотчетным, невесть чем порожденным страхом. Караульные у дверей наверняка задрожали, а кое-кто, может статься, даже оставил пост. Немалая часть жрецов, весьма вероятно, уже на коленях, молятся о том, чтобы тьма, коснувшаяся их душ, поскорее развеялась…

Никто из них даже не подозревал, насколько им всем повезло. Стоявший перед Инарием демон мог учинить куда худшее, да только, подобно ангелу, не смел явить свою истинную сущность всем и каждому.

Есть на свете и те, кто внушает страх даже Владыке Ужаса.

Окутанный мраком «гость» зловеще навис над Инарием. Порой облик демона напоминал некую жуткую помесь человека со зверем, но самым ужасным, самым пугающим казалось его лицо. Лицо демона не оставалось одним и тем же ни на минуту. Взору Инария предстал рогатый череп, обагренный кровью, тягуче струившейся из глазниц и из пасти. Миг – и сей устрашающий лик сменился другим, полуистлевшим, кишащим черными мухами и жирными червями, на глазах пожирающими гниющую плоть. На смену второму лицу явилось третье – женское, подобное морде ящерицы, немедля напомнившее Инарию о некоей знакомой ему демонессе.

Но в следующий миг лицо Лилит тоже исчезло, вновь уступив место чертам все того же другого ангела. Увидев, как помрачнел при этом Пророк, демон захохотал и снова сменил обличье. Теперь к Инарию была обращена всего-навсего тень, сгусток мрака, и в силу неких необъяснимых причин это встревожило его сильнее любого иного облика гостя.

– Так лучше, о великий Пророк?

– Во время прошлой встречи, владыка Диабло, – негромко ответил Инарий, словно не замечая издевки, – мы договаривались, что она станет последней. Что это – в последний раз.

– «Последних разов», Инарий, у нас в запасе всегда великое множество… хотя ныне запас их изрядно иссяк.

– По этой причине ты и явился?

Облик демона каждый миг хоть немного да менялся, как будто истинного обличья у Диабло нет вовсе. Казалось, любая, даже самая незначительная перемена затрагивает некую струнку в самом существе Инария, однако внешне ангел оставался совершенно бесстрастен.

Самый пустяковый страх – для Диабло лучшее лакомство.

– Причина моего появления проста. Имя ей – Ульдиссиан.

– А-а, ну конечно! Вы с братьями столько трудов положили, создавая свою Церковь Трех! А я ведь предупреждал, что ваша затея обречена.

– Вот только покончил с Церковью Трех вовсе не ты.

– Ты в том уверен? – с издевкой, достойной издевки демона, отозвался Инарий. – Тогда советую приглядеться получше да поразмыслить, как следует.

От демона явственно повеяло яростью, и в тот же миг Инария снова накрыло волною страха, но уж теперь-то, зная, что все это – проделки Диабло, ангел вовремя оградил себя от чар темного владыки. Конечно, усилий это стоило немалых, однако в итоге Инарий одержал верх.

Будь они с Диабло людьми, во время последовавшей за сим заминки обоих было бы не отличить от пары выбившихся из сил драчунов, прервавших драку, дабы перевести дух и немного прийти в себя.

Зная, насколько могущественен владыка демонов, Инарий понимал: успеху его немало способствовало стремление Диабло сохранить визит в секрете от посторонних. Это-то, наконец, и подсказало ангелу, в чем истинная причина его внезапного появления.

– Так-так… вот, значит, в чем тут дело, – воспрянув духом, пробормотал Пророк. – Ты боишься все потерять. Владыка Ужаса в страхе.

– Я ничего не боюсь! – прогремело из тьмы, заменявшей Диабло лицо. – А если и боюсь, так не более твоего!

– Однако все идет согласно моим желаниям…

Скрежеща когтями о безупречно гладкий мрамор, демон придвинулся ближе, а с ним подалась вперед и окружавшая его тьма. Казалось, даже лишенный глаз, он смотрит Инарию в самую душу.

– Будь то, что ты сказал, правдой, ангел, мне не довелось бы отведать, каковы на вкус твои страхи. Этот смертный, этот Ульдиссиан, превращается в то, чего никому из нас и в голову прийти не могло. Он угрожает всем нашим замыслам, всем нашим чаяниям касательно Санктуария.

Инарий невольно нахмурил брови.

– Должен заметить, чаяниям прямо противоположным.

Диабло склонился к Инарию. На миг в пустоте вновь проступило и тут же исчезло лицо того, другого ангела.

– Однако же связанным меж собой одним обстоятельством, перевешивающим все остальное. Если этот смертный продолжит следовать прежним путем, ни один из нас желаемого не добьется.

Пророк отвернулся от незваного гостя, но вовсе не из страха перед Диабло. Тревоги повелителя демонов он понимал превосходно, и против собственной воли задумался над услышанным.

Сколь бы часто Инарий ни угрожал разрушить Санктуарий до основания и все начать сызнова, на самом деле пускаться в подобные крайности ему совсем не хотелось. Слишком уж долго лепил он из этого мира то, что ему по душе. Слишком… уютно он здесь устроился.

Разумеется, демонам Санктуарий (а особенно населявшие его люди) требовался ради иных, более низменных надобностей. В людях они видели воинов, необходимых для того, чтоб повернуть ход войны с ангелами в свою пользу.

А если Ульдиссиан, как сказал Диабло, продолжит растить из своих эдиремов обладателей невообразимого, запредельного могущества, в скором времени и Инарий, и демоны утратят над родом людским всякую власть.

«НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ!» – в гневе подумал Инарий и повернулся к демону, не проронившему во время его раздумий ни слова.

– Ты предлагаешь союз.

Владыка Ужаса грубо, хрипло захохотал.

– Послушать тебя, ангел, так это что-то немыслимое! А ведь, сколько мне помнится, заключать соглашения с нашим племенем тебе не впервой.

Да, против этого возразить было нечего. Однако сейчас Инарий, как и в тех, прочих случаях, намеревался воспользоваться всеми выгодами от заключенного соглашения сам. Урока той ошибки, урока Лилит он отнюдь не забыл.

А в сравнении с коварством Лилит бледнел даже сам Диабло. Любое соглашение можно обернуть в свою пользу, и Диабло наверняка не преминет так и поступить.

С хозяйской непринужденностью Пророк подошел к любимой кушетке и устроился на ней поудобнее, будто перед ним вовсе не один из могущественнейших демонов, а всего-навсего обычный проситель. Разумеется, этакое оскорбление ввергло Диабло в ярость, но ангел понимал: без его сил, без Собора Света Владыке Ужаса, что бы тот ни задумал, не обойтись.

Однако Инарию сделалось любопытно, что может предложить Диабло их союзу.

– Так и быть, я тебя слушаю.

– Один из прислужников, – не без труда сдерживая собственную мощь, отвечал чудовищный демон, – сообщил мне о том, кто нам охотно поможет. Мало этого, он здесь, неподалеку, и жаждет Ульдиссиановой крови… а точней сказать, тела.

– Тела?

– Да… и за такую награду готов стать ключом к уничтожению угрозы со стороны этих смертных.

– И какой же нам прок от еще одного демона?

Диабло хмыкнул, очевидно, насмехаясь над неведением ангела.

– Нет, он не демон, хотя помыслами с нами схож. Он – человек… вернее, был таковым. В одиночку он обречен, но с нашей – твоей и моей – помощью не может не победить.

– Смертный супротив смертного?

Подобное Инарию показалось забавным и в то же время разумным, а если сей смертный – попросту пешка Диабло… что ж, тем проще ангелу будет впоследствии использовать человечишку в своих целях.

– И кто же сей человек, коего более нет? – осведомился он.

– Этого смертного ты знал… и знал неплохо… в бытность его верховным жрецом Мефиса.

Мефис… Мефисто… Да, о ком ведет речь владыка демонов, Инарий, действительно, знал очень и очень неплохо.

– Малик? – уточнил Пророк, позволив личине смертного озариться легкой улыбкой. – Стало быть, Малик…

– Да.

С этим Диабло – разумеется, выбрав для сего случая не самый жуткий из ликов – позволил себе улыбнуться ему в ответ.

Глава одиннадцатая

Мендельн что-то скрывал – это Ратма почувствовал сразу же. Едва появившись среди идущих вперед эдиремов (и многих из них при том перепугав), он обнаружил, что часть мыслей ученика для него недоступна.

Конечно же, он без промедления известил об этом Траг’Ула.

– Я уже знаю, – отозвался дракон. – И какими бы чарами он ни защищался, защита непроницаема даже для меня.

Сам Ратма тоже не знал, каким образом смертному, несмотря на всю его одаренность, удалось достичь подобного.

– Но это же невозможно!

– Да, – согласился дракон. – Для него – невозможно.

Вдобавок, Ратма заметил, что Мендельн подчеркнуто не обращает на него никакого внимания. Сие обстоятельство разъярило Древнего невероятно.

– Мендельн уль-Диомед, нам нужно поговорить.

Ульдиссианов брат оглянулся.

– Мы почти у кеджанских ворот. С разговорами придется повременить. Я тут все думаю, как бы нам войны избежать.

– Сколько бы крови ни пролилось в бою эдиремов с кланами магов, по сравнению с истинной опасностью все это пустяки.

– Ну уж нет: толика этой крови может оказаться кровью Ульдиссиана! – с несвойственным ему пылом прорычал в ответ Мендельн.

Его горячность только лишний раз подтверждала: в отсутствие сына Инария произошло нечто такое, о чем Мендельну не угодно ему сообщать… и кое-какие ужасные предположения на сей счет у Ратмы имелись.

– Сын Диомеда, разговор состоится. Немедля.

Ученик остановился. Прочие эдиремы почли за лучшее продолжить путь, обходя двоих в черном сторонкой.

– Немедля? Как обычно, все ради твоего удобства! – выпалил смертный. – А когда мне нужно поговорить с тобой, ты, видите ли, где-то там чем-то занят! А когда мне нужен ясный ответ, говоришь одними загадками!

Определенно, пока Ратмы не было, здесь что-то стряслось. Древний украдкой от Мендельна потянулся мыслями вдаль и, памятуя о коварстве отца, принялся старательно, не упуская ни одной мелочи, осматривать окрестные джунгли.

Вскоре он обнаружил то самое, что Мендельну, надо полагать, и хотелось сохранить в тайне.

За ордой эдиремов тенью крался Ахилий.

– Да, теперь вижу, – негромко пробормотал Ратма, ничуть не изменившись в лице. – Прошу прощения за непонимание проблемы.

– Нет! – воскликнул Мендельн, потянувшись к нему. – Дело не в…

Но Ратма уже исчез, дабы возникнуть в зарослях джунглей, за спиной крадущегося вдоль дороги охотника.

– Прости, Ахилий, – сказал он. – Как ни жаль, но…

Увы, Древний забыл, с кем он имеет дело. Не успел он закончить, как лучник, не стесненный границами жития, обернулся и изготовился к выстрелу.

Свистнувшая над ухом, стрела отвлекла внимание Ратмы от всего прочего. Очевидно, только это Ахилию и требовалось: вместо того, чтоб продолжить бой, охотник, не мешкая, метнулся в кусты.

Но если он полагал таким образом скрыться от Ратмы, то жестоко ошибся. Древний в этот раз подготовился лучше, – он взял и исчез.

При иных обстоятельствах выражение, возникшее на мертвенно-бледном лице охотника в тот миг, когда сын Инария появился из ниоткуда прямо перед ним, могло бы показаться забавным. Изумленно разинув рот, Ахилий потянулся к внушительного размера ножу за поясом.

– НЕТ.

Голос заставил обоих замереть на месте. Надо заметить, Ратме пришлось куда хуже, чем Ахилию, по всей вероятности, в последние дни слышавшему этот голос не раз. Оглядевшись в поисках говорящего и не обнаружив, не почувствовав вокруг ни души, Древний встревожился сильнее прежнего.

Сверкнув глазами, он вновь повернулся к лучнику. Ахилий молчал, однако выражение его лица поведало Ратме обо всем, что ему требовалось знать.

– Это он, – выдохнул Древний. – Действительно он.

Но прежде, чем он успел сказать еще хоть что-нибудь, со стороны Мендельна и толпы эдиремов донеслись крики. Ратма взглянул туда.

Лазурное небо впереди внезапно сделалось настораживающе зеленым.

Ратма вновь повернулся к Ахилию, но тот даже не изменился в лице. Помешкав пару секунд, Древний снова исчез.

Вернувшись к Мендельну, сын Инария узрел над горизонтом… нет, естественными причинами этой картины было бы не объяснить.

Небо позеленело от множества ярко окрашенных насекомых, а именно – богомолов. Однако такого множества богомолов, особенно в одном месте, Ратма за всю свою долгую жизнь не видел еще ни разу. Богомолы предпочитают держаться поодиночке, но тут собрались в такой рой, перед которым бледнели даже самые многочисленные из стай саранчи. Летели они со стороны столицы, и Ратме вовсе не требовалась мудрость множества поколений, чтобы понять: все это – отнюдь не случайное стечение обстоятельств. Вопрос лишь, кто за сие в ответе. Возможно, кланы магов, а может, его отец.

А может, и новый хозяин Ахилия.

Однако сейчас это вряд ли было важно. Рой приближался к воинству эдиремов, и, опускаясь к земле, богомолы росли на глазах. Двухдюймовые тельца их уже увеличились до фута с лишком и продолжали расти.

Пусть поначалу и опешившие, соратники Ульдиссиана отнюдь не застыли на месте, разинув рты. Серентия с яростным воплем метнула навстречу рою копье. В полете оружие окуталось пламенным ореолом, сжигающим всех насекомых, что оказались неподалеку. Охваченные огнем, более дюжины крылатых тварей погибли в одно мгновение.

Тем временем шедшие рядом с Серентией тоже пустили в ход всевозможные чары, сеющие опустошение во вражьих рядах. Сгустки волшебных энергий, волны чистого звука – по исполинскому рою залпом хлестнуло все, что могло одним махом погубить как можно больше летучей живности.

Но вскоре Ратма заметил, что вся земля впереди усеяна сотнями огромных зеленых тел, а между тем число богомолов вовсе не убывает – напротив, рой словно бы продолжал прирастать.

Не тратя времени даром, он обратился к тому, кто мог разобраться в происходящем лучше него.

– Траг, ты видишь все это?

– Почувствовал с самого начала и тут же полюбопытствовал, что происходит, – без промедления ответил дракон.

– Это ведь не магов работа, верно? – спросил Ратма, готовясь тоже вступить в бой.

– Нет… тут поработала сила, намного превосходящая могущество магов.

Вдаваться в подробности Траг’Улу не потребовалось. Что он имеет в виду, Ратма понял без уточнений.

Поискав рядом Мендельна, он вовсе не удивился, обнаружив Ульдиссианова брата, так сказать, среди отсутствующих. В то, что Мендельн способен предать своих, Древнему верилось с трудом, однако иного разумного объяснения он не находил.

И тут ему пришло в голову еще кое-что. Потянувшись мыслью туда, где в последний раз видел Ахилия, он обнаружил, что и охотник бесследно исчез.

«Так это же отвлекающий маневр… все это – отвлекающий маневр».

Дабы убедиться в том окончательно, Ратма обвел поле боя пристальным взглядом. Эдиремы били и били, а богомолы все летели и летели на них. Пожалуй, такого множества насекомых не сыщешь во всем Санктуарии, однако нашествию их не видно было конца. Приземляясь среди Ульдиссианова воинства, крылатые твари принимались кусаться, царапаться, однако серьезных ран до сих пор не нанесли никому – даже ни одному из самых маленьких и самых старых. Вдобавок, рой неизменно летел вперед как раз с такой быстротой, чтоб люди успевали отражать нападение, и ни на йоту быстрее. Чтобы, не ослабляя натиска, преграждать им дорогу.

Дорогу в Кеджан.

Зачем? Об этом долго гадать нужды не было. Ясное дело: если Мендельн еще каким-либо образом не перенесся в столицу, то вот-вот будет там.

Вопрос только, что нужно от младшего из братьев ангелу, коему Мендельн, похоже, служит теперь?

Так ли, иначе, а способ выяснить это существовал лишь один. Еще раз окинув взглядом поле боя, Ратма тоже отправился в Кеджан.

* * *

Потянувшись мыслью к Серентии с Мендельном, Ульдиссиан снова наткнулся на какую-то туманную преграду. В глубине души старший из сыновей Диомеда корил себя за то, что не вернулся к ним без промедления, однако ни на минуту не забывал, сколько добра принесет и эдиремам, и всему роду людскому, добившись успеха в великом городе.

Вскоре выяснилось, что надежды его не лишены оснований. Заглянув к нему под конец дня, принц Эхмад сообщил:

– Времени у нас мало. Совет магов согласен на встречу с тобой, но встреча должна состояться сразу же после заката. Не позже.

– С чего вдруг такая спешка?

– Я всего-навсего принц, – с усмешкой пожав плечами, ответил гостеприимный хозяин, – и мало что понимаю в делах чародеев.

Ульдиссиан заподозрил, что Эхмаду известно куда больше, однако не стал настаивать на ответе. Принцу он доверял.

– А гильдии что?

– Тоже будут. Должен сказать тебе, асцениец, столь быстрая договоренность меж обеими сторонами свидетельствует о немалом интересе к твоей особе.

Вдруг голова Ульдиссиана отчаянно заныла, но, стоило ему поднести руку к виску, пульсирующая боль унялась.

– Уж не захворал ли ты, друг мой? – встревожился принц Эхмад.

– Нет… все в порядке.

Однако в пережитом ощущении чувствовалось нечто знакомое: казалось, порождено оно не самим Ульдиссианом, а кем-то еще, причем кем-то, прекрасно ему известным. Мендельн? Серентия? Может, это кто-то из них пытается до него достучаться?

Но, не успев поразмыслить об этом, Ульдиссиан почуял, что в комнате вот-вот появится некто третий.

В самом деле, прямо перед ними возник маг по имени Кетхуус.

– Зорун Цин мертв.

Поначалу Ульдиссиан не понял, о ком ведет речь темный, как ночь, кеджани: о его ли пленителе, или о Малике в обличье Зоруна. Однако Кетхуус живо внес в сей вопрос ясность:

– След Зоруна Цина вел в подземелья столицы. Там обнаружились кое-какие остатки его магической силы, но в некоем месте след оборвался. Означать это может только одно: на свете его действительно более нет.

– А Малик? С Маликом что?

– А духа, о котором ты говорил, отыскать доступными нам методами не удается. Следует полагать, твой Малик погиб одновременно с телом Зоруна.

Однако Ульдиссиану в это что-то не верилось.

– Но есть же какой-нибудь способ убедиться в том наверняка!

– Нами были использованы все способы поиска, имеющиеся в распоряжении совета магов. Все они подтвердили гибель Зоруна в том самом месте, но следов существа, каким ты описываешь верховного жреца, не обнаружили, – с улыбкой, сверкнув ослепительно-белыми на фоне темной кожи зубами, заверил его Кетхуус. – Быть может, ты справишься лучше?

То был, скорее, вызов, чем предложение, и отказаться Ульдиссиан, лучше любого другого знавший, насколько Малик опасен, не мог.

– А ты отведешь меня туда, где обрывается след Зоруна Цина? Тебе это разрешено?

– Разумеется.

– До заката всего три часа, – напомнил Диомедову сыну принц Эхмад. – Я бы советовал не опаздывать.

– Не бойся. Я позабочусь, чтоб асцениец вернулся назад вовремя и невредимым, – с усмешкой откликнулся Кетхуус. – Переговоры с советом и гильдиями станут для него делом куда мудренее этого Малика, уж ты мне поверь.

– С Маликом нужно покончить, во что бы то ни стало, – сказал Ульдиссиан хозяину дома. – В прошлый раз я не сумел убедиться, что он действительно мертв, и теперь чувствую за собою немалую долю вины во всех злодеяниях, какие бы Малик ни учинил, охотясь за мной.

– Что ж, если так, да хранят тебя предки, – с поклоном ответил Эхмад.

Кетхуус вновь пренебрежительно усмехнулся. Похоже, в возможности предков он верил куда меньше юного аристократа.

– Так мы отправляемся, или тебе угодно еще малость языком почесать?

Весьма впечатленный познаниями Кетхууса, за самого мага Ульдиссиан бы не дал даже ломаного гроша. Сам маг являл собой образец той самой спеси, какой Диомедов сын ожидал от ему подобных, и для предстоящих переговоров это не предвещало ничего хорошего.

Ладно. Чем скорее они вернутся, тем лучше.

– Веди же.

Кетхуус, коснувшись груди, повиновался.

Перемещение оказалось почти мгновенным. Ульдиссиан и глазом моргнуть не успел, как оба они очутились посреди переулка в самом сердце столичного града. Вокруг теснились друг к другу высокие, но в то же время неухоженные дома.

– Я думал, мы прямо туда, в подземелья, и перенесемся, – заметил сын Диомеда, повернувшись к спутнику.

Кетхуус опустил руку. Тут Ульдиссиан впервые обратил внимание на его медальон. Вязь рун, окружавшая синий самоцвет посредине, на глазах меркла, точно превращаясь из чистого золота в потускневшую бронзу. «Штука сродни посоху Зоруна Цина», – понял Ульдиссиан.

– Под землю, очертя голову, переноситься не стоит, – откровенно насмехаясь над невежеством Ульдиссиана, пояснил Кетхуус. – Подземелья эти – старейшая часть Кеджана. Некоторые утверждают, будто построены они были для прежнего города, возведенного в те времена, когда еще и людей на свете не существовало.

– А кто же тогда его строил?

Натянув капюшон поглубже, маг топнул сапогом по небольшому символу посреди каменной плиты мостовой. К немалому изумлению Ульдиссиана, плита отодвинулась в сторону, открывая дыру с чередой ржавых железных ступеней, тянувшихся книзу вдоль стенки.

– Говорят, будто ангелы с демонами.

Вдаваться в подробности Кетхуус не стал, просто спустился в дыру да устремился вниз, быстро скрывшись во мраке. Сын Диомеда поспешил следом.

Стоило ему миновать уровень мостовой, каменная плита скользнула на место. Все старания выбросить из головы мысли о том, что Ульдиссиан сам сунулся в ловушку, оказались напрасными.

Одолев спуск, Кетхуус сотворил над собой небольшой светящийся шар. Ульдиссиан подражать ему не стал: пусть чародей до времени думает, будто намного превосходит чужака, не принадлежащего к кланам, в могуществе. Он уже видел, что маги – по крайней мере, Кетхуус со товарищи – полагают его, Ульдиссианову силу, штукой весьма и весьма сомнительной, несмотря на недавние попытки Амолии взять его в плен.

Отбросив прочь предрассудки по поводу возможных союзников, Ульдиссиан с нарастающим нетерпением следовал за Кетхуусом, ведущим его вдоль кромки воды, в глубину необъятного лабиринта сточных туннелей. Он ожидал, что под землю они сойдут где-то неподалеку от нужного места, однако Кетхуус все петлял и петлял вдоль каналов, сворачивая из одного коридора в другой.

Только тут Ульдиссиана и осенило: а что, если под землю его завел вовсе не маг?

Ладонь его незаметно для идущего впереди сжалась в кулак, замерцавший неярким малиново-алым огнем. Оставалось лишь диву даваться: как он, Ульдиссиан, мог не принять в расчет этакой хитрости со стороны Малика? Ведь злобному духу верховного жреца вполне достанет коварства вселиться в одного из тех, кто за ним охотится, и в теле охотника заманить желанную жертву туда, где сможет разделаться с ней! Зная, что враг не оставит попыток его изловить, Малик наверняка приготовил здесь, под землей, какую-нибудь ловушку.

Ну, ничего. Уж теперь-то, зная, в чем дело, Ульдиссиан обернет хитрость Малика против него самого. Если он не ошибся, Кетхуус уже мертв, а значит, причинить ему вред можно не опасаться.

– Далеко еще? – спросил сын Диомеда, дабы противник не понял, что он обо всем догадался.

– Немного осталось, не бойся…

Его неизменно глумливый тон лишь подтверждал Ульдиссиановы подозрения. Уверенный в победе, Малик не мог даже сдержать, скрыть презрение.

Теперь Ульдиссиан медлил с атакой только из любопытства: что приготовил ему Малик в том месте, куда ведет? Следовало полагать, верховный жрец сумел отыскать себе в помощь нескольких уцелевших приверженцев Церкви Трех, а если так, Диомедову сыну надлежит позаботиться, чтоб ни один из них не покинул подземелий живым.

Шли они молча. Кроме шагов, тишину нарушало лишь журчанье воды да звуки их собственного дыхания. Мало-помалу Ульдиссиану наскучило ждать, чем обернется затея духа, но тут его провожатый остановился.

– Здесь. Вход, которым мы спустились сюда – ближайший, самый короткий из обычных путей к этому месту. Но ты, асцениец, опоздать на встречу с советом не бойся: назад мы тебя вернем вовремя.

– Я в этом вовсе не сомневаюсь, – откликнулся Ульдиссиан, по-прежнему держа сжатый кулак за спиной.

Качнув островерхим капюшоном, чародей склонился к кромке воды и указал налево.

– Вот тут следы Зоруна Цина и обрываются. В воде тела нет, иначе мы бы его обнаружили. Оно просто исчезло.

– И следы Малика, стало быть, надежно заметены?

Маг поднял взгляд.

– Либо сей пресловутый дух попросту истаял в тот самый миг, когда тело утратило способность служить ему. Ты ведь сам говорил, что захваченные им тела подолгу не держатся.

– Однако подыскать новое он вполне успевает.

Изображая интерес к указанному месту, Ульдиссиан придвинулся к спутнику ближе. Уж на этот-то раз он позаботится, чтобы Малик не сумел улизнуть. Да, таким образом он рисковал и сам… но, на взгляд Ульдиссиана, дело того вполне стоило.

– Ничего противоречащего нашему заключению мы не нашли. Все следы Зоруна Цина исчезают здесь, как я и сказал!

– Но ведь ищем-то мы не его, – напомнил Ульдиссиан. – Ищем мы Малика, верховного жреца ордена Мефиса.

Кетхуус выпрямился. Освещенное сотворенной им сферой, темное лицо мага приобрело особенно ужасающий вид.

– Если б создание, соответствующее твоим описаниям, вправду существовало, мы хоть что-нибудь да нашли бы! Ты, асцениец, подвергся пыткам, а этим искусством покойный Зорун Цин владел мастерски… Одним словом, согласно мнению, сложившемуся не у меня одного, все, о чем ты рассказываешь, просто причуды воображения.

– Просто причуды воображения? Ты в том уверен… Малик?

Услышав, как Диомедов сын назвал его, маг переменился в лице.

– Не можешь же ты всерьез полагать, будто я…

Ульдиссиан вскинул сжатый кулак… и тут вода у их ног вздыбилась вверх, с головою накрыв обоих зловонной волной. Потеряв равновесие, сын Диомеда рухнул в канал, а отброшенный к стене Кетхуус в последний миг успел ухватиться за подвернувшийся выступ, иначе непременно бы повторил участь спутника.

Уходя под поверхность, Ульдиссиан судорожно вдохнул. В мутной воде мимо скользнуло нечто живое, однако, определенно, не рыба, и Диомедов сын вслепую ударил по неведомой твари. Под натиском вырвавшихся на волю чар, приготовленных им для Кетхууса, вода забурлила, вскипела.

Маг оказался вовсе не Маликом, и теперь Ульдиссиан проклинал себя за то, что пал жертвой этаких подозрений. Нет, Малик вряд ли подверг бы себя подобной опасности, и уж точно не стал бы рисковать тем самым телом, которым так страстно хотел завладеть.

Вокруг ноги обвилось нечто вроде змеи. Рванувшись на свободу, Ульдиссиан почувствовал, как в голень впилось с полдюжины острых зубов. От боли он едва не вскрикнул, однако в последний миг, спохватившись, смолчал, иначе легкие непременно наполнились бы водой.

Между тем сдерживать дыхание становилось все тяжелее. Ульдиссиан потянулся к поверхности, однако вцепившаяся в ногу тварь удержала его в считаных дюймах от вожделенного воздуха.

В отчаянии он поднял над водой руку. Да, воздух был совсем рядом. Если бы только как-нибудь к губам его поднести…

Погрузившись под воду, сложенная горстью ладонь увлекла за собой огромный пузырь, окруженный неярким золотистым сиянием. Как только пузырь оказался у самых губ, Ульдиссиан жадно вдохнул, и грудь его наполнилась воздухом. За первым пузырем последовал второй, и третий, а ноги тем временем пенили воду, не позволяя невидимому врагу утащить свою жертву глубже ко дну.

Но вот наверху вспыхнул свет вроде того, что испускал сотворенный Кетхуусом шарик. Еще миг, и светящийся шар, нырнув под воду, миновав Ульдиссиана, устремился в глубину – к удерживающей его твари.

Едва шарик угодил в цель, свет его озарил демона.

Никем, кроме демона, эта тварь оказаться попросту не могла. Санктуарий не порождал на свет столь причудливых, жутких созданий, обладателей множества тончайших, однако весьма острых щупалец, свисающих книзу с округлого студенистого туловища, напомнившего Ульдиссиану огромный волдырь. Внутри «волдыря» слегка колыхались самые странные вещи, и в сердце Диомедова сына зашевелился страх – страх в скором времени оказаться там, среди всех этих штуковин.

Легкие Ульдиссиана снова заныли, требуя воздуха. Сотворенный Кетхуусом свет угасал, и сын Диомеда, воспользовавшись последними его отблесками, прицелился в демона.

Однако жуткая тварь, вмиг отпустив его, скрылась во мраке сточных вод. Атакой пришлось поступиться: главное – воздух, и как можно скорее.

Едва подняв голову над поверхностью, Ульдиссиан жадно вдохнул, и вдох оказался так сладок, что ненадолго заставил забыть обо всем остальном.

Тут-то демон и нанес новый удар.

Щупальца оплели тело сплошь, захлестнули горло, залепили рот. Рывок – и Ульдиссиана вновь повлекло под воду.

Неподалеку раздался крик Кетхууса, а затем вода хлынула в уши, и Ульдиссиана со всех сторон окутала тьма.

Однако сделанный вдох позволил собраться с мыслями. Сосредоточившись на множестве щупалец демона, Ульдиссиан поджег их, хотя все дело и происходило в воде.

В глубине яростно забурлило – так громко, что сын Диомеда решил, будто вот-вот оглохнет. Разжав запылавшие щупальца, демон замахал ими в тщетных попытках стряхнуть, погасить огонь.

Устремившись к поверхности, Ульдиссиан взглянул вниз. В отсветах сотворенного им волшебного пламени демон казался куда ужаснее прежнего. Куда ни взгляни – всюду щупальца, и половина из них горит. Огонь окружил жуткую тварь ореолом, что придавал бы противнику Ульдиссиана еще более устрашающий вид… будь он свойственен демону от природы, а не пожирал его тело.

Вновь подняв голову над водой, Ульдиссиан проморгался и устремил взгляд в сторону неяркого огонька впереди.

При виде подплывающего Ульдиссиана Кетхуус, успевший сотворить над собой новый светящийся шарик, пригнулся пониже и протянул ему руку. После недолгой заминки сын Диомеда решился принять помощь.

– Во имя семи! – выпалил темный, как сама тьма, кеджани. – Видывал я такое, от чего человечья кожа становится белее твоей, асцениец, однако подобного… подобного…

Не сумев подыскать подходящее слово, Кетхуус умолк.

– Это был демон, – выдохнул Ульдиссиан, выбравшись из воды и выплюнув изо рта зловонную жидкость. – Демон, а призвал его наверняка Малик!

– Даже не знаю, стоит ли верить сему последнему утверждению, однако убедительности твоим словам случившееся придает, это уж точно! – Качнув капюшоном, чародей изумленно крякнул. – И ведь ты сжег демона пламенем, не погасшим даже в воде! Выходит, все, что о тебе говорят, чистая правда!

Разумеется, почтение в голосе спутника Ульдиссиан отметил не без удовольствия, но в первую очередь его волновало совсем другое, а именно – поиски Малика.

Вода вновь забурлила. Устремив взгляд за спину Ульдиссиана, Кетхуус поднял руку и нараспев затянул заклинание.

Ульдиссиан обернулся, едва не поскользнувшись на мокром камне и снова не рухнув в воду, однако сумел устоять.

В следующий же миг по обоим хлестнул огненный шквал. Оборвавший горящие щупальца, демон швырнул ими в людей.

Сын Диомеда хлопнул в ладоши. Волна звука отбросила пламенеющие клочья щупалец прочь от него и от Кетхууса.

Но, стоило ему отразить удар, демон ринулся к Ульдиссиану сам. Округлое тело чудовища выпустило новое щупальце, куда короче других, и это щупальце стремительно потянулось вперед.

– Удар за мной! – воскликнул маг.

С этими словами он рассек воздух ладонью, и кривой, точно сабля, луч волшебной энергии отсек кончик короткого щупальца.

Щупальце безжизненно обмякло, однако отрубленный кончик продолжил полет. Ульдиссиан отмахнулся от него ладонью, и обрубок взорвался прямо у обоих под носом.

Кетхуус пронзительно вскрикнул. Вскрикнул было и Ульдиссиан, но боль тут же утихла. Мало этого: все тело его онемело, ноги подогнулись… Привалившись к стене, сын Диомеда обнаружил, что Кетхуус тоже больше не властен над собственным телом: маг мешком рухнул рядом.

Успевшее сделаться знакомым, привычным, бульканье зазвучало все громче и громче. В ноздри ударила вонь, не имевшая со сточными водами ничего общего. Чудовищная громада демона нависла прямо над ним.

Пара щупалец, обхватив Ульдиссиана поперек туловища, подняла его кверху, точно тряпичную куклу. Еще миг – и демон подтащил жертву поближе к себе.

Мысли затуманились. Хуже всего было то, что в поражении Ульдиссиану надлежало винить лишь себя самого. Он шел в ловушку Малика, твердо уверенный, будто сумеет перехитрить духа, и кто же в итоге оказался бо́льшим глупцом?

Одно только и оставалось загадкой: отчего Малик желает Ульдиссиану смерти, если уж нуждается в его теле? Верховный жрец Мефиса так стремился переселиться в Ульдиссиана… Неужто кого-то получше сумел подыскать?

Подняв Диомедова сына повыше, демон двинулся прочь от края канала. Ни малейшего интереса к Кетхуусу он не выказывал, и это не сулило Ульдиссиану ничего хорошего. Быть может, жуткая тварь волочет его к Малику? Да, это могло бы кое-что объяснить.

Но как только Ульдиссиан подумал об этом, демон опустил его ниже и сунул себе под брюхо. Тут сын Диомеда впервые смог разглядеть то, что, надо думать, заменяло чудовищу пасть. Посреди брюха демона отворилась овальная дыра, и, хотя изнутри демон был полон какой-то странной жидкости, наружу ее не пролилось ни капли.

Вблизи, при свете все еще мерцавшего над головой мага шарика, Ульдиссиан наконец-то увидел, что за штуковины плавают в этой жидкости. Все это были небольшие металлические вещицы вроде пуговиц или застежек от поясов.

Теперь-то он понимал, отчего искавшие Зоруна Цина не сумели найти его тела.

Пасть чудища оказалась у самого его носа. Стоит очутиться внутри – и демон начнет переваривать его заживо… Подобного ужаса Ульдиссиан не мог себе даже вообразить.

Подумав об этом, он что было сил принялся разгонять туман в голове. Наконец туман, пусть хоть самую малость, но поредел, и Ульдиссиан почувствовал, как к нему возвращаются силы. Раздумывать, что делать дальше, времени не было, а посему он, как делал уже не раз, целиком положился на собственные чувства. Вложив в удар всю свою боль, весь страх, все сомнения, Ульдиссиан устремил взгляд на туловище демона.

Тягучая жидкость внутри забурлила, вскипела. Демон пронзительно заверещал, а выпуклое, точно холм, тело чудища слегка побурело.

Вскинув Ульдиссиана вверх, демон ударил его о свод потолка. Страшный удар Ульдиссиан почувствовал, невзирая на онемение, сковавшее мускулы, однако атаки не прекратил.

Заверещав громче прежнего, чудовищная тварь снова швырнула жертву о каменный потолок, и эту новую боль Ульдиссиан тоже обратил к своей выгоде, прибавив ее к вложенным в атаку чувствам.

Тело демона побурело едва не до черноты. Зловещего вида жидкость внутри начала обращаться в пар. Под его натиском студенистая туша вздулась, и…

Демон лопнул.

В предсмертных конвульсиях он еще раз подбросил Ульдиссиана кверху. Не ожидавший этого, сын Диомеда с лету ударился головой о камень. Все вокруг завертелось в бешеном хороводе.

Облепленный клочьями шкуры демона, Ульдиссиан рухнул в воду, попробовал оглядеться, но…

Онемевшее тело камнем пошло ко дну.

Глава двенадцатая

– Ратма!

Ответа на зов дракона не последовало. Как и на целую дюжину прежних. Казалось, на Санктуарий набросили некую пелену, густую вуаль, укрывшую земли Кеджана почти от края до края, ну а столичный город с тем же названием, разумеется, оказался под самой ее серединой.

Но в одиночку Инарию подобного не совершить.

В одиночку… Инарию…

Нет. Судя по всему, что Траг’Ул хоть каким-нибудь образом чувствовал, пелену сию сотворила вовсе не пара ангелов. Подобного сочетания сверхъестественных сил Санктуарий не видывал с момента его сотворения.

Ангел заодно с демоном…

Звезды во тьме дрогнули, сорвались с мест. Охваченный тревогой, Траг’Ул лихорадочно размышлял. Ангел заодно с демоном… и причиной сего союза могло быть только одно.

«Иного выхода нет! – убеждал Траг’Ул себя самого. – Иного выхода нет! Я должен действовать! Должен сойти в мир смертных».

С этими мыслями дракон потянулся к энергиям мироздания, что отворят ему путь. Прежде Траг’Ул появлялся в Санктуарии только раз, сразу же после резни, учиненной Лилит среди беглецов, и всего, чем ответил на это Инарий. В то время дракон задержался там не более пары секунд: их оказалось вполне довольно, чтобы создать некую отправную точку, благодаря которой Ратма его и отыскал. Сына Инария Траг’Ул выбрал средь многих других нефалемов задолго до этого, узрев в нем ту самую искру, какая могла поспособствовать спасению мира, если вдруг ангел решит его уничтожить.

Но на сей раз Траг’Улу предстояло пробыть в бренном мире куда как дольше пары секунд. На сей раз ему ни от ангела, ни от его нынешнего подельника, владыки демонов уже не укрыться.

Ну а раскрыв им секрет своего существования, Траг’Ул (это он понимал превосходно) рисковал обречь на верную гибель то самое, что оберегал всю свою долгую жизнь…

«Иного выхода нет, – мысленно повторил он. – Иного выхода нет!»

Врата были почти завершены, но тут со всех сторон зазвучал хор голосов:

– Не вздумай! Не вздумай! Не вздумай!

В тот же миг врата, невзирая на все старания Траг’Ула помешать сему, рассеялись.

– Таково мое бремя! Таков мой долг! – исполненный совсем не свойственного ему гнева, возразил дракон. – И ни один, ни один из вас не вправе мне помешать!

На миг голоса умолкли, а после дружно откликнулись:

– Нет, вправе, вправе… ведь дело выходит за рубежи Санктуария. За пределы материй, что касаются нас, стоящих на страже.

– Как это? – насторожился дракон. – Почему же?

И вновь голоса откликнулись все как один, и вновь их слова поразили великого змея, как ничто иное на свете:

– Потому что Санктуарий вот-вот захлестнет война, и если ты станешь противиться велениям Равновесия, то Равновесие и все сущее могут погибнуть.

С этим они – те, кто подобно Траг’Улу стоял на страже самых разных миров – его и оставили. Оставили, сообщив, что уготованная Санктуарию участь может решить судьбы всех. Оставили, дав понять, что бессчетные годы, в течение коих Траг’Ул помогал Камню Мироздания укрывать Санктуарий от взоров извне, потрачены зря.

Творение Инария обнаружил не просто один из ангелов. О мире сем стало известно, ни много ни мало, всем Небесам.

Вскоре Санктуарий станет полем очередного сражения вековечной войны… а Траг’Улу настрого запрещено хоть как-либо вмешиваться в ход событий.

* * *

– Совет недоволен, – объявила Амолия, появившись перед принцем Эхмадом. Похоже, мрачная мина ее вполне соответствовала расположению духа. – Подобное высокомерие со стороны Ульдиссиана уль-Диомеда его делу совсем не на пользу!

Принц отдыхал в тиши личных покоев за чашей вина. Комнату освещал лишь огонек одинокой свечи на небольшом столике. Туда-то, рядом с подсвечником, принц и поставил чашу при появлении гостьи.

– Напрасно, напрасно я ему доверял, – нахмурив брови, заметил Эхмад. – Один из моих соглядатаев буквально четверть часа назад донес, что он сговорился с Пророком объединить силы против кланов и гильдий, а после поделить страну между его приверженцами и Собором.

Светловолосая дама не слишком-то удивилась.

– Я с самого начала сочла его подлецом и подонком. У тебя есть этому доказательства?

– Да, но представить их совету я должен сам, – отвечал принц, поднимаясь с кресла. – И поскольку совет уже собран, тебе лучше всего немедля препроводить меня к ним.

– Твое появление перед советом оговорено не было. Если тебе есть, что сообщить им, передай все необходимое через меня.

– Так не годится. Я должен предстать перед ними лично. Иначе никак.

Однако Амолия отрицательно покачала головой.

– Храбрость твоя, принц Эхмад, общеизвестна, – сказала она, поигрывая одним из тех медальонов, что украшали грудь Кетхууса и прочих, подобно им служивших совету магов. – Как и твоя самоуверенность, растущая день ото дня. Однако истинной властью ты не наделен: любовь народа, в конечном счете, мало что значит. Не станет тебя – и о тебе забудут на следующий же день. Совету нет надобности удостаивать тебя аудиенции. Что бы ты ни желал сообщить, может быть передано через меня.

Эхмад сунул руку в карман.

– Что ж, как угодно. Быть может, в конце концов это и к лучшему. Такого они уж точно не ожидают.

– Чего не ожидают?

Принц протянул свободную руку к ней. Амолия отмахнулась, но не тут-то было: Эхмад крепко схватил ее за запястье.

– Удара со стороны своих же, – с мрачной улыбкой пояснил он. – Со стороны одной из членов совета.

– Ты не…

Более чародейке не удалось сказать ничего. Тело принца Эхмада съежилось, точно ком смятой бумаги, рука его выскользнула из кармана… и из обмякшей ладони выпал крохотный багровый кристалл.

На лице чародейки появилась в точности та же улыбка, какой только что одарил ее принц. Подобрав с пола бесценный камушек, она спрятала его в поясной кошель. Тут ее внимание привлекло позлащенное зеркало. Подойдя к нему, чародейка смерила взглядом собственное отражение.

– Да… да, на время сойдет. Сколько нужно, продержится, это уж точно.

– Пожалуй, сейчас не время без нужды восхищаться собою, чадо мое, – раздался позади необычайно мелодичный мужской голос.

Обернувшись, чародейка обнаружила над телом принца Пророка во всей его красоте. Лицо Амолии исказилось от злобы.

– Прежде чем действовать далее, не помешает освоиться с новым обличьем. Дабы как можно лучше сыграть новую роль.

– Твоя главная и единственная роль – окончательное уничтожение Ульдиссиана уль-Диомеда. Все прочее – вздор, – властно ответил Пророк. – А уж твои низменные склонности – тем более… Малик.

Скорее всего, ангел без труда мог бы отправить верховного жреца в могилу, и навсегда, однако дух Малика только глумливо осклабился.

– Низменные? Вот как? Но ведь я служу делу Собора! Служу его достославному господину!

– И только благодаря этому тебе еще позволено разгуливать по сему миру. Тебе поручено святое дело, так не упусти же ничтожного шанса на искупление грехов, превратив его в нечто нечистое.

Но Малик лишь громогласно захохотал.

– Да уж, настолько святое, что дальше некуда! Подобная резня достойна любого из орденов Церкви Трех! А Примас из тебя – все равно, что из владыки моего Люциона!

Вместо ответа прекрасный юноша простер к духу раскрытую ладонь, и Малик разом почувствовал, как его тянет прочь из новообретенного тела. Тело чародейки затряслось, закачалось взад-вперед, словно разрываясь надвое меж ангелом и духом, изо всех сил стремящимся сохранить связь с ним в целости. Увы, как Малик ни старался, его неудержимо влекло вперед.

Сомкнув пальцы, Инарий небрежно опустил руку.

Дух Малика отбросило назад, в тело Амолии. Изнуренный борьбой, призрак едва сумел устоять на ногах.

– Знай свое место, грешник, – назидательно заметил Пророк. – Знай и будь благодарен за то, что сочтен достойным служить мне.

– И еще… еще кой-кому, – прохрипел Малик голосом Амолии. – А именно – владыке Диабло.

Оставив сию ничтожную дерзость без внимания, Инарий устремил взгляд на принца.

– Добрый был человек, и я всей душою скорблю о сей неизбежной жертве. Как и о стражнике, погубленном тобой, дабы подобраться к нему, и даже о разбойнике, под чьей личиной ты подобрался к стражу. Как и обо всех своих чадах, вынужденных оставить Санктуарий, дабы спасти его. Всех их, погибших ради спасения мира, я неизменно буду вспоминать с любовью.

С этими словами ангел провел ладонью над трупом Эхмада. Подобно Гамуэлю, принц рассыпался в прах, развеявшийся без остатка.

Глядя на это, Малик не проронил ни слова – лишь шумно перевел дух. Просить Пророка о помощи с избавлением еще от двух упомянутых выше трупов ему не требовалось: заметать ненужные следы верховный жрец неплохо умел и сам.

Все это заставляло задуматься: что делать после того, как новая оболочка отслужит свое? Больше всего верховному жрецу хотелось бы поскорее завершить задуманное, заполучить тело, которое подойдет ему лучше любого другого… которое будет служить ему во веки веков.

– И все же, выполнив твою волю, труп его я заберу себе, – напомнил своему мучителю Малик. – Таков был предложенный тобой и Владыкой Ужаса уговор. Сделав дело, как сказано, я стану Ульдиссианом уль-Диомедом. Вы обещали!

– Да, без награды за оказанные услуги ты не останешься. Тут все без обмана.

Возможно, Пророк в самом деле не лгал (хотя сомнения на сей счет у Малика имелись), однако правда Пророка могла обернуться по-разному. С чего бы вдруг ангелу долго терпеть существование Малика? Нет, слово Инарий, разумеется, сдержит, но наверняка постарается сократить срок его пребывания в желанном теле, насколько сумеет.

Но у верховного жреца имелись на этот счет собственные соображения. О чем бы ни сговорились между собой ангел и владыка Диабло, Малик позаботится, чтоб их уговор обернулся для него благом, а не погибелью.

– Совет и гильдии ждут, – напомнил Инарий, начиная утрачивать определенность черт. Полупрозрачная рука ангела вывела в воздухе ряд огненных рун. – Начертав то же самое на медальоне, сможешь перенестись прямо к ним.

Об этом Малик уже знал без него, однако склонил перед ангелом голову. Довольно он проявил непокорства. Настало время раскаяния.

– Ступай, да смотри же, не оплошай.

С этим последним напутствием ангел исчез.

– Не оплошаю, можешь не сомневаться, – пробормотал дух в пустоту. – По крайней мере, в чем-либо, касающемся моих планов…

Оправившись от жестокого урока Инария, Малик вновь оглядел себя в зеркале и коснулся медальона. Руны на медальоне замерцали.

– Еще немного, – шепнул он, представив перед собою Ульдиссиана. – Еще самую малость, и…

* * *

Рой, наконец, отступил… однако победы над ним это вовсе не означало. Небо по-прежнему было полным-полно злобными насекомыми, но в тот самый миг, как эдиремы начали сдавать, богомолы снова взвились ввысь и полетели туда, откуда явились.

Не в силах сделать ничего более, изнуренные эдиремы осели наземь. Если б сейчас кланы магов или город выслали против них войско, еще вопрос, многим ли из сторонников Ульдиссиана удалось бы остаться в живых.

Уставшая не меньше других, Серентия вновь и вновь заставляла себя обходить лагерь, внушая уверенность прочим. На самом-то деле боевой дух ее пал – ниже некуда, и отнюдь не только из-за этой невообразимой атаки. Вслед за Ульдиссианом бесследно исчез Мендельн, и рой богомолов, на взгляд купеческой дочери, наверняка имел к сему самое прямое касательство.

«Все меня бросили», – думала Серентия, не забывая растягивать губы в фальшивой улыбке.

Сарон устало отсалютовал ей и вновь принялся наводить порядок среди остальных. Йонаса поблизости видно не было, однако Серентия не сомневалась: в эту минуту он по горло занят тем же самым. Конечно, их верности, их помощи она была искренне рада, но ни один из них не мог заменить ни Ульдиссиана, ни Мендельна, ни… ни даже Ахилия. Дочь Кира осталась одна и не на шутку опасалась, что это надолго, если не навсегда.

Столица была совсем рядом: отсветы несметного множества факелов и масляных ламп мерцали вдали, над частоколом деревьев. В силу жестокой необходимости Серентия выставила вокруг лагеря караульных, хотя всем сердцем надеялась, что нужды в них не возникнет.

Покончив с очередным обходом, в который уж раз показавшись всем до единого, дочь Кира подыскала себе укромный уголок у задней границы лагеря. Здесь она расправилась со скудным ужином, предложенным одним из эдиремов (самой ей готовить себе еду соратники не позволяли), и улеглась, молясь лишь о том, чтоб как следует выспаться, да о добрых вестях от Ульдиссиана с братом.

Увы, спокойно поспать ей было не суждено. Да, сны не заставили себя ждать, но в каждом из них она – так ли, иначе – навсегда расставалась с Ахилием. То заново переживала его гибель, то стояла на берегу, отделенная от него широченной морской губой, тщетно тянула к нему руки, но он исчезал, исчезал, уносился вдаль… Во снах девушка с черными как смоль локонами всякий раз, разлучаясь с возлюбленным, плакала, и в эти минуты по щекам спящей катились вполне настоящие горькие слезы.

– Серентия…

Глаза ее тут же открылись, но… как знать, сон это, или не сон? Не могла же она впрямь, наяву, услышать его голос, голос Ахилия?

Но тут до ушей ее вновь донеслось:

– Серентия…

Поднявшись, дочь торговца устремила взгляд в ближайшие заросли.

Да, там, за ветвями кустов, белело его лицо, обращенное к ней! Взволнованная до глубины души, Серентия едва не выкрикнула его имя во весь голос, но, вмиг насторожившись, огляделась вокруг. Ближайший из караульных стоял в отдалении, а все прочие мирно спали. Похоже, голос лучника слышала только она.

Если это вправду Ахилий.

Похолодев от гнева при одной мысли о том, что его образ могли использовать как приманку, Серентия схватила копье, ощупала силой дара заросли в поисках кого-либо еще… но даже охотника – и того еле-еле почувствовала.

Ничего не попишешь: дабы наверняка убедиться, Ахилий это, или же нет, придется рискнуть. Прекрасно понимая, что повинуется, скорее, велениям сердца, чем разума, Серентия украдкой от всех выскользнула за пределы лагеря.

Стоило ей приблизиться, бледнолицый охотник отодвинулся глубже в заросли. Насторожившаяся пуще прежнего, Серентия поудобнее перехватила копье, снова окинула мысленным взором окрестности, но и на этот раз не почуяла рядом ни души, кроме самой себя да того, кто мог оказаться ее возлюбленным.

Удостоверившись, что со стороны их никому не заметить, Ахилий остановился. Серентия сделала то же.

– Это ты? Ахилий, это ведь ты?

– Да… да, Серентия… я, – кивнув, отвечал охотник.

Как ни хотелось дочери Кира, чтоб это оказалось правдой, доверяться лучнику она не спешила.

– Отчего ты здесь? Отчего сейчас решил показаться, хотя прежде всякий раз убегал?

Лучник смахнул со щеки крошки сырой земли, однако все старания его оказались тщетны.

– Поначалу… мне просто… просто не хотелось, чтоб ты… чтоб ты увидела меня… вот таким.

– О, Ахилий! Ты же знаешь: плевать мне на…

Охотник рассек воздух ладонью, оборвав ее на полуслове.

– Я мертв, Серентия! Мертв!

Но для Серентии связавшие их чувства даже на этом отнюдь не заканчивались.

– После всего, что я повидала, Ахилий, после всего, что я превозмогла, смертью меня не напугаешь.

– Да… похоже… похоже на то, – невесело улыбнувшись, согласился охотник. – Отчего же ты… отчего ты… в конце концов… меня полюбила?

Вот этого Серентия спокойно перенести не смогла. По-прежнему крепко сжимая в ладони копье, дочь Кира бросилась к Ахилию и крепко-крепко обняла его. Объятиям Ахилий не воспротивился, однако и подражать ей не стал.

Убедившись, что он попросту продолжает стоять столбом, Серентия, наконец, взглянула ему в лицо… и, поднимая взгляд, увидела вблизи, перед собственным носом, темную от запекшейся крови дыру в его горле.

От неожиданности она ахнула, отшатнулась, но вовсе не по тем причинам, что первым делом пришли лучнику в голову. Лишь после того, как Ахилий с горечью отвернулся, Серентия поняла, о чем он мог подумать.

– Нет! Прошу тебя… Это вовсе не страх и не отвращение! Ахилий!

Не обращая внимания на то, что голос ее звучит все громче и громче, Серентия нежно взяла Ахилия за подбородок и развернула лицом к себе.

– Это – всего лишь злость! Злость из-за того, что с тобою случилось!

Ахилий удивленно покачал головой.

– Ты… ты вправду… просто поразительна.

– Я люблю тебя, в том все и дело, – откликнулась Серентия, но тут же сощурилась. – Выходит, поначалу ты не хотел, чтобы я увидела тебя таким, как есть… а после что же мешало?

Отступив на шаг, Ахилий скрипнул зубами. Казалось, он сдерживает рвущийся наружу ответ.

– То же самое… то же самое, что толкало… к попыткам убить… убить и тебя, и… и Ульдиссиана! И по той же причине я… я, наконец… здесь, с тобой.

Неупокоенный лучник бросил взгляд вправо.

– Из-за него…

Ночные джунгли справа от Ахилия озарились ярким сиянием, да таким, что Серентия, не мешкая, крепче стиснула древко копья. В ослепительном ореоле возник некто – высокого роста, с огромными крыльями из множества тончайших, сродни языкам пламени, токов энергии за спиной.

– Инарий!

Оттолкнув Ахилия назад, Серентия подняла оружие, однако лучник поспешил ухватить ее за запястье.

– Нет, Серентия… это не Инарий…

– Но ведь…

Каким образом убедиться в его правоте, дочь Кира себе даже не представляла. Ни разу в жизни не видевшей Инария, ей оставалось лишь полагаться на рассказы Ратмы да Мендельна, а под их описания явившийся к ней небожитель вполне подходил. Конечно, кое в каких мелочах вполне мог отличаться, но… но это же ангел! Много ли ангелов сыщется здесь, в Санктуарии?

Тут ей с некоторым запозданием вспомнилось, что еще один, кроме Инария, вполне может сыскаться, однако разум отказывался в это поверить. Двух ангелов им уж точно не одолеть…

– Он пришел… с миром…

В сердце Серентии снова вскипела злость.

– С миром?! Может, и стрелять по нам с Мендельном тебя заставил не он?!

– ТО БЫЛО ПРЕЖДЕ.

Казалось, голос ангела звучит разом и в голове, и в душе. Сердце Серентии затрепетало, забилось куда как чаще.

– ТО БЫЛО ПРЕЖДЕ, – повторил ангел. Окружавший его ослепительный ореол, наверняка замеченный всем лагерем, мерцал, пульсировал в такт каждому звуку. – КОГДА Я ЕЩЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТРЕБУЕТСЯ ПРЕДПРИНЯТЬ.

– О чем это он? К чему клонит?

– Наберись терпения… и он все… все объяснит.

– ЭДИРЕМАМ НАДЛЕЖИТ ПРИГОТОВИТЬСЯ, – все так же туманно отвечал ангел.

С этим он… нет, не то, чтобы подошел – просто придвинулся ближе, и еще ближе, и еще, и еще. Лица у него не имелось: лицо заменяло нечто вроде забрала, маски из чистого света. Невероятно высокий, ангел сиял так ярко, что Серентии волей-неволей пришлось малость сощурить глаза. «Странно, – подумалось ей, – отчего до сих пор никто не бежит поглядеть, что тут такое творится?»

– ОСТАЛЬНЫМ ВИДЕТЬ НАС ВМЕСТЕ НЕ ПОЗВОЛЕНО, ВОТ ОНИ НИЧЕГО И НЕ ЗАМЕЧАЮТ.

Таким образом, что здесь ни случись, прочие эдиремы о том и не узнают. Серентия снова насторожилась.

– Прошу тебя, Серентия… пожалуйста, выслушай… выслушай его. Знаю, о многом… о многом прошу, но… ты уж поверь мне.

Только из-за уверенности в том, что Ахилий говорит все это по собственной воле, а не под властью чар ангела, дочь торговца и разжала пальцы, сомкнутые на древке копья – самую чуточку, не более.

– Ладно. Я слушаю.

– Мендельн тоже обо всем знает, – продолжал Ахилий. Теперь его голос чуть больше походил на обычный, человеческий… живой. – Знает… потому-то и был… отправлен вперед.

– В столицу? Один?

– Мендельн… не остается один… ни на минуту… и Ульдиссиана отыщет… скорее любого из нас… если на это еще… остается надежда.

Набравшись храбрости, Серентия указала в сторону ангела.

– Ну, а он-то здесь при чем? Отчего он теперь решил помогать нам?

На этот вопрос дал ответ не Ахилий, а сам небесный воитель.

– ОТТОГО, ЧТО ИНАРИЙ – ВНОВЬ – СОВЕРШИЛ НЕМЫСЛИМОЕ: ВСТУПИЛ В СГОВОР С ОДНИМ ИЗ ТРЕХ… ПРИЧЕМ ВПОЛНЕ ДОБРОВОЛЬНО. СИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВО ТОЖЕ ЗАСТАВИЛО МЕНЯ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ИЗНАЧАЛЬНОГО ЗАМЫСЛА.

– С одним из Трех? Ахилий, это о Церкви Трех, так?

– Об истинной… ее… подоплеке, – поморщившись, отвечал лучник. – Сама знаешь: она… была создана… демонами. А ее покровители… Мефис, Бала… и Диалон… вовсе не добрые духи.

– Разумеется, нет! Все они – демоны немалой силы и, надо полагать, правители Пре…

Осознав весь ужас услышанного, Серентия осеклась на полуслове.

– Не может быть! – выпалила она, во все глаза глядя на ангела. – Один из Трех? Здесь?

Ангел едва заметно кивнул.

– ДА, – подтвердил он, – И, ПОЖАЛУЙ, САМЫЙ СКВЕРНЫЙ ИЗ ВСЕХ ТРОИХ… КВИНТЭССЕНЦИЯ УЖАСА… САМ ВЛАДЫКА ДИАБЛО.

Стоило этому имени прозвучать, Серентия не только почувствовала мурашки по всему телу, но и заметила, что ангелу оно тоже внушает кое-какую тревогу. Да, если один лишь разговор об этом повелителе демонов вселяет страх в душу создания столь могущественного, как то, что стоит перед нею, выходит, новости в самом деле ужасны!

– Но если этот демон наделен такой силой, – выпалила она, силясь постичь логику происходящего, – как же Инарий рискнул хоть о чем-нибудь с ним договариваться? Подобный сговор – верный путь к гибели!

– ДА, К ГИБЕЛИ ОН ИНАРИЯ И ПРИВЕДЕТ… ХОТЯ ИНАРИЙ НЕ БЕЗ ОСНОВАНИЙ СЧИТАЕТ, ЧТО В ИТОГЕ НЕ ОН, А ВЛАДЫКА ДИАБЛО… НЕТ, ВСЕ МЫ… ВСТАНЕМ ПРЕД НИМ НА КОЛЕНИ…

– Но как же такое возможно? Неужто Инарий настолько могущественнее других ангелов?

Тут ангел замешкался, словно тщательно обдумывая ответ.

– МОГУЩЕСТВЕНЕН ОН НЕ БОЛЕЕ ЧЕМ ВСЯКИЙ ДРУГОЙ ИЗ АНГИРСКОГО СОВЕТА… НО ЗДЕСЬ, В ГРАНИЦАХ МИРА, К СОТВОРЕНИЮ КОТОРОГО ОН ПРИЧАСТЕН, ИНАРИЙ ОБЛАДАЕТ МОГУЩЕСТВОМ, ЗАСТАВИВШИМ ВЛАДЫКУ ДЕМОНОВ ИСКАТЬ С НИМ СОЮЗА… ИБО ИМЕННО ЗДЕСЬ ПРЕУСПЕЛ ОН В ИСКАЖЕНИИ КАМНЯ МИРОЗДАНИЯ РАДИ СОБСТВЕННОЙ ВЫГОДЫ, ДАБЫ ЧЕРПАТЬ В НЕМ СИЛЫ.

Камень Мироздания… От Ульдиссиана Серентия слышала, что это – волшебного свойства реликвия, не имеющая себе равных, огромных размеров кристалл, не только укрывающий Санктуарий от взоров извне, но и некогда измененный Инарием так, чтоб подавлять таящиеся в душе каждого человека силы. Затем Лилит удалось слегка изменить магию Камня и тем положить начало возрождению нефалемов – или же тех, кто ныне называл себя эдиремами.

– ИНАРИЮ КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ – БЫТЬ МОЖЕТ, ЕМУ, САМ О ТОМ НЕ ВЕДАЯ, ПОМОГ КТО-ТО ИЗ ТОВАРИЩЕЙ ПО ОТСТУПНИЧЕСТВУ – УДАЛОСЬ ИЗМЕНИТЬ ТЕЧЕНИЯ СИЛЫ, ИСПУСКАЕМОЙ КАМНЕМ, А ЗАТЕМ НЕРАЗРЫВНО СВЯЗАТЬ СЕБЯ С НИМ, ДАБЫ НИ ОДИН ИЗ ПОСОБНИЧАВШИХ ЕМУ В СЕМ ВОРОВСТВЕ НЕ СМОГ ДОСТИЧЬ ТОГО ЖЕ МОГУЩЕСТВА… СКАЗАТЬ ОТКРОВЕННО, ЛИШЬ ОПАСЕНИЯ БЫТЬ ОБНАРУЖЕННЫМ АНГИРСКИМ СОВЕТОМ ЕГО И УДЕРЖИВАЮТ, НЕ ТО ОН ПОЧЕРПНУЛ БЫ ИЗ КАМНЯ МИРОЗДАНИЯ ЕЩЕ БОЛЬШЕ СИЛ.

Надежды Серентии камнем рухнули вниз.

– Выходит, все это время Ульдиссиан не имел ни единого шанса его одолеть? Все это время Пророк, Инарий, попросту играл с нами? Все это… было зря?

– Нет! Нет, вовсе не зря, – вмешался Ахилий, крепко стиснув ее плечи в ладонях. – Ульдиссиан – единственный, кто… единственный, кому может оказаться по силам… одолеть Инария здесь, в нашем мире!

– Но как же? Как?

– Разве ты… разве ты позабыла, что… Ульдиссиан совершил? Разве не помнишь… о чем он рассказывал? О случившемся там, у… у Камня Мироздания?

У Камня Мироздания… Невзирая на усиливающуюся с каждой минутой сумятицу в голове, девушка с черными как смоль локонами живо сосредоточилась на том, о чем напомнил Ахилий. Ульдиссиан видел Камень Мироздания, а привел его туда сын Инария, Ратма.

Описывая Камень, старший из Диомедовых сыновей в подробности не вдавался, однако сама возможность сотворения – не говоря уж о существовании – подобной штуки изумила Серентию до глубины души.

Тут-то ей и сделалось ясно, о чем говорит Ахилий.

Ульдиссиан тоже сумел изменить Камень Мироздания, да не как-нибудь – самую его суть! Может статься, исправить подобного не под силу даже Инарию.

Не под силу даже Инарию…

– В схватке с Инарием… Ульдиссиан… единственная наша… надежда. Изменить сделанного Ульдиссианом… не сумел… даже он, – подтвердил ее мысли Ахилий, кивнув в сторону ангела.

Услышав это, Серентия тут же воспрянула духом.

– Тогда нам нужно идти на Кеджан, и как можно скорее! Если разбудим наших прямо сейчас, будем там всего через пару часов. Что бы ты ни говорил, по-моему, Мендельну одному не управиться. Нам нужно туда. Подойти к городским воротам и в щепки их, если потребуется, разнести! И отыскать Ульдиссиана, во что бы это ни обошлось!

Внезапно ангел, до сих пор не назвавший своего имени, оказался от нее сбоку. Захваченная врасплох, Серентия невольно ахнула.

– ПОСТУПИВ ТАК, ВЫ ПОПАДЕТЕ ПРЯМИКОМ В ПРИГОТОВЛЕННУЮ ДЛЯ ВАС ЛОВУШКУ… И ЭТОЙ ЛОВУШКИ УЖЕ НЕ ОБЕЗВРЕДИТЬ ДАЖЕ МНЕ.

– Что? В какую ловушку? Это связано с Ульдиссианом?

В голосе ангела впервые послышалась усталость:

– ДА, ВСЕ ЭТО ПРЯМО КАСАЕТСЯ ВАШЕГО ДРУГА. А ЕЩЕ МНОГИХ СМЕРТЕЙ, В КОТОРЫХ ОБВИНЯТ ЕГО И ЭДИРЕМОВ.

С этим он поднял руку и, не испрашивая на то позволения, коснулся ладонью в латной рукавице ее лба.

– УЗРИ ЖЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ… И ЧТО ПОСЛЕДУЕТ ДАЛЬШЕ…

Да, ангел по-прежнему внушал Серентии кое-какую тревогу, но воспротивиться она не смогла. Душа ее, словно сама собой отделившись от тела, помчалась, понеслась над землею к столице. Во многих отношениях происходящее напоминало те самые поиски, ради которых они с Ульдиссианом однажды объединили силы. Это-то сходство и помогло Серентии сохранить хладнокровие.

Миновав массивные стены, она оказалась в огромном городе. Перед глазами, проносясь мимо, замелькали дома, а порой даже люди.

И вот… и вот, наконец, впереди показалось серое здание, огражденное толстыми стенами. Без труда промчавшись сквозь камень, Серентия очутилась в небольших, освещенных факелами покоях, тут же сменившихся куда более просторным, куда более пышно украшенным залом.

Здесь, в этом зале, взору Серентии и открылось ужасное зрелище, разом покончившее со всеми ее сомнениями в намерениях ангела.

Глава тринадцатая

В совет магов входило по одному представителю от каждого из самых влиятельных кланов столицы, а насчитывалось таковых кланов, ни много ни мало, семь. Имелись там и младшие члены, представлявшие еще семь кланов, рангом пониже, но тоже довольно влиятельных. Эти права голоса не имели, однако вполне могли что-либо рекомендовать, или выносить кое-какие дела на всеобщее обсуждение, что предоставляло им некую толику власти и, следовательно, уменьшало их склонность к несогласию с решениями старших советников. Таким манером в совете магов поддерживался порядок, пусть даже многие кланы враждовали друг с дружкой не на жизнь – на смерть.

Держаться выше межклановых распрей советникам помогало еще одно обстоятельство, а именно – орден правоохранителей, созданный специально затем, чтоб ни один маг, какое бы он ни занимал положение, не смог избежать кары за нарушение установленных советом порядков. В ряды его привлекались заклинатели, готовые, в буквальном смысле этого слова, отдать совету частицу собственного естества и таким образом отречься от клана. Отбор подобные маги проходили строжайший, с использованием множества критериев, включая сюда решимость исполнить полученный приказ, невзирая ни на какие помехи.

Посему появившуюся среди них Амолию советники и прочие присутствующие маги встретили с почтением, подобающим занимаемой ею должности. Гости-гильдмейстеры тоже воззрились на нее не без уважения: правоохранителей в гильдиях полагали самыми достойными доверия (если только сие выражение возможно употребить, говоря о ком-либо из собравшихся) особами среди магов.

Нынешний глава совета (обладатель этого титула сменялся каждое новолуние, дабы все обстояло по справедливости), восседавший на возвышении, среди коллег, устремил взгляд вниз и брюзгливо, скрипучим от старости голосом осведомился:

– Ну? Где же этот пресловутый Ульдиссиан уль-Диомед? Тебе надлежало вернуться с ним!

– Ему сейчас недосуг, – отвечала Амолия. – Передать вам все, что он хочет сказать, поручено мне.

На морщинистых лицах магов отразилось крайнее изумление пополам с презрением. Купцы (по большей части, куда тучнее, дороднее членов совета) тоже услышанного отнюдь не одобрили.

– Мы, – заговорил один из них, щеголявший безупречной прической и тонкой работы, усыпанным изумрудами кольцом в носу, – согласились на эту встречу только благодаря просьбе принца Эхмада и в память о всем нам дорогом Фахине. Если маги, сговорившись с этим асценийцем, затевают какую-то каверзу…

– Асцениец никаких предварительных соглашений с советом не заключал, а если бы и посмел предложить подобное, получил бы отказ, – парировал глава совета. – Об этаком неуважении к нашим братьям из гильдий мы даже не помышляли…

Гильдмейстеры понимающе заулыбались. Сколь ни велико могущество чародеев, а без товаров, предлагаемых гильдиями, им не обойтись.

Во время сего разговора Малик в обличье Амолии хранил молчание. Но вот все вновь обратили взгляды к нему, требуя объяснений, и тогда он продолжил – в точности как замышлял:

– Как я уже говорила, мастеру Ульдиссиану сейчас недосуг. Исполнить роль вестницы он поручил мне.

– «Мастер» Ульдиссиан? «Поручил»? Амолия, поручения ты вправе принимать от нас и только от нас…

Краденое лицо Малика озарилось улыбкой.

– Более нет! – отвечал он, отвесив главе совета низкий поклон. – Благодаря мастеру Ульдиссиану я узрела свет истины. Теперь я существую на свете лишь для того, чтоб следовать его путем и удалять с пути сего все, что он сочтет еретическим.

– Что за вздор она тут несет? Что все это значит? – возмутился один из гильдмейстеров.

Стоявшие о бок с ним согласно загудели, очевидно, вполне разделяя его возмущение.

Малик неспешно повернулся к купцу.

– Это значит, что я удостоена высокой чести. Мне поручено положить начало освобождению кеджанского народа от магов и гильдий!

Сие самоизобличение породило шквал возмущенных возгласов со всех сторон. Собравшиеся купцы и маги в гневе повскакали с мест.

Тут Малик и почувствовал переполняющую все его существо мощь – мощь тех двоих, кем он был сюда послан. Тут он и понял, сколь ничтожны силы любого из присутствующих в сравнении с Инарием и владыкой Диабло… и даже с ним – таким, каков он сейчас.

– Амолия! – проскрежетал глава совета. – Ты сама вынесла себе приговор. Какая глупость! Ведь власть совета над членами вашего ордена тебе прекрасно известна. Настал час ею воспользоваться, дабы надлежащим образом покарать тебя, сознавшуюся в измене, после чего объявить этого асценийца, Ульдиссиана уль-Диомеда, врагом Кеджана, а значит – повинным смерти!

Маги с гильдмейстерами разразились одобрительным ревом, однако уготованного Амолии наказания Малик не опасался. Амолии больше не существовало, а стало быть, никакая частица ее естества магам уже не поможет.

Пришло время исполнить полученные приказания.

– Однако кара постигнет отнюдь не меня, – парировал Малик, улыбнувшись шире прежнего, – ибо ваша участь уже решена самим мастером Ульдиссианом!

Далее Малику не потребовалось даже взмаха руки. Всего-то и дела – обвести собравшихся взглядом да позволить воле ангела с демоном свершиться.

Рой крохотных сверкающих лезвий, возникших в воздухе вокруг Малика, устремился вперед, словно туча изголодавшихся мух. В полете лезвия вращались с такой быстротой, что каждое негромко жужжало, а лезвий тех насчитывались многие тысячи.

Разумеется, гильдмейстеры были обречены. Кое у кого при себе оказались защитные талисманы, приобретенные у алчных магов, но ни один из них не продлил жизни купцов ни на миг. Легко раскромсав плотную ткань, лезвия добрались и до плоти. Купцы с воплями бросились врассыпную, однако бежать было некуда: прежде чем нанести удар, Малик накрепко запер все двери.

Ничуть не лучшая участь постигла и магов. Многие, захваченные врасплох, попросту не успели сотворить хоть каких-нибудь защитных чар. Нескольким удалось отразить первую волну лезвий, однако силы Инария с Диабло намного превосходили могущество самых могущественных из собравшихся в зале, так что первоначальный успех их оказался, мягко говоря, мимолетным.

Так все они и пали: сверкающие серебром тонкие острые полумесяцы свое чудовищное дело исполнили безотказно. Зал залило кровью, растекшейся по полу огромными лужами. Вопли утихли, сменившись негромкими всхлипами… а после в зале воцарилась мертвая тишина.

Тела убитых были изуродованы до неузнаваемости, да вдобавок ободраны начисто, будто туши баранов на бойне. Памятуя о том, что всем прочим пыткам в Кеджане предпочитают снятие с пытуемого кожи, ангел с демоном порешили казнить собравшихся на переговоры в соответствии с местным обычаем.

Целый и невредимый, и даже ничуть не запятнанный кровью, по-прежнему улыбаясь губами Амолии, Малик спокойно обошел зал. Время от времени он останавливался, приглядываясь то к одному, то к другому из тел, и, не находя того, что ему требовалось, поспешал дальше.

И вот, наконец, злой дух обнаружил желанный трофей… вернее сказать, два. Одним из двоих был маг, да не простой – член совета. Жизнь покидала мужчину с каждой секундой, однако Малик коснулся ладонью его сочащейся кровью груди, там, где среди искромсанной плоти виднелось исправно отсчитывавшее последние биения сердце.

Воля Инария потекла, заструилась сквозь пальцы. Лишенный кожи маг негромко охнул. Сердце меж его ребер забилось немного быстрее. Боль в силу необходимости тоже пришлось слегка ослабить. Этот ангелу с демоном требовался живым… пусть ненадолго, но все же.

Тот же ритуал Малик проделал и над гильдмейстером с почти отсеченной клинками от туловища левой ногой. Ошметки плоти толстяка устилали пол вокруг, точно некое жуткое одеяло, однако дара ангела хватило и на него.

Этим двоим надлежало стать свидетелями происшедшего. Протянут они ровно столько, чтоб рассказать об увиденном, а засим отойдут в мир иной. Благодаря тем же чарам, что даровали им лишние четверть часа жизни, оба вспомнят достаточно, но не слишком уж многое. Свидетельства выживших окажутся весьма схожими, только изложенными каждым по-своему. Ангел и демон позаботились, чтобы у тех, кто их обнаружит, не возникло ни малейших сомнений насчет того, что случилось и кто во всем виноват.

Виновным, естественно, будет объявлен Ульдиссиан.

В двери уже колотили снаружи. Скорее всего, стражники и явившиеся им на подмогу маги никак не могли понять, отчего им не удается ни отпереть замки, ни развеять защитные чары.

Поблизости Малик чуял еще одну-две иссякающих жизни, но этим несчастным глупцам ни на какие расспросы уже не ответить. Он свое дело сделал. В обычных обстоятельствах перенесший его сюда медальон помог бы убраться прочь лишь с позволения членов совета, однако благодаря силам, к коим Малик попал в услужение, чар магов для этого вовсе не требовалось.

С улыбкой окинув взглядом учиненную бойню, злой дух в облике Амолии поклонился… и исчез.

* * *

Согласно всем законам природы, уйдя под воду, он должен был захлебнуться и утонуть.

Должен был… однако остался в живых, хотя – к еще большему собственному удивлению – сумев наконец-то открыть глаза, обнаружил, что до сих пор лежит на дне сточного канала.

К чести Ульдиссиана, со страхом он, невзирая на это тревожное откровение, совладал. У самой поверхности что-то мелькало – по большей части, увлекаемый течением мусор. Не двигаясь, не шевельнув даже пальцем, сын Диомеда принялся с осторожностью искать причину чудесного спасения… если, конечно, он не ошибся, а вправду спасен.

Поначалу Ульдиссиан решил, что спасен был демоном, только смысла в том не нашел ни на грош. Демон, со всей очевидностью, намеревался сожрать его, а коли так, к чему сохранять ему жизнь?

А если не демон, то кто? Кетхуус? Однако, вспомнив о маге, Ульдиссиан тут же понял, что снова пустился по ложному следу. Прежде чем потерять сознание, он видел, как чародей упал. Скорее всего, Кетхуус погиб, либо лишился сознания, а значит, помочь Диомедову сыну не мог.

Так… кто же?

Тут у поверхности показалось нечто, плывущее против течения. Всего-навсего бесформенное темное пятно… однако, увидев его, Ульдиссиан сразу же вновь вспомнил о демоне, насторожился, сощурился, вглядываясь в толщу воды.

Остановившись сбоку, в уголке поля зрения, пятно так и не превратилось во что-либо узнаваемое. Казалось, в мутной воде шевельнулось что-то наподобие длинных, точно лианы, щупалец, да округлого туловища, однако наверняка Ульдиссиан не смог бы сказать ничего. Тем не менее, сердце Диомедова сына застучало быстрее, а тело, если бы не вода повсюду вокруг, непременно покрылось бы холодной испариной.

Внезапно в голове зазвучал чей-то голос, да такой, что кровь стыла в жилах:

– Ты спасен мною, смертный… спасен от верной погибели.

– Кто это? – мысленно отозвался Ульдиссиан. – Кто ты?

Тень шевельнулась, придвинулась ближе. Тут Ульдиссиан вроде бы вновь углядел в ней сходство с напавшим на него демоном, но на сей раз одним этим дело вовсе не ограничилось. Еще миг – и он мог бы поклясться, что над ним навис не кто иной, как сам Инарий. Неужто ангел, наконец, изловил его? От страха кровь в жилах заструилась быстрее прежнего.

– Нет, нет, перед тобою вовсе не он, – заверил его тот же голос. Теперь в нем чувствовалась насмешка над Диомедовым сыном, спутавшим говорящего с Пророком. – Ангел попросту бросил бы тебя помирать, мне же подобное бессердечие чуждо!

– Кто ты? – повторил Ульдиссиан, сам удивляясь, как мог хоть на миг принять эту тень за противника: в Инарии он, надо заметить, чуял врага неизменно. – Кто?

Тень придвинулась еще ближе. В недрах памяти всколыхнулись жуткие воспоминания о Малике, но образ жреца тут же исчез, уступив место прекрасному, но еще более жуткому лику, мелькнувшему перед мысленным взором Диомедова сына.

Лилит…

Усилием воли Ульдиссиан подавил, прогнал прочь воскресшие страхи. Лилит мертва, а Малик не пощадил бы его ни за что. Ни демонесса, ни дух к происходящему отношения не имеют.

Тень чуть отодвинулась и снова заговорила – успокаивающе, умиротворяюще.

– Не бойся, Ульдиссиан. Пока ты под моим покровительством, они пальцем тебя не коснутся. Что же до того, кто я таков… имен у меня немало, и некоторые тебе известны. Одно из них – Диалон.

Диалон?! Выходит, вот кто не позволил ему утонуть! Диалон, якобы – воплощение Целеустремленности, один из духов-покровителей приснопамятной Церкви Трех… а на самом деле – кровный (если, конечно, так можно сказать о демонах, не погрешив против истины) родственник Лилит, родной братец ее отца, ужасающего Мефисто.

Выходит, он, Диабло, Владыка Ужаса, Ульдиссиана и спас?

– Бояться меня тебе незачем, – заверил его Диабло, несомненно, почуявший тревогу смертного. – Здесь, в Санктуарии, все с ног на голову встало: ангелы грешат напропалую, а демонам приходится исправлять их прегрешения. Спас я тебя потому, что меж нами немало общего: только мы с тобой и стоим между Инарием и гибелью этого мира.

Несмотря на все Ульдиссиановы предубеждения, слова повелителя демонов неожиданно зацепили его за живое. Все сказанное Диабло насчет Инария было чистейшей правдой. Очевидно, греховными Пророк полагал поступки, совершенные кем угодно, только не им самим. Деяния ангела неизменно оказывались «необходимыми», а сколько народу погибнет из-за его самомнения – это уж дело десятое.

– Да… по его поводу ты ничуть не ошибся. Инарий повредился умом в манере, внушающей страх и Преисподней, и Небесам. Но как его тронешь, когда он прямо связан с первоосновой Санктуария, с Камнем Мироздания?! Камень – и его сила, и сама жизнь!

Изъянов в рассуждениях Диабло Ульдиссиан не видел – сомневался лишь в том, что Преисподней и Небесам известны все подробности происходящего. Все это исполнило сердце еще большего страха. Если обе стороны неземного противостояния настолько боятся Инария, на что же тогда надеяться роду людскому?

Демон придвинулся так близко, что Ульдиссиан мог бы поклясться: взор Диабло устремлен прямо в его глаза. Однако сын Диомеда взял себя в руки и даже не дрогнул. Встречаться с демонами ему уже доводилось.

Диабло молчал. Казалось, он крепко о чем-то задумался. Но вот…

– Однако ангел не так уж неуязвим. Ты доказал это… доказал как нельзя лучше, проникнув в самую глубь его существа и тем вселив в него страх.

– Я? Но как?

– Ты, сам того не осознав, изменил Камень Мироздания! Совершил то, что никому другому не по зубам, и ангел ничего не смог с этим поделать. Выходит, если мы с тобой готовы ударить как можно скорее, шанс у нас есть.

Услышав такое, Ульдиссиан не поверил собственным же ушам. Диабло, Владыка Ужаса, предлагает ему соглашение? Демон желает стать союзником человека в борьбе против ангела?

Все это казалось настолько нелепым, что Диомедов сын, будь у него такая возможность, расхохотался бы в голос.

– Я – вовсе не Люцион, сын брата, проповедующего одну только ненависть. И уж никак не она – та, кто живет лишь затем, чтоб обвести всех вокруг пальца, а после заживо вырвать их сердца из груди. Союзнику я могу предложить многое, очень многое.

В эту минуту Ульдиссиану хотелось лишь одного, а именно – выбраться из воды. Между тем вытащить его из канала Диабло пока что не предлагал, и сие обстоятельство внушало определенные подозрения. Неужто демон всерьез полагает, будто Ульдиссиан станет обдумывать его предложение здесь, на глубине полудюжины ярдов, не в силах даже пальцем пошевелить? Если да, стало быть, в смертных Диабло и его братия разбираются из рук вон плохо.

– Верни меня на воздух, – потребовал он. – Вернешь – тогда разговор и продолжим.

Тень в воде всколыхнулась, подернулась рябью. Прекрасно понимавший, что истинного облика владыки демонов видеть не может, Ульдиссиан всем сердцем был этому рад.

– На самом-то деле, смертный, там, под водой, для тебя сейчас самое безопасное место. Природная магия воды вкупе с моими силами защищают тебя от Инария – надежнее некуда. Подними я тебя наверх, и ты рискуешь сразу же быть обнаруженным.

Чего-чего, а угрозы обнаружения Ульдиссиан не боялся ничуть. Подобно большинству людей, к воде, способной вмиг заполнить легкие, он относился со здравой почтительностью.

– Мне нужно на воздух!

– Опасно, слишком опасно… но способ, пожалуй, есть. Однако для того, чтобы все получилось, ты должен на миг открыть мне свой разум, позволить коснуться свойственной тебе силы… единственного прикосновения будет вполне довольно.

Слушая тень, Ульдиссиан вдруг почувствовал, что давящая сверху толща воды словно бы сделалась в тысячу крат тяжелее. Страх оказаться раздавленным или захлебнуться усилился невероятно. Сын Диомеда уже готов был согласиться на предложение демона… однако в последний миг что-то его удержало. В глубине души снова зашевелились сомнения: отчего Диабло не желает хоть что-нибудь сделать, пока человек не откроется перед ним?

Сомнения эти породили новый вопрос: а вправду ли его спаситель – Владыка Ужаса? Если да, зачем Диабло держать его под водой? Объяснения демона казались не слишком-то убедительными. Все это куда больше походило на отговорки, предлог, позволяющий держать человека в столь ужасающе невыгодном положении, чтоб он согласился расстаться с душой и телом, только бы выбраться из ловушки.

И тут Ульдиссиан, наконец, понял, кто поначалу, после победы над демоном, не позволил ему утонуть. То был не кто иной, как он сам. Почувствовав, что догадка верна, Ульдиссиан сразу же сообразил: осознать это прежде ему мешали только козни Диабло. Придавая сил его естественным, присущим каждому из людей страхам, владыка демонов не позволял Диомедову сыну сосредоточиться настолько, чтобы во всем разобраться.

Однако отказываться от своей затеи Диабло отнюдь не спешил.

– Чую: Инарий рядом! Скорее! Объединив силы, мы одолеем его наверняка!

Внезапно Ульдиссиану ужасно захотелось согласиться на предложение тени. Невероятным усилием воли сдержавшись, сын Диомеда немедля, пока еще что-нибудь не затуманило мыслей, сосредоточился на освобождении.

Стоило взяться за дело, его с головою накрыло волной чужой ярости. От показного дружелюбия владыки демонов не осталось даже следа.

– Ты мой! Со мной тебе, человечишко, не тягаться! Одним желанием, прихотью, я оторву тебе руки и ноги, а кровоточащее туловище, не торопясь, скормлю моим ненасытным зверушкам! Глянь, сколько их в здешних водах!

Действительно, в мутной воде замаячили многие дюжины темных силуэтов, стремительно приближавшихся к Ульдиссиану. Разумеется, сын Диомеда сразу же заподозрил в них всего-навсего морок – ведь Диабло наверняка не утратил охоты принудить его к капитуляции, – но проверять сии подозрения на деле не отважился. Собрав волю в кулак, Ульдиссиан пожелал подняться со дна канала наверх и в то же время освободиться от чар, самим же им неосознанно и сотворенных.

Стая плавучих тварей сомкнулась вокруг Ульдиссиана кольцом. Багровые, величиной с блюдце, глаза их мерцали плотоядным огнем, в разинутых для укуса пастях белели ряды острых зубов.

Ульдиссиан с громким всплеском взмыл вверх. Пробкой выскочив из воды, он взлетел в воздух еще на полдюжины футов, и только в тот миг, когда голова его оказалась в считаных дюймах от потолка, резко остановил полет.

Руки, пальцы… все его тело снова принадлежало ему. Паря над каналом, Ульдиссиан невольно дивился новизне ощущений. Подростком бывший крестьянин нередко пытался представить себе, каково это – летать по небу птицей, но на самом деле взлететь не рассчитывал даже в самых смелых мечтах.

Снизу раздался яростный рев. Взмыв над каналом, жуткая тень устремилась к Ульдиссиану, и на лету добрую сотню раз изменила обличье. Каждый новый облик ее казался ужаснее прежнего, и почти во всех сын Диомеда узнавал собственные, с молоком матери всосанные страхи.

Несмотря на испуг, Ульдиссиан не дрогнул. Вот только… что же ему предпринять, как защититься от Диабло? Единственная идея, пришедшая в голову, выглядела столь нелепо, что скорей рассмешит Владыку Ужаса до колик, однако иных надежд для себя сын Диомеда не видел.

Повинуясь его велению, меж ним и демоном ударил вверх целый фонтан воды, взвившейся к потолку куда быстрее Диабло. В следующий же миг водяной столб замерз, заледенел, поверхность его сделалась гладкой, как зеркало…

И в зеркале том Диабло увидел себя самого.

Пожалуй, в иных обстоятельствах Ульдиссианов трюк пропал бы впустую. Готовый к чему-то подобному, Владыка Ужаса наверняка и глазом бы не моргнул. Однако сейчас Ульдиссиан сотворил заклинание вмиг, по наитию, без подготовки, и демон попросту не успел понять, что происходит.

Вот потому-то Диабло и учинил над самим же собой то, чему привык обрекать других. Все ужасы, приготовленные им для человека, сделались его собственными.

Взмывшая в воздух тень испустила столь жуткий визг, что сын Диомеда, охваченный бездумной паникой, едва не пустился в бегство, но каким-то неведомым образом устоял. Бежать означало бы потерпеть поражение.

Под натиском собственной же нечестивой волшбы Диабло пришел в смятение, съежился, сжался в комок. Свое отражение он увидел лишь мельком, но, очевидно, страхи повелителя страха оказались поистине чудовищны.

Не прекращая воя, Диабло ринулся к потолку… и скрылся в каменной кладке. Вой его отозвался эхом не только под сводами подземелья, но и в Ульдиссиановой душе.

Не сразу, не сразу сумел человек осознать, что остался один. Но, стоило Ульдиссиану опомниться, на него вмиг навалилась неодолимая усталость. Колонна замерзшей воды с плеском обрушилась вниз, а Ульдиссиан, чудом не рухнув за нею следом, из последних сил опустился на каменные плиты дорожки, что вела вдоль края канала.

Едва утвердившись на ногах, он прислонился к стене и перевел дух. С исчезновением Диабло в туннеле угас и неяркий свет, однако Ульдиссиан прекрасно все вокруг видел. Вначале волшба, уберегшая его от гибели под водой, а теперь еще и вот это… В который уж раз Ульдиссиановы силы откликнулись на веление обстоятельств, хотя сам он даже не помышлял прибегать к ним!

Подумав об этом, старший из Диомедовых сыновей вспомнил слова Мендельна, будто он больше не властен над собственным даром, будто дар все чаще и чаще управляет его поступками. На миг Ульдиссиан всерьез призадумался, чем это может закончиться, но тут же рассмеялся над самим собой. Чего бояться? Ульдиссианов дар – часть его самого, а раз так, то и опасности для него – да и для любого из окружающих – представлять не может.

Мало-помалу в голове прояснилось. Вспомнив о Кетхуусе, Ульдиссиан поспешил к неподвижно лежащему магу.

Не успев коснуться груди чародея, сын Диомеда почувствовал, что Кетхуус жив. Темнокожий маг попросту пребывал в том же оцепенении, что и сам Ульдиссиан, когда только-только был схвачен водяным демоном.

Сам не понимая, что делает, однако нимало не сомневаясь в успехе, Ульдиссиан провел ладонью над телом мага, от сердца ко лбу, и пожелал Кетхуусу освобождения.

Маг ахнул, закашлялся, в остекленевших глазах его вспыхнул огонек разума.

– Асцениец, – пробормотал он. – Ульдиссиан… А что с этой… тварью? Мертва?

Только тут Ульдиссиану и сделалось ясно: о чем-либо, случившемся после его пленения, Кетхуус ни сном ни духом не ведает. Странное дело… ведь сам-то Ульдиссиан все это время оставался в сознании. Неужто его воля настолько сильнее?

– Мертвее мертвого. Я сварил ее заживо, и это ничуть не ужаснее участи, уготованной ею для нас.

– В этом-то я не сомневаюсь.

Приняв предложенную Ульдиссианом руку, Кетхуус неуверенно поднялся, раз-другой покачнулся и лишь после обрел равновесие, а по завершении сего нелегкого дела немедля сотворил свет.

– Пожалуй, без помощи со стороны мне бы на твоем месте пришлось куда хуже, – признался он.

– Желание жить кого угодно научит творить чудеса, – откликнулся Ульдиссиан, вглядываясь в темную воду.

– Да, но не такие же, – возразил Кетхуус. От прежней спеси его не осталось даже следа. – Теперь я вижу: все, что о тебе говорили, сущая правда, и то преуменьшенная. К тому же, ты вполне мог оставить меня гнить здесь, в подземельях, однако не бросил.

Переворот в убеждениях мага воодушевил Ульдиссиана сверх всякой меры. Если уж даже непрошибаемого Кетхууса оказалось вполне возможно переубедить, быть может, затея его не так безнадежна? Быть может, ему в самом деле удастся заручиться помощью кланов в противоборстве с Инарием… и, очевидно, с повелителем демонов?

«Кланы!»

Вспомнив о назначенной встрече, Ульдиссиан страдальчески сморщился.

– Кетхуус, долго мы здесь уже пробыли?

Причину его тревоги спутник понял немедля.

– Боюсь, изрядно. Не один час. Но не волнуйся, Ульдиссиан! Я тебя во всем поддержу! Я…

Внезапно осекшись, Кетхуус схватился за грудь. Ульдиссиан поспешил ему на помощь, но темнокожий маг лишь отмахнулся.

– Они… ищут меня… при помощи той самой частицы моего естества… залога, переданного совету! Так мы обычно разыскиваем пропавших правоохранителей: ведь наша служба нередко сопряжена с риском для жизни, – расправив плечи, пояснил он. – Теперь совету известно, где я. Должно быть, не дождавшись нас, они обратились к принцу Эхмаду и выяснили, что мы ушли от него вместе.

– Странно, что они раньше найти тебя не смогли.

На это замечание маг отозвался улыбкой ослепительной белизны, однако же крайне мрачной.

– Очевидно, чары демона этому воспрепятствовали.

Возможности продолжить разговор им не представилось: вокруг появился отнюдь не один – почти дюжина магов в одеждах с островерхими капюшонами. Среди новоприбывших Ульдиссиан смог узнать лишь сухопарого обладателя звучного баритона, Нурзани. Сверкнув глубоко запавшими глазами, тощий, точно скелет, чародей перевел взгляд с коллеги на Ульдиссиана.

– Кетхуус! – воскликнул он. – В сторону, живо!

– Нурзани? Что про…

Новоприбывшие подняли медальоны и посохи, целя в Ульдиссиана. Кетхуус протестующе вскинул ладонь, но Нурзани в нетерпении отмахнулся, и темнокожий чародей внезапно исчез, а миг спустя возник за его спиной.

– Бей! – скомандовал Нурзани.

Но прежде чем маги успели обрушить на ошеломленного Ульдиссиана все, что для него припасли, всеобщее внимание привлек громкий плеск. Из канала хлынула волна странных, изжелта-белых предметов самой разной формы и величины. Не успел кто-либо глазом моргнуть, как эти предметы окружили Диомедова сына стеной, заслонив его от заклинателей… а под сводами подземелья загремело гулкое эхо родного, знакомого голоса:

– Ульдиссиан! Ко мне!

Мендельн! Ничье появление не могло бы обрадовать Ульдиссиана сильнее, однако старший из братьев замешкался, изумленный проделкой младшего не меньше всех остальных.

Стена, выстроенная из костей, не только оградила Ульдиссиана от магов, но и тотчас же отразила все сотворенные ими чары. Кости оказались самыми разными – от явных объедков со столов горожан, попавших в сточные воды из верхнего мира, до костей тварей, питающихся отбросами, а заодно и друг дружкой. Нередко, весьма нередко встречались среди них и человеческие – мрачное напоминание о многолетней истории города, о крови, пролитой в стенах столицы на протяжении множества поколений.

Нечто подобное Мендельн предпринимал и прежде, но не в столь грандиозных масштабах. Под натиском враждебной волшбы жуткого вида стена замерцала, однако же выстояла.

Кетхуус что-то кричал Нурзани, призывая его остановиться, но худой, как скелет, маг явно не желал его слушать. Костлявая рука Нурзани скользнула в кошель у пояса.

Охватившая Ульдиссиана досада мигом сменилась яростью. Маги напали на него безо всякой к тому причины, а значит, сомнений быть не могло: совет замышлял предательство с самого начала.

Подхлестнутые возмущением, Ульдиссиановы силы напряглись, напружинились, стремясь на свободу, и поводов сдерживать их он более не находил.

Плечо его стиснули чьи-то пальцы. Оскалившись, Ульдиссиан обернулся и обнаружил позади брата.

– Уйди, Мендельн! – прорычал он. – Они сами напрашиваются!

– Нет, – мрачно откликнулся брат. – Им очень даже есть за что тебя невзлюбить.

Слова Мендельна застали Ульдиссиана врасплох. Но как только он открыл рот, вознамерившись возразить, Мендельн, сощурившись, устремил взгляд ему за спину.

– Нет!

С этим он сунул в руку старшего из Диомедовых сыновей что-то твердое, а выкрикнутого им слова Ульдиссиан понять не сумел.

На миг коридор озарился ослепительной вспышкой. Вещица, врученная Мендельном брату, засветилась тоже, и все окружавшее Ульдиссиана разом переменилось. Подземные коридоры и ослепительный свет исчезли, как не бывало, вокруг воцарилась покойная темнота. Ноги уперлись во что-то мягкое вроде сырой земли. Плеск воды, крики, шум боя уступили место голосам обитателей джунглей.

Не успевший как следует оглядеться, Ульдиссиан упал на колени. Мало-помалу дыхание его выровнялось, а ярость, овладевшая им в подземельях, вновь унялась.

Опомнившись, сын Диомеда почувствовал в кулаке нечто твердое, источавшее едва уловимую, однако приятную прохладу. Вдобавок, вещица в ладони неярко светилась, и свет ее напомнил Ульдиссиану мерцание звезд.

Бросив взгляд вниз, Ульдиссиан обнаружил в руке костяной кинжал Мендельна. В тот же миг исходивший от лезвия свет померк и угас.

Вспомнив о брате, Ульдиссиан обернулся, чтобы вернуть кинжал Мендельну… однако Мендельна нигде рядом не оказалось.

– Он куда больше тревожился о тебе и о том, что ты мог натворить, – пояснил голос с противоположной стороны.

Обернувшись, Ульдиссиан увидел перед собою Ратму.

– Мне нужно вернуться за ним!

– Ничто на свете не порадовало бы меня сильнее его спасения – тем более что в Кеджан, следом за тобой, его заманили по моему недосмотру, – отвечал Древний, подойдя ближе. – Но если ты вернешься в кеджанские подземелья и дашь магам бой, то лишишься всякой возможности исправить положение… может статься, уже непоправимо испорченное.

О чем таком Древний толкует, как всегда, осталось для Ульдиссиана загадкой. Понимал он лишь одно: брат все еще там, окруженный врагами – после того, как явился ему на подмогу.

– Я возвращаюсь!

Но Ратма отрицательно покачал головой.

– Ульдиссиан, ты просто еще не знаешь, что произошло за последние два-три часа. Члены совета магов и главы самых влиятельных гильдий – собравшиеся, напомню, ради встречи с тобой – были зверски убиты.

Эта новость поразила Ульдиссиана, как обухом по голове.

– Убиты? Кем? Как?

– Одной из своих же… объявившей, будто поступает так во исполнение твоей воли. Да, ее тоже разыскивают, но главное в том, что тебя объявили изувером и душегубом, повинным смерти вместе со всеми своими сторонниками. И теперь кланы магов… да что там кланы – вся столица на войну с эдиремами поднялась!

Именно этого кошмара сын Диомеда с самого начала и опасался, но был уверен, что сможет его предотвратить. Кто за всем этим стоит? Ясное дело, Инарий. Инарий… и без Диабло, надо думать, тоже не обошлось, хотя какой ему в том интерес, пока неизвестно.

Да, и еще некая чародейка, несомненно, получившая от ангела, либо демона, либо от обоих разом силу, позволившую ей в одиночку истребить немало опытных магов, закаленных во многих боях… Следовало полагать, сотворила это Амолия… но не по собственной воле. Не из тех она, кто вот так, запросто, обернется против своих.

Выходит, Малик обзавелся новым телом и, очевидно, союзниками, желающими Ульдиссиану погибели… но о себе Диомедов сын тревожился в последнюю очередь.

Ульдиссиан поднял над головой кинжал Мендельна, чтоб с его помощью вернуться в подземелья, а может, и переместить брата к себе… однако кинжал выглядел вовсе не так, как прежде. Клинок оружия сделался необычайно – зловеще, безжизненно бледен.

Древний скорбно покачал головой.

– Вот этого я и боялся. С той самой минуты, как почувствовал здесь тебя, но не его. Похоже, случилось самое худшее.

– Прекрати говорить загадками и помоги хоть что-нибудь сделать!

– Нет, Мендельну уже не помочь, – совершенно спокойно откликнулся Ратма. – Ничем не помочь. Взгляни на клинок. Связь между ним и Мендельном разорвана, а стало быть…

Умолкнув, Древний склонил голову.

– Стало быть, брат твой для нас потерян.

Глава четырнадцатая

«Что это? – подумал Мендельн. – Смерть? Вот, значит, она какова?»

Если да, смерть он представлял себе совсем не такой. Разумеется, пути истины и фантазии пересекаются нечасто, если вообще хоть изредка пролегают через одни и те же миры, но Мендельн, учитывая все, что довелось ему увидеть при жизни, вовсе не думал, будто там, за пределами царства живых, начинается всего-навсего абсолютная пустота. Сейчас же он ничего вокруг не видел, ничего не смог бы потрогать и даже не знал, сохранилось ли в нем хоть что-нибудь от прежней, осязаемой ипостаси.

Мысли его вновь обратились к случившемуся в подземельях. Следуя указаниям, второго, безымянного ангела, он сумел не только быстро, не замеченным ни обычными, ни магическими охранителями, проникнуть в столицу, но и, благодаря узам крови вкупе с наукой дракона и Ратмы, без труда отыскать там брата. К несчастью, выручить Ульдиссиана оказалось отнюдь не так просто, как он надеялся.

О событиях, что привели к обстоятельствам, в коих он оказался, наконец-то отыскав брата, Мендельн знал куда больше многих других: ведь духи – духи убитых чародеев с гильдмейстерами – разумеется, первым делом явились к нему. Явились и с необычайной охотой поведали ему об обстоятельствах своей гибели, так что все подробности происшедшего Мендельну были известны, будто он видел все собственными глазами. Посему младший из Диомедовых сыновей ни на минуту не усомнился: чародейка Амолия – вовсе не та, кем кажется, а духи убитых подтвердили сие в такой манере, что хуже не придумаешь.

Духи поведали Мендельну, кто виновен во всех этих бедах, во всем этом кровопролитии. Они в красках рассказали именно ту самую историю, на истинности коей настаивал Ульдиссиан.

Жуткой смерти магов с гильдмейстерами предал злой дух верховного жреца, Малика.

Каким-то неведомым образом освободившись из обломка кости, в который был заключен Мендельном, Малик поражал жертву за жертвой, точно ужасная заразная хворь. Мало этого: если Мендельн не ошибался в предположениях, жертвами затянувшегося существования призрака до сих пор становились сплошь люди случайные, тогда как на деле тело ему требовалось только одно – тело Ульдиссиана.

Чувствуя за собою вину во всех тех ужасах, что постигли ни в чем не повинных людей, Мендельн мог думать лишь об одном. Брата следовало как можно скорее убрать из столицы, подальше от рыщущего по городу Малика. Однако какое-то время поиски шли безуспешно. Казалось, Ульдиссиана вовсе не существует, но вот, наконец, Мендельну удалось его отыскать. Ошибка его заключалась в том, что искал он наверху, а под землю заглянуть не догадывался.

Там, под землей, Ульдиссиан и нашелся… в окружении магов, жаждущих мести, а посему внимать доводам разума явно не склонных. В бой Мендельн кинулся без колебаний. Страх за жизнь брата придал его чарам силы, и оттого сотворенная им костяная стена изумила самого Мендельна не меньше, чем магов и, кажется, даже брата.

Но вот затем, когда Ульдиссиан не только отказался уйти, но и приготовился нанести ответный удар (и вправду сделаться тем самым злодеем, каким полагали его кеджани), Мендельн понял: иного выхода нет. Забыв о стене из кости, он сотворил новые чары, с помощью коих надеялся вывести брата из-под удара. Да, ради них пришлось пожертвовать кинжалом, но это Мендельна не остановило.

Заклинание сработало. Ульдиссиан исчез…

…а чары магов, нацеленные на него, достались Мендельну.

Больше младший из братьев не помнил ничего, кроме недолгой вспышки невероятной боли. Миг – и он уже здесь… за отсутствием более подходящего к случаю слова, в небытии.

Что ж, если он и погиб, то желаемого, по крайней мере, добился. Ульдиссиан сейчас за городом, где ему наверняка ничто не грозит, а остальное – пустяк…

– ПРОБУДИСЬ, МЕНДЕЛЬН УЛЬ-ДИОМЕД! ПРОБУДИСЬ ЖЕ! ДА, СМЕРТЬ – ВЕСЬМА МЯГКАЯ КАРА ЗА ТВОИ ПРЕГРЕШЕНИЯ, ОДНАКО ТЫ БЫЛ СПАСЕН.

Этот голос звучал из ниоткуда, и в то же время отовсюду вокруг. Сердце Мендельна сжалось от неожиданности. Пустота, в которой он парил, уступила место великолепному залу, сверкающему белым мрамором. Сам брат Ульдиссиана лежал на мягкой, изящной работы кушетке, а над его головой, занимая собою весь потолок, простиралась огромная фреска, изображавшая некое идиллическое царство, населенное крылатыми существами неземной красоты.

Если не голос, то смысл сказанного яснее ясного предостерег Мендельна, в чьи лапы он угодил, ну а чудесное окружение с той же ясностью сообщало, куда его приволокли.

Вскочив на ноги, он потянулся к утраченному кинжалу и обнаружил прямо перед собой огромного роста создание с крыльями из токов энергии за спиной, однако то был вовсе не ангел, с которым он разговаривал в джунглях.

Небесный воитель подернулся рябью, будто заслоненный от Мендельна толщей воды, и превратился в другую, не менее ненавистную младшему из Диомедовых сыновей личность – в Пророка.

– Мендельн уль-Диомед, – певуче заговорил повелитель Собора Света, – не так уж давно я разговаривал с твоим братом, призывая его, столь низко павшего, к раскаянию и искуплению. Увы, возвращению к свету он предпочел путь греха. Молю: ради спасения собственной же души не повтори его ошибки.

Когда состоялся помянутый разговор с Ульдиссианом, Мендельн не знал, но в то, что брат остался непреклонен, поверил охотно. Загадкой оставалось другое: отчего Инарий решил, будто он поступит иначе?

Пророк вскинул руку, и рядом с Мендельном возникло некое создание, словно бы состоявшее из золотистых лучей солнца пополам с вольным ветром. Фигурой оно не напоминало ни мужчину, ни женщину, а ноги ему заменял пучок токов магической силы, таких же, как и за спиною у ангела.

В руках, наделенных всего тремя пальцами, необычайное существо держало блестящий поднос, а на подносе том стоял кубок из алмаза чистейшей воды, наполненный золотистым нектаром.

– Подкрепи силы, дитя мое. После столь бурного столкновения это пойдет на пользу.

Мендельн без колебаний принял поднесенный бесплотным созданием кубок. Едва он взял сосуд в руки, эфемерный слуга рассеялся в воздухе. Сделав глоток, Ульдиссианов брат понял: да, пожалуй, всей прелести столь изумительного напитка не передашь даже словом «нектар».

Обнаружить в напитке какое-либо зелье, способствующее сговорчивости, он не боялся: к чему ангелу столь земные, бренные трюки? Нет, главная хитрость Инария наверняка еще впереди.

– Тебя, знаешь ли, ожидала верная гибель, – без тени улыбки, сложив перед грудью ладони, сказал Пророк. – Они твердо решили прикончить твоего брата, а когда ты, дитя мое, лишил их такой возможности, ударили по тебе. И быть бы тебе сейчас мертвым… если б не я.

Невзирая на ангельскую природу Инария, полностью доверять ему младший из Диомедовых сыновей не торопился. Следовало полагать, обернуть любые факты на пользу собственным целям Инарию труда не составит, однако Мендельн благоразумно склонил голову и ответил:

– Прими же за то мою благодарность.

Пророк кивнул, одобряя этакую учтивость.

– Твоему брату отнюдь не помешало бы поучиться у тебя надлежащим манерам. Греховная гордыня приведет его только к гибели, а ведь тебе, я уверен, этого совсем не хотелось бы.

Вот теперь разговор подошел вплотную к тому, чего хочет Инарий, и Мендельн решил подыграть ангелу, потянуть время – тем более, что иного выхода пока не видел.

– Ты, Мендельн уль-Диомед, постиг суть смерти, как ни один из людей. А встал на сей неповторимый, неподражаемый путь в значительной мере благодаря влиянию моего блудного отпрыска. Тогда как подстрекать тебя к этому ему отнюдь не следовало.

Случалось, Мендельн думал в точности так же, однако назад повернуть не мог. Указанный ему путь сделался столь же неотъемлемой частью его естества, как, например, дыхание.

– Но, думается мне, дело не только в его влиянии, – продолжил ангел, и в эту минуту на его юном лице едва уловимо отразились совершенно неожиданные чувства.

Тревога. Волнение.

– Нет… кладезем знаний вам с сыном послужил некто третий. Третий… и ты знаешь, кто он.

Мендельн с трудом сдержал страх. Выходит, Инарию известно о Траг’Уле?!

Тут он внезапно встревожился, не подтвердил ли догадки Инария, вспомнив о драконе, но, как ни странно, Инарий ничего не почувствовал. Мало этого, беспокойство ангела заметно усилилось.

Вспомнив, с чего Пророк начал беседу, Мендельн сообразил: а ведь его пленитель, словно бы не заметив сомнений смертного, гадавшего, жив он, или же мертв, попросту повел разговор самым логичным в сложившемся положении образом. На месте Мендельна всякий задумался бы, не убит ли, и Инарий воспользовался этим, чтоб подчеркнуть, насколько сын Диомеда теперь перед ним в долгу.

Но выдавать тайну дракона не стоило даже ради собственной жизни: ведь Мендельн вполне понимал, насколько вклад Траг’Ула в защиту Санктуария ценнее всего, достигнутого на сем поприще им самим. Поэтому он и промолчал, хотя не сомневался, что Инарий сурово покарает его за непокорство.

Однако Пророк, невзирая на очевидный гнев, с карой не торопился. Объятый болезненным, мрачным восторгом, Мендельн отметил, что ангел все явственнее проявляет вполне человеческие чувства. Очевидно, долгие годы проживший среди людей, Инарий поневоле, возможно, сам того не сознавая, перенял их манеры.

– Сокрытие истины также есть тяжкий грех, сын мой, – едва ли не с дрожью в голосе объявил ангел. – К чему обрекать себя на погибель, умалчивая о том, что нам обоим известно? Ведь это так неразумно!

Все опасения насчет способности Инария прочесть его мысли рассеялись без следа. Теперь Мендельн не сомневался: Траг’Ул оградил его разум такими защитными чарами, что даже ангелу не по зубам.

Осушая кубок до дна, Мендельн старался не думать, что может предпринять пленитель, дабы преодолеть их. Хотя… Зачем Инарию все это? В конце концов, о драконе Пророк уже знает…

Однако Инарий гневался все сильнее и сильнее. Легким мановением руки отправил он Мендельнов кубок вслед за слугой, злобно оскалился и поднял Мендельна в воздух, так что смертный едва не присоединился к сонму крылатых созданий на огромной фреске.

– Раскайся же в совершенных злодействах, Мендельн уль-Диомед, признай истину, ведомую нам обоим! Он здесь! Он указует тебе путь из мрака! Назови его имя! Имя ему – Тираэль, Тираэль! Признайся же в том немедля!

«Тираэль!»

Очевидно, сбитый с толку нападением магов, Мендельн совсем позабыл, кем на самом деле отправлен в столицу. Из-за второго ангела он даже согласился оставить эдиремов и не чувствовал за собою ни малейшей вины: в конце концов, все это – ради брата.

Тираэль… Ну да, разумеется, еще бы Пророк не встревожился, обнаружив под самым носом одного из сородичей!

Голос Инария рокотал, точно гром, но вовсе не только он оглушил Диомедова сына. Как ни странно, под сводами зала раздалось хлопанье множества огромных крыльев, вмиг заглушившее все остальные звуки. Незримые крылья создали такой шум, что у Мендельна заслезились глаза.

Вдруг в его руку впились чьи-то пальцы – крохотные, но уснащенные весьма острыми ногтями. Вторая рука вцепилась в плечо, за нею последовала третья, четвертая…

Сквозь муть в глазах Мендельн сумел разглядеть, что на него нападают создания с огромной фрески. Более дюжины таковых уже окружали его, а прочие отделялись от потолка, спеша присоединиться к первым. Выглядели они в точности так же, как на картине: когда одно повернулось боком, Мендельн обнаружил, что оно плоско, словно пергамент.

Младший из Диомедовых сыновей замахал руками, отгоняя крылатых существ, но нападавших было слишком уж много. Их ногти вонзались в лицо, раздирали грудь. С виду хрупкие, невесомые, под ударом кулака они оказались тверды, словно камень.

Стремительно кружа в воздухе, рой нарисованных созданий вслед за Пророком вопил:

– Назови его имя! Тираэль! Назови его! Признайся: это же он!

Но Мендельн молчал, молчал даже сейчас, когда согласиться с Инарием было бы проще простого. Не ведающий, кто его враг, отец Ратмы будет сбит с толку – надежнее не придумаешь. Пускай его ожидают пытки и смерть: храня молчание, Ульдиссианов брат мог надеяться, что этим хоть немного поможет товарищам.

Внезапно крылатые создания отпрянули прочь и на глазах мало-помалу приходящего в себя Мендельна вновь заняли прежние места, вновь сделались частью фрески. Следовало полагать, сейчас Мендельн, отпущенный Инарием, рухнет на пол, но нет: вместо этого Пророк аккуратно усадил его верхом на кушетку.

– Как жаль, как же мне жаль, дитя мое, – сказал Инарий, и на лице его впрямь отразилось глубокое сожаление. – Увы, путь греха оказался тебе милее. Как ни старался я обратить тебя к свету, ты, подобно презренному старшему брату, предпочел свету тьму.

Сожаление на лице юноши уступило место осуждению.

– А посему во тьму и будешь низвергнут, – закончил он.

Огромный беломраморный зал подернулся рябью, будто водная гладь. Кушетка, на которую приземлился Мендельн, обернулась бездонной дырой, потянувшей Диомедова сына внутрь. В испуге вскрикнув, брат Ульдиссиана рванулся прочь, но все напрасно.

– Какая жалость, – сказал Пророк ему вслед.

Казалось, полету не будет конца, но вот падение завершилось, и Мендельн изрядно приложился грудью о нечто твердое, вроде каменных плит. Удар вышиб весь воздух из легких, а заодно и все мысли из головы. Куда его занесло? Об этом Мендельн мог лишь гадать.

Однако девичий голос, донесшийся из темноты, заставил его встрепенуться.

– Кто ты? Кто здесь? Ответь же! Ответь!

Первым звуком, сорвавшимся с губ Мендельна, оказался негромкий страдальческий стон. С той стороны, откуда звучал чужой голос, раздались шаги, и вскоре незнакомка склонилась над ним – низко, однако не прикасаясь.

– Кто ты? Как ты здесь оказался?

Перевернувшись на спину, Мендельн взглянул на девушку, окутанную темнотой. Одета она была в нечто вроде плаща, так что на виду оставались лишь светлые волосы да часть лица – надо думать, вполне привлекательного. Однако все это сразу же напомнило Мендельну о Лилит, и он поспешил отпрянуть от незнакомки. Та тоже вздрогнула и подалась назад.

– Кто ты? – повторила она. – Маг?

На голос Лилит ее голос нимало не походил, но Мендельн-то знал, с какой легкостью демоны могут менять голоса. Однако в следующий же миг ему вспомнилось, что Лилит мертва, убита, и не кем-нибудь, а его собственным братом. Значит, сейчас перед ним попросту незнакомая девушка… если Мендельн не ошибается, полагая, будто вновь оказался в столице – одна из тех, на кого, по словам мастера Кира, походила фальшивая Лилия.

– Нет, я не маг, – отвечал он, взяв себя в руки (объяснять, кто он на самом деле таков, пожалуй, не стоило). – А зовут меня Мендельном.

Незнакомка перевела дух и ненадолго умолкла.

– Хвала высшим силам, – наконец, прошептала она. – Я опасалась, что ты – один из этих кровожадных магов. Они повсюду, повсюду! Охотятся за всеми, кто помогает человеку по имени Ульдиссиан!

– Ульдиссиану?!

В такую удачу просто не верилось – тем более, что зашвырнул сюда Мендельна не кто иной, как Инарий. Подумав об этом, Мендельн снова насторожился. Возможно, ангел намеренно отправил его в самую гущу облавы, устроенной магами, а чего надеялся этим добиться – вопрос отдельный.

– Похоже, ты с ним знаком, – с очевидной надеждой в голосе заметила девушка, придвинувшись ближе. – Я слышала, у него есть брат по имени Мендельн. Выходит, это ты?

– Да, это я.

Быть может, Пророк отправил пленника сюда по ошибке? Ведь все это Мендельну, скорее, на руку! Если у незнакомки имеется связь с Ульдиссианом, она вполне может помочь в поисках брата.

Однако для этого следовало объяснить ей, что он, хоть и не маг, но чары творить умеет. Утрата кинжала…

Кинжал! Невероятно… как только он раньше до этого не додумался? Он же воспользовался кинжалом, чтоб переправить брата в безопасное место, а значит, помощь незнакомки ему ни к чему! Ну и дурень он, ну и дурень! Кинжал ведь связан с хозяином, а значит, задача проще простого: нащупаешь мыслью костяной клинок – отыщешь и Ульдиссиана…

– Послушай, – самым ободряющим тоном, на какой только был способен, заговорил он, – Ульдиссиан в безопасности, за стенами столицы…

– За стенами? Это как же?

Вот здесь требовалось соблюсти сугубую осторожность.

– Сказав, что не принадлежу к кланам магов, я ничуть не солгал, но кое-какой магией тоже владею. Потому и сумел переправить его за город как раз перед нападением магов. А переправить Ульдиссиана за стены города помог мне особого рода клинок.

– И этот клинок… он сейчас при тебе?

– Нет. У брата остался, – отвечал Мендельн, готовясь к сотворению чар. – Думаю… думаю, теперь он поможет мне дотянуться до Ульдиссиана и перенести нас к нему, либо попросить его перенести нас к себе. Да, ему такая волшба тоже вполне под силу.

Незнакомка придвинулась к нему еще ближе.

– Такое могущество… Поразительно!

– Поручиться за то, что у нас все это выйдет, я не могу, – поспешил предостеречь ее Мендельн.

– Выйдет, обязательно выйдет!

– По-моему, надежды на успех действительно есть, – отвечал Диомедов сын в попытке успокоить девушку. – Как тебя зовут? – чуть помешкав, спросил он, дабы отвлечь ее от мыслей о неудаче.

– А-а… Амолия.

– Не бойся, я тебя здесь не оставлю.

– Я и не сомневаюсь.

С этими словами девушка потянулась к нему.

Вздрогнув, Мендельн, сам не понимая, почему, отвел плечо подальше от ее пальцев, моргнул и пригляделся к окутанной мраком девице внимательнее.

– А ведь я тебя знаю! – в страхе и изумлении прохрипел он. – Знаю, да еще как!

– О, разумеется, знаешь, – подтвердила девица, шагнув к нему.

Только теперь Мендельну бросилось в глаза, что мрак, скрывающий черты ее лица, противоестественно густ. Даже вблизи младший из Диомедовых сыновей, видевший в темноте лучше кошки, сумел как следует разглядеть ее лишь с немалым трудом. Как он и полагал, Амолия оказалась очень похожей на Лилию, вот только всю красоту ее непоправимо портило кое-какое разительное отличие.

Темные пятна вроде ожогов, сплошь покрывающие девичье лицо.

Впрочем, нет… нет, лицо это ей более не принадлежало. Как Мендельн почуял истину, пожалуй, сумел бы объяснить только Ратма, но… в эту минуту рядом стояла вовсе не девушка по имени Амолия.

То был дух верховного жреца, Малика, вселившийся в ее тело.

Как этот кошмар сделался явью, Мендельн даже не подозревал, зато теперь понял, отчего Инарий забросил его именно сюда. Тот факт, что ангел не погнушался воспользоваться подобным Малику чудищем, его вовсе не удивил.

Тем временем фальшивая Амолия ухватила его за плечо.

– Как это символично! Кто б мог подумать, что в конце концов именно тебе суждено привести меня к брату!

В тот же миг Мендельн почувствовал пустоту, распирающую его изнутри. Казалось, его вытесняют из собственного же тела.

Не зная, что еще тут предпринять, он пробормотал первые же слова древнего языка, пришедшие в голову.

Малик пронзительно вскрикнул: под его пальцами вспыхнул ослепительно-белый свет. Едва призрак отдернул руку, оба увидели, что ладонь его почернела, точно обожженная, да только не огнем – лютым холодом.

– Не может быть! – взревел верховный жрец. Гримаса нечеловеческой ярости исказила девичье лицо пуще прежнего. – Не может быть!

Опомнившись, Мендельн всем видом изобразил непоколебимую уверенность в собственных силах.

– Это же я вызвал тебя из царства мертвых, Малик! Тебе меня и пальцем не тронуть, а вот я в любую минуту могу отправить тебя назад, в ту треклятую бездну, где тебе самое место!

Лицо девушки вновь исказилось, однако теперь на нем отражались совсем иные чувства. Изумленный сильнее прежнего, Ульдиссианов брат узнал в них страх.

Может статься, Малик впервые в жизни испугался кого-либо, кроме своих хозяев.

Но одного страха все-таки было мало – особенно если зловредный дух не оставил намерений переселиться из тела последней жертвы в Ульдиссиана. Мендельн вскинул руку, указывая в сторону демонической тени.

– Довольно! – грозно прорычал он. – Пора тебе вновь умереть… и на сей раз навеки!

Необходимые слова сорвались с языка сами собой.

Сдавленно вскрикнув, Малик схватился за медальон, свисавший с шеи краденого тела, а Мендельн не сразу сумел понять, что у него на уме.

Малик исчез.

– Нет!

В отчаянии младший из сыновей Диомеда прервал заклинание. Лишенные цели, чары его рассеялись безо всякого толку.

Куда мог скрыться верховный жрец? Об этом он даже не подозревал. Действовал Малик в панике, а стало быть, сам мог не знать, куда переносится. Ах, как Мендельну хотелось бы, чтоб невезение занесло Малика прямо в толпу вышедших на охоту магов (пожалуй, только в этой части его истории и стоило верить)! К этому времени магам наверняка уже стало известно, что добра от него ждать не приходится.

Однако целиком полагаться на это Мендельн не мог. Он выпустил чудовище в мир живых – ему ошибку сию и исправлять. Малика следовало найти и прикончить.

Да… только прежде Мендельн отыщет брата: должен же он убедиться, что с Ульдиссианом действительно все хорошо.

Идея, пришедшая в голову до того, как он обнаружил рядом с собою Малика, казалась по-прежнему стоящей. Сосредоточившись, Мендельн принялся нащупывать мыслью кинжал. Несомненно, Ульдиссиан оставил его оружие при себе. Только бы вправду оставил…

Вдруг некая страшная сила опрокинула его на пол. Почувствовав рядом с полдюжины человек, Мендельн сразу же понял, кто они таковы. Очевидно, кеджанские чародеи заметили его магическое противоборство с Маликом и не замедлили отреагировать… только вот вместо Ульдиссиана либо духа верховного жреца нашли здесь совсем другую добычу.

Невзирая на гул в голове, Мендельн попробовал завершить заклинание, но не сумел.

Чьи-то руки грубо схватили его, но тут же разжались. Темный зал зазвенел от множества криков. На миг все вокруг озарилось вспышкой цвета лунного серебра.

Тем временем Мендельна вновь подхватили, но на сей раз куда бережнее.

От серебристого света Ульдиссианов брат на время ослеп… а после все звуки вокруг заглушил привычный хор обитателей джунглей.

– Спокойствие, – раздался усталый голос Ратмы. – Он цел и невредим.

Поначалу Мендельн решил, что Древний обращается к нему самому, но тут же услышал еще один голос – долгожданный, знакомый, родной:

– Я сам вполне мог его вытащить! Сам!

В глазах, наконец, прояснилось, и Мендельн увидел перед собою брата, Ульдиссиана, сжимающего в кулаке его костяной кинжал. На него-то старший из сыновей Диомеда и таращился, будто на нечто невиданное.

– Кинжал был мертв, – пробормотал Ульдиссиан Мендельну. – Я думал, ты тоже мертв… а он вдруг – раз, и ожил…

– Я у Пророка гостил, – пояснил младший из братьев. – Скорее всего, из-за этого связь с кинжалом и прервалась.

Упоминать о том, что сам пережил нечто подобное перед тем, как отыскать Ульдиссиана в подземельях столицы, Мендельн нужным не счел.

Ульдиссиан выругался.

– Так я и знал! И тебе, Ратма, о том говорил. Говорил же, что сам должен за ним отправиться.

– Но ведь там-то тебя, несомненно, и поджидал бы отец, либо его, так сказать, союзник.

– Именно это мне и…

– А может, и кое-кто похуже, – вмешался Мендельн, удостоверившись, что твердо стоит на ногах. – К примеру, Малик.

– Малик? – опешил Ульдиссиан. – Ты его видел?

– Видел. Но не его, а ее. Точнее, его, но в теле чародейки по имени… если не ошибаюсь, Амолия.

Вмиг помрачнев, Ульдиссиан понимающе кивнул.

– А я-то гадаю: с чего это кланы на меня ополчились, даже не выслушав!

Ратма, взглянув на Мендельна, покачал головой. На обычно бесстрастном лице Древнего мелькнуло нечто сродни недовольству.

– Моя наука требует сугубой осторожности в обращении. Да, новшества, внесенные тобою в изученное, достойны всяческого удивления, однако дивиться им следует, словно клыкам огромного хищника, что разорвал бы тебя на куски, не удерживай его тоненький волосок, которым он привязан к стене.

– Свои упущения я сознаю в полной мере, – пробормотал Мендельн. – И сам… только сам покончу с ними… и с ним.

Сие торжественное обещание тут же стало предметом нового спора.

– Нет, – возразил Ульдиссиан. – Малик мой.

– Ты уязвим для его прикосновения, а я, как обнаружилось, нет.

Трудно сказать, чем могли кончиться их препирательства, но Ратма неожиданно объявил:

– Боюсь, сейчас нам не до Малика, каких бы злодеяний он ни натворил. То же самое касается всех прочих врагов, с которыми мы доселе боролись. Все это больше неважно.

Забыв о споре, братья дружно уставились на него, однако задать вопрос, на который ни один из них, сказать правду, не желал бы слышать ответа, первым набрался храбрости Ульдиссиан.

– Отчего это? Отчего это Малик – а, самое главное, Инарий – нам больше не страшны?

– Оттого, что грядущее бедствие, буря, нависшая над горизонтом, сметет их, будто ничтожных букашек, заодно со всем остальным, – отвечал Ратма, покачав головой. Бледное лицо Древнего озарилось мрачной улыбкой. – К Санктуарию приближаются сонмы Небесного Воинства. Приближаются с тем, чтоб уничтожить его и всех его обитателей, как недостойных существования выродков. В сравнении с ними отец покажется сущим благодетелем.

– Значит, дадим им бой, как и ему, – немедля объявил Ульдиссиан. – С помощью кланов или без, будем сражаться.

– И, скорее всего, проиграем, если только не совершим немыслимого.

– Это чего же?

– Да уж известно, чего, – явственно содрогнувшись, отвечал Ратма. – Разумеется, если с отцом силы не объединим.

Глава пятнадцатая

– С Инарием сговориться?

Ульдиссиан просто не верил собственным ушам, и Мендельн, судя по лицу брата, тоже. Не иначе, многовековой возраст сказывается: жил Древний, жил и вот, выжил-таки из ума, иначе как объяснить этакое дикое предложение?

– Понимаю, это ничуть не лучше сговора с Диабло… но, может статься, нам и с ним союза не миновать. Охотно согласился бы на любые другие предложения, но в свете сложившихся обстоятельств иного выхода не нахожу.

– Нет! – возразил Мендельн, вклинившись между спорящими. – Есть и другой шанс. Еще один ангел. Тираэль.

– Из-за коего Небеса и ополчились на Санктуарий. Не думай, будто отец или демоны – единственные на свете мастера строить козни. Тираэль – а ты, кстати заметить, всерьез напугал меня, всего-навсего подтвердив, что в Санктуарий явился именно он – отнюдь не сочтет недостойной чести воина света игру словами, дабы внушить тебе и, очевидно, Ахилию веру в собственную благосклонность и доброту!

Плащ Ратмы всколыхнулся, беспокойно затрепетал, отчего в сердце Ульдиссиана зашевелилась тревога – ведь в джунглях не чувствовалось ни ветерка.

– Все, чего ему здесь было нужно, – продолжал Древний, – это посеять побольше хаоса, заставив всех заинтересованных в сохранении сего мира вцепиться друг другу в глотки, чтоб Небеса уж наверняка осудили их и обрекли на уничтожение.

– Не может быть! – выпалил Мендельн. – Я говорил с ним. Он искренне встревожен безумием Инария и опасается, как бы род людской не попал под власть демонов. Он…

– Любая правда может скрывать за собою великое множество лжи, – проворчал Древний, скорбно поникнув головой. – Для Тираэля мы – чудовища, недостойные существования, а, следовательно, и доверия, и откровенности. Главное – уничтожить нас, дабы мы не пятнали собой мироздание, а все остальное неважно. Нет, нет… надо искать союза с отцом, и как можно скорее.

Однако Ульдиссиан в союзе с Пророком никакого толку не видел. Другой выход есть, наверняка есть.

– Ну, а дракон? Он нам ничем не сможет помочь?

– Уже помог. Предупредив меня о намерениях Небес.

– И это вся его помощь? И больше он ничего не предпримет?

– Я не сказал, что он будет сидеть сложа руки, – напомнил Ратма, смерив старшего из Диомедовых сыновей гневным взглядом. – Сейчас, сию минуту, он старается скрыть от них истинное местоположение Санктуария, сбить их с дороги. А если из этого ничего не получится, попробует преградить им путь, пустив в ход свою мощь.

Но, судя по тону Ратмы, рассчитывать на успехи Траг’Ула, пожалуй, не стоило. Между тем Ульдиссиану не давал покоя еще кое-какой вопрос, касавшийся самого Инария.

– Отчего этот другой ангел так старательно прячется? Твой отец настолько силен?

– Сам по себе – нет, но он связал свою сущность с Камнем Мироздания, присосался к нему, будто пиявка, потому и стал гораздо, гораздо сильнее прежнего. Настолько, что даже Троим приходится с ним осторожничать.

Внезапно все случившееся с Ульдиссианом в сточных туннелях столицы предстало перед ним в новом свете.

– Диабло! Диабло на хитрость взять меня пробовал, чтоб я открыл ему душу… а может быть, разум! Однако я от него отбился.

– Владыка Ужаса навестил Кеджан? – Сын Инария призадумался. – Есть у меня ужасно неприятное ощущение, будто это еще не все.

– Далеко не все, – подтвердил Мендельн. – Ведь к Малику меня отправил не кто-нибудь – сам Пророк!

Иного закономерного вывода из всего происшедшего существовать не могло. Один из повелителей демонов в стенах столицы… связь Инария с Маликом… зловещая тварь в подземелье…

– Они все заодно, – пробормотал Ульдиссиан, изумленно покачав головой. – Все трое друг с другом в сговоре. И истребление большинства истинных правителей Кеджана тоже учинили втроем!

– Ах, как посмеялся бы Тираэль… если он хоть когда-либо смеется, – процедил Ратма. – Таким образом, благодаря его козням, или затеям отца с повелителем демонов, для Небес все складывается – лучше некуда. Крупнейший город на весь Санктуарий, оплот силы, что мог бы хоть какое-то время выдерживать натиск воинства ангелов, погружен в полный хаос. А самое смешное, что Инарий с Диабло, в чем я нисколько не сомневаюсь, до сих пор полагают все это не более чем шахматной партией между ними двумя!

Последнее соображение оказалось весьма отрезвляющим: ведь если так, то Инарий тем более вряд ли прислушается к голосу разума…

Осознав, что союз с Пророком вдруг показался ему чем-то желанным, Ульдиссиан вздрогнул.

– А согласится ли он говорить с нами? – поразмыслив, отважился спросить старший из Диомедовых сыновей.

Очевидно, этакая перемена в его взглядах на жизнь не на шутку удивила даже Ратму.

– Возможно, и согласится, – ответил Древний, смерив его пристальным взглядом. – Вот только… привести это может совсем не к тому, чего нам хотелось бы.

А это уже означало, что Инарий может их выслушать, но с той же вероятностью может и попытаться прикончить.

– Но если у кого и есть надежда к нему подступиться, – продолжал сын ангела, – то только у меня. Связующие нас узы довольно хлипки, однако все лучше вражды меж ним и тобой.

Не то, не то, что предпочел бы Ульдиссиан… но правоту Ратмы сын Диомеда отрицать не мог.

– И как же ты это сделаешь?

– Просто пойду да поговорю с ним… причем не откладывая.

С этим Ратма исчез.

Изумленный, Ульдиссиан потянулся к Древнему, но удержать его не успел.

– Чтоб ему провалиться! Мы же не все еще обсудили!

– И вправду, – откликнулся Мендельн. – С Ахилием что делать будем? Да, ангелу он служит по неведению, а может быть, поневоле, но все-таки служит.

На взгляд Ульдиссиана, вопрос был предельно ясен.

– В первую очередь позаботимся, чтоб эдиремы остались целы и невредимы. А значит, немедля вернемся к ним.

Поманив брата к себе, Ульдиссиан вернул ему костяной кинжал.

– А если для этого придется сразиться с Тираэлем, – продолжал он, – так тому и быть.

Мендельн, не тратя слов даром, кивнул, а Ульдиссиан подумал о Серентии и остальных. Эдиремов он чувствовал где-то поблизости, но отыскать среди них Кирову дочь не сумел.

Обеспокоенный тем, что это могло означать, Ульдиссиан сосредоточился, и…

Исчезнув из зарослей, братья тут же возникли прямо в толпе эдиремов. Появление сыновей Диомеда встретили изумленными возгласами. Опасаясь случайной атаки, Ульдиссиан поспешил сотворить для обоих защиту – и правильно сделал: в следующий же миг в них полетел огненный шар.

– Прекратить! – крикнул в толпе Сарон. Протолкавшись к Ульдиссиану, тораджанин опустился перед ним на колено. – Ты снова здесь! Мастер Ульдиссиан, мы уже опасались самого худшего!

– Я тоже, Сарон, – отвечал Ульдиссиан, хлопнув невысокого заместителя по плечу и оглядевшись вокруг. – А где Серентия?

– Серентии я уже который час не видел, мастер Ульдиссиан. И, правду сказать, забеспокоился, но тут она коснулась моего разума и сказала: она-де «торит для нас путь».

– И что бы это значило?

Тораджанин пожал плечами.

– Я подумал, что речь о походе к столице. Мы же… мы же за тобой, тебе на выручку идти собирались.

– Спасибо. Рад слышать.

Ульдиссиан сосредоточился что было сил, но и на сей раз Серентии нащупать не смог.

Не смог… однако почуял на севере кого-то вроде Ахилия.

Мысли в голове понеслись вскачь.

– Останься с ними, Мендельн, – отрешенно проговорил Ульдиссиан. – Сделай, что сможешь.

– Ульдиссиан! Не вздумай…

Но было поздно. Покинув эдиремов, Ульдиссиан перенесся в джунгли, чуть дальше к северу. Пара секунд – и глаза приспособились к темноте… однако этой пары секунд оказалось довольно.

Незримая сила, тараном ударившая в грудь, швырнула Ульдиссиана вверх. Не позаботься Диомедов сын о защите еще до прибытия, тут бы ему и конец. С лету врезавшись в толстое дерево, Ульдиссиан разнес его в щепки, а за ним и второе, оказавшееся позади. Третье, наконец, остановило полет, но тоже переломилось едва ли не надвое.

Опомниться ему не позволили. В следующий же миг по нему выпустили пару стрел, и хотя стрелам следовало бы оказаться куда безобиднее магии, одна из них пробила защиту. Пробила, по счастью, не без труда, так что в тело вонзилась неглубоко… однако же – прямо напротив сердца.

Вырвав стрелу из груди, Ульдиссиан перекатился на бок. Сомнений не оставалось: ловушка расставлена именно на него. Недаром же он, почуяв Ахилия, не смог отыскать Серентии: это-то и позволило ей нанести удар, прежде чем Ульдиссиан успел оглядеться.

Но отчего они вознамерились покончить с ним, оставалось загадкой. Похоже, подстрекнувший их к этому ангел не уступал Инарию в хитроумии. Еще недавно Ахилий, стреляя по Ульдиссиану, вопреки его воле сумел промахнуться, однако сейчас, очевидно, нисколько не сомневался: Ульдиссиан должен умереть.

Да… вот только какой в этом смысл? Ведь Ратма сказал, что к Санктуарию приближаются сонмы небесных воинов, а если так, зачем Тираэлю тратить силы впустую? Зачем столько хлопот ради одного человека, как бы он ни был могущественен?

Едва задавшись этим вопросом, Ульдиссиан понял: ответ ему прекрасно известен.

Однако прежде всего он должен был положить конец творящемуся безумию.

– Серентия! Ахилий! – закричал Диомедов сын, вскочив на ноги. – Это же я! Это же…

Ближайшее дерево склонилось книзу, окутав его густой листвой. Едва Ульдиссиан рванулся на волю, ветви вспыхнули синим пламенем.

Жар опалил Ульдиссиана с головы до ног. Разом покрывшись испариной, сын Диомеда взмахнул рукой. Все вокруг обдало волной студеного воздуха, и пламя тут же угасло, оставив в память об уготованной Ульдиссиану судьбе лишь почерневшие сучья да листья.

Несмотря на заботу о друзьях, Ульдиссиан здорово разозлился. Еще немного, и Серентия с Ахилием вполне могли бы добиться успеха, причем даже не предоставив ему возможности открыть им глаза. За кого же его принимают, если так твердо намерены погубить?

Усилив защиту, сын Диомеда шагнул вперед и снова попробовал вразумить их.

– Серри! Послушайте же! Этот ваш ангел ничуть не лучше Инария, а то и куда как хуже! Он хочет уничтожить весь мир…

– Довольно притворства, верховный жрец! – откликнулась Кирова дочь. – Мы знаем, кто ты таков и что натворил. И в память об Ульдиссиане заставим тебя пожалеть о каждой из загубленных жизней, а уж о его жизни – особенно!

Ульдиссиан выругался. Вот, значит, с кем, с каким чудовищем его спутали…

С Маликом…

Каким образом ангел ухитрился все это подстроить, оставалось только гадать. Однако куда важнее было другое: теперь Диомедову сыну, наконец, стало ясно, отчего друзья так неуклонно стремятся его прикончить.

Одна беда: как убедить их, что перед ними он сам? Ни единой мысли по сему поводу в голову не приходило.

Копье Серентии угодило прямо под ребра: отвлеченный ее откровением, Ульдиссиан подставился под удар. Защита должна была выдержать, но, падая навзничь с раной в животе, сын Диомеда понял: оружие достигло цели не без Тираэлевой помощи. Ею же, помощью ангела, наверняка объяснялся и удачный выстрел Ахилия.

Тело пронзила боль. В голове неприятно заныло, дышать сделалось тяжело. Схватив копье, Ульдиссиан сжег его в пепел и, отдуваясь, коснулся раны ладонью.

Рана вмиг затянулась, а вот досада его, наоборот, возросла. Не может же он стоять столбом, пока они раз за разом пробуют его одолеть! Сложившееся положение вещей куда важнее этой схватки. Бой нужно кончать, и как можно скорее… пусть даже ранив кого-то из них, а то и обоих.

Ранив… или… или даже…

Ульдиссиан распрямился. Из зарослей в его сторону немедля полетела третья стрела, но на сей раз выстрел не застал Диомедова сына врасплох. Испепелив стрелу, его силы ударили в заросли – туда, где наверняка прятался лучник.

Под натиском его чар кусты и деревья впереди полегли наземь. Из джунглей донесся крик, однако голос был женским и звучал совсем с другой стороны.

– Нет! – вскричала Серентия, выпрыгнув из кустов, и вскинула руки.

Повинуясь ее жесту, поваленные Ульдиссианом деревья полетели в него.

Первые несколько он сумел отразить, однако тем временем Серентия сотворила новое копье и метнула оружие в цель. Чудом успев перехватить копье в считаных дюймах от собственной груди, Ульдиссиан с маху вонзил его острием в землю.

Под ударом копья земля вздыбилась, обернулась стеной высотою в полдюжины ярдов и сразу же затвердела.

В следующий миг на нее градом обрушились поваленные деревья, но, укрепленная Ульдиссиановой силой, земляная стена устояла. Грохот импровизированных снарядов вполне мог бы сравниться с ударом грома.

Прежде чем Серентия успела предпринять что-нибудь новое, Ульдиссиан повернулся к ней, хлопнул ладонью по воздуху, и дочь Кира, будто получив от него вполне настоящий удар, со стоном рухнула навзничь.

Переведя дух, Диомедов сын огляделся вокруг и, не почуяв поблизости иных опасностей, поспешил ей на помощь.

Серентия лежала пластом среди разоренного подлеска. Голова ее безжизненно склонилась на сторону. Поначалу Ульдиссиан испугался, уж не перестарался ли он, однако быстрый осмотр не выявил ничего угрожающего.

Купеческая дочь застонала, открыла глаза и увидела Ульдиссиана, склонившегося к ней.

Пожалуй, цветистой ругани, сорвавшейся с ее языка, позавидовали бы даже демоны. Разом вскинувшись, Серентия попыталась пустить в ход силу дара, но к этому Ульдиссиан был готов: все ее старания оказались напрасны.

– Серри, прошу тебя, успокойся, – пробормотал Диомедов сын, рассудив, что детское прозвище поможет развеять ее подозрения.

Действительно, на лице Серентии отразилось недоумение, однако настороженность тоже отнюдь никуда не исчезла.

– Я это, я, Ульдиссиан! Чем угодно клянусь!

– Нет… он говорил… и эту бойню в столице я видела собственными глазами. Он показал нам все случившееся… и объяснил, что виноват во всем дух Малика, кочующий из тела в тело и, наконец, вселившийся в твое!

– Врет этот ангел, – без околичностей ответил Ульдиссиан.

– Но… как же так…

Взгляд Серентии вильнул в сторону.

Появившегося за спиной Ульдиссиан почувствовал сразу же, однако даже не шелохнулся.

– Стреляя в упор, – проворчал бывший крестьянин, – ты, Ахилий, уж точно пристрелишь меня наверняка.

– Пусть только попробует, – раздался из темноты еще один, новый голос. – Я его живо отправлю обратно – туда, откуда пришел.

– Мендельн? – выдохнула Серентия.

Ульдиссиан с величайшей осторожностью, но в то же время как можно непринужденнее оглянулся назад. Да, он ничуть не ошибся: бледнолицый охотник стоял совсем рядом. К мертвому телу его прилипли несколько свежих листьев. На тетиве лука, готовая к выстрелу, покоилась еще одна стрела с припорошенным землею древком, однако встретившись взглядом с Ульдиссианом, его друг детства опустил лук.

За спиной Ахилия, держа костяной кинжал острием вниз, едва различимый во мраке, стоял и Мендельн. Загадочное оружие брата мерцало – неярко, словно луна.

– Мендельн, – прохрипел охотник. – Ты… ты просто не знаешь… в чем правда… Это не… это не Ульдиссиан! Это та… та самая тварь… Малик!

– Нет, это брат, – безмятежно ответил Мендельн. – Малика я ни с кем не спутаю, в каком теле он ни появись. На опыте проверено.

– Но…

– Ангел вас обманул, – вмешался в разговор Ульдиссиан. – Воспользовался вами, будто пешками.

С этими словами он освободил Серентию от невидимых уз. На протянутую им руку она взглянула с нешуточным подозрением, но помощь в конце концов приняла.

– Ахилий, по-моему, это в самом деле Ульдиссиан, – объявила Серентия. – Я больше не сомневаюсь.

Ее признание лишь разозлило лучника пуще прежнего.

– Он снова… снова едва не заставил меня… Я ведь тебя… чуть не убил!

Мендельн подошел к ним.

– Сдается мне, – добавил он, опустив руку с мерцающим клинком, – сама по себе смерть Ульдиссиана ангелу не нужна. По-моему, он просто сеет хаос, где только возможно, готовясь к прибытию Небесного Воинства.

Серентия с Ахилием воззрились на братьев в совершеннейшем изумлении.

– Какого еще Небесного Воинства? – спросил охотник.

И Ульдиссиан объяснил им все. Его рассказ потряс друзей до глубины души. Изумление на их лицах тут же сменилось ужасом.

– Весь мир? – воскликнула темноволосая девушка. – Так, что на свете никого… ни единой души живой не останется?

– Да, если Тираэль с ангелами победят. Стало быть… либо всеобщая гибель, либо род людской угодит в рабство к демонам… или к Инарию.

– Не может быть! Выходит, что б мы ни делали, все напрасно?

Ульдиссиан покачал головой.

– Нет, Серри. Я так не думаю. Я собираюсь драться до конца. Этот мир – наш, и ни Инарию, ни ангелам, ни демонам мы его без боя не отдадим!

– А что… а что же Ратма? – вмешался Ахилий. – Сумеет он… сумеет он склонить Инария к союзу? Возможно ли… возможно ли это вообще?

– А очень ли нам того хочется? – зарычал в ответ Ульдиссиан, неистово замотав головой. – Я думаю, затея Ратмы обречена, но ладно уж, пусть попробует… а нам тем временем нужно готовиться.

– К появлению ангелов, – заключил Мендельн.

Однако Ульдиссиан вновь покачал головой.

– Нет… нет. По-моему, в первую голову – к схватке с Инарием.

* * *

В Соборе Света Ратма еще не бывал, но слышал о нем немало. Да, слухи ничуть не лгали, но, невзирая на это, убранство Собора не произвело на него ни малейшего впечатления. Вся эта роскошь, все это великолепие были созданы отнюдь не во славу добра, а лишь в угоду отцовской мании величия.

Идущего мимо Древнего не замечали ни стражи, расставленные вдоль коридоров, ни даже старшие из жрецов. Переноситься прямо в святая святых Инария он не стал, ибо отец мог расценить это как непочтительность. В самом деле, никакого почтения к ангелу Ратма не испытывал, но лишний раз подчеркивать сие обстоятельство в данный момент полагал неразумным.

Стражники, бдительно несшие караул у входа в покои Пророка, подобно всем остальным, таращились сквозь него, не замечая. Миновав их, Древний прошел внутрь прямо сквозь створки дверей.

Войдя в огромный беломраморный зал, Ратма не стал объявлять о приходе. Появление отпрыска Инарий наверняка заметит и без того.

Так оно и вышло. Стоило Ратме переступить порог, в голове и в сердце загремел гулкий, столь ненавистный ему голос отца.

– А-А, БЛУДНЫЙ СЫН… ПОЛАГАЮ, ТЫ ЯВИЛСЯ МОЛИТЬ О ПРОЩЕНИИ СОВЕРШЕННЫХ ГРЕХОВ?

С этими словами Инарий, явившись Ратме во всем своем непревзойденном великолепии, навис прямо над ним, всего в нескольких футах. Распростертые во всю ширину, крылья ангела едва не касались стен, отсветы токов энергии окрасили мрамор во все цвета радуги. Вид ангела исполнил душу невольного восхищения – если не отцом, то, по крайней мере, присущей ему красотой.

– Без этого неизменного вопроса мы оба прекрасно могли бы обойтись, ты не находишь?

– НО ЕСЛИ ПРИЧИНА НЕ В ЭТОМ, ТО В ЧЕМ ЖЕ? ОТ СВЯЗУЮЩИХ НАС С ТОБОЙ УЗ ТЫ НАВЕКИ ОТРЕКСЯ ВО ВРЕМЯ ПРОШЛОЙ ВСТРЕЧИ, И ПОСЕМУ, ЕСЛИ ТЫ НЕ СТРЕМИШЬСЯ К ПРОЩЕНИЮ, В ПРОДОЛЖЕНИИ РАЗГОВОРА Я СМЫСЛА НЕ НАХОЖУ.

– Ну нет, смысл в этом имеется, да еще какой, и ты это вполне понимаешь! – парировал Древний, вскинув вверх сжатый кулак. Просторный плащ его затрепетал, точно подхваченный ветром. – Всему Санктуарию грозит неминуемая гибель. Единственная надежда на спасение мира – в том, чтобы…

– ОБЪЕДИНИТЬ МОЮ МОЩЬ С СИЛАМИ ЕРЕТИКА УЛЬДИССИАНА И ЕГО СБРОДА, НЕ ГОВОРЯ УЖ О ТЕБЕ И, МОЖЕТ СТАТЬСЯ, ЖАЛКОЙ ГОРСТКЕ ПЕРВОРОЖДЕННЫХ, ДО СИХ ПОР ПРЯЧУЩИХСЯ ПОД КАМНЯМИ? – не скрывая презрения, закончил Инарий. – А МОЖЕТ, ДАЖЕ ПОПОЛНИТЬ НАШИ РЯДЫ ВЫХОДЦАМИ ИЗ ПРЕИСПОДНЕЙ? ИЛИ, СКАЖЕМ, ИЗ КЛАНОВ МАГОВ?

Говоря все это, ангел сиял ярче и ярче, так что Ратме поневоле пришлось прикрыть ладонью глаза, не прекращая борьбы с неотвязным желанием опуститься перед отцом на колени. Между тем Инарий махнул рукой в сторону созданий, изображенных на потолке. Пальцы под латной рукавицей дрогнули, сжались, словно в попытке изловить их, всех и каждого.

– ТАМ, НА НЕБЕСАХ, Я БЫЛ ОДНИМ ИЗ МНОЖЕСТВА, И ПРОТИВ ВОИНСТВА АНГЕЛОВ НЕ ВЫСТОЯЛ БЫ НИ ЗА ЧТО, – продолжал ангел, вновь устремив взгляд на сына. – НО СЕЙЧАС МЫ В МОЕМ МИРЕ… В МОЕМ! ЕГО ЖИЗНЬ… ЕГО ГИБЕЛЬ… БЫЛА И ОСТАЕТСЯ В МОЕЙ ВЛАСТИ, ЛИНАРИАН!

Разговор принимал тот же оборот, что и множество прежних разговоров, состоявшихся между ними за многие сотни лет. Древний давно уж подозревал, что родитель его нетверд разумом, но теперь понял: да, ангел сошел с ума окончательно.

Понял… и все же отказываться от задуманного не спешил.

– Отец, ты же знаешь: Тираэль отыскал Санктуарий и…

– НЕТ!

Крылатый воин опустился ниже, повис всего в паре дюймов от мраморных, без единого пятнышка плит.

– ТВОЯ УЛОВКА НЕ УДАЛАСЬ! ИСТИНА МНЕ ИЗВЕСТНА! ТИРАЭЛЯ ЗДЕСЬ НЕТ И НЕ БЫЛО. А ЕСЛИ Б И ПОЯВИЛСЯ, ПОКА Я СВЯЗАН С КАМНЕМ МИРОЗДАНИЯ, ПРОТИВ МЕНЯ НЕ ВЫСТОЯТЬ ДАЖЕ ТЫСЯЧЕ ТАКИХ, КАК ОН, ИЛИ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ! НЕТ, ЛИНАРИАН, ТИРАЭЛЯ ЗДЕСЬ НЕТ. ТВОИ ХИТРОСТИ ДЛЯ МЕНЯ – ЧТО ОТКРЫТАЯ КНИГА. ТЫ ЗАОДНО СО ВСЕМИ ПРОЧИМИ, И ВЕРЫ ДОСТОИН НЕ БОЛЕЕ, ЧЕМ ВЛАДЫКА ДИАБЛО, ПОЛАГАЮЩИЙ, БУДТО Я, ОСЛЕПЛЕННЫЙ ПРЕДЛОЖЕННЫМ ИМ «СОЮЗОМ», НЕ ЗАМЕЧУ ЕГО КОВАРСТВА.

Эти слова лишь подтверждали кое-какие подозрения и опасения Ратмы насчет недавних событий.

– Выходит… выходит, ты тоже причастен к убийству невинных людей там, в столице! Из-за тебя кланы магов сбиты с толку, разгневаны, а положение Санктуария зыбко, как никогда! И Тираэлю все это на руку, неужто не понимаешь?

В ответ небожитель весьма по-человечески захохотал, и хохот его был исполнен безумного торжества.

– ТОЧНЕЕ СКАЗАТЬ, НЕ ТИРАЭЛЮ, А МНЕ. СЛЕДОМ ЗА МНОГИМИ, МНОГИМИ МОИМИ ПРИВЕРЖЕНЦАМИ СО ВСЕГО СВЕТА, ПРОТИВ ЭТОГО ЕРЕТИКА, УЛЬДИССИАНА, ОБРАТИЛАСЬ СТОЛИЦА. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ВЛАДЫКА ДИАБЛО ПРЕДЛАГАЕТ МНЕ ТО, ЧТО В ИТОГЕ, КАК ОН ПОЛАГАЕТ, ПРИНЕСЕТ ЕМУ ВЛАСТЬ НАД СОТВОРЕННЫМ МНОЙ МИРОМ, А ЛЕГИОНАМИ ЕРЕТИКА ПОПОЛНИТ ЕГО НЕЧЕСТИВЫЕ ОРДЫ. ВЛАДЫКА ДИАБЛО ОТКРЫВАЕТ ПЕРЕДО МНОЙ ПУТЬ К ТОМУ САМОМУ ХАОСУ, КОТОРЫЙ МНЕ И УГОДЕН, ДАБЫ ВЕРНЕЕ ОЧИСТИТЬ СЕЙ МИР ОТ СКВЕРНЫ, А ПОСЛЕ УСТАНОВИТЬ В НЕМ БЕЗУПРЕЧНЫЙ ПОРЯДОК, СОГЛАСНО ИЗНАЧАЛЬНОМУ ЗАМЫСЛУ!

Предлагая искать союза с Инарием, Ратма сразу почувствовал, что Ульдиссиан от сего предприятия толку не ждет. Правду сказать, сын ангела на успех тоже почти не рассчитывал, но в эту минуту понял: маловероятность успеха недооценивал даже Ульдиссиан. Отец Ратмы жил в самим же им сотворенном мире, только не в Санктуарии… в мире собственных грез.

И, ослепленный безумием, готов был обречь на погибель всех остальных.

В отчаянии Ратма решился нанести последний укол:

– Отец, Тираэль вовсе не…

Продолжить он не успел. Ничем не похожие на человеческие, глаза Инария полыхнули неземной мощью. Тут-то Ратма и понял, сколь глубока, сколь неодолима пропасть, отделяющая его от родителя. Пожалуй, тот факт, что они – отец с сыном, есть попросту злая шутка мироздания: в плотском, телесном смысле у Ратмы даже с поганым грибом общего гораздо больше.

– ХОТЬ БЕЗ ЕДИНОГО ТИРАЭЛЯ, ХОТЬ С ЦЕЛОЙ ТЫСЯЧЕЙ ТЫСЯЧ ТИРАЭЛЕЙ – МИР ЭТОТ МОЙ, ЛИНАРИАН! МОЙ!

Тут Ратма почувствовал себя до ничтожного крохотным: увеличившись в размерах, отец вмиг сделался сущим гигантом.

Нет… вместе с ангелом прибавило в величине все вокруг, и это значило, что преображается вовсе не Инарий, а его отпрыск. Даже не заподозривший со стороны Инария ничего дурного, Ратма уменьшился до размеров крысы… и продолжал уменьшаться.

Опустившись на пол, крылатый воин простер к сыну руку. Вокруг Ратмы сомкнулась дымчато-матовая сфера. Древний немедля обрушил на стены узилища всю силу собственной магии, но ничего не достиг. В одиночку с отцом ему было не совладать.

Крохотный шар, взвившись в воздух, опустился на подставленную Инарием ладонь. К этому времени он сделался не больше горошины.

– ВЕСЬ В МАТЬ, ВЕСЬ В МАТЬ, – проворчал Инарий. – КАКАЯ ДОСАДА…

С этим он и отправил сферу с заключенным в ней Ратмой в бескрайнюю пустоту.

Глава шестнадцатая

Первый удар эдиремам нанес не Инарий и даже не прочие ангелы. Честь сия выпала на долю столицы – вернее, кеджанских властей.

Приближение вражеской армии караульные почуяли перед самым рассветом следующего дня. Заметивший неприятеля четвертью часа раньше, Ульдиссиан, не поднимая тревоги, не поспешив предупредить обо всем даже друзей, крепко задумался, как бы предотвратить гибель стольких ни в чем не повинных людей.

К несчастью, ничего стоящего на ум ему не пришло.

Извещенный о появлении врага караульными, он только и смог, что позвать к себе Мендельна со всеми прочими, кому доверил командование, да наскоро расспросить их, не предложит ли кто чего дельного. Увы, как избежать надвигающейся катастрофы, они себе тоже не представляли – тем более, что никого из них, за исключением Мендельна, судьба кеджани, сказать правду, не волновала.

– Ты же пришел к ним с миром, – напомнила Ульдиссиану Серентия, – а они тебя даже слушать не стали. Если б не злодеяния Малика, другая причина для предательства отыскалась бы. Сам посуди: они ведь и во дворце принца Эхмада напасть на тебя не постеснялись!

– Мы без труда их сомнем, – подал голос Сарон.

– В самом деле, мастер Ульдиссиан, – согласно кивнув, поддержал его Йонас, – увидят они, что не победить им, и побегут. И многие уцелеют.

– Многие… но не все, – возразил Диомедов сын. – Многие уцелеют, но многие и погибнут, – добавил он, подняв взгляд к небу. – Как, небось, ангелы с демонами сейчас над нами смеются…

Особенно интересовал Ульдиссиана тот, что называл себя Тираэлем. Уж ему-то наверняка именно этого и хочется: пусть, дескать, выродки глотки друг другу рвут, пока прочая небесная братия не спустится на землю да не очистит от них мир…

Ну, а Инарий? Инарий тоже без дела сидеть не будет. Как ни странно, сильнее всего Ульдиссиана тревожил именно он… а еще до сих пор не вернувшийся Ратма. Встретившись взглядом с Мендельном, старший из братьев понял, что младшему пришло на ум в точности то же самое.

Тут его разума коснулась мысль одного из караульных, и все думы об Инарии пришлось отложить в сторонку… по крайней мере, до поры.

– Велите всем приготовиться. О защите для тех, кто в ней нуждается, позаботьтесь. По моему сигналу выступим им навстречу.

Нет, диктовать условия битвы он врагам не позволит. Будь что будет, а от ответственности за случившееся Ульдиссиан уклоняться не собирался.

Сарон с Йонасом помчались передавать его приказания остальным. Серентия тронулась было за ними, но тут же остановилась и оглянулась на Ульдиссиана.

Что ее беспокоит, сын Диомеда понял без слов. Ночью Ахилий оставил их, но только ради того, чтобы не всполошить эдиремов – от коих он был надежно укрыт – своим появлением. Однако, уходя, охотник пообещал появиться к началу боя.

– Он здесь, неподалеку, – заверил Ульдиссиан Кирову дочь. Укрывая Ахилия от всех остальных, старший из сыновей Диомеда поддерживал с другом связь, что оказалось не под силу даже Серентии. – И примет, так сказать, нашу сторону.

Кивнув с благодарностью, Серентия поспешила за остальными.

– Неладно выходит, Ульдиссиан, – взглянув на брата, заметил Мендельн. – Не заслужили эти люди того, что их ждет.

– Тут уж нам ничего не поделать. Тут мы с тобой, Мендельн, бессильны. Защищаться нужно, и не только ради самих себя – ради всего мира.

– Но если мы истребим многие сотни народу лишь потому, что они обмануты Инарием и остальными, чего тогда этот мир будет стоить?

Однако Ульдиссиан лишь отмахнулся от его вопроса.

– Так ли уж это важно? – буркнул он и, не вступая в дальнейшие споры, двинулся к границе лагеря.

Мендельн молча последовал за ним. Ульдиссиан знал: что бы брат ни говорил, а драться будет без дураков.

Нет, крови на руках не избежать никому…

* * *

Грозы облака не сулили, однако в небе над джунглями зарокотал гром. В тот же миг Мендельн почувствовал, что кеджанские маги начинают творить некое грандиозное (по собственному разумению) волшебство. Разумеется, кеджани, вовсе не дураки, об Ульдиссиане с эдиремами были наслышаны. Разумеется, знали они и о Торадже, и об Истани, и о прочих селениях, избавленных Ульдиссианом от Церкви Трех. Вдобавок, маги подозревали измену в своих рядах, а вину за нее возлагали, опять же, на брата Мендельна.

По всему выходило, что заклинатели намерены закончить сражение как можно скорей, и городские гильдии с благородными семействами наверняка всецело их в этом поддержат. Если Ульдиссиан не ошибся и принц Эхмад тоже мертв, на что-либо иное, кроме войны, рассчитывать просто глупо. Что б ни затеяли маги, удар их будет ужасен.

А если у магов ничего не выйдет, эдиремов ждет многотысячное войско, и каждый из тысяч солдат готов умереть, ошибочно полагая, будто приверженцы Ульдиссиана намерены сровнять с землей их дома и истребить близких.

Что и говорить, ангелы с демонами потрудились просто на славу…

Прекрасно понимавший все это, Мендельн, однако ж, призвал на подмогу все свои силы и знания, готовясь к сражению с кеджани. Сомнения – сомнениями, а брата он в беде не оставит. Чем бы дело в итоге ни обернулось, это сейчас важнее всего.

К раскатам грома прибавился шум листвы: деревья закачались, точно под натиском ураганного ветра, неощутимого ни для Мендельна, ни для остальных… зато магические энергии, скапливающиеся перед соратниками Ульдиссиана, Мендельн почувствовал, да еще как.

Но эдиремы тем временем тоже без дела не прохлаждались. Повинуясь безмолвным распоряжениям предводителя, они объединили силы и взялись разом за два важных дела. В первую голову им следовало защититься от приготовленных для них магами чар, а затем, разумеется, по команде Ульдиссиана ударить в ответ. Что брат мог задумать, Мендельн не представлял, однако при мысли об Ульдиссиановом мщении невольно вздрогнул. Если старший из братьев в какой-то момент утратит власть над собой, кто знает, каким кровопролитием все это может закончиться?

Осталось недолго. Что бы ни вознамерились обрушить на противника кланы магов, удар они вот-вот нанесут. Чувствуя это, Мендельн приготовил кинжал…

– Мендельн!

Голос Траг’Ула поразил человека, будто удар грома, усиленный в тысячу крат, а поглощенные собственными делами эдиремы – и даже Ульдиссиан – его падения не заметили.

– Мендельн! – снова окликнул его дракон.

Приходя в себя, Ульдиссианов брат со страхом и изумлением отметил, что, говоря с ним, змей впервые с момента знакомства едва не хрипит от натуги.

Казалось, голова вот-вот лопнет, разлетится на части, и Мендельн дал дракону понять, что слышит его, чем неземное создание и не преминуло воспользоваться.

– Ты должен помочь мне, немедля! Пошли!

Едва осознав смысл его слов, особенно последнего, Мендельн поспешил возразить:

– Я не могу бросить Ульдиссиана! Я не…

Увы, все его возражения оказались напрасны.

* * *

Земля задрожала, однако Ульдиссиана, заранее знавшего, что замышляют маги, это отнюдь не застало врасплох. Что для любой вражеской силы может оказаться губительнее землетрясения? Вокруг эдиремов разверзлись глубокие трещины, деревья рухнули наземь, земля на юге встала стеной.

Немедля связавшись с соратниками, Ульдиссиан присоединил их силы к своей. Одного взгляда на вздыбившуюся землю оказалось довольно, чтоб земляной вал прекратил рост и выровнялся. Угомонить деревья, а затем почву под ногами эдиремов удалось без больших усилий.

В завершение Ульдиссиан небрежно взмахнул рукой, и трещины вокруг разом сомкнулись, возвращая земле прежний вид.

Немыслимую мощь, вложенную магами в столь грандиозные чары, Ульдиссиан оценил по достоинству, но куда больше ему нравился ужас, по всей вероятности, охвативший противника в этот самый момент. Творя чары, маги наверняка рассчитывали нанести эдиремам немалый урон, кого изувечить, а кого и убить, но от всей их мощи попросту отмахнулись, чего они совершенно не ожидали.

Подумав об этом, Ульдиссиан позволил себе улыбнуться, однако особой радости успех ему не принес. Сын Диомеда надеялся, что кеджани, осознав всю безнадежность положения, отступят, но на самом деле не слишком на это рассчитывал. Скорее уж, правители города предпримут что-либо еще более отчаянное – а посему, вполне возможно, и более действенное, или же просто-напросто погонят солдат прямо в объятия ждущих их эдиремов.

Так ли, иначе – кровопролития не миновать.

Создавшееся положение внушало нешуточное отвращение пополам с досадой. В конечном счете, все происходящее – пустая трата времени и сил на борьбу с теми, кто не являет собой настоящей опасности. Да, Мендельн именно так и думал, отчего и в сражение шел с вполне понятной Ульдиссиану неохотой, но… что он тут может поделать? Просто возьмет, да своей волей положит конец назревающему столкновению кеджани с эдиремами?

Задумавшись, Ульдиссиан споткнулся, отчего едва не утратил связь с остальными, но сразу же сосредоточился вновь. Однако… о чем это он только что, мимоходом, спросил себя самого? И не сумеет ли вправду предотвратить битву еще до ее начала? Разумеется, противоборство на этом не кончится. Остается еще Инарий и сонмы ангелов, каковых, надо думать, по-прежнему успешно дурачит Траг’Ул. С ними войны уж точно не избежать, особенно с Пророком – ведь этот-то потеряет либо выиграет куда больше всех остальных.

Уверенные в неизбежной победе и ведать не ведающие, сколь мало она будет значить, эдиремы азартно устремились вперед. Еще немного, и даже Ульдиссиану их не остановить, а посему с тем, чего он надеется достичь, нужно поторопиться.

Для этого требовалась согласованность действий всех тех, кому он доверял больше прочих. Одновременно связавшись с Серентией и остальными надежными командирами, Ульдиссиан в один миг сообщил им всем о задуманном. Как и следовало ожидать, многие – даже Кирова дочь – просто ушам своим не поверили.

– Что, если ты всего-навсего оставишь нас без защиты от магов? – немедля заметила Серентия. – Оборону все это наверняка здорово затруднит.

– Ничего не поделаешь! – прикрикнул на нее Ульдиссиан. – Иначе никак!

Никто из остальных спорить не стал. По слову Ульдиссиана эдиремы были готовы идти хоть на смерть, но изменить он при всем желании, как ни щемило сердце, не мог ничего.

– Прикройте меня, – велел он остальным.

Соратники беспрекословно повиновались. Это позволило Ульдиссиану целиком сосредоточиться на отделении разума от тела. Вырвавшись на свободу, сознание помчалось вперед, навстречу кеджани, защищавшим столицу.

Долго искать земную, бренную часть посланных городом на эдиремов сил ему не пришлось. Солдаты двигались споро, в полном порядке, однако от ровных шеренг явственно веяло настороженностью и, мало этого, растущей тревогой. Все они уже знали: атака, предпринятая магами, не принесла ни малейшего проку, а между тем враг каким-то образом причастен к истреблению многих из их предводителей.

Знали… однако без колебаний шли защищать родной дом.

Все это лишь укрепило Ульдиссиана в намерении предотвратить столкновение. Нет уж, дудки! Кровопролития Инарию не видать… по крайней мере, сегодня.

С этими мыслями он миновал шеренги пеших солдат, а за ними и конных офицеров, перемахнул через стены города и устремился к самому сердцу столицы. Там-то он, наконец, и нашел подлинных командиров кеджанских сил, магов.

Было их два десятка, а судя по цвету долгополых одежд, принадлежали они к двадцати разным кланам. Большинство – глубокие старики… однако, пусть и одряхлевшие телом, все они излучали волшебную силу, подобная коей Ульдиссиану встречалась нечасто.

Часть магов, выстроившись пятиугольником, созывала в его середину немыслимой мощи энергии, озарявшие камень стен зловещими отсветами всех цветов радуги. Еще несколькие, собравшиеся поодаль, вели меж собой оживленный спор – по-видимому, решали, что делать дальше перед лицом столь позорного поражения.

Стоило Ульдиссиану приблизиться, спорщики замерли, насторожились, беспокойно заозирались вокруг, очевидно, почуяв его незримое присутствие. Но тут некий старец, обросший бородой, лишь самую малость не достигавшей пола, щелкнул пальцами, призывая собратьев вернуться к дискуссии.

Собравшихся в этом зале Ульдиссиану и надлежало обезвредить первыми. Эти маги являли собою основу, спинной хребет любой атаки, предпринимаемой кеджани. Конечно же, чинить им зло Ульдиссиану хотелось не более, чем проливать кровь солдат: ведь чародеи тоже попросту пали жертвой обмана.

Но что он мог с ними поделать, не убивая их? Времени на раздумья не оставалось: Ульдиссиан ясно видел, что маги почти приготовились ко второму удару и на сей раз непременно учтут допущенную ошибку. Если бы как-нибудь отрезать их от поля битвы…

Мысль оказалась настолько проста, что Ульдиссиан поразился, как же он мог не додуматься до этого раньше. Вопрос только, получится ли…

Но тут уж, конечно, сколько ни рассуждай, а не попробуешь – не узнаешь.

Покидая здание, приютившее занятых делом магов, он оглядел все, что ни происходило поблизости. Заняв наилучшую, на его взгляд, позицию, Ульдиссиан уже точно знал, где находится каждый из чародеев, так или иначе участвующих в военных действиях. Обнаружив вокруг двух первых групп множество прочих, сын Диомеда едва не расхохотался. Эти, другие, творили чары, защищающие саму цитадель, а он, Ульдиссиан, миновал всю их защиту, даже не заметив ее и, мало этого, явно оставшись незамеченным сам!

Исполнившись уверенности в себе, старший из Диомедовых сыновей призвал на помощь товарищей. Задуманное следовало осуществить с первой попытки.

– Их нужно просто… накрыть, как мышь ведерком, – пояснил он. – Я направляю, а вы помогайте.

Силы товарищей хлынули к нему рекой. Этакое изобилие Ульдиссиана слегка удивило: да здесь же куда больше, чем требуется! Могущество соратников росло не по дням – по часам.

Вот только хватит ли его, чтоб защитить Санктуарий от настоящей опасности?

Но тут буйство магических энергий вернуло его к насущным делам. Обругав себя за рассеянность, сын Диомеда устремил взгляд на убежище магов, представил себе, будто у его нынешнего воплощения имеется ладонь, и накрыл далекое, однако грозное здание горстью.

Под ладонью его, над цитаделью, возник купол, вроде верхней половинки яйца. Разросшись настолько, чтобы укрыть собою все необходимое, «скорлупка» опустилась вниз, стала прозрачной, а после и вовсе невидимой.

Ульдиссиан удовлетворенно кивнул. Только сейчас почуявшие неладное, чародеи в ужасе принялись испытывать незримый, однако накрывший их целиком купол на прочность. В скором времени им предстояло обнаружить, что покинуть его ни обычными способами, ни при помощи магии невозможно, как и подать весть оставшимся снаружи. Со стороны цитадель теперь выглядела опустевшей, безлюдной.

Но главное, если все получилось как нужно, подготовленного ими удара уже не последует. Дабы проверить, сбылись ли его надежды, Ульдиссиан поискал вокруг хоть какие-нибудь следы призванных магами сил…

Но не нашел ничего.

Убедившись в успехе, сын Диомеда вернулся в собственное тело, открыл глаза и безмолвно сообщил обо всем остальным. Лишившиеся чародейской поддержки, солдаты Кеджана шли вперед, точно ягнята на бойню, однако гибели им Ульдиссиан не желал.

«Ну, хоть на этот-то раз, – взмолился он. – Пусть хоть на этот-то раз обойдется без крови!»

Потянувшись мыслью ко всем эдиремам разом, сын Диомеда попросил их дать ему сил, сколько смогут, и причину сему объяснил так, чтобы всякому все стало ясно. Возражений не последовало – разве что некоторое удивление пополам с легкими сожалениями… однако перечить воле Ульдиссиана никто даже не думал.

При виде такого доверия в сердце его вновь встрепенулось чувство вины.

Нащупать мыслью кеджанских солдат оказалось проще простого: еще немного, и шеренги их появятся в поле зрения эдиремов. Времени на раздумья не оставалось: настал час действовать.

Теперь все решала сила воли – воля Ульдиссиана, укрепленная мощью соратников, против воли защитников города. Солдаты превосходили эдиремов числом, однако были всего лишь простыми людьми, знать не знавшими о присущем каждому даре, а стало быть, не шли с эдиремами ни в какое сравнение.

Но все же узнать заранее, выйдет ли толк из задуманного, Ульдиссиан, ясное дело, не мог.

«Спать», – велел он кеджани.

Над головами надвигающегося войска закружились в воздухе легкие снежные хлопья – снег в стране, изнывающей от жары. Строй кеджани дрогнул: многие, в изумлении подняв взгляды к небу, сбились с мерного шага. От офицеров повеяло тревогой, так как они-то вмиг поняли, что ничего хорошего случившееся им не сулит.

Первый же, угодивший под нежные хлопья, зевнул, остановился, пал на колени. В следующий миг к нему присоединилось еще несколько человек. Кто-то из офицеров, поспешив к ним, взмахнул бичом… но также последовал их примеру.

Вначале по одному, затем дюжинами, а после и целыми сотнями, кеджанские воины уронили наземь оружие, мягко опустились на колени и попросту уснули – не лежа, но на коленях, не нарушая ровных рядов, безвольно опустив книзу руки, а головы склонив на сторону. Смежив веки, приоткрыв рты, солдаты спали мирным, покойным сном.

Не избежали судьбы товарищей-пехотинцев и верховые, включая командующих. Всадники разом обмякли в седлах, склонились к шеям коней, а кони, наделенные от природы умением спать стоя, опустили головы к самой земле.

Да, армия кеджани по-прежнему преграждала эдиремам путь к городу, однако проснуться без Ульдиссианова повеления ей было не суждено.

В рядах эдиремов воцарилось молчание. Сторонники Ульдиссиана вовсе не сожалели о несостоявшемся кровопролитии, нет – многие попросту опасались нарушить поднятым криком сонные чары. Как только Ульдиссиан заверил соратников, что опасения их напрасны, повсюду вокруг загремели победные кличи. Эдиремы всем сердцем радовались небывалому зрелищу. Особенно удивительный вид придавали представшей их взорам картине припорошенные снегом шлемы и плечи солдат.

Прекратив навевающий сон снегопад, Ульдиссиан с благодарностью улыбнулся. Молитва его сбылась… вот только кому он молился? Не Инарию же, и не Трем!

Однако сейчас это было неважно. Главное – его желания воплотились в жизнь. Ужасающее столкновение между его людьми и Кеджаном удалось предотвратить. Разумеется, не навсегда, но, может статься, на достаточно долгое время.

Оставалось только надеяться, что за сей срок Ульдиссиан успеет покончить с Инарием.

* * *

Мендельн от всей души проклинал и дракона, и весь белый свет. В его ругани слышалась совсем не свойственная ему страсть. С ним вновь обошлись так, будто он напрочь лишен права голоса. Всякий раз, всякий раз, как он кому-то потребуется, его разлучают с братом и зашвыривают, куда душе будет угодно! Да, нечто подобное случалось не с ним одним, однако это его нимало не утешало. Обида затмевала собою все.

Охваченный яростью, Мендельн не сразу заметил страшной усталости, явственно слышавшейся в Траг’Уловом голосе.

– Мендельн… Мендельн… ты его чувствуешь? Мне еле хватает… силы поддерживать связь.

– Верни меня к брату! Сколько можно, в конце концов?! Сколько мне еще во всем подчиняться вам с Ратмой? Да, за науку я благодарен, но это не…

– Слушай меня! – прикрикнул дракон, да таким тоном, что человек немедля прекратил возражения. – Оглядись вокруг! Посмотри, где ты!

Ульдиссианов брат так и сделал… и только тут обнаружил, что окружающая его тьма – совсем не царство Траг’Ула. Пустота этих мест навевала такую жуть, что Мендельн невольно прижал локти к груди, крепко-накрепко вцепился в собственные же плечи и отчаянно затосковал об относительном уюте владений дракона.

– Не теряй головы! Поддашься чувствам – и Ратмы не выручишь, и сам пропадешь. Слушай внимательно!

Предостережение Траг’Ула угодило в цель. Стараясь сосредоточиться, Мендельн поднес кинжал к самому носу и устремил взгляд на ободряющее сияние костяного клинка. Страх понемногу пошел на убыль.

– Где… где это я? – кое-как совладав с собой, спросил он. – И Ратма… он, говоришь, тоже здесь?

– Да… и может остаться здесь до конца всего сущего. А низверг его сюда Инарий – в награду за правое дело.

Мендельн с самого начала опасался, что визит Древнего к отцу – затея напрасная, но даже вообразить бы не смог, будто ангел настолько жесток, чтоб отправить отпрыска в эту адскую бездну.

– Что это за место?

Голос Траг’Ула зазвучал тише, словно дракон отодвинулся куда-то вдаль.

– Можно сказать, самый дальний из уголков мироздания! Столь отдаленный от всего прочего, что всякий сюда угодивший обречен остаться здесь навсегда!

Мендельна вновь охватил леденящий ужас. Парить здесь, в пустоте, целую вечность, ничего не видя, не слыша ни звука…

– Дотянуться сюда… все трудней… и трудней. Ты, Мендельн уль-Диомед, должен послужить связующим звеном… между мною и Ратмой… иначе его не спасти.

Объяснения змея Ульдиссианов брат более-менее понял, однако некое невольно упомянутое Траг’Улом обстоятельство породило в сердце нешуточную тревогу. Судя по сказанному, дракона здесь, рядом, нет и человек отправлен сюда в одиночку. Сам же Траг’Ул намерен поддерживать с Диомедовым сыном связь… но не более.

И если связь эта – как сказал неземной змей, дающаяся ему все труднее – прервется, опасения Мендельна остаться здесь навсегда разом сбудутся.

– Сосредоточься! – едва ли не с яростью велел Траг’Ул. – Не поддавайся страху!

Взяв себя в руки, Мендельн собрался с мыслями. Могущества Траг’Улу не занимать. Не позволит он человеку сгинуть в этой бездне. Об учениках он заботится искренне – вот и Ратму всеми силами старается выручить.

– Ну что ж, тогда за дело, – негромко сказал человек в темноту. – Если оно окажется нам с тобой по плечу…

– Теперь все зависит от тебя одного… ты знаешь Ратму… ищи, ищи его след… к себе его призывай. Мне большего, чем уже сделал, не осилить… столько всякого происходит, что…

Спрашивать, какими еще делами занят дракон, Мендельн при всем своем любопытстве не осмелился. Вместо этого он, призвав на помощь узы, связующие их с Ратмой, наставника с учеником, взялся за поиски Древнего, начал мысленно звать Ратму к себе да нащупывать след заблудшей души, водя вокруг острием костяного кинжала.

Следить за ходом времени в этих краях оказалось задачей нелегкой. Казалось, Мендельн ищет Ратму целую жизнь… ищет, но ничего не находит.

И вдруг…

– Мендельн…

Оклик звучал негромко… едва-едва слышно. В который уж раз обыскав все вокруг, Мендельн вновь ничего не нашел. Тыча кинжалом во все мыслимые стороны, он снова и снова безмолвно звал Древнего, но все напрасно.

– Мендельн…

Вот! Есть! Младший из сыновей Диомеда направил кинжал туда, откуда донесся зов. Да, нечто схожее с Ратмой он чувствовал, но победу праздновать не спешил.

Тут его снова окликнули – на сей раз чуточку громче.

– Мендельн! Где…

– Нашел! – едва не взревел он, обращаясь к Траг’Улу.

– Пусти в ход силу, тяни его ближе. Скорее! Они заподозрили обман!

Кто таковы эти «они», Ульдиссианов брат спрашивать побоялся. Сделав вид, будто не расслышал последних слов, он предпочел последовать совету дракона касательно Ратмы.

Как можно крепче стиснув кинжал в ладонях, Мендельн вспомнил все, чему был учен, и принялся звать Ратму к себе. Кинжал вспыхнул ярче, отчего в пустоте сделалось немного уютнее.

– Ратма, – мысленно звал Мендельн. – Ратма…

Вскоре младший из Диомедовых сыновей почувствовал: кто-то к нему приближается. Разглядеть чего-либо он не мог, но был уверен, что приближающийся привлечен его чарами… и сходство с Древним чувствовалось в нем все явственнее.

И вот в пустоте появилась сфера – матовая, словно покрытая изморозью. Несомненно, это и есть волшебная темница Ратмы…

Но тут Мендельн почувствовал еще кое-что. Да, нечто общее с Ратмой приближавшаяся сфера, определенно, имела… однако теперь от нее веяло чем-то еще.

Чем-то зловещим… и в то же время знакомым.

Нацелив острие кинжала прямо на сферу, Мендельн слегка изменил сотворенные чары.

Слой «изморози» испарился, исчез без следа, и взору его предстало искаженное злобой лицо Лилит.

– Мендельн!

Выражение лица демонессы вмиг изменилось, звериный оскал уступил место обольстительной улыбке. Весь облик ее также сделался куда более человеческим. Теперь она снова напоминала Лилию, но кроме того – и Серентию, и всех прочих девиц, с коими Мендельн когда-либо водил знакомство… всех, кем он издали восхищался с отроческих лет.

– Мендельн… дорогой, милый… спаситель мой…

Кровь застучала в висках. Да, Мендельн сразу же понял, что причиной тому не только ее неземная краса, но и волшебство, однако с ходу отвергнуть ее оказалось делом нелегким. Беспомощная, Лилит всецело зависела от него, от его могущества. Для него она сделает все, что угодно, сделается кем угодно, стоит ему лишь пожелать. Да, сделается, причем охотно – это Ульдиссианов брат видел в ее дивных глазах. Взгляд их манил, обещал, влек к себе…

Лилит подняла руку, потянулась к нему, и Мендельн, в свою очередь протянул руку к ней…

Кинжал вспыхнул, засиял, словно бы сам по себе. В его ослепительном свете Мендельн снова увидел демонессу в истинном облике.

– Ну нет, – выдохнул он, охваченный отвращением к собственной слабости, – хватит с меня твоих фокусов, ведьма!

Стоило ему произнести заклинание, и сфера стрелой помчалась назад, в темноту. Исполненный ярости пополам с безысходностью, визг демонессы леденил в жилах кровь. Уносясь в бездну, Лилит то звала Мендельна, то проклинала его.

Но вот вопли искусительницы стихли.

До глубины души потрясенный этакой встречей (ведь он-то был твердо уверен, будто Лилит мертва), Мендельн едва не потребовал, чтобы Траг’Ул немедля вернул его в родной мир. Однако, исполнившись решимости так и сделать, он снова почувствовал где-то поблизости Ратму.

Ощущение оказалось слабеньким, точно мерцание искорки, угасающей на ветру, но, несмотря на все колебания, отринуть последнюю надежду младший из Диомедовых сыновей не рискнул. Вновь сотворив нужные чары, он указал в сторону новой находки кинжалом и потянул ее к себе.

Миг – и вот в темноте показалась еще одна сфера, подобно первой, покрытая чем-то странным, наподобие инея. Держась настороже, Мендельн избавил ее от матового покрова.

По счастью, все его опасения оказались напрасны. Перед ним парил в воздухе усталый, но весьма благодарный спасителю Ратма.

– Нашел, нашел! – крикнул Мендельн Траг’Улу.

– Да… вижу.

И тут Мендельна со страшной скоростью понесло куда-то сквозь пустоту. Ошеломленному внезапностью происшедшего, ему, однако ж, хватило самообладания не упустить, увлечь за собою Ратму.

Голова закружилась, в глазах расплылось… и младший из Диомедовых сыновей приземлился на нечто твердое.

Над головой, в вышине, мерцали огоньки звезд – звезд, составлявших тело дракона.

Как бы ни радовало глаз сие зрелище, раздавшийся справа голос обрадовал Ульдиссианова брата куда сильнее.

– Ты, Мендельн… просто не представляешь себе… как рисковал… и как я тебе благодарен, – едва переводя дух, сказал сын Инария.

– Это все Траг’Ул. Это он сумел меня туда переправить, – возразил Ульдиссианов брат, повернувшись к Древнему. – Это он сумел выяснить, куда ты был изгнан.

Ратма кивнул.

– Ему я благодарен тоже, но и твоей помощи не стоит преуменьшать. Столь колоссальный риск… ты ведь с легкостью мог сгинуть там навсегда, – сказал Древний, покачав головой. – Навек в одиночестве, среди бескрайней пустоты… худшей участи я и представить себе не могу. Даже смерть не настолько страшна.

Слушая Ратму, Мендельн пристально вглядывался в его лицо. Знает ли он, что случилось перед самым его спасением? Нет, судя по всему, о появлении своей кровожадной мамаши, надо думать, извлеченной из бездны чарами Мендельна благодаря плотской общности с Ратмой, отпрыск Лилит даже не подозревал.

Лилит жива… но, как верно заметил Ратма, участь ее куда хуже смерти, и изменить ее демонесса не в силах. В конце концов, если б не Мендельн с драконом, то и у Ратмы не осталось бы ни малейших надежд.

Вот кстати: а отчего Траг’Ул по сию пору молчит? Ведь их успех наверняка достоин хоть малой толики торжества!

Стоило Мендельну подумать об этом, Ратма встал и, вмиг помрачнев, поднял взгляд к дивному скоплению звезд.

– В чем дело, Траг? – спросил Древний. – Что происходит?

Ответу неземного создания предшествовала настораживающе долгая пауза. Когда же дракон отозвался, усталость и уныние в его голосе поразили Мендельна куда сильней темной бездны.

– Сил не хватило… так трудно пришлось, что я не смог… вытащить вас… продолжая отводить им глаза… Может статься, мы спасли тебя, Ратма… только затем, чтобы… обречь на погибель… вместе со всеми нами…

– Что это значит? – переспросил Ратма, встревожившийся ничуть не менее Мендельна. – Кому отводить глаза, для чего? Как это все понимать?

– Санктуарий… больше не укрыт… от их взоров! Сонмы Небес поняли, что до сих пор их водили за нос, – с убийственной очевидностью горюя о собственной неудаче, признался Траг’Ул. – Крылатые воины смыкают кольцо вокруг нашего мира.

Глава семнадцатая

– ВОТ И СЛАВНО.

Еще разок оценив положение, сложившееся в этом фальшивом мирке, Тираэль остался безмерно доволен ходом событий. Нечистые твари увлеченно грызлись друг с дружкой, и те, кто мог хоть ненадолго преградить крылатым воинам путь, пребывали в полном смятении. Теперь Тираэля всерьез тревожило только одно существо на весь этот мир, а именно – он, падший, Инарий.

Перечень преступлений ангела-отщепенца достигал изрядной длины, но главным средь них было само сотворение так называемого «рода людского». Постигнув историю происхождения людей, Тираэль содрогнулся от омерзения. Ангелы с демонами… Он и представить себе не мог, отчего даже отступник Инарий не счел должным уничтожить их ранее.

Однако скоро, скоро так и случится. Чувствуя быстрое приближение остальных, Тираэль не понимал лишь одного: что их столь долго задерживало. Мир сей, нареченный изменником «Санктуарием», был отнюдь не так прост, как могло показаться на первый взгляд. В нем имелась некая сила, некий неисчерпаемый источник мощи… возможно, он-то, доставшись Инарию волею случая, и подтолкнул ренегата к измене – в эти материи Тираэль пока не вникал. Быть может, та же сила послужила и причиной задержки небесного воинства, но это, в конечном счете, неважно.

Мысли Тираэля вновь устремились к вопросу об отродьях ангелов с демонами. Да, твари мерзкие, спору нет, однако сокрытые в них возможности – вот что на самом деле пугало и требовало полного их уничтожения. Эти создания вполне могли перевернуть извечную войну с ног на голову. Немыслимо! Непостижимо! Правду сказать, впервые увидев их, Тираэль призадумался, не предложить ли Совету использовать их как солдат Небес, однако представив себя самого в бою плечом к плечу с носителями хоть малой толики демонической скверны, вмиг отказался от этакой мысли. Нет, нет, род людской – и все прочее в этом мире – следует уничтожить, чтоб даже следа не осталось.

Так думал ангел, паря среди облаков, затянувших небо над городом и оплотом Инария. Большую часть сил он пустил на то, чтоб укрыться от взора и магии отступника, дабы ничто не отвлекало его от наблюдения за ходом событий. Почти все необходимое ангел, на его взгляд, уже сделал и теперь вполне мог довольствоваться ожиданием да наблюдением. Вскоре, прибыв сюда, остальные увидят, что действовал он сообразно обстоятельствам и путь к очищению мироздания от скверны перед ними открыт.

Вскоре с кощунственным творением Инария будет покончено.

* * *

Малик склонился бы еще ниже, да мраморный пол не позволил. Выбора у него не имелось. Лицо этой девицы, Амолии, покрылось черными пятнами сплошь. Прежде чем явиться сюда, призрак осмотрел ее тело и обнаружил те же пятна на руках на ногах, на туловище… повсюду. Тело почти отслужило свое. Времени у него крайне мало.

Подыскать замену оказалось куда сложнее, чем он себе представлял. Тело Малику требовалось такое, чтоб наверняка продержалось, пока он не переселится в Ульдиссианово, и при том обладало каким-никаким магическим даром.

Но, на беду его, после истребления совета кланов маги быстро опомнились и сообщили всей своей братии, кто есть убийца. В то время Малик считал, что тело Ульдиссиана уже в его руках, и посему упустил уйму бесценных возможностей. Ну, а затем правоохранители кланов принялись охотиться на него по двое, а то и по трое, что и помешало Малику подобрать кого-либо из их числа.

Вот потому-то треклятый братец Ульдиссиана, Мендельн, предложенный духу жреца Инарием, и показался Малику сущим подарком судьбы – тем более, что именно Мендельн при помощи некоего неведомого колдовства вернул Малика в мир живых. Воспользоваться его телом… да, вот это была бы потеха!

Увы, затея сия обернулась позорнейшим поражением. Загнанный в угол, Малик был вынужден согласиться на новую сделку… да еще пресмыкаться перед тем, кого ненавидел почти столь же пламенно, как Ульдиссиана.

Инарий предстал перед ним не в ангельском естестве – в обличье юного Пророка. Впервые в жизни (да и в посмертии) охваченный отчаянием, насмехаться над его образом Малик более даже не помышлял. На сей раз все должно было пройти как задумано.

Ангел был закован в сверкающие серебром латы, причем – не без намека на свое истинное положение. Нагрудную пластину кирасы украшало стилизованное изображение крылатого воина. Золотистые локоны покрывал полукруглый шлем-капеллина с металлическим гребнем, тянувшимся от темени к затылку. С пояса Пророка свисали ножны, а в ножнах тех покоился меч с усыпанной самоцветами рукоятью.

В иных обстоятельствах Малик глумливо расхохотался бы при виде этакой безвкусицы, но… В конце концов, стоявший перед ним обладал куда большим могуществом, чем полагала его смертная паства. Все эти побрякушки – попросту шутовской наряд, необходимый лишь для того, чтобы победа Инария над фанатиками-эдиремами обрела еще более внушительный вид.

– Я предоставил тебе, Малик, не одну – целый ряд превосходных возможностей, – сказал Инарий. – Превосходных возможностей… но ты все их пустил по ветру!

– Обстоятельства обернулись против меня, – осмелился возразить бывший верховный жрец. – А в одном случае я пал жертвой обмана! Водяному демону было велено отдать Ульдиссиана мне, но демон вместо того решил им поужинать!

– На сей счет тебе лучше побеседовать с владыкой Диабло… если сумеешь его отыскать, – отвечал Инарий, позволив своему земному воплощению презрительно усмехнуться в адрес отсутствующего демона. – Он предпочел завершить этот фарс с «союзом» раньше, чем ожидалось… и, пожалуй, сие свидетельствует о том, что кое-какое благоразумие ему вовсе не чуждо: ведь я как раз собирался обернуть нашу сделку против него.

– Он, видно, хотел завладеть асценийцем сам, – предположил Малик, – да не по зубам оказалась добыча!

– Как и еще кой-кому, – заметил ангел, пригвоздив взглядом к полу склонившегося перед ним. – Однако некоторую пользу ты мне, пожалуй, еще принесешь…

Малик поднял глаза.

– Я готов! Сделаю все, что потребуется!

– Да уж, разумеется, сделаешь… за что я, буде это представится возможным, награжу тебя телом еретика.

Мучительно закашлявшись, верховный жрец не сдержался и изверг содержимое желудка на безупречно чистый мраморный пол.

Инарий нахмурил брови. Под его грозным взглядом омерзительная лужа исчезла.

– П-прости, – кое-как отдышавшись, выдавил призрак.

Пророк вскинул руку, и Малик вмиг выпрямился, поднялся на ноги, точно марионетка.

– Исполнишь, что велено – будешь прощен. Но это тело больше никуда не годится. Тут требуется нечто получше.

Двери в покои Инария распахнулись. Покосившись в их сторону, Малик краешком глаза смог разглядеть преклонного возраста, но вполне еще крепкую женщину в одеяниях старшего духовенства, в некотором изумлении замершую на пороге. Рука ее была сжата в кулак: очевидно, прежде чем войти внутрь, жрица готовилась учтиво постучаться.

Старуха немедля склонила голову.

– Ты звал меня, о великий.

– Так и есть, Орис, звал. Подойди к нам.

Впервые обратив внимание на Малика, старуха нахмурила брови и двинулась к ним обоим. Двери за спиной Орис затворились сами собой.

– Верная моя Орис, – отечески улыбнувшись, заговорил Пророк. – Сама знаешь, никто во всем мире не близок ко мне, сколь близка ты.

Щеки жрицы порозовели, и Малик понял: она любит своего господина – любит не просто как правоверная, но и как женщина.

– Я живу лишь затем, чтоб служить тебе…

– Несомненно.

С этим Инарий простер к ней руки. Едва Орис приблизилась, ангел нежно стиснул в ладонях ее плечи и склонил голову к ее лицу.

Поцелуй его был недолгим – вряд ли более, чем легким прикосновением губ. На взгляд Малика, для Инария сей поцелуй ровным счетом ничего не значил, однако старуха, остолбенев, покраснела пуще прежнего.

– Дорогая моя, дивная Орис, – снова начал Пророк, – твоя преданность мне достойна всяческой похвалы.

– О Про… о Пророк, я…

Похоже, его поступок совсем сбил жрицу с толку.

– Прошу тебя, Орис, у меня к тебе дело. Мне угодно, чтоб ты помогла этой злосчастной грешнице.

Тут жрица впервые пригляделась к Малику повнимательнее.

– Что за ужасная хворь поразила ее?

– Об этом тебе нет нужды волноваться. Сию минуту она более всего нуждается в утешении, в руке друга.

– Ну конечно! – воскликнула жрица, повернувшись к Малику. – Иди ко мне, милая, позволь-ка, я тебе помогу.

– Благодарю тебя, – с улыбкой откликнулся дух.

Орис не успела даже вскрикнуть. Да, тела раз от раза выгорали быстрей, чем хотелось бы, но и переселение в новые занимало все меньше и меньше времени.

Малик проследил взглядом, как тело чародейки рухнуло на пол у его ног. Орис же, следовало признать, оказалась экземпляром на редкость здоровым и сильным. Несомненно, ее тело продержится дольше предыдущего.

– Более в этом надобности не возникнет, – пробормотал Пророк, махнув рукой в сторону трупа Амолии.

Тело чародейки рассыпалось в прах, тут же развеявшийся без остатка. Избавление от него обрадовало Малика несказанно: в теле Амолии он вряд ли протянул бы более дня.

Ангел удовлетворенно кивнул.

– На необходимый срок этого хватит. Теперь остается только одеть тебя подобающе. Вот так! – пояснил он, небрежно махнув рукой в сторону Малика.

На теле жрицы тоже появилась кираса, и шлем, и увенчанная четырьмя зазубренными шипами булава у левого бедра.

Оглядев сии изменения, Малик пришел в замешательство.

– Зачем это все?

Инарий воззрился на духа, будто на круглого дурака. Малик немедля изобразил на лице смирение.

Похоже, ангел остался этим вполне доволен.

– Ответ вполне очевиден, верховный жрец, – с той же улыбкой, какой одарил преданную (в обоих смыслах этого слова) служительницу, пояснил Пророк. – Как «для чего»? Ведь мы с тобой отправляемся на войну!

* * *

– В Кеджан не пойдем, – сообщил Ульдиссиан остальным, обводя все вокруг и взглядом, и мыслью в тщетных поисках Мендельна. – Стольный град оставим в покое.

– После всего вот этого?! – выпалила Серентия, кивнув в сторону мирно спящего войска кеджани. – Мы же вполне можем прийти да взять город, и никто нам не помешает!

– Брать город мы вовсе не собирались. Главной целью похода был и остается Инарий. Ну что ж, перчатку он нам бросил – к себе приглашает, разве не чувствуете?

Нет, ничего подобного: прикосновения ангела эдиремы при всей своей мощи почувствовать не могли, и это Ульдиссиану пришлось не по вкусу.

– Что дальше делать будем, мастер Ульдиссиан? – спросил Йонас, жилистый, тощий партанец, неизменно готовый к повиновению.

– Сейчас мы недалеко от лугов, отделяющих город от Собора Света. Вот к ним, стало быть, и повернем.

– А потом? – нахмурившись, спросила Серентия.

– А потом – как всегда… будем драться за собственную жизнь.

Несмотря на столь резкую перемену курса, спорить сторонники Ульдиссиана не стали. В предводителя и его планы они по-прежнему верили безоговорочно. О том, что никаких стоящих мыслей у него нет, Ульдиссиан предпочел умолчать. План его был прост: дать Инарию бой. Сторонники ангела, на его взгляд, не стоили ни гроша; главное – одолеть самого Инария.

Вот только Санктуарий, может статься, даже это уже не спасет…

Воодушевленные победой над армией кеджани, эдиремы, не тратя времени понапрасну, двинулись в путь. Вероятно, именно просторы лугов, открытых земель в окружении всепоглощающих джунглей, и послужили причиной тому, что штаб-квартиру Собор устроил там, севернее. Луга открывали паломникам удобный путь от столицы к сверкающему сооружению и обратно.

Теперь им предстояло стать превосходным полем сражения.

В то время как эдиремы шли через джунгли, Ульдиссиан держался настороже, ежеминутно ожидая внезапного нападения Инария или кого-либо из его прихвостней, но нет, нападения не последовало. Поначалу сын Диомеда не понимал, отчего ангел не чинит им препон, однако со временем, мало-помалу, сообразил, в чем тут может быть дело.

Его подозрения подтвердил вернувшийся вместе с Мендельном Ратма. Отведя их с Серентией в сторону от остальных, Ульдиссиан спросил, что Древний обо всем этом думает.

– Да, ты совершенно прав, – согласился отпрыск Инария, со скорбной улыбкой покачав головой. – Похоже, отца моего ты изучил превосходно. Действительно, он готовит грандиозное представление, дабы показать всему Санктуарию, кто здесь на самом деле хозяин. Твое поражение он намерен обставить как можно пышнее, пусть даже после сей славной победы мир просуществует лишь пару минут! Какое безумство…

– Возможно, у него и пары минут не окажется, – заметил Ульдиссиан. – Ангелы могут прийти еще раньше.

Ратма помрачнел пуще прежнего.

– Ты даже не подозреваешь, насколько прав. Какое-то время Траг сбивал их с пути, но с этим покончено. Теперь путь в Санктуарий известен им досконально. Время для них течет по-иному, но я бы сказал, что до их появления у нас всего день или два.

Остальные – даже Мендельн – в ужасе вытаращили глаза. Сам Ульдиссиан тоже невольно разинул рот.

– Так мало? Я думал: может, неделя…

– Неделя была бы для нас сущим подарком судьбы.

– Будь проклят этот Инарий! Послушай он тебя – глядишь, у нас бы и появилась хоть какая-нибудь надежда устоять против ангелов.

На это Ратма не сказал ничего. Оглядев остальных, Ульдиссиан упрямо стиснул зубы.

– Нашим об этом – ни слова! Если уж погибать, так погибнем в сражении! А коль сумеем Инария одолеть, тогда и обо всем остальном поразмыслим, так что об ангелах пока молчок. Договорились?

Разногласий его решение не породило. Вернувшись к эдиремам, все четверо двинулись дальше.

До Собора Ульдиссиан надеялся добраться в тот же день, но, как выяснилось, здорово переоценил возможности эдиремов. С наступлением сумерек его воинство едва достигло границы лугов. Да, Диомедов сын понимал, что, продолжив поход, сыграет Инарию на руку, однако и с ощущением, будто привал тоже окажется на руку ангелу, ничего поделать не мог.

– Ночью он не нападет, – наконец успокоил его Ратма. – Отцу угодно, чтоб истребление эдиремов – особенно победу над тобой – увидела вся его паства. Нет, сколь бы глупым нам сие ни казалось, он будет дожидаться рассвета.

– Эх, если бы нам удалось дойти до Собора за ночь и сохранить достаточно сил для схватки…

Древний окинул взглядом окутанные мраком ночи луга.

– Не могу объяснить, отчего, но чувствую: попробуешь – пожалеешь. Там, впереди, что-то есть… и разбираться с этим лучше при свете солнца.

Нахмурив лоб, Ульдиссиан тоже устремил взгляд вперед. Теперь, предупрежденный Ратмой, он тоже приметил в видимой безмятежности пастбищ нечто тревожное. Да, с виду все обстояло самым невинным образом. Буро-зеленые волны высоких трав чуть колыхались под ночным ветерком. Тишину нарушали лишь звон комаров да голоса ночных птиц. Казалось бы, на опасность не намекает ничто…

Однако сын Диомеда нутром чуял: Ратма не ошибается.

Эдиремы разбили лагерь у самой опушки джунглей. Понимая, насколько заманчиво выглядят просторы лугов, Ульдиссиан настрого наказал всем, даже караульным: за опушку – ни шагу.

Вот только один ослушник все-таки обнаружился. Ульдиссиан ожидал, что, едва большинство эдиремов улягутся спать, к нему присоединится Ахилий, но время шло, а охотник не появлялся. Наконец сын Диомеда, кажется, понял, что с ним стряслось.

– Ахилий ведь там, верно? – спросил он Ратму.

– Ты его знаешь лучше, чем я.

– Нащупать его можешь?

– Нет. А ты? – спросил Древний, взглянув на Мендельна.

Ульдиссианов брат поднял кинжал и указал им в сторону лугов. Неяркое мерцание клинка ничуть не изменилось.

– Похоже… похоже, какой-то след чувствуется… однако с уверенностью сказать ничего не могу. А впрочем, – добавил Мендельн, опуская кинжал, – это ведь вполне в его духе.

Серентия заметно встревожилась.

– Тогда нам туда, к нему бежать надо! Если там вправду опасность, он мог…

От слова «погибнуть» она воздержалась, так как Ахилий и без того был мертв, однако ее тревогу прекрасно поняли все. Ступив ногой туда, где, на его взгляд, пролегала истинная граница меж джунглями и лугами, Ульдиссиан сосредоточился, как только мог.

– Да, он там. Где именно, не пойму, но там, это точно, – сказал он, борясь с желанием пуститься следом за другом. – В разведку, надо думать, отправился.

Тут даже на лице Ратмы отразилось некоторое удивление.

– Разумно ли это с его стороны?

– Это ж Ахилий, – ответил Ульдиссиан. – Он – сам себе голова… да и следопыт очень умелый.

Кивнув, сын Инария вместе с Мендельном двинулся прочь, от греха подальше, так что с Серентией Ульдиссиану, хочешь не хочешь, пришлось разбираться одному.

– Что ему взбрело в голову?! – выпалила Кирова дочь. – Ульдиссиан, нельзя же позволять ему так рисковать! Я знаю, отчего это все. Он думает, раз уж сам мертв, а я – нет, то и отношения наши дальше продолжаться не могут!

– Может статься, Серри, все мы скоро будем мертвы. По-моему, Ахилий просто делает все возможное для спасения той, кого любит, и упрекать его в том не следовало бы.

Взорвавшись, Серентия забарабанила кулаками о его грудь.

– Я не о том, не о том! Зачем он от меня снова и снова уходит? Отчего сомневается в моей любви?

Кулаки ее засияли, окутались вырвавшейся на волю энергией. Если б не собственная защита, Ульдиссиан наверняка здорово бы пострадал, но нет: обоих вмиг окружило зеленое пламя, исходящее от него.

– Серри! Серри! Прекрати сейчас же!

Охваченная неудержимой дрожью, купеческая дочь негромко заплакала. Огонь вокруг ее кулаков угас. Видя это, Ульдиссиан развеял собственные чары…

Вернее сказать, попытался развеять их, однако зеленое пламя заупрямилось. Жар, окруживший обоих, продолжал набирать силу. Со лба Ульдиссиана заструился пот, Серентия ахнула, хватая ртом воздух.

Скрипнув зубами, Диомедов сын напряг волю и призвал собственный дар к повиновению.

На сей раз силы послушались. Пламя мигом угасло… вот только укрощение его стоило куда больших усилий, чем прежде.

Серентия шевельнулась в его руках, заставив вновь вспомнить о себе, и подняла взгляд. После внезапной вспышки лицо ее заметно осунулось.

– Я… прости, Ульдиссиан… я не хотела терять власть над собой… но…

– Ладно, ладно. Дело понятное.

Серентия утерла слезящиеся глаза.

– Я просто… просто вдруг испугалась, что на этот раз больше его не увижу.

Опасения ее были отнюдь не напрасны, но не мог же Ульдиссиан так ей и сказать!

– Увидишь, еще как увидишь. Я же Ахилия знаю: он, чтоб вернуться к тебе, выберется откуда угодно. Тебе и самой давно следовало бы это понять.

– Надеюсь… надеюсь, с ним там все будет в порядке, – пробормотала темноволосая девушка, отступив от Ульдиссиана. – Надеюсь, с ним там ничего не случится.

Еще раз окинув пристальным взглядом луга, Серентия молча двинулась прочь. Ульдиссиан не сводил с нее глаз, пока не убедился, что она попросту отправилась спать, а после вновь повернулся к лугам. Однако, как он ни старался, обнаружить, где именно находится Ахилий, не удавалось.

– Ты к ней уж лучше вернись, – шепнул Ульдиссиан в темноту. – Гляди, вернись непременно…

Пускай хотя бы только затем, чтоб на сей раз погибнуть вдвоем…

* * *

С виду казалось, будто Серентия спит, однако не тут-то было. Что бы там Ульдиссиан ни говорил, предоставить делам идти своим чередом Кирова дочь не могла. Может, Ахилий и поступил безрассудно, но из-за этой склонности Серентия его не бросит. В конце концов, безрассудством он отличался с самого детства… однако друзьям оставался верен всегда.

Вот потому-то, в то время как тело ее смирно лежало у костерка, разум Серентии отправился на поиски возлюбленного.

Серентия понеслась над лугами, отыскивая хоть какой-нибудь след Ахилия. Да, дочь торговца помнила, что, будучи мертвым, охотник не оставляет таких же следов, как Ульдиссиан или она сама, однако была уверена: связующих их с Ахилием уз вполне хватит. Ахилий найдется, непременно найдется.

Немыслимый, невероятный покой, царивший в лугах, должен был успокоить и ее мысли, но нет, успокоиться не удалось. Вскоре Серентия почувствовала словно бы чей-то взгляд, устремленный в спину, однако, развернувшись, никого позади не нашла.

Решив, что у нее попросту расшалились нервы, Серентия помчалась дальше. Быстрее, быстрее: Ахилий наверняка где-то рядом…

Внезапно ее внимание привлекло нечто странное на востоке. Серентия с легкостью свернула туда. Разглядеть там она ничего не сумела, но ведь охотник вряд ли будет стоять под открытым небом столбом, не так ли?

Приблизившись к нужному месту, Серентия наконец-то разобрала: нет, это совсем не Ахилий. Уверенная в собственной безопасности (ведь ее никому не увидеть и не услышать), дочь Кира повисла над странным клочком земли. В чем же причина его странности?

Вновь ничего не найдя, она принялась спускаться – ниже и ниже, пока не уставилась в самую землю.

Тут-то взору ее и предстала эта дыра.

Дыра… но не вполне настоящая – скорее, что-то вроде границы меж миром Серентии и какой-то иной гранью иномирья, сродни тому, в каком сейчас находилась Кирова дочь. Проем был настолько широк, что сквозь него вполне мог пройти человек или кто чуть крупнее, однако края его слегка колебались, дрожали, словно готовясь сомкнуться… либо раздвинуться вширь.

Охваченная любопытством, Серентия устремилась вниз – в самую середину проема.

Как только она миновала края дыры, все впереди приняло иной, совершенно непривычный вид. Одно было ясно: она больше не в Санктуарии, но где – этого Серентия сказать не могла.

В следующий же миг навстречу ей устремилась некая тварь, словно бы целиком состоявшая из огромных острых клыков.

Серентия бросилась было назад, в родной мир, но обнаружила, что дыра осталась далеко-далеко наверху, много выше ее ментальной ипостаси. Когда она успела спуститься так глубоко – неизвестно, но размышлять об этом времени не было. Главное – ноги поскорей унести.

Тварь приближалась, скрежеща множеством зубов. Вблизи Серентия смогла разглядеть округлую пасть и пару крохотных, подслеповатых глазок. Однако даже полуслепая, жуткая тварь явно знала, где искать Кирову дочь, невзирая на то, что перед нею – не тело, лишь разум Серентии.

Извиваясь, словно змея, чудовище мчалось следом, причем намного превосходя Серентию в быстроте. Уверенную, что жуткая тварь настигнет ее прежде, чем она выберется наружу, а уж тогда наверняка проглотит, несмотря на отсутствие тела, Кирову дочь охватил нешуточный страх. Возможно, против врага могли бы помочь ее силы, однако что-то подсказывало: на сей раз бегство куда лучше боя.

Однако сбежать ей было не суждено. Проем все еще оставался слишком уж далеко, а внизу, позади, заслоняя собой все остальное, распахнулась ужасная пасть. Из пасти пахнуло гнилью, и внезапная способность чувствовать запахи перепугала Серентию сильнее прежнего, подтвердив опасения, что от зубов чудовища бестелесность может не уберечь.

Жаль, копья при ней нет! Оружие предоставило бы хоть какой-нибудь, хоть призрачный шанс…

Всей душой пожалев о копье, Серентия едва ли не почувствовала его древко в ладони… и вдруг осознала, что в самом деле сжимает любимое оружие в кулаке!

Конечно, копье оказалось не настоящим – скорее, магическим образом, созданным силою мысли, однако его появление внушало кое-какую надежду. Изготовившись к бою, Серентия нацелила острие в самую середину подобной пещере пасти, что оказалось делом вовсе не сложным, учитывая ее ширину.

Ужасная тварь почти нагнала ее. Зубы чудовища плотоядно заскрежетали, и дочь Кира метнула оружие во врага, зная, что в этот единственный удар нужно вложить всю силу воли до капли.

Мерцающее копье кануло в чрево чудовища, и Серентия вообразила, что оружие пылает жарким огнем, способным расплавить камень, а стало быть, и спалить дотла потроха кошмарного существа.

Исполинский червяк сдавленно забулькал горлом, тело его замерцало, словно тлеющие угли…

И лопнуло.

Серентия, не отдавая себе в том отчета, поспешила прикрыться от клочьев тела чудовища, однако ошметки вражьей плоти прошили ее насквозь, не причинив никакого вреда, а сукровица пополам с гноем ливнем обрушилась вниз и рассеялась в воздухе.

С противником было покончено, однако первым, что пришло Серентии в голову, оказались мысли о бегстве. Но, едва сдвинувшись с места, она сообразила: а ведь дыра эта наверняка служит не только берлогой жуткому чудищу. Оглядевшись вокруг, девушка с черными как смоль локонами окончательно убедилась, что она более не в Санктуарии. Однако, как бы сие обстоятельство ее ни пугало, подумалось ей и о том, что Ахилий тоже вполне мог наткнуться на эту «нору» и проверить, куда она выведет. Возможно, поэтому Ахилия до сих пор и не удалось отыскать? И если уйти, не убедившись, что здесь его нет…

Рассудив так, Серентия устремилась вниз. На лету она невольно приглядывалась к стенам «норы», и по ближайшем рассмотрении обнаружила, что стены эти не вполне даже тверды, а состоят из чего-то вроде текучей, вязкой черной смолы.

Но вот впереди замерцало пугающее зарево – зарево, алое, словно кровь. Вмиг усомнившись, стоит ли двигаться дальше, Серентия приостановилась.

Однако сила любви к Ахилию вновь повлекла ее вперед, ближе к жуткому зареву. В собственном, настоящем теле Серентия непременно покрылась бы гусиной кожей от ужаса пополам с отвращением. От ожидавшего там, впереди, веяло таким злом, что в сравнении с ним бледнела, меркла даже злоба Лилит.

Кое-как, через силу добравшись до конца коридора, дочь Кира устремила взгляд в алое зарево, пытаясь разобрать, что там, внутри, и…

Да, рядом с этой картиной истребление кеджанских купцов и магов вмиг показалось ей сущими пустяками. Утратившей всю прежнюю храбрость, Серентии отчаянно захотелось лишь одного – вернуться назад, в относительный уют и покой собственного тела. Собрав волю в кулак, напрягая все силы, она поспешила прочь из волшебной норы, прочь от обнаруженного в ее глубине.

Минуя проем, Серентия почувствовала нечто сродни легкому зуду. Еще миг – и вокруг вновь распростерлись луга, однако она не замедлила лет и даже ни разу не оглянулась из страха увидеть за спиною погоню, стаю чудовищ куда страшнее огромного червяка.

И вот, наконец, она – здесь, в собственном теле.

Разом вскочив, Серентия в ужасе заозиралась вокруг. Казалось, жуткие кровожадные твари обступают ее со всех сторон… но нет, вокруг все было спокойно. Не обнаружив поблизости ни души, Кирова дочь, сама не своя от испуга, вновь помчалась туда, где оставила Ульдиссиана.

Ульдиссиан оказался на прежнем месте, по-прежнему вглядывался в просторы лугов. В любое другое время его целеустремленность растрогала бы Серентию до глубины души: ведь он, дело ясное, не терял надежды отыскать там, среди трав, след Ахилия… однако увиденное перевесило даже тревогу о судьбе любимого.

Приближаясь к Ульдиссиану, Серентия только и смогла, что удержаться от крика. Почувствовав невероятную тревогу купеческой дочери, сын Диомеда вмиг изменился в лице и крепко стиснул ее плечо.

– Серри! Что с тобой? Дурной сон об Ахилии?

Естественно, о чем еще он мог подумать, увидев ее бегущей, как на пожар?

Серентия покачала головой.

– Нет! – выдохнула она, но тут же опомнилась и понизила голос до шепота. – Нет, Ульдиссиан… вовсе не сон. Я… отправилась туда, в луга, искать… искать Ахилия…

– Что? – переспросил Ульдиссиан, едва сдерживаясь, чтоб не повысить голоса. Очевидно, он сразу же понял, каким образом Серентия пыталась искать лучника, и ярость его была вполне объяснима. – Сначала меня надо было предупредить! Нет, вообще никаких поисков затевать было не нужно! Что сталось бы, если…

– Да тише ты, Ульдиссиан! Послушай! Я там такое нашла!

– Что же? Неужто Ахилий… неужто он…

– Нет… хотя я молюсь, что он не наткнулся на тот же ход и не пал жертвой сторожа!

Пораженная сей страшной мыслью, Серентия умолкла, уставилась себе под ноги. Что, если Ахилий вправду обнаружил эту волшебную нору и спустился вниз? Что, если она следов его не заметила, а он однако же – там, в плену?

Оклик Ульдиссиана заставил вновь поднять взгляд.

– Серри! Серри! Опомнись! Опомнись и рассказывай толком. Рассказывай, что тебя так потрясло.

– Это…

Осекшись, Серентия перевела дух и продолжила.

– Это просто ужасно!

Дальше рассказ пошел без запинки: ощущение чего-то неладного; магическая нора, ведущая неизвестно куда; решение заглянуть внутрь; и, наконец, что там, внутри, обнаружилось.

Услышав все это, Ульдиссиан просто опешил… и пришел в еще большую ярость.

– Так надо было сразу же назад повернуть!

– Слушай дальше! Это еще не все. Далеко не все. Слушай!

Дальше Серентия рассказала об охранявшем вход чудище и о том, как ухитрилась его уничтожить. На этом месте Ульдиссиан изумленно приподнял брови, однако перебивать не стал.

– А потом… а потом я добралась до конца хода и увидела их… всех их! Бескрайнее море. Такие страшные – ужас!

В памяти вновь всплыла эта кошмарная картина: устрашающие, нечеловечески жуткие морды, неземные обличья, ореол невиданной злобы…

Ульдиссиан снова встряхнул ее.

– Очнись, Серри! Что ты там видела?

Купеческая дочь взяла себя в руки.

– Я видела… я заглянула… не иначе, как в тот самый мир, что Ратма зовет Преисподней, – негромко, ровно отвечала она. – Ульдиссиан, подземный ход там, посреди лугов, ведет из нашего мира туда, где, должно быть, они и живут!

Ульдиссиан открыл было рот, очевидно, намереваясь что-либо возразить, но тут же стиснул зубы и мрачно кивнул. С демонами им обоим доводилось иметь дело не раз и не два, так что магический ход в их адские земли чем-то невообразимым им более не казался.

Видя, что спорить Ульдиссиан даже не думает, Серентия собралась с духом и перешла к самому худшему.

– Так вот, они собрались там. Собрались… их тысячи тысяч! А может, и того больше, не знаю. Казалось, числу их нет конца.

– Да кто «они», Серри? Кто?

Стоило Серентии снова представить себе вражьи ряды, глаза ее округлились, как блюдца.

– Армия… целая армия демонов. А для чего они там собрались? Ясное дело: готовятся двинуться на Санктуарий!

Глава восемнадцатая

Разведывать путь для друзей Ахилий отправился без колебаний. Его жизни – если это жалкое посмертное существование достойно столь громкого имени – цена невелика. Куда важней уберечь от гибели остальных… куда важней уберечь от смерти Серентию.

Благодаря тому, что Ульдиссиан отвлекся, незаметно ускользнуть из зарослей оказалось проще простого. Высокие травы укрывали охотника превосходно, а мягкая почва приглушала любой шум, что он невзначай, как это ни маловероятно, мог бы издать на ходу.

Стрелу Ахилий, как всегда, держал наготове. Стрел в колчане имелось достаточно. Единственный стоящий дар, полученный от Тираэля – неиссякаемый запас острых и, в некотором роде, волшебных стрел. Хотелось бы ему отблагодарить вероломного ангела – а лучше обоих воспользовавшихся им ангелов, вогнав по парочке в то самое, что заменяет им сердце…

Однако в эту минуту его заботило лишь одно – чтобы дареные стрелы исправно поразили любого врага, укрывшегося впереди.

А луговые травы, определенно, что-то да укрывали. Следовало полагать, Инарий замыслил какую-то хитрость, дабы измотать Ульдиссиана еще до начала настоящего боя. По крайней мере, на взгляд Ахилия, подобная подлость была бы вполне в духе Пророка.

От лагеря он к этому времени удалился изрядно, но до сих пор не заметил вокруг ничего необычного, кроме настораживающего отсутствия какой-либо живности. Мало того, что в пути Ахилию не встретилось ни единого кролика, дикого кота или другого крупного зверя – казалось, луга покинули и птицы, и, судя по мертвой тишине, даже насекомые. Похоже, обитатели лугов почли за лучшее сбежать отсюда подальше, а это ничего хорошего предвещать не могло.

Вдобавок, воздух тоже застыл без движения. Ночной ветерок, явственно чувствовавшийся, когда Ахилий выступил на разведку, с каждой минутой слабел и, наконец, утратил силу настолько, что легкие колебания трав различал лишь охотничий опытный глаз.

Приметив кое-что странное, охотник замедлил шаг. Часть трав впереди колыхалась иначе, не так, как остальная трава, и никакой ветер причиной тому оказаться не мог.

Заподозривший, что противоестественные колебания порождает кто-то, движущийся сквозь траву у самой земли, Ахилий поднял лук. Конечно, крадущийся вполне мог оказаться попросту крупным зверем, не меньше огромных котов, обитавших в джунглях, однако охотник в этом весьма сомневался. При встрече с ним большинство зверей, чуя неладное, спешили поскорее убраться прочь.

А если не зверь, то кто? Разумеется, демон какой-нибудь, не иначе.

Остановившись, Ахилий в ожидании замер на месте. Однако время шло, а из странно колышущейся травы никто не появлялся.

Охваченный нетерпением, охотник шагнул вперед, и трава впереди вмиг закачалась куда оживленнее. Увидев это, Ахилий снова остановился и изготовил лук к выстрелу.

И вновь его постигло разочарование. Поговорку насчет присущего мертвым терпения Ахилий знал с детства, однако его собственный опыт свидетельствовал: нет, правды в ней нет ни на грош. Терпению охотника тоже имелся предел, и достигнут он был давным-давно. Если уж на то пошло, в посмертии Ахилий сделался куда более нетерпеливым, чем при жизни.

Держа лук наготове, Ахилий снова двинулся вперед. К немалому его удивлению, там, где он рассчитывал обнаружить прячущегося, не оказалось никого – ни зверя, ни демона. Казалось, трава колышется сама по себе.

Нахмурившись, светловолосый лучник почесал припорошенную землей щеку. Его природное чутье – и, может статься, то, что заменяло ему дар эдирема – оставались столь же остры, словно он по-прежнему жил и дышал. То и другое настаивало: тут что-то нечисто… но в чем именно дело, Ахилий не понимал.

Сумрак ночи препятствовал ему еще меньше, чем Мендельну с Ульдиссианом. В темноте Ахилий превосходно видел еще с юных лет, а после смерти ночное зрение только улучшилось. Пользуясь этим, он огляделся как можно внимательнее. Сомнений быть не могло: опасность здесь, рядом, вот только где же она?

И тут его внимание привлекло нечто темное, небольшое, запутавшееся в траве. Отложив лук в сторонку, но так, чтобы был под рукой, Ахилий потянул находку к себе. Трава оплела темный комок сплошь, да так туго, что, высвобождаемый охотником, он едва не распался на части.

Охваченный раздражением, Ахилий убрал руку от лука и взялся за нож. На разрез трава оказалась необычайно прочной, но, наконец, поддалась.

Бесформенный темный комок оказался тушкой дрозда. Тельце птицы было раздавлено едва ли не всмятку. Еще немного, и туго натянутые стебли начисто отделили бы от туловища и оба крыла, и голову.

На взгляд Ахилия, смерть постигла дрозда не более дня тому назад. Кабы не странное отсутствие мух, трупик выглядел бы куда как хуже. Однако на падаль никто не польстился, и это насторожило охотника пуще прежнего. Повертев дрозда так и сяк в попытках понять, что его погубило, Ахилий не обнаружил на крохотном тельце никаких ран, кроме вмятин, оставленных туго натянутыми стеблями трав.

Охотник оцепенел. Не сводя глаз с мертвой птицы, он неторопливо опустил трупик на землю, перехватил нож освобожденной рукой, а другой рукой потянулся за луком.

Но подобрать оружие ему было не суждено. Нечто вроде силка, захлестнув запястье, затянулось так крепко, что ладонь живого, лишенная притока крови, онемела бы в тот же миг.

Развернувшись назад, Ахилий взмахнул ножом. Острое лезвие рассекло стебли травы.

Ослабив хватку, обрубки стеблей пали наземь, заизвивались у его ног. Охотник вновь потянулся за луком…

И трава навалилась на него со всех сторон. Стебли оплели плечи, будто сотня свернувшихся кольцами змей. Ахилий рассек еще несколько, но до прочих дотянуться уже не смог – столь крепко трава опутала руку.

Внезапно стебли трав под ногами закружились в бешеном хороводе. Земля у корней их утратила твердость, и Ахилий, к немалому своему ужасу, начал тонуть в ней, точно в зыбучем песке.

«Только не это! Только не это!» – взмолился он, вспомнив о щупальцах демона в зарослях джунглей. Схваченный чудищем, он был уверен, что треклятая тварь утащит его под землю, однако демон предпочел попытку разорвать его на куски. Увы, сейчас на подобный, по его мнению, куда менее страшный исход рассчитывать не приходилось.

Изо всех сил стараясь удержаться над поверхностью, охотник понял: все это не случайность. Все это – часть замыслов Пророка. Очевидно, к тому времени, как противники сойдутся лицом к лицу, ангел намерен лишить Ульдиссиана всяких надежд. Надо думать, подобные жуткие «пятачки» спрятаны среди луговых трав повсюду и, может быть, даже угрозу таят в себе разную…

Нога Ахилия глубоко ушла во взрыхленную почву. Охотник в отчаянии рванулся на волю – не только ради себя самого, но и ради друзей.

Ради Серентии…

Сопротивлялся лучник с силой, намного превосходящей силу любого из смертных, но все напрасно. За первой ногой последовала другая, а после земля достигла и пояса, так что Ахилий, потеряв равновесие, едва не уткнулся в грязь носом.

Еще миг, и под землей скрылась свободная рука. Перехватив нож острием вниз, Ахилий сумел рассечь им с полдюжины стеблей вокруг запястья. Орудовать рукой стало легче, и охотник немедля полоснул лезвием по остальным стеблям.

Ладонь освободилась. Напрягши все силы, лучник выдернул из земли и предплечье. К несчастью, другая рука погрузилась под землю целиком, по плечо, и теперь стебли тянулись к горлу. Земля – ненасытная земля – оказалась всего в паре дюймов от подбородка.

В отчаянии зарычав, Ахилий перехватил нож острием от себя и принялся яростно рыть им землю у корней трав вокруг головы. Рубя, полосуя почву, точно безумец, охотник рвал с корнем все травы, до каких только мог дотянуться. Вскоре стебли, стягивавшие руку, ослабли. Встряхнувшись, как вымокший пес, охотник освободил от земли второе плечо.

С улыбкой вполне под стать мертвецу Ахилий слегка приподнялся. Теперь он мог достать куда дальше и сразу же снова пустил в дело нож. Еще немного, и погребенная под землею рука тоже освободится…

Но тут из земли – надо думать, выпущенные корешками срубленных ножом трав – прянули кверху новые, молодые побеги, разросшиеся и окрепшие куда быстрее, чем Ахилий успел осознать всю чудовищность происходящего.

Новая поросль, рьяно бросившись на добычу, вмиг оплела охотника в таком множестве, что со стороны могло показаться, будто Ахилий одет в травяную рубаху. Стебли травы вновь затянулись вокруг запястья, и, пусть ножа он не выпустил, что проку в оружии, если рукой даже не шевельнуть?

Обе руки скрылись из виду, туловище ушло в землю до самых ключиц. Ахилий лихорадочно замотал запрокинутой головой, держа ее как можно выше.

И тут прямо вокруг его горла из земли потянулся наружу новый сноп зловещих стеблей. Понимая, что помешать им не в силах, Ахилий испустил гневный, исполненный ярости рев.

Верхушки трав вонзились в рот, в ноздри, другие стебли обхватили голову, повлекли ее книзу. Казалось, земля, словно возлюбленная, обняла его множеством рук, тянет к себе, стремясь слиться с ним в поцелуе. Миг – и над головою Ахилия сомкнулась могильная тьма…

Спустя еще пару секунд о том, что здесь побывал охотник, свидетельствовал лишь брошенный лук. Над местом отчаянной схватки вновь поднялись пышные травы, верхушки трав закачались из стороны в сторону в точности как и прежде – мерно, покойно.

Выжидающе…

* * *

Ахилий не возвращался, демоны ждали своего часа, Инарий наверняка приготовил сторонников к нападению, а если и нет, к Санктуарию движется воинство ангелов, вознамерившихся уничтожить Ульдиссианов мир…

Одним словом, обстоятельства складывались – хуже некуда, однако Ульдиссиан, не имея иного выхода, повел эдиремов в луга. Для него начиналась игра, правила коей установлены некоей силой, лежащей далеко за пределами его понимания. Единственная надежда – предпринять что-либо неожиданное… но никаких стоящих мыслей на этот счет в голову не приходило.

Взошло солнце. Казалось бы, свет его должен воодушевить эдиремов, однако восход, напротив, вселил в их сердца нешуточную тревогу. Огненный шар не только поднялся из-за горизонта куда раньше, быстрее обычного, но и не с той стороны. Взошедшее солнце сияло на севере – именно там, где ждала эдиремов встреча с врагом.

Выходит, Инарий каким-то неведомым образом изменил ход солнца?

Конечно, вслух о том никто не высказался, однако при виде столь невероятного свершения эдиремы упали духом, замедлили шаг. В голове каждого возник совершенно очевидный вопрос: как одолеть того, кому под силу повелевать самим солнцем?

Кое-какую, пусть совсем крохотную, искорку надежды заронил в Ульдиссианову душу Ратма. Только он и взирал на небывалое зрелище без малейшего изумления.

– Это не солнце, а всего-навсего морок, – сообщил он Ульдиссиану. – Солнце по-прежнему на своем месте, просто чувства наши «видят» его на севере.

– И что это значит?

Ратма взглянул на солнце едва ли не с пренебрежением.

– Да, сил содеянное отцом требует немалых, однако последнее слово остается за твоим воображением: оно-то в итоге все и решает, а могущество отца от этого нисколько не увеличивается.

Ответом Древнего Ульдиссиан остался не слишком доволен, так как пределов могуществу ангела не знал до сих пор. Понимал он одно: если проделка Инария с солнцем и морок, то морок чертовски внушительный.

И, мало этого, постоянно слепящий глаза.

Но тут ему пришла в голову новая мысль. Если все это морок, он вполне может свести хитрость Инария на нет – тем более, что ему в прошлом проделывать нечто подобное доводилось. Правда, в первый раз желаемого он достиг лишь благодаря помощи Лилит, однако теперь-то вполне мог обойтись без ее нечестивого колдовства, так что попробовать стоило.

Подняв взгляд к небу, Ульдиссиан сосредоточился на одном из крохотных облачков, разбросанных в вышине там и сям. Большего ему не требовалось.

Поднявшийся ветер принес с собою прохладу, свежесть, какой эдиремы не видывали много недель. Увидев в этом заслугу Диомедова сына, остальные заметно воспрянули духом.

Окрыленный надеждой, Ульдиссиан устремил в чары всю силу дара. Воздух впереди дрогнул, всколыхнулся, облачко разрослось в десяток, в сотню, в тысячу раз против прежнего. Увеличиваясь в размерах, оно сделалось гуще, налилось грозной свинцовой серостью.

Не останавливаясь на достигнутом, Ульдиссиан продолжал усиливать натиск. Да, такое он уже проделывал, но вовсе не в столь грандиозном масштабе. Пожалуй, настолько растрачивать силы перед встречей с Инарием не стоило, однако иного выхода Пророк ему не оставил. Скорее всего, именно на это враг и рассчитывал, но думать о подобных вещах Ульдиссиан не мог: сейчас его волновало только сложившееся положение.

Поглотившее все прочие облачка, облако еще сильнее раздалось вширь и целеустремленно, пожирая небесную синь, поползло к северу.

Наконец, облачко, обернувшееся темной тучей, достигло солнца, вызывающе, непокорно сиявшего в вышине. Тут воля Ульдиссиана едва не дрогнула: ведь, разумеется, замыслам ангела так запросто не воспрепятствуешь. Однако вскоре край свинцово-серой тучи коснулся солнечного диска, и…

В тот же миг свет солнца сделался куда менее ослепительным. Обнадеженные, приверженцы Ульдиссиана загалдели. Сердце Диомедова сына тоже забилось быстрее. Мало-помалу от солнца, минуту назад безраздельно царившего в небе, остался лишь полукруг, затем – тоненький серпик, и, наконец – всего-навсего мутное пятно, освещающее землю ровно настолько, чтобы луга не погрузились во тьму.

Осмелившись перевести дух, Ульдиссиан огляделся.

Эдиремы разразились дружным «ура».

Сын Диомеда повернулся к Ратме. Лицо Древнего в кои-то веки, пусть хоть на миг, озарилось улыбкой. Встретившись взглядом с Ульдиссианом, Ратма склонил голову, как обычно укрытую капюшоном плаща.

– Ты только что снова вселил в сердце отца неуверенность, – поздравил он Ульдиссиана.

Мендельн, глядя на брата, улыбался от уха до уха. Общего ликования не разделяла только Серентия, однако и ее исполненный муки взор, пусть самую малость, но прояснился.

Взглянув на нее, Ульдиссиан сразу же вспомнил: что бы он ни совершил, впереди его ждет столкновение с легионом страшнейших врагов.

Однако проявлять тревогу на глазах у остальных было совсем ни к чему. Старательно сохраняя победный вид, Ульдиссиан повел эдиремов дальше. По крайней мере, теперь они смогут куда лучше сосредоточиться на предстоящем пути… и сын Диомеда надеялся, что это хоть немного поможет эдиремам устоять против новой атаки.

Трава впереди становилась все гуще и гуще. Ульдиссиан велел всем держаться настороже и внимательностью соратников остался вполне доволен. Самые многообещающие из последователей заняли места в первых рядах и по краям, а самые слабые и беззащитные, как обычно, держались в середине, чуть ближе к тылу. На сей раз Ульдиссиану брать их в поход не хотелось, однако надежного убежища для них никто не смог подсказать. Как знать: вдруг кеджанские маги, освободившись, примутся мстить всем эдиремам, кто подвернется под руку – и плевать, что перед ними лишь беззащитные дети да старики?

Нет, эдиремам лучше всего держаться сообща, особенно если всем им суждено погибнуть. По крайней мере, тогда у каждого появится шанс побороться за жизнь.

– Вон он, – негромко заметил Мендельн.

О чем идет речь, Ульдиссиан понял бы, даже сам ничего не увидев. Невзирая на тучи, сплошь затянувшие небо, исполинское здание сверкало – сверкало, словно алмаз. Иных подробностей, кроме уходящего ввысь островерхого шпиля, сын Диомеда разглядеть не сумел.

Как бы далеко ни находились от него эдиремы, показавшийся на горизонте Собор означал, что долго тянуть со схваткой Инарий, пожалуй, не станет. Сторонники Ульдиссиана как раз на полпути от Собора к столице – прекрасное место для жуткого представления, задуманного мятежным ангелом!

– Вот только отчего же Золотого Пути не видать? – продолжал Мендельн. – По-моему, он должен быть совсем рядом.

Золотым Путем называлась прямая дорога, что вела от Кеджана к Собору Света, тракт, коим паломники следовали к святому месту, а после возвращались в столицу. Имевшее чисто духовный смысл, никакого отражения в пейзаже название не имело, ибо Путь представлял собой всего-навсего широкую полосу голой земли, некогда выкошенную среди трав последователями Пророка. Ныне ее поддерживали в изначальном виде сандалии либо босые ноги легионов молебствующих, навещавших Собор ежедневно, да в таком множестве, что любую былинку, имевшую неосторожность выглянуть из-под земли, тут же стаптывали в порошок.

Последние паломники наверняка проходили этим путем всего лишь день-другой назад, однако теперь землю всюду, насколько хватало глаз (а в Ульдиссиановом случае – вовсе не только глаз), укрывали высокие травы. Золотого Пути более не существовало.

– Отец, – коротко пояснил Ратма, как будто остальные не догадались о том без него.

Ульдиссиан поднял руку, подавая эдиремам знак остановиться. Пока он самым внимательным образом не осмотрит луга впереди, дальше никто не ступит ни шагу. Все это с тем же успехом могло оказаться делом рук ждущих своего часа демонов, а демоны эти – наверняка с Инарием заодно: в конце концов, они, стремясь разобраться с Ульдиссианом, поставили на кон не меньше, чем ангел.

Позаботившись о том, чтобы пелена серых туч невзначай не рассеялась, Ульдиссиан углубился в себя, потянулся мыслью вперед и принялся за методические, вдумчивые поиски. В глубине души он надеялся между делом отыскать хоть какой-нибудь след Ахилия, хотя это чем дальше, тем очевиднее становилось несбыточными мечтами.

Стремясь убедиться в безопасности предстоящего пути, Ульдиссиан позабыл обо всем остальном. Нет, он не позволит соратникам пасть жертвой козней Инария. Гибели эдиремов он не допустит…

И тут на него со всех сторон градом обрушились крики – мысленные оклики перепуганных эдиремов. Прервав поиски, Ульдиссиан увидел перед собою Серентию, яростно трясущую его за плечи.

– Ульдиссиан! Очнись же ты, нако…

Голос ее оборвался на полуслове.

Ульдиссиан обернулся… и его ноги, и руку вмиг оплело что-то типа тоненьких щупалец. Однако то были вовсе не щупальца: против него ополчилась трава. Мало того, наскоро оглядевшись, он обнаружил, что та же трава душит, тянет к земле – а то и под землю – всех эдиремов вокруг.

Хуже всего приходилось не умевшим как следует постоять за себя – детям и старикам. Несмотря на все мужество их защитников, травы оттаскивали несчастных друг от друга и волокли во все стороны. Вопли жертв леденили кровь в жилах.

Ульдиссиан коснулся ладонью спеленавших его стеблей. Стебли, вспыхнув огнем, сгорели, однако каждый из их обугленных кончиков тут же выпустил по два новых побега. В точности та же беда постигла и остальных: освободиться никак не мог даже Ратма.

Случайным совпадением это быть не могло. Ульдиссиан сделал именно то, чего и хотелось Инарию. Ангел все рассчитал – поставил предводителя эдиремов в положение, требовавшее его внимания, пусть хоть на минуту-другую, и Диомедов сын, на радость врагу, сам сунулся прямо в ловушку. Минута-другая… большего ангелу не требовалось.

Стебли травы потянулись к горлу. Собравшись с силами, Ульдиссиан разорвал те, что уже ухватили его, а тем временем не без труда сотворил чары, срезавшие под корень всю траву, росшую неподалеку.

Однако луг не только зарастал травой быстрее, чем ее удавалось уничтожать – казалось, трава пришла в ярость. В криках, без умолку несшихся отовсюду, явственно слышался не только страх – мука.

Эдиремы – его эдиремы – гибли один за другим. В который раз Ульдиссиан подвел их…

Бессердечие Пророка возмутило его до глубины души. Жизнь человека для ангела не стоила ни гроша. Скорее всего, род людской до сих пор существовал на свете лишь потому, что Инарий не мог остаться без почитателей собственного величия… да и полное одиночество даже ему, пожалуй, показалось бы невыносимым.

То, что Инарий мог называть себя воином Света, поборником Добра, казалось Ульдиссиану слишком жестокой шуткой. Подумав об этом, он представил себе Инария в обличье Пророка, вечно юного красавца, смеющегося над его беспомощностью.

Стоило этой картине возникнуть перед мысленным взором, в сердце Ульдиссиана вспыхнул гнев, какого он не испытывал еще никогда. Казалось, Диомедова сына вот-вот разнесет на куски, однако выплеснуть гнев было не на кого. Куда направить удар, если вокруг одна только трава?

Трава…

Трава…

Повсюду вокруг него, как случалось и прежде, буйно вспыхнул огонь, да отнюдь не простой, не из тех, что пылали минувшей ночью по всему лагерю. Исполинские изжелта-изумрудные языки пламени вмиг выжгли траву поблизости дочиста – так, что и новым росткам проклюнуться было бы неоткуда.

Затем пламя хлынуло в стороны, расчетливо буйствуя среди эдиремов. Трава рассыпалась в черную пыль, но ни одного из соратников Ульдиссиана даже не обожгло. Напротив, им пламя казалось дуновением прохладного, нежного ветерка.

Однако попросту вызволить эдиремов из западни, в которую сам же завел их – это еще не все. Гнев Ульдиссиана не знал удержу. Казалось, соратникам, а особенно ему самому, угрожает все живое вокруг. Каждая былинка повсюду, насколько хватало глаз, сделалась чудищем, прислужницей Пророка. В ярости глядя на травы, Ульдиссиан от всей души пожелал им сгинуть навек.

Послушный его воле, огонь миновал эдиремов и устремился вдаль, пожирая все, что ни росло на пути. Позади стены пламени оставалась лишь голая земля, выгоревшая дочерна, однако, благодаря стараниям Диомедова сына, ни в коей степени не нагревшаяся.

Так, на глазах в благоговении замерших эдиремов, луга покорились ярости Ульдиссиана. Кольцо выжженной земли вокруг него ширилось с каждой секундой. Пламя неслось вперед, не зная преград, и, удаляясь, становилось прожорливей прежнего.

Ульдиссиан взирал на все это, почти не дыша. Взирал, нимало не сожалея об учиненном бедствии. А в самом деле, с чего бы ему ограничиваться одними лугами? Если уж Инарию в радость подобные подлости, то джунгли тоже под подозрением. Пускай уж огонь мчится вперед как можно дальше, хоть в саму столицу, гнездо коварства и зла под стать коварству и злу ангелов с демонами! С чего бы ему…

И тут кто-то с силой хлестнул его по щеке. Взревев, Ульдиссиан швырнул в обидчика немалую часть силы дара.

Не успел Ульдиссиан понять, в кого целит, шквал буйной энергии угодил точнехонько в Мендельна.

– Не-е-ет!

Охваченный ужасом, сын Диомеда поспешил исправить содеянное, но было поздно. Мендельн исчез из виду, и это потрясло Ульдиссиана еще сильнее, однако ж, несмотря на все происшедшее, взять себя в руки ему удалось лишь с немалым трудом.

Ульдиссианов огонь спалил все травы вокруг до последнего стебелька. Остаться в живых посчастливилось лишь эдиремам, и то не всем. Куда ни глянь – всюду мертвые… многие – совсем дети…

Однако для павших жертвой Инария у Ульдиссиана времени не нашлось: все мысли его были заняты тем, кого погубил он сам. Оттолкнув Ратму в сторону, сын Диомеда со всех ног помчался туда, где в последний раз видел брата. Удар, нанесенный по Мендельну, был так силен, что младший брат наверняка не просто мертв, но и изуродован до неузнаваемости.

Но нет, лицо и тело Мендельна оказались совершенно нетронуты, только лежал он в такой позе, что просто мороз по коже. Всхлипнув, старший из братьев склонился над юношей в черном. Исцелял же он прежде людей, можно сказать, на пороге смерти! Если есть хоть какой-нибудь шанс повторить подобное снова, так пусть он сейчас и выпадет…

В небе сверкнула молния.

Несмотря на все свое горе, Ульдиссиан невольно поднял взгляд кверху. Молния? Откуда бы это? Ведь он сотворил только плотные тучи, дабы укрыть соратников от растреклятого солнца Инария, а никакой грозы, творя чары, в виду не имел.

Однако гроза началась.

Ужасный ливень хлынул, точно из опрокинутого ведра – огромного ведра, что никогда не пустеет. Казалось, хищные, беспощадные струи дождя стремятся вогнать людей в землю. Под их ударами даже Ульдиссиан едва устоял на ногах… однако же устоял.

Выпрямившись, сын Диомеда увидел на горизонте кое-что новое – бескрайнюю волну, движущуюся с севера к нему и его сторонникам примерно так же, как стена жуткого ливня. Однако, приблизившись, волна разделилась на многие сотни всадников, верховых в белых ризах и шлемах. Дикие крики воинов, вооруженных кривыми саблями и палицами, гремели под стать грозе.

То были инквизиторы – военная мощь Собора Света.

Но дело с ними обстояло не так просто, как могло показаться на первый взгляд. Странность их Ульдиссиан, скорее, чуял, чем видел. Насторожившись, он устремил пристальный взгляд на приближавшиеся легионы, потянулся навстречу им мыслью, чтобы взглянуть на них, словно стоя прямо перед грохочущими копытами.

Тут-то Ульдиссиан и разглядел, что его обеспокоило. Самым наглядным свидетельством их необычности оказались глаза – глаза, начисто лишенные зрачков. Под веками воинов полыхал золотистый огонь, на кого ни взгляни, каждый был переполнен жуткой, нечеловеческой силой.

Едва взглянув на их искаженные бешенством лица, Ульдиссиан понял: от разума, некогда обитавшего в этих телах, не осталось почти ничего. Если судить по глазам, самими собой во вражьих рядах оставались лишь женщина в шлеме, скакавшая первой, да горстка жрецов высших рангов, затесавшихся среди воинов. Волю всех остальных подавила, целиком подчинила себе воля Инария.

Тем временем к Диомедову сыну подошел Ратма. Его плащу с капюшоном непрестанный ливень был нипочем, однако Древний – неведомо, отчего – выглядел нисколько не лучше насквозь промокшего Ульдиссиана.

Однако речь Ратма завел вовсе не о приближавшейся к ним смертоносной лавине.

– О брате не тревожься: от твоего удара я его успел защитить.

Ульдиссиан вновь устремил взгляд на Мендельна. Младший брат застонал, веки его дрогнули и поднялись. Да, как Ратма и говорил, выглядел он целым и невредимым… вот только не благодаря – вопреки стараниям Ульдиссиана. Вне себя от горя, старший из Диомедовых сыновей не сразу заметил, что с Мендельном все в порядке.

Но, сколь бы ни виноватым чувствовал себя Ульдиссиан перед братом, сколь ни встревожен был собственной неразумной вспышкой, новый поворот событий требовал от него немедленного внимания. Надеясь на ту же ошибку, что и в случае с Мендельном, он вновь повернулся к мчащимся в бой инквизиторам.

К несчастью, насчет войска Пророка Ульдиссиан нисколько не ошибался. Жуткое зрелище подтверждало все его опасения.

– Он пал куда ниже, чем я полагал! – прокричал сын Инария. – И, может быть, наконец, показал нам, отчего не боится воинства ангелов, близящегося к Санктуарию!

– О чем ты?

– Ты чуешь в этих оболваненных олухах его силу, не так ли? Тогда должен почувствовать, откуда отец мой черпает ее в таком множестве – ведь столько сил в одиночку даже ему не вместить!

Ульдиссиан пригляделся к несущимся с севера ордам внимательнее. Заглянув в душу наугад выбранного воина, он, наконец, понял то, что был должен понять с самого начала. Да, Ратма прав, кругом прав: сам по себе ангел далеко не настолько силен.

Инарий черпал всю силу, какую мог, из Камня Мироздания, и, может статься, против подобной мощи не устоять ни Ульдиссиану, ни всем эдиремам, вместе взятым.

Глава девятнадцатая

Ульдиссиан помотал головой. Ах, если бы все это оказалось дурным сном… Но нет, инквизиторы по-прежнему мчались к эдиремам, переполненные силой ангела, так сказать, до краев. Этих так запросто, как кеджани, не одолеешь. Насколько могущественен каждый из инквизиторов в отдельности, Ульдиссиан не знал, но битва ему с эдиремами предстояла ужасная, это уж точно.

Рассудив так, он потянулся мыслью ко всем остальным, готовя их к неминуемому столкновению. Но даже предупрежденные о том, что на сей раз против них не простые смертные, его эдиремы отваги ничуть не утратили. Их храбрость воодушевляла и в то же время тревожила – ведь Ульдиссиан понимал, сколь многих из них ждет гибель.

Между тем Инарий до участия в битве по-прежнему не снизошел.

– Где же он сам? – спросил Диомедов сын Ратму.

– Всюду. В схватку с Инарием ты не спеши, – отвечал Древний. – Еще немного, и он сам по твою душу явится.

Эдиремы выстроились в огромный круг. Иного выхода не было. Как ни хотелось бы Ульдиссиану развернуть их в широчайшую цепь с резервами позади, находка Серентии вынуждала отказаться от этой идеи. Демоны наверняка замышляют ударить в спину, как только эдиремы схватятся с теми, кто впереди. Именно так поступил бы он сам, и Ратма тоже счел это вполне разумным, а стало быть, хочешь не хочешь, придется сражаться в круговом построении.

Большинству эдиремов предстояло сосредоточиться на инквизиторах, но и прочие направления перекрыли так, чтобы при появлении новых врагов вовремя предупредить остальных, а те немедля развернутся, куда потребуется. Вдобавок, при всей сложности этакого построения Ульдиссиану пришлось без остановки вести эдиремов вперед… вплоть до недавнего времени.

Серентия поудобнее перехватила копье. Казалось, ей более всех не терпится броситься в бой.

– Они совсем рядом! Командуй же, Ульдиссиан!

До сих пор Ульдиссиан, пытавшийся догадаться, что еще мог приготовить для них Пророк, с приказаниями не спешил. К несчастью, никаких догадок в голову не приходило, а лавина всадников приближалась с каждой секундой.

Не видя иного выхода, он подал сигнал к атаке.

Выжженная земля волною взметнулась вверх, поднявшись куда выше голов надвигавшихся конников. Направляемые Ульдиссианом, эдиремы обрушили земляной вал на скачущих в первых рядах.

Люди и кони отчаянно завопили, накрытые многими тоннами земли и камня. Сокрушительного удара избежали лишь несколькие, и среди них – жрица, возглавлявшая войско врага. Коню ее, впрочем, повезло куда меньше: после магической атаки от скакуна остались на виду только передние ноги.

Однако скакавшие следом, не моргнув глазом, погнали коней прямо по трупам павших. Все они явно жаждали лишь одного – крови эдиремов.

Мало этого: из огромного погребения, сотворенного Ульдиссианом с товарищами, выбралось около полудюжины человек в долгополых одеждах. Казалось бы, каждый, пораженный чарами эдиремов, обречен, однако сила Инария, влитая ангелом в слуг, спасла довольно многих. Оставшиеся без коней, они похватали оружие, какое смогли отыскать, и попросту побежали за конными собратьями, жутким визгом суля врагу гибель.

Противоборствующие стороны разделяли лишь считаные шаги. Времени хватало только на один удар, и Ульдиссиан немедля взялся за дело. Невзирая на ливень, эдиремы споро сотворили собственную грозу – целый шквал огненных шаров, ударивших по инквизиторам с неистовством молнии.

Второй удар оказался более действенным. Многих всадников выбило из седла. Другие превратились в сгустки пламени, и пылающими кострами рухнули на своих, не ожидающих подвоха товарищей. Сомнений их участь не вызывала: от сгоревших трупов оставалось всего ничего.

Однако хоть первый удар эдиремов и оказался весьма эффективным, следующие за ним атаки особых успехов не принесли. Инквизиторы вдруг обрели способность защищаться куда надежнее прежнего. Огненные шары разбивались о пластины кирас, не причиняя врагу никакого вреда. Теперь служители Собора даже не замедляли движения.

Спустя еще несколько секунд первый ряд их столкнулся с Ульдиссиановым воинством.

Сын Диомеда подготовил соратников к бою заранее, но поначалу эдиремам пришлось нелегко. Внезапная неуязвимость инквизиторов многих обескуражила – настолько, что всадникам удалось потеснить назад правую сторону круга. Если б Серентия с Йонасом не велели остальным немедля пополнить ряды, строй мог бы рассыпаться вовсе.

Кривые сабли и шипастые палицы инквизиторов лязгнули, зазвенели о разношерстное трофейное оружие пополам со всевозможными орудиями крестьянского труда, однако столкновение оказалось отнюдь, отнюдь не обычным.

Обе стороны пустили в дело магический дар – уж какой у кого имелся. Воины Пророка, нередко действуя с нечеловеческой слаженностью, навалились на вражеский строй. Соприкасаясь, оружие инквизиторов и эдиремов вспыхивало необузданной волшебной силой. Однако в распоряжении сподвижников Ульдиссиана нашлось кое-что еще. Множество воинов в ризах, внезапно поднятые в воздух, полетели вдаль, через все поле битвы. Другие пали под градом снарядов более мощных, чем те, которыми инквизиторов встретили поначалу. Подобно земле, небо тоже стало полем сражения, мысленно названного Ульдиссианом «Битвой на Золотом Пути».

Вполне возможно, последней битвой для эдиремов.

Ряды инквизиторов осыпало градом серебряных стрел. Пораженные стрелами кони пронзительно завизжали, но всадники в ризах, несмотря на возрастающие потери, не ослабляли неумолимого натиска. Сверкающие палицы снова и снова били в прочные незримые щиты эдиремов, и, хотя в большинстве своем щиты их держались надежно, безоглядный фанатизм инквизиторов вселял страх даже в сердца самых опытных и стойких эдиремов.

Бой перешел в фазу изматывания противника: ни той ни другой стороне одержать верха не удавалось. Однако Ульдиссиан понимал, что в конечном счете кажущееся равновесие сил означает неизбежную победу Инария. Чем дольше эдиремы бьются с врагом безо всякого толку, тем больше они потратят сил… а ведь, в отличие от инквизиторов, питаемых мощью хозяина, им, кроме самих себя, рассчитывать не на кого.

Однако Ульдиссиан, несмотря на подобные мысли, бился, не щадя силы. Один из воинов в ризах, вознамерившийся проломить ему череп, утратил оружие, выхваченное Диомедовым сыном из его рук, а в следующий миг Ульдиссиан метнул трофейную палицу тому в грудь. Без труда миновав и кирасу, и плоть, и ребра, импровизированный снаряд пробил тело врага навылет. Ни малейшего сострадания к тем, с кем дрался, Ульдиссиан не испытывал: в истовом, безоглядном преклонении перед Пророком эти фанатики лишили жизни многих и многих ни в чем не повинных людей.

Внезапно в круг эдиремов, избирательно, с толком отрывая от земли то одного, то другого, ворвался невероятных размеров вихрь, порожденный отнюдь не природой. Жрецов Пророка, виновников надвигающейся беды, Ульдиссиан заметил сразу, но прежде чем он успел что-либо предпринять, среди них, откуда ни возьмись, появилась Серентия. Одного она насквозь пронзила копьем, другого с изрядной силой ударила ногой в грудь, отшвырнув жреца далеко в тьму-тьмущую не ослабляющих натиска инквизиторов.

Ругнувшись, скорее, в адрес безоглядно рискующей собою Серентии, чем чего-либо иного, Ульдиссиан развернулся к купеческой дочери и хлопнул в ладоши.

Сотворенный им оглушительный звук выкосил во вражьих рядах широкую брешь, расшвырял латников в стороны, точно тряпичных кукол. Сорвавшись с места, Ульдиссиан огромными прыжками помчался, едва ли не полетел к Серентии.

Приземлившись среди бросившихся на нее инквизиторов, Диомедов сын ухватил двоих за загривки. Ярость его в буквальном смысле этого слова разнесла обоих в клочки. Тогда Ульдиссиан вскинул вверх левую руку, занося над головою черный палаш, сотворенный из пепла некогда смертоносной травы. Рубя палашом одного противника за другим, он, наконец, добрался до Серентии.

Тем временем Кирова дочь, знать не зная, сколь близка была к гибели, как раз покончила с третьим священнослужителем и подняла взгляд на Ульдиссиана. Искаженное, застывшее в жуткой гримасе, лицо ее пугало не меньше лиц переполненных магической силой фанатиков – тех самых, кого они оба стремились одолеть.

Причину ее настроения Ульдиссиан понял вмиг.

– Серри! Живо назад, к остальным!

– Я в порядке! Обо мне не волнуйся!

– Серри! Быть может, Ахилий вовсе не сгинул навеки! Неужто ты хочешь погибнуть, так ничего о нем и не узнав?

Но прежде, чем Серентия успела ответить, земля содрогнулась от страшного грохота. Многие, не сумев устоять, попадали с ног.

За первым ударом последовал новый. Вдобавок, в лицо Ульдиссиану дохнуло холодом, стужей изрядной силы.

А еще… а еще дождь, наконец, прекратился… точнее сказать, вода из туч более не лилась.

С неба на землю падали огромные глыбы льда, некоторые – не меньше крытой повозки в величину. Подняв взгляд, Ульдиссиан обнаружил, что ливень вовсе не кончился: просто на полпути вниз струи дождя сливаются воедино, смерзаются в исполинские льдины, грозящие погубить всех вокруг.

В который уж раз Инарий воспользовался творением Ульдиссиана – густой пеленой туч – и, вывернув его чары наизнанку, нанес эдиремам нечеловечески жестокий удар… и плевать ему, что при том погибнут его же приверженцы: главное – гибель бунтовщиков.

Чудовищные глыбы льда достигли того, что оказалось не по плечу инквизиторам – нарушили монолитность строя эдиремов. Слишком многим не хватило сил устоять против столь страшной опасности. В надежде спастись, не оказаться раздавленными, подобно муравьям, эдиремы бросились, кто куда.

Нимало не устрашенные глыбами льда, а может, и не ведавшие о грозящей им гибели, воины Собора не преминули воспользоваться воцарившимся в рядах противника беспорядком. Не один из приверженцев Ульдиссиана пал под ударом пылающего клинка в спину или с затылком, раскроенным сверкающей палицей. Да, кое-кому из инквизиторов тоже не удалось уклониться от чар Инария, однако посеянного ими ужаса сие не уменьшало ничуть.

Охваченный яростью, Ульдиссиан развеял черный палаш, схватил Серентию за руку и поволок ее к эдиремам. Оказавшись в строю, он немедля потянулся мыслью к ближайшим товарищам, наскоро ободрил их и потребовал помощи. Большая часть вняла его ободрениям. Оставалось только надеяться, что этого хватит для осуществления замысла.

– Серри, сосредоточься и – вместе! – прокричал он едва ли не в лицо Серентии.

Темноволосая девушка с величайшей неохотой повиновалась. Разумы их слились в единое целое, а остальные, до кого Ульдиссиан успел дотянуться, подкрепили волю обоих своей.

Тут Ульдиссиана с Серентией накрыла огромная тень. Что это и как мало у него времени, Ульдиссиан понял, даже не глядя вверх.

– Помогайте, – снова велел он соратникам.

Тень сделалась гуще. Ульдиссиан чуял: огромная льдина прямо над головой.

Стиснув зубы, он вскинул вверх обе руки.

Удар разнес исполинскую льдину в куски. Однако осколки отнюдь не посыпались наземь, а целенаправленно брызнули в стороны, метя в другие льдины, едва те смерзнутся, и разбивая их на лету.

Зажмурившись от натуги, с бешено бьющимся сердцем, Ульдиссиан представил себе захватывающую картину, развернувшуюся в вышине. Мысленным взором он много вернее, чем бренным глазом, мог видеть, куда должен ударить каждый осколок, дабы предотвратить новое кровопролитие.

И вот, наконец, рассудив, что Инарию за ним уже не поспеть, Ульдиссиан взял да обрушил тысячи тысяч острых осколков льда в самую гущу легионов Собора. В удар он, наперекор Пророку, подпитывавшему прислужников собственной мощью, чтоб уберечь их от новой угрозы, вложил всю мощь дара, какую смог.

Ледяные шипы с громким, пронзительным свистом устремились к земле. Подняв взгляды, инквизиторы обнаружили несущуюся с неба погибель, напрягли все силы в попытке преградить путь летящим на них осколкам… но не сумели остановить ни одного.

Осколки без труда пронзили металл, плоть и кость, а уж глаза да щеки – тем более. В считаные секунды воины превратились всего-то навсего в дрожащие, корчащиеся подушечки для иголок: столь многочисленны были осыпавшие их осколки льда.

Повсеместные вопли гибнущих, набирая силу, вознеслись ввысь и сразу же стихли. Смерть постигла врагов с такой быстротой, что какое-то время – на протяжении удара сердца, не более – добрых две трети инквизиторов еще держались на ногах. Тела их сплошь залило кровью, изуродованные лица обмякли, утратили всякий смысл, но на ногах инквизиторы устояли.

В следующий миг воины Собора разом упали, распростерлись вповалку на равнодушной, безучастной к их судьбам земле.

От несметного воинства, посланного Инарием в бой, остались лишь те, кому повезло замешаться в ряды эдиремов. Однако число их быстро пошло на убыль: разъяренные гибелью товарищей, эдиремы принялись вымещать злость на уцелевших врагах.

Исполнившись отвращения к кровопролитию, Ульдиссиан велел эдиремам прекратить бойню. Послушаться его послушались, но не прежде, чем большую часть инквизиторов постигла смерть. Остальных, не спеша, окружили, согнали в кучу, но как быть с ними дальше – на этот вопрос ответа у Диомедова сына не имелось.

Огибая тела погибших, поглядывая по сторонам в ожидании новой атаки Пророка, Ульдиссиан наткнулся на некую особу, уже попадавшуюся ему на глаза – ту самую седовласую жрицу, что вела за собою всадников. Не в пример остальным погибшим, очевидных ран на теле жрицы вроде бы не имелось, однако смерть ее не вызывала ни малейших сомнений. Открытые глаза старухи взирали на Ульдиссиана едва ли не с укоризной.

– Мастер Ульдиссиан?

Осмотру тела помешал худощавый, жилистый Йонас. Окликнув Ульдиссиана, плешивый бывший разбойник робкими шажками придвинулся ближе.

Правую щеку его украшали влажно блестящие алые полосы, но в остальном он оказался цел и невредим.

– Йонас! Что с этой стряслось, ты не видел?

Эдирем покосился на жрицу.

– С этой? Нет, не видал. А что? Важная была птица?

Поразмыслив, Ульдиссиан покачал головой.

– Важная, или неважная – это уже все равно.

Йонас смерил его пристальным взглядом.

– Мастер Ульдиссиан! Да ведь ты на ногах еле держишься! Позволь-ка, я тебе помогу, и…

Как ни велик был соблазн воспользоваться предложенной помощью, проявлять слабость перед остальными сын Диомеда не мог. Выпавшая на их долю передышка надолго наверняка не затянется.

– Не надо, – ответил он, отмахнувшись от поданной руки.

– Как угодно, мастер Ульдиссиан. Пойду, пригляжу за остальными, – резко ответил партанец и со столь же сдержанным, резким поклоном поспешил прочь.

Проводив его взглядом, Ульдиссиан почуял кого-то еще, приближающегося с другой стороны, и, оглянувшись, обнаружил за спиной Мендельна.

– Как там?

О чем он спрашивает, младший брат понял без лишних слов.

– Много убитых. Много. Я бы сказал, почти четверть от общего числа с того момента, как мы схлестнулись с инквизиторами.

– Почти четверть…

Сколько потеряно жизней! И, что еще хуже, пускай Собор понес намного, намного больше потерь, для настоящего врага все эти жизни гроша ломаного не стоят… да и на собственных слуг Инарию тоже плевать.

Мысль эта снова вселила в сердце небывалую ярость, и Мендельн поспешно схватил Ульдиссиана за плечо.

– Ульдиссиан, не позволяй этому повториться! Выпуская на первый план низкие чувства, ты всякий раз рискуешь утратить власть над собственной силой. Подумай: разве Инарию это не на руку?

Да, брат говорил дело, однако Ульдиссиан видел перед собою только всех тех, кто погиб в этом сражении. Даже старуха у его ног – наверняка одна из главных служительниц Пророка – и та пала жертвой безумия ангела!

– Ульдиссиан… послушай меня…

Но тут Ульдиссиан заметил кое-что, заставившее его разом забыть о Мендельне. Еще раз окинув взглядом труп под ногами, сын Диомеда напрягся всем телом, склонился пониже и с трепетом повернул голову жрицы на бок, чтобы получше разглядеть ее лицо.

– Мендельн, глянь-ка.

Юноша в черных одеждах тоже склонился над жрицей и ахнул.

– Во имя дракона!

У самого уха погибшей красовались два черных пятна вроде ожогов, и ошибиться насчет происхождения этих пятен было бы невозможно.

– Малик! – прошептал Мендельн. – Он был здесь, среди нас!

– И ты его не заметил?

Младший из братьев отрицательно покачал головой.

– Для этого нужно рядом с ним оказаться, да и то некоторое время потребуется. Малик…

– Похоже, хитростей у Инария – полный карман.

Ульдиссиан вновь пригляделся к телу в поисках причины смерти. Причину нужно, непременно нужно было найти. Хоть одну ранку, хоть вмятину на затылке – хоть что-нибудь.

Увы, ничего подобного ему обнаружить не удалось.

Сын Диомеда огляделся по сторонам, но ближайшие эдиремы оказались слишком уж далеко.

– Мендельн, все это совсем некстати! Не могу я сосредоточиться сразу и на Инарии, и на нем…

– Малик – моя оплошность, – прошипел Мендельн, сощурившись от ненависти к себе самому и выпрямившись. – Мое проклятие, и больше ничье. Моя беспечность вернула в мир тварь страшнее любого демона, я с нею и разберусь. А ты занимайся Инарием и ни на что больше не отвлекайся.

Оба прекрасно помнили, что угрожает им вовсе не только ангел-отступник, однако первоочередную задачу являл собой именно он. Если не одолеть его, все остальное уже неважно.

Однако Ульдиссиан невольно задумался над новой загвоздкой, и тут его, наконец, осенила кое-какая мысль.

– Он. Больше поблизости никого не было.

– Кто?

– Йонас.

Стоило поразмыслить еще – и Ульдиссиану немедля вспомнилось, что, подойдя к нему, партанец вел себя как-то странно.

– Да… это же Йонас, провались оно все!

Очевидно, ничего большего Мендельну не понадобилось. Младший из Диомедовых сыновей обнажил костяной кинжал. Клинок замерцал, окутавшись бледным, мертвенным ореолом.

– Я отыщу его. На этот раз не уйдет.

Предупредить остальных о чудовище в их рядах ни один из братьев не предложил. Начнется паника – тут-то им всем и конец: решив, что Малик намерен захватить их тела, эдиремы обратятся друг против друга. Для Ульдиссиана при всем его чутье верховный жрец оставался невидим, и без Инария здесь, несомненно, не обошлось, а значит, остальные – за исключением разве что Мендельна – не почуют Малика тоже.

Мало этого: кто поручится, что призрак все еще в теле Йонаса?

Однако заниматься Маликом Ульдиссиан больше не мог. Придется ему целиком положиться на Мендельна. Мендельн не подведет.

Тут рядом с ним возник Ратма. Внезапность появления Древнего нимало не удивляла, и это кое-что говорило об Ульдиссиановом настроении. К подобным вещам бывший крестьянин давно привык.

– Есть у меня мысль, – объявил Ратма.

– Толку от твоих мыслей… Что на сей раз?

Древний склонил голову набок, однако же удостоил Ульдиссиана продолжения.

– Из этой кое-какой толк выйти может… по крайней мере, я так полагаю.

– Шансы на успех – те же, что и у разговора с отцом? – не скрывая сарказма, осведомился смертный.

Ратма поджал губы.

– Несколько больше. Но, может быть, ненамного.

Мысли Ульдиссиана были полностью заняты тем, что сейчас замышляет Инарий. Взглянув на север, он увидел вдали только Собор Света, но знал: что-то да назревает. Не станет Инарий просто сидеть сложа руки…

– Помочь тебе мы на этот раз не сможем ничем.

Древний плотнее закутался в плащ. На нечеловечески привлекательном лице Ратмы не отразилось никаких чувств.

– Помощи я и не жду. Но попробовать следует.

Что б Ратма ни замышлял предпринять, отговаривать его, очевидно, было бессмысленно, однако Ульдиссиану, по крайней мере, хотелось бы знать, какие планы, по разумению Древнего, настолько важны. Чего ради решил он оставить эдиремов в столь отчаянном положении?

– Скажи попросту: чего ты рассчитываешь добиться? Куда на сей раз собираешься?

Лицо сына Инария по-прежнему оставалось недвижным, точно могильный камень.

– Я, – как ни в чем не бывало, ответил он, – собираюсь заручиться любой помощью, какой удастся. И для этого созываю семейный совет…

Бегущий сквозь толпу эдиремов, Мендельн, вне всяких сомнений, выглядел в их глазах, точно сама смерть, явившаяся за новой добычей. Завидев его приближение, даже самые умелые из сторонников старшего брата – при всей своей мощи – спешили отвести взгляд. Приветствовала его только одна из горстки «учеников», однако Мендельн сразу же дал ей понять: он занят делом, не терпящим лишних глаз.

Останавливался Ульдиссианов брат лишь по необходимости, расспрашивая встревоженных эдиремов, не видали ли те партанца. Казалось, Йонас исчез бесследно, но вот, наконец, двое встречных указали Мендельну путь туда, где в последний раз его видели. Совсем не уверенный, что отыщет фальшивого Йонаса именно там, Мендельн, однако ж, пустился по единственному обнаруженному следу со всех ног. Кинжал он неизменно держал перед собой, но на близость жуткого призрака клинок пока не указывал. Опасаясь, что Малик мог подыскать себе новое тело, младший из Диомедовых сыновей пристально вглядывался в каждого, кто попадался навстречу.

Атаки Инария и ответные удары оборонявшихся эдиремов изменили луга до неузнаваемости. Повсюду вокруг громоздились курганами огромные глыбы льда, обрушившиеся с неба. Да, теперь они быстро таяли, однако по-прежнему преграждали путь, а еще могли послужить укрытием тому, кто задумал спрятаться.

Но вот, приближаясь к одной из самых неровных, островерхих груд льда, остроглазый Мендельн разглядел в шаткой куче обломков нечто бледное… и в то же самое время почуял где-то неподалеку присущее Малику зло.

Приготовившись произнести заклинание, Ульдиссианов брат подошел к заваленной землей пополам с камнем находке вплотную и с осторожностью принялся разгребать завал свободной рукой.

Из-под земли пополам со льдом показался израненный, мертвенно-бледный локоть. Да, как он и предполагал, то было мертвое тело, но одевался погибший вовсе не так, как Йонас. Скорее всего, тело принадлежало кому-либо из партанцев, поскольку светлокожих кеджани среди эдиремов не имелось – вот и все, что Мендельн мог бы о нем сказать. По-прежнему чуя поблизости Малика, он поспешил отвернуться от трупа.

Духов бы порасспросить… однако с той самой минуты, как Ульдиссиан с эдиремами пересекли границу лугов, все духи куда-то исчезли. Даже недавно погибшие, против обыкновения, рядом не задержались, как будто не смея остаться на поле боя. Лишившись привычной компании, Мендельн был раздосадован до глубины души. Именно в тот момент, когда их глаза и познания оказались бы как нельзя кстати, духи…

Вдруг с севера донеслись голоса – неслыханный, небывалого великолепия хор. Небо над головой озарилось сиянием, отраженным огромными глыбами льда, осветившим окрестные земли от горизонта до горизонта – все, кроме истоптанного, дочерна выжженного поля сражения.

Мендельн замер, как вкопанный. Что предвещает это сияние и хор, он понял вмиг.

На бой с эдиремами выступил сам Инарий.

Явление ангела вкупе с тревогой об Ульдиссиане заставило Мендельна на время забыть про Малика. Все мысли о духе жреца разом вылетели из головы. Захотелось немедля броситься брату на помощь, хоть Мендельн и понимал, что Серентия с Ратмой уже на месте. Пришлось дать себе слово: едва-де Пророк покажется на глаза, Мендельн тоже даст ему бой, ну а пока…

Пока что оставлять Малика без внимания было недопустимо.

Кинжал вспыхнул ярче.

Мендельн обернулся назад, и…

Пожалуй, только проворство его и спасло – не то лежать бы Ульдиссианову брату с проломленным черепом. От удара камнем, зажатым в кулаке Малика, голова загудела, и Мендельн рухнул на груду льда.

Перед его помутившимся взором возникла зловещая ухмылка на лице Йонаса. Помнится, именно так улыбался и Малик…

– Да, грубоват метод, зато весьма действенен, – заметил дух, продемонстрировав ему камень в руке. – Прибегать к чарам, помимо тех, что укрывали меня, я, правду сказать, не отважился. Нам требовалось, чтобы ты всего лишь заметил меня, и не более…

«Нам»? Это могло означать лишь одно: Инарий с Маликом в сговоре, а происходящее – очередная их хитрость.

– Так, значит, – заговорил Мендельн, превозмогая боль в голове, – значит, все это…

– Да, все это было подстроено, если я верно тебя понимаю!

Отшвырнув камень, плешивый партанец поднял оброненный Мендельном кинжал.

– А вот это весьма пригодится.

Сунув руку в кошель у пояса Йонаса, Малик извлек из него багрового цвета камешек.

– Располагая и тем и другим, на сей раз я переселюсь в твое тело без затруднений, – пояснил он.

Мендельн никак не мог постичь, зачем Малику могло понадобиться столь серьезно пострадавшее тело, но, поразмыслив, понял, что удар по затылку был отнюдь не смертелен. Он попросту оглушен, а это духу совсем не помеха.

Ну, а зачем он Малику вообще – тут уж ответ был очевиден. «Мендельн уль-Диомед» отправится в бой плечом к плечу с братом… а там одним-единственным прикосновением погубит Ульдиссиана, завладев его телом.

Таким образом, Пророк разделается с противником, даже пальцем не шевельнув.

Попытавшись собраться с мыслями и сотворить заклинание, Мендельн понял, что верховный жрец все рассчитал безошибочно. Метил он именно туда, куда был нанесен удар, а Мендельн по недомыслию сыграл ему на руку, обернувшись, как Малику и требовалось. Пожалуй, уж лучше б он остался стоять к этой твари спиной: быть может, тогда его просто постигла бы смерть.

Впрочем, на самом-то деле рассчитывать на это не стоило. Не настолько Малик беспечен: ему ведь нужно Ульдиссианово тело, а без Мендельна он желаемого не добьется.

– Тебя же… тебя же используют! – едва ворочая языком, выдавил младший из Диомедовых сыновей. – Инарий… и ангелы…

– В скором времени обнаружат, что над судьбой Санктуария больше не властны, – осклабившись, закончил за него Малик.

Тут Мендельну разом вспомнилась находка Серентии – орды демонов, ждущих своего часа. Однако с Инарием демоны больше не заодно. Вместо того чтоб помочь ангелу, они готовятся к битве за Санктуарий и род людской – а особенно за эдиремов – с воинством Тираэля.

Ну, а верховный жрец решил извлечь из этого выгоду, рассудив – и, может статься, ошибочно, – что Преисподняя одержит верх. Поразмыслив, не указать ли двуличному духу, как тот рискует, Ульдиссианов брат предпочел промолчать. В голове его мало-помалу начало проясняться, и сие обстоятельство отодвинуло замыслы Малика на второй план. Вспомнив слова заклинания, Мендельн поспешил произнести первое… но тут Малик поднес багровый камешек к самому его носу, и Мендельн против собственной воли устремил взгляд на самоцвет, а все остальные слова замерли на губах.

– Взгляда тебе не отвести, – глумливо сообщил призрак, склонившись к нему поближе. – Разум же твой способен только слышать меня.

Пленник хотел было возразить, но не сумел. Последней связной мыслью оказалась мысль о том, что помощи от кого-либо ждать бесполезно: все остальные целиком поглощены скорым появлением ангела.

Чуть позади кристалла в руке Малика замерцал кинжал. Нет, резать Мендельна дух даже не думал – он замышлял обернуть магию неземного оружия против его же владельца.

– Еще немного, – эхом отдался в оцепеневшем мозгу голос Малика. – Еще немного, и…

Вдруг завораживающий самоцвет исчез из поля зрения. Мендельн моргнул. Казалось, разум его разлучен с телом, но слух, определенно, не отказал. Услышав поблизости шум борьбы, Ульдиссианов брат заморгал усерднее…

И, едва в глазах прояснилось, увидел Йонаса – то есть, Малика, борющегося с кем-то, ухватившим верховного жреца за руки со спины. Рука с кинжалом – за него-то и шла борьба – была поднята к небесам, а кристалла будто и след простыл.

Но сильнее всего Мендельна поразил тот, кто пришел ему на подмогу, тот, кого брат Ульдиссиана вовсе не ожидал здесь увидеть.

Ахилий…

Глава двадцатая

Первым свидетельством появления небожителя оказался незримый хор. Казалось, безупречной красы голоса, что тянут хвалебные гимны без слов, доносятся отовсюду, со всех сторон. Пение их приводило в восторг, и в то же время ввергало в ужас: да, голоса тронули за душу даже Ульдиссиана, однако лишний раз напомнили ему о скорой схватке с Пророком.

И в самом деле: едва эдиремы успели попривыкнуть к напевам незримых певцов, громада Собора вспыхнула, окуталась дивным, неземным ореолом. Чудесный свет сжег, без остатка рассеял все тучи в том направлении, и, как он ни ослеплял, никто из узревших его не мог отвести взгляда в сторону.

Ну, а посреди ослепительного ореола, в нескольких ярдах над головами изумленных бунтовщиков, появился он, златоблещущий Пророк на сверкающей алмазной колеснице, запряженной парой крылатых коней. Юный красавец был облачен для битвы – закован в блестящие латы и препоясан драгоценным мечом, столь остро наточенным, что клинок мог рассечь даже сам воздух.

Натянув вожжи, Пророк остановил колесницу в нескольких футах от земли и свысока обвел взглядом воинство эдиремов.

– Заблудшие чада мои, – со скорбной улыбкой на губах заговорил он. – Вас словно бы совлекли с пути истинного сами демоны…

За спиной Ульдиссиана звучно всхлипнули. Услышав это, Диомедов сын поспешил ободряюще коснуться мыслью разума каждого из приверженцев.

Сойдя с тут же исчезнувшей колесницы, Инарий неторопливо, словно бы по невидимой лестнице, спустился на землю. Свет за его спиной засиял ослепительней прежнего.

– Пусть те, кто стремится снискать прощение, преклонят предо мною колени, – велел Инарий.

– Стоять! – безмолвно взревел Ульдиссиан, памятуя о том, что даже самые безобидные слова в устах ангела способны склонять к беспрекословному повиновению.

Уверенности в успехе он отнюдь не испытывал, однако на лице Инария отразилось разочарование, заметно воодушевившее смертного.

– Как много неверных… как же здесь много неверных…

Сложив руки «домиком» перед грудью, Пророк сокрушенно покачал головой.

– Слишком, слишком уж много неверных. Мир сей нуждается в очищении.

С этим он вновь развернул ладони вперед, и Ульдиссиана со всеми его эдиремами накрыла тугая, упругая волна ослепительно-белой энергии.

* * *

– Мендельн! – крикнул Ахилий. – Ты… должен… остановить его!

Но как Ульдиссианов брат ни старался подняться, тело упорно не слушалось. Должно быть, в удар по темени Малик вложил и магию – теперь это было ясно, как день. Путающиеся мысли, слабость – все это отнюдь не случайность.

Зарычав от натуги, Малик вырвал из пальцев Ахилия руку с кристаллом и, не теряя времени, прижал ладонь к боку лучника.

Прекрасно знавший, что из этого выйдет, Мендельн невольно ахнул, с трудом поднялся на ноги, но помешать подлой затее верховного жреца, разумеется, не успел.

Однако Малик с Ахилием попросту замерли, глядя друг другу в глаза.

– Не может быть! – с яростью, с нешуточным недоумением взревел «Йонас». – Мне не овладеть твоим телом и жизни тебя не лишить!

– В этом твой повелитель… Люцион… опередил тебя, – буркнул в ответ Ахилий. – Нет… нет во мне… больше жизни… ублюдок!

– Тогда от тебя можно избавиться как-то иначе!

Собрав последние силы, Мендельн прыгнул к борющимся и врезался в спину Малика в тот самый миг, как тот пробормотал нечто, заставившее багровый камешек вспыхнуть ярким огнем.

Ахилий рухнул, точно сраженный молнией, но, падая, выдернул из руки Малика костяной кинжал. Ульдиссианов брат с Маликом врезались в импровизированный курган, который загремел и пошатнулся.

Пальцы Малика крепко, клещами впились в горло, и Мендельн сделал единственное, что пришло в голову – швырнул в лицо врагу горсть земли.

Верховный жрец мучительно закашлялся, так как большая часть земли угодила прямиком в рот и в ноздри, но хватки, увы, почти не ослабил.

Почти… но этой-то малости и оказалось довольно, чтоб Мендельн сумел хоть немного собраться с мыслями. Пальцы духа сжимали горло так, что ни слова не выговоришь, и потому Мендельн сосредоточился кое на чем другом. Трюк этот был не нов, однако помочь вполне мог. Только бы на сей раз получилось…

Костяной кинжал сам собой появился в левой ладони.

Взмолившись о том, чтобы с первого раза поразить что-либо, для Малика жизненно важное, Мендельн вонзил оружие в некогда принадлежавшее Йонасу тело. К несчастью, Малик сумел отвести удар, и острие кинжала, направленное в грудь, ушло много ниже.

Конечно, совсем пустяковой подобная рана верховному жрецу не покажется, но и прикончить его не прикончит, это уж наверняка…

Однако, как только клинок коснулся тела, призрак неистово взвыл – правду сказать, столь неистово, что Мендельну поневоле пришлось, выпустив рукоять кинжала, зажать ладонями уши. Вырвавшийся изо рта «Йонаса», точно шквал ураганного ветра, оглушительный вой крепко ударил Мендельна в грудь.

Несмотря на кинжал, глубоко вошедший в живот, Малик ухитрился подняться, однако все это время продолжал выть от невыносимой муки. Лицо Йонаса словно бы превратилось в жуткую, карикатурную маску, глаза вылезли из орбит, а рот сделался зияющей дырой, способной проглотить младенца, и мало-помалу разевался все шире и шире.

Выпученные глаза с яростью взирали на костяной клинок. Из раны сочилась густая кровь. На взгляд Мендельна, рана была вовсе не смертельна, но вскоре он понял, что происходит. Губительной для врага оказалась вовсе не рана, а сам кинжал: волшебство клинка медленно, но верно пожирало злобного духа.

Очевидно, Малик понимал это тоже. В отчаянии потянулся он к рукояти кинжала с явным намерением избавиться от него. Боясь даже предположить, что произойдет, если он добьется успеха, Мендельн вновь бросился на верховного жреца, боднул противника под вздох и обеими руками перехватил его руку, не позволяя извлечь из раны кинжал.

Без умолку воющий дух вцепился в лицо Мендельна свободной рукою, метя в глаза, но боль Мендельн, собрав волю в кулак, вытерпел. Вой жреца креп, набирал силы, и младший из Диомедовых сыновей был уверен: стоит ему продержаться еще чуть-чуть…

Голова Малика запрокинулась назад, намного превысив возможности, отпущенные человеческому телу. Отвратительно, тошнотворно хрустнула кость… однако пронзительный, душераздирающий вой не смолкал.

Еще миг – и изо рта Малика тугой струей хлынула густая черная жижа вроде смолы. Струя ударила вверх, поднявшись высоко над головой Ульдиссианова брата. Казалось, тело покойного Йонаса превратилось в гейзер. Фонтану черной жидкости сопутствовал резкий запах, напомнивший Мендельну вонь падали пополам с гниющими листьями.

Извергнув смоляную жижу до последней капли, жуткая тварь пошатнулась, и мертвое тело, иссохшее, словно пергамент, рухнуло Мендельну на грудь.

Напоследок сверху донесся еще один протяжный, пронзительный вопль, оборвавшийся, как только капли черной смолы без остатка рассеялись в воздухе.

Все бы ничего… вот только схватка окончательно лишила Мендельна сил. Разбитая голова заныла сильнее прежнего, к ноющей боли прибавилось страшное головокружение. Не выдержав невеликой тяжести иссохшего трупа, ученик Ратмы рухнул навзничь, а мертвое тело поперек накрыло его сверху.

Сознания Мендельн лишился, не успев даже коснуться земли.

* * *

Стоило Пророку развести ладони, эдиремы разлетелись в стороны, словно подхваченная ветром сухая листва. Даже Ульдиссиана едва не унесло прочь. В самый последний миг он, покрепче упершись в почерневшую землю ступнями, подался всем телом вперед, наперекор устрашающим чарам ангела.

Преодолевая натиск Инария, Ульдиссиан изо всех сил старался поддерживать связь со всеми соратниками, каждого ободрить, каждому дать указания. Благодаря стараниям Диомедова сына, эдиремы начали восстанавливать строй и, в свою очередь, укреплять его силы.

Стиснув зубы, Ульдиссиан вытянул руки вперед и сосредоточился на Пророке.

Ветер вмиг унялся, но вовсе не оттого, что ангел ослабил натиск. Причиной тому послужила стена, сотворенная Диомедовым сыном из затвердевшего воздуха, пересекшая выжженные луга от края до края и укрывшая всех, оказавшихся позади. Сила Пророка ударила по творению Ульдиссиана так, что каждый мускул в его теле задрожал от напряжения, однако стена устояла.

И тут Ульдиссиан почувствовал в Инарии некую едва уловимую перемену. Ураганный ветер ослаб, а затем вовсе стих. Казалось, в эту минуту произошло что-то, пришедшееся Инарию не по вкусу, причем достаточно важное, чтобы отвлечь его.

Понятия не имея, что бы это могло быть, Ульдиссиан не замедлил воспользоваться заминкой к собственной выгоде. Собрав все силы – и собственные, и полученные от эдиремов, он двинул незримую стену вперед, на Пророка.

Земля вокруг златовласого юноши вздыбилась, необъятные комья и камни брызнули вверх и назад, небо над головой Пророка на миг потемнело от пепла злонравной травы.

Инарий (сверкающий шлем с его головы сдуло и унесло) отступил на шаг, и… этим все и ограничилось. Комья земли градом рухнули вниз за его спиной, а ангел устремил взгляд на Ульдиссиана. С виду Пророк нимало не пострадал, но выражение его лица разительно переменилось. Теперь от него веяло холодом, столь жутким, что Ульдиссиан едва не втянул голову в плечи.

– Какая дерзость! – взревел Инарий, прибавив голосу громкости при помощи чар. Глаза его, утратив всякое сходство с человеческими, обернулись сияющими ангельскими очами. – И как же сие неразумно! Стало быть, ты, тот, кто ниже червей земляных, ставишь себя столь высоко? Раз за разом, снова и снова предлагал я тебе прощение, но ты, Ульдиссиан уль-Диомед, так и остался темнейшим из неверных, упрямейшим из еретиков. Теперь иной участи, кроме смерти, не жди.

Луга вспыхнули белым пламенем. Опаленный священным огнем, Ульдиссиан закричал и тут же почувствовал страх эдиремов, угодивших в огонь вместе с ним.

– Я очищу свой мир от скверны! – продолжал Инарий. – Я верну ему прежнее совершенство!

Вопли соратников эхом разнеслись над землей. Еще немного, и все вокруг сгорят заживо – а все потому, что он жестоко ошибся, недооценил ярость Пророка.

«Нет…»

Стоило представить себе, как все его приверженцы будут истреблены только за то, что поверили ему, сердце Ульдиссиана защемило от боли. Нет, он не допустит, чтоб за его грехи пострадали другие. Уж лучше взять да обратить уготованную им Инарием кару на себя самого – на того, кто вправду ее заслужил.

Подумав об этом, Ульдиссиан потянул ослепительно-белое пламя к себе: пусть все чудовищное возмездие ангела целиком падет на него одного. Боль сделалась нестерпимой, казалось, кожа клочьями отстает от тела, однако Ульдиссиан не сдавался.

Но тут случилась странная вещь. Эдиремы сразу же поняли, что он задумал, что он намерен спасти их ценой собственной жизни. Одной из первых о том догадалась Серентия, и вместо того, чтобы просто позволить судьбе распорядиться ходом событий, пустила в ход свои невеликие силы, стремясь погасить неземной огонь. Увидев это, ее примеру последовали еще двое-трое, а за ними и прочие, и вскоре в борьбу за спасение предводителя вступили почти все эдиремы.

И вот, наконец, пусть ценою немыслимого напряжения сил, им удалось погасить пламя Пророка. Что еще удивительнее, дар эдиремов в один миг избавил Ульдиссиана от страшных ожогов и успокоил истерзанные болью нервы.

Совершенное эдиремами чудо повлекло за собою новое откровение. Может статься, то был всего лишь обман зрения, однако, взглянув на Инария, Ульдиссиан мог бы поклясться: ангел слегка, едва уловимо, дрогнул.

– Этот мир больше не твой, – также усилив громкость голоса с помощью чар, отвечал сын Диомеда Пророку. – И если даже его сегодня ждет гибель, все будут знать, что погиб он свободным от твоей власти. Теперь, Инарий, мы сами себе хозяева, и всю мощь нашу, всю нашу веру, все как один обратим хоть против тебя, хоть против ангелов, хоть против демонов!

С этим Ульдиссиан бросился на Пророка.

Быть может, благодаря собственной дерзости, а может, заминке Инария, а может, тому, что ангел сам того захотел, до противника человек добрался беспрепятственно. Лучезарный юноша протянул руки ему навстречу, и оба сцепились, словно ярмарочные борцы. Земля дрогнула под крепко упершимися в нее ногами, меж противников вспыхнуло, заискрилось зарево первозданной энергии.

– Ты вновь и вновь множишь свершенные прегрешения, – негромко объявил Инарий, глядя в лицо Диомедова сына.

Глаза Пророка просто-таки ослепляли, в белозубой улыбке более не чувствовалось ни грана неуверенности. Что и говорить, выглядел он внушительно, однако дрогнуть, усомниться в себе перед лицом его импозантности Ульдиссиан не посмел.

– Ну, если уж у меня, – подражая тону Инария, парировал он, – нет надежд узреть свет твоей истины, так прекрати болтать попусту, сделай хоть что-нибудь!

Казалось, глаза ангела засверкали чуточку злее. Больше он не сказал ничего, но земля под ногами Ульдиссиана вдруг обернулась болотной хлябью. Миг – и ступни человека ушли в землю по самую щиколотку, а там за ними последовали и лодыжки.

Инарий поднажал, толкая противника в глубину. Силой Пророк обладал колоссальной, и, хоть Ульдиссиан ничуть ему не уступал, погружение чем дальше, тем больше ставило его в невыгодное, убийственно невыгодное положение.

Но тут Диомедов сын сообразил, что по-прежнему мыслит как смертный, а Инарий – нет. Между тем, тонуть ему вовсе не обязательно: в его власти этому воспротивиться.

Стоило только подумать о том – и мысль его сделалась явью. Поднявшись, Ульдиссиан вновь оказался с Пророком нос к носу, а земля под ногами обрела прежнюю твердость.

С мрачной усмешкой Ульдиссиан поднатужился, высвободил запястья и зашвырнул Пророка высоко в небо. Инарий, кувыркаясь на лету, взмыл в воздух. Казалось, Ульдиссиан победил.

Но, падая, Пророк преобразился. Облик безупречно прекрасного юноши мигом сгорел дотла, за спиной ангела радугой расцвели, распустились крылья из тончайших, словно языки пламени, токов разноцветной энергии, сам он заметно прибавил в величине, а лицо его сделалось отчасти сумраком, отчасти же – маской вроде глухого забрала.

На полпути к земле Инарий замедлил лет, выровнялся, воспарил над Ульдиссианом во всем своем неземном великолепии. Чувствуя мысли соратников, Ульдиссиан понял: все прочие тоже видят Пророка в истинном облике.

– Я БЫЛ ТЕРПЕЛИВ С ТОБОЙ, СМЕРТНЫЙ… СТАРАТЕЛЬНО СМИРЯЛ ГНЕВ, ДАБЫ ДАРОВАТЬ ТЕБЕ ГИБЕЛЬ СКОРУЮ И БЕЗБОЛЕЗНЕННУЮ! ОДНАКО ТЫ БЛАГОДАРНОСТИ ЗА ТО НЕ ПРОЯВИЛ.

Голос ангела потрясал и разум, и душу. Воистину, Инарий словно бы говорил с Ульдиссианом и извне, и изнутри.

– ТЫ УПОРСТВУЕШЬ В ЛОЖНОЙ УВЕРЕННОСТИ, – продолжал крылатый воитель, – БУДТО ТЕБЕ УГОТОВАНО ЧТО-ЛИБО, КРОМЕ СМЕРТИ! НО СЕЙЧАС ТЫ ПОЙМЕШЬ, ЧТО ИНОГО ПУТИ ПРЕД ТОБОЮ НЕТ… ИБО Я ЕСТЬ САНКТУАРИЙ, А САНКТУАРИЙ ЕСТЬ Я! ВОССТАВ ПРОТИВ МЕНЯ, ТЫ ВЫХОДИШЬ НА БОЙ ПРОТИВ ВСЕГО МИРА!

Над лугами снова зашумел ветер. Не подвластные более Ульдиссиану, тучи бешено, дико заклубились над головой. Земля всколыхнулась, осела и всколыхнулась вновь. Чувствуя, как Инарий черпает силу из Камня Мироздания, Ульдиссиан понял, сколь малую долю ее ангел израсходовал до сих пор. Изумленный, опешивший перед лицом этакой мощи, он, наконец-то, сообразил, отчего отступника ничуть не пугает скорое столкновение с воинством соплеменников. Как даже целой тысяче, а то и сотне тысяч ангельских воинов устоять против такого могущества?

– ДА, ОШИБКУ ТЫ ОСОЗНАЛ, – с глумливым сочувствием провозгласил Инарий, – НО, УВЫ, СЛИШКОМ ПОЗДНО! – Пророк широко распростер руки в стороны, будто бы заключая в объятия весь мир со всеми его обитателями. – ОДНАКО КОЕ-КАКУЮ СЛУЖБУ ТЫ, УЛЬДИССИАН УЛЬ-ДИОМЕД, МНЕ ВСЕ-ТАКИ СОСЛУЖИЛ! ТЫ ПОКАЗАЛ МНЕ НАГЛЯДНО: ДАБЫ ПРИВЕСТИ МИР СЕЙ В НАДЛЕЖАЩИЙ ВИД, Я ДОЛЖЕН ОТРИНУТЬ НАРЯД, НЕДОСТОЙНЫЙ СОБСТВЕННОЙ СЛАВЫ! ОТНЫНЕ И ВПРЕДЬ МОЕ ВЕЛИЧИЕ, МОЕ СОВЕРШЕНСТВО БУДЕТ ВЕДОМО ВСЕМУ САНКТУАРИЮ, ПРЕОБРАЖЕННОМУ СОГЛАСНО МОИМ ИДЕАЛАМ!

Вот играм в загадки и конец. Одолев всех врагов (что ныне отнюдь не казалось чем-либо недостижимым), Инарий начнет править миром в собственном образе, требуя полного повиновения, полной власти над всеми, кого соизволит оставить в живых. Лжепророк сбросил маску, и теперь все, видя, кто он таков, убоятся его неземного гнева.

А, убоявшись, проклянут побежденного Диомедова сына, согрешившего супротив новоявленного божества.

– МЕСТО ЖЕ, ГДЕ СЕЙ МИР БЫЛ ОБРАЩЕН НА ПУТЬ ИСТИНЫ, НАДЛЕЖИТ СДЕЛАТЬ ПАМЯТНЫМ НА ВЕКИ ВЕЧНЫЕ! ЗДЕСЬ НАДЛЕЖИТ ВОЗВЕСТИ НОВЫЙ МОНУМЕНТАЛЬНЫЙ ЧЕРТОГ ВО СЛАВУ ПЕРВОГО ШАГА К ПРЕОБРАЖЕНИЮ СТРАШНОЙ ОШИБКИ В ОЛИЦЕТВОРЕНИЕ СОВЕРШЕНСТВА!

С этими словами Инарий величавым взмахом руки указал Ульдиссиану под ноги. На сей раз подземный толчок, всколыхнувший окрестности, оказался много сильнее любого из прежних. Земля содрогнулась столь буйно, что Ульдиссиан взмыл высоко в воздух.

Еще одним величавым мановением руки ангел остановил полет человека.

– СМОТРИ ЖЕ…

Во исполнение воли ангела над лугами воздвиглась огромная – выше любого здания из всех, которые Ульдиссиану когда-либо доводилось видеть, выше даже величественного Собора – башня из камня вперемешку с землей. Продолжая расти, она обрела форму, обзавелась острыми углами и рядами арчатых окон вдоль стен. Кроме того, стены и вход ее – скорее, некоего святилища, чем нового блистательного собора, украсились множеством великолепных барельефов и статуй, и каждое из сих изваяний изображало его, Инария.

– ЗДЕСЬ, В ЭТОМ МЕСТЕ, НАРЕЧЕННОМ МНОЙ ГЕТТЕРАКОМ – СИРЕЧЬ, ВРАТАМИ РАЯ, БУДУТ ВОВЕКИ ЧТИТЬ ПАМЯТЬ О СЕМ ДНЕ… НУ, А ТЕБЕ, ЕРЕТИК, – объявил Инарий, переведя взгляд на пленника, – БУДЕТ ОКАЗАНА НЕМАЛАЯ ЧЕСТЬ… ТЫ НАВСЕГДА СТАНЕШЬ ЧАСТЬЮ СЕГО СВЯТИЛИЩА: КОСТИ ТВОИ УПОКОЯТСЯ ЗДЕСЬ, В САМОЙ ЕГО СЕРЕДИНЕ, НАПОМИНАЯ ВСЕМ О ПОСЛЕДНЕЙ ЖАЛКОЙ ПОПЫТКЕ ПОКУСИТЬСЯ НА ТО, ЧТО ПРИНАДЛЕЖИТ МНЕ ПО ПРАВУ…

Перед лицом столь поразительного зрелища воля Ульдиссиана дала слабину. А может, пусть оно все так и будет? Уж если Инарий вправду столь могущественен, то Санктуарий и кое-кто из его обитателей наверняка останутся жить. Возможно, расправившись с Диомедовым сыном, ангел даже простит эдиремам их прегрешения…

Однако, как только Ульдиссиан собрался признать поражение, исполинский монумент, воздвигнутый Инарием в ознаменование победы, содрогнулся, словно от нового землетрясения… вот только задрожало лишь здание, а более – ничего.

Оторвавшись от земли, величественная постройка взмыла ввысь и обрушилась прямо на ангела с яростью, потрясшей Ульдиссиана до глубины души. В тот же миг он вновь полетел книзу, однако падение завершилось, едва начавшись: воздух под ним сгустился настолько, что выдержал вес человека.

Лишь после этого Ульдиссиан, кое-как собравшийся с мыслями, понял, что снова, снова спасен соратниками! Плевать им на возможные кары Инария: они продолжат жить либо погибнут заодно с предводителем, какая бы участь ни постигла в итоге их мир.

Между тем, гибель, вполне вероятно, могла постичь их в самом скором времени. Ударив в Инария, поразительный снаряд эдиремов разлетелся на тысячи тысяч крохотных осколков, хлестнувших по Ульдиссиану и остальным, точно пущенные из пращи. С полдюжины эдиремов попадали с ног, сраженные камнями и комьями твердой земли, кому размозжившими головы, а кому проломившими ребра.

Ульдиссиан опять полетел вниз, но теперь разум его прояснился довольно, чтобы замедлить падение самому. Кроме того, благодаря прояснению разума, сын Диомеда в конце концов сообразил, что стремление покориться судьбе было порождено не столько его собственными воззрениями, сколько хитроумным вмешательством ангела в его мысли. Исподволь, незаметно овладев его страхами, Инарий обратил их к собственной выгоде. Если бы не отчаянные усилия соратников, Ульдиссиан по собственной воле сдался бы и принял казнь.

Однако теперь о сдаче он даже не помышлял. Теперь душу Ульдиссиана переполняло невыносимое отвращение к себе самому и к гордыне Инария. Неважно, погибнет он сам или нет – главное, чтобы никто из тех, кто поверил в него, больше не пострадал.

Сила дара вскипела внутри. Хватит ее для победы над Инарием, нет ли – об этом Ульдиссиан не задумывался. Он сделает все, чтобы покончить с противником здесь и сейчас.

Если только это возможно вообще.

Видя его приближение, ангел-отступник, как и прежде, попросту распахнул навстречу объятия. На сей раз враг словно бы приглашал смертного подойти ближе, и приглашением Ульдиссиан воспользовался охотно.

До ангела оставалась лишь пара шагов, но тут Инарий махнул в сторону смертного выскочки рукою в латной рукавице. Окружавший Ульдиссиана воздух затрещал. Казалось, в лицо, в глаза, во все тело вонзилась тысяча рыболовных крючков.

Но если прежде подобное могло бы остановить его, то в эту минуту Ульдиссиан, невзирая на все свои муки, не моргнув даже глазом, рванулся вперед, снедаемый одним-единственным желанием – дотянуться до крылатого существа.

Новое их столкновение породило грохот, разогнавший тучи над головой, заставивший содрогнуться землю под ногами. Но, несмотря на все опасения за эдиремов, хоть немного отвлечься Ульдиссиан не рискнул. Оба противника закувыркались в воздухе, хлеща друг дружку такими силами, что могли бы превратить в руины даже великий Кеджан, однако сын Диомеда каким-то уму непостижимым образом сумел отразить яростные атаки соперника с той же легкостью, с какой Инарий развеял его волшебство.

Наконец оба рухнули на Санктуарий, и в небо снова взвился сель камней вперемешку с землей. Следом за бьющимися титанами потянулась небольшая лощина, с каждым новым ударом разраставшаяся вширь и вглубь.

Тут-то, в самом разгаре ужасающей эпической битвы, Ульдиссиан и воспрянул духом. Конечно, натиска Инарий не ослаблял, однако и человек, как ни странно, ни в чем не уступал небожителю. Нимало не задумываясь о причинах этакого чуда, а попросту пользуясь им, дабы вернее укрепить волю, Ульдиссиан начал теснить Инария назад, ожесточеннее прежнего бить ангела токами первозданных сил.

Первозданных сил… под ударами коих крылатый воин внезапно склонил голову перед противником.

– Этот мир больше не твой! – повторил Ульдиссиан. – И судьбы людские решать самим людям, а не тебе! Да, этот день запомнят навеки, только как день освобождения Санктуария от твоей власти!

– ПОБЕДИЛ Я, ИЛИ ПОБЕЖДЕН, – вызывающе отвечал Пророк, – САНКТУАРИЮ БЕЗ МЕНЯ НЕ БЫВАТЬ!

В первый раз Ульдиссиан услышал от ангела речи, свидетельствующие о чем-либо, кроме полной уверенности в собственном успехе. Воодушевленный, Диомедов сын нанес Инарию удар такой силы, что оба со свистом полетели к Собору Света и рухнули наземь прямо у входа в сверкающую цитадель. На месте падения разверзлась широкая расселина, Собор заходил ходуном, великолепные стены его покрылись множеством трещин.

Вокруг поднялся крик, однако ничего общего с оставшимися вдали эдиремами сие обстоятельство не имело. Часть кричавших оказалась служителями Пророка из тех, кому не нашлось места в битве, а кроме того, к немалому удивлению Ульдиссиана, подле Собора толпились дюжины дюжин паломников, в большинстве своем, очевидно, явившихся сюда из Кеджана.

Вцепившись друг в дружку, противники поднялись, и Ульдиссиан снова увидел перед собой златоволосого юношу. Преображение Инария на миг отвлекло, сбило Диомедова сына с толку… а этого-то враг явно и добивался. Губы ангела зашевелились, однако Инарий не проронил ни слова: вместо слов изо рта его появился сияющий серебром шар. Увеличившись в размерах, сфера сомкнулась вокруг Ульдиссиана, поглотила его целиком, отгородила от соперника.

– До конца времен, – объявил Пророк, подняв руку и указывая на человека. – До конца времен томиться тебе в пустоте, а сия участь много страшней любой смерти.

Сфера начала стремительно уменьшаться.

Ульдиссиан уперся ладонями в гладкую стенку узилища. Нет уж, не для того он зашел так далеко, чтоб на этом все и закончилось…

Ладони его, вспыхнув черным, расплавили преграду.

– На свете нет и не может быть ничего хуже пережитого мною благодаря тебе и Лилит, – проскрежетал Ульдиссиан. – Вам-то двоим и надлежит мучиться до конца времен!

С этим он всколыхнул землю вокруг Инария и Собора. Правоверные, до сих пор не разбежавшиеся в ужасе, бросились кто куда. Сверкающий шпиль треснул, переломился пополам и острием книзу рухнул на мраморные ступени. Тонны земли и камня, взлетевших в воздух, градом осыпали ангела, а со спины в его сторону покатились вприпрыжку громады обломков разбитого шпиля.

Но все это Ульдиссиан проделал только затем, чтоб в свою очередь отвлечь внимание ангела. Опасаться подобных разрушений Инарию, при его-то возможностях, было незачем. Как человек и рассчитывал, ангел с презрением отмахнулся от всего, что ему угрожало… а Ульдиссиан обрел столь необходимую ему возможность вновь добраться до обезумевшего небожителя.

Схватившись, оба с грохотом врезались в развалины парадного входа рушащегося здания. Каждая из их атак порождала вокруг еще больший хаос. В конце концов растрескавшиеся стены не выдержали, и крыша Собора провалилась внутрь.

Однако противники, несмотря ни на что, видели перед собою только друг друга. Пророк бился молча, а с виду сделался страшнее кошмарного сна, жутким смешением личины смертного с истинным, ангельским обликом. На Ульдиссиана он обрушил такую мощь, что человеку хватило бы не на одну – на целую тысячу смертей, но сын Диомеда каким-то чудом переигрывал ангела снова и снова.

Вскоре это начало сказываться. Атаки Инария – пусть самую малость, едва уловимо – ослабли, и Ульдиссиан чувствовал: на сей раз это вовсе не новая хитрость. Ангел сдавал. Вероятнее всего, он ничуть не устал, нет – теперь его, как прежде Ульдиссиана, снедала неуверенность в собственных силах.

От очередного удара, нанесенного Диомедовым сыном Инарию, ангел кубарем отлетел в развалины собственного, некогда столь впечатляющего святилища. Бросившись следом, Ульдиссиан навалился на Пророка и принялся бомбардировать его всеми силами, какие сумел в себе отыскать. Бил он так, что каждому попаданию сопутствовала вспышка молнии, а из-под ног разбегались трещины.

Наконец он поднял над головою кулак в окружении черного ореола, приготовился к последнему, решающему удару… но вдруг его вниманием завладело нечто помимо Инария. Не сомневаясь, что ангел попросту снова задумал отвлечь его, Ульдиссиан сосредоточился на противнике старательней прежнего…

Но тут сквозь бушующий жар в голове пробился негромкий, едва различимый голос.

Голос Серентии… умоляющей Диомедова сына взглянуть на небо.

Стоило внять ее мольбам… и в тот же миг Инарий утратил для Ульдиссиана всякую важность. Вся их борьба, все смерти, все разрушения, что повлекла за собой их вражда – все это больше не стоило ломаного гроша.

В небе творилось неладное. Небо над головой казалось ненастоящим – скорее, необъятных размеров картиной, рисунком на огромном листе пергамента. Мало этого: пергамент рассекла поперек исполинская брешь, удлинявшаяся, ширившаяся на глазах. Небо в буквальном смысле этого слова треснуло надвое.

Треснуло надвое… и из трещины той волнами хлынул к земле изумительный, феерический рой великолепных созданий – латы блещут ярче самого солнца, множество крыльев сверкают кружащим голову разнообразием красок, каких не сыскать ни в одном уголке мира смертных…

На Санктуарий явилось воинство ангелов, что обитают в горних высях Небес.

Глава двадцать первая

Казалось, рядам их не будет конца. Крылатые воины влетали в чудовищную брешь целыми сотнями, на лету расширяя ее, дабы летящие следом смогли проникнуть внутрь в еще большем числе. Сонмы их уже заполонили добрую половину небосвода, и тучи, словно в ответ на их появление, заклубились сильнее, яростней прежнего.

Да, Ульдиссиан понимал: рано ли, поздно, а появления их не избежать, однако невероятное зрелище потрясло его до глубины души. До сих пор он втайне тешил себя надеждами – вдруг, дескать, что-нибудь как-нибудь им помешает, будь то старания Траг’Ула, или внезапная перемена намерений… или хоть кем-либо услышанная молитва.

Увы, сбыться сим надеждам было не суждено. Вот он, конец света…

Все тело снова пронзила ужасная, нестерпимая боль. Отброшенный назад, Ульдиссиан с отчаянным криком взвился в воздух и только тут, сквозь туман в голове, осознал, что Инарий воспользовался передышкой, дабы спасти положение.

В следующий миг Диомедов сын с лету грянулся оземь, да так, что еще полдюжины раз подпрыгнул мячиком, прежде чем остановиться. Поразительно, однако удар противника не приблизил его к гибели ни на шаг. Его дар сделал все, чего не успел сделать отвлекшийся хозяин – уберег Ульдиссиана от ярости Пророка и не позволил насмерть разбиться о землю.

Тем не менее, падение изрядно оглушило его. Сквозь застилающие глаза слезы смотрел он на смутные силуэты крылатых воинов, заполоняющих все вокруг. Как горько жалел сейчас сын Диомеда о том, что остался в живых! Пади он в бою – и не пришлось бы Ульдиссиану пережить гибель всего, что ему дорого…

Внезапно все вокруг заслонил ослепительный ореол. К немалому ужасу Ульдиссиана, над ним, паря в воздухе, возвышался Инарий, снова принявший истинный облик.

– ЗАСЛУЖЕННАЯ КАРА ДАВНО ЗАЖДАЛАСЬ ТЕБЯ, ЕРЕТИК!

С этим он мановением руки поднял Ульдиссиана в воздух.

В то, что Инарий способен пренебречь происходящим над головой, невозможно было поверить, однако Ульдиссиан с первого взгляда понял: да, так оно и есть. Ничего важнее мести Ульдиссиану для ангела-отступника попросту не существует.

Это казалось настолько нелепым, что Ульдиссиан, невзирая на боль, разразился хохотом – диким, на грани безумия хохотом. Ну, не смешно ли, в самом-то деле: Санктуарий вот-вот погибнет, а у Пророка, кроме него, и забот никаких!

Но тут Инарий, словно в испуге, отпрянул прочь. Что могло так напугать ангела, и отчего Ульдиссиан не падает, хотя чары врага более не удерживают его на весу – это для Диомедова сына осталось загадкой.

– ЧТО… ТЫ… ЗАДУМАЛ? – прогремел Инарий. – ЧТО?

Сын Диомеда наморщил лоб, гадая, к кому обращается крылатый воин. Смотрел Инарий вроде бы прямо на человека, но он-то, Ульдиссиан, точно знал, что защищаться даже не пробовал.

А может?.. Тут Ульдиссиан наконец-то заметил разливающееся по всему телу тепло, вмиг поглотившее боль и исцелившее все полученные им раны. Стоило теплой волне достичь головы, сознания, бывший крестьянин ощутил небывалый душевный подъем, какого не испытывал с тех самых пор – с первого пробуждения дара. Исполнившийся уверенности в себе, он вновь обрел полную власть над собственным телом, окутался золотистым сиянием, столь ярким, что огненные крылья Инария в сравнении с ним вмиг показались тусклыми, неряшливо-серыми.

Сияние Ульдиссиана ослепило противника.

Всецело – нет, лучше, чем когда-либо прежде – владея собой, Ульдиссиан взглянул на Инария едва ли не с пренебрежением. Отступник при всей мощи, имевшейся у него под рукой, не сделал ровным счетом ничего путного – лишь покорял, обличал да губил всякого, кого сочтет несовершенным или же непокорным. Послушать его – жизни на всем белом свете недостоин никто, кроме него самого…

Ну, а смешнее всего было то, что Инарий не стоил ногтя тех самых людей, которых так презирал. Из них выросло нечто, для ангела непостижимое, а ярчайший пример тому являл собой Ульдиссиан.

Инарий резко сомкнул перед собою закованные в латные рукавицы ладони, и на человека, точно клинок, обрушилась тонкая, узкая полоса серебристой энергии. Следовало полагать, ангел намеревался разрубить противника надвое. Презрительно усмехнувшись, Ульдиссиан без труда отразил удар, и Инарий застыл, замер в воздухе, будто соляной столб.

Пока Инарий – очевидно, ошеломленный отказом смертного смириться с судьбой – собирался с мыслями, сын Диомеда вскинул вверх руку, словно бы отгораживаясь от Пророка раскрытой ладонью. Однако сосредоточился Ульдиссиан вовсе не на Инарии. Взгляд его, видевший в эту минуту куда как большее, был устремлен на ток магии, связующий ангела с Камнем Мироздания.

Камень Мироздания… Полной меры его возможностей не понимал никто на всем белом свете, это для Ульдиссиана было очевидно. Кроме того, Диомедов сын чувствовал: углубляться в эти материи далее не стоит, и причин тому великое множество. Сейчас ему требовалось только одно – завершить дело, начатое по наитию там, в подземелье, где ему довелось увидеть небывалую реликвию воочию.

Расстояния во всем, что касалось Камня, не значили ничего. Да, находился он в сотнях миль отсюда, но на самом-то деле пребывал везде, и посему мысль Ульдиссиана дотянулась до него без труда. Заглянув внутрь Камня, сын Диомеда отыскал в его строении изъян, который сам же и создал, приведенный в подземелье Ратмой. Как он был близок к предотвращению всех ужасных событий, случившихся за последние месяцы… Как он тогда был слеп…

Но теперь-то он все видел и все понимал. Оставалось лишь еще немного, самую малость, поправить ту самую невероятную шестигранную частицу.

Ульдиссиан изменил в ней еще кое-что, и…

Инарий истошно завыл, замерцал. Казалось, в нем что-то выгорело – выгорело дотла. Нет, на вид ангел нисколько не изменился, однако, стоило Ульдиссиану вновь приглядеться к нему, Инарий словно бы… словно бы сделался куда меньше, ничтожнее прежнего. Разумеется, он оставался самим собой, неземным воином потрясающей силы, но его мощь не шла ни в какое сравнение с той, которой наделял его Камень.

А связь отступника с Камнем Ульдиссиан оборвал, так что черпать в нем могущество Инарий больше не мог.

Вой ангела не умолкал, однако теперь в нем явственно слышались нотки ярости. В новый удар Инарий вложил все силы… и Ульдиссиан без труда сокрушил его поползновения на корню.

То же самое он готов был проделать с самим Пророком, но тут в голове снова зазвучали голоса Серентии и остальных. По счету времени, принятому в Санктуарии, последняя схватка с Инарием длилась считаные секунды, однако сейчас каждая секунда могла решить все.

– Отныне судьбу этого мира решать не тебе, – в последний раз напомнил сын Диомеда падшему ангелу.

С этими словами он сотворил сферу наподобие той, серебристой, в которой Инарий пытался запереть его самого, и заключил в нее поверженного противника.

Оказавшись внутри, Инарий пришел в неописуемую ярость, но как ни бушевал он, как ни бранился, сфера Ульдиссиана не пропускала наружу ни звука. С виду его безмолвные филиппики могли бы показаться весьма и весьма потешными… если бы сын Диомеда не знал, скольких людей ангел обрек на страдания и гибель.

Оставив сферу покоиться среди руин Собора Света, Ульдиссиан обернулся, и…

Страшный, сотрясший все тело удар поверг его на колени.

– ДАЛЬНЕЙШЕЕ – ДЕЛО УЖЕ НЕ ТВОЕ, – пояснил властный голос, очень похожий на голос Инария, однако принадлежавший отнюдь не ему.

Тираэль…

Второго ангела Ульдиссиан не видел, но силу его чувствовать мог. От рождения Тираэль оказался намного сильнее Инария. Разумеется, Ульдиссиан без труда мог одолеть и его, однако второй ангел благоразумно укрывал собственные чары за яростью Пророка до тех пор, пока не сумеет застать человека врасплох.

Подняться с колен Тираэль ему не позволил.

– СОТВОРЕННУЮ ИНАРИЕМ ГНУСНОСТЬ НАДЛЕЖИТ СТЕРЕТЬ ИЗ ПАМЯТИ МИРОЗДАНИЯ… ПОРОЖДЕННАЯ СОЮЗОМ АНГЕЛОВ С ДЕМОНАМИ СКВЕРНА, КАК ЕЙ И НАДЛЕЖИТ, БУДЕТ ЗАБЫТА… И СПРАВЕДЛИВОСТЬ ВОСТОРЖЕСТВУЕТ…

– Ч… ч… чья справедливость? – прорычал Ульдиссиан, стараясь совладать разом и с болью, и со сковавшими его незримыми узами.

Но ангел оставил его вопрос без ответа.

– СМОТРИ ЖЕ, – продолжал он. – ОЧИЩЕНИЕ НАЧАЛОСЬ.

Невольно подняв взгляд, Ульдиссиан обнаружил над головой целую, в буквальном смысле этого слова, тучу ангелов. Спускаясь вниз в безупречном порядке, шеренга за шеренгой, сонмы неземных воинов разлетались во все стороны, заполоняя собою небо над Санктуарием. Все они держали наготове пламенеющее оружие, от мечей с пиками до кос и тому подобного, однако Ульдиссиан каким-то неведомым образом понял: все это – зримые воплощения силы каждого. Разлетаясь по миру, ангелы готовились обрушиться на людские селения, не оставляя за собою ничего, кроме пламени.

Однако тут произошло кое-что, наверняка пришедшееся Тираэлю вовсе не по вкусу. Над разоренной землей вспучились, разверзлись огромные дымящиеся кратеры. Захваченные их появлением врасплох, эдиремы разлетелись в стороны. Что это, Ульдиссиан понял вмиг. Родному миру происходящее не сулило ничего доброго – особенно после того, как из-под земли навстречу ангелам выпрыгнула первая покрытая чешуею тварь.

Сказать свое слово насчет судьбы Санктуария явились орды пылающей Преисподней.

Повадками демоны оказались ничуть не похожи на ангелов, да и в облике их не наблюдалось никакого единообразия, кроме свойственной каждому свирепости. Шли они не ряд за рядом, а хлынули наружу, точно вода, и в один миг укрыли собою просторы лугов и взвились в небо.

Ангелы, направлявшиеся к более отдаленным землям, не мешкая, развернулись, чтоб дать отпор демонам вместе с собратьями. Двигались они так плавно, так слаженно, будто именно этого и ожидали. Теперь речь шла уже не о самом Санктуарии: гибель Ульдиссианова мира и всех его обитателей станет лишь частью нескончаемого противоборства двух враждующих сил. После ангелы с демонами продолжат войну в другом, новом месте, а истребленные до единого люди будут забыты.

Забыты, словно их вовсе не существовало.

* * *

В страхе, не опоздал ли с помощью, Ахилий склонился над Мендельном. Само Провидение привело его сюда как раз в момент схватки Ульдиссианова брата с Маликом! Провидение… и, как это ни иронично, Инарий.

Из-за него, из-за ангела, охотник и оказался поблизости, так как именно здесь ничего не подозревавших эдиремов ожидала первая западня, расставленная Пророком, дабы подорвать их боевой дух на корню. Именно здесь Ахилий провел под землей целую ночь, обращенный лицом к недрам мира. Правду сказать, он не сомневался, что погребен навеки – даже после того, как сверху, сквозь плотную землю, донеслись шаги Ульдиссианова воинства.

Нападение коварных трав неупокоенный лучник почувствовал тоже и, хотя рот его был до отказа заполнен землей пополам со стеблями травы, благодаря присущей ему магии сумел закричать, завопить от досады… вот только там, наверху, никто его не услышал.

Но тут произошло настоящее чудо, и сотворил его, несомненно, не кто иной, как Ульдиссиан. Вначале Ахилия обдало волной невероятного жара, миновавшей охотника, не причинив ему никакого вреда, зато спалившей в золу даже корни опутавших его трав. Затем, едва Ахилий принялся рыть себе путь на воздух, сама земля всколыхнулась, точно подброшенная кверху какой-то невероятной силой.

Пожалуй, живой бы на его месте не уцелел, но лучника всего лишь наконец-то вытолкнуло наверх. В итоге из-под земли он еще не выбрался, однако сочившийся сквозь щели свет подсказывал, что от свободы его отделяет только какой-то холмик или курган, а стало быть, положение – куда проще, чем поначалу.

Но тут к холмику кто-то подошел, и, опасаясь встречи с одним из прислужников Пророка, Ахилий предпринял то самое, что с некоторых пор мог проделывать просто прекрасно – прикинулся мертвым. Подошедший присматриваться к нему не стал: откопал всего-навсего локоть и двинулся себе дальше.

Выждав и рассудив, что опасаться более нечего, Ахилий начал выбираться из-под завала, и тут услыхал шум схватки. Едва голоса борющихся помогли разобраться, кто они таковы, сердце охотника непременно затрепетало бы… если б по-прежнему билось. Конечно, Ахилий знал, что науку Ратмы Мендельн усвоил великолепно, но и о нечеловеческом хитроумии Малика не забыл. Сомнений не оставалось: без его помощи Ульдиссианову брату не обойтись.

Как оказалось, помощь товарища потребовалась обоим. Да, овладеть мертвым телом Ахилия Малику оказалось не по силам, но и Ахилий одолеть верховного жреца не сумел. И потому очень обрадовался, когда Мендельн покончил с их демоническим врагом, но тут же встревожился, увидев, как юноша в черном сразу же после победы падает с ног. Склоняясь над Мендельном, Ахилий молился о том, чтобы победа не досталась ему ценою самопожертвования.

Смертельных ран на теле Мендельна не обнаружилось, однако в себя он упорно не приходил. Правду сказать, разглядеть, дышит ли друг – и то оказалось делом нелегким.

Тут земля содрогнулась, и отовсюду вокруг послышался шум яростной битвы. Больше всего на свете Ахилию хотелось бы со всех ног поспешить к Серентии, но что она скажет, узнав, что он бросил Мендельна на произвол судьбы, лежащим без чувств? Поступив так, он опозорится перед ней, и тогда его жалкое, жуткое существование окончательно утратит смысл.

Что же делать?

Оглядевшись вокруг, Ахилий заметил костяной кинжал Мендельна. Близость клинка – хоть раньше лучник этого и не показывал – внушала ему нешуточную тревогу. Клинок не только являл собою одну из причин тому, что он здесь, но и вдобавок напоминал о той грани бытия, к которой он теперь принадлежал – той самой, что Мендельн с Ратмой называли «посмертием». Что, если, как только коснешься его, кинжал отправит Ахилия во тьму, навек разлучив с любимой?

Но страхи – страхами, а чутье подсказывало: без костяного клинка Ульдиссианову брату ничем не помочь.

Затаив (не в буквальном, конечно же, смысле) дыхание, Ахилий ухватил кинжал за рукоять. Он ожидал, что кинжал окажется холоден, точно могила, но от оружия веяло разве что приятной прохладой. Оставив опасения, светловолосый лучник с клинком в руке подошел к Мендельну и, за неимением других идей, положил кинжал на грудь последнего, в самую ее середину.

Клинок вспыхнул так ярко, что Ахилий в испуге шарахнулся прочь. Свет хлынул в стороны, окружил Мендельна целиком… и в ореоле его лучник увидел духов.

Однако то были не просто призраки погибших эдиремов или же слуг Пророка. Их безупречная красота поражала воображение. Да, выглядели они, в большинстве своем, по-человечески… только на тот же самый манер, что и Ратма.

Сомнений быть не могло: все это – дети тех, кто основал Санктуарий… первые нефалемы.

Видны они были только в свете кинжала, однако, судя по кое-каким мелочам, возле Мендельна их собралось куда больше, и Ахилий понимал, отчего. То были погибшие в давние времена, в битве за родной мир, те, кто пожертвовал жизнью ради жизни сородичей, а после и их потомков, людей.

Нефалемы устремили взгляды на распростертого перед ними Мендельна и, увлекаемые бледным сиянием, скрылись, исчезли внутри костяного клинка.

Мендельн ахнул, вскинулся, сел и, высоко подняв брови, огляделся по сторонам. Казалось, он что-то ищет… ищет, но не находит.

Наконец его взгляд остановился на охотнике.

– Ахилий! Где Малик? Он…

– Сгинул навек… смею надеяться.

Земля содрогнулась вновь. На ноги Мендельн поднялся с заметным трудом, однако кинжал в руке держал крепко.

– Ульдиссиан!

Ахилий согласно кивнул, хотя сам думал отнюдь не только о старшем из Диомедовых сыновей.

– Идти… можешь?

– Да хоть бегом бегать!

– Еще… лучше.

Дожидаться Мендельна охотник, уверенный, что тот последует за ним без заминки, не стал. Он свое дело сделал, друга от беды спас, а теперь всем сердцем надеялся поспеть на помощь возлюбленной – пусть только ради того, чтобы вместе с ней встретить конец света.

* * *

Землю вокруг устилали искромсанные тела – по большей части, трупы убитых демонов, однако и эдиремов полегло слишком, слишком уж много. Вскоре Серентия обнаружила, что пуще всего остального ее раздражают ангелы: поверженные, они исчезали бесследно, и оттого со стороны казалось, будто гибнут лишь их враги. Ну, почему, почему так? Останься от павших ангелов хоть что-нибудь, эдиремы сразу почувствовали бы, что успешно противостоят захватчикам – обеим сторонам, а не только одной из двух!

Конечно, демоны, куда больше интересуясь крылатыми супротивниками, чем людьми, нападали на эдиремов только из-за неодолимой жажды крови, однако легче от этого не становилось ничуть. Серентия знала, что Трем хотелось бы превратить род людской в рабов, в солдат Преисподней, и посему звероподобным воинам следовало бы избегать схваток с эдиремами любой ценой, однако сия несложная мысль, очевидно, не умещалось в головах большинства жутких тварей. Стало быть, и Серентию, и всех остальных истребят лишь затем, чтоб не путались под ногами…

Между тем Ульдиссиан исчез без следа. Для ее дара он оставался невидим, и это внушало тревогу: что, если сын Диомеда мертв? Среди безвестно отсутствующих (опять!) числился и Мендельн. Ратму бы расспросить, не знает ли он чего… но Ратма тоже куда-то пропал. Таким образом, Серентии оставалось одно: сражаться, сражаться, сражаться, пока какой-нибудь ангел или демон не изрубит ее на кусочки.

Ангелы усилили натиск. Нет, не оттого, что вдруг почуяли в эдиремах угрозу – просто за спиною людей выбралась из-под земли новая орда демонов, и Небесное Воинство решило ударить по ней лоб в лоб… после того, как сметет с пути мусор, некстати подвернувшийся под ноги. На сей раз Серентии выпала схватка с ангелицей, вооруженной палицей. От соратников мужеского пола ангелица отличалась разве что несколько более женственными формами да длиной бликов света, заменявших ей волосы. Не знавшая наверняка, что в противнице осязаемо, а что – всего-навсего видимость, Серентия схватилась с нею, как со всеми прочими, и нисколько не опечалилась, когда копье ее пробило вражескую кирасу.

Напоенное ее силой, устрашающее копье в буквальном смысле слова разнесло ангелицу на части. Латница взорвалась, обернувшись разноцветной радужной вспышкой и резким, жалобным звоном. Казалось, ангелы не столько вещны, сколько созданы из света да звука, а посему поразить их эдиремам – как и демонам – удавалось лишь бренным оружием в сочетании с магией, иначе б им против гнева Небес не устоять ни за что.

Воинство ангелов придвинулось вплотную, силуэты рослых, плечистых святош-небожителей заслонили собою все впереди. Теперь на долю Серентии пришлось сразу двое. Да, атаку их она отразила на удивление успешно, однако ноющие плечи подсказывали: вскоре, вскоре ей предстоит пасть.

И в самом деле, вскинутая, чтоб отразить удар мечом, правая рука дрогнула, дала слабину. Провожая взглядом пламенеющий клинок, Серентия замерла…

И тут из-за ее спины вперед с диким воплем выпрыгнул Ахилий, сжимавший в обеих руках огромный мерцающий меч – скорее всего, трофей, снятый с тела убитого демона. Этим мечом охотник не только отбил удар ангела, но и немедля ударил в ответ, и ангел взорвался, исчез все с тем же жалобным звоном. Разноцветье высвобожденной энергии, еще недавно поражавшее Серентию красотой, на сей раз не внушало ей ничего, кроме отвращения.

– Назад, Серентия! – обернувшись к ней, проревел Ахилий. – Назад… прочь отсюда!

Однако теперь, неожиданно вновь обретя его, никуда уходить Серентия не желала. Вместо этого она шагнула к нему, встала рядом и приняла на копье очередного противника.

– Нет уж, больше я тебя не оставлю! Ни за что! Ни за что!

– Мендельн! Уводи… уводи ее отсюда!

Осмелившись оглянуться, Серентия обнаружила Ульдиссианова брата далеко в стороне, за попытками вместе с Ратмой сотворить какие-то чары. Судя по оклику Ахилия, на поле боя они появились вместе, но затем разминулись, а охотник этого не заметил.

Серентию все это устраивало как нельзя лучше. Она снова с любимым, а стало быть, теперь не страшно и умереть.

Ахилий, однако ж, так вовсе не думал.

– Проклятье… Серентия… послушай… послушай же ты меня! Умоляю… беги! Беги!

– Я тебя здесь не брошу! – упрямо отвечала она. – Не…

Отразив натиск очередного врага, Ахилий повернулся к ней с явным намерением настоять на своем… и тут на него, незамеченный, ринулся с неба еще один ангел.

– Не-е-ет!!!

Подхлестнутая возникшей в воображении картиной новой гибели лучника, Серентия метнулась вперед. Копье поразило крылатого воина на лету, сопутствовавший гибели ангела звон чудом не оглушил…

Однако, спасая Ахилия от удара, Серентия совсем позабыла о самой себе. Ангелица справа внезапно свернула к ней.

Пылающий меч полоснул поперек туловища, рассекая живот.

Все вокруг помутнело, подернулось дымкой тумана. Услышав отчаянный зов Ахилия, Серентия хотела сказать ему, что о ней беспокоиться незачем – пусть, дескать, он лучше сам держится осторожнее… однако язык словно бы онемел.

Перед глазами возникло его лицо – единственное, что удалось разглядеть сквозь сгущающийся туман. Улыбнувшись, Серентия нежно коснулась его щеки… и умерла.

* * *

Ярость Ульдиссиана снова достигла тех же высот, что помогли ему в схватке с Инарием, однако чары Тираэля не поддавались. Но отчего, отчего ангел попросту не покончит с ним? Какой ему прок заставлять Диомедова сына любоваться разорением родного мира?

А еще… а еще чего ради Тираэль предоставил победу над Инарием человеку? Не просто же затем, чтоб унизить отступника! Этакие побуждения ангелу вряд ли по чину – вон с каким уважением он о справедливости толковал…

Мысли в Ульдиссиановой голове закружились бешеным хороводом, подхлестываемые чувствами, с коими наблюдал он за ходом битвы… за эдиремами, оказавшимися меж двух огней.

Эдиремов, подвернувшихся под руку, ни ангелы, ни их чудовищные противники попросту не замечали. На глазах Ульдиссиана адские твари стоптали с полдюжины человек из самых нерасторопных, а крылатые воины без затей прорубались вперед, не только отсекая демонам головы, руки да ноги, но и губя мимоходом ни в чем не повинных людей. Эдиремы оборонялись от обеих сторон как могли, вливая всю свою мощь в мечи, вилы и прочее земное оружие, сообщая ему способность поражать врага, однако противник намного, намного превосходил их в числе.

«И это вот – справедливость?!»

Ульдиссиан вновь напряг силы, стараясь освободиться. Его место – там, среди остальных: с ними пришел он сюда, с ними и примет смерть.

Демон с тремя змеиными головами и огромными, под стать медвежьим лапам, ручищами, разорвал в клочья неосторожно приблизившегося к нему ангела. Однако растерзанный ангел вовсе не рухнул наземь грудой кровавых ошметков, но обернулся вспышкой света и исчез без следа. Вспышке той вторил странный жалобный звон, заставивший Мендельна вздрогнуть. Впрочем, торжествовал победу демон недолго: еще миг – и пика другого ангела вонзилась в среднюю из его трех голов. Уцелевшие головы взревели на два голоса, и жуткая тварь рассыпалась в пепел.

Над выжженными лугами то там, то сям сверкали невиданной красоты вспышки чистых магических сил: обе стороны использовали присущую им магию мириадами разных манер. Ульдиссиан полагал, что с эдиремами будет покончено вмиг, однако на поле боя творились странные вещи. Гибнуть эдиремы вовсе не торопились: те, кому удалось собраться примерно в середине схватки, как могли защищали себя и товарищей от надвигающегося катаклизма.

Вдобавок, ряды соратников пополнились новыми лицами – не то, чтоб эдиремами, но кое-кем во многом, во многом их превосходившим.

Ратма вернулся… и вернулся он не один.

Вместе с ним прибыли еще около дюжины бойцов – рослых, как на подбор, одни небывало красивы, другие страшны на вид. Среди них Диомедов сын узнал лишь Бул-Катоса. Огромного роста воин, земляной страж, встав впереди тех, кто прикрывал не столь сильных, взмахнул громадной дубиной и поверг наземь рогатого демона, посмевшего броситься на него. С силой Древнего мощь демона не шла ни в какое сравнение. Первый удар Бул-Катоса смял ему ребра, а второй без труда размозжил в кашу твердолобую голову.

Из прочих спутников Ратмы Ульдиссиан смог разглядеть только стройную, гибкую воительницу, бросившуюся в бой с бесшабашностью, какой Диомедов сын даже за Серентией не замечал. Волосы ее развевались над головой, точно живые. Вскинув кверху черный топор, Древняя отразила клинок налетевшего на нее ангела, обменялась с соперником парой ударов, а после стремительно метнулась вперед и с маху рассекла топором кирасу крылатого воина. Броня ангела – если, конечно, взаправду была таковой – удара ничуть не замедлила.

Подобно многим предшественникам, ангел исчез, обернувшись вспышкой чудесного света да все тем же пугающим – и на сей раз чуть иным – жалобным звоном.

Ни друзей, ни брата Ульдиссиан отыскать не сумел, и это отнюдь не ослабило его опасений. Все тело его дрожало, распираемое сдерживаемыми чувствами с магическими энергиями пополам.

– СМИРИСЬ ЖЕ С ДОЛЖНЫМ, – сказал Тираэль. Не в пример Инарию, ни высокопарности, ни напускного благочестия в его тоне не чувствовалось: скорее уж, ангел попросту излагал нечто самоочевидное. – СМИРИСЬ С НЕМИНУЕМЫМ. ПОКОРИСЬ СУДЬБЕ…

Однако слова Тираэля подействовали на Диомедова сына совершенно иначе. Казалось, его пленителю нужно, позарез нужно убедить его сдаться…

Ульдиссиану вмиг вспомнились уловки Пророка: тот постоянно выворачивал положение дел наизнанку, а что ему вовсе не по душе – о том предпочитал умолчать. Нет, правды – всей, полной правды от этих созданий ждать не приходится. Праведность праведностью, благочестие благочестием, однако в криводушии они, пусть и по своему, на собственный манер, нисколько не уступают демонам.

Это-то обстоятельство и оказалось решающим. Ульдиссиан призадумался: а что, если Тираэль не так уж властен над ним, как ему кажется? Что, если его держат в плену лишь собственные сомнения?

И тут ему захотелось только одного – освободиться.

Тело Диомедова сына замерцало. Уголком глаза он углядел наблюдавшего за ним Тираэля, однако, в отличие от Инария, этот ангел всего-навсего, не сводя с него глаз, отступил назад и склонил на сторону голову. Казалось, ангел готовится что-то сказать, но, может статься, человеку это просто почудилось: ведь губ-то у крылатого создания не имелось.

Но затем Тираэль сделался ему безразличен. Ульдиссиан потребовал, чтобы чар ангела не стало… и чары развеялись. Стоило выпрямиться, Диомедову сыну показалось, будто теперь он сам грозно возвышается над Тираэлем.

Он ожидал атаки, но ангел просто смотрел на него, словно заранее ждал от человека столь потрясающего освобождения.

Чувствуя, что крылатый воин более не опасен, Ульдиссиан повернулся к полю кровавой битвы. Открывшееся зрелище внушило ему небывалое, невероятное отвращение. При виде с каждой секундой растущих гор трупов он вмиг осознал всю бессмысленность нескончаемого противоборства ангелов с демонами, вмиг осознал, что его миру предстоит стать всего-навсего полем одного из многих тысяч сражений, причина коего позабудется, едва оно подойдет к концу. Скорбеть по Санктуарию не станет никто. Никто…

Нет, допустить этакого исхода Ульдиссиан не мог. Не мог, и все тут. Всеми фибрами, всем существом своим постиг сын Диомеда, сколь много смертей принесло в мир Вечное Противостояние от начала его и вплоть до сего дня, не забыв и погибших в войне, развязанной им самим… и неимоверная тяжесть этого груза перевесила любые сомнения, что могли бы ему помешать.

Вскинув над головою сжатые кулаки, Ульдиссиан уль-Диомед обвел взглядом сонмы крылатых воинов, адские орды и истребляемых дюжинами эдиремов, и негромко сказал:

– Остановитесь.

И все живое… все сущее… замерло без движения.

Глава двадцать вторая

Ни звука, ни малейшего ветерка… Ульдиссиан даже дыхания собственного не слышал, однако сие обстоятельство волновало его в самую последнюю очередь. Сын Диомеда знал одно: он остановил кровопролитие. Уничтожение всего рода людского остановил.

Но это было только начало. Ангелы повисли в небе, недвижны, как сама смерть. На полпути к ним, не успев завершить прыжка, увязли в воздухе демоны. Эдиремы застыли, точно каменные изваяния.

Все вокруг замерло, оцепенело… кроме, ясное дело, него самого.

Мысли о том, что ему хватило могущества совершить то, что не по зубам самим Небесам с Преисподней, опьяняли, кружили голову. Выходит, он – не просто спаситель Санктуария, он – божество, каким считал себя Инарий…

Окинув поле боя пристальным взглядом, Ульдиссиан напряг волю, разжал кулаки и вновь поднял руки над головой, словно толкая ангелов с демонами прочь друг от дружки.

Противоборствующие стороны подались назад, однако задача оказалась труднее, чем он ожидал. Подстегиваемый упрямством, уверенный, что сил у него довольно, Ульдиссиан поднажал еще. Земля затряслась, само небо дрогнуло, точно вот-вот треснет надвое, но ангелы с демонами, наконец, отодвинулись от эдиремов.

– Довольно, – прогремел Ульдиссиан, обращаясь разом ко всем. – Довольно.

Взглянув на демонов, он наотмашь рассек воздух ладонью, и адские орды вмиг отшвырнуло прочь. Демоны вдесятеро больше него самого, будто беспомощные котята, кубарем покатились по разоренной земле, к дымящимся кратерам – порталам, которыми пришли.

Воля Диомедова сына гнала всех их в порталы, вынуждая убраться обратно, в пылающую Преисподнюю. Воспротивиться демоны не могли. Освобожденные от сковывавших движения чар, жуткие твари изо всех сил старались удержаться на месте, уцепиться хоть за что-нибудь, однако не тут-то было. Пара секунд – и от неисчислимых орд демонов не осталось ни следа, кроме в клочья растерзанных трупов.

Покончив с этим, Ульдиссиан повернулся к ангелам, но не успел приняться за них, как откуда-то сзади донесся негромкий оклик. Однако живой души, к чьим словам сын Диомеда соизволил бы прислушаться, не существовало на всем белом свете. Хозяин здесь – он, а чьи-либо еще интересы не стоят для него ни гроша.

Отсюда, с земли, Небесное Воинство далеко в вышине казалось лишь тучей комаров – даже не верилось, что Ульдиссиан мог их всерьез опасаться. Набрав полную грудь воздуха, он дунул что было сил, и дуновение понесло крылатых воинов назад, в прореху посреди небосвода. Охваченный детским злорадством, бывший крестьянин смотрел, как безупречные боевые порядки смешались, утратили всякую стройность, и ангелов, точно пух на ветру, уносит прочь, с глаз долой.

– Ульдиссиан, – снова окликнули его откуда-то из-за спины, и на сей раз Диомедов сын узнал этот голос.

Дракон… Траг’Ул…

Да, врагом ему легендарный змей вовсе не был, однако сын Диомеда не видел причин откликаться на зов. Уберечь Санктуарий Траг’Ул не сумел, а значит, и права решать, как поступить Ульдиссиану с собственным миром, у него не больше, чем у всех остальных.

Земля задрожала опять. Раздосадованный, Ульдиссиан велел ей уняться. Дрожь стихла… но тут же возобновилась.

Поднатужившись, Ульдиссиан вновь приказал земле успокоиться. На этот раз все получилось, как следует.

Удовлетворенный, Ульдиссиан повернулся к двоим оставшимся ангелам и обнаружил, что Тираэль куда-то исчез. На месте остался только Инарий.

Оставив скоропалительное исчезновение второго ангела без внимания, Ульдиссиан встал над плененным Пророком.

– Ваша братия нарекла нас выродками, – заговорил человек. – Что же ты скажешь теперь?

Однако Инарий безмолвствовал, и это не на шутку встревожило Диомедова сына. Да, ангел-отступник пребывал в собственном, истинном облике, а стало быть, выразительностью лица похвастать не мог, но в эту минуту Ульдиссиан готов был поклясться: Инарий беззвучно смеется над смертным противником.

Уверенность в этом подхлестнула Ульдиссианову ярость. Сфера затрещала, за стенками шара сверкнула лазурью молния. Явно терзаемый болью, Инарий пал на колени… однако ощущение, будто ангел смеется, ничуть не ослабло.

Ульдиссиан покарал бы его дерзость еще раз, и еще, но тут земля задрожала снова, изрядно сильнее прежнего – насколько он мог судить, этот подземный толчок почувствовали в самом Кеджане и даже в местах куда более отдаленных. Однако, взглянув на Инария, сын Диомеда не заметил ничего подозрительного. Похоже, причина сему не в Пророке… а впрочем, причины сейчас неважны.

Рассудив так, Ульдиссиан сосредоточил волю на новом землетрясении и повелел ему завершиться.

Вместо этого дрожь усилилась более чем вдвое, а небо зловеще побагровело. Казалось, неспокойные тучи превратились в кипящую кровь.

Ульдиссиан взглянул на Инария снова.

– Что ты такое творишь? Сознавайся!

– Я? Я НИЧЕГО НЕ ДЕЛАЛ, – наконец-то нарушил молчание ангел.

Громадная трещина, разверзшаяся невдалеке, со стороны юга, петляя из стороны в сторону, неуклонно, неумолимо потянулась к столице. Еще одна трещина распахнулась по правую руку от Ульдиссиана…

А третья возникла близ эдиремов.

Ульдиссиан без раздумий направил в нее ток силы, веля земле сомкнуться, и от натуги едва не лишился сознания. Мало этого: пока он приходил в себя, дрожь становилась сильней и сильней, яростнее и яростнее. Чувствуя нарастающий страх соратников, он старался угомонить окружавшую их землю, как мог, однако земля упорно колыхалась вверх-вниз, трескалась, трескалась, рвалась на куски.

Под бешеный стук крови в висках Ульдиссиан вложил в наведение порядка всю волю до капельки, но снова добился в точности противоположного. На сей раз земля расступилась прямо под ним, и он едва-едва успел вовремя отскочить в сторону.

Еще миг, и все, что осталось от Собора Света, на глазах Диомедова сына кануло в недра земли. Вместе с руинами земля поглотила и сферу Инария. Падая в бездну, навстречу гибели, плененный ангел, все это время безмолвно, бездеятельно взиравший на Ульдиссиана, даже не шевельнулся.

Ошеломленный, Ульдиссиан замер, не зная, что тут еще предпринять. Санктуарий вокруг рассыпался на части, а он ничего не мог с этим поделать… и даже не понимал, в чем причина. Его потрясающей мощи хватило, чтоб без труда прогнать прочь воинства Небес и Преисподней, но вот какая-то страшная сила вознамерилась сделать то самое, чего он ожидал от их схватки. Однако, если дело не в Инарии, то в ком же? Великих магических сил, способных учинить все эти новые бедствия, Ульдиссиан нигде поблизости не чуял.

Превозмогая одолевающий его страх, Ульдиссиан продолжил борьбу с назревающим катаклизмом и накрыл очищающими чарами все сущее на Санктуарии. Порядок в своем мире он наведет. Наведет во что бы то ни стало.

Однако, к немалому его ужасу, луга на юге поднялись дыбом. Поднявшийся над землею холм вспух, точно громадный пузырь, и с неистовством, достойным вулкана, лопнул, разлетелся на части. Тучи в небе закружились стремительным водоворотом, и коловращение их положило начало смерчу колоссальной величины. Над джунглями, над столицей засверкали, потянулись к земле голубоватые молнии.

Только тут Ульдиссиан и сообразил: да это же он, он во всем виноват! Не Инарий, не сонмы Небесного Воинства, не кровожадные орды демонов из Преисподней…

В неминуемом уничтожении Санктуария виноват только он, Ульдиссиан уль-Диомед.

Теперь он понимал все. Сердце его забилось как бешеное, кровь застучала в ушах. Казалось, в его теле обитает не один – разом два человека. Один из этих двоих что было сил старался мыслить последовательно, искал цель и пути ее достижения.

Вторым же был глубинный, куда более примитивный Ульдиссиан, повидавший истребление родных и разорение не одного края. Поддавшийся искушению демонессы и из-за нее утративший веру во все, что ни возьми. Стремившийся только к покою и миру для всех живущих, однако на каждом шагу сталкивавшийся с предательством да обманом…

Сколько же раз он в недавнем прошлом позволял ярости затмевать разум? Сколь часто ходом событий управлял не сам Ульдиссиан, а его мощь? И вот она, вскормленная самыми низменными, первобытными из его чувств, одержав верх над разумом, обрушилась на Санктуарий – на мир, не пожелавший стать таким, каким Диомедов сын всей душою желал его видеть. Ну, а чего ожидать от бездумного, бесцельного выплеска магической мощи, кроме нового хаоса и разрушений?

Всякий раз, стремясь навести порядок, он по незнанию вскармливал, взращивал в душе страх, и досаду, и злость… все темные чувства до одного. Боролся с самим собой – и с каждой новой атакой проигрывал все безнадежнее.

Ульдиссиан замер. Как теперь быть? Спасая мир, он уже выпустил на свободу такие силы, что новая попытка вполне может покончить с ним вовсе… однако к тому же трагическому концу приведет и бездействие.

Он чувствовал: эдиремы ждут жуткой гибели. От Кеджана тоже повеяло ужасающей безысходностью: стремительно надвигающуюся беду заметили и в столице. Ужас охватил весь мир – и уроженцев джунглей, и асценийцев (так назывались Ульдиссиановы земляки), и жителей далеких-далеких стран. И люди, и звери готовились к неизбежному.

«Если б я только знал! – в отчаянии думал сын Диомеда. – Если б только послушал Мендельна и остальных, то мог бы с ней совладать, загнать поглубже да похоронить! Ну, а теперь…»

И тут Ульдиссиана осенила столь сумасбродная мысль, что он невольно вытаращил глаза. Все эти разрушения учинены его силой. Не чьей-нибудь – его собственной. Может, с ней еще можно хоть как-нибудь сладить? Тогда он бы…

Подгоняемый стремительным ходом событий, Ульдиссиан потянул выпущенное на волю назад, но сразу же обнаружил, что освобожденная мощь усилилась тысячекратно и даже более. Смешавшись с природными силами, его силы принадлежали Санктуарию в той же мере, что и ему самому. Пусть даже он сумеет вернуть назад все, что выпустил – этого уже не хватит, чтобы спасти хоть что-нибудь.

Однако пойти на попятную Ульдиссиан не мог. Исправить содеянное любой ценой – ничего иного для него в эту минуту не существовало. Он вберет все, сколько бы ни потребовалось. Другого выхода нет. Он должен, обязан…

Некогда, в прошлом, сын Диомеда задавался вопросом, как далеко простираются возможности дара эдиремов. Сейчас он молился о том, чтобы его возможностей, если им есть предел, хватило для завершения столь небывалого дела.

Собравшись с духом, поглубже вдохнув, Ульдиссиан повелел обезумевшим силам вернуться…

И не сумел сдержать крика под натиском первой волны: ведь жгла она жарче любого огня. Однако Ульдиссиан вспомнил о брате, и о Серентии, и об Ахилии, и обо всех, кто беззаветно верил в него, представил себе их лица и потребовал от разгулявшихся сил повиновения. Все прочее отодвинулось на второй план – и для ума, и для сердца.

Тело Ульдиссиана засияло ярче самого яркого золота, и чем больше вбирал он в себя грозящих покончить с Санктуарием сил, тем ослепительней полыхал окружавший его золотой ореол. Окрестные земли источали немыслимую, невероятную магическую мощь, и вся эта мощь хлынула к человеку со всех сторон. Под натиском неудержимых токов энергии в воздух взвились огромные валуны, и вырванные с корнем деревья, и многое, многое прочее.

Однако Ульдиссиан ничего этого не замечал. Сейчас для него существовало только одно – завершение начатого, и видел он лишь нескончаемый поток магии, переполняющей и тело, и душу. Каждый прожитый миг казался последним, так как большего ему наверняка не вместить, но бывший крестьянин держался, терпя тысячу раз по тысяче мук, и каждая – куда хуже всего, что когда-либо выпадало на долю любой живой души от начала времен.

Откуда-то издали донеслись едва различимые голоса, однако уверенный, что все это – предсмертные крики, Ульдиссиан постарался к ним не прислушиваться. Отвлекаться нельзя, нельзя ни за что. Сейчас ему нужно одно: целиком сосредоточиться на деле, на последней надежде, иначе все пойдет прахом.

Ток магии не ослабевал. От боли Ульдиссиан вопил, не смолкая, но каким-то чудом держался, терпел. Распрощавшийся с жизнью заранее, он молился только о том, чтобы гибель его помогла хоть кому-нибудь уцелеть.

Энергия струилась в него подобно бурной реке раскаленной лавы. Под напором ее Ульдиссиан упал на колени, но все еще не сдавался, однако и поток, не зная устали, тек, тек, тек…

Но вдруг…

Но вдруг разом иссяк.

И все? Нет, тут что-то нечисто, иначе и быть не может. Ульдиссиан попытался вобрать в себя еще толику силы… но тщетно.

Сын Диомеда едва не зарыдал от радости – не за себя, разумеется, но оттого, что совершенное чудо сулило надежду всем остальным. Однако дело на том еще не закончилось. Ульдиссиан чувствовал: все, что он вобрал в себя, вновь рвется на волю. Сдерживать силы внутри стоило немалых трудов, и надолго ли его хватит, бывший крестьянин не знал.

Тут-то для него и настал момент истины: тут-то Ульдиссиан и понял, что должен сделать, дабы покончить с угрозой. Решение далось ему легче легкого, так как было не только единственным, но и верным – верным со всех сторон.

Поднявшись на ноги, сияя ярче самого солнца, с виду – куда более, чем простой человек, сын Диомеда обвел взглядом родной мир, заглянул в каждый его уголок. Реки, леса, моря, горы – все это внушало подлинное восхищение. Глядя на множество населявших Санктуарий народов, Ульдиссиан не уставал дивиться их разнообразию… но, что еще поразительнее, во всех до единого таился тот же дар, то же подспудное величие, что и в нем самом.

Одна беда: Ульдиссиан и его последователи познакомились с этой силой слишком, слишком рано. Род людской – и, в частности, сын Диомеда – попросту забежали вперед, поспешили навстречу судьбе, а все из-за Лилит. Не хватило демонессе терпения подождать, пока людей не приведет к тому же самому время, и посему Ульдиссиану не представилось возможности дорасти до собственного дара, как подобает.

Слишком рано пришло в мир подобное Ульдиссиану создание. Слишком уж преждевременно.

– Теперь ты понял…

Говорящего Ульдиссиан узнал сразу.

– Траг’Ул?

– Я пытался дотянуться до твоего разума… но задача оказалась непосильной, – признался дракон. В голосе небожителя чувствовалась нешуточная усталость, однако ходом событий он явно остался доволен. – Я знал, что ты победишь.

– Нет… победу праздновать рано… Я… я ведь еще опасен для Санктуария!

Дракон, очевидно, держался того же мнения.

– Я могу показать, куда все это выпустить, но расплачиваться – тебе.

– Плевать! Показывай!

Траг’Ул так и сделал, и Ульдиссиан в изумлении уставился на открывшуюся картину.

– Так, значит… значит…

– Да.

Вдаваться в подробности дракону не потребовалось.

Ульдиссиан улыбнулся и воздел руки к небу. Все тревоги его развеялись, будто туман поутру.

– И это все, что от меня нужно? Просто пожелать?

– Выбор, как всегда, за тобой.

С этим дракон и ушел. Помощь его человеку больше не требовалась.

Прибегнув к дару, сын Диомеда взглянул напоследок на тех, кто ему ближе, дороже всех прочих – на Мендельна, Ахилия и Серентию. Прежде чем продолжить задуманное, ему предстояла еще пара дел. Отмерив толику сил, которой мог распоряжаться без опаски, Ульдиссиан принялся исправлять, менять к лучшему судьбы друзей и брата.

Покончив с этим, сын Диомеда поднял взгляд… однако вовсе не к небу. Заглянул он гораздо дальше – в то самое место, в то самое время, что открыл для него дракон.

Сдерживаемые внутри, силы ярились, рвались на свободу.

Пожалуй, пора.

Вновь улыбнувшись, Ульдиссиан направил ток силы вовне. Вспыхнувший свет озарил и луга, и джунгли, и весь Санктуарий, однако вреда он никому не чинил – напротив, нес с собою умиротворение. Касаясь всего живого, он исцелял, утешал каждого, кто как-либо пострадал от появления эдиремов и чудом предотвращенного конца света.

Затем Ульдиссиан вновь созвал силы к себе и выплеснул их далеко-далеко, за пределы родного мира, а там его мощь волной хлынула во все стороны разом. Чувствуя нарастающее давление, сын Диомеда понял: последний миг близок. Что ж, он готов… и родной мир к этому приготовил.

Выплеск первозданной энергии встряхнул весь Санктуарий до основания. Ульдиссиан взревел, но вовсе не от боли. Преображение привело его в небывалый восторг. Некогда – простой человек, он стал существом, сущностью, непостижимой даже для ангелов с демонами. На миг он сделался и Санктуарием, и всем, что его окружало. Сейчас рядом с ним показался бы ничтожным сам Траг’Ул… да и любое другое создание схожего калибра.

Вот необходимое и завершено. Вот желанное и достигнуто.

Объяв сознанием родной мир, еще раз оглядев его напоследок, Ульдиссиан уль-Диомед дал силам полную волю и разнесся, рассеялся по всему мирозданию. Его уходу из мира смертных сопутствовала яркая огненно-алая вспышка света, ничуть не пугавшая – напротив, вселившая радость в сердца тех, кто остался внизу…

И навсегда – ведомо о том хоть кому-нибудь, или нет – изменившая мир, называемый Санктуарием.

* * *

Первым неладное заметил Мендельн. Правду сказать, перемена казалась столь очевидной, что он весьма удивился, не услышав вокруг испуганных воплей.

Луга обрели прежний вид. Буро-зеленые травы мягко, лениво колыхались на легком ветру.

Не без опаски «ощупав» окрестности острием костяного клинка, Мендельн не обнаружил в траве ничего угрожающего, зато отыскал нечто иное – причину царившей в лугах тишины. Все до единого эдиремы оказались недвижны, точно каменные изваяния.

А впрочем, нет, не все. Двое из окружающих направлялись к нему, и обоим он был очень рад… хотя вовсе не ожидал их увидеть.

Ахилий… Серентия… живые-здоровые!

Оба взирали на Мендельна с не меньшим изумлением, явно весьма озадаченные переменами, постигшими и окрестные земли, и их самих. Что ж, по крайней мере, причина последнего Мендельну была известна.

– Ульдиссиан, – с дрожью в голосе пояснил он. – Это все он.

– Но как ему удалось? – спросил лучник, не в силах сдержать улыбки. Да, он вновь стал самим собой, прежним, с детства знакомым Ахилием: даже от зияющей раны в горле ни следа не осталось. – Как?

– Над этим вопросом без толку ломают головы даже они, – отвечал вместо Мендельна Ратма.

Обернувшись, все трое увидели Древнего. Изможденный, осунувшийся, он и впрямь выглядел древним старцем, прожившим на свете многие сотни лет. В волосах его серебрилась седые пряди, некогда юное лицо покрылось густой паутиной морщин, а главное, общей их жизнерадостности Ратма вовсе не разделял.

Едва взглянув, куда он указывает, все трое поняли, отчего.

От пятерых огромного роста крылатых созданий веяло такой мощью, что воинство, спускавшееся на Санктуарий с неба, в сравнении с ними казалось скопищем детворы.

– Ангирский Совет, не иначе, – выдохнул сын Инария. – Отец о них говорил… и вот они здесь, в нашем мире.

При виде такого зрелища Мендельн невольно вздрогнул.

– Но для чего?

Древний мрачно взглянул на новоприбывших.

– Поскольку лишь мы здесь не лишены способности двигаться, стало быть, нам сие выяснить и надлежит.

С этим он повел спутников к выстроившимся полукругом ангелам. Подойдя ближе, Мендельн услышал – а также почувствовал – их голоса.

Что еще удивительнее, в тот же миг все вокруг разительно изменилось. Просторы лугов обернулись огромным залом, резным чертогом из хрусталя и алмаза такой красоты, что никому из смертных умельцев подобного не воспроизвести. У стен возвышались исполинские статуи неких крылатых воителей, а пол покрывала невероятно затейливая мраморная мозаика. Смысла в узорах ее Мендельн не находил, однако прекрасны они были настолько, что взгляда не оторвешь.

Не менее прекрасно – и устрашающе – выглядели сами пятеро.

– ПРОДОЛЖАТЬ ЭТОТ СПОР НИ К ЧЕМУ… ЕГО И НАЧИНАТЬ-ТО НЕ СЛЕДОВАЛО, – объявил царственного вида ангел в пурпурных ризах и кирасе, украшенной сверкающим изображением меча, повернутого острием кверху. – ДАЛЬНЕЙШИЙ ПУТЬ ОЧЕВИДЕН… ТВОРЕНИЕ ИЗМЕННИКА ДОЛЖНО БЫТЬ УНИЧТОЖЕНО! ТАК ПУСТЬ ЖЕ ВОИНСТВО ЗАВЕРШИТ НАЧАТОЕ, ХОТЯ БЫ ДЛЯ ЭТОГО ПРИШЛОСЬ ПРОРУБИТЬСЯ СКВОЗЬ СОТНЮ ШЕРЕНГ ДЕМОНОВ!

– НЕ СТОИТ ЛИ ПРЕЖДЕ ПОКОНЧИТЬ С ОТСТУПНИКОМ, ИНАРИЙ? – возразила ему, судя по кое-каким внешним признакам, ангелица в нежно-лазоревых одеяниях. – А К ЭТОМУ ВОПРОСУ ПЕРЕЙТИ В СВОЕ ВРЕМЯ?

– ВОПРОСЫ СИИ ОДИН ОТ ДРУГОГО НЕОТДЕЛИМЫ, – парировал первый ангел, гневно указав рукою под ноги всем пятерым.

Миг – и перед их полукругом возник коленопреклоненный Инарий, накрепко связанный черными плетями волшебной силы.

– ЧТО, КАК НЕ ЕГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ, – продолжал ангел в пурпурных одеждах, – ПОРОДИЛО НА СВЕТ ЭТУ МЕРЗОСТЬ, ТАК НАЗЫВАЕМЫЙ САНКТУАРИЙ? СВЕРШИ ПРАВЫЙ СУД НАД ТВОРЕНИЕМ, АУРИЭЛЬ – И СПРАВЕДЛИВО ОСУДИШЬ ТВОРЦА!

Но ангелицу сей довод нисколько не поколебал. Державшаяся куда оживленнее остальных, она обвела товарищей взглядом и, обращаясь разом ко всем, заговорила:

– ВЫ ВИДЕЛИ МНОЖЕСТВО ДОКАЗАТЕЛЬСТВ ТОМУ, ЧТО СИИ ПОРОЖДЕНИЯ ИЗНАЧАЛЬНО ПРЕСТУПНОЙ СВЯЗИ НИЧУТЬ НЕ ПОХОЖИ НА ПРАРОДИТЕЛЕЙ… И УЖ ТОЧНО НЕ ВЫРОДКИ, КОИМИ МЫ СОЧЛИ ИХ ПОНАЧАЛУ.

– Где это мы? – прошептала Серентия.

Ратма прижал к губам палец, веля ей умолкнуть, но тут же негромко ответил:

– Мы и на прежнем месте, в лугах, и в то же время, судя по всему, что я слышал, в главном зале собраний Ангирского Совета, в самом сердце легендарного Серебряного Города! Совет решает судьбу нашего мира, и, боюсь, их вердикт вполне может оказаться не в нашу пользу.

Слова его потрясли Мендельна до глубины души.

– Они еще сомневаются?! После того, как Ульдиссиан… они еще…

Сам не сознавая, что делает, младший из Диомедовых сыновей решительно подошел к ангелам.

– Да по какому праву вы… Ну и наглость! Мы вам не крысы, чтоб истреблять нас без разговоров!

Инарий воззрился на юношу сверху вниз.

– НО И НЕ АНГЕЛЫ, НАДЕЛЕННЫЕ ПРАВОМ ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СОВЕТОМ.

Незримая сила отшвырнула Мендельна назад. Не миновать бы ему столкновения с остальными, однако Ауриэль бросила взгляд в его сторону, и младший из Диомедовых сыновей мягко опустился на ноги.

– С КАКИХ ПОР ЭТАКАЯ НАДМЕННОСТЬ ЧИСЛИТСЯ СРЕДИ ДОБРОДЕТЕЛЕЙ? – упрекнула ангелица сородича. – ОНИ ЗДЕСЬ ПО МОЕМУ ПРИГЛАШЕНИЮ, А ТАКЖЕ ПОТОМУ, ЧТО, БЛАГОДАРЯ СВОЕМУ ТОВАРИЩУ, ДОСТОЙНЫ ПРАВА ВЫСЛУШАТЬ ВЫНЕСЕННЫЙ ИХ РОДИНЕ ПРИГОВОР, КАКИМ БЫ ОН НИ ОКАЗАЛСЯ.

Возражать ей Инарий не стал, однако Мендельн мог бы поклясться: не будь ангел безлик, в эту минуту на лице его наверняка отразилось бы нешуточное раздражение.

Следом за ним вперед выступил Ратма.

– Вы должны дать роду людскому шанс. Люди способны на многие чудеса, только оставьте им жизнь! Мало этого, они вполне могут воистину стать важной, неотъемлемой частью Равновесия, и…

– ПО-МОЕМУ, НАСТАЛО ВРЕМЯ ГОЛОСОВАТЬ, – словно не слыша его, пророкотал Инарий.

– ДА БУДЕТ ТАК, – подал голос ангел в серых одеждах, на вид – ни мужчина, ни женщина. – ПОКОНЧИМ С ЭТИМ.

– ПОДДЕРЖАНО! – торжествующе прогремел первый ангел. – НУ ЧТО Ж, НАЧНЕМ! Я СКАЖУ ТАК: ОТСТУПНИКА ДО́ЛЖНО НАВЕКИ ОСТАВИТЬ В НЕВОЛЕ, А ГНЕЗДО ОТРОДИЙ ДЕМОНОВ УНИЧТОЖИТЬ!

С этим Инарий протянул вперед сжатый кулак, развернув его пальцами книзу.

Мендельн вновь раскрыл рот, но тут же понял: все без толку. Что ни скажи – ангелы его слушать не станут.

Первой на предложение Инария откликнулась Ауриэль.

– ПУСТЬ ИХ ВОЗМОЖНОСТИ РАСКРОЮТСЯ, РАЗОВЬЮТСЯ, – возразила она, выставляя перед собою кулак пальцами кверху. – ПО-МОЕМУ, В НИХ ЗАКЛЮЧЕН ШАНС В КОИ-ТО ВЕКИ ЗАВЕРШИТЬ НЕСКОНЧАЕМУЮ ВОЙНУ!

Ангелица повернулась к четвертому члену совета, невероятно худому ангелу в черных ризах и того же цвета кирасе.

– ЧТО СКАЖЕШЬ ТЫ, МАЛТАЭЛЬ? ПОДДЕРЖИШЬ ЛИ МЕНЯ В СЕМ ВОПРОСЕ?

Стоило Малтаэлю заговорить, и Мендельна, и всех остальных охватила неудержимая дрожь. Его голос вселял в душу страх перед смертью – перед бескрайней, бесконечной пустотой небытия.

– ЧТО БЫ МЫ НИ РЕШИЛИ, В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ ДЛЯ МЕНЯ – РАЗНИЦЫ НИКАКОЙ. Я ВОЗДЕРЖИВАЮСЬ…

Явно разочарованная, Ауриэль слегка подалась назад. Инарий, напротив, лучился довольством. Он-то и продолжил разговор, обратившись к ангелу в сером, поддержавшему предложение голосовать:

– НУ, А КАКОВ БУДЕТ ТВОЙ ВЕРДИКТ, ИТЕРАЭЛЬ?

Молчание. Казалось, четвертый ангел крепко задумался.

– ПОТОМКИ АНГЕЛОВ С ДЕМОНАМИ, – наконец заговорил он, – ОНИ ПО ПРИРОДЕ СВОЕЙ НЕ ЧУЖДЫ СКВЕРНЕ, А МЕЖДУ ТЕМ ЗАДАТКИ ИХ НЕМАЛЫ… ПРОДОЛЖИВ ЖИТЬ, РАЗВИВАТЬСЯ, ОНИ ВПОЛНЕ МОГУТ ВЫРАСТИ В НЕЧТО КУДА ЧУДОВИЩНЕЕ ЛЮБОГО ПОРОЖДЕНИЯ ПРЕИСПОДНЕЙ.

– И ПОСЕМУ ИХ НАДЛЕЖИТ УНИЧТОЖИТЬ! – подытожил Инарий.

Итераэль поднял кверху указательный палец.

– ОДНАКО, – продолжал он, – ОНИ ТАКЖЕ В СИЛАХ СОСЛУЖИТЬ СВЕТУ СЛУЖБУ, ПРЕВОСХОДЯЩУЮ ВСЕ СОВЕРШЕННОЕ НАМИ… И ПОСЕМУ Я ГОЛОСУЮ ЗА ТО, ЧТОБ ПРЕДОСТАВИТЬ ИМ ШАНС.

Мендельн воспрянул духом: теперь-то ангелам деваться некуда. Пусть даже Тираэль, наверняка не питающий к людям дружеских чувств, поступит как ожидается и проголосует против них, голоса разделятся поровну.

Четверка ангелов дружно воззрилась на пятого. Но Тираэль молчал, задумчиво глядя на связанного Инария.

– НУ, А ТЫ, СТАРЫЙ ДРУГ МОЙ? – не выдержал Инарий. – ЧТО СКАЖЕШЬ ТЫ, ПОВИДАВШИЙ ИХ В САМЫХ НЕПРИГЛЯДНЫХ ОБЛИЧЬЯХ? ПРОГОЛОСУЕШЬ ЛИ СО МНОЙ ЗАОДНО, ДАБЫ НАВЕКИ ПОКОНЧИТЬ С ЭТИМ РАССАДНИКОМ СКВЕРНЫ?

– Как так «покончить»? – возмутился Ульдиссианов брат. – Ничья же выходит!

– Увы, – со скорбной улыбкой откликнулся Ратма. – Похоже, равенство голосов не означает решения в нашу пользу, а если так, то и щадить нас резона нет.

Не в силах стерпеть этакой несправедливости, Мендельн снова осмелился выступить вперед.

– Да как же вы смеете походя, запросто обрекать нас на гибель? Слугами Света зоветесь, а сами бездушно казните всех, кого посчитаете недостойными! Мой брат мог бы уничтожить всех вас до единого, однако ж не уничтожил! Он хотел всего лишь спасти от гибели свой мир, свой народ, пусть даже ценою собственной жизни!

Казалось, Империй готов вновь убрать досадную помеху с глаз долой, но тут заговорил Тираэль, и тон его немедля привлек внимание каждого.

– ЭТА ВОЙНА ПРОДОЛЖАЕТСЯ С НЕЗАПАМЯТНЫХ ВРЕМЕН, И ВСЕ МЫ УСТАЛИ ОТ БЕСКОНЕЧНЫХ СРАЖЕНИЙ… ОДНАКО ЖЕ РАЗ ЗА РАЗОМ ОТКЛИКАЕМСЯ НА ПРИЗЫВ К БИТВЕ.

Крылатые воины согласно кивнули.

– СЕЙ ОТСТУПНИК, – указав на Инария, продолжал Тираэль, – ВОВЛЕК МНОГИХ В СОТВОРЕНИЕ ТОГО, ЧЕГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ, ИБО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ НИКОГДА! ОН СОВЕРШИЛ НЕМЫСЛИМОЕ, И, БУДЬ Я РЯДОМ, Я ПРЕДОТВРАТИЛ БЫ ЭТО ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ…

Сомнений не оставалось: род людской обречен. Одна надежда – Траг’Ул… ведь дракону наверняка по силам что-нибудь предпринять! Рассудив так, Мендельн потянулся мыслью к небесному змею, но нащупать его не сумел.

– ОДНАКО МЕНЯ РЯДОМ ВОВРЕМЯ НЕ ОКАЗАЛОСЬ… КАК И ЛЮБОГО ИЗ ВАС, – напомнил товарищам Тираэль. – И ПОСЕМУ ЕГО ТВОРЕНИЕ РОСЛО… РОСЛО… И ВЫРОСЛО В НЕЧТО НЕОЖИДАННОЕ, НЕПОСТИЖИМОЕ НИ ДЛЯ КОГО! МИР ЭТОТ, НАЗЫВАЕМЫЙ САНКТУАРИЕМ, СТАЛ КОЛЫБЕЛЬЮ СОЗДАНИЙ ДОСЕЛЕ НЕВИДАННЫХ, КОИХ Я САМ НАЗЫВАЛ СКВЕРНОЙ И ВЫРОДКАМИ!

Инарий раскрыл было рот, но Тираэль, не позволив ему вмешаться, продолжил:

– ОДНАКО ВЫРОДКИ НЕ СПОСОБНЫ К ДУШЕВНЫМ СТРАДАНИЯМ, И НИ ЗА ЧТО НЕ СТАНУТ СРАЖАТЬСЯ ОДИН ЗА ДРУГОГО ПРОТИВ ПРЕВОСХОДЯЩИХ СИЛ, И УЖ ТЕМ БОЛЕЕ НЕ… НЕ СОГЛАСЯТСЯ… ПО СОБСТВЕННОЙ ВОЛЕ… ДА, ПО СОБСТВЕННОЙ ВОЛЕ… ПОЖЕРТВОВАТЬ СОБСТВЕННОЙ ЖИЗНЬЮ РАДИ ВСЕХ ОСТАЛЬНЫХ.

Тут Мендельн почувствовал, что его спутники, даже обычно угрюмый Ратма, заметно воспрянули духом. Возможно ли этакое? Не кто иной, как Тираэль, и вдруг…

– МЫ СОБОЙ ЖЕРТВУЕМ ТОЖЕ, – откликнулся Инарий, – ТАК В ЧЕМ ЖЕ ОТЛИЧИЕ ЕГО ЖЕРТВЫ ОТ НАШИХ?

– МЫ ЖЕРТВУЕМ ЖИЗНЬЮ ПО ВЕЛЕНИЮ ДОЛГА… ПОТОМУ ЧТО ТАКОВА НАША СТЕЗЯ! ПО ОБЯЗАННОСТИ, НЕ БОЛЕЕ! А ВОТ СЕЙ СМЕРТНЫЙ, УЛЬДИССИАН УЛЬ-ДИОМЕД… БЕСКОРЫСТНО, САМООТВЕРЖЕННО ПОШЕЛ НА СМЕРТЬ, ЗАБОТЯСЬ О СУДЬБАХ ТОВАРИЩЕЙ! ПОВИНУЯСЬ НЕ ДОЛГУ – СОБСТВЕННЫМ УСТРЕМЛЕНИЯМ…

Оглядев прочих судей, Тираэль остановил взгляд на Инарии.

– Я НАЗЫВАЛ ИХ ВЫРОДКАМИ, – продолжал он, – И БЫЛ НЕПРАВ! И СЕЙЧАС ОТДАЮ ГОЛОС ЗА НИХ… ДАБЫ САМОМУ ПОСМОТРЕТЬ, КЕМ ОНИ СТАНУТ СО ВРЕМЕНЕМ… И ОТ ДУШИ ПОДИВИТЬСЯ УВИДЕННОМУ.

Только сильнейшим усилием воли удалось людям сдержать охватившую их радость и облегчение. Торжество Мендельна здорово поумерило то, что все пятеро ангелов держались, словно делу еще не конец.

– ЧТО Ж, РЕШЕНО, – с едва уловимой, отнюдь не приличествующей ангелам горечью объявил Инарий. – НО КАК ВЫ ТЕПЕРЬ ПРЕДЛАГАЕТЕ ПОМЕШАТЬ ПРЕИСПОДНЕЙ СЕЯТЬ СКВЕРНУ В СПАСЕННОМ ВАМИ МИРЕ? СОНМ АНГЕЛОВ ДЛЯ ОХРАНЫ ЭТОГО… ЭТОГО САНКТУАРИЯ ОТРЯДИТЬ?

Не успел он закончить, как в зале раздался басовитый, негромкий, леденящий кровь смех. Встревоженные, все заозирались по сторонам. В руке Инария возник огненный меч.

– Я пришел сюда с миром, о советники. С миром… если, конечно, вы не желаете повоевать.

Этот голос был подобен шипению целого клубка разъяренных гадюк. Едва он отзвучал, посреди зала сгустилась тьма, непроглядная тьма, какой Мендельн в жизни не видывал. От облака тьмы явственно повеяло злом, скверной, немедля напомнившей Ульдиссианову брату кое-кого другого… Лилит.

– ТЫ ПРЕДЛАГАЕШЬ ПЕРЕГОВОРЫ… ВЛАДЫКА МЕФИСТО? – спросила Ауриэль, повернувшись к тени. – ТЫ, А… А НЕ ТВОЙ БРАТ?

Тень обрела смутное сходство с жутким, огромного роста созданием, отчего в памяти Мендельна сразу же всплыли чудовищные морлу, или, того хуже, их ужасающий господин, Люцион – также, подобно Лилит, отпрыск сего нежданного, зловещего визитера.

– Дражайший братец мой не в себе, а посему я, также один из верховных владык, предлагаю вам переговоры… и даже нечто большее!

Как и его брат, Диабло (об этом рассказывал Мендельну Ульдиссиан), Мефисто по большей части скрывался во мраке, но и того, что удалось разглядеть, оказалось вполне довольно. Нервы младшего из Диомедовых сыновей натянулись, словно струна.

– Я, – продолжал повелитель демонов, – предлагаю… соглашение о перемирии. Договор, что весьма облегчит положение, в коем все мы оказались по милости… этого вот субъекта.

Зеленая чешуйчатая рука, показавшаяся из тени, устремила обвиняющий перст в сторону коленопреклоненного Инария. Отступник вызывающе, непокорно засиял ярким светом.

– ЧТО ЖЕ ЗА ДОГОВОР ТЫ ПРИШЕЛ ПРЕДЛОЖИТЬ? – вмешался Инарий, очевидно, решивший взять дело в свои руки.

Во мраке, окутывавшем голову демона, на миг блеснули огромные острые зубы.

– Подобно вам, мы также пришли к ложным умозаключениям насчет этого мира – насчет его обитателей, общих наших потомков.

Сквозь тьму проступил полыхающий красным огнем глаз, подмигнувший Ауриэль, но та словно бы ничего не заметила.

– Однако, – усмехнувшись, продолжил Мефисто, – Санктуарий далеко не так прост, как мы себе представляли! Все вами сказанное – чистая правда, и мы согласны позволить сему миру расти, развиваться без вмешательства с любой из сторон, дабы поглядеть, к чему это приведет – к добру или к худу.

– А МЫ ДОЛЖНЫ ПОВЕРИТЬ ТЕБЕ НА СЛОВО, – саркастически хмыкнув, отозвался Инарий.

– Этот мир стоил мне обоих детей, стремившихся уберечь его от гибели. В память о них… вот отчего еще я склонен предоставить Санктуарий собственной участи.

Самым тревожным в ответе повелителя демонов Мендельну казалось то, что он верил Мефисто – пусть хоть отчасти, но верил. Разумеется, Лилит с Люционом берегли Санктуарий только затем, чтоб сохранить род людской для служения Преисподней, в этом он не сомневался… но даже малая вера в сказанное демоном не настораживать не могла, так как свидетельствовала о подспудном влиянии колоссальной силы Мефисто.

Ангелы доверять незваному гостю явно не торопились, но вдруг Тираэль, шагнув вперед, встал рядом с Империем.

– А СОГЛАСЕН ЛИ ТЫ, ВЛАДЫКА ДЕМОНОВ, СКРЕПИТЬ ПЕРЕМИРИЕ СОБСТВЕННОЙ ПЕЧАТЬЮ, ОСТАВЛЕННОЙ В УКАЗАННОМ МНОЮ МЕСТЕ?

Казалось, прежде чем ответить, Мефисто задумался.

– Что ж, покажи, где, и я готов… но при одном условии. Согласно законам столь милой вашим сердцам справедливости, я, в свою очередь, тоже должен бы получить от вас нечто в залог.

Ангелы переглянулись, и Инарий кивнул Тираэлю.

– ЧТО? ГОВОРИ ЖЕ, – сказал последний облаку мрака.

Когтистый палец демона вновь указал в сторону пленника.

– Вот этого… отдайте мне того, чьим преступлениям перед вами уже нет счету. Пусть он расплатится за мою утрату… а заодно и скрепит собой заключенное перемирие.

Услышав это, Инарий повел себя крайне странно. Отступник захохотал… и хохотал во весь голос, пока Инарий, презрительно взмахнув рукой, не заглушил все издаваемые пленником звуки.

– ЕСЛИ МЫ СОГЛАСИМСЯ, ТЫ СКРЕПИШЬ ДОГОВОР ПЕЧАТЬЮ? – надменно спросил ангел в пурпуре.

– Да, и пусть свидетелями сему станут все… даже эти, – подтвердил владыка Мефисто, сверкнув огненно-алым глазом, скошенным в сторону Мендельна со товарищи.

Не успел демон ответить согласием, как великолепный чертог растворился в воздухе, и все они снова оказались на Санктуарии, только чуть в ином месте. Теперь всех их окружали руины Собора Света.

– Достойный ангелов юмор, – глумливо хмыкнул Мефисто.

Инарий указал в центр некогда огромного зала – очевидно, именно здесь Пророк и являл свой лик пастве.

– ЗДЕСЬ, ИМЕННО ЗДЕСЬ ЗАКЛЮЧЕНА СИЛА, СКРЕПЛЯЮЩАЯ ВОЕДИНО ВЕСЬ ЭТОТ МИР… ЗДЕСЬ И ОСТАВИШЬ ТЫ СОБСТВЕННУЮ ПЕЧАТЬ.

Ульдиссианов брат ожидал, что повелитель демонов начертает в указанном месте некий огненный знак, но вместо этого Мефисто поднес руку к блеснувшим во мраке зубам и глубоко вонзил клыки в собственную ладонь.

Из ранки заструилась черная жидкость – ею-то демон и окропил выбранное ангелом место. Стоило струйке коснуться каменных плит, над лужицей с резким шипением возникло с полдюжины алых рун. Дважды описав круг в воздухе, руны канули в жидкость, заменявшую Мефисто кровь, а черная лужица тут же до капли впиталась в мраморный пол и исчезла.

Бесследно исчезла и ранка, оставшаяся в месте укуса, и ладонь Мефисто вновь скрылась во мраке.

– Ну, а теперь… теперь дело за ним, не так ли?

Ангирский Совет дружно воззрился на Инария, не прекращавшего безумного, буйного хохота.

– ТЫ САМ НАВЛЕК ВСЕ ЭТО НА СВОЮ ГОЛОВУ, БРАТ, – объявил Тираэль.

Из мрака стремительно потянулись вперед чернильно-черные щупальца. Алчно схватив, опутав падшего ангела, щупальца уволокли добычу в темноту.

– Ну, а как насчет огромной пещеры и ее содержимого? – очевидно, весьма довольный поворотом событий, промурлыкал Мефисто.

Инарий словно бы в гневе расправил плечи.

– А ДЛЯ ТОГО, ЧТО НЕОБХОДИМО ПРОДЕЛАТЬ ТАМ, ТРЕБУЕТСЯ ЗАКЛЮЧИТЬ ЕЩЕ ОДИН ДОГОВОР, – отвечал Тираэль.

– Согласен, – небрежно обронил демон. – И, напоследок…

С этим он вновь покосился на людей с Ратмой.

Ахилий потянулся к ножу, Серентия приготовила к бою копье, а Мендельн полез за кинжалом. Один только Ратма даже не шелохнулся.

Однако тут в дело вмешалась Ауриэль.

– ЕГО САМОПОЖЕРТВОВАНИЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ТОГО, ЧТОБ СОХРАНИТЬ ИМ ПАМЯТЬ.

– НУ НЕТ, ТАК НЕ ПОЙДЕТ, – объявил Инарий.

– Не пойдет, – согласился Мефисто, откровенно наслаждаясь реакцией Инария, неожиданно для себя оказавшегося с демоном заодно. – Сей перворожденный, – добавил он, имея в виду Ратму, – и его собратья… да, эти пусть помнят, ибо они весьма немногочисленны и времена их давно миновали. Остальные же… если им предстоит расти, так пусть начинают сначала.

– ОН ПРАВ, – откликнулся Итераэль, державшийся позади прочих.

Как бы ни хотелось Ауриэль продолжить спор, ее товарищи явно были на сей счет единодушны.

– ДА, ПУСТЬ НАЧИНАЮТ ВСЕ ЗАНОВО, – согласился и Тираэль.

– Они замышляют сделать так, чтоб мы обо всем позабыли! – выдохнула Серентия. – Лишить нас и дара, и памяти об Ульдиссиане!

– Не вправе вы с нами так поступать! – добавил Ахилий.

Мендель лишь крепче стиснул в руке кинжал. В ожидании того, чему им с друзьями уж точно не помешать, он представлял себе брата, вновь и вновь твердя в мыслях Ульдиссианово имя.

– ИТАК, НАЗАД, К НАЧАЛУ, – повторил Тираэль. – А ТАМ ПРЕДОСТАВИМ ИХ СОБСТВЕННОЙ УЧАСТИ, К ДОБРУ ЭТО ИЛИ К ХУДУ… ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ДОГОВОР СОХРАНЯЕТ СИЛУ.

– До тех пор, пока договор сохраняет силу, – откликнулся эхом Мефисто.

Мендельн вздрогнул. Владыка демонов разом заставил его позабыть о желании сохранить в памяти образ Ульдиссиана. Мефисто уже замышлял нарушить заключенное соглашение. Если он так и сделает, то…

Но прежде чем Мендельн успел подумать о чем-либо еще, Тираэль простер к людям раскрытую ладонь.

– ЕГО НЕ ЗАБУДУТ, – заверил Ангел Справедливости всех троих… но особенно Мендельна. – ЕГО НЕ ЗАБУДУТ.

От ослепительно-белой вспышки вокруг перехватило дух, и…

Глава двадцать третья

Ужасное чумное поветрие свело в могилу и отца Серентии, и еще около дюжины человек, включая сюда нескольких миссионеров, посланников некоей безымянной секты. Согласно слухам, завезенным в Серам путешественниками, миновавшими по дороге городок покрупнее, под названием «Парта», тамошним жителям пришлось куда хуже: по крайней мере, половина партанцев сгорела на погребальных кострах. В других землях мор вроде бы столь жестоко не лютовал, и, судя по всему, что удалось выяснить деревенским старейшинам, самое страшное осталось позади.

Подъехав к фактории, Мендельн нос к носу столкнулся с Ахилием, только что воротившимся из лесу со связкой заячьих тушек – плодами исключительного охотничьего мастерства – за плечом. Радуясь встрече с другом, охотник заулыбался, однако при виде вьючного мула позади Мендельнова коня улыбка его разом померкла.

– Помню, ты говорил, что собираешься… и, похоже, собрался всерьез.

– Да. Ферма продана, а все оставшиеся пожитки – при мне.

Серентия за спиною Ахилия отчитывала на все корки рослого, коренастого парня. Как ни смышлены были ее братья, призывать их к порядку Кировой дочери приходилось нередко.

Отвернувшись от провинившегося братца, она увидела Мендельна с Ахилием и помчалась к ним. Стоило девушке с локонами цвета воронова крыла сообразить, что у Мендельна на уме, выражение лица ее сделалось точно таким же, как и у молодого мужа.

– Уезжаешь? Ох, Мендельн, бросил бы ты эту затею!

Но Мендельн остался тверд.

– Ульдиссиан умер от чумы, а я заниматься фермой больше не хочу… да и в Сераме оставаться – тоже: здесь все вокруг о случившемся напоминает.

Серентия прослезилась, однако согласно кивнула. Ахилий опустил наземь добычу и обнял ее за плечи.

– Пришли хоть весточку, когда сможешь, – пробормотал охотник, прекрасно понимая, что, скорее всего, никогда больше о Мендельне не услышит. Мир так огромен, что, отъехав от Серама более чем на два-три дня пути, никаких весточек туда уже не отправишь.

– Постараюсь, – кивнув, посулил Мендельн.

Спешиваться он не стал: уехать бы поскорее, пока нервы крепки.

Серентия, подойдя ближе, взяла его за руку. Следом за ней подошел ближе и Ахилий.

– Пусть жизни ваши будут просты и радостны, – добавил Ульдиссианов брат.

Ахилий усмехнулся.

– Чего-чего, а простоты в Сераме хватит на всех! – отвечал он, вновь обнимая молодую жену. – И радости – по крайней мере, на нас – хватит тоже!

Серентия чмокнула мужа в щеку, оба еще раз, напоследок, пожали Мендельну руку, и сын Диомеда развернул коня к лесу.

– Старой охотничьей тропкой поедешь? – спросил Ахилий.

– Да… если уж Парту так сильно накрыло, лучше объехать ее стороной, что бы там ни говорили, будто чумы можно больше не опасаться.

– Разумно. Ну что ж, счастливо тебе добраться!

– Постараюсь.

С этим он тронулся в путь. Ахилий с Серентией замахали вслед другу. Мендельн не сводил с них глаз до тех пор, пока мог их разглядеть… а когда оба скрылись из виду, погнал коня с мулом вперед самым быстрым аллюром, на какой они были способны.

Старая охотничья тропка вела в гущу леса, заканчиваясь этак в полумиле от серамской околицы. Очевидно, Ахилий рассудил, что, проехав ее до конца, Мендельн, сообразно здравому смыслу, свернет к югу, так как на север и на восток верхом, да с вьючным мулом сзади, пробиться слишком уж нелегко. Однако, достигнув конца тропы, Мендельн натянул узду, осадил коня и устремил взгляд в заросли впереди.

Поразмыслив минутку, он сунул руку под дорожный плащ и вынул из-за пазухи костяной кинжал.

– Я уже здесь.

Оглянувшись, Ульдиссианов брат обнаружил позади Ратму, стоявшего на поваленном дереве. Волосы Древнего здорово поседели, старческие морщины – память о той самой битве – тоже никуда не исчезли, однако манера держаться сделалась прежней, знакомой.

– Спасибо тебе за то, что память мне сохранил, – поблагодарил его Мендельн.

– Мне это было бы не по силам. Трага благодари.

Младший из Диомедовых сыновей понимающе кивнул.

– Как он? В порядке?

– Все еще уязвлен тем, что вынужден был прятаться, пока ангелы с демонами обсуждали судьбу Санктуария, но в остальном вполне благополучен. И после попыток сбить воинство ангелов с пути успел оправиться, да. Об утрате твоей он весьма сожалеет, однако решение Ульдиссиана глубоко чтит… как и я.

– Я ведь все это видел, Ратма, – пробормотал Мендельн, крепче прежнего стиснув в пальцах кинжал. – Он мне позволил. Я видел, как он рассеял все силы, что сдерживал, за пределами Санктуария, а после рассеялся там же сам! И под конец он был счастлив, так как понимал, что становится частью… частью чего-то дивного. Прости, понятнее объяснить не могу: сам ничего больше не понимаю!

Ратма сошел с упавшего дерева наземь.

– Не беспокойся: я понимаю в этом не более твоего. Вот Траг – дело другое, но, видимо, к этаким знаниям даже я пока не готов. Выходит, ответ на сей вопрос искать будем вместе?

– Именно так, – раздался в голове Мендельна голос дракона. – Именно так, Мендельн уль-Диомед.

Но Мендельн покачал головой.

– Знаешь, устал я от себя самого. Мендельн уль-Диомед умер со смертью последнего из нашей семьи – в ту же минуту, что и Ульдиссиан. Впредь называй меня как угодно, только не этим именем.

Ратма заметно встревожился.

– Мендельн, ты…

– Ну раз уж он так желает… правду сказать, если ему так хочется сменить имя, есть у меня в запасе одно – надеюсь, вполне ему подходящее.

Этим Мендельн невольно заинтересовался. В конце концов, нарек же дракон Линариана, сына Лилит с Инарием, Ратмой…

– Какое же?

– Я бы назвал тебя Каланом. На родном моем языке «калан» означает «наставник»: ведь ты поднялся слишком уж высоко, чтоб зваться попросту, учеником… и, вдобавок, нам нужно, чтоб ты открыл людям правду о Равновесии.

Мендельн не знал, что и сказать. Пожалуй, да: встав на сей путь, он сумеет должным образом почтить память Ульдиссиана и в то же время уберечь родной мир от вероломных демонов… с ангелами.

– Тех, кто согласен биться за сохранение Равновесия, должно стать много больше, – пояснил ему Ратма. – Равновесие – вот единственная надежда для Санктуария. Когда настанет день возвращения эдиремов, они не должны угодить ни в один из двух лагерей, ибо тогда люди станут всего лишь придатком одной из противоборствующих сторон, гибнущим не за свой – за чужой интерес. Удержи род людской в равновесии меж обеими сторонами, и люди сами станут хозяевами собственных судеб.

– Как и было задумано…

Оба подняли взгляды к небу.

– Что это значит, Траг? – спросил Ратма, озадаченный ничуть не меньше, чем Мендельн.

Однако дракон молчал. Не дождавшись ответа, Ратма вновь повернулся к Ульдиссианову брату.

– Нужно еще кое-что тебе показать. Джунгли Кеджана изобилуют силами магии, что наилучшим образом скажется и на твоем обучении, и на обучении твоих учеников. Траг переправит нас туда.

– А дальше?

– А дальше я подготовлю тебя к тому времени, когда меня рядом не будет. Времена нефалемов – тут они правы – давным-давно миновали. Один за другим и я, и собратья мои отойдут в небытие. Уже сейчас нас куда меньше, чем в день той самой битвы… но это неважно, – сказал Древний, взмахом руки пресекая любые вопросы касательно ему подобных. – Главное – будущее. Тебе потребуется обучить всех, кто ни пожелает слушать. Первыми собери вокруг себя тех трех эдиремов, с которыми начинал… хотя прошлого они больше не помнят. Это бремя – твое и только твое.

– Продолжим сей разговор, когда он обустроится на новом месте и будет готов начать, – внезапно вмешался Траг’Ул.

Ратма едва заметно поморщился.

– Ну что ж, если тебе, о вечно сущий, настолько не терпится, так переправь нас туда как можно скорее. Все тебе нужное, – пояснил он Диомедову сыну, – отправится вместе с тобой, а животные вернутся в конюшню твоих друзей, и трюк сей останется незамеченным.

– Подобно многим другим.

Древний досадливо крякнул.

– В то время с этим ничего нельзя было поделать, – признал он. – Но не горюй: в будущем все станет иначе. За этим мы с тобой приглядим.

Однако прошлого тоже нельзя, никак нельзя забывать, и Мендельн – то есть, Калан – был полон решимости о том позаботиться. Уже сейчас, в эту минуту, строил он планы запечатлеть все, что сумеет припомнить, и на пергаменте, и на камне – хотя бы ради тех, кто разделит с ним его путь. Мир не мог, не должен был позабыть ни о преподанном Ульдиссианом уроке, ни о надежде, что даровало всему роду людскому его самопожертвование.

– Ну что же, в путь, – внезапно велел он дракону. – Чем скорее возьмусь за дело, тем лучше.

Ратма удостоил его одной из нечастых улыбок. Траг’Ул тоже явно воспрянул духом.

– Приготовься, – предупредил дракон.

Калан еще крепче стиснул рукоять кинжала, однако мысли его были весьма далеки от чар, с помощью коих Траг’Ул собирался переправить его за многие сотни миль от родной деревушки. Думал он об одном – об Ульдиссиане.

«Ты даровал нам будущее, брат… и, что бы там ни замышляли Небеса с Преисподней, уж мы постараемся отныне и впредь творить его сами, не вверяя сего никому».

И едва он подумал об этом, едва лес вокруг начал меркнуть, взору Калана предстал человек, сложенный, точно крестьянин, однако отнюдь не простой землепашец. Мелькнувший перед глазами лишь на малую долю секунды, вполне вероятно – всего-навсего плод Каланова воображения, образ брата исполнил его душу новых надежд.

Придет день, и эдиремы вернутся, воспрянут вновь, но уж теперь-то, помня о самопожертвовании Ульдиссиана – как сами себе хозяева, сами себе господа.

Об авторе

Ричард А. Кнаак – автор множества бестселлеров по версиям «Нью-Йорк Таймс» и «Ю-Эс-Эй Тудей», создатель примерно полусотни романов и многочисленных рассказов, включая сюда произведения, созданные для таких межавторских проектов, как «World of Warcraft», «Diablo», «Сага о Копье», «Мир Конана» и его собственной эпической саги «Мир драконов». Кроме этого, он немало поработал над комиксами, над мангой и текстовым наполнением для электронных игр. Его произведения переведены на многие языки и широко издаются по всему миру.

Живет он то в Чикаго, то в Арканзасе, а связаться с ним можно через его веб-страницу, www.richardaknaak.com. Конечно, на каждое письмо он ответить не в силах, однако действительно читает все, что ему пишут. Подпишитесь на его новостную рассылку и получайте уведомления о выходе его новых книг и о его публичных выступлениях.

Благодарности переводчика

От души благодарю Дмитрия Пуценко, терпеливо помогавшего мне ориентироваться в мироустройстве, истории и повседневной жизни вселенной Diablo.

Content

Ричард Кнаак
Diablo: Трилогия Войны Греха. Книга третья: Лжепророк

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Об авторе

Благодарности переводчика