Джезебел Морган

Вслед за змеями

© Морган Дж., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Пролог

Небо над лесом – треснувшая миска. Мерещится: пока смотришь – все длиннее становятся трещины, все шире и глубже. Смотришь – и с той стороны глядит на тебя нечто древнее и чуждое. И пока не отводишь глаз – ты зовешь его своим взглядом. Глупость, конечно. Если б можно было залатать небо, просто не глядя на трещины, он уже выколол бы себе глаза.

Он отводит взгляд, смотрит под ноги: туман мягко обнимает щиколотки, белесой дорожкой выстилает тропу к заветной поляне. На редких кустарниках жимолости голубеют ранние ягоды, и он срывает пару, долго мнет в пальцах, прежде чем съесть. Рот сразу наполняется горько-кислой слюной.

Еще одно маленькое напоминание, что он жив. Что может есть ягоды с куста, пить воду из ручья. Может сойти с тропы и не бояться смерти.

Но сейчас нужно спешить – он и так опаздывает. Каждый шаг дается тяжело, каждый шаг – боль, тело сопротивляется, не слушается, хочет снова лежать под толщей одеял, а не брести сквозь лес. Сколько времени прошло – месяц, год, десяток лет? Он и сам не помнит, когда вернулся, как долго учился заново дышать, говорить, ходить. Мир живых его принял, только остался он в нем живым мертвецом, духом в закостенелой тюрьме тела.

На поляне его уже ждут. Приземистые фигуры в старой истрепанной одежде из кожи и шкур. Вышивка, деревянные и каменные бусины, фигурки зверей у пояса. И черепа. Вороны, лоси, лисы, медведи, рыси, горностаи, олени.

Он щурится, пытаясь за костяными масками разглядеть лица, узнать глаза. Уж не этот ли медведь когда-то учил его в детстве внимать духам? Не лось ли с горечью смотрел ему вслед, когда он уезжал в город за призраком жизни новой, прогрессивной?

Нет, это не могут быть они. Он уже сам стар, а те были стариками в дни его глупой юности.

Кто же тогда его встретил?

Он выходит в центр поляны, садится, с трудом подогнув непослушные, словно деревянные ноги. Он один с открытым лицом, и от этого неуютно.

– Назови себя.

– У меня нет имени.

Признание дается легко, словно он говорит о чем-то само собой разумеющемся. Имя человечье он давно забыл, как и ту жизнь, больше похожую на яркий полуденный сон. А имя зверя, которое вместе со шкурой носил в Нижнем мире, не заслужил. Никто его не испытывал, не нарекал, не встречал после возвращения.

Ибо духи им недовольны.

И теперь остальным шаманам его судить.

Одни роняют обвинения, другие вступаются за него, и призрачные фигуры зверей встают за человечьими силуэтами. «Он указал путь скверне». – «Но пришла она не с ним». – «Он не дал ей очиститься». – «Он и не знал об очищении». Он жадно вслушивается в слова, вглядывается в жесты. Его не заботит собственная судьба – сколько ее там осталось? Ему важно знать – в чем его вина: в глупости? непредусмотрительности? трусости?

Вперед выходит рысь, согбенный, усталый, как степная трава иссохший. Говорит:

– То, что свершилось, обратно не вернуть, – а горло неподвижно, и маска не шевелится, как и лицо за ней. – Но исправить можно. И предотвратить беду куда более страшную можно. Любой из нас смог бы, но нести эту ношу тебе – завершать дела, исправлять ошибки.

Понимает он – судят его не шаманы, живые и мертвые, не люди. Сами духи пришли вынести приговор, потребовать уплаты за расколотое небо. Но что они могут потребовать, если покорность уже получили?

Он поднимает глаза, пристально смотрит на мерцающий образ зверя за спиной человека. Спрашивает:

– Какая ноша?

Старик качает головой – дергано, как тряпичная кукла на руке кукольника.

– Глупый юнец в теле старика. Разве для того ты вернулся, чтоб очевидное не замечать? В Нижнем мире был зряч, а ныне ослеп?

Во рту пересыхает от страшной догадки, кислый вкус ягод подкатывает к горлу. Всем духам, всем предкам молится – пусть я ошибся, я же глупый юнец, я не мог истолковать волю духов верно!

Но даже если не ошибся – пусть духи говорят, пусть сами свою волю ему ярмом на шею надевают.

– Был зряч, да от ошибки это не уберегло. Какая ноша?

Рысь долго смотрит на него, глаза духа мерцают темными звездами. Кажется, дух понимает, все понимает, и душа его, глупого юнца, – не раскрытая книга даже, а пустая страница с одним-единственным словом на ней, написанным огромными неровными буквами.

– Останови мертвую скверну. Убей ту, кто маяком ей светит, пока не стало слишком поздно. Убей ту, которую зовешь сестрицей.

Сердце пропускает удар, и он смиренно опускает голову.

* * *

Голод просыпается вместе с Анной. Свет, даже предрассветно-серый, режет глаза, и она долго всматривается в потолок, пытаясь прогнать густую темноту, застилающую взгляд. Кажется, сон не кончается вовсе – стоит отвлечься, перестать узнавать все трещинки штукатурки на потолке, и ее снова затянет на самое дно кошмара.

Когда она умывается, вода в ладонях черная. Зажмуриться, проглотить крик, снова плеснуть в лицо водой – просто показалось. Она постоянно твердит себе, что все просто показалось.

Самоубеждение уже не помогает.

Из-под двери кухни тянется полоса света, и Анна медленно нажимает на ручку, словно боится спугнуть кого-то. Едва слышно щелкает замок.

Марья вскидывает на сестру глаза, красные после бессонной ночи. Вокруг нее разложены учебники, между ними скромно затерялся том в мягкой кричащей обложке и кружка, из которой торчит несколько хвостиков чайных пакетиков.

– Ты сегодня рано.

– Кошмар приснился.

Анна щелкает чайником и начинает переплетать косу. Волосы слегка влажные, словно она под дождь попала. На пальцах остаются мелкие капельки темной воды. Голод сжимает нутро, и Анна знает: обычной едой его не утолить, сколько ни ешь.

– Кофе?

– Пожалуй, да.

Намеренно банальные и бессмысленные диалоги – танцевальные па по минному полю. Никогда ни о чем серьезном, никогда о том, что гнетет и волнует. Анне снится вода, океан, кроме которого нет ничего, и сама она океан. Марья даже в душные июньские ночи кутается в разношенный свитер и натягивает рукава на ладони. Но говорить они будут о кофе. Или не будут вовсе. Иногда молчание спасает лучше самого откровенного разговора.

В спокойной, почти уютной тишине сестры убирают стол. Учебники переселяются на подоконник, к тетрадям и методичкам. Марья заваривает кофе и тут же обхватывает кружку ладонями, жадно впитывая тепло. Себе Анна наливает больше молока, чем воды, пьет и не чувствует вкуса.

Утреннюю тишину хочется растягивать бесконечно, превратить момент покоя в вечность. Слишком скоро придется окунуться в белое жаркое марево летнего города, ходить среди людей, улыбаться им и не выдать, не выдать, что внутри кипят раздражение и ненависть, что в уши вползает змеиный шепот, подстегивая голод: «Ты же хочешь их изувечить», «ты же можешь их убить».

Спасибо, лучше снова кошмар про темные воды. Будь ее воля, Анна вовсе бы не просыпалась.

Кофе заканчивается – даже слишком быстро, и у стола Анна сталкивается с Марьей. Даже не сталкивается – задевает ее локтем, но в нос ударяет запах плоти и пота, горло пережимает от голода и ненормальной, нелогичной ярости – слепой и слепящей. На мгновение Анна видит все в крови, в темных потеках и пятнах, собственные пальцы – нестерпимо-красные.

Она отшатывается к окну, зажмуривается, дышит медленно. Ярость знакома: почти каждый день та сжимает нутро, стоит кому-то рассердить Анну, и она научилась обуздывать ее и держать на поводке и в наморднике. Но еще никогда голод и ярость не обрушивались на Марью.

В ушах тысячами чешуек шелестит голос змеи, утешая, уговаривая, но Анна уже не вслушивается. Ее бросает в холодный пот от ясного осознания – она могла напасть на сестру.

Нет, пожалуйста, только не она, только не снова…

Она открывает глаза и сталкивается с удивленным взглядом Марьи. Губы слушаются плохо, но Анна старается улыбнуться:

– Ты так усердно готовишься к выпускным экзаменам. Может, тебе стоит подавать документы в другой город?

Марья смотрит подозрительно и удивленно.

– Но я не хочу.

Анна медленно, тяжело сглатывает. Она знает, что нужно сделать – оттолкнуть, отшвырнуть, обидеть и причинить боль. Спасти Марью от себя любой ценой. Крикнуть «убирайся!», швырнуть в лицо «я от тебя устала», но голос не слушается, слова выходят слабые, беззубые, бесполезные:

– Тебе давно пора стать самостоятельной. Ты же способная, но у нас негде твоим талантам раскрыться. Тебе надо уехать.

Марья вздрагивает, как от пощечины, щурится нехорошо, но в последний момент осекается и отводит глаза:

– Я тебя поняла, сестрица. Я не хочу тебя разочаровать.

Подхватывает учебники и исчезает в сумраке пустой квартиры.

Вместо утреннего сонного спокойствия – одни осколки, острые обломки реальности, застывшие в «здесь и сейчас». Неосторожный шаг – и рухнешь на пол, истекая кровью. Анна медленно выдыхает, тихонько скулит сквозь зубы. Прислоняется лбом к стеклу, но оно слишком теплое, чтоб принести облегчение.

Она все-таки превращается в монстра, в бездумную хищную тварь из мертвого леса, которой и место в мертвом лесу. Глупо было надеяться, что все обойдется. Почти четыре года – и так неплохая отсрочка.

Пальцы терзают кончик косы, переброшенный на грудь, и с него по коже струится темная вода. Это похоже на кошмар, и Анна хочет, чтоб и было всего лишь кошмаром. Там, среди бесконечного океана, нет ничего кроме нее, ничего кроме тоски – ни голода, ни ярости, ни вкрадчивого шелестящего шепота. Там безопасно. Там она – безопасна. Запри себя в клетку и проглоти ключ.

Еще несколько недель экзаменов. Месяц – до поступления. Почти все лето – до отъезда Марьи. И невозможно все это время спать и прятаться в кошмаре. Анна трет глаза, вспоминая ту, с кем делит сон о бескрайних темных водах. Шепчет отчаянно:

– Что угодно, но пусть Марья будет цела. Пусть она будет в безопасности.

На мгновение в стекле вместо глаз Анны отражаются другие – пустые, неподвижные, змеиные.

Но это, конечно, ей только кажется.

1

Окно без свечи

Неожиданное возвращение редко становится хорошим сюрпризом. Но плохой сюрприз все же лучше, чем вообще никакого, ведь так?

Марья поправила капюшон и запрокинула голову, выискивая окна квартиры. Она сощурилась, высчитывая яркие желтые квадратики, такие уютные среди густых зимних сумерек. Перепроверила себя дважды.

Окна не светились. Ни одно в их квартире.

Марья раздраженно выдохнула облачко пара. Аня куда-то уехала или уже спит? Наверно, все-таки стоило ей написать, но какой бы тогда был сюрприз? В глубине души Марья понимала, что Аня и тогда бы не обрадовалась, но запрещала себе об этом думать. Внезапное возвращение в родной город посреди семестра иначе как бегством из университета не назовешь.

А этому Аня точно не обрадуется.

Марья зябко передернула плечами, схватила чемоданчик, трусливой собакой жмущийся у ног. Колесики скрипели и подпрыгивали на неровном, потрескавшемся асфальте. Марья шла медленно, хоть и продрогла до костей – не столько обходила кочки и трещины, сколько трусила. У домофона она замерла, нашарила ключи во внутреннем кармане, но не спешила их вытаскивать.

Резкий порыв ветра сорвал капюшон и спутал волосы. Марья раздраженно тряхнула головой, злясь на саму себя:

– Ой, можно подумать, у меня другие варианты есть! К черту!

Домофон приветливо пиликнул, и Марья поспешила просочиться в подъезд. Тяжелая дверь хлопнула за спиной, едва не ударив по чемодану. В тусклом свете ламп тени под лестницей казались особенно зловещими. Марья поежилась и быстро взбежала по ступенькам к лифту, лишь бы не всматриваться в сумрачных химер.

В бегстве от мороков и видений она уже стала профессионалом.

Впрочем, как и в бегстве от себя.

В затылок дохнуло холодом – не промозглым ветром сырого февраля, а колким морозом бескрайних ледяных гор, знакомым до стойкого отвращения. По шее словно иголочки изморози пробежали, а на плечи легли тяжелые ладони: не бойся, не беги, усни в моих объятиях – тебе же так хорошо в них спалось!

С остервенением Марья несколько раз ударила по кнопке лифта. Холод был ей отвратителен, и если б можно было бежать достаточно быстро, чтоб оторваться от него, она б давно так и сделала.

Но он же и был ее единственным спасением.

Когда уже Марья решила, что бегом по лестнице будет быстрее, неторопливо разъехались створки лифта. На мгновение ей стало до того жутко, что она отшатнулась от его ярко освещенного нутра, как от ловушки: только шагни внутрь, и уже никуда сбежать не сможешь, пока он сам тебя не выпустит.

Отшвырнув прочь глупые мысли, Марья шагнула внутрь и нажала на кнопку этажа.

– Если я пожалуюсь Ане, она предложит валерьянку или сразу психиатра? – пробормотала Марья, разглядывая себя в маленьком зеркале, почти полностью залепленном рекламой.

У отражения были круги под глазами и обтрепавшаяся бумажка с красным «SALE» на носу. Несмотря на усталость, Марья начала сколупывать ее с зеркала, чтобы хоть чем-то занять руки и не считать секунды до того, как двери лифта снова откроются.

Лампочка на этаже мигала и потрескивала, словно вот-вот перегорит. Еще полгода назад Марья и внимания не обратила бы, но сейчас хотелось скорее отпереть дверь и спрятаться в квартире – «чур меня, я в домике». Вот только Марья не знала, домик ли ей там теперь.

Нервно прикусив губу, она потянулась к звонку, почти нажала, но в последний момент отдернула пальцы и снова полезла за ключами. Если Аня спит, то пусть узнает о сюрпризе утром, выспавшаяся. Может, даже решит, что сюрприз все же хороший. Ключ провернулся легко и почти беззвучно, Марья даже выдохнула от облегчения. Хихикнула нервно – вот, в родные стены как вор крадется.

Дверь за собой она прикрыла так же беззвучно, нервно вздохнула, когда щелкнул замок.

Темная квартира встречала тишиной и духотой, словно здесь давно никого не было. Марья потопталась на придверном коврике, поставила чемодан в угол, разулась на ощупь.

Шагнула в коридор.

Темно и тихо.

И тепло. Господи, как же тепло!

Бросив вещи в прихожей, Марья заглянула в комнату, подсвечивая себе смартфоном, прищурилась. Аня спала, свернувшись клубочком и едва ли не с головой спрятавшись под одеялом. Захотелось с визгом броситься к ней, растормошить, обнять, делясь радостью долгожданной встречи, но Марья на цыпочках прокралась мимо.

Успеет еще. Да и много ли будет той радости, когда Аня проснется?

Стоило переодеться, залезть под душ, смывая с себя и пот, и усталость, и страх, прогоняя из костей ноющий холод, но Марья только зевнула. Сил уже не было – они покинули ее, стоило только переступить порог. Марья улеглась как была – в свитере и уличных джинсах, еще влажных у щиколоток, поджала заледеневшие ноги и укуталась в колючее покрывало, теплое и тяжелое.

Вот только ноги все равно мерзли, даже в носках.

Марья съежилась и, довольно вздохнув, уснула.

Дома, снова дома.

А значит, все будет хорошо.

* * *

Солнечный луч пробил оборону штор, пробежался по комнате и замер на лице Марьи. Скользнул по векам и дрожащим ресницам, проникая в сон и растворяя его в мягком утреннем свете. Марья выпростала руку из-под покрывала и потерла глаза, медленно, неохотно просыпаясь. Зимнее солнце, яркое и чистое, заглядывало в комнату, и пыль крохотными золотыми мотыльками парила в его луче.

Марья огляделась – кровать сестры уже была заправлена, на столе царил привычный идеальный порядок, только с краю лежала книга с парой ярких язычков-закладок. Часы над дверью застыли на половине второго и сейчас безбожно врали. Марья осторожно спустила ноги на пол, пошевелила босыми пальцами. Что-то было не так. Разве она вчера переоделась? Неужели так устала, что даже не запомнила?

– Я слышу, что ты встала! На завтрак в постель даже не рассчитывай!

Голос Ани звенел весенней капелью, чистой и радостной. Марья задержала дыхание, не смея поверить, что сестра шутит – так спокойно и привычно, словно Марья никуда и не уезжала. Словно Марья против ее воли и не возвращалась. Одернув длинную и свободную футболку, давно уже вылинявшую до полупрозрачности, Марья пошла на кухню, вслед за едва уловимым запахом кофе. Желудок сжимался, напоминая, как давно она не ела. Пол под ногами был приятно теплый, словно солнце грело его весь день.

На столе уже стояли тарелки с яичницей и поджаренным хлебом, а Аня сосредоточенно колдовала над туркой, постоянно помешивая кофе. Влажные волосы, заплетенные в тугую косу, почти прилипли к спине.

– С добрым утром, пушистая, – сказала Аня, не отводя взгляда от турки. – Но вообще могла бы и предупредить.

Пальцы кольнуло холодом, но он тут же отступил, изгнанный светом и теплом в голосе сестры. Она не злилась и не укоряла. И Марья сдавленно вздохнула, словно резко схлынула боль – тянущая, ставшая привычной настолько, что Марья перестала ее замечать.

– Я… Я хотела сделать сюрприз.

– А я хотела бы встретить тебя. И обнять – сразу как приедешь, а не поутру.

Аня сняла турку, ловко разлила кофе по маленьким чашечкам и, только поставив одну из них перед Марьей, открыла ей объятия.

– Ну, иди сюда, мелкая. Посмотрим, как ты выросла.

Марья вцепилась в сестру, как в спасательный круг, привычно привстала на цыпочки, чтоб стать с ней одного роста. Теплые, мягкие ладони ласково скользнули вдоль позвоночника, потрепали по затылку, взлохматив и без того торчащие во все стороны волосы.

– Прости, что я так внезапно вернулась. – Марья отстранилась и отвела глаза, решив сразу сказать обо всем плохом. – Мне… не понравилось там учиться. Обещаю, на следующий год я перепоступлю в другой университет, правда!

Аня прижала палец ей к губам, улыбнулась:

– Тшшш. Ничего страшного. Я тебя не гоню.

Марья едва удержала за зубами холодное, колкое и полное сарказма «правда?». Она-то помнила, как Аня чуть ли не на дверь ей указала, и слышать ничего не желая об университете в родном городе. Но может, просто ей тоже плохо было одной?

Легко находить оправдания, когда жаждешь этого всем сердцем.

Хлебная корочка приятно хрустела на зубах, но желток яичницы оказался почти безвкусным. Марья поискала взглядом солонку, но Аня только руками развела:

– Который день забываю купить соль.

Марья удивленно подняла глаза на сестру: та даже в самые лютые авралы ничего не забывала. Или просто Марье казалось, что ничего не забывала?

– Можем вместе сходить, – предложила она, собирая вытекший желток мякишем. – Заодно прогуляемся. Честно сказать, я соскучилась по нашей пыльной зиме – представляешь, там снег как-то лежал дольше двух дней подряд!

– Ничего, еще успеешь по нему затосковать.

Со стола они убирали вместе, и тихая речь перемежалась смешками и звоном посуды. Марья все никак не могла вспомнить, когда успела накануне переодеться и где бросила свои вещи. Она прошлась по всей квартире, заглянула в ванную, в сомнениях замерла напротив спальни матери.

– Ань? – Марья неуверенно позвала сестру, едва не прижавшись к противоположной стене коридора. – Ты все-таки решила открыть мамину комнату?

Марья помнила, как они вместе сосредоточенно занавешивали все зеркала перед похоронами, как стояли над могилой, взявшись за руки, дрожа в густой духоте летнего дня. Как Аня вздохнула «отмучилась» – и непонятно было о ком: о матери, таявшей медленно и мучительно, или о себе. И как потом они обе так и не решились открыть дверь и снова войти в спальню – хотя бы для того, чтоб навести порядок и выкинуть вещи, которые напоминали о нелюбимой женщине, почему-то звавшейся их матерью.

Аня не услышала – на кухне шумела вода и тараторило радио, и Марья, затаив дыхание, нарочно медленно прошла мимо спальни матери. Странный холодок едва заметно покалывал затылок, подсказывая не повторять вопрос.

И Марья послушалась.

Из вещей она отыскала только смартфон – он так и валялся на смятой постели и не отзывался на попытки его включить. Наконец экран посветлел, но только для того, чтоб мигнуть пустой батарейкой и снова погаснуть. Марья удивленно повертела смартфон в руках – и когда он успел разрядиться? Еще вчера заряда ему хватало, чтоб дотянуть до сегодняшнего вечера.

Но стоило ему чуть-чуть насосаться электричества, как Марья пожалела, что его включила. Тут же посыпались уведомления во всех мессенджерах – бесконечные «куда ты исчезла?», «все в порядке?», «когда вернешься?» от соседок и одногруппников. Читать их было тошно. Их хотелось стереть – не только сообщения, а саму память о другом городе, университете, друзьях. К этой странице, пусть и весьма приятной, Марья возвращаться не собиралась.

Но почему-то рука не поднималась внести их всех в черный список и удалить всю переписку. Тонкий трусливый голосок умолял оставить тропку из хлебных крошек, а не разрушать все дороги аж до скальных пород.

На плечи легли теплые ладони Ани, и Марья вздрогнула – она не услышала, как та подошла.

– Все в порядке, пушистая?

Марья оглянулась на сестру, смутилась, поймав теплую улыбку, поспешно погасила смартфон.

– Да… Да, конечно.

– Не жалко было все бросить?

Марья задумалась. В душе начали скрестись ледяные колючки, напоминая, почему на самом деле она сбежала. Что холод, страхи и белые глаза в толпе догнали ее и за сотни километров от дома. Что не с кем было поделиться – не поверят, засмеют, в лучшем случае посоветуют психолога и выспаться.

Но сейчас говорить об этом не хотелось. Не для того Марья бежала под крылышко сестры, чтоб лелеять обиды на собственную судьбу. Она откинулась назад, прижимаясь спиной к ногам Ани, запрокинула голову, любуясь, как почти сияют волосы сестры в ярком солнечном свете.

– Ты же знаешь, – сдержать смех в голосе не удалось, он все равно вырвался птичкой из груди, – ради тебя я готова бросить что угодно, кого угодно и куда угодно!

Аня улыбнулась, кивнула и так же тихо ушла, а Марья осталась сидеть на кровати, озадаченно глядя ей вслед. Она была готова и к тому, что она вздохнет: «А вот университет бросать не стоило», и к тому, что фыркнет неодобрительно: «Вот не надо говорить, что учебу ты бросила ради меня, а не ради собственной лени!» Это было бы привычно, это было бы правильно. Но промолчать? Улыбнуться как на милый лепет, не стоящий внимания?

Марья поежилась, с холодком по спине ощущая, как что-то разладилось в привычной картине мира, словно одна неверная нота вклинилась в мелодию, но тут же исчезла. И гадай, показалось тебе или нет.

В ладони снова завибрировал смартфон, на экране мигнуло новое сообщение. Марья с отвращением взглянула на экран и выключила его. К черту.

* * *

Дни походили на медовую патоку, и Марье казалось, что она застыла в кусочке янтаря, пронизанном яркими солнечными лучами. Она отсыпалась целыми днями, и лишь по утрам ее дремоту нарушала Аня – едва касалась волос, прощаясь, когда уходила на работу.

– Ни о чем не волнуйся, – она успокоила Марью, когда та попыталась завести разговор о подработке, – отдыхай. Посмотри на себя – ты прозрачнее привидений. Наберешься сил, тогда и решим.

И Марья набиралась сил.

Она попыталась взяться за бытовую рутину, чтоб порадовать сестру, но в комнатах было удивительно чисто. Марья все равно старательно перемыла полы, но ее не оставляло чувство, что она только портит идеальный порядок, оставляя пятна воды и разводы. Она решила готовить ужины сестре – но в холодильнике всегда находились то запеканки, то котлеты, то супы.

– Да когда она все успевает? – обескураженно проворчала Марья.

Ей оставалось только гулять и читать. Солнечный февраль не был ей в диковинку, воздух уже дышал близкой весной, в палисадниках у домов пробивалась трава. Марья мерила город шагами, безмолвными, долгими прогулками признаваясь ему, как скучала и тосковала. Ее не было меньше года, а казалось – прошла вечность, и Марья радовалась, когда обнаруживала, что за эту вечность ничего не изменилось.

В киоске недалеко от остановки все еще продавали самые вкусные пирожки, а в любимой кофейне через полгорода кофе с перцем и медом все так же был жгуч и восхитителен. Со знакомыми продавщицами Марья привычно шутила, а потом приносила домой самые сладкие яблоки – она помнила, как Аня их любит.

Если ее что-то и удивляло, так то, что она ни разу не столкнулась с бывшими одноклассниками или учителями, даже когда гуляла недалеко от своей школы. По закону подлости она просто обязана была увидеть хоть кого-то из них и нарваться на неприятный разговор об учебе и возвращении. Но закон подлости не срабатывал. Если Марья и замечала знакомые лица, то с трудом узнавала в них друзей и коллег Ани. Если говорила с кем-то, то вспоминала потом, что Аня с ним тоже знакома. И ни разу не замечала своих попутчиков, с которыми годами в одном автобусе ездила в школу.

Но Марья не обращала на это внимания. Слишком спокойной и счастливой стала ее жизнь, и преступно было выискивать в ней недостатки. А голосок, который все твердил и твердил, что преступно их не замечать, Марья научилась игнорировать.

О будущем она не думала – с каждым днем здесь и сейчас становилось все вещнее и осязаемее, словно ничего другого и вовсе не существовало. Подспудно зрела тревога, но по вечерам Аня улыбалась так спокойно, что Марья легко отбрасывала любые мрачные мысли. Они вместе смотрели старые фильмы, обсуждали книги, планировали на выходных выбраться в музей: «Ты слышала, новая экспозиция приехала?», но Марья не могла не понимать – рано или поздно это закончится.

Любой полет заканчивается падением.

Во время очередной прогулки Марья наткнулась на уютный книжный магазинчик, а в нем – на переиздание Пратчетта, которым зачитывалась Аня. Марья повертела книгу в руках, но так и не вспомнила, есть она в домашней библиотеке или нет. Пальцы зудели от желания порадовать сестру, но вдруг у нее уже есть эта книга? Все равно купить? В памяти всплыли длинные утомительные лекции Ани о бюджете и вечной экономии, и Марья поморщилась. Нащупала в кармане пальто смартфон, провела по экрану, набрала сестру.

Абонент временно не доступен.

Марья пожала плечами и принялась вспоминать ее рабочий номер. Но цифры, обычно затверженные, как детская считалочка, выпали из памяти, рассыпались бусинами, и сколько Марья ни хмурилась, она не могла их вспомнить.

Она даже не смогла вспомнить, где сестра работает. Какое-то очень простое название, завязшее в зубах, такое хочешь – не забудешь, а тут – поди ж ты, туман вместо него. Словно затерли небрежно – буквы угадываются, но прочесть невозможно.

Марья зажмурилась, потерла виски, но сосредоточиться не вышло.

А потом словно лампочка мигнула.

Снова мягко сияло солнце, насвистывали пичуги, а Марья уже несколько минут рассматривала островок яркой травы среди серых бетонных плит. И Пратчетт, и книжный магазин остались на другом конце города – если вообще не были сном. Марья сдавленно вздохнула и поспешила домой, постоянно оглядываясь и беззвучно шевеля губами, повторяя и описывая все, что видит.

Как она попала сюда, почему не помнит, как ушла из магазина, куда делись несколько часов – да и прошли ли они? Как доверять себе и своей памяти, если они уже подвели?

Как доверять всему, что она видит?

До вечера Марья пыталась забыться в книге, но постоянно отвлекалась, невидящим взглядом смотрела в окно, где солнце медленно ползло к горизонту, наливаясь апельсиновой рыжиной. Когда в двери проскрежетал ключ, Марья вздрогнула и выбежала встречать сестру.

– Смотрю, ты вернулась раньше меня? – улыбнулась Аня и переступила через порог.

Марья не ответила на улыбку, пристально разглядывая сестру. Расправленные плечи, гладко заплетенная коса, ясные глаза – словно она вернулась после неторопливой прогулки, а не утомительной офисной работы. Марья помнила, какой выжатой приходила Аня раньше, какие пустые у нее были глаза по вечерам – словно она все еще оставалась на работе и не моргая смотрела в монитор.

Сейчас все изменилось к лучшему.

Этому же надо радоваться, правда?

Но Марья не могла.

Аня повесила пальто и удивленно оглянулась на Марью:

– Все в порядке?

Марья сглотнула и прикрыла глаза. Все хорошо. Все слишком хорошо – мечта, а не реальность; выхолощенная идеальная картинка, в которой не осталось жизни. Но может, это она сама придумывает нестыковки и странности, потому что привыкла жить в клетке из тревоги и напряжения и просто не хочет выйти наружу, даже когда дверцу уже распахнули?

В голову пришел только один способ это проверить – нарушить табу, которое Марья сама установила и которого последние несколько лет непрестанно придерживалась.

Она нервно облизнула губы и заговорила о Нави.

– Ты не замечала ничего странного? – слова выстраивались медленно, а в голове эхом звучал голос сестры, когда она, стоя у окна, спрашивала ее о том же. – Может, странные птицы, может, кто-то с бельмами на глазах?

По лицу Ани скользнула тень, но тут же сменилась легкой улыбкой.

– О чем ты? Я не понимаю.

Марья шагнула к ней, вцепилась в плечи, тряхнула.

– Аня! Я серьезно! Ты не замечала ничего… навьего?

Губы жгло от запретных слов, память корчилась от темных, жутких воспоминаний, которые ничуть не поблекли за годы. Они всегда были слишком близко, вот и явились по первому зову, даже пыль стряхивать не пришлось.

Аня поймала взгляд Марьи, медленно покачала головой:

– Все в порядке. – Голос ее стал мягким и тихим, словно она перепуганное животное успокаивала. – Все хорошо. Что бы ты ни увидела, тебе это показалось. Или приснилось.

– Ты мне не веришь?

– Ты же знаешь сама, пушистая, – ничего не было. Все хорошо. Все в порядке. Все всегда было в порядке.

…в заведенном механическом порядке…

Марья вскинула подбородок, спросила с вызовом:

– И тогда, с перьями?

– Какими перьями?

Марья прикрыла глаза, медленно отняла ладони от плеч сестры, попятилась от нее.

Голос не слушался:

– Ты не Аня.

Она замерла, удивленно приподняв брови. Улыбка застыла на губах странной, неестественной гримасой.

– Ты не моя сестра, – громче повторила Марья, и мир вокруг нее пошел волнами, словно воздух стал текучим маревом над раскаленной землей. – Ты не настоящая.

Марья проснулась от холода и боли в затекшем теле. Густая темнота зимней ночи лишь слегка посерела, до рассвета оставалось еще долго. Она села на кровати, часто и загнанно дыша, растерла окоченевшие ступни, огляделась.

Темные потеки на стенах, мелкие лужицы воды на полу, горький запах, от которого першит в горле, и холод, дикий ненормальный холод. Аня все так же спала – лицом к стене, – и кончик ее косы свисал с кровати, с него одна за одной срывались темные капли.

Сколько прошло времени? Это был всего лишь сон, короткий кошмар в предрассветный час? Или она проспала гораздо, гораздо дольше? Марья зашарила руками вокруг, одернула свитер – она так и осталась в уличной одежде, в которой приехала, и кожа неприятно под ней зудела.

Смартфон мигнул, высветил пустую батарейку и умер. Марья отшвырнула его, с трудом поднялась – по ногам тут же мелкие иголочки пробежались. Сколько же дней она спала? От голода слегка подташнивало, горло пересохло, но и только.

Медленно, словно через силу, заворочалась Аня. Марья беспомощно следила, как с нее сползает одеяло, но не могла пошевелиться. Она стояла, не зная, радоваться ей или бежать прочь. Может, раз она разгадала сон и вырвалась из его паутины, теперь все будет хорошо?

Аня села на кровати, неестественно прямо держа спину, повернула спокойное, спящее лицо к Марье.

– Зачем ты проснулась?

Она открыла глаза и из них плеснула абсолютная тьма.

2

Приходи

Марья бросилась бежать еще до того, как осознала происходящее. В голове билось паническое – «это сон, это все еще сон, это не может быть на самом деле!», а ноги уже несли ее прочь. Ослабевшее тело после долгого сна слушалось плохо, и Марья цеплялась за стены, чтоб не упасть.

Она не знала, что делать, не понимала, что произошло. Золотое спокойствие сна сменилось колючей болезненной реальностью, и контраст выбивал из колеи и оставлял беспорядок в чувствах и мыслях.

Уже у входной двери Марья оглянулась, и едва не завизжала, увидев, что Аня (нет, это – не Аня!) стоит в дверях их комнаты, и в черных глазах светятся алые черточки зрачков. Она просто стояла и смотрела, а Марью начало трясти, словно чудовище уже протянуло когти к ее шее. Не соображая, что делает, Марья схватила пальто и сумку, нырнула в ботинки, пнула дверь.

Заперто.

Она сама же ее заперла.

– Стой.

К тихому голосу Ани примешивалось далекое, низкое многоголосье, словно тысяча жутких тварей вторили каждому ее слову. Выругавшись, Марья нашарила в сумке ключи, руки тряслись, и в скважину она попала не с первого раза. Когда замок щелкнул, она облегченно выдохнула.

Прохладная ладонь легла ей на плечо.

Марья затравленно оглянулась.

– Не уходи.

С трудом отведя взгляд от жутких черных глаз, Марья вывалилась на лестничную клетку и бросилась вниз, перепрыгивая через ступеньки, спотыкаясь в незастегнутых ботинках. На бегу она накинула пальто, едва не запутавшись в рукавах, вцепилась в сумку, как в последнюю надежду.

Зачем она вообще приехала? С чего она взяла, что дома все будет хорошо, если всегда было плохо?!

Сердце колотилось в горле, дыхание вырывалось с хрипом. Перед глазами все скакало и рябило от мертвого света ламп. Только вывалившись из подъезда, Марья остановилась на минуту, чтоб застегнуть ботинки и поправить их смятые пятки. Плечо, которого коснулась Аня, горело, как от удара. Шарф остался в доме, и сейчас ветер ледяными пальцами щекотал шею. Марью передернуло, она подняла воротник пальто, но холод помог ей сосредоточиться. Горячечная паника отступила, освободив место слепой наивной надежде.

Нужно просто где-то спрятаться до рассвета. Где-то переждать.

Утро вечера мудренее, ага.

Марья быстро зашагала прочь от дома, запрещая себе оглядываться. Дыхание клокотало в горле, слезы щипали глаза, и свет фонарей размывался в многолепестковые бледные цветы. Голод и слабость подступали все ближе и ближе, хотелось пить. На душе было так же темно, как и вокруг, и Марья не видела в темноте, куда идет, ее вела память.

Ничего не изменилось. За ее отсутствие действительно ничего не изменилось, и ноги несли по заученному маршруту. Через парк, через мост, дальше в город, дальше от взгляда, что сверлит и сверлит спину. Марья сбивалась на бег, но надолго ее не хватало – слишком быстро заканчивалось дыхание. Она шла и всхлипывала, и отказывалась осознавать, что плачет.

Рядом притормозила машина, окатив ослепительным светом фар, и Марья шарахнулась дальше от дороги, готовая в любой момент броситься в темный лабиринт дворов. В ночном городе опасностей хватало и без одержимой сестры.

Одержимой – именно так старалась думать о ней Марья, не то оправдывая, не то проклиная. Это же просто не могла быть настоящая Аня, даже если забыть о глазах и воде, стекающей по волосам. Она никогда бы не заперла Марью – ни внутри сна, ни внутри темной квартиры. Она же сама настаивала на ее отъезде!

Одержимой… лучше думать о ней так, оставляя капельку надежды, что все можно исправить, чем верить, что сестра все это творит по своей воле, став монстром. Или что это и не сестра вовсе, а только маска, волк в постели.

Зачем тебе такие глаза, сестрица?

Чтобы лучше тебя видеть, Марья.

Только про зубы, главное, не спрашивать.

С трудом сглотнув рыдания, Марья пошла быстрее. Знакомый проспект, через площадь наискосок, попетлять среди старых домов – и вот она в парке. Она и раньше сидела здесь часами, когда сбегала из дома, но никогда ночью.

Голые деревья выглядели жалко: в самый раз, чтобы свернуться на лавочке и разрыдаться – то ли от страха, то ли от жалости к себе. Мир все еще дрожал – или зрение не фокусировалось от постоянной пелены слез. Окоченев на ветру, потерявшись в своей внутренней темноте, Марья уже и сама не верила, что утром что-то наладится. Ее мир разбился – а она и не осознала когда. Вернулась к осколкам и, ослепленная собственными страхами и надеждами, наступила на них, до крови распоров кожу.

И кровавые бусины теперь указывали тропу к ней – и захочешь, с пути не собьешься.

Марья размазала слезы по лицу, попыталась успокоить дыхание, но судорожные всхлипы все равно пробивались наружу. Она быстро замерзла, лед растекся по рукам и ногам, начало клонить в сон. Марья встряхнулась, прошлась по парку – глаза привыкли к темноте, начали различать квадратики плитки, очертания не горящих фонарей, темную стелу в центре паутины дорожек.

Слишком холодно, она не продержится здесь до утра. Да и есть ли смысл ждать утра?

Да и наступит ли утро?

Марья запрокинула голову: сквозь ветки деревьев беззвездное небо казалось темным витражом, по которому прошла глубокая трещина. Длинная – куда длиннее ветвей, она тянулась к горизонту, и исчезала за ним. Марья сморгнула, и она исчезла – только ветви едва покачивались.

Наступившее беззвучие было столь оглушительно, что Марье на мгновение показалось, что она все еще спит. Но на другой стороне парка мелькнуло светлое пальто Ани, ее белое лицо светилось, почти как луна. Веки были опущены, и это испугало Марью даже сильнее черных глаз.

– Зачем ты ушла? – Аня была еще далеко, говорила тихо, но Марья отчетливо слышала каждое слово – и эхо, порожденное им. – Вернись. Ты должна быть в безопасности.

Марья развернулась и снова бросилась бежать, тратя последние крохи сил, чувствуя, как мир осыпается вокруг нее, открывая что-то жуткое, как под слоями штукатурки открывается древняя каменная кладка. Паника сменилась глухим отчаянием. Ей некуда идти. Она не может защититься. Конечно, в сумке лежит газовый баллончик, но будет ли от него толк? Не у кого попросить помощи – да и как, мертвый смартфон остался дома. Не к кому постучаться, прося о защите… защите от монстра, который только притворяется сестрой.

Да ее в психушку сдадут, если она кому-то это расскажет!

Она одна.

Абсолютно одна.

Марья споткнулась и упала, рассадив ладонь. Боль сверкнула белой звездой под веками и быстро унялась – всего лишь содранная кожа и немного крови. Бывало и хуже – когда ни с того ни с сего болели глаза или кровоточила кожа у ногтей. Бывало и хуже, когда Навь и одна ее пернатая тварь давали о себе знать.

Марья уставилась на ссадину на ладони, губы медленно расплылись в нехорошей улыбке. Она сморгнула последние слезы, огляделась и уверенно бросилась к ближайшей круглосуточной кофейне.

Нет, она не одна.

Он так старался напоминать о себе, что глупо было бы сейчас о нем не вспомнить. В конце концов, помогать ей – и в его интересах тоже.

А с мертвого сокола хоть перьев горсть.

В кафе ей даже не удивились – кто ж еще может заявиться глубоко за полночь? Заплаканная девица, пожалуй, еще не самый неожиданный вариант. Сонная официантка приняла заказ, задержалась у стола чуть дольше, чем требовалось, тихо спросила, нужно ли чем-то помочь.

– Если у вас найдутся перекись водорода и ватные диски, я буду очень вам признательна.

Заказ Марья оплатила сразу, чтоб не вызывать подозрений, – кофе и блинчики. Она не сомневалась – последние будут из морозилки, кое-как подогретые для неурочной посетительницы. Но ее это мало волновало, она вообще не собиралась есть или пить – от одних только мыслей о еде горло сжимала дурнота, и она оказалась гораздо, гораздо сильнее голода.

Ей просто нужен был нож.

Ждать пришлось утомительно долго, и Марья постоянно оглядывалась и вздрагивала, когда открывалась дверь, но нет, Аня ее еще не нашла. Марья не знала, сколько у нее есть времени, и нервно кусала губы. Когда принесли заказ, она едва дождалась, пока официантка уйдет, и, спрятав нож в рукаве, проскользнула в туалет.

В ярком желтоватом свете Марья больше напоминала мертвеца.

Кое-как засучив рукав, она коснулась ножом внутренней стороны руки у локтя. Нож надавил на мягкую кожу и затрясся в ослабевших пальцах. Марья несколько раз быстро вдохнула. Ладно, может, с тыльной стороны руки будет не так страшно.

Зазубренный столовый нож был туп, как самый отпетый двоечник в школе. Марья сжала зубы, раз за разом проводя лезвием по коже, но оставляя только едва покрасневшие царапины. Не получалось, нож соскальзывал с кожи, и она нервничала – ждала, что вот-вот явится одержимая сестра. Марье потребовалось слишком много времени, чтобы кожа разошлась и выступило несколько капелек крови.

– Я думала, будет проще, – прошептала Марья своему отражению.

Менять план было поздно, и Марья озлобленно, с силой провела следующую полосу на руке, боль жглась и зудела, и Марья надеялась, этого хватит. Раньше у нее были перья и подначивающий шепот, вплетенный в ветер, он подсказывал и направлял, успокаивал и утешал. Сейчас приходилось импровизировать и верить, что адресат поймет ее послание.

Одна за другой на коже проступали красные буквы, неровные, в кляксах кровавых капель.

ПРИХОДИ

Закончив, Марья обессиленно опустила руки, поправила рукав и поморщилась, когда шерсть скользнула по растревоженной коже. Как ни в чем не бывало она вернулась за стол – кофе уже успел остыть и стать отвратительно приторным – и уставилась в окно.

До рассвета было еще далеко.

* * *

Детеныш запутался в колючих плетях и скулил жалобно, ногтями царапая сероватую землю. Темные, почти черные лозы сжимали его сильнее и сильнее – не понять, сначала удушат или кости переломают. От них едва заметно тянуло сладковатым ароматом разложения.

От знакомого до отвращения запаха замутило. Старик повел плечами, ощутив, как волосы шевелятся на затылке, неуклюже опустился на колени, приглядываясь к жертве. То ли ребенок, то ли звереныш – не разобрать. Маленькое, округлое еще тело, отчетливо звериные черты. Это мог быть разум сноходца, еще не знающего о своем даре. Это мог быть слабый городской дух – сильный не попался бы в ловушку.

Старик видел, что стало приманкой – яркий цветок, с длинными, острыми лепестками, изрезанными мелкими зубчиками. Такими острыми, что стоило их коснуться, как они располосовали кожу до крови, а с первой каплей ловчая петля затянулась. Там, где кровь коснулась лепестков, они изменили цвет с белого, сияющего в сумерках, на тревожно-красный, как у подгнивающего мяса.

Старик погладил детеныша по голове, и тот ненадолго притих. Если честно, у него не было времени помогать всем страждущим – каждый удар сердца напоминал, что он опаздывает, – но пройти мимо жертвы мертвого леса было выше его сил. В конце концов, это была его вина, что Навь смогла проникнуть в мир живых, вцепиться в него корнями и ветвями, ловя неосторожных существ. Изнанка, сторона духов, никогда не была безопасной, но с тленным дыханием леса стала щедро дарить смерть.

– Тише, – пробормотал он, ощупывая плети, – я помогу. Тише.

Детеныш слушался, зачарованный его спокойным, хрипловатым голосом. Медленно, словно ловчие лозы были разумным зверем, старик потянулся за костяным ножом, с тихим перестуком качнулись амулеты на груди. Темное зазубренное лезвие коснулось лоз, и те вздрогнули, сжались сильнее, спеша убить свою жертву, и детеныш оглушительно завизжал.

Старик ударил резко, почти не замахиваясь. В старых худых руках не было силы, жилы едва-едва двигали кости, но плеть легко разошлась под лезвием, словно была из масла. Срез остался гладким и темным, словно его огнем прижгли, и под корочкой бурлил сок – старик не сомневался – ядовитый и куда более опасный, чем сами лозы.

Он успел. Срезал последнюю плеть прежде, чем та задушила детеныша. Тот едва дышал, шевеля посиневшими губами, глаза закатились, из-под век проглядывали белки. Старик осторожно поднял его, провел по голове, вытащил из ладоней зазубренный цветок – после смерти лоз тот почернел и увял, и лепестки поникли мягкими лоскутами.

Запах гнили сделался нестерпимым. Нужно было уходить.

Детеныш очнулся, когда старик унес его довольно далеко от ловушки, где запах рассеялся, остался позади. Завозился в руках, захныкал. Старик поставил его на землю, присел напротив.

– Тише, дитя. Все хорошо. Ты цел.

Детеныш замолчал, доверчиво глядя на старика, потер порезанные ладони. В умных звериных глазах не было страха, подвижный нос шевелился, принюхиваясь. Он некрепко стоял на ногах и покачивался, тянулся к старику, пытаясь уцепиться за его рукава, и старик со вздохом снова подхватил его на руки.

– Ты совсем ослаб, я погляжу. Неужели яд? – Детеныш снова захныкал от его слов. – Ты из города, верно? Хорошо. По велению судьбы мне в ту же сторону. Я отнесу тебя, а ты постарайся не вертеться – мои руки слабы и долго тебя не удержат.

Детеныш затих и словно стал легче.

Тропа гладкой лентой легла под ноги, растянулась до горизонта, укрытого туманной зыбью. Даже здесь, на стороне духов, медленно наступала ночь, и солнце бежало от ее черного покрывала, окрашивая за собой медью небо. Город был уже близко, старик чуял это, понимал по завихрениям тумана вокруг. Мир обращался в калейдоскоп, который менялся с каждым его шагом.

Когда сонная зимняя степь, выбеленная то ли снегом, то ли солью, сменилась на пустыри с битым кирпичом, высокие серые травы и вросшие в землю пустые дома, детеныш снова заворочался, спрыгнул и заковылял вперед, постоянно замирая и оглядываясь.

Звал.

Сердце пропустило удар, но успокоилось. Мало ли, зачем звал. Скорее всего, детенышу все еще не хватало сил. О награде старик и не думал: за мел- кие услуги звери не награждают, а сноходец и не осознает его как стороннего человека, а не часть кошмара.

Он последовал за ним – настороже, медленно переставляя ноги, одну руку заведя за спину и сжав нож, другой перебирая амулеты на груди. Он не знал, что его тревожит, заставляет не доверять тому, кого он только что спас. Но лучше не доверять, а потом извиниться, чем доверять и погибнуть.

Детеныш остановился у дома с целыми стеклами. Высокий деревянный забор примыкал к стенам, огораживая маленькое подворье, и старик толкнул калитку, позволяя детенышу войти. Тот с трудом проскользнул в узкую щель, снова оглянулся. Вокруг его шеи и на запястьях темнели синяки от ловчих лоз, медленно наливаясь гнилостной чернотой, и если старик до этого колебался, то сейчас последовал за детенышем уверенно. Спасти от ловушки и оставить умирать от яда – что может быть более жестоким?

Он занес детеныша в дом – чистый, но покинутый, словно хозяева встали перед вечерним чаепитием и ушли навсегда. На столе рядом с кроватью еще лежало вязание, спицы тускло блестели.

Старик уложил ребенка на кровать, и тот едва слышно вздохнул, закрывая глаза и расслабляясь. Звериные черты на застывшем лице стали отчетливее. Старик отложил нож в сторону, снял один из амулетов – костяные фигурки, перемежающиеся с деревянными бусинами, – провел им над детенышем.

Нахмурился.

Успел еще удивиться, что не смертный, не дух перед ним, не порождение обратной стороны да глубоких теней, а отпрянуть уже не успел. Детеныш открыл глаза, темные и глубокие, как вода над омутом и смотрел, смотрел, как медленно оседает на пол старик, как из онемевших пальцев падает нить с костяными и деревянными бусинами, как жизнь вытекает из него бесконечной лентой.

Вовсе не цветок был приманкой.

Ему стоило помнить, что лес коварнее, чем можно только предположить.

Он схватился за угол стола, пытаясь удержаться, найти точку опоры, чтобы сделать хоть что-то. Но сил и так было мало, а лес в обличье грустного детеныша стремительно их допивал. Пальцы зацепились за вязание, потянули его за собой, и спицы с тихим звяком упали на пол. Старик прищурился, но зрение уже помутилось и расплылось. Он собрал остатки сил, чтобы дотянуться до спицы, и остатки остатков – чтобы занести руку.

Упала она уже сама.

Он лежал среди темной пелены, которая затянула зрение, и слушал тишину. Сколько ему набираться сил, чтобы хотя бы встать? И не станет ли он, беспомощный, как игрушка, жертвой местных обитателей?

Вскоре раздались шаги, скрипнули доски. Кто-то прошелся совсем рядом, вложил нитку амулета в ослабшую ладонь. Пелена посветлела и прояснилась. Пустой рукой он нашарил нож и, только сжав шершавую рукоять, успокоился.

– Друг мой. – Губы старика едва дрогнули в улыбке. – Что бы я без тебя делал.

Тот помог старику подняться, дойти до дверей. Уже за порогом старик обернулся – на кровати лежало уродливое переплетение корней, лишь отдаленно напоминающее фигурку ребенка. Спица вошла неглубоко, но этого хватило.

Под темным небом старик глубоко втянул воздух, чувствуя, как силы возвращаются – капля за каплей.

– Андар, скажи, ты нашел ее?

Тот грустно качнул головой и отвел глаза. Старик кивнул, он и не ждал другого ответа. Шаманы и духи могли сто раз повторить, что отправили его за сестрой исправлять собственную ошибку, но правда была гораздо проще: ни один из них не мог ее отыскать. Даже для самых острых глаз она была неотличима от простых людей, и глупо было ожидать, что юный друг с этим справится.

«У тебя с нею одна тропа и одна судьба, – сказал тогда дух-вепрь, последний, кто наставлял его. – Если кто и сможет, то только ты».

Но тропы свивались замысловатыми узлами, и он блуждал по ним, как в густом кошмаре, и не знал, а хочет ли проснуться.

Андар тревожно заглянул в лицо спутнику, сжал его ладонь, приложил два пальца сначала к своему лбу, потом ко лбу старика. Смазанные образы и нечеткие звуки скользнули в его память и остались там – словно все он видел своими глазами.

– Ты нашел младшую? Что ж, это лучше, чем ничего. Что бы я без тебя делал, – повторил старик и оглянулся на покинутый дом. Мысли сами собой складывались в замысловатую мозаику, детеныш-приманка добавился новым кусочком головоломки – и изменил всю картину.

Старик давно научился обращать свои ошибки в оружие – иначе так и остался бы в волчьей шкуре и в Нави.

Поймать можно любого – монстра ли, человека ли, бога ли. Нашлась бы только подходящая приманка.

А такая была – совсем рядом. Осталось ее только заполучить.

По лицу старика скользнула тень далекой, приглушенной боли, и его спутник склонился к нему, тревожно всматриваясь в глаза. Старик покачал головой.

– Обо мне не волнуйся, я в порядке. Снова мне потребуется твоя помощь. Но то, о чем попрошу, тебе не понравится.

3

Под рекой

Блинчики Марья все-таки съела – сначала заставляя себя проглотить хоть кусочек, затем жадно давясь. Пришлось даже заказать добавку и горький чай – кофе не развеивал сон. Но стоило голоду чуть уняться, как ее сморило, даже ноющая боль в царапинах не отвлекла. Веки налились свинцовой тяжестью, а по телу растекалось сонной одурью тепло. Адреналин, гнавший через весь город, схлынул, оставив ее опустошенной и равнодушной.

«Я только на минутку закрою глаза, – подумала она. – Только на минутку опущу ресницы. Я не усну – и так уже наспалась». – И опустила веки.

Марье снится ледяной терем с резными столбами, прозрачными стенами, искрящимися занавесями. С тихим перезвоном плывет мелодия – то ли колыбельная, то ли капель. Все пронизано светом – серебряным, замерзшим, застывшим в воздухе. Марья знает: она не одна здесь. Среди пустых ледяных комнат спит чудовище, страшнее которого нет, безобразное черное пятно на белизне. Марье тоскливо и холодно в тереме, но ей нельзя искать путь наружу, чтоб не разбудить ненароком монстра, не указать ему дорогу в мир. Только спать и остается. И Марья замирает в горнице, у затянутого белой пеленой окна, закрывает глаза. Мелодия становится громче, и Марья слушает ее жадно, находя в ее переливах успокоение. Тянется звук за звуком, длится хрустальный перезвон крошечных колокольчиков, а затем обрывается грубым диссонансом. Марья распахивает глаза, видит, как рушится вокруг нее ледяной дворец, рассыпается на острые осколки – а за ним густая враждебная темнота.

Резко вдохнув, Марья тряхнула головой, обхватила себя за плечи – после дремоты ее тряс озноб, словно и вправду в ледяном тереме побывала. Напротив снова скрипнул стул – именно этот звук вырвал ее из дремы, разрушив ледяную колыбельную.

И Марья была ему за это благодарна.

Он уселся напротив, поставил локти на стол, опустил на переплетенные пальцы подбородок. Глубокий капюшон тенью скрывал почти все лицо, только губы и видны.

Улыбнулся.

– Ты звала, маленькая сестрица. Неужели соскучилась?

Марья до боли сжала кулаки, чтобы ногти впились в кожу. Нет, это не сон. Если он и снился ей, то огромной птицей, теряющей перья, вихрем из крыльев и когтей. Обычно во снах не бывает запахов, но с ним ее сны всегда полнились гнилью и тленом.

Сейчас же от него едва заметно пахло дымом.

– Я даже не верила, что ты явишься.

– Как я мог не прийти после такой настойчивой просьбы? – Он демонстративно махнул рукой. – Должен признать, ты нашла довольно оригинальный способ передать приглашение. И даже в мелочах ты была верна себе, маленькая сестрица, – себя не жалела, и все ради того, чтобы мне несколько лишних неприятных минут доставить!

Марья смущенно поморщилась.

– Ну извини, ничего поострее под рукой не нашлось. И вообще пришлось импровизировать.

Финист склонил голову к плечу совершенно птичьим движением, черно-седые волосы рассыпались по плечам. Помедлив, он стянул капюшон и снял темные очки с крупными стеклами. Марья скользнула взглядом по бельмам, вздрогнула и отвела глаза.

Еще вчера она и представить не могла, что будет искать помощи у ночного кошмара.

Сегодня смотрела на него с надеждой.

– Зачем ты меня звала?

– Моя сестра… – Слова застряли в горле, и пару секунд Марья беззвучно открывала и закрывала рот. Одержима? Стала монстром? Ее подменили? Она и сама не знала. – В общем, она хочет запереть меня.

– О. – Финист откинулся на спинку стула. – Разве это на нее не похоже?

– Конечно, нет! – Марья расфыркалась, как кошка. – Она и раньше не пыталась, понимала, что только больше воевать будем! Ну и она не смогла бы запереть меня внутри сна. А еще у нее черные глаза. Вообще черные.

– Это, конечно, очень занимательно, моя дорогая, но чего ты хочешь от меня?

– Помощи, конечно.

Он тихонько рассмеялся, прикрыв глаза ладонью.

– Каждый раз забываю, какая ты… непредсказуемая. Ненавидишь меня, боишься, но именно ко мне бежишь за помощью. Должен признать, мне это даже нравится. Но с чего бы мне тебе помогать?

Марья резко вздохнула и нахмурилась. Она и не думала, что Финист может отказать, и сейчас ее пробрала дрожь, словно она стояла у края пропасти, и мелкие камни срывались вниз из-под ног.

И потому Марья не придумала ничего лучше, чем в эту пропасть шагнуть.

– Ну уж точно не по доброте душевной! Не хочешь так оплатить свой билет в мир живых?

– Моя дорогая, а разве примирение с сестрой и четыре почти счастливых года были недостаточной платой? Ведь признайся, если б не я, вы бы до сих пор друг другу глотки грызли!

Марья скрипнула зубами и медленно выдохнула.

– Конечно, легко сломать чужие жизни, а потом оправдываться, что только лучше стало! Стало – но не твоими усилиями! Да и откуда тебе знать, как мы с сестрой жили?

Финист снова оперся на локти, навис над столом, приблизив свое лицо к Марье. Ей едва хватило выдержки не отстраниться и не вцепиться ему в глаза – хотя хотелось, и очень сильно. Она чуяла – он издевается над ней, иначе встал и ушел бы сразу после просьбы, расхохотавшись ей в лицо. Или вовсе бы не приходил.

В кафе резко стало промозгло и неуютно, словно влажным дыханием леса повеяло. Внимания на них никто не обращал – ни официантка, ни единицы ночных посетителей, словно стоило войти Финисту, как эта часть зала провалилась в другой слой мироздания, невидимый для остальных.

– Ты же знаешь сама, – прошептал он с ядовитой улыбкой, – я следил за тобой. Я всегда был рядом. Не как тень, конечно же, но достаточно близко. Что же ты так удивляешься? Не ты ли замечала меня в толпе?

– Я думала, мне показалось, как и многое другое.

– О, маленькая наивная сестрица, знала бы ты, сколько из того, что тебе казалось, было на самом деле!

Марья нервно дернула уголком губ.

– Зачем? – Раздражение прорвалось в ее голосе, глубоко в груди клокотал гнев, замешанный на страхе, и эта адская смесь согревала и разгоняла кровь, жаром приливала к лицу. – Какого черта ты вообще рядом крутился?

Финист пожал плечами и снисходительно улыбнулся.

– Я же привязан к тебе, маленькая сестрица. Увы, в прямом смысле этого слова. Побратимство не дает покинуть тебя – так далеко и надолго, как хотелось бы. Вот и приходится присматривать за тобой: ты все же залог моей жизни.

Марья встрепенулась, уловив, как на последних словах дрогнул голос Финиста. Если и было в его словах что-то важное среди велеречивого мусора, то именно это – побратимство. Навязанная ей связь с нежитью, исподволь пьющая ее силы.

– Только ты забываешь, что и ты – залог моей жизни, – тихо сказала Марья, не отводя взгляда от его лица. – Нет, дорогой братец, тебе придется мне помогать. Аня… то, что теперь ходит вместо нее, требовало остаться, требовало вернуться домой. Чтобы я была в безопасности. Как думаешь, я могу быть в безопасности, пока ты волен ходить где вздумается и искать приключения себе на задницу?

Финист только хмыкнул, больше заинтригованный ее отповедью, чем раздраженный.

– Вполне. Я же себе не враг.

– Вот только моя сестра – то, что осталось вместо нее, – этого не знает. Если она найдет меня, если снова запрет или усыпит – я расскажу ей о тебе. Расскажу, как болят общие раны, я ведь все еще помню о той стреле в Нави. Расскажу о твоем дурном характере и что ты уж точно нажил себе пару врагов за эти годы… что ты так морщишься, я угадала?

– Угадала. – Финист улыбнулся во все зубы, и улыбка вышла больше жуткой, чем милой. – Ты удивительно умна, маленькая сестрица, и в чем-то мне это даже нравится. Но с чего ты взяла, что я не справлюсь с нашей дорогой Соколицей?

– Так справься сейчас! – Марья вцепилась в его запястье. – И все вернется на круги своя. Оглянись.

Она медленно шла мимо окна-витрины кафе, словно плыла, преодолевая сопротивление течения. Неторопливо поворачивала лицо в разные стороны – осматривалась, хоть глаза и были закрыты. Мигнула рекламная вывеска кафе, на ее кожу упали красные и желтые отсветы, безобразные тени расчертили его и тут же исчезли. Когда она обернулась к окну, Марья и Финист замерли, но она не заметила их или не почуяла, так же медленно пошла дальше, словно вместо стекла была сплошная стена.

Они сидели молча и неподвижно, пока Аня не прошла мимо и не исчезла в темноте.

– Видишь? – зашептала Марья. Внутри все ныло от страха. – Я не знаю, как она меня находит, и знать не хочу, что может еще со мной сделать. Но будь уверен, с тобой случится то же самое. Не думаю, что ты так рвался в мир живых, чтобы здесь спать в янтаре приторных сновидений.

– Навьи дети! – Финист резко отвернулся, уставился в столешницу. – Беру свои слова назад – с ней я не справлюсь.

Он повертел в руках матовый пузырек с перекисью водорода, который официантка так и забыла забрать, вздохнул с горечью и иронией:

– Умеешь же ты находить нам приключения, сестрица!

– Все-таки нам?

– Твоя сестра одержима, и одержима добровольно, – тихо сказал Финист. – Если от нее что-то и осталось, то только тело. А с тем, что внутри, я сталкиваться не хочу.

– С чего ты взял, что добровольно? – Марья тут же ощерилась, даже и думать не желая, что Аня по своей воле могла стать монстром и желать ей зла.

Финист только усмехнулся, подняв на нее глаза:

– Когда недобровольно – тело не такое целое. Так говоришь, она никогда бы тебя не заперла?

Марья сердито засопела, заново проматывая в голове последние несколько лет, на этот раз пытаясь взглянуть на них беспристрастно. Да, она всячески отрицала Навь, не замечала странное и жуткое, старалась жить обыденной жизнью, но никогда не забывала, что было на самом деле. Благодаря кому все началось и благодаря кому закончилось. Она умела быть признательной и потому стала удобной, огрызаясь и скаля зубы только там, где можно. Где это не обидит Аню, не рассердит и будет сочтено всего лишь игрой. Так жилось спокойно – почти. Только болью в груди сидело что-то зловещее, словно то, что раньше было дурным характером и капризами, после Нави обрело свою волю, зубастую пасть и острые когти. И стоило хоть чуть-чуть ослабить самоконтроль, как монстр просыпался и смотрел ее глазами. И Марья добровольно спряталась в ледяной кристалл, позволила холоду забрать себя, нарасти слой за слоем инею, и сама отгораживаясь от чудовища, и пряча его от глаз сестры. Лишь бы ее не разочаровать.

Но она сама выгнала меня, напомнила себе Марья, пока злость и обида снова не разгорелись в груди. Зачем запирать, если видеть сестру не хочешь? Не проще ли зачаровать и прочь прогнать?

Из темных мыслей ее вырвал приказ Финиста:

– Дай руку.

– Зачем?

Финист раздраженно нахмурился.

– Давай договоримся. Раз ты попросила моей помощи, то ты меня слушаешься. Ты же знаешь сама, ничего плохого я тебе сделать не могу.

– Просто у нас разные представления о плохом, – проворчала Марья, но руку протянула.

Финист оставил ее выпад без ответа, осторожно засучил рукав, и Марья поморщилась, когда присохшая шерсть начала отходить от царапин. Они снова начали кровить. Финист бережно протер царапины ватным диском, смоченным в перекиси, провел следом кончиками пальцев – и их холод тут же унял жжение.

– Спасибо, – немного удивленно поблагодарила Марья, когда Финист помог расправить ей рукав. Всю процедуру она просидела молча, не сводя с Финиста недоверчивого взгляда. – А твоя рука?

– Как мила твоя забота, моя дорогая, но обо мне можешь не переживать. В лесу и ветка больнее ударит, чем ты царапаешь.

Ватный диск со следами крови он бросил Марье:

– Забери. Потом надо сжечь.

Он взглянул за улицу и дернулся – мимо снова призраком плыла Аня, но теперь ее сосредоточенное лицо было обращено к окну. Марья коротко оглянулась на нее и тут же отвернулась, поежившись. От одного взгляда на сестру становилось и жутко, и тоскливо, и стыдно.

Финист резко выдохнул сквозь зубы:

– Надо уходить скорее. И так, чтоб с ней не столкнуться.

– Почему она не заходит?

– Не может. Ждет, когда кто-то дверь откроет. Неживые твари, знаешь ли, не могут войти сами даже в кафе.

– Как вампиры? – Марья слабо улыбнулась. – А ты как вошел?

– Ты же меня позвала. Этого достаточно. Поэтому не смотри на нее – взгляд тоже можно посчитать за приглашение.

Финист деловито огляделся, недовольно побарабанил пальцами по столу. Часы у барной стойки показывали половину шестого – слишком рано для зимнего рассвета, но тьма снаружи уже становилась все менее непроглядной, а свет фонарей все более тусклым.

– Идем, – Финист поднялся, снова надел очки и накинул капюшон куртки, протянул Марье руку. – Надеюсь, ты хорошо бегаешь.

– Знаешь, за сегодня я уже набегалась. – Марья недовольно поморщилась, но накинула и застегнула пальто.

Он повел ее к черному входу, мимо официантки, смотрящей сквозь них стеклянными глазами. Толкнул дверь навстречу утренней темноте, жадно втянул воздух. Не отпуская руки Марьи, потянул за собой в лабиринт грязных дворов, настолько темных, словно свет никогда в них не попадал. Финист легко находил путь, и Марья старалась не оглядываться – подозревала, что увидит за спиной только сплошную стену.

Они шли быстро, почти срываясь на бег, и было не до разговоров. Марья зажимала воротник, но ветер все равно щипал горло и проникал ледяными пальцами за шиворот. Сумка мешалась, то соскальзывала с плеча, то впивалась в бок чем-то жестким сквозь подкладку, но бросить Марья ее не осмеливалась, волной поднимался протест: «Там же паспорт и ключи!» Довольно скоро начало колоть в подреберье, но Марья только сжимала зубы и старалась не сбиться с шага и не отстать. Она ослабла после сна, и несколько блинчиков не смогли восстановить ей силы.

Финист коротко оглянулся, крепче сжал ладонь.

– Потерпи, маленькая упрямая сестрица. Недолго осталось.

– Куда… мы? Прят… – Марья выдыхала слова через силу, отрывисто, на большее не хватало сил. Да и на эти огрызки слов их тратить не стоило.

– Прятаться, да. Туда, где твоя драгоценная Соколица нас не найдет. – Он остановился, позволяя Марье перевести дыхание. – Знаешь, как собак сбивают со следа? Идут по воде. Так вот – под водой тоже подойдет.

Марья удивленно вздернула брови:

– Но как? Очередной навий фокус?

Финист улыбнулся:

– Почти.

Когда небо начало сереть, предчувствуя скорый рассвет, они вышли на набережную. Ветер здесь дул сильнее, рывками, трепал волосы, насквозь вымораживал влажным дыханием одежду. Марья обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть чуть-чуть тепла, но, кажется, его и вовсе не было. Финист посмотрел на нее и с неохотой стянул свой шарф – его холод, похоже, не волновал. Марья покосилась на его куртку: она в такой замерзла бы и осенью.

Плитка набережной едва блестела, покрытая тонкой наледью, словно прозрачной глазурью. Здесь, у вечно неспокойной воды, зима всегда была коварнее и зубастее. Чуть зазеваешься, и она оставит в тебе свой отравленный морозом зуб.

Марья едва не задремала на ходу, так шла и шла бы, если б Финист не схватил ее за плечо.

– Нам сюда.

Совсем рядом, почти у их ног, вниз уходили ступени и терялись в темноте.

Марья моргнула и решила, что точно спит.

– Что за черт? – Облачко пара вылетело вместе с раздраженными словами. – Я знаю это место, никогда тут не было подземного перехода… да ладно, в городе вообще нет такого подземного перехода!

Финист довольно рассмеялся, словно удачному розыгрышу.

– Может, ты просто не умела правильно смотреть?

– Ну давай, расскажи мне про особенное восприятие мира, – проворчала Марья. Она топталась на верхней ступеньке, не решаясь шагнуть вниз, хотя оттуда и веяло теплым и сырым воздухом.

Финист легко сбежал по лестнице вниз и почти растворился в темноте. Когда он обернулся, Марья смутно видела, как белеет его лицо.

– Поспеши, надо успеть, пока встает солнце. Или ты передумала и хочешь вернуться к сестре?

– Здесь темно и скользко, – тут же огрызнулась Марья. – Я просто боюсь переломать ноги.

Финист только лукаво улыбнулся, когда она с ним поравнялась:

– Темно?

Снизу действительно шел свет, и с каждым шагом становился ярче и чище. Он не слепил, мягко обтекал стены, волной катился к ступеням. Стоило Марье шагнуть под высокий свод, как свет затопил туннель, отрезая ей путь назад.

Она сглотнула, но оглядываться не стала.

Стены перехода аркой сходились над головой, вроде бы высоко, рукой не достать, даже если подпрыгнуть, но тяжесть свода все равно давила на плечи, и Марья сутулилась, не могла заставить себя оторвать взгляд от пола, от крупных желтоватых плит. Густая, вязкая тишина жадно ловила любой звук, и едва можно было шаги отличить от дыхания или шума крови в ушах.

Было светло и пусто – и Марья чувствовала себя такой маленькой и неуместной среди этих древних, однотонных стен, что вцепилась в ладонь Финиста. Он взглянул на нее и сжал ее пальцы, ободряя.

Начала кружиться голова, и Марью не покидало чувство, что она в горячечном бреду – лежит дома с температурой, не отличая сон от яви, вот-вот проснется. Уж лучше так, чем идти и идти, когда кажется, что стоишь на месте.

Краем глаза Марья заметила темное пятно и вздрогнула, оборачиваясь, но это оказалось всего лишь ответвление тоннеля за огромной квадратной колонной. Прямой переход превратился в лабиринт – он тянулся во все стороны, прихотливо извивался среди стен и колонн, там, где уже ничего не разглядишь в сгустившемся полумраке.

– Держись рядом, – Финист сильнее сжал ее ладонь, притянул к себе, – не отходи от меня. Здесь легко потеряться, и поверь, ты не хочешь знать, куда отсюда можно выйти.

– Лиминальное пространство, – с усилием улыбнулась Марья, успокаивая сама себя. – Очаровательно.

– Умничаешь, маленькая сестрица?

– А что мне еще остается?

Она не знала, сколько они так шли и сколько еще пройти им предстояло. Тишина пульсировала в ушах, и от нее начало подташнивать.

– Что мы будем делать там, куда придем? – Ее голос прозвучал отчетливо и резко, со скрежетом гвоздя по стеклу. Марья скривилась, но продолжила – здесь даже диссонанс был лучше тишины. – Прятаться?

– И это тоже, – Финист почти шептал, и его сухой голос походил на шелест крыльев, – но в первую очередь – искать того, кто расскажет, что с твоей сестрой стало.

Марья оглянулась с надеждой.

– Ты думаешь, ее еще можно… спасти? Вернуть, как было?

– Бедная, наивная девочка… Ты все еще веришь в сказки? Наша дорогая Соколица заключила с кем-то договор. И чтоб от этого кого-то спрятаться, надо узнать, кто он. Может, – Финист усмехнулся, – удастся узнать его истинное имя и заставить его не преследовать нас. Или хотя бы меня.

– Или хотя бы узнать, как этого «кого-то» убить, верно?

Слова горечью щипали язык, и Марья дышала мелко и часто, стараясь загнать и горечь, и злость вглубь. Она привыкла, когда злость прорывается ядовитыми словами, насмешками, агрессией, облеченной в шелк иносказаний. И совсем не любила, когда злость выходила слезами.

Финист только крепче сжал ее ладонь.

– Догадливая девочка.

Марья отвела глаза, но спорить не стала. В груди больно кололо, и она уговаривала себя – от усталости. И старалась не вспоминать, что и смерть может быть избавлением.

…Мать заболела внезапно, около года назад, когда Марья уже училась в выпускном классе. Сначала они и внимания на это не обратили. Решили: опять где-то напилась, тем более и время располагало – несколько дней до Нового года, за спиной – католическое Рождество. Если нужен повод, то его и искать не надо.

Аня заметила первой: из квартиры исчез резкий и тяжелый запах дешевого алкоголя. Марье казалось, такое вообще невозможно, хоть выстуди всю квартиру: настолько он уже въелся в стены и мебель, пропитал все, отравив и обезобразив их жизнь. Она научилась не замечать его и потому просто не могла поверить в его отсутствие.

Им обеим тогда было не до этого: Марья придирчиво развешивала гирлянды, Аня мастерила бисерное кружево для елочных шаров, и думать хотелось только о том, что все будет хорошо. И говорить – только о хорошем, медленно, тщательно подбирая слова, словно вальсируя среди бритвенно острых осколков льда: одно неверное слово, одно неверное движение – и обидишь сестру, разрушишь хрупкое перемирие.

Конечно, мать в эту идиллию не вписывалась.

Тихая новогодняя ночь, окаймленная иголочками инея, раскрашенная далекими фейерверками, была почти волшебной. Марья чуяла – скоро, скоро все изменится, станет спокойно, хорошо, и странные тени исчезнут, и жуткие сны прекратятся, и холод уйдет из костей вместе с зимой.

А утром Марья обнаружила мать в бреду: она звала отца, сгорая от жара, который ни одни таблетки не брали. Это было жутко, жутко и неправильно, и Марья топталась у ее кровати, не находя себе места, не зная, за что схватиться. Когда их нашла Аня, Марья уже успела губы в кровь изгрызть от волнения.

Аня, конечно, знала, что делать. Первым делом успокоила сестру, прижала к себе, как в детстве, и только потом вызвала матери «Скорую». Марья не призналась: самым жутким и диким было то, что в жестах, в хриплом, срывающемся голосе, в оплывшем лице больной женщины она узнала размытый временем образ мамы – такой, какой она помнила ее рядом с отцом, красивой и счастливой.

С тех пор их квартира превратилась в лабиринт из темного, муторного кошмара. Мать либо тихо таяла, погруженная в бред, беспрестанно говорила с отцом – с давно мертвым отцом, и все казалось – он отвечал. Либо кричала от боли, скручиваясь в жутких приступах, и тогда Марья сидела, зажав уши, или убегала из дома.

А Аня оставалась с матерью. Держала за руки, силой поила лекарствами, вызывала неотложку, если приступы были слишком сильными. Она не давала ей умереть, держала и держала, и Марья не понимала почему. Ради чего она терпела, если даже не ненавидела мать, а презирала?

Все закончилось в ослепительно белом июне. Марья и сама не заметила как – погрузилась в подготовку к экзаменам, отгородилась от всего мира учебниками, заткнула уши – и в череде формул нашла успокоение: хоть что-то было понятным и предсказуемым. Кажется, в тот день мать кричала особенно громко и долго. Она давно уже перестала говорить с призраком отца – настолько ослабела, что едва шевелила губами. И теперь крики и звериные, гортанные стоны пробирали до нутра – даже через стены и запертые двери.

Марья в очередной раз перечитала параграф, не запомнив ни строчки, обессиленно уронила лицо в ладони. Внутри все сворачивалось от тоскливого, отчаянного ужаса, и хотелось разрыдаться – просто потому, что больше ничего она поделать не могла. Марья досчитала от десяти до одного и поднялась из-за стола.

Она не удивилась, найдя сестру в коридоре, прислонившейся лбом к двери в спальню матери. Аня стояла с закрытыми глазами, словно спала, лицо ее было серым от усталости. Марья обняла ее со спины, прижалась щекой к лопаткам.

– Может, стоит вызвать «Скорую»?

Аня едва заметно вздохнула.

– Нет, не в этот раз.

– Почему?

Аня не стала отвечать, только поймала ладонь сестры и сжала кончики ее пальцев, ледяные даже в оглушающую жару.

Казалось, сам воздух вибрировал от криков. Марья не могла сказать, сколько они так простояли, замерев, разделив ужас и страх. Рядом умирал человек, которого они не любили, но от близкой смерти все равно волосы вставали дыбом на затылке.

Когда упала тишина, Марья подумала, что это она оглохла или умерла. Живот свело от опустошенности. Помедлив, Аня неуверенно надавила на дверную ручку, едва слышно щелкнул замок, скрипнули петли. Все еще не отпуская ладони друг друга, сестры вошли в спальню, как в логово зла.

Марье показалось, от кровати метнулась длиннорукая тень, в лицо дохнуло кислым. Но, конечно же, в комнате не было никого живого.

Женщина, оплетенная жгутами сбившихся простыней, мало походила на их мать. Она вообще мало походила на человека – от нее осталась мумия, обесцвеченная, высохшая, одряхлевшая. Марья разглядывала ее с болезненным любопытством, вслушиваясь в свои чувства, но ни горя, ни отчаяния, ни невосполнимой потери не было.

Может, потому что мать для нее погибла гораздо, гораздо раньше.

Аня даже не взглянула на мертвую, она напряженно всматривалась в темный угол у самого окна, где едва заметно колыхались шторы. Марья мельком взглянула туда – что так отвлекло сестру? – но ничего не заметила. Кажется, странный силуэт шевельнулся, сливаясь с тенями от штор, но мало ли что показаться может?

Марья первой нарушила неуютное молчание:

– Почему сейчас?

Аня опустила плечи, словно наконец позволила себе расслабиться, не быть готовой ко всему на свете.

– Тебе уже восемнадцать, и она… она стала не нужна. Удерживать ее дальше было бы слишком жестоко.

Марью передернуло от сухого расчета в словах сестры. Пожалуй, ее меньше задело бы, если б Аня упивалась страданиями матери – в конце концов, эта женщина заслужила и не такое.

– Мы и так слишком продлили ее мучения, – даже не заметив оторопи сестры, продолжила Аня, словно говорила сама с собой, то ли убеждая себя, то ли оправдывая, – пора было ее освободить.

Она снова покосилась в темный угол, нервными, резкими движениями поправила шторы, чтобы тень их легла ровно и гладко, бросила через плечо:

– Занавесь зеркала. Об остальном я позабочусь.

Может, и о себе она тоже так думала: я мучилась достаточно, пора меня отпустить?..

От старых едких воспоминаний начало жечь глаза. Марья заморгала часто, но темные пятна только сильнее и сильнее расплывались перед ними.

Она не сразу поняла, что это ступени наверх темнеют впереди, смутные и размытые, словно возникают из небытия под ее взглядом. Они не приближались – маячили, как издевка, как символ недостижимой мечты. Хотелось уже броситься к ним со всех ног, чтоб вырваться из этого желтого, пустого и жуткого тоннеля, но Финист силой удержал ее рядом.

Кажется, прошла еще целая вечность, прежде чем Марья поставила ногу на первую ступеньку, скользкую от заледенелой влаги, и в лицо ей ударил поток холодного воздуха. Финист удержал ее, когда нога соскользнула, и она едва не покатилась вниз, в темноту – стоило начать подниматься, как свет за спиной исчез. Марья подозревала – вместе с тоннелем.

Когда они снова выбрались на набережную, небо за покрывалом туч уже посветлело.

Финист невесело усмехнулся:

– Добро пожаловать на обратную сторону, маленькая сестрица.

4

Бойся живых

За спиной, конечно, от подземного перехода и следа не осталось. Марья потерла виски – каким бы огромным ни был тоннель, он все же придавливал к земле, и после него огромное пространство вокруг оглушало; казалось, вот-вот в небо упадешь. Она медленно оглядывалась, и никак не могла понять, где они находятся. На первый взгляд все осталось неизменным – старые двухэтажные дома вдоль дороги, голые черные деревья, трещины на асфальте, но чем больше Марья вглядывалась в детали, тем меньше узнавала родной город. Словно наизусть выученные кусочки пазла сложились в новую картину.

И она пугала.

Здесь все таким было – отраженным в зеркале кошмаров: неправильным, неживым, искривленным. Пустым. Ни линий электропередач, ни рекламных щитов, ни фонарей. Ни машин, ни пешеходов. Небрежная декорация, выполненная с педантичным вниманием к одним деталям, но полностью игнорирующая другие – и потому еще более жуткая.

Здесь было серо и сумрачно – тяжелые тучи лежали почти на крышах домов, от них тянуло холодом и сыростью. В густом воздухе проплывали блеклые размытые огоньки – словно с той, живой стороны, просвечивали электрические огни фар и вывесок.

– Налюбовалась?

Голос Финиста резким щелчком сбил с Марьи оторопь жути. Она вздрогнула, несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться, почти безмятежно улыбнулась.

– Да, и мне здесь не нрав…

Она обернулась к Финисту и не смогла сдержать вскрика. Все спокойствие сдернули с нее, как вуаль. Здесь, на обратной стороне мира, он действительно был мертвым соколом.

Он спокойно стоял, лениво покачивая темными очками в опущенной руке, и даже улыбался, позволяя ей разглядывать себя, и, кажется, даже упивался ее страхом, смешанным с брезгливой жалостью. Сквозь тонкую бледную кожу просвечивали темные сосуды, губы потрескались и воспалились, кожа вокруг ногтей потемнела, а сами ногти, крупные, загнутые, подобно птичьим когтям, были сероватого оттенка. Но хуже всего оказались глаза. Гной, скопившийся в уголках и на ресницах, желтоватые бельма, кожа вокруг – красная, припухлая, покрытая мелкими язвочками и царапинами с запекшейся бурой кровью.

– Хорош? – Финист усмехнулся, мелькнули зубы – заостренные, такие же сероватые, как и когти. Марья малодушно понадеялась, что ей показалось.

Он тряхнул головой, снова надел очки, едва заметно поморщившись, когда дужка чиркнула по воспаленной коже. Среди черно-серых волос мелькнули полосатые перья, и Марью пробрала мелкая дрожь.

Она их узнала.

– Где мы?

Финист галантно предложил Марье руку, и она не сразу справилась с дрожью отвращения, вцепилась в рукав, стараясь не касаться кожи.

– Там, где нам помогут. Если, конечно, мы найдем, кого спросить, и сможем спросить правильно. И не надо так вздрагивать, маленькая сестрица, здесь тебя не съедят – я не позволю.

Марья с легким раздражением сильнее сжала ладонь Финиста.

– Я не это имела в виду. Что это за место?

Она так боялась остаться одна, так хотела, чтоб рядом был тот, на кого можно положиться, кто возьмет ее за руку и поведет вперед, но теперь, когда этот кто-то нашелся, покровительственная усмешка в его голосе выводила Марью из равновесия. Хотелось шипеть и царапаться кошкой, не привыкшей к рукам.

– Можешь считать это порогом. Еще не Навь, уже не мир живых. Но, к твоему счастью, к миру живых ближе. Некоторые люди сюда, кстати, как к себе домой ходят… опасайся их.

– Вот как? – Марья нервно усмехнулась и облизала губы. – Опасаться их, а не тебя?

Финист остановился и внимательно посмотрел на нее. Повторил терпеливо:

– Ты знаешь: я не сделаю тебе ничего, что может принести вред мне. Живые… те, кто сюда приходит, уже мало отличаются от нечисти, да только их никакие законы не сдерживают и никакие обереги от них не защищают. Это тебя убедило?

Марья чуть помедлила и кивнула. Дальше они шли молча, и Марья вертела головой, пытаясь найти на этой стороне хоть что-то знакомое. Башня виднеется, белая, квадратная, – не кремль ли? Но где же ее соседки и колокольня за стеной? Среди низких старых домов мелькали уродливые коробки многоэтажек в черных квадратах пустых окон, иногда за ними – степная трава в человечий рост, серая и мертвая. За очередным поворотом Марье почудился стальной блеск воды – тягучей и неподвижной, сонной гладью застывшей безо всякого льда. Порыв ветра бросил в лицо мелкую морось и принес тяжелый запах ила.

Марья слизнула с губ мелкие капельки и осторожно спросила:

– А у кого мы будем просить помощи?

Финист, кажется, только и ждал этого вопроса. Не сбавляя шага, он искоса взглянул на Марью, лукаво улыбнулся:

– Пусть это будет сюрпризом, маленькая сестрица.

– Если с этим сюрпризом нужно как-то особенно общаться, то расскажи мне правила заранее.

– Не переживай, правила простые, даже ты их запомнишь: не вмешиваться в чужую беседу, не говорить ни с кем без меня и не визжать. Справишься?

Марья только глаза закатила на такую банальную подначку:

– Ой, даже не знаю, такие сложности, такие сложности…

Случайный взгляд скользнул по низким, клочковатым тучам, из-за которых слабо белело солнце. Налетевший ветер разорвал их, словно истлевшую ткань, и в прорехе мелькнуло небо – свинцово-серое, перечеркнутое изломанной черной тенью.

Или трещиной.

Марья сбилась с шага и остановилась так резко, что Финист и не заметил сразу, дернулся вперед, выпуская ледяные пальцы Марьи из ладони.

– В чем дело?

Когда он прекращал строить из себя паяца, его голос становился холоден и остер, а между бровей ложилась глубокая морщинка, губы сжимались в шрам, такой же белый, как и на щеке. И шутить с ним уже не хотелось.

Марья оглянулась на него и снова перевела взгляд на небо. Прореха в тучах уже затянулась, и они медленно наливались нездоровым сизым цветом, грозя прорваться гнилым дождем.

– Ты видел? Там, за тучами – темная полоса.

Финист цепко и твердо взял ее за плечо и повел дальше, не поднимая головы.

– Тебе лучше не смотреть в небо. К добру это не приведет.

– Но что это? – Марья едва поспевала за Финистом, но все равно запрокидывала голову. Пусть тень, расколовшую небо, и не было уже видно, Марья все равно ощущала от нее холод и жуть бескрайнего пустого пространства. Словно заглянула далеко в космос, туда, где нет ни звезд, ни черных дыр.

– Я не знаю. Да и не важно это. Идем.

Соврал.

Марья поджала губы, делая зарубку в памяти. Она еще вернется к этому вопросу, но позже, гораздо позже – когда у Финиста не будет возможности увильнуть от ответа.

Посреди улицы матово светилась стеклянная башня, выше любых домов. Словно кто-то вырвал ее из сада таких же высоток из стекла и металла и воткнул сюда, в старую брусчатку, среди низких, осевших домов. Сначала Марье показалось, что вместо окон у башни экраны и каждый показывает что-то свое, но когда они подошли ближе и она присмотрелась, то поняла, что затемненные стекла отражают небеса над разными местами: и лазоревую глубину над летним полем, и матовую белизну затертых метелями северных туч, и бурлящее небо над океаном, к которому тянутся ниточки тайфунов.

Она была настолько чужеродна туманной изнанке города, что сначала Марья решила, что заснула на ходу. Но Финист обрадованно прищелкнул языком и потащил ее к высоким стрельчатым дверям, больше подходящим готическому собору, чем стеклянной высотке.

– До сумерек нам спешить некуда, – пояснил он, и двери легко распахнулись от легкого прикосновения. – Лучше пересидим день здесь, пока ты не окоченела.

Только после его слов Марья поняла, что сковавший ее холод – обычный, принесенный ветром, а не выросший изнутри. Среди стеклянных стен было ненамного теплее, чем под небом, но дышалось легче и пар уже не отрывался от губ.

– А это что за башня? Ее я тоже в городе не помню. Снова станешь говорить, что правильно смотреть не умела?

– А ее и нет в обычном мире. – Финист легко взбежал по лестнице, и сверху на него падали косые лучи света, молочно-белые, словно огромная луна подсвечивала ступени софитом. – Она как спица, на которую нанизаны остальные реальности. Сны в том числе.

Он помрачнел, словно вспомнил о чем-то неприятном, но тут же тряхнул головой, отгоняя тяжелые мысли. Одно перо вырвалось из волос и плавно упало на стеклянный пол. Марья подняла его, повертела в пальцах, дернулась от накативших воспоминаний. Что было бы, интересно, если б тогда она не притащила домой серо-черные перья?

Словно откликаясь на ее мысли, в одном из стекол задвигались изломанные темные силуэты, будто марионетки в театре теней. Марья поспешила отвернуться – вряд ли на изнанке ей покажут хоть что-то хорошее. О плохом думать не хотелось, плохого и так хватало. Она поспешила за Финистом наверх, и стекло под ногами звенело чистым хрусталем, и волей-неволей Марья вспоминала ледяной терем из сна.

Здесь хотя бы было теплее.

Финист поднялся на несколько пролетов и сидел на площадке у окна, прижавшись лбом к стеклу. Марья не видела, что он разглядывал, подошла и села рядом.

– А ты что делал все эти годы? – Губы пересохли и плохо слушались, и слова получились скомканными и невнятными.

Мертвый сокол едва повернул лицо к ней, и Марья увидела, что в отражении глаза у Финиста нормальные, но какого цвета радужка, она так и не смогла различить.

– Жил. Или изображал, что живу. – Он ответил спокойно, и это спокойствие больше походило на грусть. Сейчас, без своих извечных шуточек и подначек, он казался сломленным и уставшим.

Жалеть его Марья не спешила.

– Изображал? И как, оценила восторженная публика?

Она следила за его лицом в стекле и не сразу заметила, что и он смотрит только на ее отражение.

– Ну как сказать, – Финист растянул губы в слабой улыбке, – с вилами и факелами за мной не гоняются, ни на этой стороне, ни на той. Но пару врагов нажил, это ты верно угадала.

– А за мной зачем следил? Только не ври опять, что присматривал и оберегал!

– Хорошо, не буду, – легко согласился Финист, прикрывая больные глаза. – Можешь считать, что я тебе завидовал. Что тебе не нужно ничего изображать.

Во рту пересохло, и Марья отвела глаза.

Изображать приходилось – маска «идеальной сестры» прижилась легко, ведь стоило ее хоть немного приподнять, как от удушающей вины жить не хотелось. Аня столько ради нее сделала, через столько прошла, а она даже не может ее просто не огорчать! И самое противное: гадкий, въедливый голос существовал только в мыслях Марьи, сама Аня ни в чем ее не упрекала и сама смотрела тревожно, предугадывая желания сестры.

Марья поймала себя на том, что только сейчас, еще оглушенная одержимостью Ани, она прекратила притворяться. И ей это нравится.

– Приходилось, – хриплым шепотом призналась она, так и не поднимая глаз. – Приходилось притворяться.

– Что ж, значит, мой план никому счастья не принес. Жаль, что утешить себя нечем. – В его голосе снова прорезалась горькая ирония, и Марья поняла, что ни о чем он не жалеет. – Но, маленькая сестрица, даже знай, как все обернется, я все равно бы попытался. Что угодно лучше Нави.

– Понимаю. Лучше чувство вины, чем сожаление об упущенных возможностях.

Немного помолчав, она спросила:

– А о чем ты жалеешь? Что не удалось в твоем плане?

Финист оттолкнулся от стекла, потянулся, как кот, щуря глаза.

– Любишь ты растравлять раны, маленькая сестрица. – Он усмехнулся, но все же ответил: – Я был тварью леса и ею же и остался. Оказалось, чтоб ожить, вырваться в мир живых недостаточно.

Он замолчал, и неловкая тишина встала стеной. Марья покатала на языке горькие и едкие слова насмешки, но проглотила их, как и слова сочувствия – на них Финист оскорбится, пожалуй, сильнее, чем на издевку. Но прежде, чем она задала очередной вопрос, башня зазвенела сверху донизу, словно по стеклянной лестнице дробью застучали каблуки сотни людей.

Марья напряглась, вцепилась в сумку, снова вспомнив о газовом баллончике и снова – что он бесполезен. Финист же размял плечи и неохотно поднялся на ноги.

– Что происходит?

Он поморщился, но ответил, в руке матово блеснул крупный нож с зазубренным лезвием:

– Что ты и предсказывала, маленькая сестрица: нажитые враги явились по мою душу… Ну, один из них.

– Мне следует бояться? – заинтригованно уточнила Марья. Финист был спокоен, и его спокойствие передалось и ей.

Прежде чем он ответил, на площадку шагнул человек – обычный такой, в строгом пальто, блестящих ботинках, с очками в металлической оправе на тонкой переносице. Вот только в сухом лице угадывалось что-то звериное – в разрезе глаз, носогубных складках, изгибе губ. Словно лис натянул на себя маску человека, но звериная суть все равно проступала наружу.

– Да, определенно стоит. – Он поприветствовал их сухим кивком, худые ладони с длинными пальцами спокойно покоились на оголовье трости. – Но не вам, юная сударыня, а вашему бесчестному спутнику.

Финист только устало закатил глаза:

– Лис, не драматизируй. Мы, кажется, в прошлый раз обо всем договорились. Не слишком ли рано ты явился снова?

По губам Лиса скользнула неприятная улыбка.

– Ты сбежал посреди разговора, мой пернатый друг. Разве это называется «договорились»? – Он удрученно покачал головой. – Мое терпение кончилось еще в прошлый раз, и я говорил тебе о том. Пришлось распорядиться твоим долгом… по-другому.

Финист напрягся, нож взлетел к груди, готовый парировать любой удар.

– С кем ты договорился? – почти прорычал он, медленно обходя Лиса по кругу. Тот же даже не считал нужным следить за ним.

– Это совершенно не важно. Неужели тебя так волнует, кто возместил мне все убытки с лихвой взамен на твою голову? – Он бросил короткий взгляд на Марью: – Вам лучше уйти, юная сударыня, для вашего же блага. Пока этот бесчестный проходимец не решил вами прикрыться.

Марья криво улыбнулась – уж этого Финист точно не сделает. Она попятилась, внимательным взглядом обшаривая площадку башни, пытаясь отыскать хоть что-то, что может помочь Финисту. Разве что разбить перила, вдруг края окажутся достаточно острыми.

Финист атаковал первым, он двигался быстро и ловко, Марья едва заметила его движение. Но Лис легко уклонился, поймал нож тонким лезвием – Марья даже не уловила, когда он успел вытащить его из трости. Скрежетнула сталь, посыпались искры – нехорошие, черные. Мужчины кружили друг вокруг друга, иногда звенел металл, и стеклянные стены подхватывали звук, искажали его, множа и множа среди отражений.

Финист хмурился и молчал, а значит, дело действительно было нехорошо. Марья прикусила губу, просчитывая, как лучше поступить. Пока лидировал вариант «не вмешиваться». Ее тревожило, что Финист больше не атаковал – оружие Лиса было длиннее, и он легко удерживал сокола на расстоянии. Тому оставалось только парировать хлесткие удары.

Сколько это все еще продлится?

После очередного звона руку Марьи обожгло короткой вспышкой боли, она даже вскрикнуть не успела, только удивиться. Тонкий порез над запястьем медленно наливался кровью. Вариант «не вмешиваться» сразу утратил лидерские позиции. В конце концов, решила Марья, роясь в сумке, все его раны достанутся и мне. А значит, надо что-то придумать.

Баллончик легко лег в ладонь, и Марья испытала злое удовлетворение, что наконец пустит его в дело. Когда противники снова отпрянули друг от друга и Лис оказался спиной к ней, она шагнула вперед и вцепилась в его плечо.

– Эй, сударь! – Она дернула его на себя, и Лис оглянулся.

Всего лишь на короткий миг, удерживая клинок между собой и Финистом, но ей хватило. Резкая струя газа ударила ему в лицо, и он отшатнулся, роняя лезвие, и вскинул руки к лицу, скорее инстинктивно, чем из реальной необходимости. Но он на мгновение отвлекся, и Финист успел – подскочил со спины, дернул за волосы, вынуждая Лиса запрокинуть голову, открывая шею, и перерезал горло.

Крови не было – Лис просто исчез.

Марья отбросила баллончик и отбежала подальше. Кажется, только на нее газ и действовал – лицо жглось, глаза горели, вдыхать удавалось через раз. Она разевала рот и терла глаза, но, кажется, становилось только хуже. Финист схватил ее за плечо и вытащил наружу, удержал, когда она сослепу чуть не скатилась по ступенькам.

На свежем воздухе ей полегчало, но слезы все равно текли, и она размазывала их по лицу, дышала жадно, радуясь холоду, успокаивающему жжение.

– Ты убил его? – наконец смогла она спросить.

– Лиса? Нет, конечно. Он старый сноходец и не дурак, чтоб являться в уязвимом теле. Худшее, что с ним случилось, – проснется с головной болью и пару дней не сможет прийти на изнанку.

Финист вздохнул и нахмурился, прибавляя еще имя к списку врагов.

Неуверенно коснулся волос Марьи, и она застыла, ожидая подвоха, но он только улыбнулся.

– Спасибо за подмогу, маленькая сестрица. Ты меня приятно удивила.

Марья фыркнула и поспешила воспользоваться хорошим расположением Финиста:

– Почему он на тебя взъелся?

– Я ему задолжал, – легко признался Финист. – А долг отдать не мог, потому что… соврал ему с самого начала. На услугу он менять его отказался, решил, что сможет меня легко взять. – Он коротко хохотнул и нахмурился. – В следующий раз придется постараться, чтоб переубедить его. Или отыскать того, кому он пообещал мою голову… и договориться уже с ним.

– А что ты ему задолжал?

Он легонько щелкнул Марью по носу, и она расчихалась.

– А это, сестрица, не твое дело. Для твоего же блага.

Марья недовольно моргнула, но настаивать не стала, только плотнее закуталась в шарф.

– Вернемся в башню?

Финист оглянулся назад и поежился – очертания башни дрожали, а все стекла потемнели, ничего не отражая.

– Не стоит, – наконец решил он. – Башня не любит насилия, а то, как мы избавились от Лиса… в общем, в ней теперь не безопасно. Пойдем, я знаю еще пару мест, где можно спокойно дождаться вечера.

Марья шмыгнула носом и приняла предложенную ладонь.

5

Нечестивый базар

Вечер на изнанке был скорее тосклив, чем жуток. Тучи наливались грязными и сизыми красками, тени теряли очертания и становились пятнами чернильной тьмы. Синеватые сумерки укутывали город, и заблудиться становилось только проще. Марья снова оглядывалась, но, как бы ни пыталась, не могла узнать даже домов – все они были размытые и одинаковые.

За длинным уродливым зданием, скрипящим всеми досками, оказалась площадь, пустая на первый взгляд. Марья присмотрелась к ее центру, и тревога кольнула сердце: не сразу Марья поняла, что по привычке ищет до оскомины надоевшую статую Ленина. Прежним осталось все: и бурая брусчатка, расчерченная на квадраты светлыми мраморными плитами, и голые клумбы в сухих скелетиках роз, но не было ни фонтанов, ни памятника, ни стены кремля рядом, и из-за этого Марью терзало чувство, что она потерялась. Она сильнее вцепилась в плечо Финиста – он только оглянулся удивленно – и уже не отставала ни на шаг.

Края площади застил туман, он размывал ее границы, и скоро весь город потерялся в его мерцающей пелене. Ветер утих, но Марья только сильнее ежилась – даже не от привычного ледяного дыхания, въевшегося в кожу, а от озноба и головокружения.

Первого торговца она заметила случайно: сначала приняла того за тень от можжевеловой клумбы, а потом тень дернулась и в ней открылись глаза – желтоватые, с горизонтальными зрачками, неровными и постоянно меняющими форму. Финист прошел мимо, едва удостоив создание взглядом, а Марья меж тем различала все больше и больше странных существ, словно вмиг научившись отыскивать фигуры в мельтешении деталей картинки-головоломки.

– Сколько же тут их? – сдавленно прошептала она, стараясь не слишком сильно вертеть головой.

– О, это еще немного. Сегодня не торговый день. – Финист теперь шагал медленно, и мелкая нечисть загодя прыскала с его пути. – Здесь только те, кто собирает истории и тем живет. Но я бы готовился к тому, что история, нужная нам, до их загребущих когтей еще не добралась.

– Но почему здесь, на площади, а не на рынке?

Финист хмыкнул:

– Дорогая моя, там, где торгуются и лгут люди, нечисти делать уже нечего.

У самой границы тумана несколько низкорослых лоточников, всклоченных, больше похожих на перекати-поле, чем на человека, что-то выкрикивали – не иначе зазывали покупателей, но до Марьи долетали только бессмысленные обрывки:

– …звенящие печали! Колючие сны!..

– …шепот и ропот – за меткость и монетку!..

– …заберу голод, отдам скуку! Заберу злобу, отдам усталость!..

Финист, заметив интерес Марьи, наклонился к ее уху:

– Любишь яркую мелочовку, моя дорогая? Не хочешь ли обменять воспоминания? Только представь, вместо Навьего царства – сложный экзамен, вместо тюремщицы-сестры – перелом ноги. Чужая боль вместо своей иногда приобретение куда более выгодное, чем кажется поначалу.

Марья поспешно отвернулась. Издевка в голосе мертвого сокола царапнула так больно, что сейчас у нее не нашлось слов на ответную порцию яда. Пытаясь перевести разговор, она поспешно спросила:

– Кто все эти существа? Домовые?

– О, не только. Некоторые – да, старые духи, что смогли уцелеть и прижиться. Но посмотри на них – слабые, полупрозрачные, того и гляди в туман расползутся. Вот и торгуют яркой дешевкой, да и краденой к тому же. Люди обронили ненужное слово, выговорили кошмар, отсмеялись над шуткой – а эти тут как тут, подобрали и притащили на такую же ерунду обменять. – Финист едко улыбнулся и нежно провел пальцами по щеке Марьи, вытянул из-за уха волнистую прядку, и она тенью перечеркнула бледное лицо. – Нет, мы ищем тех, кто помоложе, кто умеет следить и запоминать. В том числе то, что к людям с этой стороны пришло.

То, что эти, помоложе, ей не понравятся, Марья поняла еще до того, как Финист дошел до группы странных существ – темных, с длинными ломкими конечностями и безглазыми лицами. Они не походили ни на что из того, что Марья могла бы видеть или представить, двигались редкими рывками и скалили игольчатые прозрачные зубы. Эти твари не казались разумными, и Марья отступила за спину Финисту. Если нападут, то пусть начнут жрать с него.

– Есть у меня одна история, – ни к кому не обращаясь, заговорил Финист, и все твари одновременно повернулись к нему, да так быстро, что Марья даже не заметила движения: моргнула – а зубастые морды уже к ним обращены. – Про то, как одна девица из окна в Навь шагнула…

– Вссс! Сказочки про Навь старикам рас-с-сказывай! Или историю говори, или убирайс-с-ся! Другое здесссь не жалуют! – Кажется, они и говорили хором, одинаково распахивая огромные пасти. За частоколом рыбьих зубов не было видно языка или глотки – только сплошная чернота. Марью замутило, и она поспешно опустила взгляд. Лучше смотреть на их лапы – тонкие, когтистые, непропорциональные… хотя как представишь, что полоснет по горлу такая, и тоже дурнеет сразу.

– Вот как? – Финист удивленно приподнял брови. В задумчивости сдвинул дужку очков и потер переносицу. – Хорошо, у меня есть другая история. О том, как женщина себя алкоголем убивала, но убил ее один из ваших – до дна высосал – почти на глазах у дочерей.

Марья застыла, жадно ловя каждое слово, и от догадки ее затошнило. Это… это получается, он о ее матери говорит? Превратил ее смерть в байку на продажу?! Гнев затопил зрение, и под ледяной броней монстр приоткрыл глаза. Марья резко вдохнула, успокаиваясь, от гнева прячась за страхом: значит, это была не болезнь? Значит, странные тени ей тогда не казались?

Твари задвигались, защелкали многочисленные суставы в нескладных конечностях, как костяшки на детских счетах.

– Интерес-с-сно, интерес-с-сно, – многоголосое шипение раздалось со всех сторон, и неясно было, какая тварь говорит. – У меня ес-с-сть история о потерянном ребенке… а у меня – о забытом. У меня – как бабка своих детей сожрала, одного за другим. А у меня – как наша с-с-сестра кошкой год у семьи жила, пока вс-с-се с-с-сердца не выела…

Холод вцепился в нутро, растекся по жилам, и Марья покачнулась, с трудом устояв на ногах. Только сейчас она поняла, что окостенела от жути, которую и не понимала толком – и странно, и любопытно, а тело колотит, и тянет броситься прочь, не оборачиваясь. Финист оглянулся недовольно, нахмурился. Отвел в сторону, к кусту можжевельника, разлапистому и неаккуратному, шикнул:

– Жди здесь и помни правила.

Он уже отвернулся, когда Марья дернула его за рукав. Спросила срывающимся шепотом:

– А какую историю ты ищешь?

Финист оглянулся на тварей, замерших в предвкушении. Поколебался пару мгновений. Но все же решил, что они далеко – не услышат. Наклонился к самому уху Марьи, прошептал:

– С кем твоя сестра сделку заключила.

– Пожалуйста, спроси, как ее вернуть.

– Бессмысленная трата времени, – процедил он сквозь зубы и, резко отпрянув, вернулся к тварям.

Марья уже не слышала, что они там шипели и скрипели, как торговались. Чтобы чем-то занять себя, она отломила веточку можжевельника и начала ощипывать плоские палочки хвои.

– Что, деточка, про сестру узнать хочешь? Как от нее спастись да как ее спасти?

Марья вздрогнула и выронила веточку. Отряхнув ладони, она внимательно уставилась на нежданного собеседника – больше похожего на гоблина, чем на домового или безымянную тварь. Завернутый в многослойные черные лохмотья, он был чуть ниже Марьи, едва не на полголовы, из-под капюшона блестели бусинками глаза, не разобрать какого цвета – то ли серые, то ли белые, то ли вовсе прозрачные. По-звериному волосатая и когтистая ладонь вцепилась ей в локоть.

– Ну так что, говорить-то тебе про сестру?

Марья облизнула губы и быстро оглянулась на Финиста. Тот увлеченно торговался с тварями, о чем-то спорил, демонстративно смеялся, прижимая ладонь к груди. Холод в крови сделал все мысли спокойными и прозрачными, и Марья отрешенно и спокойно оценила всю картину: и то, что Финист скоро не вернется, и то, что торговец с драгоценной историей может быстро разочароваться и затеряться на туманной площади, и что правила Финист точно на ходу придумал, чтоб ее саму на цепи держать.

В груди огоньком свечи затрепетала надежда: Аню можно исцелить, все можно исправить! Только уговорить Финиста торговаться с этим гоблином, только убедить его, что спасти сестру будет проще, чем убить или от нее сбежать!

– Мой спутник торгуется, не я, – наконец неохотно и уклончиво ответила Марья на требовательный взгляд торговца. – С ним говорите.

– Э, милая, что с ним говорить, – торговец тоненько захихикал, – если платить нечем. Ни глаз, ни крыльев – голь перекатная, взять с него нечего! Даже говорить с ним – тьфу, себе в убыток! А вот ты клиент поинтереснее…

Он снова заглянул в глаза Марье – мол, ну, заинтересовалась?

Не желая отвечать, Марья склонила голову к плечу. Что-то ей подсказывало, что задавать вопросы на этом странном рынке может слишком дорого стоить. Особенно таким пронырливым торговцам: вот проявишь любопытство – и без носа останешься.

В прямом смысле слова. И в лучшем случае.

– У меня тоже ничего нет, – наконец выдавила Марья, чтоб избавиться от неприятного жгучего внимания. – Ничего такого, что я могла бы отдать.

– А это, моя хорошая, не тебе судить, – торговец снова хихикнул и ласково потрепал Марью по щеке, чиркнув когтями по скуле. Кожу тут же защипало. – Обещаю не взять ничего, о чем ты пожалеть бы могла. Но о том нам не здесь сговариваться, да, не здесь. Коль решишь-таки про сестрицу узнать, то ночью приходи. Одна. Вот тебе мое слово – ничего тебе не грозит.

И с этими словами торговец неторопливо заковылял прочь, все сильнее кутаясь в лохмотья. Марья застыла, борясь с сомнениями и соблазном – а вдруг он действительно что-то важное знает? Вдруг это действительно стоит любого, чего он попросит?

Если его история и впрямь спасет Аню – то определенно стоит.

– А куда приходить-то? – не выдержав, наконец окликнула его Марья. Торговец тут же обернулся, и даже под капюшоном было видно, как он расплылся в довольной улыбке.

– Тебя проводят, радость моя.

И исчез в тумане. Марья даже глаза протерла, так быстро и бесследно он испарился.

Пока она потирала скулу, размазывая мелкие шарики крови, вернулся Финист – всклокоченный и недовольный. Его раздражение едва ли не костром трещало, искрами во все стороны выстреливая.

– Они не знают, – резко пояснил он в ответ на взгляд Марьи. – А раз не знают они, не знает никто. Идем. Надо ждать, пока они не найдут эту историю… если не передумают в процессе услышать мою.

Он коснулся скулы, удивленно взглянул на красные пятна на пальцах

– И где ты только оцарапаться успела?

Про странного навязчивого торговца Марья решила Финисту не рассказывать.

Когда они выбрались на улицы города, сумрак стал гуще и темнее, а тени домов расползлись черно-синими озерами – шагни и провалишься неведомо куда. Тучи бурлили чуть ли не над головой, и в их нутре непрестанно ворчал гром, не спеша обрушиться во всю силу.

– Поспеши, – Финист дернул Марью за рукав, и та сбилась с шага, – нам пора искать ночлег.

– Вернемся в мою квартиру? Ну, в ее копию на этой стороне?

Финист странно оглянулся на Марью, дернул уголком губ, но промолчал. Он был мрачен и задумчив, настороженно прислушивался и не язвил. Он был жуток, но сейчас его слова не пытались пройтись иглами по открытым нервам, и Марья подумала, что таким он ей даже больше нравится.

– На этой стороне жилые дома опасны, – равнодушно пояснил Финист. – Там, где уже умирал человек, нежить и твари, что гораздо гаже нежити, чувствуют себя, как дома. А в старых домах могут и на мир живых влиять.

– Дома с привидениями?

– В точку. Нам подошла бы новостройка или офисное здание… если его не из жилого переделали.

Марья задумалась. Она никогда не интересовалась историей города настолько, чтоб специально узнавать, в каких домах еще никто не умирал. Да и были ли такие дома? Особенно низкий раскат грома из нутра туч подстегнул мысли – вымокнуть под ливнем не хотелось.

– А торговый центр подойдет? Который на пустыре, куда раньше ярмарки с каруселями приезжали?

Размытое воспоминание – солнце, отец, сладкая вата – царапнуло сердце и отступило, словно выцветшая фотография выглянула на миг из пухлой папки и тут же снова в ней затерялась.

Финист остановился, обдумывая предложение, огляделся, пытаясь сориентироваться в лабиринте потустороннего города.

– Ну, пойдем посмотрим, – наконец он согласился без особой уверенности.

После недолгих колебаний Марья спросила, как бы между прочим:

– Ты так спокойно торговался с тварями. Неужели их слову можно верить?

– Гадаешь, можно верить ли мне? – Финист криво усмехнулся. – Не переживай, маленькая сестрица, если нечисть дала слово, она не сможет его не сдержать.

Марья неловко улыбнулась, прокручивая в памяти обещание торговца и ища в нем подвох. Не мог же он и вправду звать ее для честной сделки? Или все-таки мог?

Чем дальше они уходили от площади, тем меньше оставалось старинных домов, еще сохранивших остатки классической красоты за облупившейся штукатуркой, тем выше вырастали кирпичные и панельные коробки с отражениями призрачных огней в темных окнах. Иногда тротуар сменялся тропой среди высоких трав, иногда она терялась среди пустырей битого стекла и кирпича. Марья давно утратила чувство времени и пространства и в одиночку даже на площадь вернуться бы не смогла. Ей казалось, что город меняется с каждым ее шагом, перестраивая сам себя, как в дурном сне. Но Финист шел уверенно, словно среди лабиринта одинаковых домов видел нужный путь.

Однако первой торговый центр заметила Марья. Он мелькал среди девятиэтажек, тускло блестели стекло и металл. Вот только повороты дороги уводили каждый раз в сторону.

– Может, между домов срежем? – не выдержав, предложила Марья, когда торговый центр показался снова, но уже совершенно с другой стороны, словно они, сами того не заметив, сделали круг.

– Не стоит, маленькая сестрица, – Финист удержал ее за плечо, когда она уже вознамерилась шагнуть на серую траву обочины. – Не стоит сходить с дороги – кто знает, где можешь оказаться. Земля тебя, конечно, не сожрет, не Навь здесь все-таки, но заиграет и запутает. Не хочешь же оказаться где-нибудь среди курганов?

Когда они добрались до дверей торгового центра, Марья совсем заледенела. Она засунула ладони в подмышки, пытаясь хоть немного их согреть, но сама только источала холод, даже сквозь слои теплой одежды. Она долго смотрела на огромное уродливое здание, на тусклые блики на непрозрачных стеклах, на металл, подернутый пленкой изморози, и все тоскливее понимала, что и здесь не согреется.

– Что ж, – после недолгого молчания вынес вердикт Финист, – могло быть и хуже.

– Например, разбитые стекла и кровавые отпечатки ладоней по стенам?

– Например, хозяева внутри.

Двери покорно разъехались перед ними, как и в мире живых. Марья выдохнула облачко белого пара, и едва оно пересекло невидимую границу здания, как окрасилось в тревожный багряный цвет. Финист махнул рукой, разгоняя его, и поморщился, как от зубной боли.

– Да, вполне могло быть хуже. Но не намного.

Марья фыркнула, но шагнула за ним следом.

– Очень воодушевляет, ничего не скажешь!

Как только за ее спиной с шорохом закрылись двери, хлынул дождь пополам с градом. Мелкие льдинки дробью ударили по стеклам, и шум скрыл взволнованный вздох Марьи.

– Хочешь поискать другое место? – с ироничной улыбкой предложил Финист.

– Благодарю покорно.

Сумрак в здании имел отчетливый красноватый оттенок, как от тревожного света сотен диодов. Стеклянные галереи над головой едва заметно поскрипывали, словно кто-то медленно и тяжело по ним ступал. В нишах, где Марья помнила милые магазинчики, было пусто и голо – здесь огромного стеклянного монстра забросили сразу после постройки. Нигде ни следа человека – ни вывесок, ни прилавков, ни указателей.

Финист тревожно принюхивался к воздуху и хмурился. Его волнение передалось и Марье, и она кусала щеку изнутри, чтоб не начать язвить в глупой попытке защититься от собственного страха. Она провела по одному из стекол, чтобы стереть густую пыль и впустить хоть немного света, но лучше не стало – изнутри стекло оказалось таким же темным, как снаружи: не разглядишь ничего, кроме общих размытых силуэтов.

Кто-то неторопливо прошел мимо, и Марья отшатнулась от стекла, скорее удивленная, чем испуганная.

– Не волнуйся, на эту ночь – мы хозяева этого места, – Финист мимоходом оглянулся на Марью и продолжил осматриваться. – Никто не войдет без нашего разрешения. Да и ночи здесь не страшнее дней.

– Дай угадаю, – мрачно усмехнулась Марья, – потому что и днем кошмаров хватает?

– И снова в точку.

Они устроились на втором этаже у огромного арочного окна. От стекол едва ощутимо тянуло свежим воздухом, но не холодом. Марья стянула шарф и, обмотав его вокруг сумки, подложила под голову. Долго ворочалась, пытаясь улечься на полу так, чтоб ничего не затекало. Финист же растянулся на спине и с меланхоличной улыбкой рассматривал потолок в переплетении металлических балок.

– Постарайся отдохнуть. – Голос его звучал непривычно мягко. – Ничего не бойся, не выходи наружу, что бы ни случилось, что бы ты ни увидела. И не верь снам – здесь рассыпано слишком много чужих кошмаров, ты могла легко подцепить один из них.

– Как простуду? – усмехнулась Марья, сворачиваясь клубочком. Холод медленно отступал, но она все равно чувствовала его пульсацию в костях.

Финист уже не ответил. Марья закрыла глаза, и обратную сторону век тут же затопило тревожным красноватым светом, далеким и манящим. Он мешал заснуть, и в голову все настойчивее лезли мрачные мысли, которые причиняли больше боли, чем самые злые насмешки Финиста. Что, если Аня ни с кем не заключала сделки? Если она сама по себе стала такой – жуткой тварью, желающей лишь одного – удушить Марью в своих заботливых объятиях? О, это ведь вполне на нее похоже! Что, если ее ни расколдовать, ни изменить – только всю жизнь бежать от нее, прячась от змеиного взгляда?

Со сдавленным стоном Марья перевернулась на живот, стукнула кулаком по полу. Нет, никаких пессимистичных мыслей, она справится, она сможет, и все снова будет хорошо…

…есть и еще выход, продолжил шептать тихий голос, так похожий на голос Финиста. Раз она стала монстром, то и поступи с ней так, как с монстром, – убей. Это больше не твоя сестра…

– Это еще посмотрим, – прошипела Марья сквозь зубы и рывком села.

От резкого движения зашумело в ушах и перед глазами расплылись цветные круги. Марья потрясла головой, словно пытаясь выбить дурные мысли, случайно оглянулась на Финиста.

Застыла.

Вокруг его тела по стеклу расползались трещины, словно по льду, и из них тянулись тонкие призрачные ростки, сероватые спирали папоротника, уродливые шляпки поганок. Полупрозрачные мхи расползались по куртке Финиста, травы оплетали и обнимали его, и все – совершенно бесшумно. Марья поверила бы, что это морок, если б в ноздри не ударил терпкий и густой запах осеннего леса – влажной листвы, грибницы и гнили.

Одна из спиралей папоротника развернулась у самого лица Финиста, коснулась резными кончиками листьев его щеки. Он поморщился сквозь сон, но не проснулся. Марья нерешительно потянулась убрать побег в сторону; ладонь дрожала – а вдруг этот маленький кусочек призрачного леса нельзя трогать? Не попытается ли он перекинуться и на нее?

Ее отвлек тонкий мелодичный звон, как ледяные колокольчики из сна. От неожиданности Марья едва на месте не подпрыгнула, отдернула ладонь и оглянулась. Звон раздался снова, с галереи у лестницы. Марья прищурилась, пытаясь хоть что-то разглядеть в красноватом полумраке. Кажется, у самых ступеней что-то лежало – маленькое, круглое, тускло блестящее белым металлом.

Колечко. Только ребенку и будет впору.

Марья потянулась подобрать его, но оно выскользнуло из ее пальцев и, мелодично звеня, покатилось по ступеням вниз на первый этаж. Закрутилось спиралью и замерло на ребре, поджидая.

Марья застыла на верхней ступеньке, оглянулась на спящего Финиста. Он сказал – внутри можно ничего не бояться. Насколько он прав? И не лучше ли его разбудить?

Колечко нетерпеливо подпрыгнуло, мелодичный звон эхом раскатился по пустынному этажу торгового центра. Оно звало и манило, разжигая любопытство, но Марья слишком хорошо помнила, чего оно ей уже стоило однажды – когда она принесла домой удивительно красивые перья, рядом с которыми сладко шептал ветер.

«Тебя проводят, радость моя», – всплыл в голове скрипучий голос торговца с площади, в который вплелся мелодичный звон. Марья резко выдохнула и бесшумно сбежала по лестнице. Слишком соблазнительно, слишком рискованно…

Вообще все это затевать было рискованно, и раз она уже попала на эту сторону, глупо отсиживаться под крылышком мертвого сокола – он ведь только о своих интересах заботится. Если она хочет помочь сестре, а не только себе, то полагаться на Финиста нельзя.

Кольцо докатилось до дверей, и они разъехались абсолютно беззвучно. За ними по серой земле шелестел мелкий дождь, серебристыми искрами пронизывая густой неподвижный воздух. Марья замерла на пороге, кусая губы и беспомощно следя, как кольцо катится по дороге, маня дальше и дальше.

И шагнула наружу.

* * *

Костер потрескивал и раскидывал искры, его бледное, почти призрачное пламя отражалось в черной глади рукотворного пруда. Неподвижная вода вообще отражала много чего – хищно изогнутую луну, ослепительно белых птиц с клювами, окрашенными кровью, кувшинки с лепестками, едва тронутыми гнилью, двух мужчин у костра, чьи черты неуловимо расплывались в звериные.

И только мужчины были реальными.

Старик устало сгорбился и потирал руки. Ледяная морось испарялась высоко над костром, и у огня было тепло, но старческим костям этого тепла не хватало. Его спутник, статный, с длинной черной косой и высокими скулами, сосредоточенно опаливал на огне тонкую веточку барбариса.

– Вот и все, Андар, – со вздохом сказал старик, когда пламя стало низким и ровным. – Пора.

Юноша вскинул на спутника темные глаза, нахмурился.

– Да, ты прав – мне и самому это не нравится, – снова вздохнул старик, – но что поделать, не нам с духами спорить.

Он тяжело поднялся, опираясь на заботливо предложенную руку. Юноша все еще хмурился и прятал глаза. Старик ободряюще сжал его плечо.

– Я понимаю тебя, понимаю. И на моем сердце черно, чернее, чем у тебя. Я ведь не впервые ее сегодня увидел. Но нет стыда в том, чтоб поставить на великого хищника ловчую яму. Нет стыда в том, чтоб следовать велению духов.

Он говорил, и надтреснутый голос подрагивал. Он и сам не верил в свои слова, он и себя не мог ими убедить.

Они ушли, и огонь потух, но черная вода все еще продолжала отражать, как двое сидят у костра и птица-горе простирает над ними свои крылья.

6

Догони меня

Кольцо катилось все дальше и дальше, и Марья едва за ним поспевала, бежала вприпрыжку, перескакивая камни и выбоины. Шарф так и остался на полу торгового центра, и ветер жгуче щипал за шею. Волосы выбились из-под капюшона, лезли в глаза, а хриплое дыхание вырывалось изо рта с белыми облачками пара, изморозью оседавшими на щеках.

Кольцо дразнило Марью: то почти замирало, позволяя сбавить шаг и отдышаться, то пускалось вперед большими скачками. Марья боялась потерять его в ночной темноте, но оно блестело, словно отражало бледный свет невидимой луны.

Вместо окон и фонарей город освещал сам себя – слабо светились стены домов, проступая из темноты, мерцали контуры деревьев, светлячками рассыпались искры. Оглядываться было некогда, Марья даже не задумывалась, в какую часть лабиринта ведет ее кольцо. Иногда краем глаза она замечала жуткие фигуры, сгорбленные или, наоборот, худые и прямые, как палка, но никто не пытался остановить ее или заступить ей дорогу. Словно торговец, передавший таким странным образом приглашение, берег ее. Словно твари видели в ней чужую жертву и не желали с хищником ссориться.

Мысли мелькали в такт бегу, дробясь на бессмысленные обрывки и исчезая прежде, чем Марья успевала обдумать их до конца. Она думала: надо было оставить записку Финисту. Она думала: не надо, я постараюсь вернуться до того, как он проснется. Она думала: а как я найду дорогу обратно?

На перекрестке у сквера она все-таки потеряла кольцо из виду. Марья остановилась, пытаясь отдышаться, и холодный воздух обжег легкие. Она запрокинула голову – дождь закончился и тучи медленно истаивали, обнажая иссиня-черное небо, усыпанное солеными кристаллами звезд. Улыбкой кота-баюна плыл хищно изогнутый месяц, и небо вокруг него расплывалось раной, взрезанное его острыми рогами. Звезды медленно вращались, словно были не далекими светилами, а рисунками на куполе планетария. Марья нашла полярную звезду – яркую, колючую, белую, как первый лед, – медленно повернулась вслед за ней, как подсолнух за солнцем.

А потом звезда исчезла, словно трещина прорезала купол и проекция звезд утонула в ее глубине. Тьма, гораздо старше и страшнее бескрайнего космоса, жадно подглядывала в эту щель и тянула щупальца, пытаясь утащить к себе больше и больше звезд.

И не только звезд.

Марья поспешно опустила голову, растерла затекшую шею. У ног блеснуло что-то – мелко и холодно, застывшей каплей лунного света. Марья подняла кольцо, и оно безжизненно осталось лежать на ее ладони – ледяной ободок из дешевого металла. Марья сжала пальцы, и мороз прострелил ладонь до костей, словно иглы в кожу вогнали. Но она давно привыкла ко всем лицам холода, чтоб выпустить свою путеводную нить.

Оглядевшись, она заметила на одной из дорог смутно знакомую фигуру в лохмотьях. Слабый ветер едва колыхал их, и края оборванной ткани перетекали в темноту. Все еще тяжело дыша после бега, Марья осторожно двинулась к нему, замирая на каждом шагу и щурясь, готовая в любой момент развернуться и броситься прочь. Но фигура блеснула знакомыми светлыми глазами и поманила пальцем.

На расстоянии в несколько шагов Марья остановилась.

– Назови цену! – хрипло потребовала она, но торговец без разговоров развернулся и прихрамывая свернул с перекрестка на одну из боковых улиц, поменьше.

Марья бросилась следом, подгоняемая уже не любопытством, а раздражением. Где-то глубоко царапалась мысль, что все как-то слишком подозрительно, слишком не к добру, но она уже не могла остановиться – если уж и получать по шее от Финиста за отлучку, то за результат, а не за пустой риск. Глупо будет развернуться в самом конце, когда и так уже нарушила правила.

Оглянувшись перед тем, как свернуть вслед за торговцем, Марья не увидела ни перекрестка, ни сквера – только темные громады девятиэтажек. Тревожно заныло сердце – как она отыщет путь обратно? Как ее отыщет Финист в этом лабиринте? Кольцо все еще кололось холодом в ладони, и Марья глупо надеялась, что оно и обратный путь укажет.

Все ведь зависит от того, на что она сторгуется, ведь так?

Надо просто быть осторожной – в словах и шагах, просто быть…

Она нырнула вслед за торговцем в покосившиеся ворота старенького деревянного дома в два этажа и тут же отпрянула обратно – во дворе клокотало что-то огромное, влажно блестящее кровью и грязью. Марья тихо попятилась, пока оно ее не заметило, и лопатками ударилась в кого-то. Когтистые ладони легли на плечи, и на ухо проскрипело:

– Разве ты передумала торговаться, прелесть моя?

Ладони сжались и когти больно впились в кожу сквозь пальто и свитер, Марья забилась молча, пытаясь вывернуться из хватки торговца. Торговца ли?

– Разве можно что-то узнать, что-то не забыв? Например, себя, – торговец мерзко хихикал над ухом, подталкивая Марью обратно к воротам. – Станешь частью черного разума, вот и узнаешь все, что захочешь… и о себе, и о сестрице, и о братце названом… Правда, воспользоваться этим знанием не сможешь, радость моя, но разве это важно?

Марья вцепилась в деревянный столб, дернулась в сторону, вырываясь из когтей, и они прочертили глубокий кровавый след на плечах. От боли перед глазами даже посветлело на мгновение, стон завяз в стиснутых зубах, и Марья бросилась прочь. Кольцо уже улетело в грязь, раны пульсировали огнем, и ткань неприятно прилипла к коже, пропитываясь кровью.

Прочь, не важно куда, прочь!

Как вообще он смог нарушить слово? Финист же говорил, что нечисть обещания держит!

…далеко от темного двора с коротким вскриком проснулся Финист, с ругательством стянул куртку и схватился за плечо, липкое от крови. Огляделся с замиранием сердца, еще не до конца веря догадке.

Очередные ругательства так и не сорвались с его губ – он уже несся вниз и дальше, в ночь, и пульсирующая нить боли указывала ему путь вернее компаса…

Снова мелькали камни под ногами, сливаясь в мерцающую темную гладь, рябую от трещин и швов брусчатки. Марья неслась, едва касаясь земли, дыхание клокотало в горле, и воздуха не хватало. Она слышала скрипучий смех за спиной, словно жуткий торговец всегда отставал на пару шагов, не больше, – но оглянуться боялась. Теперь она проклинала себя и за любопытство, и за риск, и за глупость, но быстрее бежать от этого не получалось.

Споткнулась она на ровном месте, сделала несколько заплетающихся шагов и остановилась, жадно хватая воздух ртом. Вокруг слабо мерцали стены старых домов, все в черных оспинах отбившейся штукатурки на еще сохранивших былое величие фасадах. Дороги разбегалась веточками-ниточками и исчезали в темноте – идешь, не зная куда, не зная, что за поворотом встретишь.

Израненные плечи жгло болью, и Марья глубоко дышала, пытаясь не стонать. Ей казалось, что на нее смотрят, что ее оценивают, и она оглядывалась, дергалась судорожно, но никого не замечала. Старалась вести себя тише, но собственное дыхание, отдающееся хрипом в груди, казалось оглушительным.

Но разве спасет тишина жертву, если хищники уже идут на запах крови?

Дорога окончилась маленьким сквериком в тупике – черные остовы деревьев, мерцающие ленты дорожек, в центре памятник – оплывший, бесформенный, не понять кому. За высокой чугунной оградой – абсолютная тьма. Даже спрятаться негде.

– И почему я не удивлена? – процедила сквозь зубы Марья, с неохотой оборачиваясь.

Она уже догадывалась, что увидит за спиной.

Они стекались к ней со всех сторон – и безглазые, тонкорукие твари, и подобия животных, и совсем неотличимые от людей. Огоньки глаз рассыпались разноцветными светлячками в ночи, но никто не спешил подойти, никто не спешил напасть. Марья не обольщалась – не из милосердия. За их спинами стоял торговец – и даже твари старались держаться от него в стороне.

Страха не было, только злость на себя, тоска и чувство вины, снова вцепившееся в сердце, – она не справилась, опять всех подвела. И в этот раз – гораздо страшнее, чем раньше.

Марья прижалась лопатками к гранитному постаменту, и холод тут же ужалил в спину и отступил, растворяясь в нервной дрожи. Под слоем льда шевельнулся монстр: что, мол, рискнешь меня разбудить? Марья зажмурилась, прогоняя тихий навязчивый голосок. У сердца разгоралось пламя, быстрее гнало кровь по венам, встряхивало электрическим разрядом, заставляя просчитывать варианты, искать выход там, где его не было.

– Ну раз нет, – губы сами собой растянулись в истеричной улыбке, – значит, сделаю.

Марья оттолкнулась от памятника и бросилась навстречу тварям, с каждым шагом разгоняясь все сильнее. Главное – не споткнуться, главное – не сбиться с шага, все просто, все получится, все… В последний момент Марья вильнула в сторону от дороги, не останавливаясь взлетела на ограду – опереться на чугунную завитушку, схватиться за столб, замереть, балансируя на верхней перекладине, пытаясь не напороться на острые штыри…

Она оглянулась и сама не поняла зачем. Словно что-то дернуло ее против воли, заставило замереть за миг до спасения. Марья прищурилась, часто и глубоко глотая воздух, даже не пытаясь уже успокоить дыхание, пробежалась взглядом по мордам тварей, и там, где до этого одиноко стоял торговец в лохмотьях, теперь были двое, старик и молодой высокий мужчина, оба с открытыми и спокойными лицами.

Люди.

Чертыхнувшись, Марья прыгнула вниз, в непрозрачную тьму – пусть хоть к чертям на куличики занесет, лишь бы от голодных тварей подальше! Приземлилась неудачно, отбив пятки и чудом не подвернув ногу, и выпрямилась медленно, не доверяя своим глазам. Она стояла перед озером, мелким и неподвижным, в черной воде которого отражался низкий, нереально огромный месяц. Резко пахло солью, и она, ослепительно белая в ночной темноте, хрустела под ногами. Абсолютный покой.

Марья сделала несколько заплетающихся шагов к воде, оглянулась. Пустынный берег прорезала чугунная ограда едва ли не в половину человеческого роста, изъеденная и покрытая белыми наплывами соли, за ней мерцали глаза тварей, но ни одна не осмелилась даже приблизиться к невидимой границе.

Марья счастливо расхохоталась. Ее план удался, она смогла сама выпутаться из неприятностей, она справилась! Если б еще так не болели глубокие раны на руках и если б она знала, как безопасно вернуться к Финисту…

– Будем радоваться малому. – Марья облизнула губы и медленно пошла вдоль воды, любуясь на извилистые соляные отмели.

Она не заметила, когда вокруг дрогнул мир и разбился, осыпавшись колючими снежинками.

– Нет, так не пойдет, – усталый старческий голос, смутно знакомый, раздался словно над ухом, и Марья дернулась, оглядываясь.

Конечно же, никого она не увидела – воздух мерцал, прошитый бесконечным потоком белых крупинок. Марья вытянула руку – и кожу ужалили укусы мелких белых песчинок, а очертания пальцев размылись. Теперь она не видела, куда идет, и сердце снова начало тревожно срываться в галоп. Шаг, другой, и густой запах соли ослаб, отдалился, а губ коснулось влажное дыхание близкой реки.

Марья едва не застонала от отчаяния, дернулась назад, но ноги не послушались, они уверенно и неторопливо несли ее вперед, обходя камни и кочки, словно кукловод потянул за ниточки. Покорной куклой она возвращалась обратно в город, обратно в сквер, обратно к стае голодных тварей, и ничего не могла изменить. Только скрипеть зубами и искать взглядом того, кто заманил ее в ловушку.

Воздух прояснился, словно одну за другой подняли сотни вуалей, за которыми скрывались когтистые и зубастые твари. Марья чувствовала их кислый запах и клокочущее дыхание, шла и шла мимо, все еще ведомая кукловодом, и все, что могла, – нервно сжимать и разжимать кулаки.

Пронзительно скрипнув, за ее спиной захлопнулись ворота в сквер, отрезая путь к спасению. И в тот же миг со звоном оборвались натянутые ниточки, и Марья обессиленной куклой прислонилась к ограде, безучастно глядя, как к ней подбирается одна из тварей, похожая на огромного косматого пса с глазами, светящимися гнилым зеленоватым светом. Ее когти скрипнули по брусчатке, когда тварь сжалась пружиной перед прыжком.

Сильный удар сшиб ее на землю, Марья едва успела подставить локоть, чтоб не расшибить нос, сжалась, защищая живот от когтей, но следующего удара не последовало. Она оглянулась и едва не вскрикнула от радости – над ней стоял Финист, он дышал тяжело и быстро, а перед ним на ноги поднималась тварь, выправляясь после неудачного прыжка.

Радость померкла так же быстро, как и вспыхнула, – ясно, что второй раз тварь не промахнется. Или не промахнутся все остальные. Марья с трудом поднялась на ноги, сжалась за спиной Финиста, зашарила по карманам, надеясь отыскать хоть что-то полезное, но пальцы находили только мятые бумажки, монетки и пару скрепок. Марья с раздражением швырнула их на землю, проклиная себя за то, что не приучилась держать при себе что-то действительно нужное.

С коротким рыком тварь снова взвилась в прыжке, мелькнули когти, со звоном ударили о подставленный нож. Финист ударил резко и точно, но сталь только увязла в густой шерсти твари, зашипела, словно растворяясь в кислоте. И следующий удар когтей парировать было уже нечем. Марья заорала, когда весь правый бок ошпарило болью. Она кулем повалилась на землю, жмурясь и подвывая, прижав руку к ребрам и с ужасом ощущая, как быстро становится влажной и теплой плотная ткань пальто.

Рядом сквозь зубы постанывал Финист, зажимая раны, кровь темной дробью стучала по камням, и даже Марья чувствовала ее запах – и запах своей крови. Всего один удар – и все кончится. Всего одна вспышка боли – и больше не будет ни ее, ни страха, ни вины.

Но тварь больше не атаковала.

Сморгнув пелену слез, Марья приподняла голову и огляделась – светлячки чужих глаз растекались по темным лабиринтам улиц, исчезая так быстро, словно это за их хозяевами гнались монстры из самых жутких кошмаров. Тварь тихо скулила совсем рядом, Марья могла руку протянуть и коснуться густой шерсти, переходящей в темные дымные кольца. Глаза твари медленно гасли, когти в агонии скребли брусчатку, оставляя глубокие борозды в камне.

Все звуки схлынули, словно в уши воды налили, остался только глубинный гул, успокаивающий и усыпляющий. Кажется, даже боль притупилась. Марья с трудом поднялась на ноги, сама не зная зачем, по животу щекотно стекало что-то теплое.

Кто-то шел к ней – медленно, словно издалека, и бытие покорно расползалось, позволяя ей пройти, с въедливым шелестом чешуи втянуть кольца в слишком маленький, слишком хрупкий для нее мир. Марья прищурилась, чуя, как болезненно обрывается сердце, оставляя после себя тянущую пустоту.

Лучше бы ее задрала собака.

Она осталась неизменной, такой, какой Марья видела ее в последний раз, – строгое пальто, аккуратно повязанный шарф, коса, заплетенная набок и переброшенная кольцом вокруг шеи. Закрытые глаза и неподвижное, умиротворенное лицо, в котором не осталось ничего человеческого или живого.

Снова начался дождь – монотонный, мелкий, теплый, слишком теплый для февраля, пусть и на другой стороне. Сухая горечь воздуха наждачкой прошлась по горлу, и Марья раскашлялась, но так и не смогла отвести от нее взгляда.

– Вот же… гадство, – сплюнул кровью Финист, тоже разглядев нежданную спасительницу.

Она остановилась перед корчащейся тварью, и та, жалобно всхлипнув, растеклась лужей черной воды, быстро ушедшей в щели между брусчаткой. Теплые и такие родные пальцы коснулись щеки Марьи, заботливо стерли слезы, но она только дернулась от прикосновения, словно легкое касание жглось больнее пощечины.

– Я же велела вернуться домой.

Ее голос звучал очень устало и очень знакомо, против воли возвращая Марью в то время, когда она все делала назло, а сестра только обессиленно прикрывала глаза. Но низкое, далекое, едва различимое эхо, словно идущее из-под толщи воды, не позволяло забыть о реальности.

Едва сдерживая стон, Марья шагнула вперед, вцепилась в плечи сестры, оставив на светлом пальто кровавые отпечатки.

– Ань. – Ее голос срывался, и каждое слово она выталкивала с трудом. – Проснись. Пожалуйста.

– Тшш, – неподвижные губы дернулись, изображая улыбку. – Не буди ее. Не надо. Возвращайся.

Марья всхлипнула, отстраняясь от самой жуткой твари на этой стороне, дернула головой. Медленно накатывали холод и слабость, захотелось спать. Боль медленно-медленно бледнела и растворялась в темноте.

– Нет. Ни за что. Не с тобой. – Марье хотелось кричать, но она едва шептала.

Кажется, был еще голос, зовущий ее сестру, кажется, мелькнули странные белесые огни, силуэты зверей, но дождь усилился, и его гулкий монотонный шум отгородил их троих от всего мира. Та, что заняла тело Ани, снова провела пальцами по лицу Марьи, покачала головой. Снова повторила:

– Ты должна быть в безопасности.

И весь мир затопила горькая темная вода.

7

Взаперти

По лицу скользнул солнечный лучик, щекотнул нос, запутался в волосах. Марья подставила ему ладонь и долго смотрела, как кусочек бледной до синевы кожи сделался золотым. Но луч угас еще до того, как рука, обессилев, упала на одеяло.

– Вам что-нибудь нужно, госпожа?

Приставленная к ней служанка, из крепостных, была уже не молода, но носила две косы на девичий лад. Приятное, хоть и изможденное лицо почти всегда улыбалось, но в глазах не было теплоты.

– Когда ты меня выпустишь отсюда, Аксинья? – Марья вздохнула и снова подняла ладонь. Пальцы тряслись. – Мне даже неба не видно.

– Рано еще, госпожа. Вы же на ногах едва стоите.

Аксинья помогла Марье усесться на кровати, взбила подушку под спиной, принесла тарелку с супом, поверх которой лежал ломоть белого хлеба. Марья покорно принялась за трапезу, не чувствуя вкуса: она уже несколько дней валялась в странном доме, в полупустой комнате, стены которой были выкрашены в зеленый, насыщенный и темный цвет. Кровать Марьи стояла у глухой стены, а в окна она видела только редкую прозелень деревьев и темные, словно обугленные бревенчатые стены мелких построек. Ей ничего не рассказывали; кроме Аксиньи, к ней заходил только доктор, накладывал швы, менял повязки. Строгий и молчаливый, он только повторял, что все будет хорошо и молодая госпожа скоро поправится. Аксинья же на все вопросы отмахивалась, не велено, мол, госпожу тревожить.

Один раз только обмолвилась, что на Марью якобы на охоте волки напали. Повезло, мол, что только кожу с ребер содрали.

Марья медленно жевала хлеб, бездумно размешивая суп. Любая еда здесь скрипела на зубах, а после трапезы губы стягивала сухая корка: сколько ни пей воды – легче не станет.

Аксинья ловко подхватила тарелку, когда Марья выпустила ложку из ослабевших пальцев. Марья не пыталась ее остановить – ни сытости, ни голода она не испытывала, только скуку. Большую часть времени она спала, пока раненый бок не докучал зудом и болью. Лечебные мази лишь слегка ее облегчали.

В одном Та-которая-не-Аня оказалась права – здесь было безопасно.

Разве может быть что-то безопаснее постели, с которой ты не сможешь встать без чужой помощи?

Время Марья научилась отмерять по приходам своей тюремщицы и сиделки. По вечерам Аксинья задергивала плотные шторы, насыщенно изумрудные, с вышивкой медными нитями и тяжелыми кистями, топила изразцовую печь в углу. Горячий воздух качал Марью в своих ладонях, и она постоянно утирала со лба мелкие капли пота. Она жаловалась Аксинье, что ей душно и тяжело дышать, но та только прятала ладони под передник и качала головой – доктор сказал, что Марье нужны покой и тепло.

Что хотела сама Марья, опять никого не интересовало.

Ей больше не снился ледяной терем – зачем? Она и наяву оказалась в точно такой же темнице.

Утром она попробовала встать. Ноги дрожали, как у жеребенка, но все-таки слушались. Придерживаясь ладонью за стену, Марья подошла к окну, повоевала со створками, но не смогла распахнуть их. Слабые пальцы не справились с хитрым замком – слишком хитрым для этого старого, почти сказочного дома.

Марья присела на подоконник и откинула голову назад, чувствуя, как солнечные лучи, просеянные кронами деревьев, тепло щекочут ей затылок. Сонная апатия первых дней схлынула, и теперь Марья гадала, где и как оказалась. Последнее, что она помнила, как захлебывается, как воздух вокруг превращается в горькую воду, как безучастно следит за этим чудовище в теле ее сестры.

Дыхание сбилось, и боль тут же кольнула раненый бок, но Марья отмахнулась от нее, как от мухи. Она отказывалась верить, что это все устроила Аня. Нет, это не могла быть она! В конце концов, она не настолько дура, чтоб дважды наступать на одни и те же грабли с заботой! Марья до боли стиснула пальцы, силой заставляя себя думать, что неведомая тварь вползла в мысли Ани, в тело Ани, отравила ее и притворилась ею, извратив все, что было в ней хорошего. И забота обратилась контролем, а любовь – тюрьмой.

Жаль, Марья так и не узнала, что случилось на самом деле, да и могла ли узнать? Торговец с самого начала был приманкой, такой соблазнительной, такой безопасной… Марья грустно улыбнулась – неудивительно, что она ему поверила. Может, и Финист поверил бы. Он же сам сказал – нечисть, если дала слово, всегда его держит.

Только вот ловушку Марье устроили люди.

Это была еще одна загадка, над которой Марья ломала голову со скуки, пока не проваливалась от слабости в забытье. Она пыталась вспоминать их лица, их голоса, но они ускользали, растворяясь среди тьмы и воды. Марья могла бы поклясться, что раньше их не встречала. Старик и длинноволосый юноша – весьма колоритная пара, она б точно не забыла. И они слишком много знали – и о Марье, и о сестре, и о Финисте.

О Финисте, пожалуй, даже больше, чем об остальных. Как там на площади торговец заливался? «Ни глаз, ни крыльев, взять с него нечего»? Марья поймала непослушную прядку, лезущую в глаза, накрутила на палец, дернула несколько раз. Короткие уколы боли помогали сосредоточиться. Стоит ли верить этим словам? Откуда ей знать, может, и это было красивой ложью, чтоб она не привела к ним Финиста, способного распознать западню.

Или… или за Финистом они и охотились. Ведь самый простой способ добраться до хитрой и внимательной добычи – приманить на глупую девчонку, которую он вынужден защищать.

Но с другой стороны… он ведь даже не попытался унести ее от тварей, только такой же жертвой встал между ними и ею.

Хлопнула дверь, и Аксинья негодующе воскликнула:

– Госпожа, зачем же вы встали?

Марья вздохнула, выныривая из сумрачных мыслей.

– Аксинья, сил уже нет лежать. Видишь, все в порядке со мной. Может, хватит меня тут держать взаперти?

Аксинья осторожно пристроила обед на круглом столике, подошла к Марье. Она оказалась почти на голову выше, и Марья не сомневалась – гораздо, гораздо сильнее, особенно сейчас, когда Марья еще не оправилась от потери крови и едва на ногах стоит. И все же взгляд крепостной она выдержала, упрямо сжав губы и не опуская глаз.

Наконец та отступила, вздохнула.

– Может, и вправду пора. Да как бы доктор-то не осерчал…

Марья лукаво усмехнулась.

– А ему скажем, что я сама вышла! Улучила момент и в открытую дверь выскользнула.

Аксинья улыбнулась в ответ, но глаза остались спокойными и холодными.

– Так и пойдете в нижней рубашке, госпожа? Подождите хоть, я вам домашнее платье принесу.

Марья помялась, но кивнула, хоть и подозревала, что это очередная успокаивающая отговорка, чтоб снова оставить ее одну и запереть дверь. Но Аксинья быстро вернулась с текучим зеленым шелком. Она встряхнула его, и в ее руках оказалось платье простого покроя, мягкого, приглушенного оттенка, украшенное кружевами по вороту и рукавам и вышитое цветочным орнаментом. Марья покорно позволила себя одеть, терпеливо ждала, пока Анисья застегнет все пуговки и крючки. Даже если б Марья хотела, ей не хватило б сил управиться самой. Да и запуталась бы она в сотне застежек.

Зеркала в комнате не было, и Марья поправила кружева на воротнике, глядя на размытое отражение в окне. Даже стоя у самого стекла, она не видела небо – весь дом опоясывала широкая терраса, между резных столбов вилось белое деревянное кружево. Горло снова сжалось, настолько сильно ей почудилось, что она в настоящей тюрьме.

В гостиной на диванчике с гнутыми ножками восседал Финист, закинув ноги в сапогах на стол. Заметив Марью, он с мрачной улыбкой отсалютовал ей темной бутылкой. В комнате густо пахло медом и липой, в распахнутые окна с любопытством заглядывал ветер, путался в громоздких букетах на столиках и улетал дальше. Марья подошла к одному, привлеченная синими и лиловыми звездами цветов, глубокой зеленью листьев и белыми искрами пушистых соцветий. Провела пальцем по гладким и холодным лепесткам, коснулась резного листа и с тихим вскриком отдернула руку – на подушечке пальца быстро набухала капля крови, и Марья слизнула ее.

Цветы оказались каменными.

От них шел легкий запах – нагретой земли, раскаленного металла, тлеющего угля. И от этого делалось жутко.

– Я так смотрю, моя дорогая, прошлых ран тебе оказалось мало?

Голос Финиста звучал легко и насмешливо, щедро смешивая яд сарказма с иллюзией искренней заботы. Марья уселась напротив, теперь подозрительно присматриваясь даже к мягким на первый взгляд подушечкам.

– Расслабься, – Финист в задумчивости поболтал бутылкой и посмотрел сквозь нее на просвет, но пить не стал, – камня здесь, конечно, много, но не настолько. – Он повернулся к Марье, и улыбку словно смыло с его лица, а бельма в красном воспаленном ореоле показались особенно жуткими. – Ну, довольна своей ночной прогулкой?

Прежде чем отвечать, Марья пристально вгляделась в Финиста. Он определенно выглядел лучше ее самой, если так можно сказать о мертвеце. Джинсы и куртку сменила белая рубашка, небрежно расстегнутая у горла, и короткие брюки, модные черт знает при каком царе. Высокие, почти до колен, сапоги, потертые и грязные, мало сочетались с одеждой, не лишенной некоторого изящества. И еще меньше – с окружающей обстановкой. Несмотря на бутылку в руках, голос его звучал ясно и четко. Марья принюхалась, но не ощутила запах алкоголя.

Было бы легче, если б он ругался, взывал к ее совести или здравомыслию, грозил всеми возможными карами. Если б вел себя, как Аня. Но он со спокойной благожелательной улыбкой ждал ее ответа, и от этого в груди кошки скреблись особенно больно.

– Не довольна, – как бы она ни старалась удержать лицо, ее выдал голос – слишком слабый, чтобы звучать безмятежно и весело.

Марья закинула ногу на ногу и облокотилась на подлокотник диванчика. Терпеливой улыбкой поощрила Финиста, демонстрируя всей своей позой и дальше задавать вопросы – дурацкие, несомненно. Финист резко подался вперед, каблуки сапог со стуком ударили по темному паркету.

– Надо же, – теперь в его голосе не осталось и эха участия или заботы, только клокотала едва сдерживаемая злость, – а мне казалось, ты этого и добивалась, нарушая все правила. Видимо, тебе нравятся клетки, раз ты так в нее рвалась. Может, тебе понравился бы и ошейник? Сказала бы сразу, и я с превеликим удовольствием посадил бы тебя на цепь!

– Я не рвалась!

Марья прикусила язык, но гневное восклицание уже вылетело. Недовольно скривившись, она пояснила:

– Я торговалась, как и ты. И не моя вина, что некоторая нечисть все-таки может нарушать обещания!

– Значит, это была не нечисть.

– Спасибо, что столь своевременно раскрыл мне глаза! И что бы я без тебя делала?

– Попала бы сюда гораздо, гораздо раньше, моя дорогая.

Марья опустила глаза, сделав вид, что поправляет кружева на манжетах. Наверное, их только для того и придумали, чтоб было чем заполнять неловкие паузы в диалоге.

– Раз уж об этом зашла речь… где мы?

Финист откинулся на спинку диванчика и взлохматил волосы; одно из перьев вырвалось из-под пальцев и медленно опустилось на пол. Он и внимания не обратил.

– Я думал, это ты мне пояснить сможешь. В конце концов, это твоя сестра заперла нас здесь!

– Заперла? – Марья оглянулась на распахнутое окно.

Ухмыльнувшись, Финист подошел к нему, несколько раз махнул рукой, и каждый раз она упиралась во что-то – словно проем затянуло стекло столь тонкое и прозрачное, что глаз не способен был его различить.

– Видишь, маленькая сестрица? – От его улыбки мороз продрал по спине. – Не радуйся распахнутым окнам и незапертым дверям – ты просто не сможешь в них пройти. Входных дверей нет – вообще нет, хоть весь дом обойди. Коридоры появляются там, где миг назад их не было. Исчезают прямо за твоей спиной. За одними дверями – стены, за другими – ничего. Вообще ничего. Нет ни одного зеркала. Время не двигается. Ночь не наступает. Если не задернешь шторы, так и будешь смотреть, как солнце играет в салочки с тучами. Я просидел здесь бездну времени, я досчитал трижды до трехсот тысяч, и ни разу не наступила тьма, ни разу не взошла луна.

В несколько крупных шагов он достиг диванчика Марьи, навис над ней, уперев руки с двух сторон от ее головы, продолжил хриплым и нервным шепотом:

– Ты спрашиваешь, где мы. Так вот, маленькая сестрица, я не знаю. Мы не в мире живых, мы не в мире мертвых, мы не в мире-на-пороге. Мы нигде. И я не знаю силу, столь могущественную, чтобы создать это место и заставить его жить по своим законам!

Резко оттолкнувшись от диванчика, он снова обернулся к окну и не целясь швырнул в него бутылку. Марья ожидала, что та фейерверком осколков разлетится о незримую границу, но бутылка пролетела сквозь террасу во двор и разбилась со звоном о камни. Вытянув шею, Марья заметила алое винное пятно на земле – темное, слишком похожее на кровь.

Финист медленно переводил дыхание, успокаиваясь и возвращая безмятежную и насмешливую маску.

– Итак, моя радость, может, теперь расскажешь, какая же сделка стоила того, чтобы здесь оказаться?

Марья пожала плечами, пристально рассматривая каменные цветы в букете, и, не отрывая от них взгляда, начала говорить:

– На площади ко мне подошел торговец. Предложил рассказать об Ане… О том, что ее можно вернуть. Спасти. Я хотела отправить его к тебе, но с тобой он говорить отказался. Сказал: взять с тебя нечего. Велел прийти позже и пообещал, что мне ничего грозить не будет. Потому и пошла – ты ведь сказал, что нечисть не нарушает обещания. И я действительно думала, что торговец был нечистью. А дальше ты знаешь – я попалась в ловушку. И не смотри на меня так, я не звала на помощь, а попыталась выкрутиться сама! И у меня получилось… почти. А потом старик что-то сделал и вернул меня прямо в гущу тварей.

– Старик?

Финист напрягся, снова шагнул к Марье и навис над нею. Против воли она вскинула на него глаза, но тут же поспешила снова уставиться на цветы.

– Ну да, старик. В какой-то момент вместо торговца я увидела старика и парня какого-то. Высокий, с длинными волосами…

– К черту парня! Что за старик?

Марья зажмурилась и потерла переносицу.

– Я не успела его рассмотреть. Невысокий, субтильный, опирался на парня…

– Вспоминай!

Марья раздраженно выдохнула.

– Мне, знаешь ли, немного не до того было, чтоб его рассматривать! А что, знакомого узнал?

Финист усмехнулся и немного расслабился, снова уселся напротив и закинул ноги на столик.

– Слишком мало ты сказала, чтоб кого-то узнать. Предполагаю, кто мог бы перепутать тебе пути, но у него не было спутников. Возможно, кто-то другой.

– Он охотился за тобой.

– Что?

Марья прикусила язык, но было уже поздно. С другой стороны, было бы глупо скрывать от побратима, что ему грозит опасность – ведь тогда она грозила и ей тоже.

– Он слишком много знал о тебе. Про глаза, про крылья…

– Крылья?

Он спросил почти спокойно, но Марья заметила, как закостенело его лицо.

– Он сказал, что у тебя их нет. И что взять с тебя нечего. Ты поэтому меня птицей не унес?

Финист поморщился.

– Оборачиваться в толпе тварей – самоубийство еще большее, чем просто явиться к ним на ужин. Так что просто забудь об этом: очередная ложь, на которую ты купилась.

Марья поспешно кивнула и отвела глаза. Финист врал, она видела это. Как видела и то, как мучительно он пытается скрыть, что вопрос о крыльях причиняет ему боль.

– Что ж, – после короткого молчания совершенно нормальным голосом произнес Финист, – у этой ловушки есть одно маленькое достоинство. Здесь действительно безопасно.

– Прекрасное место, чтобы пересидеть, пока Лис не уймется?

– Боюсь, он скорее подохнет от старости, чем мы отсюда выберемся.

Чеканная дробь чужих шагов отвлекла их. В дверях появился высокий нескладный мужчина, огненно-рыжий, в длинном красном кафтане и щегольски начищенных сапогах. Он улыбался любезно и так широко, что были видны все зубы – мелкие, острые, звериные.

А еще у него были змеиные глаза – полностью желтые, яркие, с тонким зрачком-трещиной.

– Рад вас видеть, господа мои! – Хорошо поставленным голосом возгласил змееглазый. В его речи слышался странный прищелкивающий акцент. – Позвольте представиться – Альберт Дрейкен, приказчик и правая рука нашего дорогого хозяина. И от его лица я рад приветствовать вас в его скромной летней резиденции. Так же он передает, что безмерно рад помочь старшей родственнице и с радостью позаботится о вас, пока она в отъезде. Я здесь, чтобы угодить вам и скрасить дни до ее возвращения. Обращайтесь ко мне, если чего-нибудь пожелаете.

Марья и Финист обменялись удивленными взглядами. Старшая родственница? Но каким боком здесь Аня?!

Марья уже открыла рот, чтоб выпалить вопрос, но Финист ее опередил:

– Желаю прогуляться по округе, Альберт. Проводите?

Улыбка приказчика даже не померкла.

– Увы, господин, вам и вашей очаровательной сестре запрещено покидать стены поместья. Ах, не «запрещено», конечно, разве может кто запрещать благородным господам? Но родственница моего хозяина передала столь настойчивую просьбу вас беречь, что я просто не могу выпустить вас туда, где с вашей головы может упасть хоть один волос!

С мерзкой улыбкой Марья накрутила тонкую прядь на палец и дернула, вырывая. На глаза навернулись слезы, но улыбку она удержала. И демонстративно позволила волоскам соскользнуть на пол с ладони.

Финист только поморщился, а улыбка Альберта слегка увяла.

– Может, господа желают прогуляться по поместью? – наконец предложил приказчик. – Уверяю вас, здесь есть на что посмотреть! У моего хозяина потрясающая коллекция даров наших недр и того, что могут сотворить из них умелые руки.

– Не сегодня, Альберт, – перебил Финист, поднимаясь. – Моей сестре пора вернуться в кровать и набираться сил. Я сам ее провожу.

Марья скривилась, но покорно поднялась – в глазах и так начало темнеть от усталости.

До дверей в ее комнату они шли молча.

– Почему ты оклемался раньше? – досадливо вздохнула Марья, когда Финист услужливо распахнул перед нею дверь.

– Потому что я мертв, моя дорогая. И раны для меня не так страшны – если не убивают сразу.

Марья нахмурилась:

– Почему я так не могу? Нет, ну честно: почему мы делим только боль?

Финист наклонился к ее уху и шепнул:

– Может, потому что только она настоящая?

Марья резко обернулась к нему, распахнув рот, чтоб потребовать уточнений, но в глазах снова потемнело, и она схватилась за дверной косяк, чтобы устоять на ногах. Финист заботливо довел ее до кровати и усадил на покрывало, и Марья тут же вцепилась пальцами в жесткие кисти.

– Что мы теперь будем делать? – едва слышно произнесла она, пока зрение медленно прояснялось.

– Мы? Ты будешь лечиться и набираться сил, моя дорогая. Пока с тебя и этого хватит.

Медленные шаги, тихий скрип аккуратно прикрытой двери, скрежет ключа. Марья дернулась, как будто ее ущипнули, – он запер ее.

Он ей больше не доверял.

* * *

Тень сокола скользила по серебристой траве, то уменьшаясь в точку, то падая на дорогу огромным пятном. Ветер прижимал траву к земле, и бескрайнее поле обращалось рябой гладью воды, по которой шли двое. Небо над ними сияло болезненной синевой, в которой терялись глубокие трещины.

– Хватит, – старик остановился, медленно осел на землю. Птичья тень замерла у правой его руки крохотной точкой.

Его длиннокосый спутник подхватил старика под локоть, помог устроиться поудобнее, внимательно и тревожно вглядываясь в лицо.

– Все в порядке, Андар. – Старик благодарно улыбнулся, сжал тонкие пальцы юноши. – Не бойся за меня, это всего лишь усталость.

Дороги духов были короче, гораздо короче обыденных путей, а сил отнимали несоизмеримо больше – как и все, чего касались духи. Но время утекало – неслось из рук стремительным потоком, грохочущим водопадом, и некогда было даже оглянуться, даже задуматься об отдыхе, и сам отдых был преступлением. Но как объяснить это старческим ногам, слабым и непослушным, как объяснить это сердцу, что заходилось в неровной чечетке каждый раз, когда он игнорировал усталость?

Старик, что еще не заслужил права звать себя шаманом, запрокинул голову и долго вглядывался в сеть трещин на небе, в хищную темноту за ними, полную зелени, гнили и смерти. Он смотрел, и в груди рос и креп страх перед мертвым лесом, сквозь который он прошел однажды. И он никому бы не пожелал проделать такой путь. И в этом страхе, в этой решимости он черпал силы.

Ну, или хотя бы упрямство.

– Идем, друг мой, идем. – Старик обернулся к молчаливому спутнику: – Не хмурься так – времени у нас мало, нужно спешить. Мы и так опоздали.

Если бы он окреп раньше, он нашел бы сестру до того, как она утратила последние капли человечности. Если б он искал ее быстрее, он, возможно, успел бы ее спасти. Сейчас же осталось только смириться и попрощаться.

Если сумеет снова выманить ее с путей, которые и духам недоступны.

Андар подхватил его под локоть, принимая на себя почти весь вес спутника. Он бы и на руки взял, да только его ногам не давалась тропа духов – так и остался бы кругами по серебристой траве блуждать. Тень сокола потекла впереди, идеально черная и безмолвная.

Старик вскинул руку, словно подзывая птицу, но тень не стала ближе. Чужая тоска по небу, ухваченная в последний момент, рвалась к своему хозяину и указывала ловцам путь, иглою пронизывая реальность за реальностью, словно тончайшую ткань.

– А стоит ли тебя ему возвращать? Глупый сокол только успокоился, и вот опять места себе не станет находить…

Андар не ответил, только смотрел все так же – с терпением и тревогой. Сколько бы личин он ни менял, какие бы маски старик на него ни надевал, произнести Андар мог только те слова, что старик сам прежде вложил в его рот.

Когда на горизонте встали низкие, лесистые горы, зеленые, с едва виднеющимися каменными верхушками, птичья тень заволновалась, заложила широкий круг и полетела почти над самой землей. В ложбине между двух гор, у русла пересохшей реки рваными ранами на золотистом песчаном теле темнели провалы – заброшенные, забытые спуски в шахту.

И тень канула в один из них.

– Что ж, – старик снова запрокинул голову, словно прощаясь с израненным небом, – этого и следовало ожидать. Где же еще искать ей пристанища?

Он успел ее рассмотреть, и он успел ее узнать – когда она ринулась за приманкой в самые сети, легко разорвав их и даже не заметив. К стыду своему, он так и не смог убить ее – хотя бы атаковать, обрушить все силы, что щедро вложили в его ладони духи. Он звал, хотел поговорить, проститься и испросить прощения – но та, кого он называл сестрой, не видела и не слышала его.

Потому что спала.

А в ее теле разгуливало совсем другое существо, и убить его было куда как непросто.

Старик старался не думать о случившемся как о поражении – скорее как о разведке. Он узнал достаточно о своем враге, узнал о его договоре, даже имя узнал, хоть помочь это и не могло.

О девочке, едва не ставшей жертвой, он старался не думать.

Иначе слишком гадко становилось думать о себе.

8

Когда наступает вечер

– А здесь, милостивые господа, библиотека нашего благородного хозяина. Он будет душевно рад, если его скромная коллекция печатных изданий вас заинтересует! Об одном прошу – будьте осторожны, некоторые книги довольно стары и существуют в единственном экземпляре! Если возжелаете с ними ознакомиться – прошу, не стесняйтесь позвать меня, я с превеликой радостью буду переворачивать перед вами страницы. Они, увы, требуют особо бережного отношения…

Марья прикрыла рот ладонью, пряча зевок, и украдкой огляделась. Альберт водил их по поместью уже больше часа и говорил, и говорил, и говорил. У Марьи уже в голове гудело от его голоса, а приказчик даже не охрип. Он успел показать им малую и большую гостиные, мельком провел по флигелю – «нечего благородным господам тут смотреть, там слуги хозяйничают», долго водил по галерее и зимнему саду, соловьем заливаясь о капризных цветах и уникальных полотнах кистей известнейших мастеров. Марья никогда особо не интересовалась живописью, но и совсем бескультурной деревенщиной себя не считала, и ее сильно удивило, что ни об одном из художников она никогда не слышала.

В зимнем саду было прохладно и сумрачно – стеклянные стены и крышу плотно заплел вьюн, и солнечные лучи сквозь тяжелый его ковер пробивались золотыми иглами, пятная мраморный пол яркими искрами. Неподвижный воздух пах тяжелым и сладковатым. Пока приказчик рассказывал, откуда был привезен тот или иной цветок, Марья украдкой коснулась разлапистого резного листа и даже не удивилась его ледяной глади. Тоже каменные.

Она радовалась, когда Альберт повел их дальше, на второй этаж, – слишком уж зимний сад походил на склеп.

В библиотеке Финист между делом прошелся вдоль книжных шкафов из резного красного дерева, выглянул в окно. Отвернулся, незаметно поморщившись от разочарования. Марья шагнула к Финисту, шепнула, привстав на цыпочки:

– Что, тоже ничего не разглядеть?

Альберт как раз отвернулся, увлеченно повествуя об очередном портрете, и Финист ответил, не спуская с него пристального взгляда:

– Посмотри сама – там балкон, а за ним даже двор не видно. Словно мир искажается, подстраиваясь под взгляд. С какого угла ни посмотришь – все равно увидишь только то, что тебе разрешено показывать.

– А разрешено, не иначе, хозяином?

– Верно мыслишь, маленькая сестрица. Уже простейшие выводы делать научилась. Так, смотри, скоро два и два складывать сможешь…

Марья со всей силы ткнула его в бок и сама же охнула от боли, совершенно забыв, что раны на ребрах еще не до конца затянулись. В этот момент оглянулся приказчик, и обоим пришлось давить вымученные улыбки.

– Если господа притомились, я распоряжусь насчет обеда, а поместье закончим осматривать позже.

– Нет-нет, – с такой горячностью возразил Финист, словно его жизнь зависела от того, осмотрят они сегодня все комнаты или нет. – Давайте продолжим!

– Тогда вам непременно нужно взглянуть на этот шкаф, где хранятся летописи, вручную переписанные монахами Китежского монастыря…

Марья зевнула, даже не пытаясь прикрыть по этикету рот – все равно на нее уже никто не смотрел. Древние летописи ее мало интересовали, и она прошлась вдоль стен, с интересом разглядывая тончайшую резьбу на деревянных панелях. В растительном узоре, выполненном столь детально, что даже прожилки в листьях были видны, то тут, то там проглядывали змейки и ящерки с крошечными черными бусинками агата вместо глаз. Марья провела пальцем по одной из змеек, и кожа ощутила неровность искусно вырезанных чешуек. Присмотревшись, она заметила, что змейки и ящерки скользят среди вьющихся трав и цветов в одну сторону, и Марья пошла вдоль стены, не отрывая кончиков пальцев от деревянной панели. В ее центре был вырезан крупный неровный камень, выпуклый, словно вставленный в панель. На его вершине свила кольца змейка с крошечной короной на голове, и это к ней стремились ее чешуйчатые сестры.

Марья склонилась над резьбой, чтоб получше ее разглядеть, нежно погладила чуть шершавые грани камня, словно дерево в этом месте специально неидеально отшлифовали. Ей показалось, что дерево поддалось под ее пальцами, и она нажала чуть сильнее. Глаза змейки в короне мигнули, сменив цвет с черного на золотой, и камень ушел глубоко в деревянную панель.

С натужным скрежетом два шкафа разъехались в сторону, открыв за собой арку в еще одну комнату, полную загадочного мерцания и блеска. Марья не успела разглядеть, что там внутри, когда на звук обернулись Финист с Альбертом, и ей пришлось с невинной улыбочкой прятать руки за спину.

– А эту комнату вы тоже собирались нам показать, Альберт? – с лукавой улыбкой спросила она, прежде чем хоть один из мужчин нашел слова от удивления.

Лицо приказчика неуловимо исказилось, словно он всеми силами пытался сдержать раздраженную гримасу, но всего через секунду он взял себя в руки и снова лучезарно улыбнулся.

– Конечно, собирался, благородная моя госпожа! Неужели вы могли усомниться в моем желании показать вам все тайны этого очаровательного поместья? Одно жаль, Мария Андреевна, что вы такой сюрприз мне испортили!

Улыбка прилипла к лицу Марьи, и она едва удержала лицо, чтоб не дернуться или нахмуриться. Откуда он узнал имя ее отца? Она же никогда не представлялась полностью!

– Что поделать, – одобрительно усмехнулся Финист, – моя драгоценная сестрица любит вскрывать все тайны сама.

Когда Альберт прошел к арке мимо Марьи, она вцепилась ему в рукав. Он удивленно наклонился к ней:

– Да, госпожа моя Мария Андреевна?

Марья заглянула ему в глаза, почти равнодушно отметив, что глаза змеи на панно сменились на такой же яркий желтый цвет, и приторно улыбнулась:

– Один момент, герр Альберт. Запомните, пожалуйста: я не Мария Андреевна и не Мария. Я Марья. Это как навья, только Марья. Вас не затруднит? О, благодарю.

Отпустив его рукав, она ужом проскользнула в комнату за аркой вперед него, быстро смаргивая и пытаясь удержать слезы. Она и сама не знала, почему одно звучание отчества так выбило ее из колеи. Даже после смерти отца она относилась к нему спокойно, как к само собой разумеющейся части имени, почему же сейчас ей было невыносимо противно, что змееглазый приказчик посмел его произнести?

Несколько раз глубоко вдохнув, Марья постаралась откинуть все неприятные и несвоевременные мысли. Если она не хочет лишнего внимания к приносящим боль воспоминаниям, лучше и не показывать, что ее может что-то настолько ранить. С Финиста ведь станется ее каждый раз Андреевной величать.

С наигранным интересом Марья огляделась, не вслушиваясь в четкий говор Альберта, но фальшивое любопытство вскоре сменилось настоящим. Если в поместье и была сокровищница, то определенно она находилось здесь. И Марья не сомневалась – не собирался Альберт сюда их вести, совсем не собирался.

Стены были увешаны оружием, и даже Марья понимала, насколько оно старое. За ним особо не ухаживали – темный металл клинков местами покрывала ржавчина, орнаменты на кожаных ножнах почти стерлись. Рядом с мечами и кинжалами висели топоры и молоты с рукоятями из почерневшего от времени дерева. На полках шкафов в беспорядке стояли фигурки из камня и металла – люди, звери… змеи. Среди тусклого черного чугуна Марья заметила яркую зелень малахита, перламутровый блеск слюды, красноватую медь и прозрачные, словно из первого льда, кристаллы кварца.

От них Марья поспешила отвести глаза.

На алой бархатной подушке лежало несколько каменных ножей – матово-черный из обсидиана, медово-желтый с ржавыми прожилками и прозрачными краями из халцедона и серый, самый грубый, из кремня. От одного взгляда на него Марью пробрал озноб, и она обхватила себя руками.

На столе под окном мерцали ограненные камни, переливались разноцветными искрами бусины разной формы и цвета – синие, алые и фиолетовые, чуть в стороне горкой высились маленькие слитки серебра и меди, и рядом с ними блестели цепочки, тонкие и ажурные. На обтянутой черной тканью подставке лежал комплект украшений немыслимой красоты – ожерелье-стойка в несколько рядов, длинные серьги и браслеты. Металлической основы почти не было видно среди самоцветов и жемчуга, и Марья залюбовалась красивым сочетанием гладкого молочного жемчуга и зеленых камней, ярких и сочных, как первые весенние листья.

– Я не сомневался, что вас привлечет эта безделица, госпожа моя… Марья, – над самым ухом промурлыкал приказчик. – Удивительной красоты и изящества набор, скажу я вам, хозяин дорого за него заплатил… да и крепостные за него много отдали, хе-хе, жизней своих, конечно, что ж еще с них взять. Да жалость какая, самоцветы-то попались с брачком, да-с, с брачком, вот и ждут украшения, когда ж найдутся камушки на замену.

Марья, всю многословную речь приказчика простоявшая соляным столбом, переспросила, пытаясь собраться с мыслями:

– С браком? Каким?

– А вы присмотритесь, присмотритесь, благородная госпожа. – Альберт услужливо всунул ей в пальцы крупную выпуклую лупу на латунной ручке. – Видите, трещинки на всех самоцветах? Ну куда такое годится?!

Марья послушно навела увеличительное стекло на самый крупный самоцвет в ожерелье, пытаясь разглядеть трещинку, о которой так вздыхал Альберт, но на нее из оправы глянул звериный глаз с крупным вертикальным зрачком. Рука Марьи дернулась, лупа скользнула над остальными камнями, и все они уставились на нее черными пятнами зрачков.

Марья вскрикнула и отшатнулась, прижав обе ладони ко рту и выпустив лупу. Без нее камни выглядели простыми самоцветами, но выкинуть из головы образ ожерелья с глазами вместо камней она уже не могла – память сама безжалостно воссоздавала картинку, и самым жутким было то, что зрачки пульсировали в такт сердцебиению.

Альберт ловко подхватил выпавшую лупу и аккуратно устроил ее рядом с украшениями.

– Вот видите, юная госпожа, совсем нельзя в таком комплекте в люди выйти! Решат же – обеднел хозяин, что такую бракованную дешевку на девиц своих надевает!

Марья кивнула, не вслушиваясь в слова, и поспешила отойти подальше от стола, обвела всю комнату диким взглядом, гадая, что еще здесь совсем не то, чем кажется.

– Тоже увидела?

От неожиданности Марья дернулась, резко ткнула локтем назад, но Финист со смешком увернулся.

– Не нервничай так, моя дорогая. Как ты, такая нежная и трепетная, собиралась-то от сестры скрываться и ее расколдовывать? Тебе бы в светлице сидеть да у окна вышивать!

Марья вспыхнула и выпрямилась, тут же взяв себя в руки.

– Ты прав, мне пора привыкнуть ко всякой дикости, что я тут вижу, – со светской улыбкой ответила она, не чувствуя ничего, кроме раздражения на него и злости на себя. – Ну и что тут еще не то, чем кажется?

Финист понимающе улыбнулся, обнял Марью за плечи и снова подвел к кинжалам на алом бархате.

– Как думаешь, что тут лежит?

– Каменные ножи?

– Нет, дорогая сестрица, они кажутся каменными ножами. Угадай, что это на самом деле?

Марья хмыкнула и скрестила руки. Если самоцветы оказались звериными глазами, то чем могут оказаться первобытные ножи?

– Пальцы? Когти? Зубы?

Финист чуть сильнее сжал ее плечо, снова склонился к самому уху, так что от его дыхания шевелились пряди волос.

– Угадала. Жаль, не сможешь увидеть сама, так что просто представь: крупные полые клыки змей, все еще острые, но покрытые красным каменным налетом, словно инеем. Их лучше даже не касаться – эмаль под ним все еще влажно блестит от яда. Как думаешь, какой из трех клыков самый опасный?

– Тот, который кажется кремниевым.

Финист снова одобрительно сжал ее плечо.

– Молодец.

Марья вывернулась из-под его руки, встала напротив, упрямо поджав губы.

– Не хочу угадывать. Научи меня так видеть.

– С чего ты взяла, что вообще сможешь, маленькая сестрица?

– Аня же могла. Ты сам это говорил.

Финист вздохнул и улыбнулся – неожиданно грустно, без издевки. Поправил Марье выбившуюся прядку и нехотя пояснил:

– Твоя сестра слишком много времени провела в Нави, чтоб потом не замечать ее следы. Шла по ее тропам, пила ее воду, ела ее пищу. А сна в ледяном кристалле для этого, боюсь, будет недостаточно.

– Даже не знаю, – Марья вздохнула и отвела глаза, – радоваться или огорчаться.

– О, не переживай, маленькая сестрица! Особенной тебя делает отнюдь не это.

Приказчик, все это время тактично стоявший у стола и что-то внимательно разглядывавший в окне, демонстративно громко откашлялся. Марья и Финист отшатнулись друг от друга, словно воркующие подростки, застигнутые строгими родителями – или, что гораздо хуже, злоязыкими друзьями.

– Господа мои, у меня для вас радостная новость. – На этот раз Альберт не улыбался, и его глаза казались особенно зловещими на спокойном лице. – Ваша благородная родственница соизволила навестить нас.

* * *

Марья нервно мерила шагами спальню – от окна до печи, от стола до кровати. Сил хватало ненадолго – приходилось или останавливаться и хвататься за стену, ждать, когда развеется тьма перед глазами, или падать на кровать и восстанавливать дыхание. В ранах снова начала пульсировать тупая боль, и Марья морщилась, но все равно упрямо сдерживала стон – все равно ее никто не услышит.

После того как приказчик объявил о приезде Ани, в поместье началось сущее безумие. Словно из стен вынырнули десятки слуг, принялись наводить порядок и полировать полы, натирать медные ручки, чтобы блестели, и начищать хрустальные подвески на светильниках, чтоб богато искры разбрасывали. Марья, и без того утомленная долгой и бессмысленной экскурсией, предпочла забиться в свою комнату. Она и так слышала, как не утихает суета в ожившем поместье.

Честно говоря, тихое и странное, когда кроме Аксиньи и слуг других не было, оно нравилось Марье гораздо больше.

Оставалось только ждать, когда о ней вспомнят, и надеяться, что не вспомнят вообще. Меньше всего сейчас Марья хотела встречаться с Аней – с неправильной, ненастоящей Аней, насмешкой над образом сестры. Марья скинула атласные туфельки и с ногами устроилась на кровати, обвила руками колени. Она чувствовала себя одинокой – абсолютно и непоправимо, словно падала в пропасть, и некому было ухватить ее и вытащить наверх.

Упиваясь мрачными мыслями, Марья смотрела на медовое пятно света на полу – солнечные лучи прорезали пыльный воздух комнаты, сами безжалостно рассеченные переплетом окна. Не сразу Марья заметила, как солнечные квадратики бледнеют и теряют четкость, как больше и больше сумрак наполняет комнату и льнет к темным стенам.

Она нахмурилась и подобралась, вспоминая слова Финиста о том, что время здесь не течет. Получается, он ошибся и просто не дождался конца безумно долгого дня?

Коротко постучав, но не дождавшись ответа, в комнату вошла Аксинья, и Марья вздрогнула, оборачиваясь к ней.

– Госпожа, – с поклоном произнесла крепостная, – я принесла вам платье для ужина.

Марья неохотно спустила ноги с кровати и тут же поджала пальцы – хоть доски были теплые, как солнцем нагретые, ступни тут же замерзли, словно мороз на пятки дохнул. Марья подошла к служанке, постоянно потирая ноги друг о друга, чтобы хоть немного согреть их, встала за ее плечом. Аксинья, склонившись над сундуком, раскладывала тяжелое платье из зеленой и синей парчи. Марья скривилась: ей не нравилось чувствовать себя куклой, которую тщательно обряжают в неудобные тряпки, и еще больше не нравилось потом в них ходить. Подол путался в ногах, манжеты слишком туго сжимали запястья, лиф, хоть и без корсета, облегал так, что дышать было тяжело. Даже в цепях она не чувствовала бы себя настолько скованной.

– Это обязательно? Мне не нравится платье. Хочу в мужском костюме ходить.

– Госпожа, так не положено. Где ж это видано, чтоб благородные девушки так обряжались?

Марья фыркнула, припомнив и травести, и маскарады, но не рассказывать же об этом необразованной крестьянке – все равно не поверит.

– Тогда я в нижней рубахе останусь. Что? Могу я сама решить, в чем мне ходить?

– Но, госпожа, не положено…

Аксинья коротко оглянулась на Марью, и ей показалось, что в тусклых глазах служанки мелькнул страх.

– Госпожа, прошу вас, позвольте, я помогу вам одеться. Хозяинова сестра разгневается, если решит, что я плохо вам прислуживаю.

Марья облизнула губы и шагнула ближе, коснулась плеча Аксиньи, спросила вполголоса:

– Аксинья, почему только сейчас стемнело?

Служанка замерла на мгновение, пальцы застыли над расшитым лифом, но она быстро справилась с удивлением, как ни в чем не бывало продолжила расправлять складки.

– Так вечер настал, госпожа.

– Только сейчас настал? А до этого? Когда ты шторы задергивала, тогда ведь солнце не садилось. И слуги, откуда столько слуг?

– Так ведь большой ужин вечером, мне с кухаркой вдвоем не справиться. Вот еще крепостных и согнали.

Марья сдавленно вздохнула.

– Большой ужин? А кто будет?

– Кто? – Аксинья выпрямилась, но не спешила поворачиваться к Марье, так и продолжила говорить, глядя на платье: – Вы с братом будете, приказчик, куда ж без него. И старшая госпожа, хозяинова сестра. Она днем приехала, ради нее все и затевается. Давайте я помогу вам одеться.

Марья прикусила губу и попыталась развернуть крепостную к себе лицом, но та даже не качнулась.

– Аксинья. – Марья добавила дрожи в голосе. – Пожалуйста, посмотри на меня. Здесь все не так. Я не понимаю, что происходит. Почему темнеет только сейчас. Почему слуги появились только сейчас, ведь тебе и до этого вряд ли легко было. Почему все случилось, когда моя сестра приехала. Это с ней связано? Пожалуйста, объясни. Я надену это чертово платье, только объясни мне, что здесь творится.

Аксинья наконец посмотрела на Марью, в полумраке ее глаза были тусклыми, как серая галька.

– Не стоит вам знать, госпожа, – нахмурилась она. – Но если так просите… Хозяин не запрещал отвечать на вопросы, так что скажу. Пока хозяина нет, весь дом спит, слуги спят, время спит – потому что без хозяина все смысла лишено. Кроме приказчика – чтоб, значит, был всегда тот, кто нас разбудит. А как вас и брата вашего привезли, так только меня разбудили. И доктора еще, и кухарку. А теперь ваша сестра приехала, а хозяин велел пуще себя ее слушаться. Кажется мне, он и сам ее побаивается… Но этого вам я не говорила.

– Как же она приехала, если входных дверей нет?

– Нет их, пока дом спит – а зачем? А как просыпаемся, так и нараспашку все – никто не осмелится с хозяином поссориться, без разрешения прийти… А уж сбежать – о том речи нет. Так что открыты сейчас двери, одна к горе и шахте, откуда крепостных согнали, другая – в мир, для гостей и хозяина.

Аксинья еще раз расправила подол платья и шагнула к шкафу за нижним платьем, но Марья снова схватила ее за руку. Та обернулась, все такая же спокойная и равнодушная.

– Спасибо, Аксинья. – Марья облизала губы, нервно переступила с ноги на ногу, почти не чувствуя, как заледенели ступни. – И последний вопрос. Кто ваш хозяин?

Аксинья аккуратно высвободила руку из хватки Марьи и только потом ответила:

– Хозяин всех недр, золота и самоцветов. Отец змей и ящериц. Господин великий Полоз.

* * *

Платье и в самом деле давило так, словно было из камня. Тяжелое и холодное, оно облепило тело, но не успокаивало разгоряченную кожу, и Марья чувствовала, как между лопаток щекотно скатывается капелька пота. Слишком жарко и душно было в обеденной зале, хоть все окна и распахнули в синеватые летние сумерки, но вместо ветерка и прохладцы в них струились густая духота и тяжелое дыхание раскаленной за бесконечно долгий день земли.

Марья прикрыла глаза и сцепила ладони на коленях. Кожа ощущала и гладкость шелковой основы, и шершавые нити плотной и жесткой вышивки.

Слуги бесшумно скользили по залу, зажигали многочисленные свечи и фонари с разноцветными стеклами. От ужина веяло нехорошей, мрачной торжественностью, и Марье кусок не лез в горло.

Пока они сидели втроем вокруг большого широкого стола, Финист что-то тихо обсуждал с Альбертом, разодевшимся ярче обычного. Сам Финист остался верен себе и даже не сменил рубашки. Марья косилась на него с завистью.

Ани не было, хоть ужин и устроили в честь ее приезда, и Марья вся извелась, гадая, почему она еще не пришла. Передумала? Или той твари, что поселилась в ее теле, еда не нужна? И почему ее считают сестрой Полоза? Да еще и старшей?

Марья искоса взглянула на Финиста. А он знает, кто их хозяин? Догадывается, наверное. Он ведь лучше разбирается во всем странном, неживом и непривычном, он должен был сообразить, где они, как только увидел змеиные глаза приказчика. Ей все равно не терпелось обсудить это с ним. Может, он уже придумал, как выбраться?

Марья без аппетита ковырнула жаркое на тарелке. Оно тоже скрипело на зубах, словно щедро сдобренное песком. От воды першило горло. Марья тоскливо оглядела стол, но даже фрукты на огромном блюде смотрелись поразительно неаппетитно. Гладкие, идеальные, блестящие… Марья не удивилась бы, если б и они оказались каменными.

В полночь подали голос огромные часы у лестницы – маятник качнулся, со скрипом внутри раскрутились пружины, и гулкий тяжелый звук разнесся по всей зале. Марья поморщилась, словно зубы заныли, и порадовалась, что все остальное время часы молчат, замерев вместе со временем. Когда отвратительный звук стих, у стола возникла Аня – совершенно беззвучно и незаметно, словно всегда там стояла.

На ней все еще было пальто в кровавых пятнах, а с кончика косы по-прежнему текла темная вода. Она медленно повернула голову в сторону притихшей Марьи, растянула губы в подобии улыбки. Глаза ее так и остались закрытыми.

– Госпожа моя! – торжественно воскликнул Альберт, вскочив и обогнув стол, чтобы выдвинуть Ане стул с высокой спинкой. – Я рад, что вы почтили нас своим присутствием!

Она едва заметно кивнула ему, усаживаясь, и приказчик принялся сам наполнять ее тарелку самыми аппетитными блюдами, не дожидаясь слуг. Марья следила за его подобострастными ужимками с некоторой долей брезгливости, не понимая такого пиетета. Кажется, Альберт боялся ее сестры или – что гораздо вернее – того, что в ней поселилось.

На мгновение отведя от нее взгляд, Марья заметила, что Финист пристально смотрит на нее, даже не обратив внимания на Аню. Марья вопросительно вскинула брови, но Финист только прикрыл глаза и качнул бокалом в руке.

Аня так и не прикоснулась к еде.

– Как ты себя чувствуешь?

Вопрос застал Марью врасплох, и она поперхнулась. Аня терпеливо ждала, когда Марья закончит кашлять.

– Все нормально. – Марья подальше отставила высокий стакан с водой, по которому тянулся золотой узор из змей. – Ребра уже почти не болят. Когда ты меня выпустишь отсюда?

– Никогда.

– Что?! – Марья вскочила и тут же охнула, когда в глазах снова потемнело от резкого движения. – Ты же не собираешься меня тут до смерти взаперти держать?

– Здесь ты в безопасности.

Ровный безжизненный голос, которому едва слышно вторило гулкое жуткое многоголосье, отрезвил лучше пощечины.

– В гробу тоже безопасно – потому что это финальная остановка, – проворчала Марья, снова усаживаясь и ерзая на стуле. – Что сразу в склепе не замуровала?

Аня ничего не ответила, и Марья беспомощно оглянулась на Финиста, но тот с безучастным видом смотрел в окно, подперев голову кулаком. Марья облизнула губы и попробовала еще раз:

– Честное слово, я больше не буду лезть в сомнительные авантюры. Ты можешь вернуть меня обратно. Я даже готова восстановиться в университете! Или остаться дома рядом с тобой… Тебя ведь все устраивало, пока я не приехала, верно?

Аня слегка нахмурилась, тонкая морщинка легла между бровями.

– Я ошибалась. Ваш мир не может быть безопасным для тебя. А ты должна быть в безопасности.

– Но остальные же как-то живут? – Марья беспомощно взмахнула рукой, не понимая логики сестры. Аня не ответила. Марья раздосадованно выдохнула: – Да я скорее здесь со скуки умру! Даже в тюрьме есть надежда выбраться!

Финист на мгновение повернулся к Марье и одними губами беззвучно шепнул: «Доигралась!» На безучастном лице Ани наконец мелькнула обеспокоенность, она резко повернула голову к Марье и несколько секунд сидела неподвижно.

– Это преувеличение? – не очень уверенно уточнила она. – Люди не умирают от скуки. Но если ты хочешь, я велю развлекать тебя…

– Ага, как Несмеяну. – Марья откинулась на спинку стула. Она поняла, что спорить с этим существом бесполезно – его логика была дикой, бескомпромиссной и нечеловеческой. Даже сошедший с ума искусственный интеллект обладал большей эмпатией, чем это создание.

Финист лениво потянулся:

– Я так понимаю, мне можно и не спрашивать, выпустишь меня ты или нет. И тебя не убедит даже то, что я большой мальчик и способен сам о себе позаботиться и что именно благодаря мне выжила Соколица, телом которой ты так любезно… воспользовалась.

– Ты все правильно понимаешь.

От ровных, все время одинаковых интонаций Ани хотелось плакать. Чем больше она говорила, тем меньше Марья верила, что перед ней сестра, пусть и заколдованная. Она видела только мертвеца или навью тварь, неумело заигравшуюся в человека. Судорожно вздохнув, Марья выпалила:

– Почему ты не открываешь глаза?

– Тебя однажды напугал мой взгляд. Я не хочу, чтобы ты снова боялась.

Марья закатила глаза:

– А того, что ты засунула меня сюда, где время идет, только когда ты появляешься, видимо, недостаточно, чтоб я тебя боялась? Можешь открыть глаза – мне так будет даже проще. Не хочу даже в мыслях тебя путать с сестрой. И что ты вообще такое?!

Губы Ани дрогнули, и улыбка на этот раз вышла почти живой. Финист оживился, скрипнули по паркету ножки его стула, когда он придвинулся ближе к Ане.

– Раз ты так желаешь. – Она медленно подняла веки, и из-под них снова плеснула абсолютная и холодная тьма, в которой ярко горели кровавым тонкие вертикальные зрачки. – Можешь называть меня Змея.

Марья медленно кивнула, жадно разглядывая чужие глаза на родном лице. Теперь, когда она точно знала, что это не Аня, ей стало легче.

– Хорошо, Змея. Ты можешь вернуть Аню? Хотя бы ненадолго. Я хотела бы поговорить с ней. Я… скучаю.

Змея грустно качнула головой:

– Она спит. Во имя ее же блага – не буди ее. Можешь поверить мне, я понимаю твою тоску, потому что как свою знаю тоску твоей сестры. У ее чувств горький вкус, но все, что я могу по договору сделать для нее – и для тебя, – приходить сюда чаще.

– Слабая замена, должна сказать. Постоянно видеть не сестру, а фальшивку.

– Подожди-подожди. – Финист так резко подался вперед, облокотившись об стол, что приборы громко звякнули. – О каком договоре речь? Соколица отдала тебе тело взамен на безопасность сестры, так?

Змея медленно перевела взгляд на него, и Финист дрогнул, но не отстранился. Сжатые губы побелели, и ярким пятном на его лице остались только воспаленные гноящиеся веки.

– Не совсем, – наконец медленно ответила Змея. – Она не отдавала тело. Она просто просила обезопасить сестру. И я исполняю договор.

Финист откинулся на спинку стула со злой и мрачной усмешкой, схватился за бокал с вином, и Марья заметила, как сильно его пальцы сдавили стекло – того и гляди раздавят.

– Но разве договор не может истечь? Закончиться? Стать выполненным? – резко спросила Марья, вертя в руках серебряную ложечку, очень маленькую и изящную. – Я уже в безопасности. Разве это не значит, что теперь ты должна отпустить Аню?

– Нет.

Повисшее молчание было отвратительным на вкус. Его нарушал едва слышимый мелодичный звук – Марья сначала вздрогнула, вспомнив серебряный перезвон колокольцев из своего сна о ледяном тереме, но это всего лишь приказчик с невозмутимым лицом размешивал чай в чашке из тончайшего фарфора.

Заметив, что все смотрят на него, Альберт лучезарно улыбнулся:

– Ох, господа мои, прошу простить мои манеры, они так далеки от ваших!

Словно в насмешку, Финист демонстративно схватился за бутылку, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков и швырнул ее об пол. Дребезг слился с пронзительным, захлебывающимся визгом из флигеля, и приказчик вскочил на ноги, изменившись в лице.

Такого в программе вечера явно никто не планировал.

Марья сильно отстала от Финиста и Альберта – тяжелое платье стесняло движения, и ей не хватало сил бежать, слишком быстро заканчивалось дыхание. Змея вообще исчезла, стоило всем от нее отвернуться.

Визг оборвался, как раз когда Марья нашла его источник. У дверей на кухню застыла одна из служанок, которую Марья раньше не видела, – молодая, тонкая, с косой, уложенной вокруг головы. Она закрывала рот руками, а глаза блестели от ужаса и слез. В дверях уже стояли Финист и Альберт, и Марья вцепилась в плечи сокола и привстала на цыпочки, пытаясь разглядеть то, что так напугало служанку. Вряд ли это была мышь.

Финист оглянулся на Марью, посторонился неохотно, словно сомневался, стоит ли ей вообще смотреть. Но Марья воспользовалась его нерешительностью и проскользнула под локтем. На кухне было сумрачно и жарко, еще жарче, чем во всем поместье, и воздух шел волнами, как над огнем. Пахло неприятно и резко, то ли раскаленным железом, то ли чем-то горелым. Марья наступила во что-то мокрое и тут же отдернула ногу, не сразу заметив, как черным по темным плитам растекается кровь.

У распластанной служанки не было лица – только залитый кровью череп скалился безглазо. Растрепанные косы змеями лежали вокруг тела, сгустки крови застыли в волосах безобразными бусинами.

Марья медленно попятилась, оставляя красные отпечатки на полу, малодушно порадовалась, что слишком мало ела за ужином. Горло сжалось в спазме пару раз, но ей удалось побороть тошноту. Оглянувшись, она увидела Змею, стоявшую у противоположной стены коридора. Улыбнулась ей дрожащими губами:

– Все еще считаешь, что мне здесь безопасно?

Змея не ответила, перевела тяжелый, пристальный взгляд на притихшего Альберта, и тот поблек и ссутулился.

– Я все выясню, госпожа моя, это больше не повторится, – сдавленно произнес он, отводя глаза. Прищелкивающий акцент полностью исчез из его речи, вместо него в голосе прорезалось сдавленное шипение. Когда он нервно облизал губы, Марья даже удивилась, что и язык у него не раздвоенный. – Вашей сестре по-прежнему ничего здесь не грозит, я клянусь!

Змея медленно кивнула и исчезла, осыпавшись темной водой, и Альберт шумно перевел дыхание. Оглянулся на мертвую крепостную и, поморщившись, приказал:

– Приберите здесь! Идемте, господа мои, вам не стоило на нее смотреть, особенно вам, госпожа моя Марья! – Он цепко подхватил ее под локоть и настойчиво повел прочь от кухни и из флигеля. – Вы так бледны! Не стоит переживать, крепостные как мухи мрут, для того они и нужны…

Марья не спорила.

Мир вокруг дрожал и расплывался, и она никак не могла понять, что в нем – реально, а что – нет. И если этот дом, где без хозяина время стоит, не реален, то стоит ли печалиться об убитой?

Даже если это ставшая привычной Аксинья?

9

В темноте

Время снова застыло – на этот раз на глухой, душной полуночи. В каждой комнате горели десятки свечей, но они не могли разогнать плотную, почти осязаемую темноту, только множили тени на стенах. Марья снова забилась в свою комнату, распахнула все окна, выпуталась из платья – но легче не дышалось. Темная парча так и осталась валяться на полу посреди комнаты, слабый свет свечей перевирал ее цвет, и Марья отводила глаза – слишком сильно ткань казалась черным пятном крови.

Кто мог убить Аксинью? Кто мог вообще желать ей зла?

Да кто угодно – она сама сказала, сегодня двери открыты, поместье ожило, как знать, кто мог явиться, чтоб свести со служанкой счеты? Марья ведь не знает совсем, какая здесь была жизнь до того, как Змея принесла их с Финистом, какие разворачивались драмы.

Соблазнительная мысль – решить, что ты всего лишь гость в чужой мрачной и кровавой истории, но Марья не стала тешить себя самообманом. Ну кому бы потребовалось срезать крепостной лицо? Разве что здесь маньяк завелся…

– Ты жаловалась Змее на скуку? – сама себе сказала Марья. – Вот, пожалуйста! Поиграй в детектива в условиях полнейшей безопасности, складывай головоломку, шевели мозгами – ну чем не аттракцион?

Чушь, конечно. Будь это все игрой и развлечением для невольной пленницы, Змея бы не гневалась, а Альберт не трепетал.

Марья задернула шторы и задула свечи – в полной темноте стало спокойнее, и застывшая ночь уже не вызывала непонятную тоску, щедро сдобренную ужасом. Прямо в нижнем платье забралась под одеяло – так она чувствовала себя в безопасности. Детская наивная вера, что, если успеешь укрыться одеялом, страхи и монстры тебя не тронут, успокаивала и сейчас. Хоть Марья и знала – любой монстр трижды пожалеет, если решит напугать ее или навредить ей.

Но даже одеяло не могло спасти от кошмаров.

Стоило закрыть глаза, и Марья снова видела мертвую Аксинью, хоть и не испытывала ничего, кроме легкого сострадания. В конце концов, у Марьи были и свои мертвецы, по которым она выплакала еще не все слезы.

Она сама не заметила, как уснула, а когда распахнула глаза и села на кровати, резко пробудившись, словно от удара, в комнате было все так же темно. В дверь нерешительно поскреблись – видимо, этот звук и вырвал Марью из муторного сна. В комнату тихо просочилась служанка – новая, совсем молодая и перепуганная, она даже глаз на Марью не осмеливалась поднять. Она помогла Марье умыться и одеться и ни слова не проронила.

От завтрака Марья отказалась – ей казалось, что не больше часа прошло с тех пор, как она давилась ужином под взглядом Змеи. Отослав прочь служанку, она отправилась искать Финиста – им было что обсудить. Но он не нашелся ни в одной из гостиных, ни в зимнем саду, ни в библиотеке. Поместье снова заснуло и опустело, и в какой-то миг Марье показалось, что она в нем совсем одна.

А потом в коридоре флигеля мелькнула знакомая высокая фигура с двумя косами, и Марью озноб прошиб.

Сначала она уверяла себя, что перенервничала, вот и кажется всякое. Потом – что здесь и без того хватает чудес, чтобы удивляться воскрешению Аксиньи. А потом Марья решила, что проще всего догнать и спросить.

Она бросилась следом за служанкой, даже особо не скрываясь, но быстро заплутала среди темных и одинаковых коридоров. Кажется, по одному она прошлась два или три раза. Она совсем потеряла терпение и дергала за каждую дверь, надеясь уже отыскать не служанку, а выход из лабиринта, когда ее грубо дернули в сторону и зажали рот.

Марья лягнулась наугад, но не попала.

– Дай угадаю, маленькая сестрица, – прямо в ухо прошипел Финист, не спеша ее выпускать, – тоже свою мертвую служанку выслеживаешь?

Марья осторожно кивнула, и когда Финист убрал ладонь с ее лица, шепнула, откинув голову ему на плечо:

– А она все еще мертвая? Все еще без лица?

– Нет, – Финист вздохнул и потянул Марью за собой. – В том-то и дело, что нет.

Они вернулись в одну из малых гостиных. Марья помнила ее – при дневном свете обои, обивка мебели, шторы мерцали мягкой шелковой голубизной, в темноте при изменчивой пляске свечей комната казалась затянутой льдом. Марья поежилась, когда озноб иголочками пробежал по шее.

Финист методично запер двери, выглянул в окно и только потом уселся в одно из кресел.

– Мы не продолжим искать Аксинью? – Марья удивленно присела напротив.

– Разве чтоб загнать в угол и допросить… но не когда ты путаешься под ногами.

Марья устало закатила глаза:

– Я понимаю, что ты зол, но можешь поверить – я и сама не в восторге от того, что нас тут заперли. Хотим выбраться – надо вместе что-то придумать.

– Во-первых, нет, ты не понимаешь, – Финист говорил совершенно спокойно, с прежней улыбкой, но что-то в его голосе и выражении лица внушало оторопь. – Во-вторых, что придумать? Я смотрю, ты так и не осознала, с кем связалась твоя дражайшая сестрица.

Марья вскинулась:

– Ну так объясни мне!

Финист потер переносицу, поморщился недовольно.

– Хорошо, моя дорогая, если ты хочешь сказку, пусть будет сказка. Не боишься, что потом заснуть не сможешь, нет? На долгом пути через лес твоя храбрая сестра попала в темные воды. Я не знаю, как тебе это объяснить… я и сам их не понимал, пока вслед за твоей сестрой туда не шагнул. Это океан до начала времен, это тьма, одиночество и холод. Там страшно – даже такому, как мне. Ты идешь и не знаешь – не на одном ли ты месте. Дышишь водой – и вкус ее горек, может, она отравляет тебя. Там нет ничего. И сделать там ты не можешь ничего. Ловушка пустоты и отчаяния. И там мы потеряли друг друга.

Марья сидела неподвижно – Финист, казалось, и вовсе забыл о ней, повторяя историю скорее для себя в попытке собрать головоломку.

– Я думал, мальчишка-шаман смог договориться с кем-то. Думал, даже там нашлись духи, готовые пожалеть слепого волчонка… Но теперь понимаю – договорилась твоя сестра. Помнишь, как вчера она рассыпалась темными каплями? Воздух вокруг них стал горек, как в темных водах. Вот откуда эта Змея.

– Но она сказала, договор другой, – осторожно напомнила Марья.

– Значит, – Финист улыбнулся, – это второй договор. Первым она нас вытащила. Вторым тебя защитила. Но видишь, что плохо, маленькая сестрица? Мы так и не знаем, что Соколица пообещала взамен. Можно ли хоть что-то отыграть назад, чтобы ее вернуть.

Марья застыла. Удушливая ночная духота отступила, в нос ударил стылый запах снега и мертвой травы. Знакомый холод пробежался чуткими пальцами по позвоночнику, сжал сердце, превратив его в кусок льда. Марья не сопротивлялась. Лучше так, чем изнывать от яда вины, чем в который раз повторять и повторять: это все из-за меня. Если бы не я, не мое упрямство, не моя обида – ничего бы не случилось. Ни перьев, ни леса, ни Змеи.

Марья улыбнулась. Ледяные губы охотно подчинились, и колкие, острые слова легко скатились с ледяного языка.

– Что ж, хорошо, что и ты заперт здесь. Ведь в том, что случилось с Аней, виноваты мы оба. Разве может найтись более подходящий ад для тех, кто больше всего жаждал свободы?

Финист вздрогнул, стиснул подлокотники так сильно, что пальцы побелели.

– Мне не знакома концепция ада, маленькая сестрица, – наконец улыбнулся он. – Но должен признать, запереть нас вместе – и впрямь великолепная пытка! Будь моя воля… – Он нахмурился, подался вперед, как для укуса, продолжил тихо и хрипло: – Будь моя воля – и я свернул бы тебе шею.

– Но мы связаны. – Марья пожала плечами. – И это тоже был полностью твой план. Останемся ли мы тут или выберемся – мы сделаем это вместе.

– Нет, дорогая моя. – Финист тихо рассмеялся и поднялся из кресла. – Не мы связаны вместе, а ты – камень на моей шее. Ты была нужна, чтоб выбраться из Нави – и только.

У дверей он замер, оглянулся через плечо:

– Если хочешь быть полезной и хоть что-то не испортить, будь добра – избегай Аксиньи.

– Почему бы просто не спросить у Альберта, что с ней? Может, в этом поместье вне времени и умереть нельзя?

Финист широко улыбнулся:

– О, моя дорогая, я уже спрашивал. Он не верит – потому что ни разу ее не видел.

Только когда его шаги затихли среди анфилад комнат и коридоров, Марья смогла судорожно вздохнуть. Звук больше походил на всхлип, и она хотела расплакаться, но слез не было – только лед, плотный, белый, за которым спал монстр, как она сама когда-то спала в Нави.

И тюрьма у них теперь одна на двоих.

Марья прикрыла глаза и сгорбилась в кресле, обхватила себя руками – такими же ледяными, как все тело. Она солгала. Она никогда не желала свободы, даже в едкие четырнадцать лет. И тогда, и сейчас она хотела только одного.

Семью.

* * *

Альберта она нашла в маленькой комнатке перед аркой во флигель, она служила ему одновременно и кабинетом, и спальней. Марья постучалась, конечно же, как хорошая девочка. Но Марья никогда не считала себя хорошей и потому постучала слишком тихо – только для того, чтобы потом делать невинные глаза и не врать на вопрос, почему зашла без стука.

Но даже если б она минуту колотила в дверь кулаками, Альберт мог бы ее и не услышать. Он увлеченно распевал весьма фривольный романс, упиваясь глубоким звучанием собственного голоса. Он пританцовывал у закрытого окна, заставленного подсвечниками и фонарями с цветными стеклами, и их многочисленные огоньки плясали в отражении темного стекла в такт его пению.

Марья, позабавленная этим зрелищем, не сразу сообразила, что приказчик прихорашивается у окна. Во всем поместье не было зеркал, и приходилось довольствоваться блеклыми и расплывчатыми отражениями в стеклах или искаженными частями в столовых приборах.

Альберт предпочел первый вариант. В его руках мелькала темная расческа – не иначе из дерева и кости, что еще от этого щеголя ожидать, и, подчиняясь ее быстрым движениям, ослепительно медные волосы приказчика укладывались гладкими волнами вокруг скуластого лица.

Решив, что еще чуть-чуть, и будет уже бессовестное подглядывание, Марья погромче постучала в дверь и, сразу же шагнув в комнату, окликнула:

– Герр Альберт, не уделите ли немного вашего времени?

Он даже не вздрогнул, только расческа замерла на мгновение, а потом продолжила скользить по волосам, но медленно, очень медленно.

– Чем обязан вашему вниманию, дорогая моя госпожа Марья?

Сперва ей показалось, что он даже не смотрит на нее, но, подойдя ближе, она заметила, как мерцает золото под его полуопущенными веками и как он внимательно следит за ее отражением.

– Хочу выразить свою безграничную признательность за новую служанку. Старательная девочка, хоть и зашуганная. Надеюсь, вы не запугивали прислугу сказками, что Аксинья… что с Аксиньей случилось то, что случилось, только потому, что она мне не угодила?

Марья старательно улыбалась, чтобы Альберт принял все за неуклюжую шутку и рассмеялся, но улыбка на его холеном лице осталась все такой же равнодушно-вежливой.

– Ну что вы, – плавные движения его рук завораживали, как покачивания змеи, – их не надо дополнительно запугивать, страха им и своего хватает.

– Надеюсь, судьбу Аксиньи никто из них не разделит. А то ведь только начала привыкать к прислуге…

Горло сжалось, как от тошноты. Даже изображать равнодушие оказалось сложно и гадко, хоть служанка и не вызывала у Марьи никаких чувств, кроме раздражения. Но сложно оставаться спокойной и неизменной, когда смерть проходит так близко, напоминая тебе о собственной хрупкости.

Тем более такая жуткая смерть.

О том, чьи косы Марья заметила сегодня в коридорах, она предпочла пока не думать.

Альберт аккуратно отложил расческу, на темном дереве блеснула инкрустация из перламутра и слюдяных пластин. Марья даже не удивилась, снова заметив змей. Приказчик всего на мгновение отвел глаза от ее отражения, и она быстро сказала:

– Но мой брат уверен, что видел ее утром. Ну, в тот час, что можно теперь считать утром.

– Ваш брат вас разыгрывает, юная госпожа, – Альберт обернулся. Золотые глаза слабо мерцали в полумраке, а лицо оставалось непроницаемо спокойным. Марья жадно разглядывала его, ловила малейшее изменение мимики, тень на лице, складку между бровями.

Но Альберт владел собой так, словно и не был живым человеком.

– Допустим, – осторожно согласилась Марья и шагнула ближе, положила ладонь на плечо приказчику. Даже сквозь рубашку и плотный кафтан пробился жар, как от раскаленного металла. – Но вы же не станете отрицать, что и без того поместье полно тайн?

– Только слепец будет отрицать очевидное.

Пальцы Марьи едва заметно подрагивали. Она знала, что безбожно переигрывает, изображая из себя то ли дурочку, то ли роковую женщину, но не могла остановиться – без маски, даже неудобной, уродливой и противной себе самой, она просто не находила сил вести этот разговор.

– Ваш хозяин вряд ли доволен происходящим, – жарко зашептала она, шагнув еще ближе, почти прижавшись к груди мужчины, – приходит навья тварь в человечьем теле и распоряжается его домом и его слугами. Думаю, его уже утомило гостеприимство.

– Вот как? А вы не думаете, юная госпожа, что хозяин может любить… свою родственницу?

– Если бы любил, то уж показался бы здесь, верно? Не уступил бы ей право хозяйничать на торжественном ужине?

– Может, и так. – Альберт склонил голову, с новым интересом рассматривая Марью. – Вы весьма наблюдательны, моя юная госпожа, и делаете весьма… интересные выводы. Не сказал бы, что верные, но интересные.

– А еще ваш хозяин страстный коллекционер, верно? – Марья слегка отстранилась, не спуская взгляда с лица Альберта. – Тайная комната за резной панелью, древние ножи, самоцветы… Ведь наверняка есть вещь, которой ему не хватает и которую сам он получить не может.

Альберт расхохотался, и Марья едва сдержала желание отшатнуться от него.

– С чего вы взяли, – глаза его стали темными, почти янтарными, – что есть хоть что-то, что хозяин мой получить не в силах?

Марья выдохнула, молясь всем богам, чтоб ее догадка оказалась верной.

– Потому что он – Полоз. А столь древние и могучие существа всегда скованы сотнями разных ограничений.

Альберт молчал столь долго, что Марья занервничала, отдернула руку и отступила на шаг. Но он шагнул вслед за ней, снова сблизившись так, что ей пришлось задирать голову, чтоб смотреть ему в глаза.

– Допустим, – очень тихо сказал он, – мой хозяин действительно господин великий Полоз. Допустим, вещь, которую он жаждет, действительно есть. Допустим, вам даже по силам раздобыть ее – и не нарушить договор вашей сестры. Но зачем вам это? Все равно вы не сбежите дальше, чем Змея позволит.

Марья украдкой перевела дыхание.

– Я и не хочу сбегать. Я хочу заключить договор – услуга за услугу.

– Вот как? И что же вы хотите взамен?

– О, – Марья сладко улыбнулась, снова натягивая маску, – то, что и самому Полозу доставит удовольствие, так что со всех сторон ваш хозяин будет в выигрыше. Думаю, только ему, отцу всех змей, будет по силам пробудить мою сестру и вернуть ей ее тело.

Альберт ответил ей улыбкой – такой же приторной и лукавой.

– Я передам ему ваше предложение, но… – Он склонил голову и шепнул ей на ухо: – Я почти уверен в ответе. Ждите, моя дорогая, и ради всех змей – меньше верьте вашему брату!

* * *

Танцующие огоньки свечей не добавляли уюта – только множились в стеклах, расплывались каплями в лакированной столешнице, жадно пробовали темноту короткими язычками. Читать при таком зыбком освещении было невозможно – замысловатая вязь сливалась в узор, резкое начертание букв растворялось в желтизне старой бумаги, словно та жадно поглощала чернила.

Человеческие глаза уже давно бы перестали отличать текст от огненной ряби, и на страницы хлынула бы тьма, жадным прибоем слизывающая чернила.

Но глаза Финиста не были человеческими.

Странная письменность мало походила на ту, к которой он привык, но он вглядывался в буквы из упрямства – и они складывались в слова, смысл которых он не всегда понимал. Но сейчас и не хотел понимать. Белые глаза равнодушно скользили по строкам, пока мысли бродили совсем другими тропами – мертвыми и живыми.

После Нави живой мир был восхитителен. Изменчивый, яркий, зыбкий, полный запахов и вкусов. И Финист первые дни бродил по улицам, с наслаждением упиваясь и терпким запахом пота, и сладковатым – гнили, острым и свежим – хвои и снега. Легкость, безмятежность и свобода – вот как он запомнил то время. Бескрайняя глубина неба над головой и такая же – в груди, когда веришь – все тебе по силам.

Он вырвался из окостенелой стылой Нави, из цепких ее корней, колючих пальцев, удушающих мхов. Он перехитрил лес – и хотел смеяться. Он шутил, улыбался, делясь своим смехом, и его возвращали сторицей.

Он не сразу заметил, что вместо птицы в груди осталось неровное пустое место, словно клок выдрали, а рана даже не кровоточит – нечему. Ни страха, ни отчаяния не было – только недоумение и тоска. Боль пришла позже, и больше он не смотрел в небо.

И не заметил, когда оно треснуло, впуская иссушающее дыхание Нави.

С другой стороны живого мира стало легче – за обманами и туманами мира-на-пороге легко потерять себя, а тоску и горе – и того легче.

Финист не помнил, когда заметил, что все еще мертв. И что живой мир отторгает его, безжалостно и равнодушно. Мечта, столь сладкая и яркая, что дарила надежду даже в самый темный и тоскливый час, обернулась даже не кошмаром – крахом и пустотой.

Но еще оставались вкусы и запахи, жаркое и пыльное дыхание лета, колкая ледяная дробь осенней мороси, мягкое прикосновение снега. Финист ни о чем не жалел – у него оставалась свобода, пусть калечная и бескрылая.

А потом из-за дурной девчонки (из-за собственной недальновидности) не осталось и ее.

Он перевернул страницу, сморгнул, и строки снова расплылись в нечитаемую вязь. Его это не волновало – все равно в книгах не было подсказки, как вернуть крылья или сбежать из удушающих колец Змеи.

Одна из служанок проскользнула в библиотеку, поставила перед ним на стол поднос с чаем.

– Вы пропустили обед, благородный господин. Приказчик велел принести вам чай и спросить, спуститесь ли вы к ужину?

Финист не поднял глаз. На периферии зрения мелькнули белые руки, аккуратно наполняющие тонкостенную чашечку, темная ткань сарафана. Мелкие язычки огня колючими отблесками рассыпались по темным волосам, заплетенным в тугие косы.

Финист вскинулся и схватил ее за руку прежде, чем она успела отойти. Старая бесценная книга съехала с его колен на пол и захлопнулась, выпустив облачко пыли, но до этого ему не было дела.

– Ничего приказчик тебе не велел, верно? – сухо уточнил он, не спеша выпускать руку женщины, застывшей в неудобной позе. – Он вообще в тебя не верит.

Аксинья грустно улыбнулась и чуть повела плечом, легко и изящно высвободив руку из цепкой хватки Финиста. Уходить она не спешила.

– А разве важно, во что он верит? Он верит в мою смерть, но разве я сейчас не перед вами? Разве рука моя не была теплой?

Финист усмехнулся.

– Сложно не верить в то, что своими глазами видел. Например, твое срезанное лицо.

Аксинья вздрогнула, против воли коснулась кончиками пальцев щеки, но быстро взяла себя в руки.

– Я верю в то, что я жива. Может, потому и жива.

– Если бы верой можно было победить смерть… – Финист перевел взгляд на одну из свечей, и та погасла под его взглядом, последним вздохом выпустив струйку серого дыма. – Или хотя бы что-нибудь менее… окончательное.

– Может, и можно, господин. – Аксинья присела у ног Финиста за книгой, и он коснулся ее щеки, провел пальцами по коже, схватил подбородок. Она замерла покорно, ни возмущения, ни удивления не отразилось в спокойных глазах, серых и глубоких, как отражение пасмурного неба в неподвижной воде.

Финист повернул голову Аксиньи сначала в одну сторону, затем в другую. Он и сам не знал, что хотел найти: шрамы? Чужие косы, вплетенные в собственные – короткие – волосы? Доказательство того, что она воскресла или что и вовсе – что в луже крови лежала не она?

Он выпустил ее и откинулся на спинку кресла, запрокинул голову.

– Даже если можно, – в его голосе усталость прозвучала пополам с иронией, – ты, конечно же, не расскажешь.

– Разве я могу что-то утаить от господина в ответ на прямой вопрос?

Пальцы болели от желания вцепиться ей в плечи и трясти, трясти до тех пор, пока она не перестанет издеваться – с серьезным видом и теплом в глазах. Нет издевки больнее, чем та, что скрыта под маской заботы и участия.

Но спокойствие в ее голосе манило сладостью надежды, огнем далеким, теплым и зыбким. Финист знал, как легко такие огни обращаются болотными свечами, заманивающими в самую глубокую топь. Но он уже и так увяз по грудь, разве есть еще что терять?

Медленно, взвешивая каждое слово, он спросил:

– Говорят, нет ничего прочнее родства избранного по доброй воле. Разделенная кровь, разделенная судьба – что может связать прочнее? Веревка, брошенная тебе в топь, рука помощи в самый темный час. Но когда веревка обращается удавкой или камнем на шее, ее можно перерезать. Руку, тянущую вниз, оттолкнуть. Но что делать с родством?

– Все изменить можно. – Аксинья поднялась, провела ладонью по переплету книги, и глубокая трещина исчезла, заросла зеленью сафьяна. – Только какой ценой?

– Ах да, ценой, – Финист искривил губы в болезненной гримасе, лишь отдаленно похожей на улыбку, – которую непременно нужно кому-то заплатить.

– Себе.

Аксинья вернула книгу на полку, заменила потухшую свечу. Свежая, молочно-белая, загорелась сильно и ровно.

– Любое родство порвать можно, – продолжила она тихо. – И не важно, по крови оно или по выбору. Цена одна – предательство. Обмануть, ударить в спину, причинить боль, которую не утишить, нанести рану, которую не излечить. Разбить и сломать, так, чтоб человек, связанный кровью, исчез, изменился безвозвратно.

– Это будет несложно, – хмыкнул Финист, довольно потирая подбородок. – Девчонка и так надломлена и вся в трещинах.

Теперь уже Аксинья поймала в ладони его лицо, заглянула в глаза. Закончила тихо:

– Только помни, предавая сестру, и себя предашь, – отвела глаза и добавила, уже выпрямившись и глядя в сторону: – И не позволяй ей ходить в подвал. И ради всех змей сам его избегай.

Служанка вышла, Финисту почудилось – сквозь дверь, даже не отворив ее. А он остался слушать и слушать, как ее тихие слова эхом дробятся в ушах. Если его так настойчиво предупреждают, значит, в подвал и стоит наведаться. Хотя бы потому, что до этого разговора Финист и не подозревал, что в поместье есть подвал.

Чай на вкус был жгучим, как боль от потерянных крыльев. Ее и так было с избытком, чтоб смириться еще и с болью от потери свободы.

10

Спящие слуги

Если бы вокруг были не покрытые резными панелями или шелковыми обоями стены, а крупные дикие камни, Марья сказала бы, что она классическая героиня готического романа. В бесконечной мистической ночи ходит по пустому поместью в легком светлом платье, сама подобная призраку среди дрожащего пламени свечей.

Она давно уже сбилась в подсчете дней – свечи горели все время, в каждой комнате, и Марья даже не замечала, кто и когда заменяет их, потухшие и истаявшие восковыми слезами. Она не видела никого, кроме своей новой служанки, но вряд ли та успевала все в одиночку.

Со скуки Марья ощупала все резные панели и странные завитушки на стенах, подергала все подсвечники и даже разбила несколько ламп – случайно, конечно. Но тайных комнат, вроде той, что пряталась за библиотекой, она больше не нашла. Не то чтобы это сильно ее огорчило – процесс занимал Марью гораздо сильнее результата, но с каждым подобием дня становилось тяжелее просыпаться и заставлять себя делать хоть что-то.

Тьма, даже расцвеченная тысячей огоньков, подтачивала волю. Все чаще Марья замирала, глядя в никуда, словно грезила наяву, но не могла потом даже вспомнить эти грезы. Приходила в себя, когда воск со свечи в руках начинал стекать на пальцы – или когда свеча и вовсе потухала. Наверное, ей стоило бояться темноты – особенно здесь, где правила обыденного и привычного мира вывернулись наизнанку, особенно сейчас, когда она знала, что монстры существуют.

Но страха не было. Даже не потому, что холодной удавкой по горлу скользило напоминание, что Змея присматривает за ней. Не было сил бояться. Не было сил бороться. И терять тоже уже нечего было.

Марья понимала: сколько бы свечей она ни зажгла, внутри все равно останется темно – даже темнее, чем в забытых уголках поместья.

Воск в очередной раз обжег пальцы, и Марья вздрогнула, выныривая из мрачных мыслей. Свеча в руке оплыла и стаяла почти наполовину. Стоило поискать подсвечник или лампу, но их как кот языком слизнул. Остались только массивные канделябры, настенные светильники и редкие люстры, рассыпающие множество стеклянных бликов. Красиво, но с собой не возьмешь.

Марья фукнула на огонек, и тот погас, расчертив мрак серой ниточкой дыма. Несколько минут Марья ждала, когда глаза привыкнут к темноте, а потом шагнула в арку на хозяйственную половину.

Темнота здесь казалась прозрачнее, словно сами стены светились. Покрытые гладкими деревянными панелями, они тянулись и тянулись вперед, пока не таяли в темноте, словно терялись в зеркальном коридоре. Неестественная тишина ударила по ушам, и дыхание тут же сбилось. Марья схватилась за стену, провела пальцами по теплому шершавому дереву, успокаивая себя, возвращая себе точку опоры в реальности, и пошла вперед. Ей и раньше казалось, что с этой частью поместья что-то неладно, но только теперь она осознала, что флигель был едва ли не больше самого дома.

Без дрожащего огонька свечи мир казался даже более плотным и реальным, словно тени перестали обманывать своей пляской. Вместо десятков запертых дверей – гладкие стены, неожиданные, непредсказуемые повороты, лабиринт, похожий на кошмар. Марье приходилось прислушиваться, чтоб уловить свое дыхание или звук шагов.

Кухню она нашла быстро – гораздо быстрее, чем когда бежала на визг. В очаге горел низкий трескучий огонь, в нескольких жаровнях тлели угли, расточая густое тепло и сухой пряный запах. На полу даже темного пятна от крови не осталось. Аксинья упоминала кухарку – интересно, где она? Спит? Не боится ли проводить у плиты и очага дни, помня, что совсем рядом срезали лицо Аксиньи?

Маленькую дверь Марья обнаружила случайно – ярче вспыхнули угли в жаровне, алый свет пятном лег на стену, а черная щель приоткрытой двери раной разрезала его пополам. Марья бесстрашно толкнула ее, и следующий коридор оказался полным света – яркого, чистого, почти дневного. Ей пришлось долго тереть слезящиеся глаза, прежде чем свет перестал слепить ее.

Здесь не было ни окон, ни светильников – нестерпимо-белый свет просачивался сквозь щели в деревянной обшивке стен, сквозь стыки плит и трещины в камнях. И он не грел. Марья поднесла ладонь к лучу, прорезавшему воздух яркой спицей, и он пробился сквозь пальцы красноватым сиянием.

Тонкий трусливый голосок внутри звенел, что уж здесь-то точно лучше не находиться. Бежать, непременно бежать со всех ног, прочь! Но любопытство и скука оказались сильнее.

Очередная дверь выдала себя лучом света сквозь замочную скважину. Она отворилась легко, стоило только толкнуть створку. Словно Марью здесь ждали.

Раньше это было людской – кровати еще угадывались под белыми пыльными пологами, несколько распахнутых сундуков громоздились в углу. Сейчас здесь было пустынно, как в склепе, и Марья в глубине души догадывалась почему. Она прошлась по комнате, одно за другим сдергивая покрывала из грубого жесткого холста.

И не удивилась, когда с одной из кроватей ткань сползла, обнажив каменные тела.

Они походили на спящих людей – умиротворенные лица, серые прожилки на висках и запястьях венками проступали сквозь кожу. Закрытые глаза, чуть приоткрытые губы – Марья затаила дыхание, словно могла их разбудить. Некоторые лица казались знакомыми – кажется, она видела их, когда поднялась суета из-за появления Змеи.

«Пока хозяина нет, весь дом спит, слуги спят», – вспомнила Марья слова Аксиньи. Вот, значит, как они спят.

Она прошлась вдоль кроватей, сдергивая оставшиеся простыни, словно надеясь найти одно-единственное тело. И нашла его.

Тело Аксиньи.

Вырезанное из серого мрамора, оно повторяло ее с такой тщательностью, что Марья могла разглядеть каждый волосок в косах. Только вместо лица осталась оплавленная маска. Марья провела кончиками пальцев по волосам мертвой служанки, прощаясь с нею, удивленно потерла пальцы – камень был теплый.

В череде тел оставалось еще одно укрытое, лежащее в стороне от остальных. Марья сдернула покрывало и с него – и замерла с тканью в руках. Последним оказался Альберт, такой же каменный и бесцветный, как и остальные. Только глаза у него были открыты. Марья склонилась над ним, с удивлением разглядывая искусно обозначенную резцом радужку и зрачок – круглый, как у обычного человека.

«Все спят, кроме приказчика – чтоб, значит, был всегда тот, кто нас разбудит».

Но вот же он, тоже спит. Или просто похож? Марья нахмурилась, все сильнее осознавая, что увязла в паутине загадок поместья и с каждой новой деталью все сильнее и сильнее запутывается в липких нитях. И лучше бы уйти, выкинуть каменные тела из головы, но дотянуться до ответа жизненно важно, словно от него зависит… все.

Перед тем как уйти, Марья укрыла тела, и в воздух взлетело облачко пыли, белой пудрой заискрившейся в безжалостном свете. Дверь за собой Марья прикрыла со спокойным сердцем – стоит ли печалиться по камню? Она и раньше не горевала по служанке и стыдилась этого до боли в стиснутых зубах, теперь же стыд схлынул.

Даже если эта комната – всего лишь иллюзия или сон, Марья все равно была благодарна, и не важно кому: самой непостижимой усадьбе или Змее, плетущей чары на грани яви и сна.

И она совсем не удивилась, когда из светлого коридора вышла в ночные комнаты совершенно не там, где входила.

Кажется, это была та самая тайная комната, которую она так искала. Тихая спальня, рабочий стол у окна, неприкаянно пустой шкаф и зеркало. Огромное черное зеркало от пола до потолка, неровное, в мелких щербинах, с рамой-узором из грубых и необработанных кусков лазурита и малахита, в которых издали угадывались крупные листья.

Марья шагнула навстречу изуродованному отражению, скорчила рожицу. Отбарабанила по гладкой каменной поверхности простенький ритм и хотела уже уйти, когда смутная тень в глубине зеркала дернулась и двинулась ей навстречу.

Первым желанием было отскочить прочь и обернуться, но Марья только пристально уставилась на нее, с наслаждением отмечая, как быстрее и быстрее стучит сердце, как ярче разгорается в груди любопытство, растапливая ледяную корку осторожности и послушания. Марья гадала – тень есть только в зеркале? Или и за ее спиной тоже? Что она сделает – сомкнет длиннопалые ладони на ее шее или только посмотрит из-за плеча, позволяя себя запомнить, чтоб потом вернуться в предрассветном кошмаре?

Азарт согревал – только прижав ладонь к камню, Марья ощутила, как же холоден он и горяча ее кожа. Кажется, в темной глубине зеркала мелькнули отсветы огоньков, но Марья не могла и не хотела оторвать глаз от тени. Она подошла к самой границе, захлестнула отражение, слилась с ним, как призрак сливается с телом, – и в следующий миг на месте Марьи отразилась усталая немолодая женщина с темной косой и зелеными глазами.

– Зачем ты зва… Стой. Ты не Полоз.

Ее голос был похож на шорох камней, осыпающихся в бездну. Она нахмурилась и слегка отстранилась.

– Я не Полоз, – с улыбкой согласилась Марья, внимательно разглядывая нежданную собеседницу. – Я его любопытная гостья.

Слабая улыбка тронула тонкие губы женщины.

– И потому ты в его покоях без приглашения и дозволения?

– Можно и так сказать. Но вообще я просто заблудилась. Нравится мне, знаете ли, заблуждаться.

Зеленоглазую почему-то хотелось развеселить – непременно, любыми средствами, словно кто-то нашептывал Марье на ухо, как это важно.

– Смелая девочка. Но лишь потому, что глупая. Разве ты не боишься, что хозяин тебя здесь застанет?

Марья заставила себя оторвать взгляд от зеленоглазой и демонстративно оглядеться.

– Хм, что-то мне подсказывает, что хозяин в длительном отъезде. Но даже если он внезапно вернется – я была бы рада наконец с ним познакомиться. В конце концов, это просто невежливо – жить в его доме и ни разу с ним не встретиться!

Женщина в зеркале удивленно приподняла брови:

– Ты так уверена в том, что он не причинит тебя вреда…

– Здесь я в безопасности, – последнее слово Марья выплюнула с отвращением, – и знали бы вы, как это меня раздражает!

Зеленоглазая прищурилась, хитро, как лисица, приоткрыла рот, но не успела и слова сказать – ее взгляд скользнул над плечом Марьи, и она тут же отступила от границы зеркала, растворяясь в темной глубине. Осталось только отражение в щербинку и легкое разочарование.

Марья обернулась как раз вовремя, чтобы нос к носу столкнуться с Аксиньей – живой Аксиньей, той, за которой пытался проследить Финист. От своей каменной копии она отличалась только целым лицом.

– Госпожа? – Служанка удивленно приподняла брови. – Вам не стоит здесь находиться, это может рассердить хозяина. Позвольте мне проводить вас.

Марья не сопротивлялась, пристально рассматривая лицо крепостной. Кажется, та вовсе не изменилась: то же терпение и спокойствие, тот же равнодушный взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – Марья схватила служанку под локоть, подстраиваясь под ее шаг и продолжая заглядывать в лицо.

– Как обычно, госпожа. Вам не следует беспокоиться о моем состоянии.

– Ну, это я сама решу, – фыркнула Марья, – о чем беспокоиться, а о чем – нет. Для убитой ты вполне сносно выглядишь, вот я и спрашиваю: а чувствуешь себя как?

Аксинья вздрогнула, оглянулась удивленно:

– О чем вы, госпожа?

– Некоторое время назад тебя нашли на кухне со срезанным лицом. Не самое приятное зрелище, должна признаться.

– Это… странная шутка, госпожа моя.

Марья остановилась, развернула служанку к себе и долго вглядывалась в ее потемневшие глаза. Реальность снова дробилась и отражалась друг в друге, путая игрой отражений. Марья гадала, нахмурившись – перед ней не Аксинья? Не та Аксинья? Или поместье вернуло ее, стерев память?

Марья только в одном была уверена – в том, что видела своими глазами. В теплой каменной статуе без лица. В липкой луже крови, в которой испачкала туфли.

Чуть помедлив, она убрала руки и покачала головой:

– Да, это дурацкая шутка, Аксинья, извини. Не стоило ждать, что ты тоже над ней посмеешься.

В тишине они дошли до малой гостиной, в которой едва слышно тренькала музыкальная шкатулка. Аксинья настойчиво усадила Марью в кресло, подвинула к ней несколько ламп, и разноцветные пятна света рассыпались по ее рукам и платью.

– Я принесу вам чай, госпожа. Вам следует больше отдыхать.

Она тихо растворилась в темноте. Мелодия замедлилась и через несколько мгновений замерла на середине такта, и тишина прозвучала чудовищным диссонансом, но Марья этого даже не заметила. Она смотрела и смотрела вслед Аксинье, вспоминая ее слова и выражения лица.

Вспоминая ее яркие и теплые глаза.

* * *

Альберт окинул мрачным взглядом тела, спеленатые темным и вязким сном, поморщился.

– Ваши аппетиты, безмерно чтимая родственница, начинают пугать моего хозяина.

Она подошла ближе, встала за его спиной, и приказчик дернулся, хоть девушка и была ниже его ростом. Он мог бы скрутить ее – легко, даже быстрее, чем она сама поймет, что происходит.

Но потом она бы поглотила его – как и любую из змей. Ведь все они, так или иначе, родом от нее и к ней вернутся.

Жаль, это не могло ее насытить, иначе он легко бы отдал ей на растерзание любую из своих прислужниц-змеек.

– Поверь мне, друг мой, – ее голос звучал сухо и спокойно, и это волновало больше, чем прямо высказанная угроза, – голод этого тела может испугать сильнее.

– Неужели его способны утолить только… они? – неохотно уточнил Альберт. Он пытался торговаться, а значит, уже смирился. – Небезопасно каждый раз посылать охотников в верхний мир, трое уже не вернулись. Право слово, мне легче было бы отдать тебе их самих!

Она только сухо рассмеялась.

– Меня мало интересуют камни.

Она исчезла так же незаметно, как пришла, и Альберт снова остался один среди нескольких спящих тел.

С каждым часом договор с древней Змеей утомлял и пугал больше и больше.

* * *

В спальне Марью ждал еще горячий чай на столе и книга на кровати, заботливо раскрытая на развороте с ярким чернильным рисунком. Марья подхватила ее, по коже скользнули металлические уголки на окладе, страницы едва колыхнулись, словно крылья. Марья уложила книгу на стол, поднесла ближе канделябр со свечами и склонилась над разворотом, опасаясь даже случайно коснуться бумаги: такой тонкой и старой она была, казалось, дотронься – и она обратится в прах, только на пальцах след останется.

Даже в слабом свете свечей рисунок сиял густой небесной лазурью. Тонкий браслет, даже без узора, – неприметная безделушка, но чем дальше Марья разглядывала его, тем быстрее билось ее сердце. Рука дрогнула, свечи качнулись совсем рядом с бумагой, и капля воска сорвалась на страницу. И из-под нее во все стороны лучиками брызнули чернильные линии, стирая неразборчивую вязь текста, изменяя рисунок. Словно дрожь прошла по браслету, словно чешуйки поднялись и легли обратной стороной – черной.

И новые буквы проступили под ним. Отрывистые, небрежные, совершенно не похожие на прежние – изящные, с обилием завитушек.

«Сделка заключена».

11

Трапеза

Утром комнаты заливал слабый серебристый свет, призрачный и скудный. Марья несколько минут стояла у окна, прижавшись к стеклу, но так и не увидела неба, только проступающие из темноты очертания деревьев и амбаров.

Змея вернулась в поместье, и Марья никак не могла разобрать, что она теперь чувствует.

Гнева и раздражения, пожалуй, было больше всего, они грели ее, подстегивали, не позволяли сдаться и опустить руки. Какой бы древней ни была та тварь, как смела она отбирать у Ани столь многое, если о цене они не уговаривались? Она только притворялась заботливой и понимающей, а по сути – лживая навья тварь, как и все они! Так и чесались пальцы испортить ей игру, найти лазейку в договоре, обернуть его против Змеи – а потом смеяться от злобы и счастья!

Но чтобы нарушить правила, сначала их нужно изучить.

Ногти впивались в подоконник, а на лице Марья удерживала уже привычную маску идеальной сестры, тихой, понятливой и смиренной.

Но больше всего злило непрошеное, слабое чувство благодарности, подлым ужом вползшее в сердце – за наконец-то наступивший рассвет.

На скрип двери Марья не обернулась, продолжила наблюдать, как медленно светлеет за окном, как расплывчатый монохром постепенно обретает резкость, а вслед проступают цвета.

– Она вернулась еще посреди ночи, ты знаешь? – Голос Финиста звучал почти безмятежно, словно он обсуждал погоду или что подадут на завтрак. – Я видел, как она вошла.

– Дай угадаю. – Марья наконец обернулась к нему, скрестила руки на груди. – Еще ты увидел дверь, которой раньше не было.

Финист прищурился недоверчиво:

– Ты знала. Откуда и почему не сказала раньше?

Марья пожала плечами, но глаз не отвела – ее раздражения хватало, чтоб выдержать тяжелый взгляд побратима и вернуть ему недовольство сторицей.

– Аксинья рассказала. Не дергайся, еще перед тем ужином… до своей смерти. Сам понимаешь, удрать бы мы все равно не успели, а после ужина двери снова исчезли.

– Двери?

Финист прошелся по комнате, заглянул в книгу на столе – там остались только гладкие строки былин, – прислонился к стене рядом с Марьей. Ей не хотелось смотреть на него снизу вверх, и потому она снова обернулась к окну, изображая, что поглощена пейзажем.

– Одна – в мир людей, другая – к горе, – чуть нараспев произнесла Марья, вспоминая рассказ служанки. – Ты уверен, что точно поймешь, в какую дверь вошла Змея?

– Что?

Марья тихо рассмеялась.

– Ты же пришел предложить побег, верно? Наверно, уже разнюхал, что наша гостеприимная хозяйка и верный Альберт чем-то заняты, обрадовался, что двери распахнуты… Так вот, ты уверен, что дверь, которую ты видел, ведет в мир людей?

Финист поморщился, но признался:

– Теперь уже нет. – Он бросил мрачный взгляд за окно, где медленно таяла чернота длинной ночи, и пробормотал: – И мало времени выяснить, что это за дверь. И что за гора.

– Не думаю, что что-то хорошее.

Они помолчали, и чем дольше длилась тишина, тем сильнее Марья нервничала. У нее был план, у нее был договор, и теперь нежеланный побратим ей мешал. Забавно: всего несколько дней назад она хваталась за него, как за последнюю соломинку, а теперь он стал кандалами на ее ногах.

Финист, словно что-то почуяв, коснулся ее подбородка, заставил посмотреть ему в лицо.

– Дело в том, что ты не хочешь уходить, – его шепот звучал почти нежно, но от него волосы на затылке вставали дыбом, – на что-то еще надеешься. Не так ли, маленькая сестрица?

– А что мне еще остается? – Марья улыбнулась, не отстраняясь. – Ты хочешь убить Аню, я – спасти. Оба не знаем, сработает это или нет, освободит нас или нет. Вполне может оказаться, что Змее, чтобы держать нас здесь, тело сестры не обязательно.

Финист помолчал, в задумчивости поглаживая большим пальцем подбородок Марьи. Ледяные искры пробегали по ее коже.

– Ты и вправду веришь, что еще можно что-то исправить? – тихо уточнил он. – После того, что видела?

Марья помолчала, вывернулась из пальцев Финиста. Она не хотела признаваться, что и сама себе не верит. Это как в Деда Мороза и прочие чудеса – до определенного возраста простительно, а потом тебя засмеют. Остается только самой их творить.

– Ты ведь просто не можешь уйти без меня, так? – с легкой насмешкой уточнила Марья. – А знаешь, я бы и сама не отказалась разорвать нашу связь. Думаю, тебя бы это порадовало. Но что-то мне подсказывает, что сам ты к этому точно не стремишься – боишься, что тебя обратно в Навь утащит.

– Возможно, я просто не хочу это проверять? – Финист все еще улыбался, но воздух между ними едва не трещал от напряжения. – Сложно признать, но даже твое общество приятней навьего леса.

В дверь резко постучали, и они оба поморщились и тут же натянули на лица одинаково милые и мирные маски. На пороге комнаты ярким пятном возник Альберт, ослепительно улыбнулся:

– А, благородные господа мои! Славно, славно, что вы оба здесь! Расчудесная моя Марья, ваша величественная сестра желает видеть вас. Она ждет вас в зимнем саду. А вы, господин мой, помнится, заинтересовались коллекцией моего хозяина. Спешу обрадовать вас, нынче ночью он прислал пару весьма занимательных экземпляров. Не желаете ли взглянуть?

Финист только дернул уголком губ в ленивой попытке изобразить усмешку.

– Почту за честь. – Он кивнул Альберту, и тот отступил за порог, почти исчезнув в сумраке коридора, маяча там рыжеволосой тенью. Он поджидал Финиста и явно не собирался уходить без него.

Мертвый сокол прикрыл глаза на мгновение, но все же шагнул к дверям. Проходя мимо Марьи, коснулся ее плеча, шепнул на ухо:

– Подумай о моих словах и подумай, чем рискуешь. Ты же не хочешь, чтоб снова повторилась история с торговцем?

Марья дернулась, но промолчала, ей нечего было возразить.

Весь ее план строился на домыслах и надежде, за неимением более прочного фундамента они тоже подошли. Но что, если Полоз обманет ее? Заключать сделку через третьи руки – глупость и сумасбродство, и еще большая глупость – обещать раздобыть вещь, о свойствах которой Марья и понятия не имеет.

Она снова выглянула в окно, в розоватое рассветное марево. Марье нужна была дверь к горе – ей удалось отыскать в одной из книг упоминание браслета, но разобрать в старом тексте она смогла только то, что браслет был то ли утерян, то ли оставлен где-то там. Марья помнила, какой страх мелькнул в голосе Аксиньи, когда она упомянула гору. Жаль, Марья не догадалась расспросить ее поподробнее.

Хромая логика, но за неимением других догадок…

В дверь проскользнула тихая служанка, быстро помогла одеться. Дрожащим голоском предложила завтрак – чай и воздушные булочки с вареньем, но Марья только отмахнулась. Она не помнила, когда она ела, но голода не было.

На этот раз было тихо: поместье проснулось, но осталось опустелым и погруженным с сумрак. Свечи еще горели, их язычки в предрассветном серебре почти растворялись, редкими белыми мотыльками отражались в стеклах. Марья не заходила в зимний сад после экскурсии, что провел им Альберт, но еще хорошо помнила путь туда – через галерею и по стеклянной лестнице вниз. Мимо портретов и пейзажей она шла, не поднимая глаз от пола – в лживом полумраке картины оживали, глаза неизвестных людей следили за ней, а деревья на картинах качали ветвями среди бесконечного штиля масляных красок.

Стеклянные ступени тихо звенели под ногами, нечего было и думать спуститься в зимний сад незамеченной. Марья поежилась, она и забыла, как здесь влажно и зябко. И почему я не взяла шаль, рассеянно подумала она, оглядываясь. Среди холодных каменных цветов темнота еще растекалась лужами, не спеша уступать место свету.

Марья растерла озябшие ладони и медленно пошла вперед, отводя от лица тонкие слюдяные лепестки и обходя резные листья папоротника из малахита. Густую тишину каменных цветов нарушали только ее шаги.

Под просветом среди плетей вьюна она остановилась, подставила лицо слабому серому лучу.

– Неудивительно, что ты меня позвала сюда, – произнесла она тихо, не сомневаясь, что Змея ее услышит. – Каменные цветы, которые живут и цветут без света, – идеальное подобие жизни. Как и все в этом поместье. Я здесь такой же каменный цветок.

– Я позвала тебя сюда не поэтому.

Марья заметила ее, только когда она заговорила. Змея наконец сменила одежду Ани на черный брючный костюм, строгий и неприметный, даже не угадать, из какой он эпохи. Светлая коса, все еще переброшенная вокруг шеи, в темноте казалась висельной веревкой.

Марья только вздохнула. Это создание мыслило совершенно дикими категориями и попросту не понимало того, о чем говорила Марья. Не понимало разницу между поместьем черт знает где и всем миром: «Ты же все равно большую часть жизни прожила в одном доме, на одном месте. Так какая тебе разница?»

– Тогда зачем ты меня позвала? – Слова прозвучали резче, чем хотела Марья, и она недовольно дернула плечами.

– Убедиться, что с тобой все в порядке. И чтобы ты убедилась, что и с твоей сестрой… ничего не случилось.

– О, меня все еще не выпускают даже во двор, я и так в курсе, что статус-кво не изменился! И если это все, что ты хотела мне сказать, то пойду я, пожалуй, – здесь холодно!

Змея шагнула ей навстречу, на плечи легли ладони – неимоверно тяжелые, и Марья застыла, как мышь в когтях совы.

– Не злись на меня, девочка. – Лицо и голос Змеи остались такими же спокойными и равнодушными, и они не вязались с ее словами. – То, что я делаю, я делаю не со зла. Мне нет интереса держать тебя и твоего брата здесь, но договор вынуждает меня. Я согласилась помочь твоей сестре, и теперь обязана следовать обещанию.

– Но если тебе не нравится, – охрипшим от волнения голосом прошептала Марья, заставляя себя не отводить взгляда от неподвижного лица, больше похожего на лицо мертвеца, чем на лицо Ани, – то почему ты следуешь договору? Почему просто не разорвешь его?

Змея улыбнулась – и улыбка в этот раз вышла почти живой и очень грустной.

– Потому что он сильнее меня. Потому что такие, как я, не могут разорвать договор, не могут не подчиниться ему. Договор может быть нарушен, но он сам не позволяет этому случиться.

– Нарушен? Как? – Марья напряглась. Она чуяла – Змея не просто так объясняет ей про договор, когда могла бы просто отделаться очередной отговоркой про безопасность и благо.

В конце концов, Марья была умной девочкой.

Змея отвернулась, подошла к лучу света, под которым стояла Марья.

– Мне не стоило соглашаться, – тихо сказала она, и Марье пришлось задержать дыхание, чтоб расслышать ее слова. – Но соблазн посмотреть на мир, смерти которого я жду и не хочу дождаться, был слишком велик. Я делила сны с твоей сестрой, и тени ее дней манили и будоражили меня, даря нечто такое, чему в темных водах нет имени. И я решила: не будет вреда, если я посмотрю не только сны. Если она станет моими глазами и моими ушами, если она впустит меня…

– Подожди, – Марья прищурилась и даже не заметила, как ее начало трясти. – Ты навязала договор ей? Ты обманула ее?! Ты…

Она сама не заметила, как сорвалась на крик, до боли сжала кулаки, до кровавых лунок в ладони. Она была права, тварь оказалась просто навьей тварью и заслуживала только того, чтоб отправить ее назад, в Навь!..

Змея обернулась, коснулась кончиками пальцев щеки Марьи, не замечая ярости, горящей в ее глазах.

– Я подсказала ей выход из ловушки, в которой она оказалась, вот и все. Да, решение ее было в моих интересах, но боюсь, другой исход, который устроил бы ее, не устроил бы тебя, – она говорила медленно и спокойно, и Марья чувствовала, как с каждым ее словом злость испаряется, тает, как свеча, оплавляемая слишком сильным для нее пламенем. – И она сама попросила меня о помощи. Она попросила о помощи и не назначила цену, только условие – твою безопасность. И она уже расплатилась – а потому нарушить договор не может. Нарушить его могу только я – не выполнив обязательств.

Марья облизнула губы, уточнила тихо, сама не веря, что Змея буквально впихнула ей в руки подсказку:

– То есть если я не буду в безопасности?

Змея поймала ее взгляд, и Марья захлебнулась чернотой, как тогда, когда Змея забрала их с площади изнаночного города.

– Нет. Если с тобой случится… что-нибудь. А я не сумею тебя уберечь.

Марья отрывисто кивнула, показывая, что поняла Змею. Поняла даже больше, чем та хотела сказать.

– Тогда Аня вернется?

– Да. Я верну все, что забрала у нее. Но будет ли она рада сама вернуться?

Марья уставилась на ладони, размазала выступившие капельки крови из-под ногтей. На этот вопрос она отвечать не хотела. Она долго молчала, подыскивая самый последний, самый правильный вопрос, но так и не могла его найти, и головоломка рассыпалась в ее руках.

Наконец она спросила:

– Есть ли предел твоим силам? Есть ли то, что ты сделать не можешь?

– О, – кажется, Змею приятно удивил этот вопрос. – Конечно, есть. Я не могу повернуть время вспять. Я не могу смерть обернуть жизнью. И отныне не могу сделать то, что может повредить тебе, пусть и своими последствиями.

Марья нервно усмехнулась, только сейчас понимая, насколько же Змее самой невыгоден ее договор – всего лишь из-за расплывчатой формулировки.

Змея мягко взяла ее ладони, перемазанные в крови, провела над ними рукой, и темные струйки воды пробежали по коже, смывая разводы и пятна.

– И не стоит себя винить, что попалась в чужую ловушку. И побратиму винить себя не позволяй. Ваш путь все равно закончился бы здесь – просто позже. Когда договор вынудил бы забрать тебя из привычного мира, ибо безопасности в нем нет.

Марья поежилась, и едва темная вода исчезла с ее ладоней, тут же спрятала их в подмышки. От горького запаха засвербело в носу.

– Не могу сказать, что это приятно слышать, – пробормотала она, отводя глаза.

Змея уже ничего не ответила, а когда Марья снова вскинула глаза – ее уже нигде не было.

* * *

У своей комнаты Марья столкнулась с Аксиньей – та спешила куда-то, постоянно оглядываясь назад, и, не заметив Марью, толкнула плечом к стене. Тут же отпрянула, глаза виновато расширились:

– Ох, простите, госпожа! С вами все в порядке?

И, хоть в ее голосе звучало искреннее волнение, Марья заметила на ее лице тень страха. Даже поддерживая пошатнувшуюся Марью за плечи, служанка постоянно оглядывалась и прислушивалась – словно за ней гнались.

– Со мной-то да, а вот с тобой?

Аксинья поспешно отвела глаза и промолчала, и в тишине Марья расслышала четкий стук каблуков по дереву – неторопливый, уверенный и очень знакомый.

Альберт.

Сама себе удивляясь, Марья распахнула дверь в комнату и дернула служанку за собой, приложив палец к губам. Аксинья замерла на одно мгновение, в теплых глазах одно за другим промелькнули удивление, недоверие и благодарность, а затем она бросилась вслед за Марьей и прижалась спиной к стене. Дверь изнутри не запиралась, Марья нервно оглядела спальню и не придумала ничего лучше, чем придвинуть вплотную столик.

Снова сделав знак Аксинье молчать, Марья бросилась на кровать и начала демонстративно громко всхлипывать.

У двери неторопливые шаги Альберта замедлились, затем раздался уверенный стук. Аксинья, кажется, даже дышать перестала.

– Госпожа моя Марья? У вас все в порядке?

– Да! – Марья демонстративно громко шмыгнула носом и продолжила всхлипывать. Намек оказался слишком тонким, и приказчик не спешил уходить.

– Но я слышу, вы плачете, – вкрадчиво и сладко произнес Альберт. – Позвольте мне войти и помочь вам…

– Я никого не желаю видеть!

– Но, госпожа…

– Я только что говорила с сестрой, герр Альберт. Неужели вам неясно, что единственное, чем вы можете мне сейчас помочь, – это убраться прочь?

Он замолчал, но не ушел, и Марья продолжила наигранно всхлипывать, растирая глаза. Дернулась ручка, дверь стукнулась об столик, и тот покачнулся.

– Впустите меня, Марья, – на этот раз голос Альберта стал холоден и жесток. – Мне нужно войти.

Марья подскочила к двери.

– Зачем, Альберт? – зашептала она, пытаясь сильнее прижать стол и захлопнуть дверь. – Неужели вы хотите, чтоб мне стало еще хуже?

Он замер, даже, кажется, отступил от двери. Сказал доверительно:

– Я не хотел вас зря волновать, госпожа моя Марья, но… в поместье чужак, и я ищу его. Я слышал его в этой части дома…

– И поэтому вы хотите вломиться в мою комнату и поискать под кроватью? – Марья даже не пыталась удержать сарказм. Альберт хмыкнул:

– Ну что вы! Искать под кроватями молодых девушек в высшей степени недостойно! Ведь можно и найти того, кого она там прячет, а девушкам всегда надо дать возможность сохранить лицо и репутацию! Нет, моя юная госпожа, я боюсь, чужак притворяется одним из слуг…

– Я одна, – резко оборвала его Марья. – И я все еще хочу поплакать в одиночестве.

Альберт замолчал, и спустя несколько тяжелых, безумно долгих мгновений дверь закрылась. Затаив дыхание, Марья слушала, как удаляются шаги. Только когда они совсем стихли, она махнула рукой Аксинье и предложила присесть рядом на кровать.

– Это тебя он чужаком считает? – всхлипнула Марья, хотя можно уже было и не рыдать напоказ. Но остановиться не получалось.

Служанка кивнула, стиснув руки под передником. Прошептала еле слышно:

– Спасибо, госпожа. И… мне уйти?

Марья и не услышала ее слов. Ее догнал ужас от слов Змеи, жуткое осознание безвыходности и беспомощности. Не обращая внимания на Аксинью, Марья забилась с ногами на кровать, сжалась в комок. Но заплакать не смогла. Горло пережимало от колкой ненависти к себе.

– Госпожа?

Мягкая рука коснулась щеки, отвела с лица волосы, и Марья только затряслась сильнее. Слезы горели в груди, грозя растопить ледяную темницу монстра, единственное, в чем Марья находила успокоение.

Теплые руки осторожно подняли ее, как пушинку, прижали к мягкой груди, коснулись спутанных волос. Если не открывать глаза, можно подумать, что Аня пришла утешить. Если зажмуриться еще сильнее, до белых искр и головокружения, то можно убедить себя, что это мама – та, давнишняя, настоящая, еще не потерявшая ни отца, ни себя.

Аксинья больше ничего не сказала, и ее молчание достраивало иллюзию, в которую Марья спряталась, как под одеяло.

И только тогда слезы прорвались наружу.

* * *

Змея больше не показывалась на глаза, но время текло естественным чередом, и это уже было как глоток свежего воздуха после удушливой долгой ночи. Изредка она встречала Аксинью, ловила ее теплый спокойный взгляд, и Марье становилось чуточку спокойнее. Служанка окружила ее ненавязчивой заботой – так, в ее спальне всегда ждал горячий чай с парой пирожных, если Марья замерзала в долгих блужданиях по поместью, рядом обнаруживалась пушистая шаль, а на ужин ей всегда теперь приносили запеченные овощи – единственное, что Марья могла здесь есть без отвращения.

После диалога в зимнем саду тем для размышлений прибавилось, и все они были тяжелыми и темными. Марья искусала губы, но никак не могла решить эту задачку с договором, чтоб в целости остались и коза, и волк, и капуста. Самое обидное, капустой в этой задачке была она сама.

Как вернуть сестру, если единственное, что разрушит договор, – это смерть Марьи? Да уж, Аня за такое решение точно не поблагодарит, с того света достанет, чтобы «фе» высказать!

Жаль, она не спросила, может ли умереть Змея. Но даже если может – вряд ли признается и вряд ли Марье достанет сил убить ее.

И не убьет ли она вместе с навьей тварью и Аню?

Вот и оставалось снова призраком бродить по пустым коридорам, гоняя одни и те же мысли по кругу. Как раз все привыкли, что юная госпожа Марья в глубокой задумчивости куда угодно может забрести и не заметить, а потом стоять, глядя в одну точку и ни на что не реагируя. Очень удобно, когда надо выяснить, что ж это за двери к горе и в мир людей, где они и как отличаются. Пусть уж лучше слуги считают ее блаженной и не прячутся от ее глаз.

Нужную дверь подсказал Альберт, и Марья подозревала, что именно «подсказал», памятуя о сделке с хозяином. Марья даже успела выглянуть в нее, увидела серебрящиеся кроны деревьев, дорогу, усыпанную крупным битым камнем, и темную тень, закрывшую горизонт, ржаво-рыжую в лучах полуденного солнца.

Осталось только улучить момент, чтоб удрать незаметно.

Идеально бы – отвлечь и Финиста, и Змею, придумать бы еще как.

Побега Марья не боялась, как и того, что ждет ее за стенами поместья. Сложно бояться, когда знаешь, что в любой момент за тобой может явиться древняя жуткая тварь и унести в безопасное место. Ничего страшнее колдовского сна ее уже не ждет, но, если Марья правильно поняла Змею, та не станет мешать, пока жизнь Марьи в безопасности.

План выстраивался хрупкий, невесомый, только дунь – и разлетится на части, как карточный домик. Он требовал терпения и выдержки, но вот как раз с ними у Марьи были проблемы. И все же еще несколько дней она тянула время, хоть и понимала – Змея может покинуть поместье в любой день и двери снова исчезнут.

Марья замерла в галерее, с неохотой признавая, что зашла в тупик и нужно просить помощи у Альберта. Приказчик-то точно сумеет отвлечь хотя бы Змею… Один из портретов привлек ее внимание – совершенно незнакомый худощавый мужчина, с тонким носом и сухопарым лицом. Марья поежилась: ее не оставляло ощущение, что глаза у портрета живые, и они следят за каждым ее шагом. Но больше ее удивило другое (мало ли у художников хитростей, чтоб картину оживить?): сколько она ходила по галерее, а этого лица среди портретов не видела. А вот рама была приметная, с отколотым уголком. Марья нахмурилась: она никак не могла припомнить, что раньше висело на этом месте. Кажется, вообще пейзаж, солнце, встающее из-за гор. И когда только успели полотно заменить?

Что ж, вот и благовидный предлог встретиться с Альбертом…

– Я знал, что найду тебя здесь.

Марья исподлобья уставилась на Финиста. После последнего разговора он виртуозно не попадался ей на глаза, словно чуял, где она, и избегал ее. Сейчас он выглядел непривычно, сменив заношенную рубаху на чистую и надев короткий камзол, щедро расшитый серебряными нитями. Не иначе у Альберта позаимствовал.

– Ты что-то хотел? – сухо осведомилась она.

Финист нахмурился слегка, обернулся к портрету. Спросил, как бы между делом, словно они лениво прогуливались после обеда:

– Любуешься на новое приобретение нашего хлебосольного хозяина? Незавидная судьба для непослушного родича – остаться запертым в картине до конца вечности. Удручающая неизменность, из развлечений – только на чужие лица любоваться, да и те надоедают до оскомины. Слуги да приказчик. И мы.

– Что-то я не слышу радости в твоем голосе, – Марья скопировала его светские интонации, – ты же должен мечтать о том, как меня в такую же картину запихнуть. А что? Очень удобно! Точно никуда не денусь, ничего не натворю… А если выбрать формат поменьше, то и с собой можно взять, чтоб вокруг одного места кругами не… летать.

– Спасибо за идею, маленькая сестрица, я обязательно узнаю, можно ли ее осуществить. Но… я хотел показать тебе другое.

– Другое?

Он отвернулся, сдвинув брови, словно сам еще не принял решения и колебался. Портрет отвечал ему напряженным и злым взглядом.

– Да. Считаю, что ты должна увидеть это, маленькая сестрица. – Финист мягко улыбнулся, словно говорил с несмышленышем, но у Марьи мурашки поползли по спине. – Для тебя ведь все это не более чем игра, верно? Все еще веришь, что все устроится само собой и закончится хорошо.

Он покачал головой и снова замолчал. Скрестив руки, Марья ждала продолжения. Он что-то задумал – очевидно. Она быстро обшарила его взглядом, но заметила только потертые ножны, возмутительно старые по сравнению с остальным костюмом. Вот только ножа в них не было.

Холодок пробежал по шее, покусывая кожу, предупреждая. Сразу вспомнились слова Альберта «не доверяйте своему брату».

Можно подумать, она ему раньше доверяла.

– Даже если так, то что в этом плохого? Немного оптимизма нам не помешает, не так ли?

– Оптимизм был бы хорош, радость моя, если б так тебя не слепил.

Марья прищурилась подозрительно, уточнила приторным голоском:

– И потому показать ты хочешь исключительно плохое?

– Плохое? – Финист прямо взглянул на нее, чуть приподняв брови и улыбаясь одними уголками губ: – Можно и так сказать. Но это поможет нам выбраться.

Снова «нам», хоть уже давно было ясно, что никакого «они» нет, а цепь, незримо сковавшая их, мало чем отличалась от каторжной.

– Хорошо, – Марья легкомысленно улыбнулась, протянула Финисту ладонь, – веди.

Кажется, он удивился – она так и не научилась читать его по белым глазам. Ее пальцы он сжал нерешительно, словно боялся случайно сломать.

– Не спрашивай пока ничего.

Сухая фраза прозвучала как приказ, и Марья только с большим любопытством уставилась на мертвого сокола. Что бы он ни задумал, она не боялась этого. Осознание абсолютной безопасности опьяняло, и мир действительно оборачивался игрой, пусть и весьма занудной игрой в шарады. И Финист сам стал такой шарадой, и Марья была готова подыграть ему, лишь бы понять и разгадать его.

В одном она себе не врала – вряд ли ответ ей понравится. Если Финист и был твердым орехом, то ядром его явно была гниль, а не изумруды.

Она даже не удивилась, когда он повел ее в зимний сад, только выпрямилась, заозиралась, словно из любой тени могла выступить Змея. Но в саду никого не было, только золотые полосы солнечного света снова прорезали темноту, облекая листья в желтоватые и рыжие отблески, и Марье казалось, что неживого сада коснулось увядание.

Марья храбрилась, оглядываясь, Финист же был сосредоточен. Он чутко вслушивался в густую влажную тишину, и когда дождался одному ему ведомого знака, кивнул себе. В молчании указал на едва заметную дверь под стеклянной лестницей, потянул на себя, открывая темную пасть за ней и грубые ступени, каменные, едва тронутые резцом. Края их были скруглены, словно огромное тело много-много лет шлифовало их жесткой чешуей.

Из проема дохнуло стылостью и странным тошнотворным запахом, не сладковатой гнильцой разложения, а чем-то еще более мерзким и зловещим.

Марья оглянулась на Финиста, и тот с шутовским поклоном отступил в сторону: дамы вперед. Она еще задумалась, а стоит ли идти в такое явно нехорошее место, но одернула себя, напомнила: что бы ни случилось, она в безопасности.

В худшем случае это очередная дурная шутка Финиста – напугает ее паутиной и пауками, мерзкими многоножками и огромными червями и нахохочется вдоволь. Нет уж, не доставит она ему такого удовольствия! Марья затаила дыхание и шагнула в темный проем.

Она спустилась всего на несколько ступенек, кончиками пальцев касаясь неровной стены, когда пятно сверху исчезло – дверь закрылась совершенно беззвучно. Она вздрогнула, решив, что Финист запер ее здесь, в густой темноте, но через пару заполошных ударов сердца теплая ладонь легла на плечо, и дыхание щекотнуло щеку:

– Что же ты встала? Иди!

И она пошла.

Шаг за шагом вниз, глаза медленно привыкали к темноте, и все сильнее становился мерзкий запах, щипавший горло, и все светлее становилось впереди, и все ярче разгорался в груди огонь упрямства и азарта.

Когда ступени закончились, она чуть не упала, но Финист подхватил ее под руку. Была в его движениях странная забота – забота палача, ведущего узника на казнь.

В конце коридора светлел проем, по грубой каменной кладке, ужасно древней, плясали красноватые всполохи от огня. Терпкий запах дыма почти заглушил мерзкий запах, но теплее не стало – дикие, темные камни источали почти могильный холод. Финист легонько подтолкнул Марью в спину, и она заглянула внутрь, готовая в любой момент отшатнуться и прижаться к стене.

Маленький костер не мог осветить подземный зал, он и горел-то у самого проема, словно вход перегораживал. Или выход. В вязкой темноте за ним деловито подергивалось… что-то. Треск рвущейся ткани, влажное чавканье, алчные, прихлебывающие звуки. Марья прищурилась, вглядываясь в согбенный силуэт, шагнула вперед, к самому огню, и жар дохнул ей в лицо.

Или это кровь прилила к коже, когда она различила светлые волосы, змеящиеся по сгорбленной спине.

Марья распахнула рот по-рыбьи, но ни звука не вырвалось – горло пережало, и крик остался биться внутри грудной клетки запертой обезумевшей птицей. У противоположной стены на четвереньках, по-звериному сидела Аня, жадно вгрызаясь в крупную темную тушу… слишком длинную для зверя. Ни рыка, ни стона, только влажные шлепки мяса, когда она отрывала его зубами и жадно втягивала кровь, все еще толчками бившую из рваной раны.

Она пожирала кого-то заживо.

Марья зажмурилась до красных кругов перед глазами и беззвучно отступила в темноту и холод коридора. Дыхание клокотало где-то в горле, и она не сразу смогла взять себя в руки, чтоб выдавить хоть пару слов:

– Зачем? Зачем ты меня сюда привел?

Теплые ладони снова легли на плечи. Сочувственно. Успокаивающе.

– Вокруг Соколицы слишком много тайн, и тебе самой больно от них. Я решил, что одной тайной должно стать меньше.

Марья зубами скрипнула. Лучше бы были пауки и многоножки.

– Какая мне разница, как питается тварь, забравшая тело моей сестры? Только одним поводом ее освободить больше.

Кажется, она услышала их шепот. Замерла. Неровным, дерганым движением приподнялась на коленях, повела головой, словно принюхиваясь. Пустой равнодушный взгляд мазнул по огню, и она тут же зажмурилась, сжалась на полу, все так же беззвучно и оттого особенно жутко.

Во рту пересохло, и Марья до крови прикусила язык, ощутив, какими жалкими и бесполезными оказались ее слова.

Глаза у Ани были человеческими – безмысленными, пустыми, равнодушными, но человеческими, ничуть не похожими на тьму Змеи.

– Видишь? – Голос Финиста истекал печалью и сочувствием. – Человеческого в ней не осталось. Вот что будет, если ты вернешь ее. Жаль, даже Василиса не смогла ей помочь – было слишком поздно.

– Ты знал? – Марья с трудом вытолкнула слова из пересохшего горла. От привкуса крови во рту тошнило, а отвратительный запах только сильнее бил в ноздри.

– Нет. Поверь мне, нет. Знал бы – увел тебя от нее раньше. Ты ведь рисковала рядом с ней. Неужели ты думаешь, что в таком приступе голода она тебя узнала б?

Марья зажмурилась и резко выдохнула:

– Да.

Хотя в глубине души знала точно: нет.

А Финист продолжал говорить, и его хриплый шепот вползал в душу змеей, и ее яд разливался по нутру, вот-вот доползет до сердца.

– Если хочешь помочь сестре – освободи ее от себя самой. Убей. Разве она не заслуживает покоя? Разве ей самой такое существование в радость?

В ладонь легла шершавая рукоять ножа, обмотанная тонкими кожаными ремешками. Финист сжал пальцы Марьи на ней, накрыл ладонью, словно вместе с теплом мог поделиться решимостью. Пульс стучал в ушах тысячей барабанов.

«Мы и так слишком продлили ее мучения, пора ее освободить».

В памяти воскресли даже не слова, а голос сестры, бесцветный и усталый.

Может, пора освободить ее?

Марья взглянула на нож в опущенной руке, на зазубрины на темном лезвии, и его очертания расплылись перед ней, словно на глаза слезы навернулись. Марья моргнула несколько раз, но нож продолжил двоиться, по его лезвию скользили отсветы костра… но не отражались в нем.

Словно нож был каменный.

Марья нахмурилась: откуда он у Финиста? Как он пронес его, ножны же были пусты? Но она не смогла сосредоточиться, перед глазами плыли алые круги, и среди них белели волосы сестры. Нет, не сестры, монстра. Теперь уже монстра.

Сглотнув, Марья медленно шагнула в зал, обошла костер. Когда огонь оказался за спиной, ей на мгновение показалось, что она ослепла, но тьма и полутени быстро сложились в объемные фигуры, очерченные алым контуром.

Плеск под ногой. Марья отдернула ногу, но поздно, Аня уже взвилась, оглядываясь, и неподвижное, перемазанное в крови лицо снова исказили ярость и голод. Марья отшатнулась – она уже видела такую жуткую маску на лице сестры, когда та и потребовала уехать прочь из дома.

Прочь от монстра.

Она рванулась вперед, и Марья едва успела выставить перед собой нож, другой рукой инстинктивно заслоняя голову. Она хотела зажмуриться, чтоб не видеть звериную маску голода на родном лице, но не смогла, смотрела и смотрела, словно от этого зависела ее жизнь.

«Со мной ничего не случится, – отчаянная, ядовитая мысль стучала в голове, но сердце все равно заходилось чечеткой от ужаса. – Со мной ничего не случится. Со мной ничего…»

Аня прижалась к ней, оттолкнув руку с ножом, жадно принюхалась. Марья застыла, щуря глаза и отворачивая лицо – изо рта Ани тянуло кровью и еще чем-то гадким и гнилым. Марья ждала, что сестра вгрызется ей в шею. Марья ждала, что она отшатнется и глаза ее станут черными. Марья ждала, что Финист сделает хоть что-то…

Она заметила его краем глаза, он замер вблизи от огня, и пламя бросало жуткие отсветы на его лицо, и оно казалось хищным, азартным и выжидающим. И куда более жутким, чем окровавленное лицо сестры с пустыми глазами.

Со сдавленным вздохом Аня отшатнулась от Марьи, и снова дернулась, вскинула руки, заслоняясь от света. Марья сглотнула – Змея пришла сюда по своей воле, развела костер – или распорядилась его зажечь, чтоб пламя и свет не выпустили из-под земли ненасытившуюся тварь. А значит, это не Аня. Это просто не может быть Аня.

Марья попятилась к Финисту, не отводя настороженного взгляда от сестры, решительно сунула ему в руки нож. Сытая тварь слепо щурилась, но не нападала и к трапезе не возвращалась – следила.

– Неужели ты не хочешь положить конец ее мучениям, моя дорогая?

– Нет, – отчаянно выдохнула Марья. – Нет. Нет. Ее еще можно…

– Спасти? – Его голос стал жестче, слова хлестали наотмашь. – Это не замена сознания, сестрица, если ты еще не поняла, – потому что сознания там нет. Змея приходит в пустое тело и уходит, оставляя только оболочку. Голодную оболочку. Разве тебе самой не мерзко от этого?

Больше всего ей хотелось заткнуть уши и не слышать его. Больше всего ей хотелось, чтобы все это закончилось. А ему хотелось, чтоб она убила сестру.

Черта с два.

Монстр под ледяной коркой заворочался, и впервые Марья не захотела его одергивать, отгораживаться от него синеватой толщей льда.

– Она не тронула меня, – почти выкрикнула Марья, и голос задрожал от гнева и слез. – И я верну ее!

Финист с раздражением выдохнул сквозь зубы.

– Дура, – выплюнул он и шагнул к Ане. – Тогда я освобожу ее сам.

Матово блеснул занесенный нож, и Марья едва успела с гневным воплем повиснуть у него на руке. Финист чертыхнулся, грубо отпихнул ее, и она отлетела к стене, чуть ли не в сам костер. Он всего на мгновение отвел взгляд от твари, и та прыгнула, зубы – еще человеческие – вцепились в предплечье, но не смогли прокусить камзол.

Но он все равно был сильнее. Он успел ударить ее, хоть нож и чиркнул по ребрам, и тут же сам упал на камни. Растекся тошнотвнорно-сладкий запах яда, и даже вонь опаленной плоти за ним почти не чувствовалась: очертания ножа дрогнули и поплыли, и темный металл обернулся обсидианом, жадно поглощающим крохи света. Даже у костра Марья чувствовала жар, который источал нож. И это она держала в руках?!

Раненая тварь медленно поднялась, ее движения сделались плавными и текучими, и когда она открыла черные глаза, Марья не удивилась. Змея зажимала рану на боку, она дымилась и расползалась по телу, словно кислота разъедала плоть. Финист в ярости смотрел на нее снизу вверх, дергался, словно пытался скинуть невидимые путы и никак не мог подняться.

Змея взглянула на окровавленную ладонь, и кровь сменилась темной водой.

– И этим ты хотел меня убить? – Ее голос был так неестественно спокоен, что жуть накатывала. Она покачала головой, и рана на боку прекратила расползаться и гнить, и темная вода крупными каплями заструилась на пол. – Но разве ты забыл, что клык черной змеи отравляет и того, кто нанес удар?

Финист замер, опустил глаза на руки, и Марья удивленно взглянула на правую ладонь – боли не было, и маленькая ранка в окружении мелких пузырей ожогов казалась мороком или рисунком на коже. Только медленно расползалась по пальцам.

– Или ты не знал? И потому посмел рискнуть жизнью сестры?

Змея гневалась, и тысячи вторящих голосов звучали громче и громче, они бились о камни, порождая ужасное эхо. Марье хотелось только сжаться в клубочек и хоть как-то спрятаться. Финист же выдохнул с ненавистью:

– Думаешь, мне есть дело до ее жизни?

Впервые по лицу Змеи пробежала тень эмоций – не понять, гнев или усталость.

– Что ж, значит, и ей до твоей жизни дела не будет.

Она вскинула ладонь, и поток темной воды хлынул из пустоты, пламя с шипением погасло, и тьма милосердно скрыла каменный зал. Но Марья и так почувствовала, как что-то оборвалось в груди, словно ледяная игла пронзила сердце, и оно застыло на один миг, а потом продолжило стучаться, но медленно и неуверенно.

Не выдержав, она вскочила и бросилась прочь, к лестнице и наверх, прочь, скорее прочь отсюда. Пока Змея про нее не вспомнила.

Почему она все еще жива? И что с Финистом – что бы ни было, и поделом ему – жив ли он? Или стал темной водой? Или…

Дыхание сбивалось, а мысли распадались хлопьями пепла. Огонь разгорался в груди, быстрее гнал кровь, но тянущий, тоскливый холод никуда не исчез. Марья думала – он теперь всегда будет с ней.

На ступеньках она чуть не скатилась вниз, но с трудом удержалась, навалилась всем весом на дверь, и та легко поддалась. Марья судорожно зашарила взглядом по зимнему саду. Но не заметила ничего, чем можно было б подпереть дверь, и скорее бросилась прочь. Она и так слишком затянула. Вдруг Аня становится хищной тварью из-за того, что Марья покорно сидит тут, на всем готовом, и сопли на кулак наматывает, вместо того чтоб искать способ расколдовать и освободить ее?

Вдруг это она снова виновата?

Марья всхлипнула и прикусила щеку, чтоб не заплакать. На свету она увидела, что вся перемазана в крови, но сил ужасаться уже не было. Только одна мысль билась вместе с пульсом – успеть, успеть, успеть добежать до двери, успеть покинуть это Полозово поместье, да будь оно проклято вместе с хозяином…

– Госпожа, сюда!

Она даже не удивилась, когда из-за поворота показалась сосредоточенная Аксинья и, схватив за руку, потянула в сторону. Марья уже не сопротивлялась, только удивилась мимоходом, почему крепостная даже внимания не обратила на кровь. Уж не потому ли, что ждала чего-то подобного?

Сквозь пыльные комнаты, которых раньше словно и не было, сквозь низкие двери и темные коридоры Аксинья тянула Марью за собой – и когда перед ними мелькнула неприметная дверь, черная, со змеями-царапинами, Марья даже не удивилась. Змеи вспыхнули медью, оживая, сторожевыми псами зашипели, но Аксинья вскинула ладонь, и змеи снова стали царапинами, а дверь покорно распахнулась, выпуская их в огромный серебристый сад.

Марья едва успевала уклоняться от холодных и жестких ветвей, они цеплялись за волосы, хлестали по лицу и рукам, трепали платье.

– Постой… не могу… больше… – Ладонь Марьи выскользнула из горячих пальцев служанки, и девушка едва не свалилась на землю. Перед глазами все плыло, воздуха не хватало, и она жадно ловила его ртом.

С трудом поднявшись на ноги, она оглянулась – в дверях поместья, едва различимая, стояла Змея. Марья дернулась, словно еще пара метров могла ее спасти, но Змея просто смотрела ей вслед.

Марья так и стояла бы в ступоре, но Аксинья снова коснулась ее ладони, мягко потянула за собой, вперед.

К невообразимо огромной горе на полнеба, бурой, словно налетом крови покрытой.

К Медной горе.

12

Медная гора

Под сенью крайних деревьев Марья застыла, дыхание хрипло клокотало в груди, наждачкой драло горло. Вырвавшись наконец из стен поместья, она осматривалась с жадностью птицы, покинувшей клетку, осматривалась и понимала, что клетка просто стала больше.

Вместо неба над головой темнел каменный свод, ровный белесый свет разливался вокруг, словно сам воздух светился и мерцал, и он искрами отражался в серебряных листьях деревьев с железными стволами. Марья отломила веточку, и та жестким металлом застыла на ладони, лишившись и капли жизни.

Медная гора подавляла – огромная, она занимала весь горизонт, тянулась до самого свода и терялась среди его темных трещин. Марья потрясла головой, но не смогла избавиться от иллюзии, что книзу гора у´же, чем кверху, словно растет вниз головой и пик ее в землю уходит.

Кровь стянула кожу, разодранный подол путался в ногах, в ушах звенело. Марья несколько минут разглядывала ладони, мелкие ранки на пальцах правой, и никак не могла вспомнить, когда же они прекратили расти. Уж не в тот ли момент, когда Змея обрушила на Финиста поток темных вод?

Озноб пробежал по спине, легкой судорогой скрутил мышцы. Одна. Она снова одна.

От ужаса на мгновение закружилась голова.

– Идем. – Марья несколько раз сжала пальцы, не чувствуя ничего, кроме легкого онемения. – Кажется, мне прямо к горе.

Она обернулась к служанке и едва не подавилась словами. Она изменялась, медленно, плоть воском оплывала на ней, истлевала и открывала под собой истинную суть. Она так и осталась высокой, но плечи стали шире, а бедра у´же. Растрепанные косы почернели и стали короче, переплелись в одну, небрежно перехваченную полоской кожи.

Когда метаморфоза завершилась, перед ней стоял юноша, высокий, с длинной косой – тот самый, которого она заметила рядом с лже-торговцем. И у него были грустные и виноватые глаза.

Сил бежать или пугаться уже не было, и Марья только скрестила руки на груди, вздохнула тяжело:

– Хорошо, ты выманил меня из безопасного поместья. Сам убить попытаешься или снова всякую нежить натравишь?

Он грустно приподнял брови и отрицательно качнул головой. Поднял пустые ладони. Указал на Медную гору и поманил за собой.

– За тобой и прямо в ловушку? Спасибо, мне одного раза хватило!

Он снова замотал головой, коса по плечам хлестнула. Он казался мирным и безвредным, но Марья смотрела на него подозрительно, пока медленно, со скрежетом складывалась часть головоломки.

– Подожди-ка, – нехорошо прищурилась она, – это ведь ты убил Аксинью? Потому и смог ею притвориться?

Он отвел глаза и судорожно дернул подбородком. Само воплощение вины и раскаяния. Стоило уйти от него как можно быстрее, а не пытаться разговорить – кто знает, что у него на уме? Но по каменной Аксинье Марья и не лила слез, а к лже-Аксинье и ее теплу испытывала странную тихую признательность. И теперь просто отказывалась верить, что и тепло, и поддержка, и робкая забота были насквозь фальшивы.

– Вот объясни зачем? Что тебе бедная крепостная сделала? Или это чтобы ко мне подобраться?

Юноша опять виновато вздохнул, попытался изобразить что-то знаками, снова указал на Медную гору.

Марья поджала губы.

– Ты вообще умеешь говорить? – Виновато разведенные руки. – Так. Я иду к горе… но не с тобой, а сама по себе! А ты вообще ко мне ближе двух метров не подходи!

Он покорно кивнул и отошел в сторону.

Марья глубоко, тяжело вдохнула, подставила лицо свету – он не грел, как солнечные лучи. Воздух был напитан звенящим жаром, он поднимался от земли, словно прямо под ногами под тонкой коркой почвы тяжко дышала лава. С неохотой Марья вышла из тени серебряного сада и окунулась в густое марево над полевыми травами. Среди иссушенной жаром зелени мелькали звездочки синих и желтых цветов, Марья сорвала один мимоходом – и вздрогнула.

Он был живой.

Первый живой цветок в подземном мире.

Через поле тянулась дорога, засыпанная мелким каменным крошевом, среди которого то тут, то там искрились мелкие кристаллы и вкрапления слюды. Воздух дрожал, искажая мир, и вокруг стояла мертвая тишина. Как бы Марья ни напрягала слух, она не смогла различить ни единого живого звука: ни стрекота кузнечиков, ни далекой песни птиц, ни шелеста ветра в травах. Все было неподвижным, застывшим, как муха в янтаре.

Или скорее как воспоминание на фотографии.

Марья снова запрокинула голову, уставилась на каменный свод. Интересно, появляются ли ночью на нем звезды? А луна? Неужели весь подземный мир создан Полозом, заперт сам в себе, как в стеклянном шаре?

Вскоре вдоль дороги потянулись низкие верстовые столбы, а за ними вырастала из земли небольшая деревня. Деревянные, очень простые дома пристально смотрели на поле и сад за ним бликующими окошками в бельмах занавесок. Медленно появлялись звуки – далекие, неразборчивые голоса, грохот камня, плеск воды. Людей не было видно, хотя иногда Марья слышала их совсем близко – словно они были невидимы для нее, а она – для них.

Иногда она искоса посматривала на спутника. Он послушно шел в стороне, чуть приотстав. Иногда он оглядывался или замирал, будто пропускал кого-то, кивал, отвечая на приветствия. Он видел жителей этой маленькой подгорной деревни, а Марья – нет, и она не могла понять, пугает ли ее это, но мороз все равно время от времени касался затылка.

Дорога прорезала всю деревню, рекой вливалась в озерцо площади, на одной стороне которого стояло длинное здание с мелкими узкими окнами у самой крыши, из труб которого валил густой дым. Неприятный резкий запах щекотал ноздри, и Марья расчихалась. Дорога уводила дальше, к горе, и вдоль нее медленно и степенно текли ручьи с грязной рыже-ржавой водой.

Уже и деревня осталась за спиной, и свет налился нездоровым закатным багрянцем, хоть и не было на каменном небосводе никакого солнца, а гора так и не приблизилась, возвышалась впереди, огромная и недостижимая. Мягкие домашние туфли почти истерлись, а ноги не держали. С усталым вздохом Марья опустилась на дорогу, и мелкие камушки впились в ладони. Она уже и так в крови перемазана, чего о пыли беспокоиться.

Юноша застыл в стороне, переминаясь с ноги на ногу, не осмеливаясь нарушить ее приказ и приблизиться.

– Только не говори, что не устал, – фыркнула Марья, борясь с желанием улечься на землю. Ноющая пустота в груди холодила кожу изнутри, и хотелось прижаться к теплым камням, чтобы изгнать ее – хоть чем-то.

Он отрицательно покачал головой и, после недолгих колебаний, сел чуть в стороне от Марьи. Несколькими четкими движениями переплел растрепавшуюся косу. Марья, уже не стесняясь, принялась пристально его разглядывать. Даже сидя, он был выше ее и определенно сильнее. Вытянутое лицо, узкие раскосые глаза, широкие скулы и при этом – прямой правильный нос, почти римский, и острый подбородок. Марья могла бы поклясться жизнью сестры, что не видела его раньше – до города на изнанке, и потому гадала, чем же так ему насолила.

Она припомнила догадку, что старик под личиной торговца охотился на Финиста, и как бы между прочим обронила:

– Если ты снова надеялся вместе со мной выманить моего братца, то я тебя расстрою: он рассердил Змею, и она его… хм. Думаю, утопила.

Губы на мгновение онемели, а горло сжал спазм, и последнее слово Марья выдавила через силу. Она не знала, что думать. Финист исчез на ее глазах, словно темные воды растворили его, и с тех пор тоска змеей свернулась в груди, покусывая и напоминая, что теперь Марье не хватает очень важной части себя – пусть она ее и не любила. С другой стороны, она до сих пор жива, не исчезла и не растворилась вместе с побратимом вопреки всем законам. Неужели Змея смогла разъединить их?

Пока она говорила, юноша не спускал с нее внимательного взгляда, и Марья с удивлением отметила, что глаза у него светлые, серо-голубые, очень чистые. Он серьезно кивнул и отвернулся к горе. Она не отбрасывала тени – здесь вообще не было теней, – но ее близость ощущалась тяжестью на плечах.

Зачем я вообще сбежала, мелькнула предательская мысль, когда желудок заурчал от голода. Хватит. Надо идти дальше.

Марья попыталась встать, но ватные ноги плохо слушались. Она не удивилась, увидев перед собой протянутую ладонь юноши. Приняла ее, позволив себя поднять. И больше не гнала его.

* * *

Когда они добрались до медного склона, уже опустилась ночь, густая и вязкая. Свет погас, и только редкие светлячки плясали в воздухе – единственные насекомые, которых Марья заметила. Один из них сел на ее ладонь, оцарапав острыми металлическими лапками, сложил слюдяные крылья. Камень-брюшко светился мягким белым светом и холодил кожу. Марья подняла светлячка повыше, чтоб хоть немного видеть дорогу впереди, и все равно шарахнулась от темного силуэта в расщелине.

Старик вышел вперед, и слабые отблески света легли на его лицо, превратив в изрезанную временем маску.

– Здравствуй, Марья.

– О, вы даже знаете, как меня зовут? – Марья выпрямилась и вскинула подбородок, за вежливостью пряча страх. – Это так мило!

– Разве ты не помнишь меня?

– Ну что вы! – Она даже не пыталась скрыть сарказм, бурлящий в голосе. – Разве я могу забыть, как попалась в вашу ловушку и меня едва не растерзали?

Старик кротко вздохнул – совсем как юноша до этого. Уж не родичи ли они?

– И все-таки ты меня не помнишь. И ловушка была не на тебя. Но не стоит здесь говорить об этом. – Он посторонился, освобождая дорогу. – Идем, нас ждут.

– Дайте угадаю, очередная нежить, которой вы хотите меня скормить?

Марья уже и не пыталась быть вежливой, но все же шагнула вперед, и мягкое сияние светлячка коснулось неровных выступов скалы. Расщелина глубоко вгрызалась в тело горы и заканчивалась черным зевом пещеры. Из нее слегка веяло воздухом – теплым, пахнущим легко и приятно. Марья потянула носом и поморщилась – слишком все было подозрительно.

«Со мной ничего не случится, – напомнила она себе. – Я все еще в безопасности. Я всегда в безопасности».

Стоило ей зайти в пещеру поглубже, как светлячок сорвался с ее ладони и, стрекоча слюдяными крыльями, взлетел вверх, звездочкой потерявшись среди каменных выступов. Марья застыла, ослепленная нахлынувшей тьмой, и не сразу заметила слабое мерцание впереди.

– Иди и ничего не бойся, – тихо сказал старик за ее спиной. – Хозяйка ждет нас.

Марья не стала уточнять, не та ли самая. Она и так видела – та.

Пещера оказалась штольней: под сводом еще виднелись окаменелые балки – остатки крепи, и сглаженные стены еще хранили следы от ударов молота и зубила. Среди тусклой пустой породы тревожно мерцала руда, мягко светились мелкие щетки кристаллов. Марья замерла у одной крупной друзы, и та зашевелилась под ее взглядом: с тихим скрежетом откалывались кристаллы, скруглялись, становились прозрачнее и глаже, темной оправой вокруг них вырастали тонкие ножки и полупрозрачные крылья. Меньше минуты прошло – и новые светлячки взмыли к своду, застыли на нем звездами-точками.

Штольня открылась в огромные подгорные чертоги, с полукруглыми сводами, изукрашенными то ли красками, то ли самоцветами, и мягкий свет заливал их, словно тысячи свечей горели ровным белым пламенем. Столы уже были накрыты.

Она ждала их, сидя на скамье, черной, в агатовых разводах. Сначала Марья обрадовалась, узнав зеленоглазую из зеркала, но стоило шагнуть ближе, и словно пелена спала, обнажая истинное лицо хозяйки.

Лицо иссохшей мумии.

Глаза у нее действительно были яркие, темной и влажной зелени – малахитовые. Малахитовые шарики в провалившихся глазницах. Потемневшая кожа туго обтянула череп, резко очертив скулы и челюсть, тонкие, костлявые руки покоились на коленях. Жесткие складки платья узорами и спиралями покрывала позеленевшая медь. Самым удивительным были ее волосы – густые, черные, блестящие, заплетенные в тугую толстую косу. И венцом над ними поднимались тонкие кристаллы кварца.

У ног ее вертелись кошки – черные и лоснящиеся. Безглазые.

– А в зеркале ты выглядела лучше. Ой. – Марья прикусила язык, но удивленный возглас уже сорвался с губ.

Хозяйка только улыбнулась, блеснув каменными глазами.

– Здравствуй, юная гостья Полоза. В зеркале и ты выглядела лучше.

Марья развела руки и оглядела себя, только сейчас вспомнив, в каком она виде. Светлое платье пропиталось кровью там, где к ней прижималась голодная тварь, пыльные разводы пятнали подол, а рваных прорех было не меньше, чем в кружеве.

– Да, мне не помешало бы помыться, – миролюбиво согласилась Марья, радуясь, что не видит, в каком состоянии волосы. Воронье гнездо, не иначе! – Что поделать, выбраться из логова Полоза оказалось не так уж и просто. Даже с непрошеной помощью.

Последние слова она произнесла с нажимом, оглянувшись на старика и юношу.

Дождавшись снисходительного жеста от хозяйки, они втроем расселись на скамьях вокруг нее – Марья рядом, мужчины напротив. Одна из кошек вспрыгнула на колени Марье, и она охнула от ее тяжести: ей показалось, что ей на ноги крупный булыжник положили. Марья почесала кошку за ухом, стараясь не присматриваться к острой мордочке с пустыми глазницами.

– Может, хоть вы мне объясните, – обратилась она к старику, – зачем я вам так понадобилась?

– Мне понадобилась не ты. – Старик смотрел прямо, не отводя глаза. – Мне нужна твоя сестра. А ты… ты, Марья, всего лишь приманка.

– Что?

Она нахмурилась, когда пазл, почти сложившийся, снова разлетелся на куски.

– Я думала, вы ловите Финиста, – пробормотала она. – Тогда, под маской торговца, вы уже столько о нем знали, что я решила, что вы враги.

– Ну что ты. У меня нет причин ненавидеть его, как нет причин и любить. Навья тварь, всего лишь одна из многих. Но на площади ты говорила с Андаром, не со мной.

– Что ж он сейчас молчит?

Они переглянулись, и Андар кивнул, его живое, подвижное лицо тут же сделалось каменной маской.

– Он дух зверя в теле человека, и ему не подвластна речь. Еще ребенком он серьезно заболел, и… Исцелить тело смогли, но душа уже ушла. Даже старший шаман не смог найти ее и вернуть. Отец молил сделать хоть что-то, оббивал порог шамана днями напролет, и однажды шаман согласился. Он вложил в тело дух зверя-проводника. Несколько лет все было хорошо, пока эхо души человека еще было сильно, пока тело само помнило прошлую жизнь, и своих родных, и человечью речь. Но любое эхо угасает, и когда его сила над духом зверя ослабла, он вернулся к шаману, его заклявшему. Служить. Его оставили заботиться обо мне – после Нави я был слабее младенца. А затем он не захотел уходить.

– Но в маске торговца он вполне себе говорил, и весьма убедительно.

– Это были мои слова, которые я вложил в него. Потому сейчас он и молчит – что мне толку говорить с тобой на два голоса?

Юноша оглянулся на старика и кивнул, подтверждая его слова. Марья нахмурилась:

– Он оборотень? Или он убил еще кого-то, чтоб надеть его лицо?

По лицу Андара снова пробежала тень, словно напоминания о крови на его руках мучили его.

– Для некоторых личин не обойтись одним мороком. Притворяться кем-то знакомым гораздо сложнее…

– И не жалко было? Она же ничего вам не сделала!

Старик ответил ей спокойным и прямым взглядом.

– Нет, – голос его звучал столь сухо, что Марье показалось, что отвечает он не только на ее возмущение. – Я знаю цену жизни и знаю, что та девушка не жила. Была давно мертвой игрушкой в руках Полоза.

– Верно. – Хозяйка впервые вмешалась в разговор, и ее голос подрагивал от далекого гнева. – Все, кто служат Полозу, давно погибли: и домашние слуги, и горные рабочие, и их семьи. Все мы здесь – пленники его алчности.

– И потому вы убили ее? – Марья насмешливо прищурилась. – Не удивлюсь, если еще и думали, что услугу ей оказываете, освобождая!

– Если бы, – лицо старика снова потемнело, – если бы из колец Полоза можно было бы так легко освободить. Андар одолжил ее лицо, чтоб быть рядом с тобой, чтоб помочь, когда будет нужен. И как только снял его – оно вернулось к девушке. Она проснется, не помня, что умирала. Не зная, что она каменная.

Марья взяла со стола яблоко, повертела в руках, нахмурившись, но укусить не рискнула, так и сжала в ладонях. Пока никто не ел, хоть еда и стояла прямо перед ними, пахла приятно. Совсем простая снедь – неровно нарезанный хлеб, молоко, вареные яйца. И немного фруктов.

– И все это – чтоб быстрее вытащить меня из поместья? Но зачем я вам для приманки? Если вам нужна моя сестра, ну так пришли бы в поместье сами, она там. Раз стемнело, значит, все еще там.

– Ты же знаешь, – очень медленно произнес старик, и его руки на столе едва подрагивали, – там не твоя сестра. Там божество в ее теле.

– Ну на-а-адо же! А я-то думала, там всего-то навья тварь! Наверно, мне стоит чувствовать себя польщенной, раз мою сестру подменило аж целое божество?!

– Почему бы и нет? – Улыбка старика была больше похожа на трещину в деревянной маске. Темные глаза так и остались спокойными и внимательными. – Мало кого оберегает божество. К тому же столь древнее.

– Пока от этого одни проблемы. Хотя… она убила Финиста. Уже за это ей можно сказать спасибо.

Голос дрожал так сильно, что всем было ясно, сколь наигранна ее бравада. Они сделали вид, что не заметили, и Марья это оценила.

– Значит, он желал тебе зла. И не было другого способа тебя обезопасить.

– Неудивительно. – Марья мрачно улыбнулась, снова чувствуя, как горит кровь, как монстр внутри поднимает голову. – Ему было за что меня не любить. В конце концов, если б я вам тогда не поверила, мы бы не оказались в ловушке Змеи так быстро. Да и мало кто любит бесполезное ярмо на шее. Аня…

Голос дрогнул, и ледяная корка снова незримой броней сковала кожу.

Несказанные слова жгли язык. «И Аня тоже меня не любила». Детская, давно выплаканная обида снова подняла голову. Марья знала, что это неправда, знала, что иначе бы Аня не пришла за ней в мир мертвых.

– Она любила тебя, – тихо произнес старик, и Марья тут же ощерилась, выплескивая злость:

– А тебе-то откуда знать?! Кто ты вообще такой, подлый всеведущий… старик!

Он не удивился ее вспышке, даже улыбнулся, словно узнавая что-то родное.

– Вспомни, – голос его полнился странной глубокой силой, и перед глазами сами собой всплывали образы, которые Марья даже в кошмарах гнала от себя прочь. – Я был рядом с твоей сестрой, когда она пришла за тобой в Навье царство. Я был рядом весь ее путь, я видел все ее страхи и сомнения. Поверь мне, если б в ее сердце не было любви и тепла, она не смогла бы тебя спасти.

– Я была ужасной сестрой, – пробормотала Марья и все-таки вгрызлась в яблоко. Оно было настолько кислым, что скулы свело. – И я так старалась больше ее не разочаровывать. Чтоб она не жалела о том, что сделала. Но этого оказалось мало.

Она с силой сдавила яблоко, и капли липкого сока брызнули там, где ногти пробили кожуру.

– Этого оказалось мало, – повторила она с ожесточением. – Потому что она уже была… проклята? Больна? Не знаю. Она превращалась во что-то и молчала. Выгнала меня. А потом заключила договор со Змеей. И стало не важно, насколько хорошей и послушной я пыталась быть после Нави – это уже не могло ничего исправить.

Монстр внутри скулил – ледяные иглы впились в него, в самое сердце Марьи. В этот момент она ненавидела себя особенно сильно. И упивалась этим.

– Превращалась? – Старик нахмурился. – Я догадываюсь, о чем ты, но ее излечили еще в Нави. Яд не должен был…

Марья только плечами передернула.

– Она чаще злилась. Иногда глаза становились голодные и безумные. А потом… – Она вздохнула, снова с ужасом вспомнив окровавленное лицо в отсветах пламени. – Сегодня Финист привел меня туда, где она заживо жрала кого-то. Даже не надеюсь, что это был не человек. И нет, в этот момент она была не Змеей, а собой… хоть от Ани в ней мало что осталось. У нее были пустые глаза и звериные повадки.

Кажется, на его лицо тенью лег ужас. Но может, Марья просто хотела его увидеть.

– Значит, у меня и не было шанса успеть, – едва слышно вздохнул старик, и Андар сочувственно коснулся его запястья.

– Ты собирался ее спасти? – Против воли голос дрогнул от надежды, хоть Марья и знала, что надеяться на кого-то глупо. Особенно на тех, кто однажды уже обвел ее вокруг пальца. – Тогда помогите мне! Мне нужно найти браслет, и тогда Полоз вернет Ане тело, и…

Старик наклонился над столом и коснулся ее пальцев, и Марья тут же подавилась словами, словно язык онемел. Она даже не удивилась, когда он тихо сказал:

– Я собираюсь ее убить. Прости, Марья.

Еще вчера она обмякла бы, обессилев и потеряв надежду. Но сейчас в ней надломилось что-то, осыпалось со звоном, и не сразу Марья осознала, что по незримому ледяному кристаллу, который успокаивал ее, защищал – от самой себя, – прошла трещина, такая же глубокая и черная, как по небесам.

Марья задержала дыхание, словно и вся толща горы должна была рухнуть и погрести ее под собой, но нет – пока монстр притих, прикрыл глаза, только уши чутко вздрагивали, выдавая напряжение.

Держи себя в руках, Марья. Будь спокойна, Марья.

Ты же не хочешь его разбудить?

Марья резко выдохнула и улыбнулась, прямо встречая виноватый, сочувственный взгляд старика.

– Я не позволю. И наживкой не буду.

Она резко поднялась, с грустью подумав, что стоило сначала поесть, а потом уже разговаривать, но и дальше оставаться за одним столом с этим лицемером она не могла.

– Хозяйка, позволишь остаться? – с вызовом спросила Марья, готовая выгрызать согласие даже в прямом смысле слова. Но Медной горы хозяйка кивнула, малахитовые шарики глаз на мгновение потемнели, словно она веки смежила.

Со скрежетом позади Марьи разошлись расписные стены, открывая новые покои, мерцающие фиолетовым и зеленым. Пара кошек тут же начала виться у ног Марьи, мяукать в унисон, и она наклонилась, покорно почесала одну из них за ушами. Прежде чем уйти, отвесила издевательский поклон старику.

И только когда за ее спиной стена снова сошлась воедино, Марья позволила злости и обиде взять над собой верх.

* * *

Когда проход за Марьей закрылся, старик устало уронил голову на руки. Пока все шло по плану, но это его не радовало. Долг, возложенный духами, выматывал, вытягивал душу, а вместо нее копилась темная вязкая ненависть к себе самому – и за малодушие, что не хватает решимости почтительно следовать велению духов, и за то, что вообще следует.

Андар хотел коснуться его, утешить, но замер, ладонь так и застыла в воздухе в паре сантиметров от его плеча. Было б легче, если б он ненавидел. Но дух, лишь смутно помнящий, что когда-то он был человеком, не мог ненавидеть шамана. Или того, кому шаман велел подчиняться.

– Разве не лучше было ее утешить? – Хозяйка, как ни в чем не бывало, почесала под подбородком одну из кошек, самую крупную. Та довольно задрала мордочку, выпустила и тут же втянула антрацитовые когти. – Теперь она тебе не доверяет.

– Я не могу ей лгать, – сдавленно признался он. – Не прямо в глаза.

– Вот как? – Мумия задумчиво щелкнула зубами, перебросила тяжелую косу на грудь и принялась переплетать ее. Мшисто-зеленые ленты сами собой возникали под ее пальцами и перевивали угольно-черные пряди. – Ты пришел ко мне и рассказал о тени, что нависла над миром. О том, что тебе нужна девочка, которую заполучил Полоз, чтоб эту тень остановить. Попросил помощи и приюта. А теперь не находишь сил лгать ради того, чтоб мир уберечь?

«И не находишь ли силы, чтобы лгать мне?»

Непроизнесенные слова повисли в воздухе, и кошки напряглись, угрожающе заворчали, стекаясь к скамьям.

Старик остался спокойным. Он уже слишком устал, оправдывая сам себя, чтобы оправдываться еще перед кем-то.

– Это не важно, хозяйка. Она здесь, и этого от нее достаточно. Ее согласие мне не нужно.

Если бы на лице хозяйки еще могли отражаться эмоции, она б улыбнулась. Но ей остался только голос, и он звенел и переливался сотней интонаций, подчиняя и лишая воли.

– И не это ли тебя гнетет? Твоей совести было бы спокойнее, если б она сама положила голову на плаху, не так ли?

– Моей совести было б спокойнее, если б я погиб в Нави.

Мумия расхохоталась, и ее мелодичный смех не вязался с желтыми крупными зубами, они щелкали кастаньетами, когда она говорила.

– Тогда спрячь ее, чтоб она осталась чистой, – посоветовала хозяйка, – и выполни уже свое обещание. Это Полоз может верить в неуязвимость своего мира, а мне ведомо, что на нижних ярусах разрастаются ядовитые травы и серые мхи. Корнями они крошат камень, и скоро гора пошатнется. Долго ли тогда продержится твое небо, служитель духов? И что тогда случится с твоим миром?

Старик промолчал.

Он и сам не знал.

13

Отмеренное и заслуженное

После вспышки злобы, когда она металась меж стен, как безумная птица, Марья заснула, опустошенная и обессиленная. Покрывало на кровати переливалось мягким шелком, но не грело. Мозаики на стенах слабо мерцали, едва разгоняя темноту, и во сне Марья вздрагивала от холода. Ей снова снился ледяной терем и его хрустальная колыбельная, но теперь мелодия то и дело обрывалась или срывалась на визг и скрип. Ледяное кружево таяло, падая мелкими и частыми каплями. Черными – как вода с волос Ани.

Проснулась Марья как от кошмара, сердце билось о грудную клетку, словно пыталось ее проломить. На краю кровати она обнаружила сложенную одежду, очень простую, крестьянскую, из небеленого льна. Но она была мужской, и Марья готова была расцеловать того, кто принес ей штаны вместо осточертевшего платья.

Темная арка под фиолетовой мозаикой вела в низкую и темную пещеру, у стен зловеще свисали соляные сосульки, усеянные каменными светлячками, и их мерцание отражалось в темной и неподвижной воде бассейна. По краям он был выложен плиткой из светлого шершавого камня, и Марья осторожно присела, тронула кончиками пальцев неподвижную гладь воды. Теплая. Она едва заметно попахивала серой, но это не могло ее смутить.

В воду она погрузилась с головой и не выныривала, пока хватало дыхания, пока шум сердцебиения в ушах не стал оглушительным. Она царапала кожу, словно пытаясь содрать ее, вырвать из себя воспоминания о кровавой трапезе сестры, как отравленный шип выдернуть сомнения, которые породил в ней Финист.

От нахлынувшей злобы она едва не наглоталась воды, с судорожным вздохом вынырнула и долго дышала, наслаждаясь прикосновением прохладного воздуха к горящим щекам. Ледяная грань между нею и монстром внутри истончилась и таяла на глазах, но холодная пустота в груди осталась, и Марья едва снова не разрыдалась от обиды. Она не хотела горевать по Финисту, но тоска не оставляла ее, напоминая раз за разом: ты одна, теперь навсегда одна, не на кого надеяться, некого обвинять.

Ей стоило понять это раньше, тогда сейчас не было б настолько больно. Финист и так позволил отсрочить осознание почти на месяц, а она, вместо того чтоб готовиться к нему, только пряталась среди иллюзий, сидела, сложив ручки.

Правильная, послушная сестра.

Сколько прошло времени? Не меньше двух недель, это точно. Марья с трудом вспоминала прежнюю жизнь, побег из университета и от друзей, которые слишком быстро стали близкими. Опасно близкими. Ссориться или игнорировать было уже поздно, и это стало еще одним аргументом в пользу возвращения: она же все портит, все всегда портит. Только и осталось надеяться, что она ушла, когда еще можно было что-то исправить.

Из спутанных волос Марья с трудом вытащила серебряную веточку с острой почкой на конце, еще не успевшей развернуться в широкий лист. Что ж, не самое неприятное, что она могла подцепить, пока неслась сквозь железный сад. Уж лучше веточка, чем паутина.

Когда Марья вернулась обратно в покои, там ее ждала хозяйка. Кошки снова ходили кругами вокруг нее – правильными, одинаковыми траекториями, как заколдованные.

– Вижу, хорошо тебе спалось.

Марья смахнула со лба влажную прядь и неопределенно пожала плечами. Она не чувствовала себя отдохнувшей.

– Скажи, у тебя есть браслет? – Марья сразу взяла быка за рога, не желая тянуть время. – Бирюзовый или лазоревый, очень яркий, узкий и гладкий, и он вмиг может стать черным.

– Может, и есть, может, и нет, – лицо мумии осталось неподвижным, но в голосе проскользнула лукавинка. – Откуда ж мне знать?

– Разве ты не хозяйка этой горы? Разве не тебя здесь каждый камень слушается?

На этот раз смех ее был грустным.

– Кому хозяйка, кому пленница. Разве ты, пока у Полоза гостила, хозяйкой в его доме была? Вот и я против воли здесь осталась.

Марья уселась на кровать, поджав озябшие ноги. Побарабанила пальцами по коленке.

– Почему Полоз сам не может забрать у тебя этот браслет? Если допустить, что он у тебя есть, конечно.

– Потому что в Медную гору ему никогда ходу не было. Все земли своими назвал, по каждой золотой жиле прошел, а гора его не пустила. И та, что до меня здесь была, не пустила. – Хозяйка перевела взгляд на одну из стен, и кристаллы на ней начали менять цвета, из темно-зеленых становясь фиолетовыми, и в их разводах проступил узор: змея, свернувшаяся кольцом вокруг камня. – Я и сама мало знаю о той, что была здесь раньше. Может, именно она была настоящей хозяйкой. Может, такой же пленницей, как и я, оставленной сторожить от змея сокровища, которые уже никто не заберет.

– Она была… такой же, как ты? – осторожно уточнила Марья, замялась и неуверенно уточнила: – То есть такой же мертвой?

Мумия расхохоталась, щелкая зубами, зеленое свечение в глазницах стало ярче.

– О нет, Марья, она была иной. Она была камнем. Она была кварцем и малахитом, яшмой и аметистом, лазуритом и бериллом. Когда она явилась за мной, я разрыдалась от ужаса, но она утерла мои слезы и утешила, обняла и разбила цепь на шее…

– Это Полоз с тобой сделал?

Хозяйка покачала головой:

– Тогда он был для меня сказкой, и сказкой неинтересной. Это старатели о нем шептались, мне же о том знать не следовало. Мою судьбу решили люди. Не морщись так, девочка, разве не знаешь, что с их жестокостью ни один дух, ни один бог не сравнится? Обрушилась новая штольня, в старом забое шла пустая руда, и барин сгонял рабочих в шахту десятками – он и медяка прибыли терять не хотел. А крепостные? Невелика цена, всегда новых пригнать можно. Они же для того и нужны – чтобы умирать.

Она замолчала, погладила одну из кошек, тонко и жалобно мяукающую, словно умоляющую – не говори, не говори, тебе же самой вспоминать плохо, не говори! Но голос хозяйки был мягок и спокоен, он тек медовой лентой, убаюкивал жуткой сказкой… Марья тряхнула головой, словно отгоняя назойливых мошек, и снова сосредоточилась на рассказе.

– Умирать никто не хотел. И родню хоронить не хотел. Ты ведь и сама такая, Марья, ты их поймешь. А я была сиротой, и никто не вступился за меня. И тогда на старых ярусах, где уже нечего было брать, они решили, что пора пришла отдавать. Привели меня в старый забой, до пустой руды выскобленный, вбили кольцо в скалу, а к тому кольцу приковали меня, как каторжанку. Ушли и обрушили крепь.

– Я надеялась, у твоей сказки будет хороший конец. Разве та, прежняя, тебя не спасла? – Марья попыталась пошутить, но губы ее плохо слушались.

Ей бы сочувствовать хозяйке, делить ее боль и гнев, но не получалось. Вместо жалости пришел колючий страх: она озлоблена, о как она озлоблена, нечего и надеяться на помощь и милосердие, хозяйка скорее раздавит среди камней или в камень же и обратит.

Ты ведь и сама, Марья, поступила бы так же.

Вспомнилась встреча у зеркала и нестерпимое желание рассмешить зеленоглазую, словно только смех мог смягчить ее окаменевшее сердце.

– Разве это, – хозяйка подняла руку, и широкий зеленый рукав сполз, обнажая тонкое иссушенное запястье, – похоже на спасение?

– Ты мыслишь, а значит, существуешь. Разве это хуже небытия? Дай угадаю: твоя смерть ничего ведь не решила? Насколько я помню, рудник закрыли, пусть и гораздо позже.

– Конечно, угадала. – Глаза мумии заблестели особенно ярко, а в голосе зазвенел смех. – Когда я стала здесь хозяйкой, когда гора стала мне послушна, я подняла грунтовые воды и затопила штольни. И мои убийцы и их потомки остались здесь со мной.

– Не самое приятное общество, – цокнула языком Марья. – Это их деревня у горы?

– Нет. Здесь умирали и раньше, здесь умирали и позже. Их прибрал к рукам Полоз – кому еще нужны мертвецы? Всех своих слуг он выкрал, как и все, что имеет. Тянется и тянется оплести гору и сделать своею, до ее сокровищ добраться. Если и есть в мире то, что конца и края не имеет, то это его жадность.

– Мне всегда казалось, что змеи – символ мудрости.

Хозяйка тихо рассмеялась.

– Так то змеи. А он – змей, темная их половина. Так-то и дочери его, и сестры куда добрее… если могут быть добры твари с холодной кровью. Там, где они делятся, Полоз отбирает. Где они хранят – он разрушает. Многие от него бежали, средь людей прятались, в моих чертогах приют нашли. Но он не оставляет попыток до них добраться. Его рабочие каждый день в камень вгрызаются и с камнем уходят – с пустым. Здесь мне хватает сил жилы от них закрывать.

– Что ж тогда их за браслетом не отправил?

– Много ли толку от мертвецов? Ты же видела слуг в поместье – они повторяют только то, что при жизни делали. И потому он послал тебя.

– Я сама предложила сделку, – фыркнула Марья. – Не будь моего желания, никуда б он меня не послал.

– Сама в тенета шагнула и этим гордишься? – В голосе хозяйки проскользнули печальные нотки. – Думаешь, благодарен он будет, если ты ему браслет вручишь? Вспомни слова своей сделки, маленькая глупая Марья, вспомни, обещал ли он не причинять тебе зла, не вредить тебе?

– Я попросила вернуть сестре тело. Прогнать тварь, что его забрала себе, – дрогнувшим голосом призналась Марья, и хозяйка покачала головой с жалостью и презрением.

– И даже не спросила, что за браслет тебе велено принести? Даже не попыталась узнать о нем хоть что-то? Право слово, ты заслуживаешь своей судьбы!

– Я пыталась! – Марья сжала кулаки и вскочила. – Но не нашла! Если и было в книгах хоть что-то, то это от меня спрятали! Все, что я узнала, что браслет здесь! И что мне еще оставалось делать? Всю жизнь просидеть взаперти, смириться и ничего не делать?! Нет уж, лучше хоть как-то потрепыхаться!

Марья замолчала, переводя дыхание. Она сама не заметила, как сорвалась на крик. Злость бурлила внутри, распускалась огненными цветами, яркими и жгучими, и Марья уже ничего не различала за их пламенем.

Хозяйка молчала, не сводя с Марьи камешков-глаз. Когда она неторопливо поднялась, Марья прикусила язык, запоздало вспомнив о том, что хотела не злить ее, но хозяйка только смотрела, и кошки у ее ног молча крутились, задирая к Марье безглазые морды.

– Мне нравится твоя злость. – Голос хозяйки был тих, и Марья не могла угадать ее эмоции. Она коснулась волос Марьи, сухие пальцы пробежались по щекам. – О, как она горяча. Не боишься, что только хуже сделаешь?

– Я всегда все делаю хуже, – с горечью ответила Марья и закрыла глаза. Огненные цветы осыпались безжизненным пеплом, оставляя после себя даже не пепелище – пустоту. – Но если я не буду ничего делать, то и лучше ничего не станет.

Глаза хозяйки сверкнули довольно, а в ее голосе растеклось темное удовлетворение:

– Что ж, признаю твою правоту. Иди же за мной.

Стены разошлись бесшумно, словно ткань, сумрачный, полный мерцания коридор разворачивался впереди, и в его глубине вспыхивали разноцветные огни. Удивленная, Марья не сразу осознала последний приказ хозяйки, а потом бросилась догонять ее. Гладкие каменные плиты холодом куснули за пятки, но возвращаться за обувью Марья не стала – она и так не могла догнать хозяйку, хоть шла та неторопливо. Но сколько бы Марья ни бежала, та всегда оставалась впереди, недостижимая и жуткая.

Коридор вел вниз, и с каждым шагом уклон становился все ощутимее. Навстречу пахнуло холодом и влажностью, и к этому запаху примешалось что-то еще, знакомое, но Марья так и не могла понять что же. Краем глаза иногда она ловила изломанные тени на стенах, словно по скале ползли тысячи и тысячи тонких трещин.

Голос хозяйки звенел в коридоре, и эхо вторило ему, рассыпая и путая звуки.

– Знаешь ли ты, за каким браслетом тебя послал Полоз? Одну из дочерей за своеволие в камень и металл обратил, воли и разума лишил, да ее дар силен остался. Нет цепи прочнее, чем она из угольной пыли плетет, нет заслона надежнее, чем она пылью золотой чертит. И любого сковать ее цепью можно, и от любого ее кольцом огородиться можно. Но дар ее теперь в руках того, кто браслет носит. Знаешь ли, что Полоз с таким браслетом сделать может?

– Ничего хорошего, я угадала? – выдохнула Марья, останавливаясь и придерживаясь за стену. Снова начали ныть шрамы на ребрах, и Марья прижала к ним ладонь.

– Ты принесешь ему браслет, и тебя же он им и свяжет, цепь же родственнице вручит, ее ублажить надеясь. Или свяжет ее, коль она ему уже поперек глотки встала. И догадываешься, что тогда с тобою сделается?

Марья сдавленно вздохнула.

– Откуда ты так хорошо знаешь, что в поместье творится?

– Там же мое зеркало – с Полозом за каждый камешек спорить, за похищенное торговаться. Пройти сквозь него не могу, но смотрю внимательно, слушаю чутко, да и есть в его доме те, кто и сам готов мне все рассказать, лишь бы под мое крыло переметнуться.

У черного провала пещеры она остановилась, поджидая Марью, малахит в глазницах светился особенно жутко.

– Да и старик не зря своего зверя к Полозу подослал. Тот не только тебя привел, но и много новостей принес. Так что мне ведомо, пожалуй, больше, чем тебе.

– Не сомневаюсь. – Марья фыркнула. – Мне-то никто ничего не рассказывает и не объясняет.

– Так слушай меня внимательно. – Венец в волосах хозяйки слабо мерцал, и темнота за ее спиной казалась особенно густой и бескрайней. – Я не буду тебе мешать. Ищи браслет, разгадывай загадки, сплетай планы. Можешь даже звать меня, но не обещаю, что приду. Можешь спрашивать, но не обещаю, что отвечу. Но иного не обещаю тоже.

Марья недоуменно моргнула, прислонилась к неровному своду. Из пещеры едва ощутимо тянуло свежим воздухом, особенно сладким среди тяжелого и застоявшегося воздуха подгорных чертогов. Ее не оставляло чувство подвоха, оно холодом покалывало босые ступни, подсказывало: беги, беги отсюда.

Но если от всего убегать, то как же выручить Аню?

– Почему же ты мне помогаешь?

Она расхохоталась и отступила в глубь коридора.

– Ну что ты, я вовсе не помогаю тебе. Только разрушаю планы Полоза!

Жесткие руки толкнули Марью в спину, и она сорвалась во тьму.

* * *

Сначала он решил, что умер – ничего не было вокруг, ни света, ни звука, и тела своего он не чувствовал. Знакомое ощущение окончательной потери – так же было, когда он понял, что утратил крылья: ни фантомной боли, ни лживого, призрачного ощущения, что все нормально. Только пустота, словно и не было никогда крыльев, словно и не было никогда тела.

Лучше бы не было и чувств, но вот они-то как раз и захлестнули его сознание, уволокли в еще более глубокую тьму, полную острозубых рыб, что рвали его заживо.

Имя им было Отчаяние и Разочарование.

Вот и все, чего он добился, – небытие, полное понимания, что он сюда загнал себя сам. Служанка оказалась права: предавая девчонку, предал себя, ибо нет чувства больнее, чем осознание, что во всем случившемся виноват только ты один.

– Оно все равно того стоило.

Слова пузырьками оторвались от губ и ленточкой потянулись вверх. И тогда он вспомнил, что уже был здесь – в таком же отчаянии, утратив последнюю ниточку, что вела его к жизни, прочь из царства мертвых. Но тогда он кричал от бессильной ярости, и горькая вода заполняла рот.

Сейчас же не осталось ничего, кроме усталости.

Он уже хотел закрыть глаза, когда над ним склонилась она, ослепительно белая в окружающей тьме.

– Финист. – Чего в ее голосе было больше, усталости или отвращения, он так и не разобрал. – А я уж надеялась, что больше тебя не увижу. Надо сказать, у Змеи отвратительное чувство юмора: я бы предпочла совсем другую компанию.

Она все же протянула ему ладонь и помогла подняться. Ее рука была настоящей – или казалась настоящей, материальной и теплой, и он вцепился в нее, как в единственное, что могло защитить от отчаяния и безумия. Онемение медленно спадало, и тело слушалось плохо. Финист даже не был уверен, сам он стоит на ногах или его держит неведомая сила, исказившая здесь все законы.

– Я тоже рад тебя видеть, Соколица. Вот уж не думал, что меня снова занесет в черные воды.

Она ухмыльнулась и вырвала пальцы из его ладони. Здесь она была бесцветной – одинаково белая кожа, прозрачные глаза, призрачно-серые волосы. Ему казалось: она сияет, едва-едва разгоняя полумрак.

– Не знаю, обрадую тебя или огорчу, но это не черные воды. – Соколица отвернулась и раскинула руки в стороны, словно пытаясь охватить все пространство. – Присмотрись: для черных вод здесь слишком… много всего.

– И что же это за место? – Финист хмыкнул и скрестил руки на груди, не спеша признаваться, что ничего не видит.

– Это сны Змеи. Мы обменялись ими, и каждую ночь я оказывалась здесь… А с некоторых пор – все время здесь. Времени мне хватило, чтоб исследовать это место – насколько вообще возможно исследовать сны хтонического божества.

– Я гляжу, ты всем довольна. Даже удивительно.

– Была довольна. – Она поправила его со смешком. – Пока не появился ты.

– И ради чего тебе потребовалась очередная сделка со Змеей? – Она резко обернулась, глаза удивленно расширились, и Финист вскинул ладонь. – Да, я знаю. И Марья знает. И не могу сказать, что она довольна.

Соколица помрачнела, и свет вокруг нее поблек, но взгляд остался твердым и спокойным.

– Это было для ее блага.

– Для ее безопасности, хочешь сказать?

– Вижу, ты великолепно осведомлен об условиях моего договора. – Соколица усмехнулась, но взгляд стал почти враждебным. – Не хочешь рассказать откуда? И почему ты оказался здесь?

– О, это увлекательная история, моя дорогая, уверен, ты ею насладишься. Особенно когда узнаешь, как именно Змея выполняет ваше соглашение. Кстати, если так уж не терпелось защитить сестру, могла б с нею и остаться. Думаю, если б ты замуровала ее своими руками, она все равно тебе бы все простила. Она стала такой очаровательно кроткой! Разве будешь спорить, что Навь пошла ей на пользу?

Она подскочила к нему так быстро, что он не успел отшатнуться, схватила за ворот, тряхнула со всех сил – Финист едва качнулся, и то больше от удивления.

– Что ты с ней сделал?!

Финист удивленно приподнял брови, положил ладони на судорожно сжатые пальцы Соколицы.

– Даже не знаю, – с наигранной горечью вздохнул он, – льстит или оскорбляет, что ты во всем считаешь виновным меня. Клянусь своими крыльями – я не сделал твоей сестре ничего плохого. И даже помог, когда она об этом попросила.

«И показал, чем же ты стала, растоптав ее надежду. Тут с какой точки ни смотри, но на «ничего плохого» это не походит».

А вот о крыльях вспоминать не стоило. Клясться утраченным оказалось нестерпимо больно, и отчаяние, ненадолго отступившее рядом с Соколицей, снова вцепилось в плоть загнутыми рыбьими зубами.

Финист знал только один способ справиться с болью – причинить ее кому-то еще, упиваться ею, забыв о своей. Всего-то и нужно: сгустить краски, чуть изменить контекст, сплести полуправду с полуложью и умолчать о главном.

О том, что Марья одержима идеей все исправить.

– Видишь ли, в чем дело: Змея пришла к выводу, что постоянно защищать твою сестрицу слишком утомительно. Особенно когда она сама лезет в клыки тварям. Ты не замечала за ней склонности к самоубийству, нет? Это у вас, похоже, семейное! Она назло нарушает все установленные законы и так удивляется, когда ее настигают последствия – хищные, должен сказать! Змея поймала нас и заключила в игрушечный мирок, в маленький дом за пределами мира и времени. Думаю, без прочих змей не обошлось – слишком уж много их было среди украшений.

Он облизнул губы, жадно всматриваясь в застывшее лицо Соколицы. Она слушала внимательно, но взгляд был расфокусирован, устремлен в глубь себя, и Финист не желал знать, что же она там видит.

– В общем, это мало чем отличается от склепа, как однажды справедливо заметила Марья. Ей плохо и тоскливо, ты же знаешь и сама, твоя сестра – птичка вольная, она не будет сидеть в клетке даже ради самой высокой цели! – Он наклонился к ней, хрипло зашептал на ухо: – Знаешь, мне и представить страшно, на что она может решиться. Нашей сестричке не занимать сумасбродства и решимости на самые глупые и отчаянные шаги. Кто знает, как она решит вырваться из плена? – Он перевел дыхание и добавил, растягивая слова: – Разве этого ты хотела?

Белая ладонь мелькнула быстрее молнии, и его щеку тут же обожгло хлестким ударом. Боль – странная и незнакомая – тут же схлынула, оставив после себя слабое онемение. Финист коснулся щеки, удивленно взглянул на Соколицу, на ее застывшее в ярости лицо, и усмехнулся кончиками губ:

– Ты даже смогла меня удивить. Я-то думал, сестру ты пожалеешь…

Она не ответила и ударила снова – слабо, непрофессионально, и Финисту не стоило большого труда перехватить ее кулак, сжать его накрытой ладонью. Она дернулась пару раз, выдохнула резко:

– И не надейся отговориться. Это сон, и ты здесь не во плоти. И Марье ничего не будет.

Она ударила снова – второй рукой, чиркнула ноготками по его лицу. Финист едва успел отпрянуть, но она все равно достала его, и кожа послушно разошлась под ее пальцами, выпустив в воду акварельно яркую кровь. Финист чертыхнулся и прижал ладонь к щеке, и Соколица вырвалась, облизала окровавленные пальцы.

– Хотела бы я и в обычном мире так сделать, да боюсь на вкус ты гниль редкостная.

Она начала медленно обходить его, словно примериваясь, куда лучше ударить снова. В ее движениях мало что осталось от человечьих, слишком много в них угадывалось звериного. Или даже птичьего – как сапсан кружит над добычей, прежде чем на нее спикировать.

– Не смеши, – он поворачивался вслед за нею, не позволяя себе чувствовать ничего, кроме азарта, – я же знаю, как ты трясешься над Марьей. Ты не сделала бы ничего, что могло бы навредить ей.

Соколица остановилась и рассмеялась, и жуткая неподвижная маска треснула, снова выпуская наружу упрямую и усталую девчонку, которая однажды прошла через мертвый лес.

– Неужели ты думаешь, что она ко мне не присоединится? Вряд ли даже обещание боли удержит ее от соблазна повыдергать тебе перья.

Финист промолчал, продолжил криво улыбаться, пряча едкую муку от напоминания, что перьев у него не осталось. Соколица же потеряла к нему интерес: ее ярость прогорела быстро и безвозвратно. Она потерла переносицу и провела ладонями по лицу, словно стирая сонную одурь. Ее свет потускнел, и не сразу Финист осознал, что она отдаляется, словно пространство разматывается между ними. Он бросился за ней, не желая терять единственную искру света – пусть она и жглась едва ли не больнее, чем его терзало отчаяние.

– Змея! – Звала она, и ее голос терялся в густой тишине, чередой серебристых пузырьков взмывал вверх. – Змея! Я хочу разорвать договор!

Ничего не менялось.

– Ну да. – Соколица проворчала под нос едва слышно, но так тихо было вокруг, что Финист ясно различал каждый звук. – С чего я взяла, что все будет просто?

– Куда ты? – окликнул ее Финист, и сам удивился тому, как слабо звучит его голос.

Она обернулась, словно поджидая его, и он бросился к ней, не признаваясь себе, что боится, что она исчезнет. Ее лицо сделалось серьезным и усталым, слабое свечение пульсировало в такт сердцебиению.

– Туда, откуда смогу докричаться до Змеи. В пик сна, на его границу с явью.

Финист широко улыбнулся, пытаясь отдышаться и выдыхая облако мелких пузырьков. Может, здесь и не было у него плоти, но уставал он даже быстрее, чем наяву, словно бежал и бежал и бежал на одном месте.

– Позволь, угадаю: вырваться отсюда можно только там? Тогда мне туда надо!

Она кивнула безучастно, и Финист глазам своим не верил – ни тени злости или раздражения не было в прозрачных глазах. Словно не она всего пару минут до этого мечтала содрать с него кожу или выдавить глаза, словно не держала зла за то, что стала марионеткой в его планах.

– Конечно, тебе туда надо. – Ирония в ее голосе была такой же горькой, как и вкус черных вод. – Похоже, Змея сделала тебя ключом от лабиринта. Говорю же, у нее дурное чувство юмора.

14

Дочери полоза

Марья неуверенно поднялась на ноги, огляделась, когда среди сплошной темноты глаза начали различать ее оттенки. Глубокие тона синего и зеленого сменяли друг друга на сводах пещеры, скользили по ним, словно отражение северного сияния. Глубокий серый устилал пол, влажным туманом приподнимаясь над камнями, любопытно касаясь голых щиколоток. Впереди влажным и антрацитовым мерцало подземное озеро, Марья чуяла его холодное дыхание.

Осторожно шагая в тумане, постоянно поджимая пальцы, чтобы хоть чуть-чуть согреться, она подошла к воде и склонилась над ней, разглядывая свое отражение – темный силуэт с серым овалом лица в окружении далеких звезд – светлячков, усеявших свод пещеры.

Марья запрокинула голову, но так и не смогла найти уступ, с которого ее столкнула хозяйка. Кажется, стены сомкнулись, оставляя Марью запертой.

Запертой в самом сердце горы.

Что ж, хозяйка и так сделала больше, чем обещала, – открыла Марье дорогу. И теперь только от нее зависит, найдет ли она браслет.

– Браслет, способный сковать любого и оградить от любого, – тихо повторила она. – Заманчиво. И мне он, похоже, даже нужнее, чем Полозу.

За берегом снова открывались подземные палаты, полные самоцветных мозаик и мягкого сияния, так похожего на пламя свечей. В некоторых залах на столе лежала еда – не иначе хозяйка позаботилась. Марья повертела в руках яблоко, золотистое, чуть ли не светящееся изнутри, подбросила пару раз и захватила с собой.

Подземный лабиринт поражал. Марья брела по нему, даже не пытаясь запомнить дорогу, восхищаясь богатством и изобилием резных камней и блестящих металлов. Строгая, сдержанная красота покоев сменялась расписными сводами и ярким блеском отполированных изумрудов и рубинов. Сложные цветочные орнаменты плавно перетекали в завитки волн, темнота морских глубин обращалась предрассветным небом, уже затронутым розовым турмалином встающего солнца.

И нигде, нигде не было ни одного изображения змеи, осточертевшего еще в поместье.

Марья не знала, хорошо это или плохо.

Одну из пещер прорезал луч света, белесый, полный танцующих пылинок. Марья подставила ладонь под свет, и он стек по пальцам вниз, словно вода. Расщелину или окно-бойницу, через которую мог бы струиться луч, она так и не нашла, словно он рождался из подгорной темноты, чтобы в ней же и раствориться.

Марья шагнула сквозь него и оказалась перед девушкой с коротко остриженными золотыми волосами. У шеи они завивались мелкими колечками, на затылке же лежали тяжелыми, блестящими прядями. Она увлеченно ткала кружево, коклюшки так и мелькали в ее руках, только ритмичный костяной перестук раздавался.

Марья облизнула губы и хриплым шепотом спросила:

– Что ты ткешь?

Девушка даже не оглянулась, не отвела взгляда от узора на вале, продолжила переплетать нити – тонкие, блестящие, меняющие цвет.

– Подойди и взгляни. – У нее оказался низкий, хрипловатый голос вечной пленницы промозглых пещер.

Марья обошла ее и вздрогнула, заметив в человечьей серой радужке тонкие змеиные зрачки. Девушка поймала ее взгляд и улыбнулась, прежде чем вновь углубиться в ремесло. За валом тянулся длинный шлейф кружев – прямой и безыскусный, один узор повторялся и повторялся в нем, только нити цвета прихотливо меняли.

За спиной девушки темнела дверь – огромная, двустворчатая, из дерева, почерневшего от времени.

– Пропусти меня, – попросила Марья, нутром чуя, что туда-то ей и надо.

– Пропущу, – змеедева кивнула, и стук коклюшек замолк, заставив Марью вздрогнуть от внезапно обрушившейся тишины. – Но у тебя есть то, что мне нужно. Сначала отдай мне это.

Марья растерянно пожала плечами, охлопала себя по карманам. Здесь у нее и своего-то ничего не было, даже одежда – и та с чужого плеча. Но за пазухой нашлось яблоко, а в кармане – серебряная веточка. Марья протянула их кружевнице, но та бросила на ее ладони короткий взгляд и снова отвернулась к рукоделию. Стук коклюшек возобновился, и было теперь в нем что-то совершенно жуткое.

– Но у меня больше ничего нет, – возразила ее молчанию Марья, сверля недовольным взглядом золотой затылок. – Можешь сама убедиться! Только пропусти меня!

– Врешь и не знаешь, что я и сама могу взять, что мне надобно.

В ее тихом голосе не было враждебности, только деловитое равнодушие. И это раздражало сильнее всего.

– Ну так бери! – Марья вспылила и рывком повернула змеедеву к себе лицом. – И как я могу врать о том, о чем сама не знаю?

– А раз не знаешь, то как отдашь? А отдав, не пожалеешь ли?

Даже вопросы она задавала со слепым безразличием камня.

Марья заставила себя успокоиться, покосилась на темную дверь за спиной кружевницы – нет, не получится проскользнуть мимо, а чтобы ссориться с непонятными подземными тварями, Марья была еще не достаточно безумна.

– Не пожалею, что бы ты у меня ни взяла. Только пропусти.

– Как скажешь, – змеедева улыбнулась, и хоть улыбка была слабой, тронувшей только губы на белом неподвижном лице, от нее дыхание сбилось и во рту сделалось кисло.

«Уж не совершила ли я самую большую ошибку?» – еще успела подумать Марья, а потом змеедева коснулась тонкими пальцами ее лба, и Марья повалилась на пол.

Зрение двоилось и расплывалось – или плавился и оплывал мир вокруг, обнажая под собой совершенно другой, знакомый до предательской дрожи в ослабших руках. Сквозь цветную мозаику на потолке медленно проступали очертания родного двора: солнце, запутавшееся в проводах, сухой и горячий воздух, пыль на губах.

Марья бежит едва ли не вприпрыжку, тащит за собой отца, радости в груди столько, что того и гляди из нее родится новое солнце, куда горячее и ярче того, что плоским раскаленным блином повисло над городом. Но ее солнце, конечно, будет добрым. Оно не будет изжаривать и иссушать, оно будет делиться теплом и радостью, свободой и крыльями за спиной и огромным простором впереди. Марья смеется, чувствуя себя небывало счастливой, и даже белый жар летнего дня не может ее утихомирить.

Ей еще нет и десяти. За плечами – третий класс и год в спортивной школе. Сегодня было показательное выступление, важное перед соревнованиями. И тренер похвалила ее скупо, чтоб не зазналась, конечно. Сама-то Марья слышала, что из группы ее назвали самой способной, подающей надежды – ого-го какие надежды!

Подслушивать, правда, нехорошо, но как иначе узнать столько приятных тайн, которыми взрослые не хотят делиться?

Марья оглядывается на отца, ловит его улыбку – довольную и гордую. Он бледен сегодня, на лбу крупными каплями выступила испарина, и, пока они идут сквозь парк, он отдыхает на каждой лавочке, закрыв глаза и запрокинув голову.

«Наверно, просто не выспался на неделе, – думает Марья. – У него ведь очень-очень важная работа, самая важная из всех, что только можно себе представить. Вот и неудивительно, что его в сон клонит и усталость не проходит». – И Марья сидит рядом с ним, только изредка дергая, спрашивая раз за разом:

– Я правда молодец? Правда-правда?

– Правда-правда, – соглашается он и гладит ее по распушившимся волосам.

У самого дома он покупает ей стаканчик мороженого с шоколадной глазурью и орехами. Марья щурится, глядя на солнце, шоколад тает, стоит коснуться его губами. Она предлагает мороженое отцу – хорошие дочери обязательно должны делиться! – но он только отмахивается, тебе, мол, больше хочется.

У самых дверей подъезда отец замирает, прислоняется к стене, словно борясь с дурнотой, и Марья тут же подскакивает, хватает его ладонь – горячую и влажную.

– Пап?

– Все хорошо, мелкая, – он улыбается через силу, – все хорошо.

Меньше чем через месяц он умирает.

Марья снова подслушивает – мать по телефону плачется кому-то: «Ему не следовало вообще вставать! Он же потратил столько сил… Если б не пошел тогда, может, мы успели… успели бы…» Стоит ей заметить Марью в темном коридоре, она замолкает, дышит часто и загнанно, сбивчиво прощается.

Марья убегает еще до того, как она повесит трубку.

Она ненавидит мороженое.

Воспоминание отдалилось и побледнело, выцвело на обратной стороне век. Марья тяжело подняла ресницы, бездумно смотрела, как тонкие пальцы змеедевы перебирали по воздуху над нею, словно нить свивали, и она тянулась от ее груди – то ослепительно-золотая, то почти черная, то лиловая. Давняя грызущая боль, злость на себя – что упросила отца идти на выступление, злость на других – что молчали, не сказали о его болезни, тонкой нитью убегали прочь. Она натянулась струной, и Марья выгнулась от короткой боли, когда змеедева со звоном оторвала ее от груди.

Наступила блаженная тишина.

Пока Марья лежала, дыша часто и загнанно, смаргивая колючие слезы, все такие же неостановимые, как и много лет назад, змеедева намотала новую нить на коклюшки, вплела ее в узор.

Марья знала – больше этих слез не будет. И в последний раз проживала тот жаркий летний день, уже поблекший в памяти, стершийся до неразличимых деталей.

– Кто ты? – тихо прошептала она, даже не пытаясь подняться с пола.

Перестук коклюшек, скрип натянутых нитей.

– Я дочь Полоза. – Шелестящий голос кружевницы вплелся в ее рукоделие еще одним цветом. – Его любимая дочь. Была ею. У меня были волосы – о, какие длинные и тяжелые волосы, самое чистое золото! Отец любил их, любил любоваться ими, любил наматывать на кулак и ощущать их вес. Я всегда была рядом с ним, всегда у его ног. Но однажды я встретила человека – и полюбила его. И чтоб отец не убил его – из ревности, из одной только мысли, что в сердце моем найдется место хоть для кого-то, кроме него, я сбежала. У возлюбленного моего был самый быстрый конь, самый острый меч и самые быстрые псы, но что они против Полоза? Мои косы оказались слишком тяжелы, чтоб конь мчался во весь опор. И тогда я взяла меч возлюбленного и обрезала косы. Отец любил их больше меня – пусть бы и забирал себе. Но он не смог смириться с тем, что я променяла его на смертного.

Ровно, монотонно стучали коклюшки, и Марья видела, как новый, яркий цвет оживляет узор, вдыхает в него силу.

– Он проклял меня, пообещал так или иначе разлучить с возлюбленным. И сдержал слово. Год за годом, десятилетие за десятилетием я не старела и не слабела. Сначала меня покинул мой возлюбленный – лег в землю и не встал больше. Затем дети – расползлись прочь, как от прокаженной. О внуках уж и не знаю. Помню только завет отца – лишь когда сотку кружево такой же длины и красоты, какими когда-то были мои косы, только тогда смогу с милым встретиться и навек с ним остаться. Да только нити должны быть из любви и горя, а мои-то кончились давно, и рисунок пустой выходит.

Она закрепила узелок, поднялась, освобождая проход к дверям.

– Ты можешь идти. – Она смотрела на Марью, и в серых глазах темными искрами блестела жалость. – Но подумай, а надо ли? Впереди мои сестры, и они потребуют больше, гораздо больше.

Марья поднялась, морщась от ноющей боли. Каменные чертоги неуловимо изменились, и это внушало тревогу. Она поспешила воспользоваться любезным дозволением змеедевы и убраться прочь, пока в памяти не всплыло что-нибудь еще более неприятное.

Предупреждение о сестрах она пропустила мимо ушей – и зря.

Следующий зал был огромен: свод его терялся во мраке, а узкие колонны из гладкого шелкового малахита свечами тянулись вверх. У основания каждой стояла жаровня, полная тлеющих огней, щедро источающих тепло и скупо – свет. На полу чередовались синие и зеленые плиты, спиралью закручиваясь к центру зала, где в круге колонн у самой большой жаровни сидела девушка – почти девочка, настолько она была хрупкой и невысокой. Марья, и сама едва ли среднего роста, рядом с нею ощутила себя огромной и неуклюжей.

Девушка вскинула голову, и слабый свет отразился от ее рыжих кудрей, одуванчиком окруживших треугольное личико. Первым делом Марья присмотрелась к ее глазам, но они оказались совсем обычные, человеческие, даже зрачок был круглым.

– Вижу, младшая сестра пропустила тебя, значит, ей по нраву пришелся твой подарок. – У рыжей голос звенел медными колокольчиками, чисто и по-весеннему радостно. – Может, и меня одаришь?

Марья опустилась на пол напротив девушки, поерзала, пытаясь удобнее устроиться на стылых плитах. Здесь, в центральном круге, было холодно, как в склепе, словно большая жаровня тепло не излучала, а отбирала.

– Тебе тоже нужны мои воспоминания? Ну так бери. – Она пожала плечами и протянула рыжей ладонь. Но та только головой качнула:

– Не воспоминания, нет. Поделись со мной огнем.

Ее тонкие пальцы застыли над ладонью Марьи, давая ей шанс одуматься и отдернуть руку, но Марья так и продолжила смотреть на нее и улыбаться. И когда рыжая вцепилась в ладонь Марьи, боль прострелила ее до самого плеча.

На этот раз прошлое не оживало перед глазами, не затягивало немилосердной пучиной на глубину. То, что захлестнуло Марью, уже давно стало повседневным и привычным, и ей не требовалось тянуться куда-то и вспоминать. Все и так было – рядом, под рукой.

Или даже – в руке.

Жар в груди, когда одноклассники перешептывались за спиной и жалели, когда учительницы смотрели грустно и сдували пылинки – как же, бедная Марья, ты же отца похоронила, это же так страшно, когда близкий человек уходит – и так внезапно! Жгучая ненависть, когда Марья поняла, что все они упиваются жалостью и трусливым мелочным счастьем, что у них-то все хорошо. Словно своей потерей Марья им беззаботную жизнь выкупила.

Хотелось кричать: я не хрустальная! Хотелось кричать: и у вас все будет плохо! Хотелось, чтобы им и стало плохо – пусть бы и ее руками. Она действительно была умной девочкой – внимательной, цепкой на детали, слышащей то, что не следовало. И когда ее начинали жалеть, она отвечала – ядом и иглами по самому сокровенному и больному.

И ее оставили в покое – и тогда уже жглось одиночество. Яд копился и копился и начал отравлять ее саму, разъедать, оставлять зудящие язвы. Только и оставалось, что гонять по кругу одни и те же мысли, искать виноватых и не находить, искать тепла и понимания у сестры – и не находить.

А потом была Навь и долгий сон среди льда, и огонь в груди остался последним, что ее грело, не давало уснуть окончательно. Она вцепилась в него, растравила его, оберегла его.

И тогда яд и жар обрели форму, огромную пасть и вечно алчущие глаза.

С громким стоном Марья отшатнулась от рыжей, потрясла ладонью, горевшей так, словно она ее в огонь сунула. Не веря глазам, Марья потерла пальцы, все такие же белые – хоть разум и подсказывал: за сильной болью должны вздуться ожоги и слезть кожа.

Но все было в порядке. Кроме того, что монстр в груди, которого долго-долго баюкала мелодия ледяного терема, сдерживала грань ледяного кристалла, заворочался и зевнул, грозя вот-вот вырваться на свободу.

Марья зажмурилась и обхватила себя за плечи, скорчилась на полу клубочком, пытаясь удержать монстра внутри. Выдавила сквозь стиснутые зубы:

– Почему… почему мне так плохо? Твоя сестра же забрала воспоминание, забрала мою боль!

Тонкая рука, едва теплая, коснулась ее спутанных волос, вытерла испарину со лба. Голос над головой тек грустным перезвоном крохотных колокольцев.

– Боль, разделенная на двоих, становится слабее. Ненависть же, сколько ее ни дели, только прибавляет себе сил.

– А нельзя было из меня какой-то другой огонь забрать?

– А другого в тебе и нет.

Марья медленно выпрямилась, чутко прислушиваясь к ощущениям. Пока красная пелена не застила глаза и не хотелось кинуться в грязную драку или отплевываться гадкими злыми словами, и это было почти сносно. Сосредоточиться и представить ледяную цепь, охватившую шею монстра, – спокойствие и самоконтроль, вина и вечное напоминание о том, до чего потакание чудовищу может довести.

В какой-то миг ледяная цепь обернулась белой косой, захлестнувшей шею чудовища, – и Марья едва не застонала от ужаса.

– А ты тоже расскажешь сказочку, как тебя Полоз проклял? – Марья прикусила язык, но было уже поздно. Только и осталось, что сильнее затянуть цепь и до боли сжать кулаки, чтоб отрезвляло.

Рыжая обхватила лицо Марьи тонкими ладонями, и боль унялась – словно огонь прекратил взвиваться в хаотичном танце и загорелся ровно и спокойно, не грозя неистовым пожаром, но делясь ровным, уютным теплом.

– Нет. – Глаза рыжей изменились. Теперь в черноте зрачков плясали шаловливые огоньки, далекие, как светлячки над болотом. – Я могу рассказать только о том, как охотно делилась огнем со всеми, даже с теми, кто его не просил, а когда замерзла сама, никто меня не согрел.

– Очередная грустная история о неблагодарности людей?

– Очередная глупая история о том, что не стоит тратить больше, чем у тебя есть.

Марья скривилась, как от зубной боли.

– Знаешь, сейчас ты очень похожа на мою сестру, когда она объясняет, почему мне можно обойтись без очередной книги.

– Так может, она была права?

– Я и так знаю, что она права. Думаешь, жить от этого приятнее?

Рыжая рассмеялась и коснулась губами лба Марьи. Мягкое тепло растеклось по телу, как в детстве, когда отец на ночь укрывал одеялом.

– Иди, – шепнула рыжая. – Впереди ждет наша старшая сестра. Будь с нею осторожна.

Колонны расступились, открывая среди спирального узора на полу дорожку из матовых белых плит. Наступать на них было приятно – шершавое стекло источало тепло, и на одной из них Марья замерла, отогревая озябшие ноги.

И набираясь смелости перед последним шагом.

Едва она переступила через порог, как белый свет хлестнул по глазам, и Марья вскинула руки, закрывая лицо. Не сразу она приноровилась к сиянию, глаза слезились, и едва-едва удавалось приподнять ресницы. Вся комната была выточена из огромного кристалла, прозрачного, лишь местами в стенах мелькала белая муть, больше похожая на застывший в камне дым.

Марья сглотнула – слишком уж это все походило на ледяной терем, разве что было тепло.

И очень, очень тихо.

Старшую из сестер Марья заметила, когда она уже приблизилась. Она была бела, абсолютна бела, словно целиком состояла из снега. Лица Марья различить не смогла.

– Ты тоже хочешь у меня что-то забрать?

– Верно. И раз ты дошла сюда, у тебя уже нет возможности отказаться.

Марья только плечами пожала и закрыла глаза. Ей казалось, она готова уже ко всему.

Мир поблек и отодвинулся назад.

…У Влада чуткие пальцы и внимательные серые глаза. А еще – конспекты за последнюю неделю, и это, конечно, прекрасный повод, чтоб пригласить его в заснеженный парк, хотя тетради, будем честны, можно было б и в университете передать.

Снег скрипит под ногами, стаканчик кофе приятно согревает ладони, а крупные снежинки падают медленно и торжественно. Можно дурачиться и ловить их языком, щуриться в белесые тучи, любоваться заснеженными деревьями. Хрупкая предновогодняя сказка.

– Что-то в этом году совсем на украшения города пожлобились, – Марья морщит нос и крутит головой по сторонам. Редкие гирлянды еще не горят – слишком светло, но уже можно заметить, как их мало.

– Надеются на погоду, не иначе. – Влад щурится хитро, и Марья просто не может не улыбнуться ему в ответ и не поддержать шутку.

– О да, опять хотят на природу свои обязанности переложить!

На ярмарке Влад покупает яблоко в карамели, и они едят его вдвоем, смешно и неловко сталкиваясь носами и смущаясь, как дети.

Зимние сумерки наступают быстро, стирают всех горожан, лишают индивидуальности, оставляя только смутные темные силуэты. Разом вспыхивают гирлянды. Марья морщится: в этом году они предсказуемы и банальны – снежинки и остролисты, словно гнилью тронутые серыми линиями неисправных участков светодиодной ленты.

Огоньки, опутавшие ветви деревьев, смотрятся куда более сказочно и празднично.

Марья оглядывается, хочет уже дернуть за рукав Влада, предложить состязание: найди самое красивое дерево в парке, но среди темной толпы замечает затянутые белым глаза, смутными бликами отразившие свет.

Озноб пробегает по спине, и его тут же сменяет жар, когда ненависть и азарт поднимаются волной, грозя утащить Марью так глубоко, что уже никогда не выплыть.

Стаканчик в пальцах лопается, и остатки остывшего кофе выплескиваются на джинсы.

Стоп. Марья задергалась в тенетах воспоминания. Все было совсем не так! Она же точно помнит!

Ей становится холодно, ужасно холодно, она ежится и быстро отводит взгляд, шутит нелепо и неуместно и сама же смеется – нервно и неискренне.

Удивленный Влад ловит ее ладонь, заглядывает в лицо:

– Маш, все в порядке?

– Я не Маша! Сколько раз повторять! Я Марья!

Марья стиснула челюсти. И этого тоже не было. Она умела притворяться обычной так ловко, что даже соседки ничего не подозревали. Она научилась не вздрагивать, когда в закрытой комнате на стене проступала тень разлапистого дерева, она научилась просыпаться от кошмаров, полных битого льда, без стона и крика.

И тем более она научилась откликаться на «Машу».

А значит, память врет.

Что же случилось на самом деле?

– Я замерзла. – Улыбка получается неубедительной, и Марья тихо просит. – Давай вернемся?

– Но мы же собирались еще дойти до площади…

Влад выглядит обескураженным, и у Марьи сердце сжимается. Она не хочет его расстраивать, но она должна это сделать. Не сейчас, так потом заметит, решит – ненормальная. Даже если она расскажет – не поверит и не поймет, не захочет жить по ее правилам, соблюдать непонятные ему ритуалы. Да и как Марья может просить от него доверия, если сама себе не доверяет?

Нет, лучше сразу отгородиться – ледяной стеной, от земли до неба.

– Я просто замерзла. Прости – мне стоило одеться теплее.

Он кивает и улыбается, но уголки губ дрожат. Конечно же, он заметил, как резко изменилось настроение Марьи, конечно же, решил, что дело в нем.

Марья устало прикрывает глаза.

Открывает их уже монстр, с клыками, полными яда, с нутром, полным голода. Он улыбается ее губами, нежно проводит кончиками пальцев по скуле Влада, наслаждается, как оторопело расширяются у него зрачки.

Чужой хриплый шепот вырывается из ее губ:

– Я замерзла. Уведи меня и согрей меня.

Монстр умеет только брать – и берет с удовольствием, до конца, до последней искры жизни в серых глазах.

– Нет! – Марья зажмурилась и завопила так, что хрусталь ответил ей звоном. – Не так, все было совсем не так! Я… я поблагодарила за конспекты и ушла. Знаю, он остался разочарованным, но… с ним все было в порядке. Потому что я ушла. Зачем ты меня сбиваешь?

Когда она открыла глаза, белого сияния уже не было, только темнота и тусклые, потрескавшиеся кристаллы вокруг. У старшей сестры оказалось лицо старухи и длинные белые косы. Она склонила голову, плотно сжатые губы дрогнули, выпуская всего одно слово:

– Неправильно.

– …Что?

– Зря ты пришла. Ты сама разрушила то, что могла дать мне. Теперь мне ничего от тебя не нужно.

– Но… как? Я же вспомнила, я все правильно вспомнила! – Марья почти кричала, горло захлестнула режущая боль. – Я же поступила правильно!

Белая змеедева снова покачала головой и ушла, растворилась среди хрустальных стен и лабиринта трещин.

– Стой, подожди! – Марья бросилась за ней, но погасли последние крохи света, и она оказалась в абсолютной тьме, и не было из нее пути.

Ярость вспыхнула и тут же утихла, прижатая к земле страхом.

– Прекрасно, просто прекрасно, – дрожащим голосом произнесла Марья. – Даже ничего не объяснила! Ну, если и эту Полоз проклял, то точно заслуженно!

Она зажмурилась, сдерживая слезы, а когда снова открыла глаза, то стояла в огромной пещере среди сотен и сотен скелетов.

И все черепа были обращены к ней.

* * *

Гора стонала – глубинно, едва различимо, но ее стон отдавался в костях и зубах, давил голову изнутри, не давал покоя. Старик даже глаза закрыть не мог – мигом под закрытыми веками начинали мелькать образы, один другого ужаснее, и некоторые он узнавал с холодком в сердце.

Тревожно-алые цветы над болотами, гигантская пустая паутина среди деревьев – скоси глаза, и в центре заметишь уродливое раздутое тело со множеством тонких изломанных рук.

Он не хотел узнавать, что из кошмаров мертвого леса способно просочиться в этот мир, что уже просочилось, подточив гору, осквернив ее и измучив.

Камень выл. Камень пел о боли и страхе.

И старик не мог не откликнуться.

Хозяйка открыла короткий путь к нижним ярусам, копям, забытым еще до того, как в эти земли пришла чудь. Здесь скалы уже не помнили касание человечьей руки, и стоило старику провести пальцами по неровному сколу породы, где на поверхность выходила слюда, как камень дрогнул, и боль раскаленными иглами впилась в кожу.

Он только сжал зубы и прижал обе ладони к скале, утешая и приручая, словно огромного зверя.

– Тише, тише… Я пришел помочь…

Боль нарастала, вой в голове не утихал, становился громче и громче, и когда старик уже думал, что все, не выдержит, – оборвался оглушительной тишиной. Жар сменился слабым, утешающим теплом, словно зверь признал хозяина и теперь ластился к нему, тихо поскуливая и разделяя с ним муку.

Хозяйка смотрела на него с искренним любопытством, малахиты в глазницах почти светились, переливаясь от светлой и нежной зелени до глубокого изумруда.

– Ты мог бы попросить меня, и я бы успокоила гору.

Старик прислонился к камню лбом, прикрыл глаза. Сказал едва слышно:

– Нет. Ты бы приказала ей не показывать, что ей больно и страшно. Но боль и страх остались бы. И враждебность осталась – там, внутри: тлеющая, пожирающая.

Один за другим сквозь камень проступали самородки меди, многогранные сростки, отдаленно похожие на изуродованные лишайником ветви деревьев. Они наливались светом, словно кровью – таким же ржаво-красным, тревожным и зловещим. Пульсирующим – в такт сердцу.

Его сердцу.

– Спасибо, хозяйка, – старик выпрямился, с сухим перестуком качнулись амулеты на его груди. – Дальше я сам.

Она склонила увенчанную горным хрусталем голову и растворилась в толще камня за спиной.

Старик медленно втянул воздух, пробуя его на вкус, и сердце дрогнуло, сбиваясь с ритма, когда он ощутил тяжелый гнилостный запах.

Чему он удивляется? Он же был к этому готов. Или, по крайней мере, должен был.

На каждый его шаг гора снова откликалась стоном, и он становился громче и громче. Как в детской игре, горячо-холодно, идешь и с пути не собьешься, не дадут сбиться. Только становится вокруг холоднее. Воздух сырой и тяжелый, словно не в недра горы он спускается, а идет по зыбкой болотной тропке прямо в топь, и мертвецы поднимаются со дна и тянут руки к нему…

Старик мотнул головой, прогоняя слабенький морок. Под ногой хрустнуло, и старик, похолодев, разглядел серые, истончившиеся кости среди каменной крошки. Они легко распадались на куски от случайного прикосновения, хотя должны были окаменеть, врасти в скалу, стать частью ее, основой ее.

Но гора не захотела принять их.

Дальше он шел осторожнее.

Запах сделался нестерпимым, земля дрожала и проседала под ногами, словно и не было под ними надежной опоры, только лживая трясина, едва прикрытая мхом и травой. Старик остановился, вслушиваясь в застоявшуюся подземную тишину, болезненно поморщился, когда уловил тихий вязкий плеск. На обратной стороне век вспыхнул мимолетный образ – пузырь газа вздувается на черной воде, лопается, отравляя воздух и порождая мелкие волны. И они облизывают берег.

Старик снова прижал ладонь к скале.

– Ну же, моя родная, сейчас мне нужен твой гнев.

И в следующий миг его утянуло вниз, сквозь камень – в топь, полную хрупких костей.

Это походило на путешествие тропой духов – та же легкость и головокружение, смазанное, спутанное восприятие. Старик дотянулся до ближайшего черепа, заглянул в глазницы – пусто. Ни отсвета, ни камня, ни цветка. Он нахмурился – лес должен был искажать и извращать мертвых, обращая в своих послушных кукол, но кости оставались всего лишь костями, забытыми и безымянными.

Старик прищурился, выискивая среди серого мельтешения следы гнили. Кости едва задевали его, даже не царапая, и он отмахивался от них, как от мошкары. Приходилось забираться все дальше и глубже: легко сжечь мхи, что так тревожат хозяйку – это и она сделать в силах, но надо не симптомы убирать, а болезнь лечить, самое ее семя.

Надо найти, где же Навь проторила себе новую дорожку в этот мир, если небо, расколотое небо еще сдерживает ее напор.

Старик нахмурился, повертел последнюю мысль, рассматривая ее со всех сторон. Почему здесь и сейчас? Ведь Полоз надежно огородил свое сказочное царство от всех остальных миров, и живых и мертвых. И уж не сестры ли с этим связаны, так вовремя здесь объявившиеся?

Сердце снова зашлось в тревоге, но старик усилием воли успокоил его. Не время. Свое отгорюет он потом.

Серо и пусто. Осколки костей и тишина, сдавившая голову в тяжелых ладонях. Что-то было не так, неправильно, но как бы старик ни смотрел, он не находил, что же разладилось. Медленно подступало раздражение: может, мох и ядовитые травы – всего лишь взошедшие семена? Может, нет тут бреши в мир мертвых, нет верной тропки для леса, только и остается, что мхи иссушить да травы выполоть?

Старик уже хотел дотянуться до тела и вынырнуть из топи, но кости, что до этого мирно его касались, осами впились в руки, вцепились в одежду, острыми, зазубренными краями чиркнули по ниткам амулетов, и те рассыпались бесполезными бусинами. Только и оставалось, отмахиваться от костяных щеп и глаза защищать, искать, из последних сил искать, что же упустил. Он снова позвал гору, но она не ответила, не помогла, только отозвалась мучительным стоном, содрогнулась от самых корней.

И когда перед стариком снова оказался череп, полупрозрачный, без нижней челюсти, лишенный даже воспоминания о жизни, старик осознал свою ошибку.

Здесь лес не искал дороги, не цеплялся корнями – здесь он выпивал жизнь и силы, капля за каплей, и не мог насытиться.

И глупую свою жертву отпускать не собирался.

Старик дернулся сильнее, и старая ткань треснула, кости впились в кожу, и вязко запахло кровью – слишком сильно для легких царапин. Он застонал в тон горе, только сейчас разобрав – не боль звучала в ее голосе, а гнев и бессилие.

Что ты сделаешь здесь, где духи тебе не отвечают?

Кого ты позовешь?

15

Загадки отражений

Кости слабо серебрились во мраке. Марья поежилась, переступила с ноги на ногу. Куда ни шагни – или на грудную клетку наступишь, или на череп. Не самое приятное – босой ступней на острый обломок кости напороться.

– И откуда вас столько взялось, бедные Йорики, – без раздражения вздохнула Марья.

Костяное поле тянулось во все стороны, насколько взгляда хватало. Марья не знала, где она и как выбираться, но сейчас ей не давало покоя не пройденное испытание белой. Что ей не понравилось? Она же справилась, она же вспомнила, что было на самом деле, хоть белая и путала мысли!

Или… воспоминание все же было ложным?

Марья тихонько застонала и сжала виски пальцами.

Нет, быть такого не может! Все странное началось, когда Марья домой вернулась, а до того монстр мирно спал в ледяной тюрьме, тихий и смирный, и она о нем даже не вспоминала. В одном она могла себе поклясться: тогда, в парке, она ушла, когда заметила Финиста и поняла, что никогда не сможет притворяться обычной, как бы того ни хотела. Она помнила, как после сталкивалась с Владом и все с ним было в порядке, он даже не обижался, улыбался и шутил, как хороший приятель. Не больше.

Так чего же хотела от нее белая?

Марья несколько раз сильно сжала переносицу, пытаясь сосредоточиться на насущных проблемах. Например, на том, где она и как вернуться.

Стоило сделать шаг – и ближайший скелет раскатился на отдельные кости, некоторые треснули и рассыпались, на сломах тускло блеснула слюда. Марья поежилась от внезапного озноба, ей на мгновение показалось, что это не останки сотен и сотен мертвецов, погребенные и забытые, а дивные, жуткие цветы, что гора выращивает в своем нутре.

Очередные каменные цветы, только выглядят как кости.

Лучше так и думать, да.

Она прошла несколько метров, морщась от брезгливости, когда втискивала ступни в просветы между остовов, и те касались ее кожи, а потом поскользнулась, взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие, и оступилась. Острая боль обожгла ногу, и Марья вскрикнула и упала на колени. С шорохом и перестуком зашевелились кости, ладонь соскользнула по гладкому, словно хрустальному, черепу, и Марье не сразу удалось подняться и отдышаться.

Боль в ступне пульсировала. Поморщившись, Марья наклонилась и ощупала ногу и не удивилась, когда пальцы наткнулись на впившийся в кожу костяной осколок. Она выдернула его, не удержав стона, и ноющая боль сменилась резкой и жгучей, а пальцы стали мокрыми от крови.

С жутким тягучим скрипом зашевелились позвонки, заворочались черепа. Марья нервно огляделась, кусая губы, но ни тропки не было на костяном поле. Теперь, с раненой ногой, ей точно не выбраться. Только новые кости свежей кровью напоит.

– Так, хватит с меня. – Голос слегка дрожал, но больше от злости. В груди снова жглось раздражение, требовало не бояться, просчитывая действия, а дать себе волю и злиться вдоволь, ударить посильнее по грудным клеткам, отшвырнуть прочь ближайший череп, и пусть скалится себе в полете, пока в крошево не разобьется! Марья скрипнула зубами, обуздывая злость, и закричала: – Хозяйка! Хозяйка! Да чтоб тебя…

Марья закашлялась и замолчала. Как бы она ни кричала, звук не мог нарушить пыльную тяжелую тишину. Ей померещилось эхо, но слишком слабое и далекое.

– И чего я ожидала? – проворчала Марья вполголоса. – Она же не обещала приходить.

Но не обещала не приводить других.

Тоскливо и жалко заскрежетали кости под чужими тяжелыми шагами, и Марья до боли в глазах всматривалась в темноту, кусая губы. Пульс в ушах стучал громче и громче, пока она себя убеждала, что никто враждебный не может к ней прийти, здесь же владения хозяйки. Даже если б мог – она в безопасности, она всегда в безопасности…

Все равно было страшно.

Она не сразу его узнала, шарахнулась было в сторону, чуть снова не упав, но он бросился к ней, подхватил под руку. Блеснули светлые глаза.

Марья вздохнула с облегчением и слабо улыбнулась.

– Привет, Андар.

Он кивнул, тревожно осмотрел ее и нахмурился, заметив, как Марья поджимает раненую ногу. Осторожно коснувшись ее плеча, словно спросив разрешения, он опустился перед ней на колено, ощупал ранку. Марья взмахнула руками, пытаясь удержать равновесие и снова не упасть на костяные обломки, казалось, они только и ждали теперь, как бы снова попробовать крови, впиться в тело острыми осколками. Пришлось вцепиться в плечи Андару.

Резким движением оторвав рукав рубахи, он ловко перевязал ступню Марьи и поднял лицо, несмело улыбаясь.

– Спасибо.

В темноте за его спиной шевелилась тень, черный комочек среди серых костей. Марья прищурилась и разглядела одну из кошек хозяйки, неуклюжего длинного подростка. Она катала лапами позвонок, иногда вскидывая слепую мордочку на голос Марьи.

– Это хозяйка прислала тебя?

Андар выпрямился и кивнул. Котенок медленно и неуклюже подошел к нему, выгнул спину и почесался об ноги, затем ткнулся лбом в щиколотки Марьи. Она ласково погладила его, наслаждаясь прикосновением к мягкой шерсти после колких и холодных костей.

– Ты знаешь, как выбраться отсюда?

Андар кивнул и протянул Марье ладонь. Она недоверчиво взглянула на него, колеблясь, но руку приняла – а что ей еще оставалось? Одна бы она не выбралась, да еще с перевязанной ногой. Почему-то юноша вызывал у нее симпатию, даже несмотря на то, что уже однажды заманил ее в ловушку.

«Это было не его желание», – напомнила Марья себе и поморщилась, сообразив, что оправдывает его. Тем более сейчас Андар не походил на безвольную куклу.

Он шел впереди, расшвыривая кости с их пути, и котенок бежал рядом с ними, почти под ногами. Андар следил за ним, чтоб не задеть или не споткнуться, и иногда, когда он оборачивался, Марья ловила его задумчивую улыбку.

– Коты хозяйки к тебе привязались, – сказала она, чтоб хоть как-то нарушить неприятное молчание. Андар чуть помедлил и кивнул, а котенок тут же обернулся к Марье, и она поежилась от чувства, что он понимал гораздо больше, чем положено простым зверям.

С шорохом и скрипом остовы за их спинами опять сползались в серое покрывало, стирая тонкую тропку. Краем глаза Марья заметила на них странные темные пятна, но решила, что померещилось. Она продолжила с наигранной безмятежностью говорить, чтоб заглушить скрип костей:

– Сейчас ты говорить не можешь, верно? Неужели старик использует тебя, только чтоб сообщения передавать?

Андар дернулся и ссутулился, ладонь Марьи выскользнула из его ослабевшей хватки. Он тяжело вздохнул и обернулся к ней, и маска вины снова скрыла его лицо. Марья хотела бы верить, что его чувства искренни, а не игра, которую ему поручил старик.

Словно чуя ее сомнения, Андар прижал сжатые в кулаки ладони к груди, а потом протянул их Марье, позволяя ей легко разжать их. Она провела пальцем по его ладоням, и он вздрогнул, на мгновение отводя глаза.

– Старик говорил, что ты – дух зверя. Но на зверя ты не больно-то похож. Я бы сказала – совсем не похож. – Андар удивленно взглянул ей в глаза и несмело улыбнулся, и она продолжила: – Ты заботился о старике, как он говорил, ты делал… хорошее. Каково тебе теперь, когда он заставляет тебя лгать?

Марья чувствовала, как каждое слово впивается в него отравленной иглой, и он дергался, словно от пощечин. Он и сам, верно, с большим удовольствием возился бы с котами или берег кого-то, но старик имел над ним власть, и более того – Андар сам ее над собой признавал, покорялся, как неизбежному, как верному.

Словно осознавал правоту старика, хоть и всей душой восставал против нее.

Впрочем, а есть ли душа у зверя? Или дух так давно притворялся человеком, что почти стал им?

Андар поднял острый осколок кости, вложил его в пальцы Марьи, и от прикосновения к холодной, шершавой поверхности ее передернуло. Острие он приставил к своей груди, отпустил ладони Марьи, покорно склонив голову, ожидая ее приговора.

Запоздало сообразив, что он задумал, Марья с отвращением отшвырнула кость и вытерла ладонь о штаны.

– Слушай, я, конечно, не в восторге от ваших хитроумных планов, но не настолько, чтоб кому-то делать больно!..

Он смотрел на нее так внимательно и терпеливо, что Марья поежилась и отступила на шаг. Светлые глаза почти мерцали во мраке, как каменные светлячки.

– Не смотри на меня так. – Марья буркнула и первая отвела взгляд, обхватила себя руками за плечи. – Я не собираюсь прощать ни его, ни тебя. Это сейчас ты помогаешь, а старик прикажет, снова в ловушку потащишь? Или убьешь?

Андар схватил ее за плечи, и его пальцы показались холодными рядом с тем жаром, что тлел в груди Марьи – пока еще только тлел. Андар мотнул головой, коса качнулась за спиной маятником, и котенок вскинул голову, будто ощутив над собой движение. Марья предпочла смотреть на него, только не в лицо Андару, только не в вечно виноватые глаза. И зачем ему слова, если на лбу все написано?

Марья все же взглянула ему в лицо и сказала твердо:

– Выведи меня. Не среди костей же спорить.

Хорош спор, когда один другого не понимает.

Они почти дошли до испещренных медными выростами стен, когда Марья споткнулась и замерла. Сжала виски, несколько раз сильно нажала на уши – не помогло. Тонкий противный звук не унимался, словно она как в детстве слышала писк техники из другой комнаты. Но сейчас звук накатывал со всех сторон, отдавался ноющей болью в костях.

Кажется, котенок тоже слышал этот звук, и он его пугал. Он распушился, вздыбился, став раза в два больше, но ни звука не издавал, даже не шипел, только трясся, и хвост хлестал по воздуху. Андар удивленно смотрел на него, пытался успокоить, но зверек утекал из-под его рук.

Марья оглянулась назад, на костяное поле, и теперь отчетливо видела, как по черепам расползается мох, как позвоночники обращаются в тернии с длинными белыми шипами. Словно морок спал. Она схватила Андара за запястье, дернула требовательно:

– Кто-то зовет, слышишь?

Теперь она отчетливо различала человечий стон среди гула, различала одно-единственное слово: Андар. Вот только сам он ничего не слышал.

Его лицо исказил страх – не за себя, глаза забегали, обшаривая темное пустое пространство, но Марья знала – там он ничего не найдет. Звук шел снизу. Она потянула его за собой, отпихнула с пути кость, ощерившуюся иглами, но те только вцепились в штанину, порвали с треском, норовя до кожи добраться.

Андар подхватил ее на руки, словно она вовсе ничего не весила, и Марья поджала ноги, лишь бы подальше от костей оказаться.

– Туда.

Повинуясь ее жесту, Андар бросился вперед, и под его шагами кости крошились и осыпались мелкими кристаллами. Они скрипели, и если закрыть глаза, то можно представить, что это снег скрипит под ногами, а мороз покалывает кожу, и снова вокруг парк, украшенный к Новому году…

Марья глаза не закрывала.

Лучше кошмар наяву, чем медовая сказка во сне.

Звук изменился, все больше и больше походя на низкий, глубинный стон, и теперь уже Андар и сам его слышал. Словно кто-то долго подбирал частоты, пока наконец не нашел нужную. Здесь костяные лозы вперемешку с ребрами и черепами вздымались холмиком, и под ними что-то ворочалось, не в силах выбраться. Котенок черным шаром из меха и когтей налетел на него, зашипел и принялся остервенело раскапывать серое крошево, и Марья и Андар присоединились к нему, не замечая, как ранят руки и кровь стекает по пальцам.

Стоило расчистить верхний слой, и внизу показалось что-то темное и теплое. Андар сунул руки внутрь и, поднатужившись, вытащил из-под колючего одеяла старика. Все лицо его было покрыто мелкими царапинами, неглубокими, почти не кровящими. Глаза его закатились, только белки из-под ресниц светлели.

Тонкие белые нити тянулись к нему, словно леска или паутина, уходили под кожу. Марья рванула их, пытаясь оторвать, но они только и ее руки опутали, и тут же потянуло в сон. Силы таяли, хотелось опуститься на землю и закрыть глаза, стать очередным цветком на костяном поле: позвоночник-стебель и бутон-череп, лучевые кости расщепятся в листья и покроются шипами… И будет Марья белая, костяная, из колючих кристаллов, шипов и костей, ни кожи, ни крови, до самого остова высушена. Протянет серые ладони, обнимет себя – еще живую, и в вечный сон убаюкает.

Марья до крови прикусила щеку, и резкая боль помогла на короткий момент сбросить усыпляющий морок. Его хватило, чтоб очнулся монстр, рванулся наружу, забился в тенетах, и те зазвенели, не выдерживая его ярости, его упорства и желания жить.

Когда под когтями рассыпалась последняя нить паутины, Марья пришла в себя. Алая пелена перед глазами медленно светлела, оставляя на языке привкус золы и горького дыма. Ненависть все еще бушевала внутри, вскипая слезами в уголках глаз, и монстр рвался с цепи, вновь желая вырваться на свободу, и Марья до боли стискивала зубы, чуя, что не сможет долго его обуздывать.

Она оглянулась. На лице Андара кровили несколько глубоких царапин, старик на его руках дышал рвано и неглубоко, но не спускал с Марьи осмысленного взгляда. Кости все так же серебрились под ногами и выглядели, как обычные кости, старые, каменным налетом покрытые. Ни мха, ни костяных лоз с белыми шипами, словно монстр после себя оставил чистое сознание, не запятнанное нашептанным ужасом.

Горло драло хуже, чем при ангине.

– Я кричала? – Сил хватало только сипеть едва слышно. Марья коснулась губ и с удивлением посмотрела на темные пятна на пальцах.

Андар кивнул, по его лицу пробежала судорога, и он заговорил чужим хриплым голосом:

– Уходите. Уходите скорее, пока снова не началось. Здесь опасней, чем я думал.

Старик закрыл глаза и снова потерял сознание, и кости снова начали с шорохом и скрипом превращаться в лозы и цветы. Им глубинным стоном вторила сама гора, и мелкие камни посыпались сверху.

– Кричать внутри горы была не лучшая идея, – уже на бегу проворчала Марья.

Она едва поспевала за Андаром, а слепой котенок и вовсе отстал. Закрутился слепо, не чуя близкого тепла чужих ног, потерял направление и жалобно замяукал. Марья только чудом его услышала. И бросилась к нему – Андар уже нес старика, а значит, о котенке должна позаботиться она. Марья схватила его на руки и охнула – она забыла, как тяжелы кошки хозяйки, и теперь в ее рубаху впивался коготками увесистый каменный валун, оттягивающий руки вниз.

И как с ним бежать?

Сжав зубы, Марья бросилась вдогонку за Андаром, но отставала все сильнее и сильнее, и дыхания не хватало. Она только крепче прижимала котенка, боясь, что спазм ужалит обессилевшие руки и она уронит его. Земля под ногами мелко вздрагивала, словно пыталась пробудиться от кошмара. Путь до черного зева пещеры запомнился, как смазанный кошмар: хриплое дыхание, холод, жалящий за пятки, тревожное мерцание самородной меди на сводах. Хозяйка уже ждала их, прямая и сосредоточенная. Только подрагивающие пальцы выдавали, что и она сама испугана.

Стоило им только пересечь невидимую черту у нее за спиной, как пещера сомкнулась, отрезая их от костяного поля, и гора вздрогнула, как от боли, и грохот заложил уши.

Хозяйка обрушила свод.

* * *

Финисту казалось: они ходят кругами. Стены выступали из тьмы на расстоянии вытянутой руки и исчезали за спиной. Он хотел коснуться их пальцами, ощутить кожей, что они – камень, металл или стекло, но ладонь наткнулась на незримое препятствие, онемела и бессильной плетью повисла вдоль тела. Он выругался сквозь зубы, и пузырьки воздуха потянулись вверх юркой стаей рыбок.

– Даже не пытайся, – через плечо бросила Соколица, серьезная и сосредоточенная.

Финист поежился. Ему не по себе было подчиняться, быть слепым и ведомым. Это он указывал путь сквозь лес – или создавал его там, где хотел. Это он знал, как найти неприятности и как их играючи избежать. Даже в живом мире он освоился легко и быстро и привык, что это у него искали помощи – и он помогал. Пусть назначая высокую цену или насмешничая и издеваясь, но не помочь он не мог. Что-то прежнее, мертвое, почти позабытое все еще откликалось в груди и тянуло за собой.

Инстинкт быть героем – только вот его история давно закончилась, всего и оставалось, что выживать на осколках чужих.

Правда, и в своей истории он не был бесстрашным витязем – может, потому и удалось ему выжить и приспособиться, дождаться шанса и переломать себя, чтоб не упустить его из рук?

Теперь надломы болели, а разочарование едкой солью жгло и без того болезненные раны.

– Почему она меня сделала ключом?

Онемение медленно спадало, и Финист принялся разминать руку, постоянно морщась.

– Может, потому что я здесь добровольно, а ты – нет. Может, потому что она уверена, что ты не справишься и не выберешься. Откуда я знаю? Мне казалось, что ее можно понять – хоть как-то, хоть с трудом разобрать ее логику, но… но надо было креститься.

Она тихо хмыкнула себе под нос.

– Говорят, – вполголоса продолжила Соколица, не оборачиваясь, – если в лабиринте все время сворачивать в одну сторону, то можно выйти к его центру. Вот и проверим. Главное, чтоб не минотавр нас поджидал.

Финист промолчал. Здесь он был беспомощен и бесполезен, и язык отнимался, и яд отравлял его самого. Бусиной по тонкой нитке судьба влекла его вниз и вниз, и не было, просто не было ни выхода, ни даже возможности его. Не так ли чувствовала себя Соколица в лесу: куклой в чужой игре?

Стены лабиринта разошлись в стороны, налились чернильной тьмой и сотнями зеркал отразили силуэт Финиста – согбенный, усталый, жалкий. Краем глаза заметив, что одно из отражений двигается не одновременно с ним, он поспешил опустить голову и смотреть только на сапоги, размытые черной дымкой.

Финист не сразу заметил, что остался один, что Соколица исчезла, отгороженная от него зеркальным лабиринтом. Неподвижное мертвое сердце разнылось от дурного предчувствия. Он шел среди сотен своих теней, и даже то, что замечал против воли, его тревожило: черные зеркала перевирали его образ, изменяли до гротеска, то уродуя, то, наоборот, превращая в сиятельного красавца. Финист посмеялся бы, но горло пересохло.

Лабиринт зеркал закончился тупиком, и с черной глади навстречу Финисту шагнул он сам – молодой еще, с глазами ясными и синими, как небесная глубь. Тихо звенела тонкая кольчуга из серебряных и золотых колец, столь мелких, что не различить их узор. На широком кожаном поясе висел меч. Финист сглотнул. Он и забыл, как и когда потерял его. Ладонь разболелась от призрачного воспоминания о шершавой рукояти. Пальцы судорожно сжались сами собой.

Зазеркальный Финист улыбнулся ему, как старому другу, тепло и любезно.

– Легче пера, да не каждому под силу, – говорил он как далекое эхо, уже утратившее всякое подобие человечьего голоса, сохранившее только слова. – Может вознести, может и на дно низвергнуть. Что я?

– Игра в загадки? Этого стоило ожидать. – Финист криво усмехнулся, потрепал свое юное отражение по плечу, но оно даже не шелохнулось, и улыбка так и осталась на лице. – Извини, но я слишком стар, чтоб в такое играть.

Он развернулся, чтоб среди зеркал отыскать другой путь, но и там, за его спиной, стоял юный двойник, и огромное черное зеркало перегораживало коридор. Финист видел свое смутное отражение позади двойника, но не мог различить деталей, словно зеркало само не знало, что ему отражать.

Юный Финист вздохнул и продолжил, голос зазвучал громче и грубее:

– Могу обещать любовь прекрасной девы и княжьи богатства, исполнение желаний и безмятежный покой, но обещания не исполняю. Что я?

Трещина со звоном перечеркнула зеркало, прямо по отражению, и Финист пополам согнулся от внезапной боли, ослепительной и резкой. Словно мечом разрубили, только боль не унималась, не обрывалась блаженным небытием. Он через силу выпрямился, жадно хватая ртом черный воздух, и напоролся на терпеливый, даже сочувственный взгляд двойника. Он снова открыл рот, но Финист вскинул руку:

– Стой! Стой… Я, кажется, знаю. Это надежда.

Двойник улыбнулся и поблек, сделался полупрозрачным, как и зеркало позади него.

– Будь осторожен, – прошептал он прежде, чем исчезнуть. – Три попытки есть у тебя, и одну из них ты уже истратил.

– Навьи знают, что такое, – под нос выругался Финист, когда впереди снова появился зеркальный коридор, а боль схлынула так же неожиданно, как и появилась.

Он не хотел знать, что с ним будет, если он потратит все попытки.

На развилке он надолго замер, раскачиваясь на пятках. Оба коридора выглядели абсолютно одинаковыми – темными, полного колдовского мерцания отражений, заключенных среди бесконечных зеркал. Будь он здесь не один, предложил бы тянуть жребий – но сейчас при одной мысли переложить выбор на кого-то другого, пусть и на судьбу, ему сделалось тошно. Нет уж, сюда его привели только его решения, так усугубим же черноту и путаницу вокруг!

Он свернул направо и шел, не оглядываясь, уже не опуская глаз. И когда отражение вышло ему навстречу, не удивился. На этот раз оно было его ровесником, один в один повторяющее лицо, к которому Финист привык, – изможденное, с глазами-бельмами, язвами на веках.

Его хриплый шепот туманом вполз в уши:

– Ничего не давит, ничего не тянет, ничего не держит. Я – отсутствие опоры и самая большая клетка. Многие обо мне мечтают, но мало кому я по силам. Что я?

Финист усмехнулся: эта загадка была гораздо, гораздо проще. Может, потому что он давно день за днем гонял по кругу одни и те же мысли.

– Свобода, – слово упало, как камень на чашу весов. Двойник отступил и растворился со скоморошьим поклоном.

Теперь коридор казался все ниже и у´же, и отражения шагали с Финистом плечом к плечу. Он мог рассмотреть их, но не осмеливался. Хватало и того, что взгляд то и дело выцеплял в глубине зеркал то глаза, синие, глубокие, с морщинками в уголках, то оперение по плечам, то тусклый, но еще крепкий доспех.

Финист все яснее и яснее осознавал, что он видит, но запрещал себе об этом думать.

Третий двойник ждал его в центре круглого зала – зеркальные стены расступились в стороны и потемнели, скрыв остальные отражения. Он был стар и согбен, лицо высохло и потрескалось, как сухая земля, среди седых волос мелькали полосатые перья. Плащ укрывал его сутулые плечи, и все же он казался едва ли не выше Финиста, и тому было жутко и неуютно смотреть на свою старость – обессиленную и уродливую.

– Я – жажда преклонить колени и ждать суда. Я – память о поступках, которую не сотрешь. Я – эхо, которое не умолкает. Что я?

Голос его скрипел, как птичьи когти по стеклу, и Финист морщился все время, пока старец говорил.

– Чем бы ты ни был, ты не можешь быть моей частью, – уверенно сказал он, отступая от двойника. – Потому что я никогда не стану таким, как ты.

Старец улыбнулся, между тонких губ мелькнули желтые зубы, мелкие и обломанные. Он сгорбился, и плащ встопорщился на плечах, взмахрился перьями, и вот уже огромная мертвая птица сидела перед Финистом. И из ее клюва текла человечья речь:

– Я – боль и покорность боли. Я – отсутствие выхода. И я – успокоение. Что я?

На этот раз боль швырнула Финиста на колени, словно это по нему прошла трещина. Он прижал ладони к лицу и удивился, что не чувствует, как оно распадается на части, как горячая кровь хлещет сквозь пальцы.

– Отчаяние, – прохрипел он сквозь муть боли, и тут же новый удар повалил его на землю, заставил скрючиться, пережидая судороги агонии. Финист чувствовал, что лишился чего-то очень важного, но не знал чего. Словно неверная отгадка отобрала у него что-то, грубо вырвала из груди, оставив там сочащуюся тьмой пустоту.

Серая птица щелкнула клювом.

– Последняя попытка, мальчик. Подумай лучше. Я – надежда на забвение. Я – свобода от прошлого. Что я?

Сжав зубы, Финист медленно поднялся, дыша часто и глубоко. Тело все еще подрагивало в мелких судорогах, озноб пробегал по спине. Он закрыл глаза, катая на языке одно слово и ненавидя его всем сердцем – всем, что у него осталось от сердца.

Не лучше ли провалить испытание и остаться здесь, чем признать, что и это часть тебя?

Финист скрипнул зубами, отгоняя малодушный голос. Нет уж, он еще побарахтается. В конце концов, все началось с надежды.

Он облизал губы и выдохнул:

– Раскаяние.

И все исчезло.

Несколько секунд он вглядывался в абсолютную темноту, спросил неуверенно:

– Так я угадал?

Он и сам не знал, какого ответа бы хотел, но вместо него на Финиста налетел вихрь звуков и образов, не разобрать, то ли прошлое обрело плоть и кровь, то ли тьма порождала чудовищ. Он различал тех, кого убил, и тех, кого обманул, тех, кто на него надеялся, и тех, кому он не смог помочь. Они терзали его загнутыми когтями, и скорбные, неподвижные лица были всего лишь масками над тонкими шеями.

А у него не было даже ножа, чтоб защититься.

Страх накатил волной, удавкой обхватил горло, так, что даже на помощь было не позвать. Да и кого звать, кто откликнется на слабый крик предателя?

Но помощь пришла.

Ослепительно яркий свет разрезал тьму, и монстры исчезли, развеялись дымными облаками, испарились в безжалостных белых лучах. Финист остался один на один с ним, обессиленный и ослепленный.

– Надо же, – через силу усмехнулся он, скрестив руки на груди, – вот уж не думал, что ты решишь помочь, а не позлорадствовать.

Свет в руках Соколицы померк, стал искрой со множеством острых и тонких лучей, и она посмотрела на нее с недоумением и вложила себе в грудь. И свет растекся по ее коже, просвечивая изнутри мягким и тихим сиянием.

– Я так и хотела. – Она скопировала его улыбку. – Но чем бы я тогда была лучше тебя?

Она отвернулась и продолжила спокойно, пока под ее ногами из небытия поднималась мерцающая дорога.

– Дар Жар-Птицы – всегда быть честной с собой, всегда осознавать даже самые тайные и темные желания. Да, я наслаждалась тем, как ты кричал от страха, но больше я боялась превратиться в такую тварь, как ты.

– Такую, как я? – Финист с наигранной улыбкой прижал ладонь к груди. – Хочешь сказать, в такую же умную, хитрую и удачливую тварь?

Она обернулась так резко, что коса по спине хлестнула.

– В такую же эгоцентричную тварь, которую не волнует благополучие других, – отчеканила Соколица, с вызовом глядя ему в глаза. – Так что не думай, что я пожалела тебя.

– Даже не смел, моя милая! Я ведь знал, что жалостью ты меня не оскорбишь!

Она сжала губы и прищурилась гневно, а потом тихо рассмеялась, и свет заструился вокруг лентами.

– Паяц. – Теперь она улыбнулась почти тепло, и было в ее глазах что-то такое, что у Финиста сердце сжалось. Словно на какой-то миг она заглянула за все его маски и все-таки пожалела.

Светящаяся тропа оборвалась у огромного провала, уходящего в бездонную глубь. Из нее поднимался стылый воздух и резкий запах крови. Соколица вздрогнула и отступила на полшага, покачнулась, как от дурноты. Финист подхватил ее под руку, держал, пока она не взяла себя в руки.

Тонкий веревочный мост убегал вперед, покачиваясь под порывами незримого, неслышимого ветра. Даже самый наивный оптимист в мире не назвал бы его надежным.

Они смотрели на него несколько минут в надежде, что лабиринт изменит очертания на что-то более устойчивое, но эта надежда, пожалуй, была самой глупой из всех.

– Ты первый, – мрачно велела Соколица.

– А ты легче, – в тон ей отозвался Финист, – и у тебя больше шансов добраться на ту сторону.

– Если не доберешься ты, то это не будет иметь значения. Ты ключ, помнишь?

Финист одарил ее ослепительной улыбкой.

– Так и скажи, что боишься высоты и не хочешь трепать себе нервы зря!

Соколица только устало закатила глаза.

Финист осторожно шагнул на призрачные деревянные доски моста, и они скрипнули под его ногами. Грубые поручни из канатов кололи ладони, и он сжимал их так сильно, что костяшки побелели. Первые несколько шагов дались тяжелее всего – он замирал, вслушиваясь в каждый звук, вчувствоваясь в колебания моста, готовый при первом же подозрении метнуться обратно.

Но мост оказался крепок.

И дальше Финист шел спокойно. Он приноровился к тому, как ветер качал мост, не задумываясь, переносил вес с одной ноги на другую, и дерево ровно скрипело под ним, почти успокаивая. Он и сам не заметил, как шагнул с неустойчивых досок на черную твердь. Обернулся, махнул рукой Соколице – почти крошечной на том краю пропасти.

Она шла легко, быстро и уверенно, глядя только вперед, высоко вздернув подбородок, и в ее ровных, почти механических движениях явно читался животный страх. Его отголосок передался и Финисту, и он следил за ней, затаив дыхание, отсчитывая оставшиеся шаги. Двадцать… пятнадцать… двенадцать…

Когда он заметил, что канаты тлеют и истончаются над незримым пламенем, было уже поздно. Соколица не успевала – просто не могла успеть.

– Аня, быстрей!

Финист и сам не заметил, что использовал ее имя, имя, к которому так и не смог привыкнуть и которое ей не подходило. Но оно было короче, и оно было ей родным. Соколица дернулась и рванулась вперед, пробежала два шага, а потом канаты лопнули, и мост за ее спиной полетел в пропасть.

Все, что она успела, – вцепиться в настил до побелевших пальцев, повиснуть над бездной без шанса выбраться наверх.

Финист рухнул на землю, перегнулся через уступ, протягивая ей руку, но пальцы бессильно зацепили только воздух – до Соколицы оставалось еще больше метра, он просто не мог до нее дотянуться, только упасть следом.

Не стоило и пытаться. Он слишком привык спасать ее в Нави, хоть и честил ее на чем свет стоит и переживал больше за свой план, чем за нее саму. Но иногда пора остановиться.

Соколица безразлично смотрела на него, словно наперед знала, что он встанет и уйдет, и потому не ждала ничего хорошего. Эта мысль больно царапнула изнутри, вспомнилось отражение из лабиринта – синеглазый витязь, и Финист заскрипел зубами.

Он все равно не мог дотянуться до нее, а добровольно лишиться опоры, когда за спиной нет крыльев, – самоубийство.

Если он хочет выжить, нужно задушить эмоции и доверять только разуму, не сердцу. Если он хочет выжить, надо встать и уйти – здесь он все равно бессилен. Если он хочет выжить – Соколица ему не нужна, в конце концов именно он ключ, дальше справится и один.

А он хотел выжить. Очень.

Финист зажмурился, но белые глаза его – проклятый дар леса – видели и сквозь веки.

Видели, как Соколица разжала пальцы.

* * *

– Признаюсь честно, я разочарована, – досадливо щелкнула зубами хозяйка. – Обрушить нижние уровни я и сама могла, вас не дожидаясь.

Старик уже пришел в себя, но был изможден и бледен. Он уже смыл кровь с лица и рук и в задумчивости перебирал уцелевшие нитки амулетов. Пара кошек, совсем еще мелких, чутко прислушивались к перестуку бусин, в азарте подрагивая кончиками хвостов.

– Прости, хозяйка, – вздохнул старик, – я недооценил коварство Нави и ее силу. Думал, ядовитый побег срежу, а на корневище наткнулся и едва его кормом не стал. Думаешь, теперь мы в безопасности?

– Это у тебя спрашивать надо, ты же с лесом знаком.

Старик вздохнул тяжело и тревожно.

– На какое-то время это лес задержит – пока он новую лазейку не найдет.

Подземные чертоги мало изменились на первый взгляд, но даже здесь, далеко от обрушенных ярусов, чувствовалось напряжение, от которого зубы ныли. Поблекли росписи на сводах, потрескались самоцветы в мозаиках. Меньше осталось светлячков, да и свет их стал слабее, то потухал, то разгорался, как свеча в последние мгновения жизни. Да и сами чертоги словно стали меньше, а своды их ниже, и тревожно было б остаться здесь одному.

Старик нашел взглядом притихшую Марью и нахмурился. Ее крика хватило, чтоб выдернуть их всех из темного сна, но был ли этот крик ужаса и боли простым? Разве может быть в ней что-то простое, раз она тоже вернулась из Нави неочищенной?

Могли ли ошибаться старшие духи и не одну из сестер убить надобно, а обеих?

Всю немногую решимость, что у него была, он черпал в покорности духам, которую в Нави в него вбили. Сердце болезненно сжалось, и старик поспешил опустить лицо, чтоб никто и случайно не заметил, как его от боли скрутило. Он смог бы убить Соколицу – смог бы справиться с собой, преклонить перед ней колени, испросить прощения – и она поняла бы и приняла бы, и сама вложила бы нож в его руку. Он делил с нею навьи тропы и знал ее так же, как себя самого, хоть побратимство их так и осталось пустыми словами и случайно смешанными каплями крови, а не по всем законам проведенным ритуалом. Она знала, что есть долг и что есть жертва. Она сама бы убила себя, знай, какую беду несет миру.

Но Марья… Убить ее – перечеркнуть весь путь по мертвому лесу, все жертвы, что Соколица принесла, чтоб ее вызволить. Перечеркнуть все, чем Марья еще может стать. Но не в этом ли и состоит испытание духов? Нет искушения страшнее, чем милосердием и состраданием.

– Что ж, мы выбрались, – он улыбнулся хозяйке, – благодаря тебе – без потерь. И даже с приобретением. Посмотри на свое запястье, Марья. Разве не этот браслет ты искала?

Она вздрогнула, засучила истерзанный рукав и замерла, разглядывая тонкий бирюзовый обод на запястье. Словно до слов старика и вовсе не чувствовала его прикосновение к коже.

– Но… как? – Она еще сипела через силу, сколько бы Андар ни подливал в ее чашку горячего травяного настоя. – Я же провалила испытание белой змеедевы! Она сказала, что я пришла зря.

Хозяйка подошла к ней, приподняла двумя пальцами запястье, чтоб сподручней было браслет разглядывать.

– Значит, все же прошла его.

Марья запрокинула голову и заглянула ей в глаза.

– Кто она? Эта белая? Я так и не поняла, в чем было ее испытание.

– Я не знаю, какие загадки находят змеёвки, – мягко сказала хозяйка, погладив жестким пальцем браслет. – Даже их истории знаю не целиком. Белая, первая из них, была тут сколько себя помню, и предшественница моя всегда ее здесь помнила. Говорила, была она столь характером тверда и на расправу скора, что и сам Полоз дочери побаивался. Разбил ее на две части и вторую – гневную – спрятал неведомо где, и с тех пор она среди камней от тоски чахнет. Так что думай сама, что она тебе загадать могла.

Старик заметил, как Марья побледнела, а рука ее в пальцах хозяйки дрогнула. Догадалась. И испугалась этого.

Аккуратно высвободив руку, она поправила рукав, скрыв браслет от чужих взглядов, и старик лишь случайно заметил, как ее ладонь задержалась на ткани чуть дольше необходимого.

– Что ж, браслет у меня, значит, мне пора возвращаться, – преувеличенно бодро произнесла Марья.

– К Полозу на поклон? – в голосе хозяйки угрозой звякнула сталь.

– Нет, не к нему, – Марья мечтательно улыбнулась. – К Змее. Но мне понадобится твоя помощь, Андар. Согласишься ли?

Сердце защемило, когда старик увидел, как тепло улыбается Андар, как кивает ей, как светятся его глаза. Даже не оглянулся за разрешением, даже не вспомнил, кому подчиняется. Старик мог бы одернуть его и запретить, но не стал. Не он этого духа призывал, не ему и колодки на него надевать. Да и старик чуял давно – человечьего в Андаре было порой побольше, чем в ином человеке. Так пусть как человек сам судьбу свою решает.

– Отлично! – Марья просияла, и ее улыбка стала хищной. – Тогда вот какой план…

16

Прочнее цепи нет

Марья вернулась к дому Полоза на рассвете. Она покачивалась от усталости, влажные волосы прилипли к вспотевшему лбу, пересохшие губы шевелились в беззвучном шепоте: то ли в мольбе о помощи, то ли в проклятии. Вместо платья на ней висели рваные лохмотья, в которых едва можно было угадать дорогую ткань, туфли развалились, и Марья стерла ноги в кровь и прихрамывала, оставляя за собой бурые смазанные следы.

Ее заметила служанка, та самая, молоденькая, которой заменили убитую Аксинью. Она едва не подавилась радостным криком и бросилась наружу, пока юную госпожу в непотребном виде не увидел кто-то еще.

– Госпожа моя! – воскликнула она, запыхавшись. – Где же вы были? Что случилось с вами? Ну зачем же вы нарушили просьбу приказчика и покинули поместье, вы ведь теперь видите, как снаружи опасно!

Марья перевела на служанку глаза, темные от огромного, во всю радужку зрачка, произнесла скрипуче:

– Теперь вижу.

Девушку мороз по коже продрал. С юной госпожой что-то было неправильно, не так, словно это не она вернулась, а злой дух в измученном теле. Хотелось убежать прочь и закрыться в доме. Но служанка, Олена, вспомнила, как пряталась по темным углам от беснующегося Альберта, представила, что он с нею сделает, узнав, что она не помогла госпоже, и тут же подхватила Марью под руку:

– Идемте, идемте же внутрь! Я подготовлю вам ванну… и вы, наверное, голодны?

Стоило им пересечь порог, как Марья легко дернулась всем телом, словно просыпаясь, взгляд ее стал осмысленным.

– Воды… – едва слышно прошептала она, все сильнее заваливаясь на служанку – силы в один миг покинули ее. – Принеси мне воды.

Олена быстро закивала, усадила Марью в кресло и со всех ног бросилась прочь. В ее голове билась только одна мысль: если она угодит госпоже, приказчик будет доволен. И Полоз будет доволен. А значит, она будет живой еще чуть-чуть дольше.

Едва служанка растворилась в анфиладе коридоров, как Марья легко поднялась и твердой походкой ушла к зимнему саду. У нее была своя задача.

Вернее, у него.

Настоящая Марья воровкой прокралась еще затемно, сжимая во влажной от волнения ладони несколько мелких камней – подарок хозяйки. Гладкий окатанный змеевик отопрет любые двери, говорила она, пропуская разноцветную гальку меж пальцев, дымчатый кварц скроет от чужих глаз. Но будь осторожна, говорила она, они не защитят тебя от Полоза, если ты с ним столкнешься. Марья кивала нетерпеливо, а хозяйка говорила и говорила, пересыпая свои сокровища, выискивая полезные камушки. Настолько ей хотелось насолить Полозу, что даже свои тайны раскрыла, хоть и не все – припасла в широком рукаве парочку на черный день.

Если все пойдет по плану, ответила тогда Марья, то Полоза я даже не увижу. Ты уже большая девочка, знаешь и сама, что по плану ничего не происходит, вздохнул старик, он, хоть и согласился ей помогать, смотрел тревожно и грустно, и Марья не понимала, что у него на сердце. Надеялась только – раз ценит Андара и, кажется, даже привязан к нему, то на произвол судьбы не бросит, в самой круговерти не оставит.

Хозяйка не подвела – стоило приложить холодный змеевик к двери, как она распахнулась, а сторожевые змеи так и остались неживыми рисунками. Теперь нужно спрятаться, так, чтоб никто не заметил и без кварца: Марья подозревала, что раз от Полоза он не защитит, то от Змеи и подавно. Браслет почти жегся под рукавом, и Марья то и дело хваталась за запястье, расчесывая его, хоть и одергивала себя постоянно.

Оставалось надеяться, что хозяйка не преувеличила силу браслета.

В свою спальню Марья и заходить не стала: ее не отпускало чувство, что если она переступит порог, то дверь за спиной захлопнется и исчезнет, оставив навечно ее замурованной в четырех стенах. Нет уж, она и так здесь от любого шороха дергалась, нечего себе больше нервы трепать! Марья поджала босые пальцы и с горечью подумала, что здесь даже обувку стянуть не у кого.

План был прост и местами даже наивен. Андар в личине Марьи приходил у всех на виду, измученный и усталый, искал по всему дому свою «сестрицу»-Змею и уходил туда, где пряталась Марья. Старик обещал, что сможет вложить в Андара нужные слова, которых хватит, чтоб одурачить древнюю и непонятную хтонь, а дальше дело было за Марьей. Вернее, за браслетом. Сковать ее черной цепью, отвести в Медную гору, подальше от вотчины Полоза, и уже там разгадывать, осталось ли хоть что-то от Ани и можно ли ее еще спасти.

При мыслях о сестре снова вскипели слезы, и Марья судорожно вздохнула, пытаясь удержать рыдания в груди. Ни на минуту ее не оставляла тревожная, снедающая мысль: а что, если все зря? А что, если Ане уже не помочь? Волнение подтачивало силы и выпивало краски из мира, а Марья только и могла, что распалять в себе злобу, грызть губы и гнать, гнать темные мысли прочь.

Не думать, просто не думать.

За окном было еще темно, свет под каменным сводом не разгорелся, а значит, до появления Андара у нее еще было немного времени. Она подергала ледяную цепочку на шее, поежилась, когда та снова скользнула за шиворот и острый кристалл горного хрусталя царапнул кожу. Не камень – осколок льда, но хозяйка обещала, что именно он поможет ей и Андару найти друг друга, когда придет время заманивать Змею в ловушку. Она даже не объяснила как, только щелкнула зубами и пообещала: «Ты поймешь». Было в ее словах что-то неотвратимо жуткое, что до сих пор не давало Марье покоя.

Постоянно озираясь, она поднялась на второй этаж. В поместье было тихо, слишком тихо даже для сырого рассветного утра. Марья нервничала и прислушивалась, замирая на каждом шагу, сердце срывалось в галоп, стоило доске скрипнуть под ее ногами. Она несколько минут неподвижно простояла под дверью библиотеки, жадно вслушиваясь в любые звуки, и только потом, так ничего и не услышав, кроме заложившей уши тишины и своего оглушительного дыхания, осмелилась заглянуть внутрь.

Никого.

Это вовсе ее не успокоило.

Бочком, по стеночке, она проскользнула к деревянной панели, привычно нащупала камень под королевой змей, нажала. И ничего не произошло. Марья ощупала всю резьбу еще раз, провела пальцем по каждой змее и ящерке, снова нажала на камень – и снова ничего, словно потайной ход исчез или вовсе с самого начала был ее выдумкой.

Но в руках у Финиста был обсидиановый нож, и до сих пор на ладони Марьи время от времени зудели и воспалялись мелкие язвочки.

Марья покатала в ладони самоцветы, взвесила змеевик – пригодится ли еще. Камень разогрелся, напившись ее собственного тепла, кварц еще покалывал ладонь холодом. Хозяйка предупреждала, что как только камень станет горячим – он потеряет силу. Сколько еще ее в нем осталось?

Она прошлась вдоль всей панели краем камня, словно мелком, ведя по дереву, и змеевик становился все горячее и горячее. И стоило только коснуться им камня под королевой змей, как самоцвет раскалился и обжег Марье пальцы и рассыпался мелкой и колкой крупой. Внезапная боль на мгновение ослепила Марью, пережала ей горло, и она только жадно разевала рот и прижимала опаленные пальцы к груди. Она схватилась ими за ледяную подвеску, и боль на мгновение отступила, но лишь для того, чтобы сменить маску и накинуться вновь.

Когда Марья смогла ее унять, со жгучим разочарованием увидела, что панель осталась на своем месте.

Цепочка натянулась, больно впившись в шею, и Марья, опомнившись, выпустила подвеску, которую дергала в раздражении.

Стоило бы остановиться и подумать, а так ли ей туда надо, но гнев и упрямство уже вскипели в груди, подталкивая Марью к окну. Она помнила – в спрятанной комнате тоже есть окно, и не получится ли пробраться в нее снаружи? Немного поборовшись со створками, она все-таки их распахнула и осторожно выбралась на балкон, опоясавший второй этаж.

Совсем близко раздались неторопливые шаги, и Марья вздрогнула, насторожилась. Ей не стоило попадаться кому-то на глаза, и она торопливо перекатилась за подоконник, кое-как прикрыв за собой створки. Лучше подстраховаться и спрятаться, чем полностью полагаться на подарки хозяйки. Змеевик-то уже подвел.

Она согнулась под подоконником, вслушиваясь в звуки, шаги становились все ближе и ближе, потом затихли. Марья очень осторожно заглянула в библиотеку и, заметив, как отворяется дверь, тут же снова нырнула вниз.

Она успела разглядеть огненные волосы приказчика среди теней коридора и очень надеялась, что он не успел заметить ее.

– Так-так, – его тихий голос покатился по пустой библиотеке, и Марью затрясло от скрытой в нем угрозы. – И что здесь случилось?

Едва слышно скрипели половицы под его ногами, и по их звуку Марья различила, что Альберт остановился у деревянного панно. Она снова едва-едва приподнялась, заглядывая в комнату. Затаив дыхание, она следила, как Альберт медленно ощупывал резных змеек и что-то шептал, будто разговаривая с ними.

– Ну-с, мои дорогие, и что случилось? Что ж вы кричали и шипели, словно неотесанные мужики к вам явились?

Марья зажала рот рукой, чтоб и легким вздохом себя не выдать. О, как она надеялась, что деревянные змейки не смогут ему ответить!

– Или снова зверушки внутри пробудились? Так недавно кормили их… Не вовремя, ох не вовремя, нет чтобы проснуться, когда чертов гость за черным зубом явился, и руки ему пооткусывать!

Это он о Финисте. С холодком в сердце Марья осознала, что не больше пары дней прошло с тех пор, как Змея его утопила, а казалось – вечность, и воспоминания о нем смазались и истерлись. Меж тем Альберт быстро коснулся панно в нескольких местах, и панель с шорохом отъехала в сторону. Марья вытянула шею, жалея, что так и не смогла разглядеть, что же сделал приказчик – видимо, после вторжения Финиста он изменил механизм.

Она быстро прокралась к следующему окну, но за ним была гостиная в бежевых тонах, темная и пустая. Других окон между библиотекой и гостиной не было, и Марья с раздражением прижалась спиной к стене, хлопнула ладонью по колену. Медленно светало, разгоралось розоватое сияние, лишь отдаленно напоминающее рассветные лучи солнца. Времени оставалось все меньше и меньше.

Марья запрокинула голову, успокаивая дыхание. Ей надо было в комнату за библиотекой, надо.

Она хотела забрать украшения с камнями-глазами и хоть раз сделать что-то правильно.

Дождавшись, когда успокоенный Альберт уйдет и его шаги совсем затихнут, Марья забралась в библиотеку, едва не запутавшись в шторах, нерешительно подступила к панно. Теперь на змей она смотрела с опаской. Смогут ли они еще раз позвать приказчика? Тогда он точно поймет, что творится неладное, и так просто не уйдет. Марья вспомнила его змеиные глаза и поежилась.

Снова осмотрев резную панель, она попыталась повторить действия Альберта, коснулась тех участков узора, которые ей показались самыми странными. Несколько секунд ничего не происходило, словно змеи на панно пристально разглядывали ее, а потом панель все же отъехала в сторону с медленным шелестом, похожим на шуршание чешуи.

Это ловушка, с тихой обреченностью подумала Марья, но все равно шагнула вперед. Что поделать, видимо, судьба у нее такая, добровольно попадаться в ловушки.

Вот только на этот раз оказалось все зря – украшений на столе не было.

Марья зло выругалась и пнула стул, принялась небрежно выдвигать ящики стола, уже не заботясь о тишине. Она чувствовала, как утекает ее время, и собственное бессилие ее раздражало. Она вывернула на пол все ящики, вихрем прошлась по комнате, выбрасывая все из шкафов, и все без толку. Тот набор украшений, в котором мерцали кошачьи глаза, исчез.

Марья остановилась, со свистом переводя дыхание, медленно оглядывая учиненный беспорядок. Нетронутой оказалась только тумба, на которой лежали каменные ножи. Она казалась монолитной, выточенной из единого куска темного дерева. Марья обошла ее по кругу, примериваясь, попыталась сдвинуть, но та даже не пошатнулась.

И тогда Марья смахнула с нее бархатную подушку с ножами.

Глубокая ниша даже не была ничем прикрыта, и жемчуг, и зеленые камни казались особенно яркими на фоне старого темного дерева. Марья выдохнула довольно, подняла одну из серег, повертела в руках. Металлические язычки едва придерживали камень, но ни расшатать его, ни разогнуть их не выходило. Даже инструменты на столе не помогли. Марья побилась несколько минут, чувствуя, как быстрее и быстрее колотится сердце, но только сломала два ногтя и до крови поранила подушечку большого пальца.

Облизав ранку, она прислушалась. Узнал ли уже Альберт о вторжении? Если да, то сколько времени ему потребуется, чтобы явиться по ее душу? Явно меньше, чем ей – чтоб освободить самоцветы-глаза из оправы.

Каменные ножи сами притянули ее взгляд, словно магнит. Марья вздрогнула от пробежавшего по спине озноба, сами собой всплыли слова Финиста, что даже касаться их не стоит – эти змеиные зубы все еще покрыты ядом.

Она метнулась к окну, сорвала штору, и один край карниза рухнул на стол. Марья даже не оглянулась на учиненные разрушения. Обмотав руку краем ткани, она осторожно подняла халцедоновый нож, вздрогнула – ей показалось, что кремниевый шевельнулся сам по себе, пытаясь коснуться ее кончиком лезвия. Поспешно отступив от него, Марья коснулась халцедоновым лезвием украшений, примериваясь для удара, но его не потребовалось. Одного легкого прикосновения хватило, чтобы металл, сковавший воедино жемчуг и самоцветы, исчез, и перламутровые бусины со стуком раскатились по полу.

С тихим треском по лезвию пробежала трещина, а острая холодная боль отдалась в руку даже сквозь ткань. Сердце сбилось с ритма, а в ушах зашумело от вспыхнувшего стеной огня азарта. Боль только бодрила и будоражила, что Марье холодные покусывания ножа после долгого сна в ледяном кристалле, после ледяной брони, что она носила добровольно?

И она снова занесла нож.

С каждым ударом трещина на лезвии становилась все глубже и шире, и Марья надеялась только, что успеет разбить все украшения прежде, чем нож развалится. И когда последний самоцвет освободился от оправы и засиял ярче, нож прямо в ее руках развалился на части, а онемение прокатилось по правой стороне тела. Пришлось пару минут растирать руку, прежде чем к ней вернулась чувствительность.

Выбрав среди жемчуга самоцветы-глаза, Марья спрятала их в мешочек на поясе, где до этого лежали подарки хозяйки. Камни тут же нагрелись, щедро делясь мягким, уютным теплом, и Марья улыбнулась.

Она оглянулась на окно, и за ним еще слабо розовел рассвет, но под ее взглядом заря налилась яростной дневной белизной, и свет золотыми квадратами расчертил пол, словно время, замершее в любопытстве, опомнилось и понеслось вскачь, наверстывая минуты втрое быстрее, чем надо. Марья сглотнула и ухватилась за цепочку негнущимися пальцами. Сколько же прошло времени?

И где теперь Андар?

Паника снова накрыла волной, и только неприятный влажный холодок на груди пробился сквозь ее темноту.

Марья опустила глаза и увидела, как над кристаллом по рубахе расползается кровавое пятно.

* * *

Не осталось времени сомневаться и выбирать. Финист прыгнул еще до того, как оформилась мысль, и ужас сдавил сердце – куда ты, зачем ты, только вдвоем умрете! Но он успел – поймал запястье Соколицы, сжал его – в острых птичьих когтях.

Он и сам не верил глазам, да и как им верить, если кожу ее он и чувствовал кожей? Но падение стало медленнее и ровнее, превращаясь пусть не в полет, но в планирование. Несколько тяжелых суматошных взмахов невидимых крыльев – и они упали на кусок скалы, зависший в нигде. В последний момент Финист успел извернуться и оказаться снизу, удар о камни выбил воздух из груди, а в голове рассыпались искры. Белые-белые искры, которые не сразу сложились в удивленное лицо Соколицы. Вокруг бушевал и выл ветер из бездны, и над их головами раскачивалась мерцающая нить оборванного моста.

Сердце колотилось в горле, и Финисту не сразу удалось вдохнуть. Соколица скатилась с него, не отводя от него недоверчивого взгляда. Ее прохладные руки осторожно ощупали его затылок, и боль послушно отступила, словно была ненастоящей.

– Цел?

– Как видишь.

Улыбка далась тяжело, а глаза уже застила тьма запоздалого ужаса и гнева. На что он надеялся?! Зачем бросился за ней, ведь хотел только – выжить? Ответ кололся в груди, но Финист не собирался его замечать: лабиринт и так уже успел протащить его носом по всем ошибкам.

Куда большей болью отзывались крылья – невидимые, несуществующие крылья, раскрывшиеся всего на миг и снова исчезнувшие. Финист давно привык жить с пустотой вместо птичьей ипостаси, и теперь надежда тлела и обжигала нутро, но еще больше жгло понимание – это все морок, ложь, и не более того.

Только отчего же так болят плечи?

Хоть снова в бездну прыгай ради одного мига, когда крылья разверзнутся за спиной, ловя потоки воздуха.

– Спасибо.

Финист медленно сел и сгорбился, уставился на руки. Может, ему все показалось?

– Ты знаешь, – медленно заговорил он, даже не обернувшись к ней, – у меня давно уже не осталось крыльев – пришлось расплатиться ими за возвращение в мир живых. Так что не благодари меня – я не пытался тебя спасти. Если падать – то вместе. Без тебя, знаешь ли, у меня вообще нет шансов договориться со Змеей. – Он усмехнулся и обернулся к Соколице. Ее лицо светилось, и не разобрать было, хмурится она или улыбается. – Вряд ли она питает ко мне добрые чувства. Я пытался ее убить. Ну, или тебя – с какой стороны посмотреть.

Соколица фыркнула и уселась рядом, свесила ноги с края обрыва.

– Вся твоя авантюра в Нави была попыткой меня убить. Этим ты удивить пытаешься?

Финист свесил ноги рядом с ней, и порыв ледяного ветра тут же обвил их змеями.

– Ты почти превратилась… твое тело почти превратилось в хищную нечисть. Змея даже кормила тебя: нашла укромное место, подобрала жертв… Ты пожирала их заживо, и я привел Марью, чтоб она увидела это. Увидела – и прекратила грезить о том, что тебя еще можно спасти, – он говорил, и маска паяца медленно сползала, обнажая его истинное лицо. Он сам не знал, что под ней, и боялся узнать, что уже ничего, что все, что от него осталось, – навья без лица, с одним только голодом и тоской, но не по крови и теплу, а по небу и свободе. – Я хотел, чтоб она сама убила тебя. Это сломало бы ее, изменило, и тогда – может быть – мы стали бы свободны друг от друга.

Он сглотнул и с наигранной веселостью продолжил:

– Но можешь не переживать. Твоя маленькая глупенькая сестрица удивительно упряма – вся в тебя! Она отказалась. И тогда удар нанес я. Вот за это Змея меня сюда и отправила.

Он обернулся к Соколице, уставился выжидательно, и сердце началось быстрее биться в азарте – ну, что она теперь сделает? Разозлится? Ударит? Проклянет? Откажется выводить его в центр лабиринта и решит остаться здесь навсегда – с ним и со своей ненавистью?

Но она только вздохнула тяжело. Она тоже устала носить свои маски.

И тоже боялась, что под ними уже ничего нет.

– Надо было самой ей все сказать и объяснить.

Соколица несколько раз сжала кулаки, тихо сказала, глядя в сторону:

– Больше всего мне интересно, Василиса сама не знала, что не смогла нейтрализовать яд, или из вредности не сказала?

– Когда речь идет о солнечной суке, от нее можно ждать чего угодно, – фыркнул Финист. Старая, давно утратившая вкус вражда была настолько привычна, что ругательства сами сыпались с языка, но за грязными словами не было чувств.

– Ты удивительно добр к ней, – иронично улыбнулась Соколица, коротко на него оглянувшись. – У меня для нее оскорбления и страшнее припасены. Но интересно, как честила она тебя? Что вы не поделили?

Финист поморщился и неохотно ответил:

– Я попытался использовать ее, но в итоге сам превратился в ее куклу и не сразу смог вырваться. И немного беспорядка учинил в ее драгоценном тереме. Сама понимаешь, какие теплые чувства нас с ней связывали.

Ветер взвыл особенно яростно, ударил холодом в лица. Впереди из бездны медленно поднимались островки, и новые ниточки мостов протягивались меж ними. Финист поднялся и подал руку Соколице, на тонком запястье мелькнули темные пятна, больше похожие на мелкие ранки или язвы. Но это были птицы. Черные силуэты птиц, почти исчезнувшие с ее кожи.

Последний мост развернулся, как спираль папоротника, опустился перед ними стеклянной аркой – зыбкой, хрупкой и ненадежной. У ступеней к мосту застыл алтарный камень – гладкий, черный, как провал в никуда. На его поверхности слабо светилась тонкая надпись, едва различимая, словно призрачным пером выведенная.

– Иди вперед без сомнений и сожалений, – прищурившись, прочитал Финист, его пальцы скользили по буквам и узнавали их. – Иди назад без чаяний и веры. При своем останься один.

– А что ж не «оставь надежду, всяк сюда входящий»?

Соколица поморщилась и подошла ближе, тоже коснулась камня, но тут же отдернула руку. Финист знал почему – алтарь был теплым и влажным, как от свежей крови. Он прижал ладонь к камню, закрыл глаза, пересилил отвращение – и коснулся той части памяти, которую давно уже зарекся трогать. Памяти о временах, когда еще был живым.

Ничего не произошло. Камень едва заметно пульсировал под рукой, и Финисту чудилось в этом нетерпение. Он сжал зубы, снова сосредоточился, вспомнил все в мелочах, и стон завибрировал в горле – сдержать его было свыше его сил.

Но снова ничего не изменилось. Финист отшатнулся от камня на негнущихся ногах, дыша глубоко и быстро, как после долгого изматывающего бега наперегонки с лесом. Ослабевшей рукой он вытер со лба испарину, забывшись, что ладонь испачкана в крови с алтаря.

– Он не принял мою жертву.

– Может, потому что ты ее и не оставил? – Соколица положила ладонь на серебрящиеся буквы, с трудом уняв дрожь. – «Мысль изреченная есть ложь». Так не стоит ли все сожаления и сделать ложью?

Они обменялись одинаково мрачными взглядами. Ни один не хотел говорить при другом, делиться самой потаенной болью, самым постыдным увечьем. Но и оставаться не хотели – пусть и при своем.

Соколица судорожно вздохнула и зажмурилась. Губы дернулись в болезненной гримасе.

– Если я о чем и сожалею… о том, что не могу жалеть. Я все делала правильно. Я была правильной. Но не моя вина, что этого недостаточно. – Она снова резко вздохнула. – Мне нечего исправлять. Если я о чем и жалею, то лишь о том, что я такая, какая есть.

Камень разогрелся, дохнул ей в лицо жаром так, что выбившиеся из косы пряди волос зашевелились. И он пропустил ее. Алтарь подернулся маревом, и Соколица, как в забытьи, шагнула сквозь него. Стеклянный мост зазвенел под ее ногами.

Она обернулась к Финисту, но не спросила ни о чем, не поторопила. Если б она хоть слово сказала, он не смог бы перебороть себя. Но она молчала, даже глаза отвела, и Финист шагнул к алтарю – как на казнь. Так не стоит ли опустить на него не ладонь, а голову?

Слова пришлось выдавливать, как гной из раны.

– Была девица, – заговорил он, глядя на пальцы, распластанные по черному камню. – Невеста. Как звали – не помню. Когда Навь только коснулась нашего края, ломая и пожирая его, когда лес стал еще не весь мир, а его граница, я охотился – и попал в ловушку. По самонадеянности – думал, в любом лесу не заплутаю, думал, нет меня сильнее, пока небо над головой вижу. Но я ошибся. Ветви скрыли небо, корни оплели ноги, паутина запеленала так, что крыльев не расправить. Их я боялся лишиться больше всего. И я предложил сделку лесу – самую первую сделку, и она дала Нави силу быстрее нас поглотить. Я отдал ей имя невесты. Она обещала ничего не жалеть ради меня, и я решил, что и жизни она ради моих крыльев не пожалеет.

Камень под ладонью оставался едва теплым. Финист перевел дыхание.

– Я не жалею, что заключил сделку, не жалею, что накормил Навь – она все равно бы нас пожрала всех, рано или поздно, обратила б в своих тварей. Не жалею, что потом всеми правдами и неправдами искал путь в мир живых, не жалею, что отдал глаза лесу и стал его тварью. Жалею, что тогда, в самый первый раз, я отдал ее имя. Я хотел бы помнить ее. Помнить, что она действительно была.

Финист прикрыл глаза, прислушиваясь к себе, но внутри было тихо. Словно буря, что сотни и сотни лет бушевала внутри, наконец улеглась. Алтарь исчез. И кровь с него исчезла, и Финист смотрел на ладони, на ровные человечьи ногти, а не желтоватые загнутые когти, лишь отдаленно напоминающие птичьи.

И ему было страшно.

– Идем. – Она так и не взглянула на него, старательно отводила глаза. Мост под ногами сделался каменным полотном, устойчивым и надежным, как и сотня мостов впереди. – Мы почти справились. Пора встретиться со Змеей.

* * *

Ступор длился не более двух секунд, а дальше словно сжатую пружину отпустили. Злость хлестнула по спине плетью, и кровь отозвалась жаром, разгоняясь все быстрее и быстрее. Марья стиснула пальцы и быстро осмотрела комнату – ей нужно было оружие. Если с Андаром что-то плохое – кристалл ведь не стал бы кровоточить просто так, верно? – значит, ей точно нужно оружие.

Но мечи и топоры на стенах даже выглядели неимоверно древними и неимоверно тяжелыми, и раз за разом взгляд словно сам по себе останавливался на кремниевом ноже на полу. Он звал и манил, стоило ненадолго прикрыть глаза, и можно было различить его зов – тяжелый, глубинный, отдающийся дрожью в желудке.

Марья облизала губы: решение пришло слишком быстро, чтобы быть верным. Она перебросила браслет на левую руку, правую снова обмотала куском шторы и только после этого подхватила нож. Он лег в ладонь легко и удобно, Марья кожей чувствовала все неровности на рукояти, словно и не было грубой и толстой ткани, которая змеиным хвостом волочилась следом.

Она еще успела подумать, что совершает ужасную ошибку, а после бросилась вниз, перескакивая через ступеньки. С каждым шагом кристалл на груди теплел, а кровь все быстрее и быстрее стекала по телу.

Все действительно пошло не по плану.

Когда Марья добежала до зимнего сада, кристалл уже жегся угольком, и ей приходилось кусать губы, чтоб не подвывать от боли. У верхних ступеней стеклянной лестницы она замерла в тени, присматриваясь к тому, что творится внизу.

И у нее волосы на затылке зашевелились.

Андар замер, стиснутый незримыми оковами, и личина сползала с него по частям. Зрелище было отвратительным – половина лица еще была Марьи, но вторая половина оплыла воском, повисла на челюсти лохмотьями, открывая глаз и скулу Андара. Он молчал, плотно сжав губы, только глаза – жуткие, разные глаза – следили за тем, кто ходил вокруг него кругами.

– Продолжишь молчать, и я отдам тебя старшей. – Марья еще не видела его за раскидистыми каменными цветами, что тревожно покачивали соцветиями на тонких стебельках, только слышала голос, растягивающий шипящие и свистящие звуки. – Думаю, она легко выпотрошит тебя и вытащит, куда ты дел ее бесценную сестрицу.

Среди зелени мелькнуло что-то яркое, и Марья прищурилась, пытаясь разглядеть того, кто мучил Андара.

– Неужели ты думал, что, пробравшись сюда под маской однажды, ты сможешь повторить этот фокус?! А мне ведь стоило насторожиться раньше и изловить тебя раньше, маленький воришка, еще когда гости заладили, что мертвая служанка вернулась! Но умненький воришка не попадался мне на глаза…

Он шагнул вплотную к Андару, и Марья едва задавила крик, узнав Альберта.

Альберта ли?

Приказчик сейчас был мало на себя похож. Изменились и голос, и повадки, и что-то во внешности – жутко, неуловимо. Словно стал выше, тоньше и гибче, и теперь лишь отдаленно походил на человека. Марья шагнула ближе к перилам, пытаясь разглядеть получше, у самого лица качнулась ветка малахитового папоротника, скрипнула – тихо, едва слышно, но Альберт уловил и тут же развернулся всем телом, вскинув плоское белое лицо, на котором раскаленным золотом горели змеиные глаза.

– О, а вот и настоящая юная госпожа Марья! – Альберт улыбнулся во все зубы, и Марье показалось, что клыки у него тонкие и длинные – змеиные. – Вижу, пока я ловил мелкого воришку, упустил вора настоящего. И так вы отплатили за мое гостеприимство? Сбежали, выставив меня в дурном свете перед дорогой родственницей – я ведь обещал ей вашу безопасность! – нашли пособника, разорили мою коллекцию! Такое ли поведение приличествует благородной девице?!

Прятаться больше не имело смысла, и Марья медленно пошла вниз, не спуская настороженного взгляда с Альберта. Головоломка сложилась легко: и его змеиные глаза, и тонкие зубы, и каменный приказчик с человечьими зрачками, и оговорка про его родственницу…

И зачем ему потребовался этот маскарад со спящим поместьем?

– Во-первых, – Марья выпрямилась и развела плечи, гордо вскинула подбородок, – я не благородная. Во-вторых, с твоей коллекцией действительно некрасиво получилось: Финист начал, я закончила. – Она взмахнула ножом, и ткань по-змеиному прошелестела по ступеням. – Но увы, жертвы редко сочувствуют своим тюремщикам, даже если те сами не в восторге от своей роли. И к слову о вашей коллекции. – Марья спустилась и встала напротив Альберта, с замиранием сердца заметив, каким же жутко высоким он стал. Она продолжила улыбаться, и даже голос не дрогнул от страха. – В-третьих, я выполнила свою часть сделки и раздобыла браслет…

Браслет предостерегающе кольнул запястье, и Марья поморщилась: помню, мол.

– Но о какой благодарности может идти речь, – тихо и вкрадчиво продолжила она, – если вы и не собирались выполнять свою?

Полоз широко и сладко улыбнулся, протянул тонкую белую руку.

– Отдай мне браслет, юная госпожа Марья, и я, так и быть, отпущу тебя и твоего друга.

Андар забился в невидимых путах, яростно блеснули его глаза. Марья знала, что он кричал бы, если б мог – не верь ему, не слушай его, убегай прочь! Но теперь она сама решала, что делать.

В конце концов, у нее был план.

– Ну так отпусти его сначала. Или ты думаешь, я поверю тебе после того, как ты уже пытался меня обмануть?

Альберт лениво шевельнул кистью, а Андар дернулся, свалился на пол, словно мигом разжались тиски, державшие его на ногах.

– Не оскорбляй меня, моя юная госпожа, если сама не знаешь, о чем говоришь. Я вернул бы твою сестру в ее тело. Но моя ли вина, что нечему уже возвращаться? Мы не обговаривали, какой она должна вернуться.

Марья дернулась, как от пощечины, и все спокойствие с нее как волной смыло. Кровь вскипела, и монстр рванулся с привязи, прорычал ее голосом:

– Так забирай свой браслет! – Резкое, хлесткое движение – и черная цепь разорвала сумрачный воздух зимнего сада, обвила Полоза, жадно захлестнула его шею, и под ней тут же налились синяки, темные с нездоровым желтым окаемом. – Мы не обговаривали, каким я тебе его передам!

Гнев отступил, довольный монстр снова свернулся на цепи, а Марья едва сдержала отчаянный, полный боли стон – своими же руками она уничтожила свой план, свой прекрасный план, своими же руками выбросила единственный шанс помочь сестре.

И напрасно.

Полоз зашипел гневно, глаза засветились еще ярче, и от него волной раскатился жар. Человечья кожа сползала с него, обнажая крупную блестящую чешую, а сам он раздувался и раздувался, пока не сгорбился под самой крышей зимнего сада. Каменные цветы беспомощно хрустели под его боками, крошась на части, а Марья пятилась, боясь хоть на секунду отвести взгляд от огромного змея.

– Глупая девчонка, – теперь человечья речь скорее угадывалась среди шипения, но каждое слово словно перед глазами выжигало, хоть отворачивайся, хоть глаза закрывай. – Неужели ты думаешь меня этим удержать? О, поверь мне, стоит цепи лопнуть, и я найду способ превратить твою жизнь в муку так, чтоб Змея не вмешалась!

Марья заставила себя ухмыльнуться, хотя больше хотелось убежать с воплями и что-нибудь разбить, чтоб выплеснуть злость из-за собственной глупости. Она все испортила, опять все испортила.

– Ну-ну, пока цепь явно крепче!

И тут одно из звеньев со звоном лопнуло.

Цепь не распалась, нет, остальные витки только сильнее сжались, заскрипели по чешуе, но ясно было – рано или поздно Полоз все-таки пересилит браслет. Андар, с трудом встав на ноги, подскочил к Марье, потянул ее прочь, к лестнице, но змей тут же качнул гигантской головой, зашипел, и из распахнутой пасти заструился прозрачный яд, разъедая каменные плиты.

– Куда-то собралась, моя юная госпожа? Нет уж, навечно со мной останешься, в камень облаченная в моей коллекции! Обещаю, на самом видном месте поставлю, чтоб каждый день любоваться! А вот дружка твоего, воришку мелкого, заживо проглочу – в самый раз на завтрак!

Марья отшатнулась, и тут же вместе со страхом в груди снова расцвел гнев, и в ответ ему нагрелся и потяжелел нож в руке, напоминая о себе и силе, что в нем таилась. Ткань мешала сильнее сжать пальцы и перехватить нож, но Марья еще помнила, что голыми руками за него лучше не браться.

– Ненавижу змей, – выдохнула она, но не успела замахнуться – сильные пальцы до боли сжали ее запястье, а стоило ей вскрикнуть и разжать пальцы – вытащили из них нож.

Андар коснулся ее руки – легко, виновато, улыбнулся грустно в ответ на обиженный взгляд – и от его безмолвного «прости» Марью накрыло жутью. Она не успела его остановить, он двигался гораздо быстрее, особенно теперь, когда личина слезла полностью, не сковывая его. Он подскочил к Полозу, полоснул по мягкой светлой чешуе под мордой и воткнул нож снизу в челюсть.

От низкого воя зазвенели и осыпались стекла в зимнем саду, Марья едва успела прикрыть руками голову, по предплечьям чиркнули несколько осколков, боль вспыхнула и проступила мелкими каплями крови.

Марья стряхнула осколки и осмотрелась быстро: Полоз слепо мотал головой и выл, выл не переставая, из ран хлестала горячая темная кровь, от которой поднимался пар, воняющий тухлыми яйцами. А Андар свернувшись лежал на полу, и по правой его руке расползалась чернота, словно плоть гнила заживо, пропитанная жутким ядом. Ни звука, ни стона – и это было страшнее всего.

– Чертовы змеи! – выдохнула Марья и бросилась к нему, пригнувшись, чтоб Полоз не задел ее. Закинув здоровую руку Андара на плечо, она с трудом выпрямилась и потащила его к лестнице, но уже после пары шагов в глазах потемнело – слишком слабой она оказалась.

– Глупцы! – среди утробного воя выплюнул Полоз. – Моим же зубом вздумали меня отравить? Сами от моего яда сгниете!

– Ты скорее сдохнешь, – на прощание выплюнула Марья, понадеявшись, что Полоз так разбушуется, пытаясь от цепей освободиться, что свой дом себе на голову обвалит.

У ступеней Андар вздрогнул, приходя в себя, повел мутными глазами, но смог подняться сам, Марья только придерживала его, чтоб не упал, когда Полоз бушевал и ступени под ногами ходили ходуном. За их спиной прозвенели одно за другим лопнувшие звенья, и сквозь вой Полоз расхохотался.

– Быстрей, пожалуйста, – прошептала Марья и потянула Андара за собой. Он попытался вырвать руку, оттолкнуть Марью, но ему не хватило сил. – Нет уж, я тебя не оставлю! Ну зачем, зачем ты полез? Я же специально руку тканью обернула!

Андар распахнул рот, его лицо исказилось в муке, но вместо стона из его груди вырвалась только тишина. На лбу выступила испарина, и он всем телом навалился на Марью, не в силах стоять на ногах. Она зашипела сквозь зубы, прижала его к стене, оглянулась испуганно – но Полоз все еще бушевал в зимнем саду, а слуг не было видно. Попрятались, не иначе. Но больше всего Марья боялась, что сейчас явится Змея. И что тогда делать?

Когда приступ унялся и Андар снова мог идти сам, Марья уже успокоилась. Через сад и деревню им до Медной горы никак не дойти: Марья даже сомневалась, что сможет выбраться одна, слишком уж настойчиво бьется о стены Полоз, того и гляди вырвется.

Значит, оставался последний вариант.

Хозяйка поделилась им – неохотно, против воли, велела даже не думать о нем без нужды. Но если не сейчас, то когда еще? Марья потянула за собой Андара, надеясь, что проклятый лабиринт внутри поместья не перестроится прихотливо – тогда искать комнату с каменным зеркалом они будут до своей смерти. Или до освобождения Полоза – что, в принципе, одно и то же.

Но двери сами раскрывались на их пути, словно невидимые руки распахивали их, сюда, мол, сюда, в нужных коридорах зажигались разноцветные лампы, яркие даже среди бела дня. И Марья спешила со всех ног, и Андар пытался не отставать, хоть с каждым шагом дышал тяжелее и тяжелее. Черная гниль уже доползла до плеча, медленно подбиралась к ключицам.

– Мы успеем, – между судорожными резкими вздохами подбадривала его Марья. – И твой старик тебя вылечит, все будет хорошо…

Он ей не верил. Муть серым туманом оплетала его зрачки, и яркие глаза гасли – медленно, пока еще медленно.

Последняя дверь распахнулась прямо перед ними, словно ее открыли изнутри. Марья ввалилась в спальню Полоза, по-прежнему темную и пустую, и в зеркале уже маячила высокая фигура хозяйки. Она ждала их – знала, что все кончится вот так? Или на всякий случай, чтоб Марье не пришлось долго выкликать ее, когда каждая секунда важна?

– Хозяйка, помоги! – выдохнула Марья из последних сил и прижала к зеркалу ладонь напротив сухой ладони хозяйки. Та кивнула, и коричневые пальцы мумии сквозь камень сжали руку Марьи и дернули ее внутрь.

В темноту.

Но она успела еще услышать торжествующий рев Полоза за их спиной.

17

Зеркало подземных вод

Андар гнил заживо, уже не приходя в сознание. Его плоть источала тяжелый сладковатый запах, к которому примешивались неестественные резкие нотки. Вся правая рука почернела, и чернота уже растекалась по торсу, опоясала горло, тонкими ниточками-щупальцами коснулась челюсти, потянулась к губам.

Старик коснулся ладонью его лба, и жар ненадолго утих, юноша несколько раз вдохнул глубоко и спокойно, словно во сне. Перед глазами все расплылось, и старик поспешно отвернулся, часто смаргивая – слишком он привязался к своему безмолвному спутнику, слишком привык.

И не хотел провожать его к предкам… так.

Да и было ли что провожать?

Марья металась меж стен, то нервно царапая себя за плечи, то принимаясь грызть ногти.

– А если руку ампутировать? – замерла она на середине движения, и в ее глазах загорелась безумная надежда.

Старик вздохнул. Об этом он подумал первым делом.

– Поздно. Даже в первый момент было бы поздно.

Марья потухла и как будто осунулась. Ногти прочертили на плече еще пару алых царапин.

– А противоядие? Должно же оно быть?..

Хозяйка малахитовой тенью выросла за ее спиной, обняла за плечи. Сейчас вся ее одежда сделалась глубоких и темных оттенков зеленого – иначе показать свое горе она не могла.

– Нет, бедное дитя, против яда Полоза нет лекарства.

Марья вывернулась из ее тонких рук, сделала несколько заплетающихся шагов и опустилась на колени перед Андаром. Одна из черных кошек тут же подвернулась ей под руку, принялась игриво бодаться, и Марья машинально положила ладонь ей на загривок.

– Это все из-за меня, – тихо призналась она. Голос не дрожал, звучал тускло и глухо. Марья не обвиняла себя, не просила слезами и дрожью утешить или переубедить ее. Она осознавала свою роль в том, что случилось, и смиренно принимала ее. – Это я отвлеклась, не пришла вовремя, и он попался Полозу. Это я взбесила змея, заковав его черной цепью. Это я попыталась ударить его ножом – а ведь мне говорили не трогать его! – и Андар спас меня…

Старик наклонился к ней, сжал плечо.

– Не забывай, что и я был там, был вместе с ним. Он сам сделал выбор. И, поверь мне, не хотел бы, чтоб ты сводила его волю к простому желанию тебя уберечь. Здесь, в горе Медной, он насмотрелся достаточно, чтоб ненавидеть Полоза и каменных его слуг.

– Но если бы я сделала все, как мы договорились…

Старик тяжело вздохнул:

– То ничего бы не изменилось. – Он снова провел пальцами по лбу Андара, приглушая его боль. – Мальчик сам отправился его искать. Не Змею – его.

– То есть, – Марья нахмурилась, – то есть он сразу знал, что Альберт – Полоз? Я… я видела каменного приказчика, но все равно не догадалась.

– Глупо прятаться под личиной от того, кто сам маски носит. Андар знал сразу, что Полоз человеком притворился…

– Это очень на него похоже! – фыркнула хозяйка и скрестила руки на груди.

– …потому и сам его избегал. Полоз тоже мог его под личиной увидеть.

– Но зачем? – с болью выдохнула Марья. – Зачем он с ним связался? Он же не справился бы с ним, даже браслет с ним не справился!

Она резко сжала губы и глубоко вдохнула, пытаясь удержать слезы, уже заблестевшие в уголках глаз.

– Не думаю, что мы это узнаем. Но поверь, Андар никогда ничего не делал зря.

– Ты еще скажи, что он и умереть решил с высшей целью, – вяло огрызнулась Марья и шмыгнула носом.

Старик не стал с ней спорить или одергивать ее. Она кололась и шипела – инстинктивно, как зверь, не привыкший к ласковой руке… или как зверь, оберегающий других от себя.

Марья вздрогнула, словно просыпаясь, потянулась к поясу. Кошки слепо повернулись к ней, любопытно дрогнули ушами. В ладони Марьи тихо постукивали зеленые камни – круглые, гладкие и блестящие.

– Откуда у тебя они? – медленно спросила хозяйка, и каждое слово падало гранитной глыбой.

– Забрала у Полоза. Решила, этим глазкам у меня будет лучше, чем в его коллекции. Правда, кошечки?

Она протянула им ладони, словно предлагая угощение, и кошки потянулись к ней, одна за другой, но не смели подойти близко, утыкались в незримую стену и принимались тонко, жалобно мяукать.

– Я… – хозяйка запнулась, переплела пальцы в замок и тут же разъединила руки, вцепилась в темные складки платья. – Я отдала их в уплату Полозу, откупилась, чтоб не требовал с меня то, что ему еще та, первая, обещала.

Она взглянула на кошек, которые крутились и крутились у ее ног, поспешно отвела взгляд.

– С тех пор они не оставляют меня.

Старик осторожно взял камни из ладоней Марьи, и те заискрились в его руках, будто луч света поймали. Но он видел и смутные, призрачные нити вокруг самоцветов – они лишились оправы, но сделка хозяйки еще сковывала их, не давала вернуться к кошкам.

– А чего ты хотела? – Старик строго взглянул на хозяйку. – Ты же их в свой договор вовлекла, без их воли, без их решения. Вот и крутятся они рядом. Сделка-то хоть удачная вышла?

– С Полозом-то? – хозяйка горько рассмеялась. – Не сделка, отсрочка, пока он лазейку искал да нашел. Как требовал подать мертвыми, так и требует, себе забирает…

– Ты же не любишь людей? – Марья спросила это так простодушно, что по спине старика озноб прошел.

– Змею кланяться я еще больше не люблю. – Хозяйка выпрямилась, став еще выше, величественно шагнула к старику, провела ладонью над самоцветами. – А раз все равно приходится, то и в сделке толку нет.

С тихим, едва слышимым звоном лопнули незримые нити, и самоцветы исчезли из ладоней старика, искрами разлетелись по черным кошачьим мордочкам, засверкали огоньками-глазами всех оттенков зеленого – от бледной весенней листвы до темного малахита. Старик потер пальцы, все еще согретые теплом самоцветов.

– Вот так просто? – ошеломленно спросила Марья. – Ты так легко разбил договор?

– Он и был разбит, – тихо пояснил старик. Паутина нарушенных слов въелась в кожу и не отходила, сколько ни три. Марья слушала напряженно, не отводя глаз, стиснув челюсти. – Такие договоры чтут дух, а не букву, и лазейкой Полоз мог обмануть хозяйку, но не договор. Если б хозяйка и раньше в этом себе призналась, то глаза давно бы к кошкам вернулись, но…

– Но кому ж понравится признавать себя одураченным, – сухо отозвалась хозяйка.

Кошки не оставили ее. Сверкая яркими глазами, так и крутились у ее ног. Только один котенок, длинный и неуклюжий, запрыгнул на грудь Андару, ткнулся мордочкой ему в лицо. От тяжести на груди юноша начал задыхаться и хрипеть. Марья почесала котенка за ушами и с трудом подняла его, прижала к себе.

– Ты же тот самый, кого мы с костяного поля вынесли, правда? – тихо спросила она у звереныша, и тот сладко зевнул, показав яркую багряную пасть. – Андар обрадовался бы…

Ее голос дрогнул.

Они сидели в тишине, пока Андар умирал, сжигаемый изнутри ядом Полоза. Старик чувствовал, как отмирает часть его самого, и бессильно удивлялся, как же успел прикипеть к помощнику. Он знал, с самого начала знал, что тот – не человек и не протянет долго, но все равно привязался.

И теперь провожал друга.

Он положил ладонь на лоб, надавил слегка, и Андар тут же затих. Медленное дыхание, слабое и поверхностное, угасло вовсе. Раз нет надежды, то зачем же длить муки?

– Позволишь похоронить его, хозяйка?

Марья тряслась, обняв себя руками за плечи, но глаза ее были сухими. Хозяйка покачала головой.

– Он умер в горе. По правилам, Полоз сможет его забрать, ты этой судьбы ему хочешь?

– Но и погребальный костер мы сложить не сможем. Пламя в подземном мире слабо и просто не возьмет тело…

– И оно тоже служит Полозу. Но мы можем отдать мальчика зеркалу… если ты не боишься.

Помедлив, старик кивнул. Он весьма смутно представлял, что хозяйка могла называть зеркалом, но даже то, о чем он догадывался, вызывало дрожь и темную, густую тоску. Хозяйка предлагала обречь бедного мальчика на забвение… на полное забвение в темноте. Но человек, которым был Андар, давно мертв и забыт, продолжал размышлять старик, а дух, привязанный к телу, ушел – он сам отпустил его, обрывая его страдания. Хуже уже не станет.

Старик обнял его за плечи, потянул на себя, но поднять не смог. Голова Андара безвольно свесилась, и сердце кольнуло болью. Старик поспешил отвести глаза.

– А можно… можно я тоже пойду?

Стоило им обернуться к Марье, и она отпрянула, словно прочла в их лицах что-то жуткое и гневное, хоть старик и не испытывал ничего, кроме легкого недоумения, а по сухому лицу хозяйки и вовсе было не прочитать эмоций.

– Пожалуйста, – пересилив себя, Марья шагнула вперед, – я тоже хочу проводить его.

– Я не могу тебе запретить, – ответил старик, – но если ты пытаешься так загладить вину в своих глазах, то зря. Легче не станет.

Хозяйка только зубами клацнула.

– Не боишься, что в зеркале увидишь? Ах да, ты ведь не знаешь. Мы идем к озеру – в самую глубь горы, ниже, чем костяное поле. Там даже скверна не осмеливается расползаться. Три подземные реки, что текут одна под другой, питают это озеро, и ни одна из них не видела свет солнца. Я слышала легенду, что тот, кто искупается в нем, не сможет остаться прежним, но никто не мог сказать, что со смельчаком станет. Превратится ли в ужасную тварь или вознесется высшим существом… О, сколько споров я слышала! Никто не захотел проверить. Говорят, даже смотреть в его воды жутко – оно отразит самую неприглядную правду, какая только есть. Что, неужто еще не передумала?

Марья улыбнулась и взглянула исподлобья:

– Веди.

* * *

Когда каменный мост исчез за спиной, Финисту показалось, что они вернулись туда же, откуда и начали, и весь лабиринт – не более чем злая шутка Змеи, колесо, в котором они теперь обречены бежать постоянно. Но прежде чем он подобрал достаточно едкие слова, всей кожей ощутил чужое гнетущее присутствие.

Змея смотрела на них, изучала: то ли с недоверием, то ли с удовлетворением. И не было похоже, что она собирается их отсюда выпускать.

Соколица запрокинула голову, вглядываясь в черную, бесконечную высь, заговорила не очень громко – знала, что ее и так услышат.

– Я пришла разорвать договор.

В стороне раздался шорох – слабый, едва различимый, будто огромная змея медленно ползла по земле и крупная жесткая чешуя терлась о песок и камни. Финист оглянулся, но вокруг не было ничего, кроме темноты – ни песка, ни камней, ни змеи. Звук раздался с другой стороны, ближе, и Финист замер, вслушиваясь в него. Древний безымянный ужас поднялся в сердце, словно он – бескрылый еще птенец в гнезде, и никто не прилетит его защищать, и все, что он может, ждать, когда же шорох заглушит все остальные звуки, а над ним распахнется змеиная пасть.

Чешуя шелестела вокруг, и легко можно было представить, как огромная змея сжимает и сжимает кольца, подползая все ближе и ближе, и скоро задавит в объятиях сильного огромного тела. Соколица стояла спокойно, и на мгновение Финиста кольнула зависть – она знала, чего ждать и чего бояться, и потому держала себя в руках. У него же не было такого знания, а больше всего, после недостижимого неба, он ненавидел быть слабым, беспомощным и неготовым.

– Неужели ты так хочешь проснуться?

Голос низкой вибрацией звучал со всех сторон, отдавался внутри. Хотелось то ли зажать уши, то ли свернуться в клубочек, лишь бы не слышать его. Но как можно не слышать Змею в ее же собственном кошмаре?

– Я хочу разорвать договор, – с нажимом повторила Соколица, и ленты тьмы скользнули вокруг ее силуэта, захлестнули шею, непроницаемой повязкой легли на глаза. – Мне не нравятся твои методы, не об этом я просила.

– Разве? – Короткий незлой смешок. – Разве не безопасности для нее ты просила? Теперь ничто не может причинить ей вреда… существенного вреда. Я даже дала ей немного свободы, расширила границы, где никто не осмелится сделать ей… плохо. Теперь, – Финист ощутил, как тяжелый, равнодушный взгляд, скользнул по нему, – теперь уже никто.

– Но ведь хватало же того, что я осталась здесь, как ты и желала! Я позволила тебе забрать мое тело, смотреть на мир моими глазами… И больше не была угрозой, мой голод больше не был угрозой для Марьи! Так зачем тебе потребовалось запирать ее, да еще и вместе с… с ним?

В ее голосе впервые мелькнула отчаянная, жгучая ненависть, и она ужалила Финиста сильнее пощечины. Он огрызнулся:

– Вот не надо, моя милая! Если сравнить, кто причинил ей больше зла, то окажется, что это отнюдь не я!

Соколица коротко оглянулась на него, улыбнулась невесело:

– В своих бедах нам некого винить, кроме себя самих. Я все еще не умею жить для себя, а не для других, Марья упивается виной, не замечая ничего вокруг, а ты калечишь себя сам ради заведомо недостижимой цели. Но только ты решаешь свои проблемы за счет посторонних.

Она снова запрокинула голову, обращаясь уже к Змее:

– Неужели нельзя было их разделить?

Протяжный низкий вздох был ей ответом.

– Один договор не может отменить другой. – В голосе Змеи сквозило искреннее сожаление – сожаление, что не все проблемы можно решить божественным вмешательством. – Если их связь и рухнет, то лишь благодаря им самим, я же смогла только изолировать его.

– Эй, а мое мнение вам не интересно?! – Финист шагнул к Соколице, схватил ее за плечо, заставляя взглянуть на себя. – Змея, слышишь, я прошел через твой бесов лабиринт, так выпусти же меня!

Глаза Соколицы налились чернотой, и она расползлась под кожей, акварельными пятнами проникая вглубь, – Змея снова смотрела ее глазами, говорила ее голосом… и сама Соколица вторила ей:

– Он не изменился.

– Он все еще опасен.

– Здесь он хотя бы не принесет вреда больше, чем уже принес.

– Договор не позволит его вернуть.

– Договор…

– Договор невозможно разорвать, пока выполняются его условия.

– Значит, пусть спит.

– Я дам ему сон о небе.

Два голоса накладывались друг на друга, порождая бесконечное эхо, и слова перетекали одно в другое, сливаясь в неразборчивую колыбельную, монотонную и бесконечную. Финист зажал уши, но это не помогло, зажмурился, но и сквозь веки видел пристальный взгляд черных глаз.

Когда пугающее многоголосье стихло, он открыл глаза. В ушах шумело, а пульс сбивался – как перед чем-то жутким.

Соколица стояла перед ним, уже привычная, светлая, только мерцание поблекло и таяло с каждым вздохом.

– Ты все равно лишился неба. Здесь, без вечного напоминания о нем, без вечного соблазна, тебе же самому будет лучше. Разве не так?

Финист расхохотался, узнавая собственные слова, брошенные ей в лицо в пещере, где он прятал Марью. Они вернулись к нему и впились в него, растравляя старую ненависть к самому себе.

А когда он замолк и с трудом восстановил дыхание, света уже не было.

Он остался один.

* * *

Хозяйка снова открыла коридор, и гора стонала, когда новая пещера росла в ней, прорезая скалу вглубь. Неровный, выщербленный пол крутыми ступенями уходил вниз, низкий свод нависал прямо над головой – того и гляди лоб разобьешь. Мелкий песок сыпался за шиворот, когда гора вздыхала, вялые светляки мерцали слабо и неровно, мигали, как перегорающая лампочка. От тяжелого, спертого воздуха разболелось в груди, а перед глазами поползли темные пятна. Марья цеплялась за стену влажными руками и только на упрямстве шла вперед.

Тело Андара несла хозяйка, даже не замечая его веса. В ее руках он казался игрушечным, хоть и был не ниже ростом.

Марья шла последней. Когда старик выбился из сил и споткнулся, прижался к стене, она подхватила его под руку, подставила плечо. Он оперся на нее с благодарным взглядом, но не нарушил траурную тишину.

К затхлому, сырому запаху скоро начала примешиваться лесная гниль. Если смотреть краем глаза, то даже в полумраке темнели на стенах уродливые наросты мха, язвами изъедающие скалу. Марья ежилась и уверяла себя, что ей кажется, старалась смотреть только под ноги – все яснее и яснее ей чудился призрачный волчий череп вокруг лица старика.

Он медленно, с трудом перебирал костяные бусины на шее, оглаживал резные амулеты и что-то бормотал. Марья хотела бы не прислушиваться, но слова сами текли в ее разум, как бы она ни старалась отвлечься.

– Лес сжимает и сжимает скорлупку мира в своих тленных объятиях, и недолго ждать оставалось, пока она треснет. Но что я могу сделать? Что будет дальше?

Марья и сама хотела бы это знать.

В лицо дохнуло холодом неподвижных ледников, и они вышли к берегу озера – черная вода едва отражала мерцание светляков, низкий свод нависал над водой, некоторые сталактиты касались воды. Ни ряби, ни движения воздуха – только спокойная и величественная неподвижность смерти.

У самой кромки воды они остановились. Никто не осмелился опустить взгляд на воду. Старик подошел к хозяйке, коснулся волос Андара – лицо его, запрокинутое, казалось спящим. Позови – и тут же проснется.

Старик подцепил одну из прядей дрожащими пальцами, но отпустил ее и отступил.

– Раздумываешь, не взять ли на память? – Хозяйка склонила голову к плечу.

Старик поднял на нее слезящиеся глаза.

– Дурная это идея – привязывать мертвых. Пусть уходит свободным. Рано или поздно я его догоню.

Марья поежилась от тоски и усталости, звучащих в его словах, и вспомнила о родителях: с грустью об отце и с облегчением о матери. Как можно вообще не вспоминать своих мертвых, не печалиться о них, не хранить их образ? Она прикусила щеку изнутри и мотнула головой – может, ей и вправду было бы легче, если б не постоянные мысли: «А что бы сказал отец, а что бы подумала Аня».

Внутри тут же кошки заскреблись, и Марья хоть на миг попыталась не думать о том, что потеряла, может быть, единственный шанс помочь сестре.

– Его нужно отнести глубже в воду, – глаза хозяйки тускло светились. – Но я и пальцем не коснусь зеркала.

Старик потянулся забрать тело, обнять в последний раз, но Марья остановила его, неуверенно коснулась его плеча:

– Думаю, мне хватит сил.

Он взглянул на нее так, что Марья шагнула назад и поежилась. Ей казалось, что взглядом с нее содрали кожу и обнажили самое нутро. Она скрестила руки, чтоб хоть как-то закрыться от него, а потом на лице старика мелькнула жалость. Он потянулся к ней, но Марья уклонилась, только спросила чуть агрессивнее, чем хотела:

– Ну так что? Доверите мне?

Старик хотел остановить ее, но не успел – хозяйка уже протянула ей Андара – пустую, тронутую черной гнилью оболочку. Марье не хватило бы сил поднять его на руки, и она забросила руку на плечо, обхватила его поперек груди.

Шагнула к воде.

– Только не смотри в воду, – запоздало выдохнул старик ей в спину. Марья замерла на миг и кивнула.

Зеркальная гладь раскололась, пошла волнами – не кругами расходилась вода вокруг ее ног, а странными, изломанными линиями, словно трещины бежали по льду. Первые несколько шагов дались тяжело, она едва шла, сгибаясь все ниже и ниже, а потом отмель кончилась, и Марья провалилась в воду по колено.

Она смотрела вверх, на Андара, но только не под ноги, хотя что-то внутри и подмывало взглянуть на свое отражение. Ведь если то, что хозяйка рассказала об озере, правда, то это все, что Марья заслужила.

Идти стало легче – вода сама держала тело, выталкивала его на поверхность, словно насквозь была солона, солонее слез. Она норовила вырвать Андара из рук Марьи и унести, словно дремотное подземное озеро прятало под гладью мощное неумолимое течение, течение, которое чувствовали только мертвые.

Когда вода стала по пояс, Марья уже не могла удерживать тело, руки совсем ослабли и мелко дрожали от тянущей боли в мышцах. Да и какая разница, продержит она его в последних объятиях на минуту или две дольше или нет? Легче от этого не станет и ничего не исправит.

Зажмурившись, она уложила тело, позволила воде баюкать его на темном течении. Марья склонилась над ним, поцеловала в лоб, и только после этого отпустила. Она распахнула глаза, думая, что успеет закрыть их, когда вода унесет Андара в мир мертвых.

Несколько секунд черная гладь держала тело, позволяя ей запомнить этот момент, а затем он камнем канул ко дну.

А когда круги на черной глади улеглись, Марья увидела свое лицо.

Она все-таки посмотрела в воду. Она все-таки увидела отражение.

– Марья!

Ее звали с берега, но все звуки отдалились и смазались, осталось только отражение в темной воде, и Марья не могла отвести от него глаз, жадно искала различие с тем, что привычно видит в зеркале. Растрепанные темные волосы, бледная, не очень здоровая кожа, круги под глазами, потрескавшиеся губы. С замиранием сердца она вглядывалась и вглядывалась в глаза отражению, как в бездну, и оно смотрело в ответ. Марья искала хоть след, хоть намек на монстра, который даже сейчас ворочался в груди, отравляя душу и мысли злобой и ядом.

Но видела только себя.

И медленно, медленно осознавала, что в этом и была самая неприглядная истина. Не было никакого монстра, была только Марья.

Всегда была только Марья.

А затем в отражении начало проступать что-то еще.

– Марья!

Неохотно, будто просыпаясь, она обернулась – обернулось ее отражение, и побледнел и застыл старик, и отшатнулась хозяйка. Марья знала, что они увидели. Лес смотрел из ее тела, тысячей глаз открылся на коже, мерцал на волосах белесой пыльцой с крыльев мохнатых мотыльков. Лес смотрел из глубины воды, из ее отражения, корнями обвивал сердце, цветком раскрылся в горле, опутал руки колючими лозами.

Старик тяжело сглотнул и медленно произнес, словно бешеного зверя на убой подзывал:

– Марья, иди сюда.

Он не ждал, что она подчинится – Марья знала, что он держал ее за капризного глупого ребенка, не более, но она шагнула к берегу, и черное озеро расступилось перед ней, выталкивая, словно и ему противно было на нее смотреть. Когда она шагнула на берег, жуткое видение леса, проступающего сквозь кожу, наконец исчезло, но Марья все еще тряслась всем телом. Она знала, что семена Навьего царства никуда из нее не делись.

Она остановилась в паре шагов от старика, спросила тихо:

– Теперь ты меня убьешь?

Она почти надеялась, что он просто кивнет и вырежет ей сердце. Или вспорет горло. Или отрубит голову. Как правильно убивать тех, кто приносит одни только беды?

– Ты же знаешь – договор твоей сестры не позволит.

Марья опустила руки, долго смотрела на них, сжимала и разжимала пальцы.

– Все из-за меня, – тихо, себе под нос произнесла она, – все-таки все из-за меня.

Когда Марья подняла глаза, в них темным пламенем горела решимость.

– Ты можешь с этим что-то сделать?

Старик коснулся ее лица, стер пару невольных слезинок. Нет, Марья плакала не по себе – по Андару, по Ане, по самому старику, которому было и страшно, и тошно, – но только не по себе.

Старик сжал ее плечо, улыбнулся:

– Мы попробуем.

18

Каменное кружево

Теперь куда бы он ни взглянул – всюду лес, гнилые его следы – мох, разросшийся на выступе скалы, черная вода в лунках-углублениях, белесые нити корней, проступающие рядом со слюдяными прожилками. Даже в покоях хозяйки стоял густой запах прелой листвы и близкого болота.

Лес больше не прятался. Зачем, раз о нем уже знают.

Марья сжалась в углу, обхватила себя руками, только глаза лихорадочно блестели на спокойном, сосредоточенном лице. Старику хотелось и пожалеть ее, и проклясть, пусть он и понимал, что семена леса, путеводная нить в ней – не ее выбор и не ее вина.

Как он мог ошибиться? Как все они, старшие, мудрые шаманы, могли ошибиться? Считали: Соколица принесла на себе тень леса, вернувшись неочищенной, ведь она ходила по тропам Нави, ела ее пищу, пила ее воду, хранила в крови яд нечисти и сама в нее медленно обращалась. Но она, запятнанная, оскверненная, почти переставшая быть человеком, не была путеводным огоньком леса. Он выбрал сосуд чище.

Никто не подумал на Марью. Лед защищал ее от Нави снаружи, но разве она не проросла в ней изнутри, когда Финист сплел ее кровь со своей?

Слишком несоразмерным вышло наказание за капризный, вздорный характер. Только вот Марья даже не думала роптать на него.

Старик все же подошел, сел рядом – близко, но все же не касаясь ее, тихо заговорил:

– Не бойся. Я попробую все исправить. Если б вы вернулись из Нави правильно – так, как я, через глотку огненного змея, – то вернулись бы уже очищенными. Ни Соколица не обращалась бы голодной тварью, ни ты не была б маяком лесу.

– Если бы да кабы, – поморщилась Марья. – И так того и гляди грибами прорасту.

Старик усмехнулся. Она пыталась шутить, значит, еще не все потеряно, значит, она еще готова сражаться. Как он надеялся, что получится ее очистить, что не придется ее убивать!.. Он не смог бы. Просто не смог – в конце концов, он так и остался трусливым волком, жизнь просидевшим под подолом Яги.

Вернулась хозяйка, мрачная и недовольная, малахитовые глаза тускло вспыхивали и тут же гасли.

– В моих владениях пока спокойно. – Голос ее скрежетал, словно она наглоталась каменной пыли и теперь та скрипела в горле. – Даже костяное поле под завалом угомонилось. Но огня? Огня в моих чертогах ты не найдешь.

Старик кивнул. Нечего было и думать о том, чтобы в Медной горе отыскать пламя, сравнимое с Калиновым мостом. Да и найдется ли такое в целом мире?

– Что ж тогда посоветуешь, раз простого костра мне мало? Я же вижу, есть у тебя мысли.

– Есть, – в ее глазах загорелись недобрые болотные огоньки. – Полоз бережет свой медеплавильный завод, и я до сих пор чувствую, как стонет медь, которую томят в печах. Жара там достаточно, чтоб растопить и камень.

– Вы хотите меня сжечь? – Марья бледно улыбнулась. – Не то чтобы я была резко против, но вроде бы ты сам сказал: «Змея помешает»?

Старик обменялся с хозяйкой понимающим взглядом, и та обернулась к Марье:

– Есть способ и не сгореть, моя милая. Скажи, ты умеешь плести кружева?

– …Что?

Хозяйка поманила ее за собой, и за очередной расписной стеной открылась маленькая клетушка, ярко освещенная пламенем из очага. Одна из стен сильно отличалась от прочих, каменных и расписных, – казалась живым шелком, переливалась зеленым и перламутром. Хозяйка с силой провела пальцами по камню, и в ее ногтях остались мерцающие нити, тонкие, как паутинка.

– Сплети себе кружева из камня, и они оберегут тебя от любого огня.

Марья хотела возразить, открыла рот и набрала воздуха, но медленно выдохнула, так и не проронив ни звука. Старик шагнул к ней, коснулся руки, чтобы ободрить:

– Поверь, это не наказание и не издевка. Только то, что ты сплетешь сама, своими руками, убережет тебя от любого жара. Тебя – но не семена леса внутри, если будет на то твоя воля.

Она внимательно выслушала его, перевела взгляд на ладони, на неровные ногти.

– Забавно выходит, – тихо пробормотала она. – Змея должна оберегать меня, а оберегает навий лес. Тебе не смешно, нет? Мне смешно, да вот смеяться сил нет.

Она помолчала, а потом спросила тихо:

– Если я справлюсь… если ты меня очистишь… это как-то поможет Ане? Ей еще вообще хоть что-то поможет?

Она не смотрела на него, и старик был этому благодарен. Смог бы он хоть что-то ей сказать, если б видел надежду в ее глазах? Он тщательно взвесил все слова, но любое было слишком легким. И все же он сказал:

– Я надеюсь.

* * *

В самой глубокой тьме никогда не остаться одному – к тебе явятся все твои бесы. Вот уж без чьего присутствия Финист уж точно не чувствовал бы себя покинутым. Не помогало ни зажмуриться, ни заткнуть уши – память, растревоженная лабиринтом, подкидывала образы один за другим, и нечем было от них отвлечься.

Но хуже всего было не это. Ныли плечи – как после долгого, выматывающего полета против ветра, наперекор буре, вот только вместо восторга и удовлетворения все чувства затопила гнилостная тоска.

– Должен признать, это весьма изощренная пытка, – запрокинув голову, произнес Финист, так и не открыв глаза. Зачем? Все равно со всех сторон обступала совершенно одинаковая тьма. – Напоминать о потерях… честно, я и сам не придумал бы для себя мучения хуже!

Он вовсе не ждал, что ему ответят.

– Неужели ты думаешь, что ты такого не заслужил?

От удивления Финист распахнул глаза и тут же зажмурился – перед ним стоял синеглазый витязь, тот, кем он уже никогда не сможет стать. По призрачному телу пробегала глубокая трещина, и она казалась жуткой раной. Раной, которую Финист нанес сам.

Вот только голос ему не принадлежал. Далекий, тихий, он больше походил на шепот эха, чем на голос живого человека. Неужели сама Змея решила-таки снизойти до разговора с ним?

– Я много чего заслуживаю, – горькая улыбка мелькнула на губах, – но уж точно не такой грубой лжи.

Тихий вздох. Кажется, кто-то стоял прямо за его спиной, и его дыхание коснулось волос на затылке, и мурашки побежали по шее.

– Лабиринт не может лгать. Он показывает только то, что есть, даже если ты сам этого не замечаешь.

– Только не говори, что я почти пять лет как не замечаю, что птичья ипостась меня не покинула! – Финист гневно фыркнул и все-таки распахнул глаза, пытаясь найти взглядом Змею, но различая только образы из своих кошмаров.

На краю зрения мелькнула светловолосая девушка – та, чье имя он не помнил. Сердце сжалось, и Финист заставил смотреть себя в другую сторону. Он не будет поддаваться на такие топорные манипуляции, не будет.

– А разве ты замечаешь то, что добровольно оставил за спиной?

Призрачные узкие ладони легли на плечи, затылка коснулось слабое дыхание. Финист застыл, боясь пошевелиться – боясь то ли спугнуть видение, то ли спровоцировать его.

– Разве ты замечаешь, чем пожертвовал и чем расплатился? Разве вспоминаешь об этом?

– К чему мне лишний груз?

– Но кто ты без своих воспоминаний? Птица? Навья тварь?

Призрак девушки за спиной осыпался колючим инеем, трещина в груди витязя разрослась и разбила его на мелкие осколки. Только боль в плечах осталась. В спину дышало могильным холодом. Медленно Финист обернулся, догадываясь, что увидит позади.

Все свои сделки, все попытки выпутаться, сторговаться с тем, с чем и сталкиваться-то опасно. Он расплачивался легко, заставляя себя забыть потери и лететь дальше – пока не лишился крыльев. В последней сделке он расплатился собой – вернее, остатками себя.

Финист смотрел, улыбаясь через силу, так, что уголки губ дрожали, как снова и снова разворачивался перед ним самый жуткий его полет – через пламя огненной реки. О чем он тогда думал? Не о том ли, что готов отдать что угодно, лишь бы снова стать живым? Он считал – расплатился девчонками, их страхами и болью, но на деле огненная река забрала его крылья. Не сожгла дотла – отрезала, отшвырнула обратно в Навь птицу, выпустив в живой мир бескрылого мертвеца.

Обреченного гнить, проклиная недоступное небо.

Пожалуй, с полной и безвозвратной потерей смириться было б легче.

– Только не говори, – сквозь зубы выдохнул Финист, – что на самом деле есть способ вернуть птицу.

– На самом деле есть.

Голос приблизился, стал глубже, ярче… узнаваемей.

С трудом сдержав звериный стон, Финист оглянулся, волосы хлестнули по лицу.

За его спиной стояла Соколица.

* * *

Ногти скребли по камню, да не нитки за ними тянулись, а мелкие крошки вниз летели. Марья тыльной стороной ладони утерла нос и поморщилась – внутри свербело, а чихнуть не получалось. Камень сиял шелковисто, дразнился, но в руки не давался, пушился только, где Марье удавалось сколоть кусочек.

Глаза кололо, словно песка в них насыпали. Сидеть на каменном полу было холодно, пусть даже очаг и грел один бок, но скала под ним оставалась ледяной, и поджатые ноги затекли. Темная злость разгоралась в груди, монстр внутри ярился, все сильнее и сильнее впивался скрюченными пальцами в камень, до крови срывая ногти. Теперь Марья отчетливо видела его лицо – свое.

И не знала, кого теперь ненавидеть. И что дальше делать – тоже. Только и могла, что всю злость, ярость и обиду на себя же саму направить на камень, черпать в ней силу, раз за разом проскребать борозды и опускать уставшие руки.

Но о шелковый камень даже слепая ярость разбивалась и откатывалась назад волной, только красноватые капли тускло блестели среди перламутровой зелени. Марья дышала с трудом, то и дело срываясь на кашель.

Но если сдастся, если она не справится, то Навь так и продолжит гнездиться внутри, продолжит гноем и гнилью просачиваться в мир, оскверняя и разлагая. Марья вздохнула. И честно призналась себе, что ей плевать на мир, как было наплевать на неоплаканную каменную Аксинью. Но если удастся вернуть Аню, захочет ли она жить в гниющем заживо мире?

Марья чихнула и снова впилась пальцами в камень.

Рядом раздался скрежет – одна из черных кошек пристроилась рядом, щуря мерцающие колдовской зеленью глаза, выгнула спину, всласть точа когти о камень. И тот покорно распушился, потянулся лохматыми нитями – бери и свивай в пряжу.

Марья с улыбкой почесала кошку за ушами.

– Мне бы твои когти, красавица, – вздохнула она.

Теплое пушистое тело ткнулось в бедро с другой стороны, хвост мазнул по пяткам. Кошки одна за другой сходились к Марье, терлись об ее руки, мурлыкали, впивались в камень блестящими коготками. На колени вспрыгнул котенок, увесистый, с бархатными малахитовыми глазами – все тот же, которого Марья с костяного поля вынесла. Он боднул ее в грудь, беспардонно требуя ласки, и Марья покорно принялась наглаживать его, ненадолго спрятавшись от всех страхов за благодарной кошачьей песней.

Она сама не заметила, как сознание поблекло – сначала исчезло ощущение тяжести на коленях, затем отступили эмоции, потеряв свои имена. Остались только тепло и мягкие пальцы, почесывающие Марью за ушами. И когти, которые так приятно выпустить, потягиваясь и выгибая спину.

На краю зрения мелькнул черный росчерк, и Марья вскинулась, горя желанием поймать и растерзать, и только прыгнув и свалившись на пол, поняла, что это был хвост. Черный кошачий хвост.

Она же хотела себе острые и крепкие кошачьи когти? Вот и получай. Маленькая благодарность за возвращенные глаза.

Самым сложным оказалось вспомнить, зачем точить когти об камень, зачем тянуть и тянуть из него пушистые нити. Но Марья скашивала глаза на свое тело, с умиротворенной улыбкой привалившееся к камню, и память возвращалась. А вместе с ней и злость.

Когда под кошачьими лапами набралась целая кудель, сознание снова мигнуло, и Марья со стоном заворочалась, ощутив себя гигантской и неуклюжей. Пришлось несколько минут посидеть с закрытыми глазами, прежде чем тело перестало казаться чужим.

Когда она выпрямилась и открыла глаза, кошки уже разбежались, только котенок снова лежал на коленях и довольно вылизывал лапу.

– Спасибо, – прошептала Марья и легко коснулась его носика. Котенок фыркнул и скатился с ее ног, убежал, победно задрав хвост.

Марья коснулась пушистой и колючей кудели, попыталась свить пряжу, но каменные нити раскручивались и выскальзывали из пальцев.

– Позволишь?

Первая из дочерей Полоза, с обрезанными волосами, села рядом, взяла ладони Марьи в свои.

– Просто не сопротивляйся, – голос ее был мягче шелка и убаюкивал, – я научу тебя прясть и ткать.

– Много это времени займет, – Марья несмело улыбнулась. – Почему ты мне помогаешь?

– Потому что я закончила свою работу. – Змеедева подняла на Марью глаза, и в них плескался покой. – Считай это маленькой благодарностью за нити из твоих воспоминаний.

Сознание раздвоилось – Марья наблюдала и за змеедевой и ее глазами смотрела на себя, растрепанную и изможденную. Кудель текла сквозь пальцы, и кожа расходилась, и кровь смачивала пряжу, грубую и неровную. Марья старалась не вдумываться в происходящее, только помнить о своей цели, пока пальцы все быстрее и быстрее скручивали нити, и те становились все тоньше и тоньше. Зеленое сменялось алым, алое – снова зеленым. Глаза слипались.

В какой-то момент Марье показалось, что по ее рукам бегут огненные ручейки, и она вздрогнула, сбрасывая тяжкую дремоту. Только вот огонь не исчез. Рыжеволосая девушка села к ним третьей, улыбнулась лукаво, и ее мягкие пальцы легли на нить.

– Не оставаться же мне в стороне, раз любимая сестрица помогать пришла!

Тонкая нить быстрее потекла из-под пальцев, становясь тоньше и мягче, и Марья только удивлялась – каменная кудель не кончалась и не кончалась. Сколько она уже так сидит? И течет ли время? Чужое мастерство въедалось в плоть, и Марья упустила тот момент, когда осталась одна, а кончик нити проскользнул меж пальцев юрким змеиным хвостом.

Несколько минут она обессиленно сидела, уронив руки на колени, – кожа, вся в мелких порезах, зудела. Смотав нить в клубок – плотный, гладкий, прохладный, Марья с трудом встала, разминая затекшие ноги. Живот сводило от голода, а пересохшее горло саднило, как во время простуды.

В каменной арке за ее спиной встала хозяйка, и там, где ее угловатая тень упала на шелковый камень, он потемнел, налился тревожной болотной зеленью.

– Ты быстро справилась.

– Это всего лишь нить, – устало и безэмоционально отозвалась Марья, не отводя глаз от клубка в покрасневших ладонях. – А сколько еще кружева ткать?

Хозяйка провела сморщенной ладонью по ее волосам. Кажется, она все еще опасалась Марьи, вернее, осколка навьего царства внутри нее, но милосердие оказалось сильнее.

– Подкрепись и выспись. – Глаза хозяйки горели мягко и ровно, как огоньки свечей. – Одна ночь мир не разрушит.

– Хотелось бы верить.

А более того – отшутиться, закрыться кривой ухмылкой, как щитом, спрятаться – пусть и снова в ледяном кристалле, за чужой спиной. Но пора уже принимать решения самой. И ответственность нести за них – тоже самой.

Например, за решение отдохнуть.

Марья даже не запомнила, что и как ела. Только свернувшись на кровати, отметила, засыпая, тяжесть в животе и ломоту ледяной воды в зубах. К груди она прижимала клубок, а разум, переполненный чужим чародейством, во сне выплетал рисунок кружев, которые она соткет и которые уберегут ее от огня. Посреди ночи ей почудилось, что клубок в руках тает, словно кто-то тянет и тянет за ниточку, разматывая его, виток за витком, но проснуться Марья не смогла. Сон сменился: вот она уже ткет кружево, монотонно стучат коклюшки, а вот – одновременно – бежит за ускользающей нитью, тянется схватить ее, да не может.

Так она и промаялась до утра, а когда проснулась, все такая же изможденная, клубка в руках не было. Только пальцы горели и зудели мелкие мозоли от долгой работы.

А на краю кровати лежал плащ из мелких, плотной вязки кружев, с головой закутаться хватит.

* * *

В медеплавильном заводе было темно, душно и отвратительно пахло. Стоило двери захлопнуться за Марьей, как она тут же расчихалась. Дневной свет пробивался сквозь многочисленные щели в стенах, сквозь маленькие квадратики окон под самым потолком, неровными пятнами ложился на пол. Марья обходила их, ведомая почти детским наитием.

Огромная чугунная печь дышала жаром, на ее стенах еще пузырились капли меди.

Марья подошла к ней, стянула на груди плащ из кружев, и дыхание печи жарко и смрадно дохнуло в лицо.

– Мне нужно залезть внутрь?

В животе ворочался страх. Кружевной плащ сразу показался особенно тонким и невесомым, бессильным уберечь от жара раскаленного металла или от языков огня. Монстр с глазами Марьи скулил внутри, умолял развернуться и броситься прочь, в конце концов она вовсе не обязана так рисковать, и какое ей, в сущности, дело, что все обратится в прах?

Марья до боли сжала челюсти и решительно шагнула вперед, но в последний момент ей на плечо легла тяжелая и горячая рука. Старик покачал головой:

– Не так быстро.

Он шагнул к печи, опустился перед ней на колени, словно вовсе не ощущал жара, что она источала. Он тихо заговорил на непонятном, гортанном языке, и раскаленный чугунный сосуд раскрылся цветком, затрещали камни в его основании, расходясь в стороны. Внутри заплясало призрачное белое пламя. От него не текло тепло, но Марья с содроганием поняла: этот огонь испепелит сразу.

Старик выпрямился, потер поясницу. В отблесках белого огня его лицо казалось деревянной маской в глубоких трещинах и с темными провалами пустых глазниц.

– Я попросил об очищении, и меня услышали. Не бойся: огонь выжжет только следы Нави.

Марья сосредоточенно кивнула и снова поправила плащ, накинула глубокий капюшон на голову. Пересилив страх, шагнула внутрь.

Жар тут же пронизал все тело, болью прокатившись по нервам, словно в кости расплавленный свинец залили. С гортанным стоном Марья рухнула на колени, вцепилась в плащ и зажмурилась, умоляя то ли о смерти, то ли об окончании пытки.

Ей знакомо было это пламя – такое же разгоралось в ней вместе с гневом, обидой или ненавистью, питало монстра – и Марья до сих пор отказывалась думать, что ее саму. Вот и сейчас когтистая, зубастая тень внутри бесновалась, пытаясь скрыться от белого огня, обратить его в темный, привычный и покорный, но снова и снова Марья представляла ледяную цепь и ледяной терем, чтоб сдержать свою темную часть, не дать ей отгородиться от боли.

Пламя гудело, спиралью уходя к потолку, слизывая с него старую, въевшуюся гарь. «Пусть пылает, – подвывала Марья, – пусть выжигает из меня и семена леса, и следы Нави, и этого монстра, даже если это я сама. Пусть пылает, – думала она, цепляясь за кружевной край плаща, и кружева наливались снежной белизной, – пусть пылает», – умоляла она, и весь мир застила стена белого пламени. И в ней истончались и исчезали ледяные стены, последнее оружие Нави, за которое Марья сама держалась, за которым пряталась от самой себя.

Пламя гудело и выло, сдирая слой за слоем, оставляя Марью наедине с самой собой – и с тенью внутри. И больше нечем было от нее отгородиться. Плечи Марьи дрогнули и расслабились, когда она поняла, что больше не может удерживать монстра в воображаемой клетке.

Когда огонь потух, Марья и не заметила.

Кожа еще пылала от жара печи, но в груди уже пламя улеглось. Стало так тихо, что Марья испугалась, что оглохла. Почти не чувствуя тела, она выбралась из медного сосуда, внимательно осмотрела себя, но не увидела ни ожогов, ни перемен.

– Получилось?

Ее робкий, хриплый голос разорвал полог тишины, и стоило ему прозвучать, как Марья всей кожей ощутила ответ. Ей даже не пришлось смотреть в глаза старику, чтоб увериться в нем. От ее ног разбегались трещины на камнях, и сквозь них пробивались тонкие, бледные ростки с листьями острыми, как ножи. Гнилостный запах разливался вокруг, захлестывал горло и путал мысли.

Последняя преграда исчезла, и Навь пела, огромной волной захлестывая мир живых.

Марья видела в перепуганных глазах старика свое отражение – спокойное и деловитое. Мысли, омытые белым пламенем, казались стройными и прозрачными, ясными и четкими. Цельными. Марья наконец видела и темную свою часть и признавала ее – собой.

– Это конец, верно? – Голос звучал почти меланхолично, когда она рассматривала ладони. Кожа казалась болезненно желтой на фоне кипенно белых кружев. – Лес все-таки пришел, и он обратит наш мир в царство смерти, ведь так?

Старик помедлил и кивнул. Ужас на его лице медленно сменялся отчаянием, полным и беспросветным.

– Может, еще не поздно меня убить?

Марья шагнула к нему, вытащила из-за пояса старика нож, приставила к своей груди. Он обхватил ее пальцы своими, сжал крепко и отвел лезвие в сторону.

– Я не убийца. Если я оборву чужую жизнь – не важно, ради какой высшей цели, – то чем я лучше навьих тварей?

Марья улыбнулась, чувствуя, как собираются на кончике языка ядовитые слова.

– Лучше обречь весь мир, чем замарать руки?

– Лучше исцелять и защищать. Смертью Навь не остановишь.

Марья кивнула. Она и сама чувствовала это, чувствовала Навь в теле как боль, как сочащийся сукровицей гнойник – того и гляди лопнет. Стоило лишиться всех иллюзий, тщательно выстроенного самообмана, чтоб осознать, насколько же она сама опасна.

И для себя в первую очередь.

Хотелось хохотать, запрокинув лицо к треснувшему небу, но Марья до крови прикусила щеку, и резкий, металлический вкус ее отрезвил.

– Кажется, я знаю, кто может ее остановить, – хрипло прошептала она. – У меня есть план. Пойдешь со мной?

* * *

– Ты все видела?

От напряжения голос дрожал, и Финисту стоило огромного труда изображать хотя бы подобие спокойствия.

– Достаточно. – Соколица равнодушно пожала плечами, перевела взгляд на расколотого витязя. – Знаешь, с синими глазами тебе было б лучше, чем с белыми.

– А с крыльями – еще лучше. – Финист не понимал, к чему этот разговор, зачем она вообще вернулась, если вместе со Змеей решила оставить его среди тьмы. – Это правда, что птичья ипостась еще жива?

– Насколько можно быть живой в Нави.

Финист медленно вдохнул несколько раз, обуздывая эмоции. Когда он заговорил, голос звучал ровно, с той долей горькой иронии, которую он и хотел вложить в слова:

– Конечно же, как мне ее вернуть, ты не скажешь?

Соколица, в задумчивости собиравшая из осколков лицо витязя, обернулась с растерянной улыбкой:

– Откуда ж мне это знать? Твоя ипостась – тебе виднее.

– Мне? – тихим нехорошим голосом переспросил Финист, медленно наступая на Соколицу. – Мне? Да я только и делал все эти годы, что искал, как ее вернуть! Учился у оборотней и сноходцев, выманивал их секреты, крал их реликвии! И ничего, ничего не помогло!

– Может, потому что искать надо было внутри? – Она подтолкнула пальцем один из осколков, и тот лег к остальным. Финист с отвращением смотрел на лицо витязя, покрытое сеткой трещин, словно толстой черной паутиной. – Из осколков можно сложить вечность, но вот целое обратно уже не соберешь. Так, может, стоит отыскать среди них единственное ценное зерно, а остальное оставить в прошлом?

Финист скрестил руки на груди.

– Да? И что же это «ценное»?

– А разве ты не проходил лабиринт и не разгадывал его загадки? Разве ты сам себе не давал имена?

Он застыл, до боли сжав челюсти, одно за другим мелькнули в памяти лица – его лица. Надежда. Свобода. Раскаяние.

– Неужели ты думаешь, – процедил он, – что я упаду пред тобой на колени вымаливать прощение? Неужели ты думаешь, что какие-то пустые слова способны мне вернуть птичью ипостась?

Соколица тяжело вздохнула и потерла переносицу. На ее лице впервые мелькнула живая эмоция – раздражение.

– Ты сам сказал: пустые слова. Пустые слова ничего не вернут, это так. И с чего ты взял, что тебе нужно именно мое прощение?

– А чье же? Предложишь извиниться перед Марьей? Или перед тем мальчишкой, волком?

Она устало прикрыла глаза ладонью.

– Для начала попробуй простить сам себя. А там уже реши, нужно ли тебе чье-то еще прощение.

– Разве это так легко? – Финист шагнул к ней, схватил за плечи. Пальцы кольнуло холодом, словно он глыбы льда коснулся. – Разве это не будет такими же пустыми словами, только сказанными себе?

– А тебе мало слов? Так чего же ты хочешь? Чувств, действий, знака свыше, просветления?

Финист закрыл глаза, опустил онемевшие от мороза руки. Перед глазами снова встал третий образ из лабиринта, жуткий старик, получеловек-полуптица. Как он говорил? Жажда преклонить колени?

– Шанс. Дай мне шанс доказать себе, что я достоин прощения.

Она выслушала его внимательно и шагнула назад, медленно растворяясь в темноте, словно была всего лишь одним воспоминанием из целой цепочки, голосом, который говорил лишь то, что Финист сам жаждал услышать.

Он крикнул ей вслед, прежде чем она исчезла полностью.

– А ты? Какие имена дала себе ты?

И застыл, с замиранием сердца ожидая ответа. Одна паническая мысль вытеснила все остальные: если она не настоящая – не ответит.

Но она ответила:

– Жертвенность. Усталость. Освобождение.

И темнота тяжелым валом воды накрыла его, придавила к земле, выбила воздух из груди. А когда схлынула – вокруг был давно погасший костер, стойкий запах крови и неровные камни.

Финист выкашлял темную горькую воду и с трудом поднялся на ноги, еще не до конца веря в произошедшее. Ступени скользили под мокрыми сапогами, дверь поддалась не сразу – пришлось налечь на нее всем весом, чтоб появилась щель, через которую он смог протиснуться.

Зимний сад лежал в руинах. Под ногами сверкали и скрипели мелкие осколки множества камней, обломанные остовы цветов жалко торчали из массивных кашпо. Сквозь разбитую стеклянную крышу свешивались плети винограда, покрытые чем-то темным и липким. И пахло ничуть не лучше, чем в подвале.

Жглись и чесались ладони, покрытые множеством мелких ссадин, на одну ногу было больно наступать. Финист поморщился и размял плечи.

– Маленькая сестрица время даром не теряла, – пробормотал он, все еще прислушиваясь к ощущениям.

И он понятия не имел, где ее искать.

На террасе его ждала Змея, чистая, аккуратно одетая, спокойная. У ее ног сгорбился приказчик, весь в лохмотьях когда-то яркого и богатого кафтана, стянутый грубой черной цепью. Он ругался сквозь зубы и пытался выпростать из-под цепи хотя бы одну руку. В стене поместья за его спиной зиял огромный пролом.

– Ты вовремя. – Змея приветственно кивнула, низкое многоголосье мурашками прокатилось по коже. – У нас гости.

Она указала на дорогу сквозь сад, и Финист разглядел тонкую фигурку, завернутую в белое, за которой ползла тьма.

19

Как заканчиваются сказки

Страха не было – только легкость и решительность, и это удивляло Марью больше всего. Она уже не помнила, когда чувствовала себя такой свободной и уверенной, когда не сомневалась в своих действиях, не одергивала себя, не оценивала – а понравятся ли сестре слова и поступки Марьи, не расстроится ли, не разочаруется ли. Только Марья вспомнила об этом, и тут же сомнения впились клещами, и стоило большого труда сосредоточиться и прогнать их.

Старик шел рядом, легко подстроился под ее летящий, быстрый шаг. Он выслушал ее план – сумбурный, ненадежный, сотканный из смутных догадок и отчаянной надежды – и улыбнулся. Сказал: попробовать стоит. И Марья повторяла и повторяла его слова, когда тленное дыхание Нави накрывало ее и путало мысли, когда тени мертвого леса проступали синяками на коже.

Серебряный сад тревожно звенел в безветренной тишине – чуял, как по камням расползаются мхи и гниль, кроша их в песок и пыль. Земля под ногами Марьи дрожала и проседала, словно была не скальной толщей, а едва прикрытой травой болотом.

Под серебряной сенью она замерла и прищурилась, приглядываясь к поместью, к темным фигурам на террасе. Когда она заметила знакомый силуэт, сердце болезненно сжалось.

«Дура! – Марья попыталась взять себя в руки. – Ты же все время знала, что Змея здесь».

На таком расстоянии было не разглядеть ее глаз, и Марье до слез хотелось верить, что стоит и ждет ее Аня, а не хтоническая тварь.

Марья досчитала до трех и пошла вперед.

Змея терпеливо ждала ее, одной рукой опираясь о резной столб. Белые пальцы почти светились на фоне темного дерева. Рядом с ней стоял Финист – мокрый насквозь, словно его только что из бочки с дождевой водой вытащили. Что-то в нем неуловимо изменилось, но Марья не могла понять что, и это безотчетно ее тревожило, она раз за разом возвращалась взглядом к его лицу, хоть и стоило смотреть только на Змею.

Остальные попросту не имели значения.

Позади них, привалившись к стене, сидел Полоз в человечьем облике, и Марья со злорадством и наслаждением полюбовалась его расхристанным, измочаленным видом.

– Здравствуй, – она кивнула Змее и все-таки не удержалась от едких слов, – и тебе привет, братец. Ты похож на мокрую курицу, ты знаешь? А вы, герр Альберт – или лучше уже начистоту, Полоз, – гляжу, так и не освободились от цепи? Знали бы вы, как меня это радует!

Марья перевела дыхание и сама поморщилась от неприятного послевкусия желчных слов. Но лучше сцедить их, как яд, чем позволить ему разъедать себя изнутри. Тем более тех, кого Марья хотела б уберечь от своей злобы, рядом не было.

– И тебе привет, маленькая сестрица, – в тон ей ответил Финист. – Не буду врать, ты выглядишь не лучше. Так говоришь, наш драгоценный приказчик и есть хлебосольный хозяин Полоз? Много же веселого я пропустил!

Марья вспомнила, как чернота расползалась под кожей Андара, и дернулась, как от пощечины.

– Да, – бесцветно ответила она, до боли переплетя пальцы в замок. – Много.

Она повернулась к Змее и заставила себя посмотреть ей в глаза. Слова тут же комком застряли в горле. Змея улыбнулась – и на этот раз ее улыбка поразительно напоминала Анину: немного грустная, немного усталая, очень нежная. И сразу хотелось зажмуриться, обнять сестру, прижаться к груди и обещать, что все будет хорошо и сама Марья будет хорошей, лишь бы Аня тихо и умиротворенно вздохнула.

Марья зажмурилась: пьянящая злая смелость исчезла в один миг, сменившись птичьей паникой – а вдруг не получится?

– Змея. – Голос охрип и сорвался на кашель. – Твой договор нарушен. И с самого начала был нарушен.

Марья протянула ей ладони, расцвеченные зеленоватыми синяками, похожими на пятна мха. Она знала – Змея увидит и то, что под кожей скрыто.

– Навь всегда была рядом. Это я – ее тропа, ее врата. – Слова текли легко, и Марья спешила быстрее выплюнуть их из себя, пока очередной приступ страха не сжал горло. – И Навь пришла в наш мир. И отныне я никогда не буду в безопасности. И никто не будет.

В груди закололо, а воздух сделался тяжелым и влажным, словно названные страхи обрели плоть и кровь. Словно только сказанных вслух слов не хватало, чтоб Навь прорвалась в мир, предвкушая долгое неторопливое пиршество.

Марья покачнулась, и старик поддержал под локоть, его сухие теплые ладони отрезвили Марью, вернули ей чувство реальности. Змея склонилась над ее ладонями, потянулась, но не осмелилась и пальцем коснуться, по неподвижному лицу пробежала тень, а темная вода с косы потекла быстрее, капелью срываясь вниз.

– Нет, – медленно заговорила она, выпрямившись. – Не может быть. Ты же должна быть в…

– …безопасности.

Фразу закончила уже Аня: многоголосье стихло, и только ее голос взрезал тяжелую, гнетущую тишину. Тьма отхлынула от ее глаз, оставляя лишь слепой ужас в глубине зрачков.

Марья едва сдержала желание с визгом повиснуть на ее шее – рано, еще слишком рано. Еще ничего не закончилось.

– Прости, что так получилось. – Марья через силу улыбнулась. – Честное слово, я не хотела. И не знала до недавнего времени…

– Ну и ну. – Финист фыркнул и прислонился к ограждению террасы. – Я-то думал, что сбежал от Нави, а получилось, что в своих же когтях притащил!

Его голос звучал так устало, что Марья даже и не подумала язвить в ответ.

– Как ты надеялся скрыться от Нави, – тихо спросил старик из-за спины Марьи, – если сам – ее часть?

Аня вздрогнула, медленно отвела взгляд от Марьи. Радость и недоверие мелькнули в глубине светлых глаз, лишь на мгновение вытеснив страх:

– Шаман?

Тихий смешок.

– Всего лишь бессильный старик, сестрица моя.

Аня потянулась к нему, словно все еще не веря, что это не сон, но в этот момент мир дрогнул, и темные тугие струи ливня ударили по черепице террасы, выбили рваный ритм по темным доскам, черными, бездонными лужами собрались на земле.

Зло рассмеялся Полоз, в очередной раз пробуя цепь на прочность:

– А вот дорогая родственница и решилась предстать в истинном облике! Что ж, давно этого ждал!

Аня и Финист переглянулись и усмехнулись одинаково невесело.

– Ее настоящего облика мир бы не пережил, – заметил Финист.

– Мы и образ ее рискуем не пережить, – вздохнула Аня.

Марья вцепилась в ладонь сестры, готовая умереть, но больше ее не выпустить. Она и не заметила, как мигом закостенела Аня, как побелело ее лицо и сжались губы, словно она пыталась удержать низкий рык в горле. Медленно и осторожно она высвободила ладонь из холодных пальцев Марьи, отступила назад, обхватив себя за плечи.

Марья шагнула под хлещущий ливень, запрокинула голову, прикрыв ладонью глаза. Под каменным сводом извивалось огромное темное тело, сотканное из черной, горькой воды, и на змею оно походило лишь отдаленно. Ощутив на себе давящий взгляд божества, Марья расправила плечи, подставляясь холодным иглам.

– Ты не можешь убить меня – потому что это противоречит договору. – Она говорила тихо, но не сомневалась, что ее слышат. – Ты не можешь оставить все как есть, потому что и это противоречит договору. Ты не можешь спрятать меня, заточить в самую безопасную башню, и не важно, из стекла она или слоновой кости, – потому что Навь внутри меня, и где бы я ни была, я сама себе буду опасностью. Но и разорвать договор ты тоже не можешь, – Марья облизнула губы, сглотнула горькую слюну, сама не зная, чего сейчас больше в ее словах – правды или блефа, – потому что у тебя еще есть шанс его соблюсти и все исправить.

Последние капли ливня с грохотом обрушились на землю, и все стихло. Из темной воды соткалась смутная женская фигура, отдаленно похожая на Аню – объемная текучая тень с темными провалами глаз.

– Да, шанс есть. – Многоголосье растеклось по всему подземному миру, даже отдаленно не напоминая человечью речь. – Я уберегу тебя – и весь мир от мертвого леса. Я верну его в Навь – но вместе с одним из вас.

– Это плата? – помертвевшими губами уточнила Марья, медленно пятясь назад.

Змея качнула головой:

– Это ключ.

Марья проследила взгляд Змеи, оглянулась. Сердце билось гулко и медленно, как в муторном кошмаре, и как в кошмаре Марья знала сюжет сна. Знала, кого заберет Змея, знала, кто скажет, грустно улыбаясь: «Так будет лучше»…

Она зажмурилась, страстно желая, чтоб последних минут не было. Ей ведь казалось, что она победила, перехитрила бога, но эта победа обращалась самой горькой потерей.

Вперед шагнул старик, но Змея остановила его взмахом руки:

– Прости, добрый мальчик, но ты не подойдешь. Ты чист, а мне нужен тот, на ком Навь оставила след.

– Так забери меня! – крикнула Марья. – Пусть снова будет ледяной кристалл, да хоть ледяная гора! Но Аню… – Голос сорвался, последние слова Марья прошептала едва слышно: – Я не позволю тебе снова ее забрать.

От улыбки Змеи все кости разболелись.

– Тогда все теряет смысл, не так ли?

Марья обернулась, в отчаянии сжимая кулаки. Вот Аня стоит, спокойная, уже все для себя решила, но пальцы дрожат. Вот Финист: хмурится, отводит взгляд, нервно барабанит по влажным перилам. Выбор уже сделан – и потому выбора нет.

Марья зажмурилась. Лучше бы ее убили. Змея терпеливо ждала, протянув темную текучую руку. Когда за спиной раздались шаги, Марья заставила себя выпрямиться и не оборачиваться. От тоски и ужаса ком стоял в горле.

Финист медленно неторопливо вышел вперед:

– Бери меня. С меня все началось, мной пусть и закончится. – Он беззаботно улыбнулся. – Люблю, когда у историй красивый финал.

Марья встрепенулась, ошалело распахнула глаза. Недоверчивая насмешка вырвалась против воли:

– Ты? – Марье все еще казалось, что она спит и не может проснуться. Финист, жертвующий собой? – В чем подвох?

– Все просто, маленькая сестрица. Мне есть к чему вернуться… или что вернуть вместо себя. – Он перевел взгляд на Змею: – Не откажешь мне в маленькой услуге?

Смех Змеи раскатился дробной капелью.

– Даже если бы хотела – не отказала б. Не мне спорить с равновесием.

Финист на мгновение опустил веки, и наигранная улыбка сменилась искренней, полной тихого счастья и облегчения. Когда он открыл глаза, бельма растаяли, открывая яркую синюю радужку.

– Веди себя хорошо, маленькая сестрица. – Он ласково встрепал и без того спутанные волосы Марьи, щелкнул ее по носу, и она сморщилась, как котенок. – Больше я за тобой присматривать не смогу.

Марья поежилась, глотая возражения и не находя слов поддержать невеселую шутку.

– Финист, – тихо позвала Аня, застыв на ступенях. – Спасибо.

Он криво улыбнулся, поклонился с наигранной серьезностью и схватил ладонь Змеи.

И вместе с ней рассыпался крупными каплями черной воды – мгновенно высохшей вместе с лужами, словно и не было ни Змеи, ни дождя. Только горечь повисла в воздухе и осталась на языке. Марья закашлялась – режущая боль коснулась горла, змейкой скользнула вниз, огнем охватила легкие. Ее разрывало на части – вернее, древняя сила заживо отрывала от нее тронутую Навью часть. Она упала на колени, задыхаясь, не успевая глотнуть воздуха между приступами кашля, схватилась за горло – и все закончилось. Боль исчезла вместе со смутной, темной тоской, ставшей настолько привычной, что Марья ее уже и не замечала.

Она посмотрела на ладони и увидела только светлую кожу в мелких порезах. Она закрыла глаза, вслушиваясь в себя и не услышала ничего, кроме тишины. Старик помог ей подняться, кивнул в ответ на вопросительный, почти жалобный взгляд:

– Да, все закончилось. Не знаю как, но… Змея отгородила тебя от леса. Тебя – и весь наш мир. Пожалуй, только ей и было это под силу. – Он покачал головой, покосился на темный каменный свод. – Даже боюсь представить, что за ливень там бушует, смывая скверну.

– Лучше ливень, чем камень со всех сторон. – Марья приподнялась на цыпочки, словно могла взлететь и унестись прочь из опостылевшей каменной клетки.

Ей уже хотелось взглянуть на небо – чистое, исцеленное от трещин.

Чтобы наконец поверить: сказка о Навьем царстве наконец закончилась. Теперь – на самом деле.

20

Не одна

Остался только долгий путь домой.

Марья с улыбкой обернулась к сестре:

– Пора возвращаться, Ань?

Та, вся белая, так и стояла под навесом террасы, вцепившись в перила.

– Нет, – Аня отвела глаза, – нет, я не могу. Ты же видела, чем я стала, пушистая, – от человека во мне мало что осталось.

– И что? – С глупым детским вызовом Марья вскинула подбородок, не позволяя страху коснуться сердца. Потерять сестру сейчас, когда и договор разрушен, и Навь отступила, и Змея забрала другого – было б слишком… обидно. – Помнишь, ты сама мне говорила, что любишь меня любой, даже неправильной? Так почему думаешь, что и я тебя любить любой не смогу?

Аня грустно рассмеялась, и на мгновение тепло осветило ее глаза.

– О, в тебе я не сомневаюсь. Потому-то и не вернусь – хочу тебя уберечь.

– Кажется, – Марья скептически приподняла бровь, – пару раз это уже плохо закончилось.

– Так, может, не стоит проверять, может ли стать еще хуже?

Аня медленно спустилась, вышла из тени террасы, позволяя внимательней себя рассмотреть. Змея берегла ее тело, аккуратно одевала, переплетала волосы, вечно мокрые от темной воды, кормила…

Кормила.

В этом-то и была проблема.

Аня выцвела и побледнела, и Марье казалось – еще чуть-чуть, и сквозь сестру проступят очертания крыльца и террасы и яркая макушка Полоза у стены. Черты лица заострились, вокруг глубоко посаженных глаз легли густые тени, в силуэте, в развороте плеч и осанке проступило что-то птичье – как у Финиста.

Только перьев в волосах не хватало.

Но страшнее всего был призрак голода в глубине глаз, постоянный, навязчивый, неутолимый. Марья поймала взгляд сестры и тут же поежилась, опустила глаза, на короткий миг ощутив себя не человеком, а добычей. И хуже всего, что Аня понимала, как теперь она смотрит на мир, и ненавидела в себе это.

И просто не могла допустить, чтоб сестра ее боялась.

– Марья, – тихо позвала она, но не шагнула навстречу, не преодолела последние разделявшие их шаги. – Поверь – где бы я ни была, я буду, как прежде, тебя любить. Мы все равно останемся семьей. Вовсе не надо быть всегда вместе, насмерть связав друг друга. Верно?

– Верно, – покорно согласилась Марья и бросилась вперед, обняла сестру, прижав ее руки к телу, не позволяя вырваться. – Но и прятаться от всего мира тоже не нужно.

Аня зажмурилась, застонала сквозь зубы, задергалась – то ли пытаясь вырваться, то ли пытаясь перебороть хищную тварь внутри. И тварь эта была гораздо, гораздо сильнее, чем думала Марья.

– Помоги мне! – крикнула она через плечо старику. – Если я надену на нее кружево, ты сможешь ее очистить?

Краем глаза она заметила, как старик кивнул, и тут же отшатнулась, размыкая руки, сорвала плащ и накинула его Ане на голову. Та продолжала биться, как в припадке, словно всего одно прикосновение разбудило в ней чудовище и не было возможности загнать его обратно.

Вот только Марья не хотела загнать его обратно. Марья хотела его уничтожить.

Она обхватила плечи сестры со спины, сильнее прижимая к ее коже каменное кружево, кивнула старику – начинай, мол! И сверху обрушился белый огонь. Марья зажмурилась, но под веками все равно поплыли цветные круги, густой жар дышал в лицо, и хотелось отшатнуться с криком, но она только сильнее сжимала руки. Марья силилась удержать сестру, но сил не хватало, и все меньше и меньше в объятиях оставалось заботы. Ей казалось, что Аня обернулась льдом и тает, но Марья продолжала ее держать, пусть стужа и расползалась колючей изморозью по коже. Ей казалось, что Аня обернулась раскаленным металлом, но Марья продолжала ее держать, пусть боль ослепляла, а кожа вздувалась пузырями ожогов. Ей казалось, Аня обернулась чешуйчатым чудовищем, покрытым шипами и они вгрызаются в тело, но Марья продолжала ее держать.

А потом огонь погас, и старик серым голосом велел:

– Отпусти ее, ей больно.

И Марья сначала послушно разжала руки, а только потом осознала, что, если б все вышло, вряд ли бы у старика сейчас были такие пустые глаза.

Аня кулем упала на землю, свернулась калачиком под белым кружевом, мелко вздрагивая всем телом. Марья упала на колени перед ней, ее руки застыли в нескольких сантиметрах от плеча Ани, и она так и не осмелилась ее коснуться. С другой стороны медленно опустился старик, с трудом сгибая колени. Лицо его было сумрачно и оттого казалось особенно старым.

– Она слишком изменилась, – с горечью признал старик, не поднимая глаз. – В ней действительно осталось слишком мало от человека. Все, что было, темная вода Змеи изъела.

Марья подняла на него покрасневшие, но сухие глаза:

– И ничего нельзя сделать?

– Только быть милосердными.

Они оба знали, что это значит. Марья вспомнила гибель матери и только сильнее сжала зубы.

– Пожалуйста, – едва слышно выдохнула Аня, зубы стучали, и слово едва можно было разобрать.

Неприятный въедливый смешок разрушил момент горечи и тишины.

– Какая жалость, что даже самых крепких объятий не достаточно, чтоб удержать того, кто должен уйти, не так ли, моя юная госпожа? – Полоз сидел, откинув голову на стену, и уже не пытался порвать цепь. Черные звенья еще держались – и, присмотревшись, Марья заметила множество столь тонких цепочек, что они опутали Полоза нитями. – И какая жалость, что не всяким оружием можно убить то, чем она стала. Дай-ка угадаю, – он ласково улыбнулся старику, – у вас, почтенный, из оружия только нож костяной, который я вижу? Нда, не густо-с…

– Ань, а можно я его ударю? – с тоскливой жестокостью протянула Марья. У нее руки чесались вырвать подлому змею язык.

– Руки не пачкай.

Она медленно поднималась, опираясь на трясущиеся руки. Резко дернула головой, когда и старик, и Марья потянулись помочь ей, поддержать. Глаза смотрели ясно, но губы постоянно кривились, верхняя вздергивалась, обнажая оскаленные зубы.

Полоз восхищенно поцокал языком.

– Госпожа… Анна, верно? – Он одарил ее светской улыбкой, совершенно неуместной среди развалин поместья. – Кажется, с вами я не знаком – любезная моя родственница не потрудилась нас представить. Но готов поспорить, у меня есть одна занимательная вещица, которая облегчит ваше состояние. А потому позвольте начать наше знакомство с некуртуазного вопроса: как насчет маленькой сделки?

– Не верь ему! – Марья вскинулась даже прежде, чем Аня успела что-то ответить. – Он врет как дышит! А все его ножи все равно сломаны.

– Ай-яй-яй, Марья, и не стыдно такой благородной девушке сыпать пустыми обвинениями? Разве врал я тебе в глаза, разве не простил нарушения договора? Да и разве я говорил, что речь идет об одном из моих клыков? – Он хихикнул и сверкнул золотыми глазами, наслаждаясь вниманием. – Ну же, птичка, подойди ко мне и порви эту чертову цепь, а я поделюсь с тобой рецептом, как тебя разделить на человека и тварь, чтобы тварь тебе жить не мешала.

Аня медленно поднялась к Полозу, не слушая сбивчивых возражений, присела прямо перед ним, бестрепетно глядя змею в глаза.

– Не думаешь же ты, – с легкой насмешкой спросила она, – что я так много времени провела в кошмарах Змеи, но так ничего не узнала? Не думаешь же ты, что я не понимаю, насколько сильно изменилась, и что человек из меня получится – в лучшем случае – пустая оболочка? Можешь не плести слова – я вижу, о чем ты пытаешься умолчать.

Она уже почти спустилась с террасы, когда Полоз сказал ей в спину:

– Тебе все равно нужна эта сделка, птичка. Ты же не хочешь встать нежитью после удара в сердце? Разве ты не хочешь умереть милосердно? Например, от руки своего престарелого друга?

Старик вскинулся, глаза блеснули и тут же потухли, стоило ему взглянуть в лицо Ани.

– Это не милосердие, – убежденно прошептал он. – А если и оно, то пусть в Навь катится мир, который на нем стоит! Не сдавайся, сестрица, я верю, найдется способ тебя исцелить!

Полоз хихикнул:

– Разве можно исцелить смерть?

Аня замерла, до побелевших костяшек вцепившись в перила, а Марья скрипнула зубами: сама мысль о сделке с Полозом отзывалась в ней болью и возмущением. Но как она смеет говорить о своей любви к сестре, если не может смириться со сделкой ради ее благополучия – пусть эта сделка и с убийцей Андара?

По хребту словно мокрым пером провели, и по телу прокатилась дрожь. Мысли понеслись с огромной скоростью, и из пены догадок снова рождалась надежда – пока еще призрачная, неопределенная, смутная.

Марья дернула старика за рукав, и тот поднял на нее темные, безжизненные глаза.

– Вспомни, – потребовала она. – В Андара вселили дух зверя, и он стал подобен человеку.

– Но это уже был не прежний мальчик. Тот умер, и никто не смог его вернуть.

– Да, – нетерпеливо согласилась Марья, – именно. Тогда тело уже было без души, ты сам говорил. Но у Ани-то душа есть. Так можно ли с ее душой связать дух? Вы все твердите: в ней слишком мало от человека, но она ведь до сих пор держится! Может, вместе дух зверя сделает ее сильнее и победит навью тварь?

Старик поднял голову и заметил, что Аня смотрит на них и слушает, слишком внимательно слушает для человека, который не понимает, о чем идет речь. И в ее глазах разгорается решимость.

Старик потупился.

– Духи не захотят… я ослушался их… – Он резко выдохнул и выпрямился, пальцы пробежались по уцелевшим подвескам и амулетам. – Я попробую! Сестрица моя, не зря ты носила птичье имя.

– Нет! – яростно заорал Полоз и снова забился в цепях. – Вы не справитесь без меня! Вам нужна моя помощь!

– Это тебе нужно, чтоб тебя освободили, – через плечо бросила Аня и спустилась к старику, преклонила перед ним колени.

Он медленно заговорил, и гортанные слова сплетались воедино, тянулись и тянулись, превращаясь из заклятия в молитвы, из молитвы в мантру, из мантры в стон. Марье хотелось заткнуть уши, настолько невыносимо было это слушать, но она заставила себя замереть, опасаясь хоть что-то нарушить в ритуале. Низкая вибрация отдавалась в груди, гул медленно разрастался, он становился различимее и превращался в грохот подземных барабанов – в оглушительный грохот сердца старика. Он становился все быстрее и быстрее, удары звучали четче, словно не сердце билось, а бубен под чуткими сильными пальцами, в очередности ударов и пауз казалось вот-вот проступят слова, ясные и понятные…

Но как бы Марья ни вслушивалась, она не смогла различить ни одного.

А потом старик коснулся лба Ани, и на ее лицо легла пернатая тень, и поволока на мгновение затянула глаза, превратив их в золотые глаза хищной птицы. Она застонала, выгибаясь, и огромные незримые крылья взметнулись за ее спиной. И тут же исчезли.

Грохот затих, а старик жадно хватал ртом воздух, пытаясь отдышаться. Марья смотрела и кусала губы: Аня осталась прежней, привычной, пусть и бледной, но в то же время в ней яснее проступили жуткие, нездешние черты, и теперь краем глаза Марья замечала вокруг ее головы птичий череп – так же как у старика волчий.

Она не вернется, с убийственной ясностью поняла Марья. Все будет хорошо, но домой она не вернется.

Марья шмыгнула носом и неуверенно приблизилась к сестре.

– А теперь тебя можно обнять?

– Только не души меня в объятиях, словно я Тэм Лин.

Марья смущенно фыркнула и прижалась лбом к плечу Ани. Тонкие руки легли на затылок, запутались в волосах – совсем как раньше, и все синяки и порезы тут же стали ныть меньше, а дыхание выровнялось, стало глубоким, как во сне.

– Ты не вернешься, – тихо и обреченно прошептала Марья, не поднимая головы.

Аня прерывисто вздохнула:

– Нет. Даже если б я была обычной… тебе пора стать взрослой, пушистая. Стать цельной. А не оглядываться на меня на каждом шагу. Все будет хорошо, честно.

– Я понимаю. – Марья шмыгнула носом и отступила назад. – Давай я расплету тебе волосы, чтоб высохли быстрее.

Аня растерянно провела ладонью по косе, и с кончика сорвалось несколько темных капель. С нежной улыбкой она подставила голову сестре, и Марья аккуратно, почти торжественно распутала темные от влаги пряди, одну за другой, и когда волосы волнистым пологом рассыпались по спине Ани, они посветлели, на глазах высыхая.

Уходить не хотелось – только молчать, не отводя глаз от сестры, запоминая ее, впечатывая ее в память, как в камень. И Аня на нее смотрела так же. Но все же она вздохнула и обратилась к старику:

– Не откажи мне в просьбе, братец, проводи Марью домой.

– Разве ты не пойдешь с нами? Из подземного мира путь не очевиден.

– Думаю, – Аня улыбнулась, и в ее глазах блеснула хищная птичья желтизна, – я и сама его отыщу.

Она отступила на шаг, махнула рукой и пошла сквозь сад, быстро затерявшись среди серебряных деревьев, а Марья долго смотрела, как медленно на земле исчезают ее следы.

Птичьи.

* * *

Обратный путь мало чем отличался от кошмара – Марья даже не пыталась различить и запомнить фантасмагорические уродливые образы, что всплывали из текучего серебристого сияния и в нем же пропадали. Старик крепко держал ее за руку, вел сквозь пелену мороков, и теперь Марья отчетливо видела полупрозрачный волчий череп на его голове, словно огромную маску из выбеленного дерева.

Тропа под ногами вздрагивала, откликаясь на далекие раскаты грома, пахло влагой – не гнилыми болотами леса, а свежими очищающими майскими ливнями. Но когда марево над странной тропой развеялось, словно шторы раздернулись, мир за ним оказался привычно серым и февральским.

Стылый ветер ударил в лицо, запорошил глаза колючей пылью, мелкий зимний дождь иголками обрушился на кожу. За ту минуту, что старик, прижав ладонь к металлической панели, убеждал домофон открыть дверь, Марья успела насквозь заледенеть. Уже внутри, в скудном свете ламп, она покосилась на старика:

– А обычные замки так же открывать умеешь? Боюсь, мои ключи остались где-то на изнанке города, а приключение по их поиску мне сейчас не по плечу.

Старик улыбнулся в ответ на неуклюжую шутку:

– Вряд ли я смогу тебе с этим помочь. А для отмычек у меня слишком неуклюжие пальцы.

Марья потерла переносицу, собираясь с мыслями. Материальный мир, знакомый до мелочей, в котором она прожила всю жизнь, сделался чуждым и непонятным, как старый знакомый, с которым ты не виделся много лет и не знаешь, о чем говорить при встрече. Марья привыкла думать категориями мира иного: выполни поручение, заключи сделку, пройди испытание… Но что из этого может помочь сейчас, когда от квартиры ее отделяет простая дверь?

Слишком простая, чтоб поддаться на уговоры.

– Кажется, запасные ключи есть у соседки снизу, – вслух размышляла Марья. – Надеюсь, она сейчас дома, и… надеюсь, не прошло, как в сказках, триста лет, пока я у Полоза гостила.

Старик вскинулся, словно только сейчас вспомнил о такой возможности, прислушался к себе, коснулся рукой стены.

– Нет, – сказал он не слишком уверенно. – Можешь не бояться, даже год не сменился.

Марья дернула краешком губ, оценив расплывчатую формулировку. Сейчас куда больше ее волновали другие вещи.

Одежда, в которой она покинула подземный мир, даже отдаленно не походила на обычную, грубая ткань сильно бросалась в глаза, а дыры и грязь только довершали картину. Старик заметил ее беспокойство, коснулся ледяной руки, делясь теплом:

– Об этом не переживай – уж отвести-то глаза я смогу.

Сердце все равно колотилось слишком быстро, когда Марья потянулась к звонку. Она попыталась убедить себя, что смотреть в глаза Полозу было страшнее, но пальцы все равно дрожали.

Звонить пришлось долго – Марья даже успела запаниковать, что соседка ушла или, что хуже, уехала, когда дверь приоткрылась.

– Машенька? – Марья вздрогнула и вымученно улыбнулась. Соседка зевала и терла глаза, и Марью кольнуло чувство вины, что она ее разбудила. – Откуда ты в такую рань?

– Простите, что разбудила, Марина Сергеевна, честно, я думала, вы проснулись уже! Я ключи потеряла. Опять. Приехала Аню навестить, но что-то она не отзывается, а сидеть под дверью не хочется.

Серые глаза ненадолго сфокусировались на фигуре Марьи, и тут же их снова заволокла дремотная дымка. Марье даже почудилось, что она слышит колыбельную на непонятном языке. Марина Сергеевна снова зевнула и скрылась за дверью, чем-то шурша на тумбочке.

– Снова сестру расстроишь, – пробормотала она, протянув ключи и почти уже не открывая глаз.

Марья сдавленно вздохнула, слова наждаком прошлись по незажившим еще ранам, и невыплаканные слезы комом встали в горле.

– Спасибо, – через силу ответила Марья и отвела глаза. – И простите еще раз, что разбудила.

Сумрак за окнами едва ли обещал утро, из рассохшихся рам сквозило. Последний пролет до своего этажа Марья прошла медленно, как на эшафот. И под дверью обнаружила маленький черный комок, хитро и слишком знакомо сверкнувший зелеными глазами.

– Привет, приятель, позволишь отпереть дверь? – Марья взяла котенка на руки и охнула под его весом.

Стоило только приветственно щелкнуть замкам, как котенок вывернулся из рук и первым протиснулся в приоткрытую дверь. Марья обернулась:

– Зайдешь?

Старик покачал головой:

– Ты же знаешь, мне здесь не место.

Несколько мгновений Марья мялась на пороге, кусая губы, ей хотелось броситься к старику, умолять забрать ее с собой, отвести обратно к сестре, но все же она нашла в себе силы кивнуть и закрыть за собой дверь.

Котенок уже по-хозяйски расхаживал по коридору, изредка пристально вглядываясь в никуда. Марья прошлась по комнатам, зажигая везде свет, распахнула окна, чтоб прогнать застоявшуюся духоту. В комнате матери все еще пахло лекарствами, и Марья расчихалась. Не сразу она заметила, как котенок, тенью следовавший за ней, шипит и лупит хвостом по полу, глядя на изголовье пустой кровати.

Уроки Финиста не прошли даром – Марья знала, как глядеть по-другому.

Мелкая уродливая тварь походила на паука: маленькое тельце-цветок, множество тонких и длинных лапок-ветвей, усеянных белыми шипами. И сладковатый запах гниения. Раньше Марья заставила бы себя поверить, что ничего не видела. Или бы зажмурилась и ждала, пока тварь исчезнет. Сейчас же она сморщилась и поискала, чем бы тварь прибить. Забытый тапок, выглядывающий из-под кровати, вполне для этого подошел.

Тварь исчезла после пары ударов, оставив после себя даже не пятно на стене, а запах, который въелся и в сам тапок. Только завернув его в несколько мусорных пакетов, Марья успокоилась:

– Заметишь еще таких, приятель, скажи мне.

За окном наконец распогодилось, и сквозь рыхлые тучи проглядывало умытое солнце, яркое, несмотря на последние зимние дни, и уже совершенно весеннее. Котенок вспрыгнул на подоконник, устроился рядом с Марьей любоваться восходом, и она улыбнулась.

Все-таки не одна.

Эпилог

Из-под костяного ножа течет вязкая черная жижа, дымится на воздухе, прежде чем исчезнуть. Очередной гнилостный хищный цветок усыхает в моих руках. Братец-волк осторожно подходит ко мне, серебристая тропа едва пружинит под его ногами, словно там, под ней, все еще черное голодное болото.

В такие моменты трудно верить, что Навь отступила.

– Здесь мы работу закончили, – тихо говорит братец и запрокидывает голову, темные глаза блестят в глубоких прорезях волчьей маски, в них отражается небо.

Небо, излеченное от трещин.

Когда сомнения сжимают сердце и страх заставляет дергаться на каждый шорох – посмотри на небо, говорю я себе, вслед за шаманом поднимая лицо. Там, в синей вышине, кружит сокол – слишком высоко, чтоб могли различить человечьи глаза. Но я вижу его – и это в который раз мне напоминает, что я больше не человек.

Как успокоиться, перестать видеть кошмары, если хищная тьма осталась в твоей груди? Если голод подтачивает волю, а все, что ты можешь, – подменять его азартом погони, использовать скверну внутри себя как компас, чтоб вернее привела к последним невыполотым росткам Нави?

– Никогда не любила полоть сорняки, – фыркаю, отряхивая руки.

Под маской не видно, но я знаю, что братец-волк улыбается.

– Рано или поздно мы очистим мир духов. Мы же здесь не одни.

Я улыбаюсь в ответ. С каждым днем небо зовет все сильнее, обещая бесконечный полет и покой, которого я так долго хотела. Но разве могу я опериться и утонуть в небесной синеве, пока нужна брату? Пока там, за гранью снов и реальности, Марья вспоминает обо мне?

С пронзительным криком сокол пикирует вниз, почти у самой земли громко бьет крыльями, садится на мое запястье. Глаза у него синие. Он знает – скоро я разделю с ним бескрайние небеса мира духов.

– Ну, сокол мой ясный, к нашей охоте присоединишься?

Прежде чем он взлетит, я слышу новую диссонансную ноту в звоне мира духов. Рана. Разлад. И сердце разгоняется, предвкушая охоту. Со смехом я отпускаю сокола в небо и бросаюсь туда, где чую очередной след мертвого леса.

Бег – это почти что полет.

Распущенные волосы хлещут по спине, и все больше и больше перьев в них с каждым днем. Однажды я больше не смогу и не захочу сопротивляться – даже у долга, даже у упрямства есть границы. И тогда мне останется только небо – синее, бескрайнее, бесконечное.

Однажды Марья найдет на подоконнике три соколиных пера – моих.

И все будет хорошо.

Content

Джезебел Морган
Вслед за змеями

Пролог

1 Окно без свечи

2 Приходи

3 Под рекой

4 Бойся живых

5 Нечестивый базар

6 Догони меня

7 Взаперти

8 Когда наступает вечер

9 В темноте

10 Спящие слуги

11 Трапеза

12 Медная гора

13 Отмеренное и заслуженное

14 Дочери полоза

15 Загадки отражений

16 Прочнее цепи нет

17 Зеркало подземных вод

18 Каменное кружево

19 Как заканчиваются сказки

20 Не одна

Эпилог