Комбат Найтов

Королевская кобра

Хорошую религию

Придумали индусы,

Что мы, отдав концы,

Не умираем насовсем.

В. Высоцкий

Глава 1

Дела земные и отпускные

Не было бы счастья, да несчастье помогло. Причем даже не мое собственное. Была у меня «любимая» теща, причем настолько, что встречались мы с ней от силы пару раз за двадцать лет достаточно удачного брака. Характеристик, полученных от супруги, хватило на то, чтобы вообще не поддерживать с оной особой отношений. Даже появление довольно позднего ребенка у дочери не сподвигло мадам даже взглянуть на него. Меня это, кстати, вполне устраивало. В один из зимних вечеров звонит дядька супруги и говорит, что теща немного неудачно подождала автобус, присев на скамеечке на остановке. В эту самую скамеечку на полном газу влетел какой-то «стритрейсер». В общем, осталась моя супруга полной сиротой. Ну, то-се, пятое-десятое, «какой ни есть, а он родня», это не про дядьку, а про «невинно пострадавшую». Все, что требовалось – сделали, даже помянули позже, а через полгода нам принесли довольно солидные неоплаченные долги за трехкомнатную квартиру и «хвостик» из налогов. Супружница решила стать «квартиросдатчиком», меня загнали туда делать ремонт, затем купили новую мебель. После выезда первых же жильцов мы поняли, что все заработанные деньги, после выплаты долгов и стоимости ремонта, придется вложить в новый ремонт и частичную замену мебели… Малость покумекали и решили избавиться от надоедливого и разорительного недвижимого имущества. Выставили его на продажу и довольно удачно продали, несмотря на то, что метро было довольно далеко от него, пять остановок на трамвае. Покупатели – нефтяники с северов, они в наши холодные края греться приезжают. Легкие заморочки возникли на последнем этапе: похоже, что «агентство» решило еще раз «продать» эту же квартиру, так как тормознуло оплату, и покупатель не выдержал и прилетел в Питер. Встретились, поговорили, служили в одно время в Чечне. Сходили к знакомой нотариусу и оформили все через нее, предварительно послав агентство куда подальше. В тот же день деньги «капнули» на счет. Паша оформил бумаги и полетел качать нефть. Мы же собрались на большой семейный совет. Жена напомнила мне, что по диплому я вроде как специалист по международным финансам. Было дело, дали мне такой, когда армию сокращали как могли, и нас хором отправили «учиться». Но через двое суток после получения этого «импортного диплома» из самого Кембриджа, нас подняли по тревоге и заставили брать Грозный на Новый год. Ошметки этих «знаний», конечно, остались. Сами по себе деньги за квартиру небольшие, и понятно было, что если оставить их на счету, на карточке, то через некоторое время от них ничего не останется. В общем, я их прокрутил. Здорово помогло то обстоятельство, что Штаты с легкостью вводили санкции против России, плюс наши отвечали потихоньку тем же. Болгары помогли тем, что зарубили «Южный поток», на этом и мы приподнялись.

Но деньги ради денег – это не для меня! Через два года я настроил работу компании жены так, что утром мы только проверяли, сколько накапало, и снимали прибыль, переводя ее на другую карту. Поэтому я предложил немного повидать мир и показать его сыну. Жена что-то писала по индоевропейским языкам, она у меня лингвист, поэтому выбрали турне по Индии, Шри-Ланка и Бангладеш, с посещением Непала. Непал – это чисто для меня, всю жизнь мечтал оказаться возле «восьмитысячника».

Сказано – сделано! Забронировали билеты, номера в гостиницах, побегали по магазинам и приобрели кучу всякого разного, что с трудом поместилось в трех увесистых чемоданах. Нас потом еще и платить за перевес заставили! Наконец, все позади! Лайнер оторвался от полосы в Пулково в 11.45, и мы приземлились в Дубае. Два дня пожили в каком-то розовом отеле, что арабы хотели этим сказать – не знаю. Назывался он «Атлантик», как в известном фильме, но расположен на восточном берегу насыпного острова Пальм Джебел Али. Пляж во внутренней лагуне, со стороны Персидского залива сплошные камни и полный запрет на купание. Все хорошо, но дорого, и, пардон, приходилось бегать в курилку, в Smoking Centre. В общем, я был рад, что мы довольно быстренько оттуда свалили дальше по маршруту. Затем был Бомбей и очень неплохой отельчик в 95 километрах от него на краю города в горах. Что-то вроде местного курорта или дома отдыха. Правда, практически полностью европейская, я бы даже сказал, британская, обстановка, чуть более шумное общество, чем на маленьком островке, где-то в Северном море. Тем не менее мне там понравилось.

Да и вообще, сюда, в Индию, надо приезжать не на несколько дней или недель, а на годы, как Рерих, например. Тогда можно составить хоть какое-то представление об этой удивительной стране. Тот же Дели, где мы провели целых две недели, мне надоел на второй день, но уехать мы не могли, супруга работала в библиотеке и консультировалась с кем-то в университете. Мы же со Славиком были предоставлены сами себе и откровенно скучали. Наконец консультации с научным руководителем закончились (он ранее работал в Питере), и мы очутились на Цейлоне. Язык не поворачивается назвать его по-другому.

Сутки в Коломбо или Коламба, которые ушли на осмотр «исторической части города». История в нем начинается со времен португальской колонизации. А вы как думали? На местном, сингальском, наречии город назывался Коламба (бухта с мангровыми деревьями), которую португалы тут же переименовали в честь Колумба. В итоге остров достался другому хищнику, Британской империи, и ее постройки объявили историей. Хотя люди поселились здесь чуть ли не ранее, чем в Европе. Взяв в ренту джип «Wrangler», несмотря на возражения супруги, мотивировав это ожиданием ее в Дели, рванули по настоящим историческим местам острова. В первую очередь решили посетить монастырь на пике Адама.

По своему расположению монастырь здорово напоминает монастырь на «Черной Горе», в Черногории. Расположен он на вершине довольно высокой горы, 2243 метра высотой. По склонам крутой скалы проложена единственная дорога, большая часть мостов на ней – легкосъемные и подъемные. В общем, неприступное место. При этом на вершине есть «святой источник», так что осаду можно держать долго. Смотрится со стороны это так:

Выглядит менее грозно, чем европейские замки и монастыри, но учитывая то обстоятельство, что огне стрела в тех местах не водилось, самым мощным оружием считалась «чакра»: метаемый с помощью указательного пальца заточенный металлический диск, с помощью которого Шива, индийское божество, убил демона Джаламдхару, вполне даже обороноспособно.

Выяснилось, вечером, что местные йоги и брахманы не чужды злоупотребить изобретением Менделеева, в итоге мы приобрели постоянного гида по местным достопримечательностям. Его звали… Впрочем, это просто так не выговорить, мы называли его Гуру, и это полностью его устраивало. Человек он был неприхотливый, ел – все, что дают, пил – все, что горит и предлагается бесплатно, но обладал удивительным свойством общаться. Скорее всего, это была прямая передача мыслей, потому что он понимал все на любом из языков: русском, немецком и английском, хотя сам владел только сингальским и английским. Самое интересное было в том, что мы понимали его, если он говорил на сингальском, но остальных жителей Цейлона мы не понимали от слова совсем. Сынишка так вообще неотступно следовал за брахманом, слушался его с полуслова и практически прекратил «хулиганить». В результате мы оказались на севере страны в самых настоящих, почти нетронутых джунглях, где еще недавно действовали боевики «Тигры освобождения Тамил-Илама». Тамил-Илама – гипотетическое государство вдоль северного побережья Цейлона, шириной километров сто пятьдесят. В настоящее время «Тигры» частично контролируют четыре провинции страны, но мы находились в провинции Вавунья, которая контролируется правительственными войсками. Повода для беспокойства не было. Здесь расположена одна из самых больших дагаб или ступ: Абхайягири Дагаба. В принципе, это храм или округлая пирамида, место упокоения праха кого-то важного. Якобы здесь лежат останки самого Будды, разделенные на восемь частей после сожжения его тела. Две части находятся в монастырях на Цейлоне. Шкатулку с зубом Будды, точнее ее фотографию, нам показывали в другом месте, южнее. Эта часть праха была дарована тамилам, «зуб» принадлежит сингалам. После осмотра монастыря мы отправились искать место для стоянки, которую выбрали на берегу горной речушки с великолепной водой. Здесь, вообще-то, воду почитают и любят шлепать по ней прямо в обуви. Видимо, таким образом они носки стирают. Супруга осталась в лагере, ей вообще шляться по джунглям не нравится из-за большого количества мокриц и слизней, а мы, втроем, двинулись по реке вверх, посмотреть, в каком она состоянии, ибо местные частенько что-нибудь феерическое устраивают у рек. Недавно видели прикованного за ногу слона, который утонул в подобной мелководной речке. Тогда пришлось быстренько менять место дислокации.

Поднялись метров на пятьсот выше, брахман «рассказывал» мне обо мне, какие злые духи обитают вокруг меня. По его словам, меня преследует змея, гнездо которой я разорил. Змеи у нас гнезд не вьют, они у нас яйцеживородящие, так что слушал я его не слишком внимательно, меня больше интересовали странные следы на берегу речки. И тут я присел и увидел крупную круглоголовую змею, примерно в метре от меня. Вначале я не понял, с кем имею дело: глаза у нее были круглыми. И у нас, и в Средней Азии круглые глаза – у неядовитых змей. С единственным исключением: у среднеазиатской кобры тоже круглые глаза. Змея вела себя спокойно, но я застыл и аккуратно сбросил шлевку с ножен НС-43. Он у меня всегда с собой, последнее время для перелетов его приходится разбирать, лезвие укладывать в специально сконструированные ножны прямоугольной формы, а рукоять из карельской березы, гарду и бронзовый затыльник перевозить в разных чемоданах. Он у меня давно и гораздо острее бритвы. Нож оказался у меня в руке с обратным хватом, режущей частью вперед. Я продолжал смотреть в глаза змеи. Она не поднимала голову, как «среднеазиатка», а пыталась издать какой-то звук, немного напоминающий собачий лай. Я для нее слишком крупная добыча, она сейчас уйдет, а то, что она на охоте, я понял по положению ее тела. Со змеями я на «ты». Во втором классе меня цапнула гюрза за средний палец правой руки, а потом я за ними ухаживал в кружке юннатов в Алма-Атинском зоопарке. Затем принял участие в трех экспедициях на Небит-Даге по сбору змеиного яда. Палки под рукой не было, вода и скользко, камни. Ловить такую крупную змею в этих условиях глупо и очень опасно. Приходилось ждать, когда она сама уйдет. И тут слева появился пятилетний сын и присел на корточки рядом. Ох, зря он это сделал! Он змеи не видел, а вот она его заметила. И он для нее – добыча. Она сделала бросок, а я провел удар чуть поднятым вверх лезвием. Я – попал, и голова змеи отделилась от тела, но она висела у меня на запястье и двигала челюстью, пытаясь налезть на руку. У аспидов клыки находятся глубоко в пасти. Пока я перехватывал нож и рассекал ей мышцы челюстей, она успела произвести укус.

Я перехватил руку выше места укуса и начал отсасывать яд. Сын ревел, сильно испугался неожиданного броска неизвестного животного, а брахман, вместо того, чтобы мне помочь, читал мне наставление о том, что я не прислушивался к его словам, чем и навлек на себя гнев богов. Дескать, я ж тебя предупреждал, что на тебя охотится змея, в которую вселился дух человека. Который тебя ненавидел, и чье гнездо ты разорил. Яда было много, очень много, змея была голодна и была очень крупной. Мышцы руки прекратили меня слушаться, еще через некоторое время я почувствовал, что останавливается дыхание. Кажется, всё! Сходил за хлебушком!

Глава 2

Посланник Шивы

Челябинск, 27 апреля 1941 года

А все-таки Нефертити что-то понимала в этом процессе и выбрала один из самых безболезненных и «гуманных» способов уйти из жизни. Даже боль от укуса «прошла». То есть сигнал о боли был заблокирован, так как яд отключил работу нервов в руке. Начало останавливаться сердце, увеличивая полупериод между своими сокращениями. Слух отключился, исчез шум реки, плач ребенка, и только голос этого козла Гуру свободно проникал в мозг. Он бухтел что-то о двуединой задаче и силе духа, с помощью которого я должен что-то сделать сразу для двух человек. И снизойдет на меня в этом случае благодать ихнего Шивы. Что задача сложная, но все зависит только от меня самого. Что Шива был сердит на меня за мое небрежение, и только мои действия перед смертью убедили божество не переселять меня в камень или баобаб, потому что змея атаковала не меня, но я вступил с ней в схватку, пытаясь защитить чужую жизнь. Она хотела причинить мне боль, тогда как смерть достаточно безболезненная. Жить с этим гораздо больнее. Гуру сказал, что позвал ребенка проститься со мной, давшего ему возможность жить дважды, что дух отца будет всегда рядом с ним. «Вот сволочь! Нельзя детям смотреть на это!»

– Я сказал ему, чтобы он верил в тебя, от этого тоже очень многое зависит.

А временной промежуток между сокращениями сердца все увеличивался и увеличивался. Всё, тьма! Какие-то не очень яркие пятнышки света, которые вдруг полетели на меня, превращаясь в линии, беззвучная вспышка, слуха-то нет. Что-то холодное ожгло ноги, а в нос ударило запахом «карасей»[1], ваксы, прокисших помоев и отвратительного табака. «Новый хозяин» или «раб», кто его знает, еще не разобрался, спал, не раздеваясь, на узкой кровати. В животе у него урчало, правая рука немного дергалась, это, скорее всего, из-за меня: он начал тереть другой рукой место укуса. Одно хорошо: его сознание полностью открыто для меня. Челышев Василий Иванович, 1923 года рождения, русский, беспартийный, член семьи врага народа, мать осуждена по статье 58-1в, место жительства – поселок Озерный Челябинской области, образование – 10 классов школы рабочей молодежи данного поселка. Работает на ЧТЗ, «гонщиком» (перегоняет готовую продукцию из цеха на «площадку», там проводит ходовые испытания машины, и с «площадки» – на склад готовой продукции или на погрузку в эшелон. До недавнего времени работал в 9-м цеху (цех выпускал артиллерийские тягачи «Сталинец-2» и танки КВ-1), полмесяца назад переведен в третий цех на С-65, на дизельные трактора. С этим «переводом» связана целая история, которая еще не закончена. Поселок Озерный расположен между поселком Малакуль и заводом. Сейчас на этом месте большой пустырь и пара гаражных кооперативов. Раньше там стояли бараки для строителей завода, часть из которых находилась на спецпоселении. Спецпоселение – это не колония и не тюрьма, люди там живут расконвоированные, но! За нарушение режима или невыход на работу (приравнивалось к саботажу) можно было спокойно получить карцер или конвой в придачу, то есть переселиться из барака с коридорной системой комнат в обычный барак. Вечерние поверки обязательны для всех, кроме особо избранных. Этими «избранными» были местные «короли» преступного мира, уголовники, освобожденные по УДО (условно-досрочно). Именно они «держали масть» в этих поселениях. Администрация иногда вмешивалась в их деятельность, но чаще всего этого не замечала. Мать Василия была красивой женщиной, что ее и погубило. Она «не поняла», почему ей предоставили комнату в четырехкомнатном коттедже с отдельным входом. Вела себя неподобающе дерзко с «очень уважаемым человеком», так как была женой достаточно крупного военного, которого осудили по ошибке, как она считала. В общем, шесть дней назад она и младшая сестра Василия исчезли. На вечерней поверке вместо матери отвечал какой-то чужой женский голос, малолетняя сестра на поверку еще не выходила по возрасту. Настроение у Василия близко к паническому: деньги и карточки были у матери, в администрацию не заявить, это добровольно «сесть на перо» по местным законам. День рождения только через неделю, и еще потребуется время, чтобы получить заветные карточки на питание. А до зарплаты – две недели. Был еще один путь: пойти на поклон к этому самому уважаемому человеку, но, во-первых, он ненавидел его задолго до того, как пропала мать. У нее не было секретов от сына, а во-вторых, человек этот был очень любвеобильный, и «мальчики» были у него в ходу, а становиться «опущенным» Василий не хотел. Требовалось срочно куда-нибудь «свалить». Вот в такую неприятную ситуацию загнал меня проклятый брахман. Ноги морозило по совершенно другой причине, но об этом чуточку позже. Там пока почти ничего не происходит, вокруг ни души, и только чайки носятся над волнами.

Мне надоело бездействовать, да и требовалось узнать, в каком положении я нахожусь: в роли раба или хозяина, поэтому последовала команда телу: «Подъем!» Да, парень, это не я «попал», это ты «попал». И первое, чем я с ним занялся, была утренняя гимнастика, несмотря на голодное урчание его или теперь уже моего желудка. Но стоит ли обращать внимание на подобную мелочь? Оказалось, что стоит! Через некоторое время закружилась голова, видать с питанием у молодого человека совсем плохо. Выяснилось, что готовить он совершенно не умеет. Прошерстив имеющиеся в наличии шкафчики и полочки, обнаружил немного гороха, ячки, пшенички и других круп. Ну, а то, что на воде, так куда ж деваться! Керосин в керогазе еще был и пара двухлитровых бидонов стояли возле окна. Там было еще темно, ходики на стене стояли, часов у Василия не было. Но сегодня ему во вторую смену. Где-то через полчаса, каша еще только закипела и начала потихоньку развариваться, прозвучал заводской гудок. Это был «малый гудок», до начала первой смены оставалось полчаса. Выставил ходики, поднял гирьки и толкнул маятник. Взял протухшее ведро и вышел на улицу. До выгребной ямы было достаточно далеко, а из бараков уже начали выходить работяги из первой смены. Когда вернулся, то понял, что пора завтракать. Горячая каша, пусть и со «стаком», это гораздо лучше, чем постоянное урчание желудка. Покопавшись в памяти «клиента», обнаружил для себя решение, от которого сам клиент просто оторопел:

– Не возьмут! Я же на «броне»!

– Какая бронь? Меня же перевели в третий!!!

В общем, получалось, что одна половина «я» спорила со второй. Но в спорах рождается истина! Идти было не особенно далеко, по 1-й Пятилетке до Киргородка, а потом по Грибоедова. Комиссариат уже открылся, и попасть на прием оказалось проще простого. Тем более что в прошлом году Василий дважды посещал это заведение, но не совсем удачно. В прошлый раз у него была только справка, о том, что он – сын врага народа, в этот раз в кармане лежал «серпастый и молоткастый». Место прописки, правда, поселок Озерный, ну да ничего, прорвемся.

– Ты же у меня был вроде? Че хотел?

– В армию хочу, механиком-водителем.

– А, вспомнил! Ты же хотел в Ленинград в училище поступать, так тебе нельзя сразу по двум причинам: во-первых, ты – член семьи, а во-вторых, в «девятке» работаешь.

– Так, товарищ военком, то ж до войны было, и я не в училище пришел проситься, а работаю я сейчас в третьем, вот пропуск.

– Комсомолец?

– Нет.

– Плохо, очень плохо! Не будет комсомольской путевки, даже не приходи. Свободен.

Сам Василий полностью раскис и хаял себя, что в такую даль понапрасну стаскался, но я направил его тело не домой, а на завод, и напрямую в комитет РКСМ. Первого секретаря не было, был только второй, а он до этого работал в «9-м», плюс я находился по всяким инстанциям, да и язык у меня подвешен хорошо, не то что у Василия, который два слова вместе связать не мог, стеснялся. Очень его зацепила ситуация с отцом, которого он боготворил. Это он его научил танки водить. Поэтому «гонщик» Василий Челышев числился в передовиках производства.

– Так ты поэтому из «девятки» ушел?

– А-то! По-другому с брони не снимают.

– Ну, хорошо, зайди завтра.

– Гена, мне сегодня надо, там команда почти сформирована, ну что тебе стоит? Ты же знаешь, что не подведу!

– Ладно, посиди здесь.

Не прошло и получаса, как мы отправились в обратный путь к военкомату. Заветная цель уже была совсем рядом.

Военком чему-то ухмыльнулся и выписал направление на медкомиссию. Хорошо, что пожевать успели. «Годен, без ограничений». Затем парикмахерская во дворе, где остались лежать его длинные, как у Максима Горького, волосы, и назад в призывную комиссию. На руки выдали два предписания, заверенные печатями, и еще до начала второй смены одно из них, без корешка, было передано в отдел кадров завода.

Проработать мы успели только до 17.30: вызвали в третий отдел, где попросили подписать несколько бумаг о неразглашении, затем очередь в кассу, в которой выдали зарплату с выходным пособием и подъемными, как для призывника в РККА.

«А вот домой сегодня можно не ходить! И на вечернюю поверку тоже. Не исключено, что “уважаемый человек” предпримет собственные шаги, чтобы наложить лапу на часть или всю сумму». Информацию о том, что Василий вступил в ряды доблестной Красной Армии, и так доведут до «кого следует». В военкомате я видел, что сборные команды из разных мест живут в казарме во дворе военкомата. Так что, не заходя домой, в чем были и без запасного белья, пошагали мы в теперь уже родной райвоенкомат. Доложились о прибытии, отдали дежурному комиссару основное предписание и корешок первого, и были направлены в команду 11203 в распоряжение старшины Нечитайло. Уже в команде выяснилось, что ехать довольно далеко: в Ленинградскую область, в Струги Красные, точнее будет сказано на месте. Впрочем, я это и без них знал: во Владимирские лагеря едем. 62 километра от Пскова, 190 от Ленинграда. Первый мехкорпус РККА. Судя по предписанию, в 20-й тяжелый танковый полк. Утром, правда, нас чуть не отправили домой, в предписании написано было другое число, третье мая сорок первого года, но мне удалось отбиться, дескать, комнату уже забрали, так как уволился с завода, жить негде, в общем, берите какой есть, пока доедем – восемнадцать исполнится. И точно, вагон под погрузку выделили только через три дня, кормиться, правда, эти три дня приходилось чем попало, благо ребята в команде подобрались с харчами. Наконец, погрузка, деревянные нары, вагон прицепили к пассажирскому поезду, и команда тронулась в путь.

У попытки отправить нас домой была еще одна причина: в первую ночь мы очень неспокойно спали. Срочно требуются курсы по изучению принципа действия и способов блокирования синхронности действий первой и второй пары рук Шивы. Вот только даже Гугла в этом мире нет, и ни одного знакомого брахмана на горизонте. Отбоярились, сказал, что приснился сон, что я дерусь со шпаной.

Глава 3

Балтийское море, Финский залив,

27 октября 1941 года

Дело в том, что чертов брахман подсунул меня к человеку, историю которого я знал. Называть его настоящую фамилию, имя и отчество я не стану. Прочел я о нем в «Огоньке», незадолго до катастрофы 91-го, в то время, когда на мосту перед Верховным Советом гремели каски шахтеров. Так сказать, классическая «жертва кравАвАва режЫма». По его словам, это было интервью, принимал участие в бою у острова Сааремаа 27 сентября 1941 года. Его командир звена опоздал на выход из базы на полчаса, поэтому рассвело, но из-за того самого опоздания, чтобы прикрыть собственную задницу, командир провел самоубийственную атаку днем на отряд немецких кораблей в составе крейсера «Лейпциг», вспомогательного крейсера «Эмден», трех миноносцев и группы тральщиков. Его катер был подбит, но ему никто не оказал помощи, и он попал в плен. Освобожден американцами и передан в руки «кравАвАва НКВД». Получил 10 лет лагерей и 15 лет поражения в правах. После выхода на УДО добился пересмотра своего «дела», снял судимость, получил новое звание по выслуге лет, активно пропагандировал в школах, в журналах и тому подобном «верный курс товарища Хрущева», а потом затих и стал обычным «заслуженным ветераном войны» до самой катастройки. Вылез опять, выдал вот такую историю. Не знал, подлец, что жив еще капитан 1-го ранга Борис Ущев, в составе звена которого этого лейтенанта не было. Его звено в то время базировалось на «подскоке» в бухте Мынту, а катер этого «героя» находился на базе в Локсе, это восточнее Таллина. К тому же он служил на катерах Д-3, а в бою у Сааремаа действовали катера Г-5. Опровержение никто не напечатал, не до того было, готовились растаскивать по карманам достояние советского народа. Доблестные «журнашлюшки» «нашли неопровержимые доказательства», что «все самолеты, корабли и ракеты будущего члена НАТО вернулись на свои базы без потерь», облили грязью Героя Советского Союза, дескать, ни одного корабля противника он не потопил, никого не спас, вы все врё-ё-ё-ти! Есть свидетель с нашей стороны!» Вот в тело этого человека меня проклятый «джинн» и поместил. Помогать ему совершенно не хотелось.

Вода была жутко холодная, 27 октября, на месяц позднее, чем в его рассказе в «Огоньке». Светло, по его данным, находимся за траверзом острова Slätlandsbådan, это шхеры Зундхарунские. Его катер подорвался на мине. Катер командира звена, шедший лидером, ушел в Ленинград, у него на борту начальник штаба базы с пакетом для комфлота. Подрыв произошел два часа назад, было еще темно. У лейтенанта хороший реглан, со встроенным спасательным жилетом, который он надул. Пояс реглана затянут так, что китель еще сухой, ну а ногам уже холодно. Положение, конечно, слов нет. С севера – финны, с юга – немцы. База в двадцати пяти милях на запад-северо-запад. Хрен доплывешь. На ближайшем острове – финский пост. В голове у лейтенанта – сплошная каша из мыслей, но пробочку из жилета он вытаскивать не спешит. Пару раз трогал ее, но и только. Я в его действия не вмешиваюсь, потому как действий нет. Единственное, что сделал: стал более активно работать ногами, дабы согреть их. Так и бултыхались до самого вечера. Около 17 часов над головой пролетел самолет с поплавками и с крестами на крыльях. Лейтенант замахал руками. А говорил, говорил, что немцы его взяли в плен без сознания! Я ему не мешал, только сильнее стал напрягать мышцы ног, стараясь как можно сильнее их разогреть. Нас заметили, сделали круг, второй, видимо, связывались со своими и получали разрешение. Затем сбросили скорость и пошли на посадку. Сели чуть в стороне от нас, на левый поплавок вылез стрелок-радист, а мой «дежавю» сделал то, что сделал и тогда: раскрыл кобуру и утопил свой ТТ, сволочь! Так что в плен этот сукин сын сдался добровольно, и не прошел он проверку совершенно справедливо. Носовой стрелок или штурман отслеживал «нас» пулеметом: у немцев, и на флоте, и в авиации, используются капковые спасательные жилеты оранжевого цвета. Капковое дерево у нас не растет, всякие «пено»-материалы еще не придуманы, поэтому наши их не использовали, а делали жилеты надувными из прорезиненного шелка. Пуль они, естественно, не держали. Немец дал реверс, пропуская «нас» между поплавками. Пристегнутый к стойке стрелок умело зацепил нас багром за воротник реглана, специально проволок на скорости за самолетом, чтобы сбить дыхание и заставить наглотаться воды, но я повернул голову набок и спокойно дышал, разогревая самого себя, все-таки в воде пробыли долго, и последствия должны быть. А лейтенант мне не помощник, становиться «GF» у меня не было никакого желания. Забраться на поплавок «нам» помогли, за шкирку. Мой «подопечный» напряг свои тупые мозги и с сильнейшим акцентом «заданкал». Но его протянутую руку фашист проигнорировал. Пустая кобура его не вдохновила, жестом и пистолетом приказал расстегнуть реглан и поднять повыше руки. Я выдернул затычку из жилета, распахнул реглан. Смотрю, немец на что-то уставился и затарахтел: «Boxer, boxer! Box, box!» Сунул пистолет в кобуру и встал в стойку, с ходу залепив что-то вроде пощечины по лицу «литера». «Дафай, дафай, бокс, бокс!» Я не стал ему отказывать, принял боксерскую стойку, чтобы отвлечь внимание, и познакомил его надкостницу под коленной чашечкой с кожаным рантом «моих» хромачей. А затем со «штыком» в горло. Его «вальтер» стал моим, труп пилота пришлось выбросить из кабины, а штурмана успокоить парой выстрелов. Летать на такой рухляди я не умел, да и не пытался, развернул машину на курс 295 градусов по компасу и побежал к базе. 25 миль – это для пловца расстояние, а самолетик разогнался, встал на редан, и спидометр показывал 120 км в час. Через двадцать минут пришлось моргать всеми имеющимися огнями, махать красным флагом, уклоняться от огня двух батарей, но все закончилось благополучно: остановкой двигателей в бухте Итасатамаа. Моему «клиенту» я жестко сказал:

– Ты хотел сдаться в плен, будешь врать – я расскажу всё. Я – твоя совесть, о которой ты забыл.

Оказалось, что на борту – два пассажира. Тот самый «боксер», жив-условно-здоров, только нога и горлышко побаливают, да остался без брюк, сапог и нижнего белья. Их вода с него сдернула. Он же привязан был к стойке поплавка, так и приехал в плен между поплавками собственного самолета. И штурман был еще жив, его в госпиталь унесли с двумя пистолетными пулями в шее и груди. Береговая база торпедных катеров в Ханко была большей частью отправлена в морскую пехоту, поэтому докладывать лейтенанта отправили прямо к командиру базы генерал-лейтенанту Кабанову. Катера пришли на Ханко недавно: 29 сентября, и их основным назначением была связь с «Большой землей». Кабанов просил их прислать с июля месяца, но их не давали. Поводом для их появления послужила дезинформация, что в Або-Аландских шхерах появился линкор «Тирпиц».

Ему пришлось долго сидеть в «приемной» подземного бункера командира базы. Мысли его сбивались, врать он тогда не умел. Пару раз, подлавливая его на будущем вранье, я подавал голос. В итоге он вывалил на Кабанова, бригадного комиссара Расскина и начальника Особого отдела Воронина всю неприкрытую правду. Что струсил и сам подозвал самолет, и не для того, чтобы захватывать его, а чтобы не умирать в 21 год.

– А как же получилось, что ты его захватил? – спросил Воронин.

– Не знаю, совесть проснулась, и дальше действовал, как она велела.

В блиндаже установилась тишина. Комиссар крутил в руках ручку, командир базы смотрел в потолок. Воронин покачал головой.

– Ладно, иди, посиди за дверью! Хорошо, что правду сказал. Не давай совести уснуть.

За ним закрылась дверь, и первым высказался Кабанов:

– Умирать он, видите ли, не хочет! За Родину! К чертовой бабушке, в пехоту! Пусть кровью искупает!

– Да ты остынь, Сергей Иванович! Как ты считаешь, что он скажет в пехоте? Это он сейчас в шоке от произошедшего, видать, контузило парня. А потом он будет говорить, что он захватил «хейнкель», а его за это с катеров списали. Ну, подумай головой!

Подумать генерал не успел, со всех сторон началась стрельба: били по одиночному самолету, оказавшемуся в пределах досягаемости зенитных батарей Ханко. Темно, по линии ВНОС никаких сообщений не было, но после захвата его прожекторами увидели красные звезды на крыльях. Это был ТБ-3, на котором вернулся на базу капраз Максимов. Не обошлось без крови. Ранен штурман. Еще ночью, вместе с ранеными и двумя пленными, мы оказались на борту этого самолета, который приземлился на Комендантском аэродроме в Ленинграде. Через три часа катером пришли в Кронштадт. Его попытку «потерять» пакет, врученный ему в блиндаже генерала, я пресек. Его телом, да и головой, я распоряжался свободно. У форта Петра Великого нашли стоящие под сетями два оставшихся катера звена. Почесав покрытый суточной щетиной подбородок и отдав честь часовому у трапа, поднялся на борт «двенадцатого». Прошел на бак, немного постоял у отдраенного люка форпика, затем спустился вниз, к командиру. Тот спал и долго не мог проснуться.

– А я на тебя уже похоронку написал! Что с остальными?

– Один я. Возьмите, Абрам Григорьевич. – Он протянул запечатанный конверт на имя командира звена.

Тот его вскрыл и углубился в чтение. Пару раз поднимал на лейтенанта удивленные глаза. Засунул бумаги в пакет. Посидел, всплеснул руками:

– Ты головой-то думал, когда такое ляпнул?

– Сказал, как есть, как было, тащ старший лейтенант.

– Ну и… – он не закончил. Встал, посмотрел на часы на переборке. – Жди на палубе!

– Есть!

Одетый в кожаную «канадку» Свердлов появился на палубе с незажженной папиросой в зубах.

– Давай, потопали в экипаж! За клизмой, с патефонными иголками.

Через двадцать минут они постучались в кабинет кап-два Черокова.

– Виктор Сергеевич! Разрешите?

– А, Свердлов? Проходи, что там у тебя?

– Не что, а кто, или нечто. Лейтенант доложился по уставу.

– Живой, чертяка! А мы уж тебя и твой экипаж помянули. Долго жить будешь! Что с катером?

– Я даже обломков не видел, в пыль.

– Да тут такое дело, Виктор Сергеевич. Он с собой «телегу» привез, подписанную Кабановым, Расскиным и Ворониным. Вот. – Пакет перешел в руки командира бригады.

– Дернуло тебя за язык! Зачем? Впрочем, поезд давно ушел. Что сказал Воронин? О том, что сказал Кабанов, я и так догадываюсь. Комдиву доложились?

– Нет, нет его.

– Твою мать! Ну что делать-то с тобой? Вот что, поедешь принимать новые катера для бригады, все равно катера для тебя нет, а там – решим. Язык твой – враг твой! Такое дело провернуть: захватить торпедоносец, и так жидко обо…ться! Книжка твоя где?

– В каюте была, а нет, мы же их в штаб сдали в сентябре.

– Идешь к начштаба и получаешь. Вот это предписание у него подпишешь, и чтоб духу твоего здесь не было сегодня же.

– У меня весь аттестат остался в каюте, только то, что на мне.

– В тылу получишь, здесь не крутись и по складам не бегай. Все, мотай отсюда! Спасибо потом скажешь!

– Есть!

Все от него стали шарахаться, как от чумного. А я не помогал ему, пусть прочувствует «всеобщую ненависть и презрение трудящихся». В полном объеме! После выхода из штаба он расстегнул кобуру, а там пусто. Пистолетик-то тю-тю! Лежит на дне Финского залива, а «вальтер» ему не отдали.

Лишь через два дня ему удалось перестирать пропитанную соленой водой форму и нижнее белье. Было это уже на берегах реки Вятка, в маленьком городке Сосновка, Кировской области, на номерном заводе 640.

Глава 4

Ленинградская область, Владимирские лагеря,

3–20 мая 1941 года

Пока «литер» стирался и приводил в порядок свою голову и мысли, мы с Василием поглощали взятые в аренду у старшины Нечитайло уставы сорокового года. Для меня это было особенно важно, ибо, сами понимаете, что я изучал эти книжки другого года издания. И мог с легкостью проколоться на каком-нибудь пустяке, типа «так точно» или «Служу трудовому народу». По ныне действующему уставу требовалось отвечать «Да, товарищ и звание начальника» или «Нет, товарищ и звание начальника» и «Служу Советскому Союзу». Были различия в строевом уставе и в уставе караульной службы. Усердие призывника не осталось без внимания старшины, у которого были легкие проблемы с ударениями и русским языком, поэтому он поручил Василию проводить два занятия по уставам в день. Так как поезд еле тащился, и часто, и подолгу, стоял на станциях в ожидании паровоза, несмотря на то что большинство вагонов в нем были обычными пассажирскими, то занять чем-то будущих красноармейцев было просто необходимо. С помощью Василия им же было организовано горячее питание будущих бойцов РККА, дежурство у дверей вагона и у печки-буржуйки с парой чайников. Еще в военкомате мы с Василием написали рапорт на имя военкома, в котором описали ситуацию с матерью и сестрой и просили военкома разобраться. Теперь это дело государственной важности, ибо сменил статус «член семьи врага народа». Он теперь – военнослужащий и полностью находится в правовом поле Главной Военной прокуратуры. Рапорт был передан непосредственно в руки военного коменданта района, который приехал на вокзал проводить команду. Вторым адресом указан был Главный военный прокурор СССР. Позже из письма матери стало известно, что ее нашли в одном из погребов поселка, где ее голодом и побоями приучали к мысли о том, что у нее теперь новый половой партнер. «Генацвали» получил прибавку к сроку и сменил место жительства. А еще через неделю в Озерном появился направленный к новому месту службы комдив Челышев и увез мать и сестру в Одесский военный округ. Нехватка командного состава была настолько велика, что многим из арестованных в 37–38 годах военным отменили приговоры. Отец, конечно, понимал, что Одесса во время войны станет не слишком безопасным местом, но он слишком хорошо знал нравы мест заключения и понимал, что Челябинск и Озерный для супруги и дочери еще более опасны.

Мы прибыли во Владимирские лагеря ночью. Команду построили на лесной дороге, Нечитайло кому-то доложился и скомандовал:

– Шагом марш!

В руках у большинства призывников баулы и чемоданы «без ручки», неподъемные, что мама насовала, поэтому старшина почти сразу отправил в хвост колонны Василия подгонять и помогать отстающим. Три километра от станции до палаток «карантина» показались всем бесконечными и очень тяжелыми. Этому способствовала пыль и песок на дороге. Еще одно построение, их разделили на четыре подразделения по будущим воинским специальностям. Вместо сна – баня и выдача обмундирования. В течение ночи подошли еще три команды по сорок человек. Здесь на месте уже находилось две команды «старожилов», одни приехали днем, вторые вечером. К утру учебный батальон 1-го тяжелого танкового полка был полностью укомплектован. И началась муштра! «Подъем!», «Отбой!», «Делай раз!», «Делай два!», «Два наряда вне очереди!», «Становись!» И так две недели. Затем построение батальона и торжественный прием присяги. «Карантин» расформирован, люди повзводно направлены в полковую школу. Самая долгая она у механиков-водителей: 4 месяца. Утром 20 мая, после обязательного марш-броска, взвод прибыл на полигон, основательно пропотев на бегу за эти 4 километра 170 метров. Полк на 75 процентов был укомплектован танками БТ-5, БТ-7, ОТ-130, Т-28 и Т-50. Но первый батальон имел в своем составе 20 танков КВ-1 двух модификаций, четыре КВ-2 и один КВ-3. По имеющимся планам вся первая дивизия к осени 1941 года должна была пересесть на КВ-3 и КВ-2. Их «взвод», восемьдесят человек, собирались готовить именно на эти модификации. Поэтому на полигоне присутствовал лично командир 1-й танковой дивизии Герой Советского Союза генерал-майор танковых войск Виктор Ильич Баранов. Четыре, надраенных до зеркального блеска, красавца КВ стояли перед строем: два КВ-1 с разными пушками, КВ-2 с огромной башней под 152-мм гаубицу и новенький КВ-3 с длинноствольной 107-мм пушкой ЗиС-6.

Приветственные речи, выступление комиссара дивизии и показательные выступления лучших механиков-водителей 1-го полка. А полигон «заточен» под БТ-5 и 7. КВ тронулся, пробежал что-то около трехсот метров и уткнулся в ров, через который БТ-7 просто перепрыгивал, застрял. Второй, с более солидным орудием, ров преодолел, но застрял на «завале», предварительно промазав по мишени танка. Тут надо отметить то обстоятельство, что ЧТЗ к тому времени выпустил всего 15 танков, пробную партию, и сейчас переделывал конвейер в 9-м цеху под выпуск КВ-2 и 3. В конце зимы начале весны два из 15 танков проходили полные заводские испытания, и водителем второй машины, КВ-3, был именно 17-летний Василий Челышев. А майор Баранов командовал некогда батальоном в бригаде его отца. Василий вышел из строя и представился:

– Красноармеец Челышев! – и попросил разрешения показать, что может делать танк КВ. Из нагрудного кармана гимнастерки он достал сложенную Почетную грамоту Наркомата обороны и Наркомата танковой промышленности за испытания «объекта 223» в качестве механика-водителя.

Генерал переспросил его:

– Челышев? Василий?

– Василий, товарищ генерал-майор.

Баранов обернулся и подозвал ординарца. Взял у него собственный шлемофон и забрал шлемофон лейтенанта, передав его Васе.

– Который?

– Двести двадцатый третий, – ответил бывший «гонщик», показав на КВ-3.

– Как отец? Где он?

– Убыл к новому месту службы, под Одессу, тащ генерал.

– Это хорошо, это очень хорошо!

– Тащ генерал, по команде «башня» отворачивайте орудие назад и кладите ствол на корму. Иначе грунт цеплянем.

– Добро, по машинам!

ТПУ немного свистело, но работало. Василий пристегнул ларингофоны, установил связь с командиром, который поменялся местами с наводчиком. С места командира башней было управлять нельзя. Какая-то сволочь вставила болты в механизм поднятия кресла, но это дело одной минуты. Люк в сторону, голова над броней, тронулись.

Комдив показал мастерскую стрельбу, а Василий провел танк по полигону так, что перекрыл норматив в два раза! В результате вместо четырех месяцев в полковой школе был переведен в Псков, в Череху, в звании сержанта, механиком на танк командира дивизии. На тот самый КВ-3, который комдив «забрал» себе. Впрочем, всем оставалось учиться только месяц и один день.

Глава 5

1-я танковая дивизия, Псков, Череха,

21–30 мая 1941 года

Для меня Череха – это место расположения 76-й ГВДД, оказывается, несколько раньше его «освоили» танкисты 1-й танковой дивизии. Рота управления занимала первый этаж в правом крыле здания напротив штаба дивизии (штаб находился в том же здании, что и сейчас у 76-й. А вот старой казармы не сохранилось, теперь там не двух-, а трехэтажное здание, которое стоит сразу за небольшим сквером. Вместо сквера был центральный плац). Бокс управления – в ста метрах от казармы: пять танков и четыре автомашины. В трехстах метрах от бокса находилась полковая мастерская. Танки и остальная бронетехника 2-го танкового полка стояли в семи больших боксах чуть сзади, автотехника и бронемашины находились западнее танковых боксов, через дорогу. Половина из них стояли на открытых площадках. Дивизия была «показательной», комендант – просто зверь, все, кроме техсостава роты управления, по гарнизону передвигались только строем и с песнями. Все покрашено, все блестит и сверкает, хотя состояние техники и не блещет. Впрочем, это беда общая для всей РККА. В общем, я, со своим автобронетанковым высшим образованием, там как раз и нужен. Жаль, что звание у Василия «никакое». Танк из лагеря прибыл 22 мая, мы с Василием за это время успели найти две «танковые» бочки с двумя пробками, большой и маленькой, в большие пробки вмонтировали воздушный клапан, а к маленьким приспособили топливный кран, заменив коническую пробку электроклапаном. В мастерской заказали четыре откидных крепления для них. Комдив лично пришел в бокс, когда ему доложили, что машину доставили, входит, а Василий ему сразу показал то количество пыли, которое оказалось во всасывающем коллекторе. Бронекапот двигателя был поднят, Василий приступил к исполнению ТО-2. Мы обещали Виктору Ильичу, что сможем решить проблему с очисткой воздуха. Сложнее всего было создать капилляр для подачи масла в циклонный фильтр, так как масло поступало с разных заводов и отличалось по вязкости в горячем состоянии разительно. А танк – не автомобиль, ему капот просто так не откроешь. Поэтому пришлось городить еще и контрольный пост, благодаря которому можно было регулировать подачу масла в фильтр. За четыре дня управились. Затем на двух парах задних катков перебросили на один зуб балансиры, чтобы сделать более жесткой подвеску в задней части, и поставили на корму эти самые бочки. Я вначале хотел их сделать сбрасываемыми изнутри, но мастерская в дивизии была слабенькой, и каленые хромированные пальцы для этого изготовить не могла. Пришлось делать чисто механическую внешнюю систему сброса загоревшихся топливных танков. Сделали командиру кнопки управления поворотом башни, жаль, что шаговых электродвигателей еще не придумали, точную наводку командир пока выполнить не мог, но и это – хлеб.

Комдив увидел все эти переделки в четверг ночью, 30 мая, когда дивизию подняли по тревоге из Москвы. Кто говорил, что к войне не готовились? В планах на сорок первый год стояло 500 танков КВ-3 со 107-мм орудием. С широкой конической башней и со знаменитой командирской башенкой, с 4-кратными оптическими перископами, главным коньком всех «попаданцев». Но не успели, и карусельный станок, на котором в Питере протачивали верхнюю броню под башни КВ-2-2 и КВ-3, до Челябинска не доехал, вот и выпускали не совсем удачные и дорогие КВ-1 и КВ-1С вместо «троек» еще два года, а уж потом на ИС перешли.

– А это зачем? – спросил комдив, показав на бочки.

– У нас двигатель стоит В-2СН, мощностью 850 сил, поэтому топливо у нас кончится быстрее всех в дивизии. Не может же командир тормозить всю дивизию из-за этого, – хитро улыбаясь, ответил Василий.

– Сколько там?

– Триста восемьдесят пять килограммов, 440 литров. Основной запас 615 литров.

– Так ведь полыхнет это все, даже от пулемета!

– Хуже, если полыхнет тот танк, который засунут прямо в боевое отделение. А эти и сбросить не проблема.

– Что еще нагородил?

– Кнопки грубой наводки для командира танка, ТПУ шипеть перестало и больше не зашипит, увеличена антенна для Р10, и вот телескоп для нее. По дальности должна работать не хуже, чем 5АК. На башню и корму выведены точки подключения к ТПУ для десанта.

– Какого десанта, ты о чем?

– А вы на попутную телегу никогда не запрыгивали, товарищ командир? Танк – та же телега. Подвозить все равно придется, а с брони и с земли цели видны лучше. Без взаимодействия с пехотой наш танк легко может превратиться в гроб.

– Ну, ладно. Что по матчасти? Замечания есть?

– Заменены и отрегулированы главный фрикцион и оба бортовых. Проведено ТО-3 ходовой и подвески, заменены все балансиры, три катка, два ленивца и обе ведущие шестерни, обе ленты новые, более широкие, чем штатные, от КВ-2, убрано по траку с каждой стороны, товарищ генерал. К маршу готовы.

– Ленты зачем сменил?

– По результатам испытаний, товарищ генерал. На штатных давление на грунт выше и большой износ упора натяжителя. Лента начинает провисать после 75–100 километров. На поворотах слетала неоднократно. Мы начинали на штатных, а затем перешли на те, которые от КВ-2. Застревать перестали.

– Не понял, а при чем тут давление на грунт?

– При этом резко возрастает нагрузка на каждый узел трения. У широкой ленты на четыре «уха» больше, чем на узкой, на каждом траке.

Комдив выразительно посмотрел на еще одного члена экипажа, пожилого старшину Родимцева, наводчика:

– Ну, как тебе, Федор Евграфыч, новый мехвод?

– Старательный и рукастый, остальное – приложится.

– А где Сафонов?

– За харчем пошел, сейчас будет.

Роль стрелка-радиста в танке исполнял адъютант комдива старший лейтенант Архипцев, известный на всю дивизию бабник и танцор, поэтому Евграфыч в нагрузку закрепил станцию за Василием. Потому что толку от лейтенанта было не шибко много. Пока, во всяком случае.

Марш на полигон второго полка прошел не без осложнений, но, во всяком случае, без аварий. Три дня учений с боевой стрельбой, и назад. Хотя, конечно, копать пришлось много. То ли еще будет! Пока все без обстрелов и бомбежек, жить можно!

Глава 6

Сосновка, Кировской обл. – Москва, ГШ РККФ,

начало ноября 1941 года

По ходу выяснилась еще одна «коза» от брахмана, и в чем причина и для чего это сделано – я еще не разобрался. Короче, время у каждого из моих подопечных течет с разной скоростью. В первые три дня оно текло примерно одинаково, теперь же у одного оно практически стоит на месте, а у второго прошел целый месяц и шесть дней. То есть Василий как бы стремительно догоняет лейтенанта. В первый день разрыв между ними был четко полгода: 27 апреля у одного и 27 октября у другого. Сейчас у первого начался июнь, а второй еще ноябрьские не встретил, у него – 2 ноября 1941-го. Самолет, на котором его отправили из Ленинграда, сел в Казани на ремонт. Дальше он добирался поездом. Он вышел из вагона на станции Сосновка, а она рядом с заводом. Сунулся туда, а ему сказали, что он несколько рановато прибыл, в плане катера есть, но завод выполняет спецзаказ ГКО на аэросани. И пока заказ выполнен не будет, к катерам даже не приступят. Плюс, месяц назад, еще одним постановлением ГКО, заказ на катера для Балтфлота отменен из-за невозможности поставки. Так что, зачем его сюда прислали – непонятно. Идите в комендатуру и отмечайтесь на общих основаниях, завод вас регистрировать и предоставлять место для проживания не будет. Тех, кто реально приехал за новой техникой, и так в избытке. Пришлось возвращаться на станцию, комендант которой исполнял обязанности коменданта поселка.

Сержант ГБ, прочитав предписание и командировочное удостоверение, покрутил пальцем у виска, отметил его в журнале и сделал ему замечание за нарушение формы одежды.

– Да нету у меня больше ничего, все было в каюте, а от катера даже щепок не осталось.

– Повезло! А остальным?

Лейтенант отрицательно покачал головой.

– Тогда понятно. – Комендант почесал нос, полистал какой-то гроссбух и выписал ордер на подселение.

Сосновка – это село, полностью деревянное, кроме школы, которую построили из кирпича единственной «каменной» церкви. И занималось оно издревле лесозаготовками, канатами и сплавом леса. Еще неподалеку был медеплавильный заводик, от которого к началу XX века только водохранилище на реке Пыжманка осталось. При советской власти на месте лесопилки был построен судостроительный завод, который выпускал кунгасы для Каспия и «кавасаки» для Охотского моря, малые рыболовные суда. Благодаря наличию железнодорожной станции, село постепенно росло. Но для бывшего командира торпедного катера это село превратилось в место ссылки. Посмотрев на хоромы, в которых предстояло жить, послушав рев двойни и резкий высокий голос старшей хозяйки, летёха направился к ближайшему магазину и решил залить горе и совесть «огненной водой». Возюкаться с будущим алкоголиком у меня не было никакого желания, поэтому его пальцы никак не могли удержать бутылку, купленную в сельпо. Разбилась. А рюмку, взятую им в местной столовой, я уронил ему прямо на брюки. Двое суток, которые он провел в Сосновке, были просто бесконечными. Сон он тоже потерял, лежал и искал выход из положения. По типу нервной деятельности, он – мой антипод, чем еще более раздражал меня. И я с трудом сдерживался, чтобы не подвести его к проруби на Вятке и закончить с этим «экспериментом. Повторяю, что время в Черехе просто летело, его круто не хватало, а здесь эта тягомотина здорово меня раздражала. Он валялся на кровати и ничего не предпринимал. Только ковырялся в собственной душе, а заглядывать в это место мне откровенно не хотелось из-за «запаха». На третий день он оторвал задницу от кровати, побрился, зашел на завод и переговорил с одним из командиров формируемого здесь аэросанного отряда, но отряд был армейский, и его командир вполне резонно отказал лейтенанту в переходе в него. Гад, не мытьем, так катаньем желает сдаться противнику! После этого зашел к директору и попросил связи с Питером или Москвой. И в этом ему тоже отказали. Тогда он пошел к коменданту, который ВЧ ему не дал, а к телефону посадил и сунул ему в руки справочник. Тот его полистал, затем вытащил из нагрудного кармана другой справочник, флотский, и через десять минут разговаривал с главным штабом ВМФ, с управлением кадрами. Сказал, что командирован с КБФ и находится на 640-м заводе для получения матчасти. Этой самой «части» нет и в ближайшее время не предвидится, произошла какая-то накладка, просит его принять и у него есть необходимость встретиться с членом Военного совета флота товарищем Роговым. Говорил настойчиво, не врал. Заодно сказал, что ему требуется получить обмундирование, так как вылетел из Ленинграда в том, что было, а весь аттестат потерян при подрыве катера на мине при переходе из Ханко в Кронштадт. Не заходя за водкой, вернулся «домой», по дороге заглянув в столовую. Никакой водки не заказывал, просто быстро поел и вышел. Лег, не раздеваясь, на кровать, поверх одеяла и лежал до позднего вечера. Потом в дверь постучали, и вошел посыльный от коменданта. Передал ему записку. Лейтенант оделся и почти побежал на станцию. Через час выехал в сторону Москвы. Сержант ГБ посадил его в санитарный поезд, который двигался практически без остановок в сторону фронта за ранеными, поэтому уже к вечеру следующих суток он был на Малом Харитоньевском переулке. И там, в первую очередь, пошел не в кадры, чем немало удивил меня, ведь ясно было, что ходу бумагам не дали, выносить сор из избы не стали, иначе и кадры бы его отфутболили, а напрямую к армейскому комиссару 2-го ранга Рогову. Я напрягся: «Сейчас начнет врать!» и был готов к тому, что потребуется мое вмешательство. Но лейтенант меня удивил: он честно рассказал «Ивану Грозному» (такую кличку имел на флоте начальник ГПУ флота) что произошло на переходе, в море, на борту «хейнкеля» и в блиндаже у Кабанова.

– На Ханко знали о подрыве?

– Нет, нам категорически запрещают радиосвязь на переходе во время доставки документов. О подрыве и потери катера доложили только командиру бригады.

– Сколько времени провел в воде?

– Часов десять-двенадцать. Сначала ждал своих, а потом понял, что их не будет.

– До этого участие в боях принимал?

– Да, в основном отражал налеты авиации и уклонялся от обстрелов с берега. Всегда в составе звена, самостоятельных выходов не было.

– На Дальний Восток поедешь?

– Нет.

– Понял. Иди в кадры.

Глава 7

Новороссийск – Керчь – Приморско – Ахтарск, АзВФ,

7–16 ноября 1941 года

В кадрах мой подопечный получил направление в 1-й дивизион 1-й бригады торпедных катеров Черноморского флота. Пока он бегал по складам и получал аттестат, время продолжало тянуться как жвачка. Домой, а он – москвич, он не зашел, оформил проездные документы, сел в поезд и уснул сидя. Плацкартный вагон был забит до отказа. И время заметно ускорилось. «Клиент», очень довольный, что все разрешилось, спал, прижав боком свое новенькое обмундирование в двух вещевых мешках, а я потихоньку над ним подсмеивался: на «чьем флоте» был единственный катер Д-3, головной в серии, остальные 86 катеров, это – Г-5, службу на которых он не проходил. Д-3 находится во втором дивизионе, так что сидеть ему на плавбазе и изучать матчасть, ну, а скорее всего его пошлют в морскую пехоту, вот тогда мне придется попотеть, прикрывая его задницу. Пока его поступки меня не вдохновляли, слишком недавно мы познакомились с ним в этом времени, и слишком велика была его провинность, с точки зрения военного человека, в том времени, когда я был еще жив.

Я как в воду глядел! В Новороссийске капраз Филиппов покрутил в руках его направление, поморщился и пошел задавать вопросы по устройству катера типа Г-5. Лейтенант его изучал, в училище, но практику он проходил только на «дэшках». В Севастополь его не пустили, безлошадных там и так хватало. Там оставалось всего 12 катеров, полностью укомплектованных командным составом, и шесть командиров-дублеров. Плюс предстояло выучить и сдать район плавания, весь, от одного берега Босфора до другого. Комбриг снял трубку телефона, назвал пару позывных.

– Аркадий, приветствую! Филиппов. Тут из Москвы прислали командира катера, с Балтики, безлошадного. Командовал на «дэшках», а у меня он один, и, тьфу-тьфу-тьфу, укомплектован. Я слышал, что тебе собираются семь катеров пригнать. «Г-пятые» сейчас не выпускаются, так что «эсэмки» или «дэшки» придут, а у тебя будет готовый командир… – комбриг надолго замолчал, внимательно слушая собеседника.

– Думаю, уладим. Добро! – ответил он в трубку и повесил ее. – Вот что, лейтенант, у пятого причала стоит катер, поступаешь в распоряжение капитана третьего ранга Свердлова, он тебя ждет на причале. Возьми направление и бегом! – комбриг размашисто расписался в какой-то бумажке, вручил ее несколько оторопевшему лейтенанту, которого только что «продали» неизвестно куда, отмахнулся от его «Разрешите идти?» и пошел в сторону своего кресла за столом.

Расспросив у краснофлотца: где находится 5-й причал, «подопечный» быстрым шагом отправился искать катер. Почувствовал подвох он только на причале, возле которого стоял окрашенный в шаровый цвет рыболов. Его бак украшала 45-мм зенитка, а на рубке виднелся пулемет ДШК. Никакого кап-три на причале не было. Вахтенный командир сказал, что отходим, как стемнеет, кап-три на берегу, спускайтесь в трюм и отдыхайте, место там найдете.

С родственником или однофамильцем своего бывшего командира лейтенант познакомился через три часа. Катер принадлежал Азовской военной флотилии, одному из соединений Черноморского флота. Имел восемь парадных и десять полных узлов хода, и всю свою жизнь ловил тюльку, за исключением героического 20-го года, когда он был грозой белогвардейцев и флагманом ейских краснофлотцев. Было это 21 год назад, но и тогда он считался довольно старой постройки. Начали поднимать пары в 18.00. В двадцать – отдали концы, и паровая машина сделала первые обороты. До рассвета требовалось попасть в родной порт приписки: Ахтари.

Под утро ошвартовались в Керчи. Здесь планы круто изменились, все «барахло» выгрузили на противоположном берегу, в Ильиче. Свердлов остался там, а ТЩ-12, вахтенным помощником, а через день его командиром, стал мой подопечный, бывший командир корабля Тимофеев погиб прямо у штурвала во время очередного налета «юнкерсов», «встал на линию» Керчь – Кавказ. Восемь дней «азовцы» и моряки Черноморского флота эвакуировали 51-ю армию с Керченского полуострова. Лейтенант продолжал вздрагивать при каждом выстреле или взрыве, но пока рядом были свои, а я намертво сидел в его мозгах, он выполнял собственные обязанности, и бывший «рыбачок» носился между Крымом и Таманью, выполняя приказ на эвакуацию. 16 ноября получен приказ взять под борт в Керчи такой же паровичок без хода и следовать в Ахтари. На переходе мы его «потеряли». Открылась течь в машинном отделении, ни упор не поставить, ни пластырь не завести, водоотливных средств не хватило. Получили приказ рубить концы, дождаться и зафиксировать затопление, и следовать домой. На траверзе Ачуевки отразили три воздушных налета, наложили два пластыря, но дошли и встали на слип подвариваться.

Штаб флотилии расположился в самой станице, это ближе к морю, чем порт (ныне этого порта нет, он находился во внутреннем лимане, от которого практически ничего не осталось, сейчас это озеро Соленое). Перейдя железную дорогу, идущую к рыбзаводу, лейтенант и мастер местной судоремонтной мастерской дошли до штаба, расположившегося в доме 55 на Морской улице, и доложились: один о прибытии и переходе, второй о фронте работ. Аркадий Владимирович пожал руку лейтенанту, поздравил с прибытием, но назад к кораблю не отпустил.

– Как и обещал, поедешь в Баку за кораблями и пополнением. Сейчас представишься командованию, и с Богом.

У меня нареканий на него не было, лишь однажды, когда он неожиданно увидел заходящий на малой высоте прямо на него «мессершмитт», он застыл в ужасе, орудие и пулемет корабля били на левый борт. Пришлось сделать пару оборотов штурвалом самостоятельно, а потом и он подключился. Впрочем, смерти боятся все, кроме тех, кто уже покойник.

Глава 8

1-я танковая, 3–13 июня 1941 года

А в Черехе кипела работа! Даже небольшая «прогулка» на полигон, намотали всего 380 километров, дозаправлялись один раз, и то не полностью, закончилась тем, что Василий и Иван, под чутким руководством Евграфыча, выбили пальцы на обеих лентах, предварительно стянув их винтовыми стяжками, и разбирают натяжители на обоих ленивцах. Скользящий подшипник просел, и даже на глаз заметен овал выработки. А все потому, что натяжитель жесткий, неподвижный, как на тракторах. А требуется, чтобы он «ходил» за нагрузкой. Траки довольно большие, и пока трак перекатывается по ленивцу, натяжитель должен держать постоянную нагрузку на ось, то есть «ходить» туда-сюда. А он стоит мертво, и его «бьет» гусеница, вот и появляется выработка. Василий с карандашом в руках показывал Евграфычу, как бы он изменил этот узел, и они не заметили, как сзади подошло «командование». Причем не одно, а с группой гражданских. Один из них не выдержал и включился в разговор. Евграфыч рявкнул «Смирно!» и доложился комдиву, что экипаж проводит техническое обслуживание машины после маршей и учений.

– А в чем дело?

– А вот, товарищ генерал, просели ленты, подшипник натяжителя поплыл, смялся, не рассчитан он на такие нагрузки. Он без изменений «стянут» с КВ-1, а машина тяжелее, причем значительно. – Василий протянул генералу солидной величины шток с подшипником и резьбой, и показал замятый металл в обойме.

Но худощавый, одетый в полувоенную форму, человек, стоявший рядом с генералом, выхватил из рук Евграфыча не шток, а рисунок, где к балансиру ленивца был пририсован выступ, создана система рычагов, заканчивающаяся упором и пружиной. Для подтягивания ленты требовалось только подтянуть дно стакана. Такая конструкция позволяла ленивцу совершать колебания под действием нагрузки и держать ленту в постоянном натяжении. Ход ленивца был рассчитан на одновременное нахождение двух траков (на самом ленивце и на ведущей шестерне) под углом 90 градусов к нормали. Расчет хода был выполнен рядышком.

– Откуда это у вас?

– Только что он нарисовал, товарищ Зальцман, – ответил Федор Евграфович, который знал директора Кировского. Василию он тоже был знаком, по тем самым испытаниям. Именно Зальцман вручал ему ту самую Почетную грамоту.

– Я уже видел этот рисунок.

– Да, я вам его уже показывал в марте, когда гоняли «223-2».

– Василий? А ты как здесь оказался? Николай Леонидыч, в чем дело? Я же тебе говорил, что механика надо к себе забрать?!

– А ему в Питер нельзя, он – «член семьи», так что забрать не удалось, – ответил главный конструктор Духов. Он подошел к Василию и пожал ему грязную руку, несмотря на то, что тот показывал, что рука вся в грязи и смазке.

– Это не грязь, Василий Иванович, это хлеб, наш танкистский хлеб, – улыбнулся он и тут же спросил: – Сам установить сможешь, новые узлы готовы, но у нас всего два танка: этот, кировский, и тот, на котором ты катался. Он где-то в дороге, пока так и не пришел в СКБ.

– Засверливаться тяжело будет.

– Ну, инструментом мы тебя снабдим.

Так что это не мое «изобретение», оказывается, это я Васино случайно прихватил. Вот как бывает! А я его у Чобитка изучал. Ну, ничего, я еще их шестиступой коробкой «удивлю»! В тех же размерах, что и их четырехступая.

Конструкторы походили вокруг танка, Василий рассказал, что он придумал с этими бочками, показал чертеж сбросового устройства изнутри танка, новую конструкцию антенны и подъемного устройства для нее, для командирских танков. Я пальцем показал на крышу башни и многозначительно сказал, что пулемет нужен, зенитный, крупнокалиберный, со щитком и смотровой щелью.

Исаак Моисеевич поинтересовался у генерала, Евграфыча и Василия, как им новый танк?

Генерал и наводчик показали большие пальцы вверх на обеих руках. Василий промолчал. Зальцман обратил на это внимание и переспросил его, дескать, очень интересует его мнение о танке. Любил он смотреть на восхищение окружающих.

– Я, может быть, выскажу крамольную мысль, но мне кажется, что эти два танка останутся единственными экземплярами этой, по-своему уникальной, машины.

– Это еще почему?

– А потому, что верхний броневой лист для нее прорезали в Ленинграде. На ЧТЗ нет расточных станков под этот размер бронелиста и этот диаметр погона. Во время войны ориентироваться на единственный станок никто не станет. Или его надо уже сегодня ставить там, где будет наиболее массово производиться эта продукция. И где его не достанет авиация противника.

– Стратегически мыслит мальчишка! – тут же заметил Духов.

– Просто знаю уязвимые места этой продукции. Вот и бью по ним. Так будет делать и противник. А мы должны, вынуждены будем, противодействовать этому. Лучше заранее. Наш вероятный противник имеет заводы Круппа, производящие самые передовые орудия в мире. А бронебойных снарядов 107-мм не производит никто. На первое время хватит шрапнельных гранат, образца 12-го года, но через некоторое время потребуются настоящие и хорошие бронебойки. Плюс у всех КВ есть еще одно больное место: коробка передач и малая скорость хода. Мысли, как это сделать и повесить сюда шестиступенчатую коробку, есть, но я же сын врага народа, хотя отца освободили, и он вновь служит в Красной Армии.

Молчание! Гробовое молчание. Василия хлопнули по плечу, все развернулись и пошли в направлении штаба. Остановился только Духов, черканул что-то на листке бумаги, вернулся к танку и сунул этот листок Васе.

– Готовь чертежи и сразу пиши! Я приеду. Телеграмму давай, что готово.

Виктор Ильич отнесся к просьбам промышленников очень серьезно, дело было в том, что он не хотел, чтобы планы по перевооружению дивизии стали пшиком. Единственное, чем он поинтересовался, было: действительно или нет Василий желает перейти служить в СКБ-1.

– Нет, не хочу, товарищ генерал-майор. Образования у меня нет, служить еще минимум пять лет, после этого я буду староват для студенчества. Да и война намечается. А вот то, что это сделано в дивизии, это я отмечаю. Вот только чертить тяжело, приходится стол в комнате Политпросвета использовать, а оттуда – гоняют.

– Стол мы тебе найдем, и даже не стол, а настоящую чертежную доску, в мастерской стоит, почти никто не пользуется. Завтра же получишь ключи от этой комнаты. А ты – молоток! Здорово нос утер эскабэшникам. Так что считаешь: война будет? – спросил герой прорыва линии Маннергейма.

– Да и вы так же считаете, недавно говорили на учениях.

– Говорил, хоть и не велят этого делать. Тут приказ пришел: военнослужащих и призывников, имеющих полное десятиклассное образование, направлять в полковые и дивизионные школы для получения звания среднего командного состава. Я тебя записал, без отрыва от постоянного места службы. Так что через два месяца станешь младшим лейтенантом. Но там контрольные нужно написать и курс лекций по тактике и по уставам прослушать. И по политзанятиям с личным составом. Абраменко доведет расписание. Отнесись серьезно!

– Есть!

– Зайдешь завтра к зампотеху, получишь ключи.

В каморку бокса зашел посыльный, вытянулся и доложил генералу, что из Ленинграда прибыла машина с инструментами и запасными частями к танку КВ-3. В машине лежало два ящика побольше и один совсем небольшой. В первых находились два механизма натяжителя, а в третьем пневматическая дрель и дефицитнейшие сверла с победитовыми накладками, небольшой тюбик с алмазной пастой и несколько комплектов мечиков на 16. Чертежи, технологические карты сборки и таблицы настройки нового натяжителя. Несколько кернов и бумажных прокладок под корпуса устройств. Василий наложил прокладки на бортовую броню в районе снятого ленивца. Новый корпус вставал свободно, ничему не мешал.

– Теперь точно могу сказать: сделаем, товарищ генерал. Будет машинка бегать, а не хромать.

Закрепили на вертикальной броне дрель, с помощью присланной приспособы, настроили подачу масла к сверлу и двое суток, втроем, сверлили и нарезали резьбу на гомогенной броне корпуса. Упрямая вещица! Очень крепкая! Выскочили на площадку и пробежались. Плюс шесть километров к максимальной скорости движения! Намотали двенадцать кругов, замерили максимальный провис, он не изменился. Минус один недостаток. Василий, несмотря на то что работал у танка и сверла, как все, и даже чуточку больше, успевал к чертежной доске, правда, засыпал пару раз возле нее. Восьмого июня он дал телеграмму Духову, что у него все готово, приезжайте. Эта коробка стояла на всех тяжелых танках, начиная с ИС-3, заканчивая ИС-8. Шесть передач вперед, с постоянным зацеплением всех шестерен, то есть без возможности у механика-водителя повредить шестерни привода, и две скорости назад. Причем геометрические размеры корпуса самой коробки не изменились. Отверстий больше стало, да на каждом валу появились синхронизаторы, за счет которых коробка плавно переключалась.

Духов привез чертеж в Ленинград, где состоялась целая битва! Чертеж был выполнен с соблюдением норм ЕСКД. Лишь в нескольких местах он немного отклонялся от ЕСКД-38, так как я этот документ никогда в глаза не видел. Первое, что сказали конструкторы, не Духов, что парень не тот, за кого он себя выдает. Не иначе немецкий шпион! Вот такое изображение сочленений характерно именно для немецкой школы.

– Да вы с головой-то созвонитесь! Он с тринадцати лет на поселении, и ежедневно кричал «Я» на поверках два раза в сутки. Сам же сидел, знаешь, как это делается! А по какому курсу он учился – я не знаю, и никто не знает. Что было под рукой, то и читал. То, что читал много – заметно. Механик он от бога. По самой конструкции замечания есть?

– Нету, что и удивительно! – злобно ответил Томашевский, маленький сухонький курчавый начальник отдела движения.

– Сколько времени тебе понадобится для проделывания четырех отверстий в корпусе?

– Ты издеваешься, Николай? Корпус будет готов сегодня, если Моисеич разрешит.

– Ну, пойдем. Всё, товарищи! Совещание окончено, – сообщил Николай Леонидович остальным участникам. Те, недовольно бурча, встали и потянулись на выход, продолжая обсуждать «подсунутое им решение».

Зальцман принял Духова и Томашевского сразу, без задержки, хотя и не знал цели их визита. Он только приехал из Москвы, где Малышев вдосталь поиздевался над ним за его приказ начать демонтаж большого расточного станка. Тем не менее сегодня или завтра выйдет постановление Наркомата танковой промышленности об объединении Кировского завода в Ленинграде и Челябинского тракторного. Директором обоих заводов стал Зальцман.

– Вот, вчера привез из Пскова. А это – деревянная модель трех валов коробки. Переключается плавно, без каких-либо усилий.

– Интересненько! Вписался полностью в теперешние габариты! Просто глазам не верю!

– Вот и Самуил – не верит, говорит, что это работа немецкого шпиона.

Зальцман хохотнул, но потом вполне серьезно предложил:

– Самуил Яковлевич, а ты черкани свое мнение по этому поводу, на всякий случай. Вдруг что пойдет криво, так что не стесняйся в выражениях. НО! Сегодня же приступить к изготовлению двух, нет, пяти таких коробок. И сразу на машины. Использовать оба КВ-3, объект «220», как самый тяжелый, и пару КВ-2. Гонять, гонять и гонять! Так, чтобы комар носа не подточил. Что с фильтрами, Леонидыч? В Москве особо предупредили, что намечается крупная операция на юге, где пыли, сам понимаешь, выше крыши. На пожароопасность проверили?

– Повышается, но незначительно.

– Это хорошо! Жаль, что мы «его» упустили, теперь вояки в него вцепятся и не отдадут. Я подозреваю, что его они введут в Госкомиссию, так что хлебнем мы еще с ним горюшка. Поговори с ним, что здесь он будет максимально полезен. Ты же с ним нормально общался и в Челябинске, и в Пскове. Не упускай эту возможность.

– Он, вот, прислал отчет об испытаниях механизма натяжения. Первичный анализ говорит о том, что решение найдено.

– Карты готовы?

– Конечно.

– Меняйте ТЗ! На всех машинах. Что еще?

– Задела верхнего листа хватит только на два с половиной месяца.

– Я в курсе. Успеем! Должны успеть. Тем более что Челябинск уже наш. Он стал Челябинским Кировским заводом. Сегодня отправляюсь туда принимать дела. Самуил Яковлевич! Я с тебя не слезу! За тобой новая коробка. Вынь да положь! Понял? И про бумажку не забудь. Свободны!

Глава 9

Сводная рота 1-й танковой дивизии,

18 июня – 20 июля 1941 года

А времечко тикает, его не остановить! Через неделю Духов привез коробку, приехал с целым «взводом» конструкторов, слесарей, лаборантов, инспекторов ОТК и собственным краном. Несчастную «01-ю» опять «раздели», отсоединили бронекапот, вытащили маховик, коробку, радиаторы охлаждения. Довольно быстро заменили все, закрепили, натыкали туда датчиков. В коробке были сделаны дополнительные отверстия для контроля работы. Трое суток: 15, 16 и 17 июня безостановочно гоняли машину по «малому полигону» южнее Черехи. На восемнадцатое планировали начать марш-бросок на большой полигон во Владимирских лагерях. Но прозвучал сигнал «Сбор», который принял стрелок-радист, роль которого исполнял запасной механик-водитель из заводчан. Высадили их у домика, в котором заводчане расположились, и рванули в Череху, благо что недалеко. Василий тормознул у здания казармы, высадил наводчика и заряжающего, а сам свернул к боксу, где было «его» место по тревоге. Несмотря на «учебность», «сбор» оказался «боевым». Из Ленинграда, из штаба округа, за подписью генерал-майора Никишева, пришел приказ об исключении дивизии из состава корпуса. Следовать на погрузку и не позднее 19-го числа дивизия должна была развернуться в районе станции Алакуртти. В 1400 километрах северо-восточнее. Второй полк в полном составе стоял на плацу в ожидании команды, а Баранов кричал в трубку телефона, что данный приказ находится в полном противоречии с планами «пакета № 1», в Алакуртти нет топлива и боеприпасов для целой дивизии, и что ему этот приказ совершенно непонятен, так как 16-го числа дивизия была переведена на «готовность № 2» приказом по Ленинградскому военному округу. В итоге, первый танковый полк и два батальона первого мотострелкового полка начали погрузку на станции Владимирские лагеря. А второй полк отпустили в казармы и на полигоны по готовности № 2. Дивизию «располовинили». Более ей не придется действовать как единому соединению. Бодание со штабом округа продолжалось еще три дня, и 2-й танковый полк встретил войну на платформах, находясь на удалении в 400 километров от баз и складов дивизии. В парке Черехи находилось 17 неисправных разномастных танков и танк командира дивизии, с которого снимали дополнительные датчики, глушили отверстия для них в коробке, демонтировали контрольные стенды и ставили на место бронекапот. Ко времени окончания этих работ первый полк успел понести первые потери от действия финской и немецкой авиации. Второй полк оказался зажат между двумя разрушенными авиацией противника мостами и потерял связь как со штабом Ленокруга, так и с Генштабом.

В Черехе рвал глотку зампотех, пытаясь привести в исправное состояние оставшиеся машины. Громкоговорители на столбах в парке голосом Левитана передавали страшные новости о поражении в двух Особых округах. Немцы продвигались вперед стремительно и неудержимо. Ежедневно Левитан называл все новые и новые города, оставленные нашими войсками. Запчастей не было, связь работала через пень-колоду, в конце концов, через Василия, я донес до мозгов зампотеха, что пора заняться каннибализмом. Подполковник, чья голова была занята в основном судьбой своих родственников и семьи, поехавшей отдыхать к родителям в Белоруссию, недоуменно посмотрел на нас и махнул рукой: «Делайте, что хотите!» Шесть БэТэшек и три Т-28 заурчали двигателями, остальные машины были полностью небоеспособны, их подготовили к эвакуации на ремонтный завод в Питер, оставив немного топлива в танках, чтобы, если отправить не удастся, то сжечь.

На четвертый день войны Баранов сумел выполнить приказ и сосредоточить дивизию у Алакуртти. Но через 11 суток последовала команда «Отставить!». Приказано вновь грузиться в эшелоны и следовать к Красногвардейску. На следующий день Левитан поведал советскому народу, что сводная рота 2-го танкового полка 1-й Краснознаменной танковой дивизии под командованием старшины Родимцева, отразила удар 1-й танковой дивизии немцев в районе Литовского брода. Это в шести километрах от Черехи. Танкистами 1-й Краснознаменной танковой дивизии уничтожено 54 танка противника, большое количество легкой бронетехники и пехоты противника. Максимальный урон немцам нанес новейший советский танк КВ-3, он уничтожил 51 танк в одном бою. Командир и наводчик старшина Родимцев, механик-водитель сержант Челышев и заряжающий младший сержант Сафонов представлены к званиям Героев Советского Союза. Баранов аж присел от неожиданности. Из выступления Левитана было непонятно, что там, и как там, какие потери понесла рота. Просто сам факт боя и количество потерь у противника. Через четыре дня стало известно, что наши войска оставили Псков. Где находится «сводная рота» – было неизвестно. А колеса поездов с танками дивизии продолжали стучать на стыках. Фронт и ГШ свой приказ не изменили, дивизия возвращалась под Ленинград, но в составе всего одного танкового полка и нескольких батальонов, оставшихся от моторизованного стрелкового полка и других подразделений дивизии. Еще через неделю, 17 июля, Левитан вновь упомянул сводную роту 1-й дивизии, теперь уже из-за боев под Большим Сабском, это на Луге, в 115 километрах от центра Ленинграда. Там тот же танк уничтожил 31 танк противника. На этот раз Левитан не скупился на слова, передав, что все уничтоженные танки восстановлению не подлежат. «Еще бы!» – подумал Баранов, который знал, что противотанковых снарядов к 107-миллиметровой пушке нет, Родимцев стреляет шрапнельной гранатой, поставленной на удар с минимальной задержкой. Снаряд пробивает броню и 17 килограммов тола и стали, с восемью тысячами готовых шрапнелин, рвется внутри танка, а там же укладка! От средних немецких танков в этом случае остаются максимум ступицы. На этот раз «пострадала» 6-я танковая дивизия немцев. Лужский рубеж пока держится, а дивизия начала выгружаться в Красногвардейске (в Гатчине). Как только развернули дивизионную радиостанцию, так приняли первое сообщение от сводной роты. В ней осталось три бэтэшки, два Т-28 и КВ-3. Загружен последний комплект гранат, больше боеприпасов к ЗиС-6 нет. Просят обеспечить подвоз топлива и боеприпасов.

Мы действовали исключительно из засад, достаточно свободно выбирая себе место для боя. От опеки со стороны 41-го корпуса удалось отделаться, так как принимать на себя разношерстную чужую «роту» никто не хотел. ЗиС-6 – нештатная пушка, поэтому, как только заходил разговор о снабжении, так все командиры давали полный назад. Со складов дивизии сумели забрать четыре комплекта по 55 снарядов. Больше гранат на складе не было, только ОФы. Да и автомашин было всего шесть, все восстановленные, а еще требовался бензин и соляр. Остальные танки сидели на подножном корме, «стреляя» и подбирая снаряды к своим орудиям. Литовский брод выбрали потому, что знали, что все мосты, в том числе и у брода, заминированы. Пехота 41-го корпуса рванула на правый, восточный, берег Великой, как только увидела громадную немецкую колонну, которая накатывалась с запада на жидкую систему обороны в этом месте. 25-й УР находился севернее, и немцы хорошо это знали. Более того, на мост немецкая разведка не пошла, переправилась через брод, на котором мин и заграждений не было. «Не успели!» Разведку танкового полка мы тоже пропустили на этот берег, ей далеко не уйти, «основные» силы роты замаскировались правее, дорогу мы заминировали, там, где с двух сторон лес. С одной стороны – танковая засада, а со второй – противопехотное минное поле. «Пожалте бриться!» Наша «троечка» самоокопалась, проделав небольшую дорожку скрепером, который мы приспособили к танку, сняв его с разбитого грейдера вместе со всей гидравликой. Углубление и бруствер скрывали полностью корпус и гусеницы, а танк мог свободно менять позицию, перемещаясь вдоль всего участка с бродом. На этом берегу находилась небольшая команда подрывников от Псковского НКВД, на которую была возложена задача по обороне и подрыву моста. Задачу им поставили не мы, но они очень обрадовались подошедшей танковой роте и небольшому десанту на броне каждого из танков. Так как прямо из Черехи, то боеприпасов было завались, и пулеметов много. Зампотех куда-то слинял, сразу, как стало известно 2 июля, что немцы возобновили наступление и прорвали фронт на нашем участке, в 140 километрах от Пскова. Поэтому мы вскрыли еще один склад с боепитанием и вооружили поголовно всех пулеметами ДТ. Почти на всех у них стояли оптические прицелы. Мощная штука, жаль, что сошек не имелось. Бойцам приходилось с собой небольшие пенечки таскать и стрелять с них. Немецкий разведчик чуточку поспешил и, толком ничего не разведав, передал на тот берег, что здесь чисто, противник убегает по дороге. Так и было! Мы беглецов из 41-го не останавливали, чтобы не раскрывать собственные позиции. Двадцать выстрелов Евграфыч сделал с места, быстро и ни разу не промахнувшись. Немцы вначале ни черта не поняли, так как танки начали взрываться после каждого выстрела, давая огромное количество осколков, которые выкашивали цепь пехотного батальона, начавшего переправляться вместе с танками. Хлопчики на Т-28-х быстро разобрались с немецкой разведкой. Потом старшина приказал заводиться и менять позицию, чтобы так же накрыть немцев на левом фланге. Перебрались туда, там было похуже, немцы открыли швальный огонь по движущемуся кусту, бить приходилось с коротких, но промахов в этом бою Евграфыч не допустил. 50 снарядов – 50 танков противника. И пять гранат по скоплению немцев на противоположном берегу. Каша там была замечательная! Шрапнель выкосила огромное количество немцев, плюс загорелось большое количество автомашин. Они отошли, а в воздухе появились «лапотники». Изрыли нашу позицию бомбами, пришлось потом заравнивать. Перед второй атакой на берег вернулись пехотинцы и пять танков 41-го мехкорпуса. Наших снарядов у них не оказалось, и по плану это было их место обороны. Вечером мы отошли в Череху и утром приняли еще один бой за мост через нее. 41-й корпус начал отходить. Устойчивость его подразделений была около нуля. Включая командование корпусом. В Черехе склады просто ломились от боеприпасов! Позиция – удобнейшая! Нет, последовал приказ на отход, и мы двинулись вместе с ними. Противника удалось задержать всего на двое, с небольшим, суток.

Снаряды подходили к концу, это было у Большого Сабжа, маленького села на восточном берегу Луги. Днем отбили наступление 6-й танковой дивизии, неплохо отстрелявшись через неширокую речку с бродом. Пополнили боезапас, раскрыв последние ящики с гранатами, больше их не было. Остатки легли и встали в ячейки под башней. Воздушного прикрытия не было. Отсюда придется тоже уходить, а отходить некуда, в ста километрах от нас – Ленинград. Среди ночи заработала на волне дивизии радиостанция. Старым, довоенным, кодом отдали радиограмму в адрес радиостанции, которая использовала позывной дивизии. Запросили боеприпасы и горючее, от Пскова «едем» на тех запасах, что загрузили в Черехе. Патронов – кот наплакал, слава богу, вчера наткнулись на разбитую колонну и пополнили запас 76-миллиметровок и «сорокапяток» у остальных танков. Бэтэшкам требуется ТО, но все кончилось за полмесяца отступления. У самих топливо только в двух танках из пяти.

Неожиданно в ответ получили радиограмму от Баранова, подписанного его кодом, тоже еще довоенным.

«Ожидайте смены, третья рота первого батальона 1-го полка отправлена вам на помощь. В дальнейшем руководствоваться присланными с ними инструкциями».

Первым батальоном командовал капитан Шпиллер, который, по РДО, направлен в Сабж, вместе с 3-й ротой.

– Иоську знаю лично. А немцы евреев расстреливают, так что подставы не будет, хотя неожиданно, – многозначительно сказал Евграфыч, наводчик и исполняющий обязанности командира роты, как старший по званию и возрасту. Днем немцы еще два раза пытались переправиться через Лугу на резиновых лодках и по броду. Пришлось много стрелять шрапнелью, так как у прикрытия патронов было: кот наплакал. Еще три танка записали на свой счет. Но реальной танковой атаки не было. Около нуля подошла рота тяжелых танков КВ-1, командир – старший лейтенант Колобанов. Иосиф Борисович Шпиллер возглавлял колонну, так что: все путем! Приказ Баранова: танку КВ-3 следовать в Красногвардейск для пополнения боеприпасов, остальным танкам роты помочь третьей окопаться и отходить в Красногвардейск на переформирование и перевооружение в ночь на следующие сутки.

Приказ был «нормальный», несмотря на светлые ночи, выступили немедленно, в укладке оставалось семь снарядов. Рота Колобанова подвезла боеприпасы пехоте, сформированной из разных частей в большом количестве. Попрощались с ребятами и через три часа прибыли в Гатчину, пардон, в Красногвардейск. Дивизия еще выгружалась: на Товарной, Варшавской, в Татьянино и в Малых Колпанах. Штаб дивизии находился в лесу под Малыми Колпанами. Второй батальон готовился отбыть к Поречью, где у немцев наметился успех. На танки усаживали пехоту 3-й ДНО. Комдиву было некогда.

– Прибыли? А мы думали, что это все сказки! Так, всем отдыхать, вон палатка, а ты, Борисыч, пойдешь со вторым батальоном в Волосово и на Кингисепп. Здесь будь, под рукой, а вы идите. Не мешайте!

Генерал был занят и чем-то недоволен. Будешь тут довольным, если личный состав и технику размазывают тонкой линией на кучу километров. Он до сих пор не может понять: «Зачем дивизию отправляли под Кандалакшу?» Второй танковый в полном составе остался под Алакуртти и в Петрозаводске, третий батальон 1-го танкового – в Кандалакше, первый батальон мотострелкового полка вывести из боя не удалось, а фронт выделили как на полнокровную дивизию. «Гардэ!» А у немцев прут три моторизованных корпуса!

Проводив колонну, генерал подошел к палатке, возле которой стоял «01-й». На башню была наброшена маскировочная сеть, в которую были натыканы пожухшие уже ветки. Броня башни и корпуса искорежена многочисленными попаданиями. В некоторых местах торчали донышки немецких снарядов. Досталось машине по самое «не хочу», но пробитий нет. 115- и 90-миллиметровая ижорская сталь выдержала испытания. Экипаж спал, даже шум ушедшей колонны их не разбудил. На столике посреди палатки стояли три котелка. В двух из них даже каша осталась. Генерал повернулся к Архипцеву.

– Саш, организуй что-нибудь поесть, для всех, и позови командиров полков и комиссара. Давай шустренько.

Первым прибыл бригадный комиссар Кирилл Панкратьевич Кулик, громогласный, потому что был глуховат после контузии в 40-м. Чуть позже в палатку зашли подполковник Пинчук, командир 1-го танкового, с майорами Вороничем и Павловым. Вместе с ними незнакомый полковник-танкист, которого командиры полков почему-то пропустили вперед, и он первым поздоровался с генералом. Экипаж уже встал и приводил себя в порядок. Позже всех вошел старший лейтенант Архипцев, причем не один, а в сопровождении целой команды в белых куртках, в руках у которых были фаянсовые тарелки (как умудрились сохранить?), тонкие стаканы в подстаканниках. В термосе – молочная каша, в чайниках какао и кофе с молоком и, конечно, чай. Масло и джем из командирского пайка, печенье и шоколад. Все это быстро расставили, а когда команда вышла, Архипцев выставил две бутылки водки, которые достал из портфеля, и разлил водку по граненым рюмкам. Палатка была штабная, и не хватало только начштаба полковника Вихрова, но генерал не стал дожидаться отсутствующего.

– Федорыча не будет, я его в Ленинград отправил за пополнением для тебя, Павлов. Прошу всех к столу. Разбирайте водку.

Генерал откашлялся, взял в руку рюмку и продолжил:

– Пока командование нам устраивало экскурсию по северу Карелии, наша Краснознаменная дивизия была дважды упомянута в сводках СовИнформБюро и один раз в приказах Ставки. Как вы помните, в Черехе у нас осталась техника без хода и мой командирский танк, который проходил испытания с новой коробкой передач. Для организации ремонта мною был оставлен на месте зампотех дивизии подполковник Жаркевич. Кстати, а где он, Евграфыч?

– Не знаем, исчез из расположения в ночь на 3 июля. Больше мы его не видели.

– Так вот, вчера в газетах «Известия» и «Правда» опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении званий Героя Советского Союза трем воинам нашей дивизии. Вот, читай, Кирилл Панкратьевич! – генерал поднял со стола газету и передал ее Кулику.

Тот громко прочел Указ.

– От лица командования дивизии, я хочу поздравить экипаж танка «01», действовавшего в отрыве от основных сил дивизии, с тем, что они с честью выполнили свой воинский долг. Сумели скомплектовать сводную роту и, организованно и с боями, соединились с основными силами. За первых Героев нашей дивизии в этой войне!

Все дружно выпили, подошли к экипажу и начали пожимать им руки.

– А как же Борисов? Что с его награждением? Он же погиб еще 22 июня? – спросил Кулик.

– Пока Указа не было, подождем. Эти-то живые, Панкратыч, я тут, пока они спали, их журнал боевых действий посмотрел: 95 танков, более ста сорока единиц легкой бронетехники и автомобилей, 22 противотанковые пушки и несколько батальонов пехоты.

– А не врут? – засомневался Пинчук.

– Федор Евграфыч со мной с двадцатых годов, он врать не станет. И он всегда был первым в дивизии по стрельбе. А их танк стоит за палаткой. Там на башне и по верхней части корпуса более ста отметин от немецких снарядов.

– 168, товарищ генерал. Я ночью специально считал. – сказал Архипцев.

– Полковник Волков, первый заместитель начальника АБТУ фронта, – представился незнакомый полковник. – Старшина, танк имел серьезные боевые повреждения?

– Нет, товарищ полковник. Действовали мы от обороны, а сержант Челышев готовил позиции так, что стреляли мы всегда с такого положения, что ходовая у нас всегда была прикрыта. И позиция – это не окоп, а неглубокая траншея с бруствером в сторону противника. Там на корме лежит скрепер от дорожного грейдера, вот им позицию и готовили. Честно говоря, ротой командовал Василий, во всем, что касается боя, а я занимался снабжением, харчами, ну и дисциплиной. И был наводчиком.

– И как? Он справлялся? – переспросил генерал.

– А то! Он – хитрый, немцы на нас спецом охотились после Литовского брода, четыре макета разбили бомбами, а мы – здесь.

– Ну что, Василий Иванович, – спросил Волкова Баранов, – где обещанные мне КВ-3? Сегодня уже двадцатое! По планам дивизия должна полностью перейти на них. Показать бумагу?

– Можете не показывать, товарищ Баранов. Я эту бумагу знаю, но об этих танках заговорили только после боя на реке Великой. До этого вышло постановление подготовку к производству танков КВ-3 на Ленинградском Кировском заводе прекратить.

– Как прекратить? – не выдержал Василий. – У них одних заготовок для корпусов было 340 штук?

– А ты откуда знаешь?

– Он про этот танк все знает! – горделиво сказал Баранов. – Он – испытатель этого танка. Василий Иванович, покажите тезке свою бумагу.

– Вот что, товарищи! – резюмировал он после предъявления документа. – Собирайтесь-ка вы в Питер, да побыстрее. Панкратыч, тебе ехать с ними. Делай что хочешь, но сегодня, максимум завтра, в «Правде» и в «Красной Звезде» должна быть фотография нашего «01-го». И рядом с ней должен стоять Жданов. Без этих танков нам противника такими силами не остановить. Всё поняли?

У меня промелькнула мысль, что комдив хорошо разбирается в рекламе.

Глава 10

Ленинград, народная демократия в действии,

20–22 июля 1941 года

Быстро оформили бумаги, Волков и Кулик уселись на место командира и стрелка-радиста, и траки зашлепали по грунтовке, ведущей к Красному Селу и к Кировскому заводу. Через два часа остановились прямо перед проходной на завод. Волков и Кулик вошли на территорию, а экипаж вылез на броню. К восьми утра вокруг них образовался «несанкционированный митинг». На заводе пересменка, и две смены собрались возле танка. Начальство рвало и метало, не помогли даже вызванные комендантские патрули и включенные сирены воздушной тревоги. В итоге приказали открыть ворота, и митинг перешел на территорию предприятия, чтобы не привлекать посторонних. На броню забирались рабочие и громко требовали перехода на продукцию, проявившую себя в боях и которую требует фронт. К девяти тридцати подъехал Жданов, так как рабочие практически забастовали. Обычно он начинал свой рабочий день в 13.00, на час раньше Сталина. Перед этим с танка говорила кладовщица 18-го склада, на котором лежали неотправленные раскроенные, и даже сваренные, корпуса и башни этих танков. Заготовлено было 412 штук, правда, двигателей было всего 158, на остальных отсутствовали турбонагнетатели. Работяги тут же подсчитали, что имеющегося хватит для того, чтобы полностью перевооружить дивизию, даже с учетом формирования нового 2-го танкового полка. К появлению Жданова коллектив завода уже голосовал за немедленное начало производства танков КВ-3. Андрей Александрович минут десять слушал и смотрел, как голосуют рабочие. Затем его подсадили на танк помощники и охрана, и он твердым голосом заявил, что он на стороне коллектива завода.

– Ставьте танки на сборку, а потерянное на митинг время коллективу придется отработать.

– Отработаем, товарищ Жданов! Сделаем все, чтобы отстоять Ленинград!

Ну, а в кабинете директора он снял стружку со всех, особенно досталось Кулику, но тот отбоярился, сказал, что митинг начался стихийно, и он к нему свои руки не прикладывал. Здесь он немного покривил душой: именно он приказал в танке не сидеть и передал большую пачку газет с Указом о награждении экипажа танка, которую расхватали, как горячие пирожки. Свое дело комиссар знал отлично! Фотографии Жданова на танке появились в «Вечернем Ленинграде», без указания на то, что митинг был «не санкционирован», и оттуда перекочевал на страницы центральных газет. Корпус и башню танка сняли со всех ракурсов, во всех газетах были интервью с экипажем КВ-3.

Об инциденте, естественно, доложили в Москву, но Сталин только улыбнулся в усы и подписал постановление ГКО о переводе обоих Кировских заводов на производство нового танка, без остановки производства старых моделей.

Многострадальную башню «01-го» сняли, и ее тут же забрали себе представители Ижорского завода, сказали, что из нее сделают памятник. Когда выбирали новую, то я сразу показал на башню с креплением для зенитного пулемета и округлой верхней бронеплитой. Из старой башни вытащили все прицелы и перископы, с которыми возились и совершенствовали их еще до войны. Через две смены колонна из 33 танков, экипажи для которых частично прислал Баранов, а частично забрали с Ленинградского УАБТЦ[2], направилась в Красногвардейск. Кировчане, несмотря на бомбежки, обещали за неделю перевооружить единственную танковую дивизию на участке фронта и восстановить 2-й танковый полк. 1-й мотострелковый приступил к формированию у здания Ленсовета. Решением этого органа 1-й Краснознаменной дивизии присваивалось название Ленинградская. Письмо об этом было направлено в Ставку. Демократия – это власть народа, а не денежных мешков.

Глава 11

Ленинград – Красногвардейск, 1-я танковая,

23 июля – 8 августа 1941 года

Марш обратно прошел не слишком гладко: КВ-3 успели собрать только 21 штуку, остальные двенадцать танков были КВ-1-ЗиС-5 и КВ-2-2 с широким погоном башни и противовесом. Коробки на этих машинах стояли старые, штатные, четырех- и пятиступенчатые. Промышленность полный переход на новые коробки так и не осуществила, продолжали устанавливать то, что было на складах. Но в телефонном разговоре комдив сказал, что семь танков пойдут в первый и второй батальоны для замены подбитых и вышедших из строя машин, а остальные войдут в штатный 3-й тяжелый танковый батальон. Две машины – пойдут в роту управления. Так что на марше были остановки, перегревались моторы у КВ-1 и 2. Дважды слетали гусеницы, три танка КВ-3 потеряли подвесные танки, любопытство мехводов подвело: дернули на ходу рукоятку сброса, окрашенную в красный цвет, не специально, ухватились за нее на колдобинах. Последние четыре километра один из КВ-2 тащили на буксире. Его механик до этого служил на БТ-5, и, увидев атакующий «мессершмитт», занервничал и сжег главный фрикцион. Для БТ – «мессер» был страшен, а КВ он мог только поцарапать или краску отбить.

Из Ленинграда экипаж возвращался уже со звездами Героев, Жданов сгонял самолет в Москву ради новых фотографий в газетах. ГПУ и Политотдел фронта уцепились за новость и желали раскрутить маховик рекламы до небес. Включая и сверхоперативную работу ГКО и обкома партии.

Что-что, а присваивать себе успех чиновники всегда любили. Впрочем, Жданов не побоялся выступить перед рабочими Кировского, хотя ситуация на фронте была близка к критической, и пролетариату было предельно ясно, что именно руководство «недоработало». Ситуативно Жданов действовал верно: массы требовали, и он поддержал их порыв. На петлицах у Василия красовались четыре кубика, по два на каждой. Его переодели перед выходом на сцену в Смольном, где еще не так давно выступал сам Ильич. Старшина Родимцев получил на кубарь больше. А Иван стал старшиной.

Основные «пряники» раздавали в дивизии: лейтенант Челышев получил под свое начало «усиленную роту тяжелых танков». Родимцев же отказался от больших должностей, благо что с комдивом у него были теплые и дружеские отношения, и остался наводчиком на танке Василия и его заместителем по строевой. В роте – 14 танков: десять КВ-3, два КВ-2-2, которых тут же поставили на ремонт для смены коробок и двигателей. Запасные двигатели для «троек» получены на заводе, вместе с новыми коробками. Действовать предстояло взводами, по три танка в каждом, исполняя роль «пожарной команды» комдива. В 4-м взводе было пять машин. Виктор Ильич снял маску довольного и добродушного начальника и превратился в «настоящий рубанок», который обещал три шкуры содрать, если через пару дней рота не будет полностью боеготова и обкатана.

Командиром 3-го батальона стал капитан Александр Лукьянов, прибывший из УАБТЦ, вместе с новыми экипажами. Инженер, из запаса, в армии со времен Финской войны, до этого был зампотехом в третьей танковой дивизии, после потери техники коротко командовал батальоном в учебном центре, но наша дивизия понесла существенные потери, как чисто административные, так и боевые, командного состава не было, а уж опытного было по пальцам пересчитать. Лукьянова комдив знал по той войне, он помогал осваивать тяжелые танки, впервые появившиеся в наших войсках под Выборгскими укреплениями. Назначение было вынужденным: командир первого тяжелого батальона капитан Шпиллер находился под Кингисеппом.

Капитан появился в роте в середине дня, перед обедом, причем именно в тот момент, когда первый взвод готовился цугом вытаскивать из болотца застрявший и малость подтопленный танк командира взвода. Ребята в основном были с легких танков, привыкшие к иной проходимости машин, а Василий специально местом для первых учений выбрал болотистый луг. Механики и командиры должны на глаз определять местность и плотность грунта, прежде чем направить туда почти 60-тонную машину. Плюс тренировка по эвакуации подбитых и поврежденных машин. Пригодится! Заодно получил втык, что оставил без присмотра ремонтирующуюся технику: два КВ-2 и два БТ-7, связных танков взвода управления роты (четвертого). Отговорки, что там остался старший лейтенант Родимцев, не помогли. Комбат его не видел, тот ушел куда-то за запчастями. Так что первый устный выговор был получен. Осмотр подготовленных позиций привел к тому, что капитан собрался писать рапорт командиру полка о неполном служебном соответствии командира первой роты, который забил болт на Боевой Устав танковых войск и в обороне подставлял противнику борт и практически незащищенные дополнительные топливные танки. Приказал готовить оборонительную позицию согласно уставу, сел в свой Т-26 и укатил в полк, докладывать о нарушениях.

Не прошло и часа, как на «лужайке», выбранной в качестве полигона, появились «газики» командира полка, комдива и комиссара дивизии. Лукьянов на этот раз был без танка. «Воены» первой роты в этот момент получали втык от Василия за допущенные промахи на учениях, разбирался каждый элемент. Один экипаж, самый провинившийся, который дважды застрял в болоте, выполнял приказ комбата, вручную окапывая свой танк согласно уставу. Подготовленную «нормальную» оборонительную позицию курочить не стали. Она проверена в боях, для танков командиров взводов в Ленинграде готовят скреперы и крепления для быстрой их установки. Будем применять, вне зависимости от решения комбата. Он свои танки уже «положил» на стол Гитлеру, а теперь хочет и новые туда направить.

Комдив о новом устройстве позиции слышал только от Евграфыча, которого он прихватил с собой, поэтому сразу после доклада махнул рукой и направился туда. Василий приказал экипажу «ноль первого» занять свои места, они запустили двигатель и заняли свою позицию, укрывшись за раскидистым кустом вербы. Сам танк тоже представлял собой куст. Командованию предложили отъехать и посмотреть на маскировку позиции. Показали лампочки, с помощью которых мехводу помогали пятиться задом на второй передаче и быстро менять позицию. Он же назад не видит. Белая, центральная, красная и зеленая, для каждого фрикциона своя. Езду задом сегодня тоже отрабатывали.

И косу, обыкновенную косу, с помощью которой быстро добывалось сено, чтобы скрыть свежепрокопанную «дорожку» от воздушной разведки немцев. «Голь на выдумки хитра!» В общем, после обеда, война – войной, а обед по распорядку, на позиции оказались все свободные от боев командиры экипажей дивизии. Пришлось «показательно» подготовить еще одну позицию, с хронометражем событий. Предстояли тяжелые бои, в данный момент дивизия находилась в резерве фронта, хотя более половины личного состава уже влились в ряды защитников Лужского рубежа. Этот кусок истории мне хорошо известен. Немцам не удалось тогда выбить эти войска с линии обороны, но они прошли южнее, под Новгородом, а здесь, у берега Балтики, отжимали по одному поселки, пока не прорвались у Кейкино. Затем им пришлось окружать Лужскую группировку, но им сопутствовал успех на нашем левом фланге. Там они отрезали Ленинград от Большой земли. С этим вопросом пока ничего не сделать. Звание «лейтенант» и должность «командир роты тяжелых танков» не дают возможности влиять на оперативно-тактические планы командования. Мои права очерчены «его величеством» Уставом. Мне надлежит исполнять гениальные замыслы командования. Таков мой удел, и величина фронта, на котором я могу развернуться, зависит только от того, какому подразделению я буду придан. Первичный успех, «в отрыве от основных сил дивизии», может быть заслабо аннулирован какой-нибудь внеплановой проверкой со стороны того же Лукьянова, который, судя по всему, здорово обиделся, что ему не рассказали о том, что с подобной позиции мы расстреляли 80 с лишним танков.

Вторые сутки, данные комдивом на подготовку, быстро закончились, тем более что подвезли ДШК и щитки к ним, судя по всему, фронт ограбил флот, ибо доставляли их моряки. Подъем произвели полпервого ночи. Короткое построение, подвезли сухой паек на трое суток, в «ноль первый» забрался сам комдив со своим ординарцем. «Заводи!» Привычное место мехвода, как будто ничего и не произошло. Сдаем задачу самому Баранову, но это не учения, это – война. Вторая, третья, четвертая, пятая передача. Впереди разведдозор на БТ-7-м, колонну замыкает такой же танк. Шлемофон командира роты, даже за рычагами, подключен к Р10. Следуем к Поречью, где вечером немцы вновь захватили плацдарм на правом берегу Луги. Девяносто два километра, три часа непрерывной тряски, большей частью в полной темноте. Даже единственную фару не включить. У Среднего Села приняли встречный бой. Уже светало, и немцы тронулись в путь. Ночью они взяли Ивановское, но плотину НКВД взорвало. Отходящие части мы встретили у Мануйлово, Виктор Ильич усадил их на броню, тех, кто поместился, перешли на вторую передачу и двинулись вперед, так, чтобы остальная пехота не отстала. Пехота разношерстная, из нескольких различных частей. Большей частью из Ивановского, довольно крупного села с большим лесопильным заводом и водяной мельницей «районного масштаба». Ивановское было райцентром Среднесельского района. Какой-то дедок с двустволкой уселся на броню и указывал объездную дорогу Василию, по которой все и отходили. Заградители уже привели в боевое состояние минное поле на южной и северной оконечностях Среднего Села. Там за разминированием немцев и «поймали».

Дедок скатился с брони при первом же выстреле. Василий кресло не опускал, чтобы больше видеть. Отвечать приходилось за действия всех, ну и что, что в башне сидит комдив. Саперы сказали, что дорогу на Ветки они не минировали, не хватило мин, должны были привезти, но машина не пришла. Комдив скомандовал: «Атака!» Танки пошли вперед, а Василий остановился и развернул машину к деревне. И не напрасно! Три Т-IV и один Т-II попытались атаковать роту во фланг. Расправившись с боевым дозором немцев, «01-й» двинулся вперед за ушедшей ротой. Позади оставались два БТ-7 и обе «кавэшки» с гаубицами. Роту направили в просеку вдоль Кревицы, обходя минное поле. Как только передовые танки вошли в лес, так Василий прибавил ходу и подал команду арьергарду подтягиваться за ними. Из Ивановского вело две дороги: одна через Юрки на Морозово, на второй находилась рота. Взяли под обстрел немецкую колонну, выходившую из леса от переправы, уничтожая, в первую очередь, живую силу шрапнелью. На немцев полетели и 152-мм морские гранаты из-за леса. Головной танк роты, командира первого взвода лейтенанта Иванова, уже выбрался на дорогу и начал давить и сбрасывать в кювет немецкую технику. Двухкилометровый участок дороги от реки до Ивановского был забит техникой 6-й дивизии. Развернув башню, Вадим и его механик творили ад на дороге, стреляя из трех пулеметов и давя все гусеницами, чуть погодя и остальные танки подключились к этому действу.

Все хорошо! Но на ту сторону Кревицы не переправиться! Плотина взорвана! Немцы перебросили через проран какой-то мостик, и по нему туда ушли их пехотинцы. Выручил тот самый дедок, который умудрился под гусеницы не попасть и вместе с пехотой добежал до села.

– Товарищ генерал, есть дорога! Я провожу!

Дорога начиналась от самой Луги, от сожженного деревянного моста через нее, семь танков, во главе с генералом, остались в Ивановской и в Поречье, три заняли позиции у реки и повели обстрел противника за рекой, в первую очередь уничтожая понтонный мост. А три КВ-3 двинулись навстречу шуму боя, грохотавшего где-то за Юрками. Немецкая разведка напоролась на отряд пехоты 952-го стрелкового полка 268-й дивизии, находившийся в Юрках на отдыхе и переформировании. Наша пехота (бывшие пограничники) отошла к лесу и отстреливалась. При появлении очень шумных КВ-3 (из-за воя нагнетателей) обе стороны боя решили сделать ноги, но потом наши разобрались, что танки бьют по немцам, и погранцы вернулись. К тому времени бой был практически закончен.

Тут и пригодилась телескопическая антенна: донесение ушло в штаб. От Морозова и Красного Луча подошла пехота и артиллеристы. Прорыв был ликвидирован. Днем похоронили останки трех экипажей КВ-1 и Т-28, которых немцы расстреляли из крупнокалиберных 210-мм пушек из-за леса. Этим они и обеспечили себе успех на этом участке. Вечером сдали позицию подошедшей роте танков из 24-й дивизии. Баранов долго о чем-то говорил с их командиром. Мы же с Василием заводили два крутых трофея: немецкие полугусеничные тягачи «Tatra FAMO F3», которые решили никому не отдавать. Еще бы! 18 тонн грузоподъемности у каждого! Громадный кузов и гусеницы.

На обратном пути «01-й» вел штатный мехвод, а Василий перегонял одну из «Татр», поэтому с комдивом даже не разговаривал. Связи не было. «Татра» имела встроенную радиостанцию, но на других частотах. «Дома» были «гости», причем «высокие», и в прямом, и в переносном смысле. В штаб дивизии прибыл генерал-лейтенант Попов, бывший командующий Ленинградским округом, командующий Северным фронтом. Именно этот человек дал приказ на передислокацию дивизии 18 июня. И именно он не выходил на связь с комдивом, предпочитая разговаривать с ним письменно и через начштаба округа. Генерал был высок ростом, имел спортивную фигуру. Комдив, подавший фонариком перед остановкой колонны сигнал «Сбор», не дожидаясь построения роты, отдал рапорт, что проводил проверку вновь сформированной первой роты тяжелых танков третьего батальона первого танкового полка. Рота и сборный батальон из отходящих стрелковых подразделений ликвидировали плацдарм противника в районе Поречье – Ивановское и возвратились в расположение дивизии. И у него есть вопрос к командованию. Похоже, что Попов перед этим «принял на грудь», потому что рассмеялся и сказал, что этот вопрос он знает.

– По плану развертывания, пакету № 1, войска округа, все три армии, должны были развернуться в Северный фронт под моим командованием, генерал. Мне не дали перебросить весь 1-й мехкорпус, хотя там, на севере, разведка установила появление двух немецких дивизий: 163-й и 169-й. Разрешили отправить туда только твою дивизию. А начиная с 22 июня и остальные части показательного 1-го мехкорпуса были выведены из его состава и растащены для латания дыр в обороне Северо-Западного фронта. Мы сейчас с тобой стоим там, где должен находиться Северо-Западный. Но теперь это полоса моего фронта, и я вынужден снимать и перебрасывать сюда те части, которые держат оборону, и, заметь, не отступают, на всей границе с Финляндией и Норвегией. Ты это хотел спросить? Будь у меня ваш корпус целиком, мы бы справились там с противником. А так вынуждены теперь отводить 8-ю армию, которую нам «передали» из состава Северо-Западного 14 июля. Пока только с тремя дивизиями имеем связь и поддерживаем их. Остальные находятся в окружении под Таллином. Еще вопросы есть? И тут вылез неугомонный Вася!

– Есть! Сержа… Лейтенант Челышев, командир 1-й тяжелой роты, 3-й батальон 1-го танкового. Немцы на Лугу не пошли, бьют по флангам, сегодня слышал, что они снова взяли Сольцы. Или «не наше направление»? Тоже Северо-Западный?

– Лейтенант, как вы разговариваете?

– Я задал вопрос, товарищ генерал-лейтенант. Слева там сплошные болота, Мшинские, и всего три дороги: одна на Чудово, вторая во фланг на Лугу и Красногвардейск. А третья: от Овсино прямо на Любань. Оседлать бы надо, пока не поздно. А от Красногвардейска не набегаешься.

– Ко мне! – подал команду Попов. – Показывай!

Василий развернул карту и показал свои отметки на ней.

– Здесь же нет дороги!

– Есть! Вдоль узкоколейки. Вот одна, а вот вторая.

– Что за карта?

– Генштабовская, царская. У немцев взял. У них она отмечена.

– Хорошо, лейтенант, принято. Но на твой вопрос у меня пока ответа нет. Встать в строй!

– Есть.

– Кто такой? – поинтересовался комфронта, его в Ленинграде несколько дней не было.

– Герой Советского Союза Василий Челышев, сын комдива Челышева. Помните такого? У него, со вчерашними, 99 подбитых немецких танков. Вы что, не слышали? Третьего дня их экипаж награждали.

– Меня не было, был в «гостях» у Собенникова. Там же другая фамилия была: Родимцев. Точно, Родимцев.

– Он – замкомроты в этой роте. Отличный наводчик, а командира вы видели. Мой бывший экипаж.

Маркиан Попов продолжал жить предвоенными установками и планами и не собирался брать на себя вину за поражение наших войск под Псковом, существенно ухудшившего положение под Ленинградом. Несмотря на то, что никакого отношения командующий фронтом к проведенной операции практически не имел, он объявил благодарность роте за нее. Рассмотрел трофеи, как сами «Татры», так и то, что лежало в их кузовах. Осмотрел новые танки, которых он еще даже и не видел.

В чем-то генерал-лейтенант был прав, как любой командующий он стремился сделать так, чтобы именно на его участке была самая высокая плотность войск. Но внесенная им неразбериха, умноженная на «неторопливость» исполнения приказов командующими двух «его» армий, привела к тому, что реальной силы 1-я Краснознаменная дивизия сейчас не представляла: два неполных танковых батальона, гаубичный полк, самое мощное подразделение, шесть стрелковых и вспомогательных батальонов, укомплектованных на 50–65 процентов. Примерно 40 процентов штатной численности дивизии. А с техникой дела обстояли еще хуже. Танки с завода пошли, но это была новая техника, которую еще предстояло освоить. А главным «источником кадров» для дивизии был УАБТЦ, в котором, во-первых, таких танков не было, во-вторых, батальон, который готовил танкистов на КВ-1 и 2, был самым неукомплектованным, так как на все выпущенные заводом машины, а это были исключительно танки этих марок, садились военнослужащие именно этого батальона. Ежедневно по 15 экипажей в течение июня-июля. Штатов было не напастись. Приходилось забирать «любых», кто имел соответствующий ВУС. В-третьих, требовалось топливо и боеприпасы для учебы, а их выделяли в ограниченном количестве. Именно на это обстоятельство при разборе рейда и указал командир дивизии. Мазали наводчики! Основной удар был нанесен гусеницами, и это только потому, что немцы скучились и не имели противотанковой артиллерии нужного калибра. Все отметины на броне танков были от снарядов 37 мм. Лишь несколько из них соответствовали 75-мм танковым пушкам. Наши танки потерь и значительных повреждений не имели. Но дух и настроение в роте поднялось значительно! Большинство этих ребят уже побывали в боях, горели, бросали вышедшую из строя и оставшуюся без топлива и снарядов технику, выходили из окружений, кто по одному, кто экипажами, кто в составе соединений. Это был их первый победный бой. Наверное, самый важный и самый главный в их жизни. Их поздравили и объявили благодарности, накормили и уложили спать в палатках, после того как была закончена заправка и погрузка боеприпасов.

– А на противника у тебя нюх! – хлопнув лейтенанта по плечу, сказал генерал.

– Ну, вообще-то, я бы предварительно вперед разведку послал, прежде чем давать команду «В атаку», тащ генерал. Быстрота и натиск – это хорошо, но только тогда, когда не надо беспокоиться о флангах.

Генерал ничего не ответил, только прикрыл глаза и слегка кивнул, соглашаясь, что он несколько поторопился.

Глава 12

Баку, Новороссийск.

20 ноября – 13 декабря 1941 года

Лейтенант, с командой старшин и краснофлотцев в составе сорока двух человек, четырьмя экипажами для своего будущего звена торпедных катеров, вышел из пассажирского вагона поезда на вокзале города Баку. Морячки прифорсились, форма одежды 4: бушлат, застегнутый на две нижние пуговицы, лихо надетые бескозырки с ленточками, старого образца, на которых написано название корабля, а не обезличенный «Черноморский флот». Правда, в основном на них золотилась надпись: «Торпедные катера ЧФ». Построились, закинув за плечо самозарядные винтовки и несколько автоматов Дегтярева. Большинство из команды успело посидеть «безлошадными», повоевать в морской пехоте, принять участие в обороне Керчи и Севастополя. Разметая клешами вокзальную пыль, отряд двинулся «навстречу своему счастью», пройдя через украшенный зубцами, как стены в Кремле, вокзал, вышли на набережную и пошагали в сторону Южной бухты, туда, где лениво покачивались серые туши кораблей Каспийской флотилии. Идти довольно далеко, но по дороге сделали остановку у здания штаба флотилии, он находился в городе, примерно на половине пути к месту назначения. Лейтенант поднялся в кабинет начальника отдела комплектования флота и предъявил свои «мандаты». Дескать, прибыл за получением матчасти. А у флотилии в строю всего три торпедных катера, и все старенькие Г-5. Пока разбирались, кто кому и чего должен, дойдя до контр-адмирала Седельникова, морячки успели оприходовать часть сухого пайка и сбегать в лабаз за «красненьким». Заявку Азовской флотилии нашли, выяснили, что катера еще не пришли, но отгружены на железную дорогу сразу с трех заводов. Два катера идут из Молотовска, один из Перми, а четвертый из… Сосновки! А говорили, что катера еще не делают!

Вернувшись к отряду, лейтенант вздрючил мичмана Пелипенко за состояние команды, и они зашагали дальше. Воздействие тыла! Можно сказать: пагубное воздействие. Впрочем, вольница казацкая кончилась прямо у ворот базы флотилии. За внешний вид и состояние краснофлотцев взялся вахтенный командир базы капитан-лейтенант Олейник, который грозных слов и ужастиков про местную гауптвахту не пожалел. «Но Мишенькин совет лишь попусту пропал». Кто-то из строя спросил каплея: «А что ты делал, когда мы танки под Севастополем останавливали? В дежурке сидел?» Не тот контингент пошел! Совсем не тот!

Шесть дней ожидали прибытия катеров, за это время мой подопечный успел лишиться половины жалованья, его «подрезали» на местном рынке, вытащив из кармана часть денег. Затем он меня еще раз удивил: стояла зима, Азовское море замерзло, в его командировочном удостоверении срок возвращения был указан: не позднее 25 апреля 1942 года. Но он запретил выгружать катера с платформ, соединил все платформы на станции Хейбат, получил боеприпасы к имевшимся на всех кораблях крупнокалиберным пулеметам, прицепил две теплушки спереди и сзади к четырем платформам, погрузил туда свою команду и выписал требование на следование в порт Новороссийск. По прибытию чуть не утопили катер из Сосновки, он оказался негерметичен, его разбирали на заводе до «нуля», а потом быстренько собрали, плюхнули на платформу и отправили на действующий флот. В отместку его сняли с выбранного им «Комсомольца», 123-й серии, и приказали принять «утопленника», такой же катер, которым он командовал на Балтике. Десять дней и ночей он и краснофлотцы конопатили Д-3, или ТКА-2 по флотской нумерации, радиопозывной «ТК-88», подтягивали болты крепления обшивки, проверяли все трубопроводы и доводили катер до ума. 13 декабря катер прошел ходовые и был принят в строй Азовской военной флотилии. Время опять замедлилось, один день тянулся как вечность. Все были в ожидании высадки в Крыму. Предстояла «большая работа». Хотя самого лейтенанта это не касалось! Он зубрил лоцию Азовского и Черного морей, учил на память основные ориентиры, глубины, банки, навигационные знаки, опасности и карту минных полей, полученную под расписку, с занятиями по ней только в специально оборудованном классе. Некогда ему было, от слова совсем. Где-то грохотала Московская битва, здесь же в Новороссийске было тихо, изредка объявляли тревоги из-за пролетавших немецких разведчиков. Азовская флотилия действовала, несмотря на ледостав, оказывала помощью Юго-Западному фронту, который первым из советских фронтов перешел в наступление. Маршал Тимошенко выбил немцев из Ростова и вышел к реке Миус. Пытался форсировать ее и создать на правом берегу плацдарм. Немцы парировали его усилия. Таганрог так и остался в руках противника. Высадка десанта сорвалась в связи со сложной ледовой обстановкой.

Флаг-штурман флотилии принял у моего подопечного задачу, с оговорками и замечаниями, но принял. Он бы еще немного погонял «балтийца», но у него в кармане лежал приказ Горшкова, в котором говорилось, что уже сегодня ночью катер должен быть в Темрюке, там принять две разведгруппы и высадить их у мыса Зюк и на пляже западнее Челочка. Поэтому кап-3 Федотов в основном гонял лейтенанта по навигационным опасностям в районе мыса Зюк. Там их хватало! Выходили с сокращенным экипажем: четверо моряков остались на берегу, и прибудут в Темрюк на автомашинах, которые вывезут из Новороссийска имущество экипажа и запасные части к катеру, только что прибывшего с завода. Забулькали выхлопы главных двигателей, этот катер, в водоизмещающем состоянии, имел выхлопы всех трех двигателей в воду. Это немного глушило его звук на малых ходах. Мичман Пелипенко у руля, командир на телеграфе, флаг-штурман отдал честь флагу и зашагал прочь от отошедшего катера по причалу. Лейтенант поправил шлемофон и передвинул рукоятки двигателей на малый вперед. Звук двигателей изменился, «глушители» вышли из воды, огласив окрестности своим ревом. Для «тихого» хода годился только самый малый. Лейтенант ухмыльнулся. Катер был первой серии, впрочем, еще не было даже понятия о второй. «Артиллерийское» вооружение состояло из единственного пулемета ДШК, 12,7 мм. Две торпеды, кстати, 53-38У, значительно более мощные и дальнобойные, чем на Г-5, четыре «глубинки» на корме, но гидрофонов нет, и для чего они поставлены – полная загадка, да химический дымогенератор на корме. Непривычно было отсутствие «ведомых». На Балтике катера выходили только звеном. Впрочем, три остальных катера звена уже были перебазированы в Темрюк, а катер командира только получил «свободное плавание». Главный боцман, по команде командира, заложил циркуляцию, защелкал ратьер, отдавая позывные и номер приказа на выход. Прошли молы порта, повернули на выходной створ. Впереди был извилистый и необозначенный довольно узкий фарватер, внешние стороны которого ограждали свинцовые рога мин КБ-1, М1908/39 и М-26, массовым порядком выставленные в Цемесской бухте. На среднем ходу, рассматривая инфракрасные створы через специальную насадку на бинокле, лейтенант провел катер по секретному фарватеру. Глубоко выдохнул, когда пересек изобату 200 метров. Боцман тоже смахнул пот с лица. Рукоятки телеграфа легли на упор, затем их командир чуть поддернул вверх. «Полный вперед!» Обороты плавно возросли до оглушающего звука. Берега расступились и ушли назад. Новенькие ГАМ-34Ф, мощностью 1100 «лошадок» каждый, вытащили корпус на глиссирование. Узкая кильватерная струя растянулась на четверть мили. Бурун от винтов взметнулся в небо на пять-шесть метров.

Коротко разогнавшись до полного хода между Мысхако и Утришом, командир замерил скорость. Получилось 39 узлов. «Не так и плохо», – подумал он и перевел рукояти телеграфа на экономический: 28. Все машины работали на среднем. Через два часа, на траверзе Панагии, убавились до малого. Впереди опять мины, и уже не только свои! У мыса Тузла перешли на самый малый и вошли в секретный фарватер для кораблей с малой осадкой. Темень! Маяки не работают. Два краснофлотца на баке впередсмотрящими. Впереди низенькая коса Чушка и маленький круглый песчаный остров. Радара, само собой, нет. Боцман уцепился взглядом за что-то на крымском берегу и поднял вверх большой палец. Командир нажал тангенту и спросил у него:

– Что?

– Вижу Еникале, и снежок на Чушке, нормально идем!

И тут же сглазил! На противоположном берегу мелькнула вспышка. Лейтенант вздрогнул и двинул телеграф вперед до самого полного. На Балтике у него был богатый опыт уклонения от артогня, и что это за вспышка, он хорошо знал. Он отодвинул боцмана от штурвала и сам повел катер на прорыв вдоль косы, держась в паре кабельтовых от нее. Затем резко сбросил ход, чтобы исчезли усы. За счет набранной скорости увеличил дистанцию на кабельтов. Немецкие снаряды разорвались четко на линии курса, которым они должны были пройти. Наблюдатели потеряли катер, несколько минут вели беспокоящий огонь, затем его задробили. Лейтенант прибавил хода за Ахилеонским причалом. Боцман вновь встал на руль. Пройдя узкость и отвернув мористее, лейтенант глянул на часы и увеличил ход до полного.

Они опаздывали. Полный ход спас катер, четко на кильватерной струе взорвалась мина. Лейтенант втянул голову поглубже и весь напрягся: минная постановка была вражеской. Пошли коротким зигзагом, так как не летают самолеты и не ходят катера-постановщики. Но больше взрывов не было. Проскочили! Ни лейтенант, ни боцман еще не знали, что через два часа они будут вновь в этом же месте прорываться в обратную сторону. В Новороссийске им передали только половину приказа: прибыть в Темрюк. Наконец – Глухой канал, «стоп!», «малый назад», «машины враздрай», «стоп», «обе назад». «Стоп! Подать швартовы!»

От его доклада, что был взрыв по корме, просто отмахнулись.

– Постановок не было, а мины периодически бросают. Ходом проскакивайте.

Пока бункеровались, на борт поднялись разведчики. Короткая постановка задачи. «Отдать концы! Самый малый назад!» Левую машину толкнули вперед. «Стоп!» И самый малый второй, средней, машиной. Идем на выход из канала. В ходовой рубке стоит капитан-лейтенант Бархоткин, начальник разведки флотилии. Предстоял 180-мильный путь туда и обратно. Темного времени суток на это не хватит, так что придется покрутить штурвал и пытаться одним пулеметом отбиваться от «мессеров». Так что полный вперед, десантников укрыли от ветра и брызг в каютах на баке и за надстройкой между торпедами. Подход к берегу осуществляли по совету главного боцмана восточнее мыса Зюк. Он – местный, из Русской Мамы. Там еще была и Татарская. Здесь есть проход в плавнях. Высадка прошла чисто. Отошли в море, обогнули мыс, сунулись ко второму месту. Там ничего не получилось. Еще на подходе с берега забил пулемет, который удачно подавили, но берег начал огрызаться огнем, и Бархоткин дал команду отходить. Светать начало еще до подхода к траверзу пролива. «Мессершмитты» появились в 08.10. И началось! Ничего, кроме маневра и дыма, лейтенант предложить не мог. Тридцать минут его гоняла пара «мессов», пока, наконец, не появилась четверка ЛаГГов и немцы не переключились на нее. Один убитый, трое раненых, двое из них из экипажа. Докладывать пришлось Горшкову, и тут я не выдержал, ведь зарекался помогать этому человеку. В общем, я нарисовал схему вооружения второй серии, где у катера было четыре ДШК и автоматическая 20-мм пушка «Эрликон». Да, лейтенант – боялся, и у него по спине пот тек просто ручьем. Но управление он не бросил, маневрировал с умом и расчетливо. Ранения моряки получили осколочные, у авиационных снарядов очень чувствительные взрыватели. Прямых попаданий не было, он от них увернулся. А за его спиной – две торпеды, 800 килограммов взрывчатки. И сто килограммов морской смеси в четырех глубинных бомбах. Поневоле вспотеешь!

Модернизировать катер разрешили. Он был один «дальний» на всю флотилию, и Бархоткин имел на него виды. Всем двигателям сделали выхлоп в воду, полностью заглушили отверстия на борту для этого. «Яму» баковой точки сняли с «битого» Г-5, который восстановлению не подлежал. Прорезали палубу на баке, вставили «гнездо» туда и загерметизировали. Кольцо турели закрепили прямо на палубе, выровняв её по плоскости и усилив дополнительно это место изнутри под подволоком кают. Тумбу с орудием установили за рубкой. Да, в каюте командира и в матросском кубрике появилось препятствие, о которое иногда бились головой, но это – меньшее из зол. Пушку привезли разведчики откуда-то из-под Ростова. Чтобы не увеличивать экипаж, двух человек сняли с машинной команды, установив что-то вроде ДУ (дистанционного управления) на все три машины, вместо телеграфа. Цепи и звездочки от велосипеда лейтенант купил в станице на рынке. Уложились в три дня, выскочили на ходовые, убедились, что шума на ходу стало меньше, что нигде не подтекает, почти. Баковая огневая точка в свежую погоду довольно быстро набирала в себя воду, а отводить ее было некуда. Вначале комендора перед вахтой одевали в костюм химической защиты, а потом провели туда кабель и установили погружной насос. Этот боевой пост в экипаже не любили, он служил местом ссылки для нерадивых, поначалу. Затем в экипаже появился бывший гребец на байдарках старший краснофлотец Иван Беликов, он из прорезиненной ткани соорудил фартук для комендора, как на байдарке, и прочно закрепился в качестве командира баковой огневой точки. С «мессерами» схватились еще раз уже на следующем выходе. В этот раз возвращались от Чокрака (Стрелкового), а это 268 миль в обе стороны или семь часов полного хода. А конец декабря, и лед встречается, полным не попрешь, да еще зигзаги выписывать приходится, продвигаясь между полями сбитого, липкого, мягкого соленого льда. Впервые в истории Азовской флотилии мы подбили «мессер». Он задымил и отвалил в сторону. Высота у него была маленькая, набрать он ее не сумел и отвернул к Тамани. Но нам его не засчитали. По нему пару раз отстрелялась залпами какая-то рота, убила летчика, и он упал. Второй самолет в отместку положил кучу пехотинцев. Самолет записали на 51-ю армию.

Затем началась высадка и, практически одновременно, ледостав в южной части Азовского моря. Через три дня всем было приказано передислоцироваться из Темрюка в Геленджик. Выходили оттуда под проводкой буксира. «Сто двадцать третий», дюралюминиевый катер звена, пройти каналом не смог. Его подняли и погрузили на платформу. Несколько кораблей повредили винты. Но в конечном итоге звено собралось в порту назначения. Обеспечивали проход караванов с войсками и припасами в Керчь и Феодосию. Приняли участие в высадке в Судаке. Там получили повреждения от обстрела с берега и встали на ремонт в Новороссийске, до которого дошли с большим трудом.

Я, грешным делом, в то время начал считать, что «Абдулла», то есть Гуру, направил меня сюда в целях того, чтобы я занялся фьючерсами в том времени, где существовал Василий. Правда, играть на понижение я не люблю, а «быковать» было не на чем. Оказалось, что это не другая «реальность», просто те изменения, которые произошли на Ленфронте, большого влияния на остальные места пока не оказали. Убедил меня в этом танк КВ-3, который я совершенно неожиданно увидел в Темрюке. Целая рота этих красавцев стояла на дороге, собираясь на переправу, которую намораживали в Керченском проливе. То есть в этом мире, который я считал отдельным, эти танки выпускались. Подойти и расспросить танкистов не удалось, мы просто проезжали мимо в кузове полуторки. В ее кабине сидел прямой начальник моего лейтенанта, так что остановиться возможности не было. Когда возвращались назад, танковой роты уже не было. Их следы вели к станции Кавказ. Но башни у танков были сварными, а не коваными, как в роте Василия.

Глава 13

Северный фронт,

8–10 августа 1941 года

Генерал Баранов еще ночью 9 августа отдал распоряжение использовать следующие дни для тренировки наводчиков и заряжающих. При стрельбе гранатами по пехоте, прежде чем подать снаряд в орудие, заряжающий должен был набросить специальный ключ с выступами на кольцо установки задержки, провернуть его на деление, соответствующее дистанции взрыва, скинуть ключ и дослать снаряд в патронник. И все это на ходу и балансируя со снарядом и ключом в тесноте подбашенного пространства и в башне. Для этого использовали, по «уставу», только горизонтально расположенные снаряды в укладке. Но они обычно уходили в ствол первыми, а к моменту, когда требовалась шрапнель, снаряды оставались только в вертикальных стойках. Ключ на снаряд накинуть было можно, но стойки мешали его провернуть на «полный угол». Приходилось наклонять снаряд, производить с ним манипуляции, а уж затем досылать его в орудие. В общем, сплошные проблемы, с которыми не все заряжающие справились в бою. Стреляли танки очень редко, и промахов по дистанции было в избытке. Занятия с ротой проводили Евграфыч и Иван, да беда в том, что учебной, открытой с левой стороны: «разрезной», как в учебном полку, башни не было. И им приходилось показывать эти приемы непосредственно в башне «01-го», а в ней помещается всего три человека. Учеба шла медленно и скучновато, так как остальные экипажи в это время «стояли в очереди» и роптали. Чтобы прекратить «роптание», мы с Василием заставили оставшиеся восемь экипажей вытащить по восемь снарядов, ключи из башен, с помощью бечевки и двух палочек начертили круг на земле и приказали заряжающим имитировать зарядку орудия, не роняя стоящие снаряды и не заступая за линию на песке. Весело и с хохотом рота смотрела, как они пытались удержать падающие унитары, расставленные, как в башне, в шахматном порядке и выложить довольно тяжелый снаряд на левой руке для досыла. Уже неохотно лезли в башню «01-го», где им приходилось работать по-настоящему, а к концу занятий еще и на ходу. Вечером провели стрельбы, по три выстрела на танк: один выстрел на удар и два шрапнельных.

Баранов вызвал Василия в штаб в 18 часов.

– Напросился? Вот и готовь роту к маршу. Пойдешь в Батецкий, приказ комфронта.

– Разрешите задействовать трофеи, товарищ генерал.

– Зачем?

– Загрузить в них снаряды, топливо, масло и запасные части помпотеха.

– Так ты для этого их из-под Поречья вытаскивал?

– В том числе.

– Добро, грузи сколько влезет. Слышал, Угрюмов? – спросил комдив начатрснаба.

– Он же у меня все выгребет, вон каких монстров приволок, еще и с прицепами. Пусть сам пишет заявку в АБТУ.

– Поговори мне! Приказ понял?

– Да, товарищ генерал.

– А прикрытие и зенитчики? – спросил Василий.

– Вторая рота пойдет с тобой, а зенитчиков не дам, на месте ищи.

После ужина приступили к погрузке двух транспортеров, загрузили на прицепы две емкости с соляром, запасные фрикционы, инструмент помпотеха, а сами транспортеры приняли на борт четыре ротных укладки гранат, 15 трофейных пулеметов и боеприпасы к ним. Брали только остродефицитное и продовольствие. На все остальное: патроны к пулеметам ДТ и снаряды к танкам БТ-7, автоматные патроны, написали заявку, которую майор Угрюмов обещал переправить в АБТУ фронта. Приданная рота имела всего 12 автомашин, хотя и называлась мотострелковой. Противотанкового взвода с двумя орудиями 56-к в роте не было. Его оставили под Алакуртти, орудия еще так и не получили. К 22 часам закончили «грабеж артсклада», как назвал их действия майор-начарт, усадили десант на броню и двинулись по направлению к Луге. Сразу за Мшинской начались постоянные проверки на постах заграждения. Много времени потеряли на мосту в Толмачево, через который десять танков пропускали по одному. До рассвета не уложились, пришлось с шоссе сворачивать на грунтовку, лесную дорогу, ведущую через Средние Крупели к Луге, а если отвернуть влево, то на Оредеж. Но еще в Толмачево Василию сказали, чтобы влево не ходил: там мосты через Лугу хлипкие, и тяжелые танки не выдержат. В воздухе полно немецкой авиации, которая активно работает по первой линии обороны. Манштейн начал свое наступление. Те несколько суток, которые Ворошилов, Собенников и Василий отыграли у противника, им давно наверстаны. До начала наступления Василий не успевает попасть к месту событий. Они уже начались. По приказу комфронта его рота должна была находиться во втором эшелоне, и эти места еще интенсивно не бомбят.

Основной удар приняли на себя 21-я танковая и 237-я стрелковые дивизии, в составе которых было 35 танков БТ-7 и Т-26. Фронт 21-й дивизии составлял 36 километров. По одному танку на километр. Сплошной линии обороны не было. К тому же командование 48-й армии изъяло у дивизии гаубичный полк. Тем не менее они держали оборону шесть дней. Сдали свои позиции частям 237-й дивизии и пешим порядком начали отходить на переформирование 15 августа. Танков в дивизии уже не было.

Василий переждал налет на станцию и город в лесу у берега реки. Как только налет закончился, танки вошли в город, чем вызвали жуткий переполох у местной обороны. Таких монстров здесь еще не видели, а два «немецких» вездехода в колонне вызвали просто панику. Ближний, Кировский мост, не подходил по грузоподъемности, пришлось на максимально возможной передаче «лететь» к Кировскому проспекту, а там пробиваться через завалы, оставшиеся после бомбежки. К счастью, немцы мосты не бомбили, они их всегда пытались захватить целенькими.

Во избежание накладок танки остановились на проспекте, а к мосту свернул только БТ-7. Предъявил там документы. Оглохший после стрельбы капитан-зенитчик довольно долго смотрел на бумаги, пытаясь сообразить, что к чему, потом махнул рукой, разрешая поднять шлагбаум. Но услышав вой танков, подал команду «К бою» своей батарее. Насилу командиру боевого дозора удалось убедить его не стрелять и не взрывать мост. Едва колонна пересекла его, как начался второй налет на город. Вновь свернули в лес, Заречный. Отстоялись и вышли на узенькое шоссе, ведущее к станции Смычково. В Батецкий прибыли с опозданием на пять часов.

В Батецком практически пусто: два взвода зенитчиков железнодорожного батальона, четыре зенитки 61-К да шесть счетверенных «максимов», и рота ремонтников. На станции всего восемь домов. В соседнем Косово еще с десяток. Направление, в общем, совершенно нетанкоопасное. Севернее – сплошная топь, спереди – болотистый лес. Но через Редбуж, Бахарево и Велиши идет не обсыпанная грунтовка, вполне проходимая для автотранспорта и танков. Ведет она к двум мостам через Лугу, у Овсино. Именно этими мостами и воспользуется 122-я пехотная дивизия немцев, чтобы выбить наших из предполья второй линии обороны Лужского рубежа. Ценой огромных потерь три стрелковых полка РККА: 502-й, 732-й и 801-й остановят ее на подступах к Луге, но враг захватит Новгород и пройдет до самого Чудова. Там разделится на две колонны: одна пойдет прямо на Ленинград, а вторая брать Волхов и Шлиссельбург. Вот такое интересное место.

Василий поднял антенну и установил связь со своей дивизией и с 21-й. Её штаб находился в лесу за селом Медведь на рубеже реки Мшага. Баранов передал: «Действовать по обстановке» и замолчал. Одновременно с началом атаки 56-го мотокорпуса немцы зашевелились и на участке Нарва – Кингисепп – Большой Сабск – Лемовжа, где находились отдельные подразделения дивизии. А обстановку требовалось выяснить. В первую очередь направить разведку к Редбужи. Одна полуторка и танк Вадима Иванова ушли прямо по лесной дороге туда. Василий сидел в танке и крутил настройки на станции, пытаясь понять, что происходит. Судя по обрывкам разговоров, которые шли открытым текстом, немцы предприняли лобовой штурм Лужского рубежа у Луги, и это привело в бешеную активность радиостанции дивизий, находящихся в этом месте. Бои начались и севернее, где Василием были неплохо потрепаны две немецкие дивизии. Связался с Иосифом Шпиллером, тот ответил, что огонь сильный, но попыток переправиться противник не предпринимает. Полковник Бунин, командир 21-й, говорит только о непрерывных бомбежках на своем участке. По моим сведениям, удар под Лугой был отвлекающим, а вот фланговые удары – основными. Как будет сейчас? А кто его знает? «Туман войны» плотно прикрыл замыслы противника.

Иванов дошел до Редбужи, там на обоих берегах реки спокойно. Утром бомбили, но без энтузиазма.

Второй взвод занял позиции на южной окраине станции Мойка в 19 километрах от Батецкого. Это тоже узел шоссейных и железных дорог в 36 километрах от Новгорода. Третий взвод ушел к деревне Ивня, это на правом фланге. В Батецком остался только 4-й взвод, без обоих БТ-7-х, посланных вместе со вторым и третьим взводами. Вечером, судя по всему, танкисты двух взводов несколько расслабились, ибо голоса радистов стали немного необычными. Комроты прихватил с собой Ивана с пулеметом, сел на трофейный мотоцикл и навестил первый и второй взводы. Они стояли на окраинах сел, поэтому сумели легко добыть какой-то самогон и приобщиться к Бахусу. Насидевшиеся в УАБТЦ ребята отметили свое прибытие на фронт. В присутствии начальства 8-го числа они этого делать не решились, а двое практически не обстрелянных лейтенантов большого веса пока не имели. В третьем взводе младший лейтенант Петров был из сверхсрочно служащих, бывший старшина роты, у него не забалуешь. Когда вернулись в Батецкий, оказалось, что и там организовано застолье, и руководит этим лично замкомроты. Дескать, нельзя обижать местных товарищей. Они от чистого сердца. Стол, по меркам военного времени, просто ломился от трех казанов с молодой картошкой, селедки с лучком, прошлогоднего сала, поджаренных шкварок и вскрытых банок с говядиной. Пошли расспросы о звездах Героев, на которые отвечал слегка подвыпивший Евграфыч. Ночь Василий провел на сеновале, плотно общаясь с какой-то местной красоткой. Жизнь на поселении довольно давно лишила его иллюзий, почему люди делятся на мужчин и женщин. Отказываться он и не пытался, приняв заигрывания и приглашение на сеновал.

Но подъем был ранним, в четыре утра прибыл вагон с боеприпасами. Для ускорения выгрузки пришлось и пехоту привлекать. Вечером следующего дня было уже не до пьянок: первый взвод вступил в боевое соприкосновение с противником. Немцы прорвались через позиции 237-й дивизии и подошли к Овсино. Первая атака отбита, в Редбуж маневровым паровозиком отправлены снаряды для 1-го взвода. Доложились командованию и получили странный приказ следовать к Заречной и занять там оборону всей ротой. Сделали запрос контрольной группы, ответа не последовало. Работала немецкая разведка. Через два часа провели смену канала связи и вышли еще раз на связь с дивизией. Баранов рекомендовал второму взводу сместиться ближе к первому взводу, к деревне Воронино, и обещал прислать подкрепление. Похвалил Василия, что он угадал направление основного удара немцев.

«Теперь жди бомбежек!» – радировал он в крайний РДО.

Два танка третьего взвода переместили за ночь к Лужкам. Там еще одна грунтовка, где могли пройти гитлеровцы. Второй взвод оседлал дороги в Воронино. Василий и его резерв по-прежнему стояли в Батецком, куда той же ночью прибыл батальон Кировской дивизии Народного ополчения, сюда же стягиваются силы 70-й и уцелевшие части 237-й дивизии. С ними прибыл генерал-лейтенант Акимов. Слава богу, прибыл не в Батецкий, а в Редбуж. Буквально отлавливал бойцов своей 48-й армии, пытался прихватить два танка 3-го взвода, но у нас нормально функционировала связь, и все командиры взводов имели копию приказа командующего фронтом: «Оседлать дороги, ведущие к Батецкому, и без моего, письменного, на то указания своих позиций не оставлять. Г-л Попов». Акимову предоставили возможность связаться со штабом фронта, на ключе правда. До этого он и такой связи не имел. Он получил указания ожидать прибытия 3-го батальона 1-го танкового полка, но до этого он получил приказ Ставки остановить продвижение 56-го корпуса на Новгород. Утром 13 августа он поднял остатки своей армии в атаку. Без артподготовки, без танков, вторая рота только начала выгрузку в Батецком. Вадим Иванов, как мог, пытался подавить огонь немецких батарей от Передольской, но что могут три танка? Орудия УРа – молчали, экономили снаряды, да и орудий, крупнее капонирных ф-32 и ф-34, у них не было, только на прямую наводку. Остатки армии пошли в бессмысленную и смертельную для них атаку. Они прорвали оборону 122-й пехотной, но 8-й авиакорпус действовал абсолютно безнаказанно и рассеял их на открытой местности между Овсино и Любенцом. До леса три волны пехоты так и не дошли.

Вечером 13-го прибыла третья танковая рота и два батальона мотострелков на автомашинах. Вот этим составом, дополнительно включив туда отдельные подразделения остатков 21-й танковой дивизии, нам и приказали атаковать западные и южные окраины Новгорода. Василий стал ВРИД командира третьего батальона. Собрались у Мойки, выставили разведдозор и двинулись. Через час разделились надвое и одновременно атаковали части 56-го мотокорпуса немцев у Сырково, Григорово, Старой и Новой Мельниц. Соединились с частями 28-й танковой дивизии, оборонявшей город, в которой танков два КВ-1 и пять бэтэшек. Шесть танков было уже потеряно, за день, оставался только танк командира дивизии. Тем не менее, город остался за нами, прорыв немцев не состоялся. Основная угроза Ленинграду была парирована, но не окончательно снята. У немцев подавляющее численное превосходство и полное господство в воздухе.

Глава 14

Северный фронт, Новгород,

15-е августа 1941 года

– Сто первый, сто второй, сто третий! – бой только завершился, но мы с Василием уже отзываем «свои танки», оставлять Батецкий – смерти подобно.

– На приеме.

– Выходите из боя, и на исходные. Вешайте обратно допбаки, и возвращаетесь на свои позиции. Вторая рота! Теньков! – Молчание.

– Всем, кто меня слышит, капитана Тенькова на связь.

– Я – Азаров. Слушаю.

– Роту на исходные, что с капитаном?

– Живой, но плохо слышит.

– Понял, комиссар. Отводи роту, Иванов поставит задачу устно. Как понял?

– Понял, приступаю.

– Вадим!

– На приеме.

– Забирай «сорок первый», боезапас пополнишь на месте, там есть. Возимый не трогать.

– Понял, исполняю.

Девять танков сдают задним ходом, разворачиваются и уходят в темноту, откуда началась атака. Связываемся со «сто четвертым», Андронником, командиром 4-го взвода, он все слышал, передаем ему, что одну бэтэшку и один КВ-2 отправить назад. Обоим транспортерам оставаться на месте замаскироваться, сейчас подсчитаем расход, машиной перебросить гранаты.

В общем, занимаемся тем, чем обычно занимается командир после боя. Заодно останавливаем продвижение вперед еще двух рот батальона. Увлекаться ночной атакой не стоит, так как данных разведки нет. Сами стоим в здании ремзавода в Лешино, у которого выбили ворота с одной стороны. Даже ствол наружу не кажем. Надо рассовать куда-то танки. Они в городе лишние. Вызвал командиров рот. Стоим, решаем кого куда. Надо прочесать лесок за Старой Мельницей, и вторую роту поставить там. Третья займет рощу на окраине Воробейки у реки Веряжа. Наблюдательный пункт на колокольне в Панковке.

Оба мотострелковых батальона окапываются, поправляя чьи-то ячейки, некисло перепаханные артиллерией противника и авиацией. По приказу Баранова и Попова рукой водить в операции поручено Василию, так что командирам батальонов непрозрачно и жестко сказано соединить ячейки сплошным ходом сообщения.

– Зарывайтесь, зарывайтесь глубже, сейчас нас выковыривать начнут.

Танкоопасное направление у нас с левого фланга, и отделено рекой. Пусть сунутся! Евграфыч уже вывел танк из укрытия и, пока еще не совсем рассвело, готовит для себя позицию невдалеке, с видом на поле у Трех Отроков. Батальонные пушки зарываем в землю между озером Мячино и рекой.

Чертиком из бутылки появляется комдив-28 полковник Черняховский. И начал дележ портфелей, дескать, я тут главный, мне комфронта приказал. Весь прикол ситуации заключался в том, что подчинялся он соседнему фронту. А Попов с Собенниковым жили как кошка с собакой. Фронт Собенникова начинался за Волховом.

– Я сказал, что поступаете в мое распоряжение! Немедленно вернуть все танки!

– Ничего подобного. Здесь находятся части 1-й Краснознаменной танковой дивизии, нам приказано оказать вам помощь, но продолжать удерживать опорный пункт Батецкий. Подчиняемся мы Северному фронту, а вы – наши соседи слева. Все вопросы какого-либо переподчинения решайте с командованием НАШЕГО фронта.

В общем, отвали, моя черешня. Он не понял, продолжил настаивать, надоел хуже горькой редьки, и я ему сказал:

– Ты свои танки уже потерял, полковник? Хочешь мои угробить? Не получится. Твоя дивизия даже не дернулась, осталась на тех позициях, что была вечером, выставив нас вперед. О ваших действиях я уже доложил в штаб фронта. Вот шифровка. Решай сам: будем взаимодействовать, значит двигай воинство вперед. Не будем, оставайся на месте и не мешай. Операция поручена мне.

– Кто ты такой! Это – армия, пацан! Встать, смирно!

Василий аккуратно расстегнул комбинезон и показал новенькую «звезду» и орден Ленина.

– У меня, с сегодняшними, 106 подбитых танков, и у меня был один танк, а у тебя их было больше трехсот. И где они? Сейчас у меня 44 танка. 34 здесь, десять идут на старые позиции. Эта расстановка согласована с командованием. В моем приказе 28-я дивизия упомянута как объект оказания помощи. Помощь мы вам оказали. Я вас более не задерживаю, товарищ полковник. Это мой КП.

Черняховский побелел и попытался вытащить свою «пушку». Легкий удар по кисти, и новенький «ТТ» полетел в сторону, а на полковника и его адъютанта со всех сторон ненавязчиво смотрели автоматы танкистов и пехотинцев 1-й Краснознаменной. Вмешался самый пожилой и уважаемый в дивизии командир:

– Товарищ полковник, комиссар 1-го мотострелкового полка полковой комиссар Млынский. Речь о переподчинении нас вашей дивизии и вашему фронту может идти только через согласование с нашим высшим и непосредственным командованием. О чем вам аргументированно, и с предъявлением действующих приказов, доступно объяснили. Взаимодействовать с вами мы не отказываемся, но реальную силу на этом участке фронта представляем только мы. Имеем прямую связь с командованием и действуем по обстановке. Командует здесь лейтенант Челышев, ВРИД командира третьего танкового батальона. Его танки отбросили противника, и мы стоим на тех позициях, которые вы потеряли вчера. Ваша попытка захватить, явочным путем, командование в не принадлежащей вам воинской части – незаконна. Связывайтесь со своим командованием.

– Да не успеет он! – сказал Василий. – Началось! В укрытие!

Заработала немецкая артиллерия. Василий, который остался наверху и не полез в подвал, связался со «сто четвертым».

– Наблюдатель на колокольне в Старой Ракоме. Церковь видишь?

– Нет.

– Карту смотри, она обозначена!

– Понял, вижу!

– Накрой ее, я корректирую!

– Понял! Работаю! Выстрел!

– Вправо два, ближе один. Хорошо ударил!

– Выстрел!

– Беглым, три!

– Есть!

На интенсивность обстрела это не повлияло, но точность залпов упала. Затем появились «юнкерсы». Зениток не было, а использовать ДШК танков мы не стали, чтобы не раскрывать своих позиций. Немцы действовали по своей схеме, к концу работы «Ю-87-х» в пяти километрах от наших позиций поле почернело от техники противника.

– По местам! – скомандовал Василий и занял свое место в танке. Рыкнул и засвистел двигатель, но машину из цеха Василий не вывел.

– Три вперед, стоп!

Он выставил ствол на полметра из проема окна.

– Евграфыч, Иван, ориентир «четыре», влево 12, группа мотопехоты, дистанция 4.7, трубка 4-70. «Гробики» видишь?

– Вижу, веду!

– Огонь! Перелет!

– Трубка четыре шесть восемь. Огонь!

– Вилка! – обрадованно крикнул Евграфыч и сам начал командовать Иваном, ловя тысячные на кольце задержки. Экономить снаряды пока не требовалось.

Немцам под шрапнельным огнем сильно не понравилось, но пушка била одна, а их было много, очень много. Таких наводчиков, как старший лейтенант Родимцев, по всему СССР на пальцах одной руки посчитать можно! Затем появилась еще более интересная цель для него: «Рама», Focke-Wulf-189. Он начал прилаживаться и поднимать ствол, но Василий дал команду «Отставить» и приказал механику сдать назад, убрав ствол орудия из проема.

– К машине! Догрузить боеприпасы и проветриться! – Вентиляция в танке работала слабо.

Немцы развернулись в боевой порядок, скорость продвижения упала, так как пехота спешилась. Василий расставил на максимальный угол стереотрубу и замерил дистанцию. Дал команду «сто-четвертому» немного побеспокоить немцев. Шестидюймовый «чемодан» пропел над заводиком. Поправка и четыре беглым. Фугас перевернул один из танков, несколько «гробиков» задымилось. Артиллерия противника открыла огонь по просеке, где еще недавно находился «104-й». Отлаженное взаимодействие!

Черняховский, который с первыми же выстрелами танка вылез из подвала, с интересом следил за действиями лейтенанта, который на огромной дистанции уже нанес удары по противнику, заставил его изменить боевой порядок и существенно снизил скорость, с которой накатывался враг.

Немцы подходили к ориентиру «два», дистанция до которого была 1200 метров, это – расстояние прямого выстрела для Ф-42. И Василий подал команду «к бою» экипажу, оторвался от стереотрубы и быстро спустился в люк командира, оставив его открытым. Остальные люки оставались тоже открытыми.

– Заводи! С места! – Смысла показывать себя «Раме» не было.

От оглушительного выстрела посыпалась штукатурка с потолка и стен. Черняховский мизинцем потряс ухо, подхватил треногу трубы и перебежал к другому окну. «Дядя Федя» вел огонь не спеша, аккуратно и без промахов. Танки взрывались, осыпая осколками пехоту. Немцы прошли буквально 50 метров и залегли. Танки остановились, и тут скорость выстрелов достигла апогея! За несколько секунд десять танков разлетелись на мелкие кусочки. Немцы скомандовали «Все вдруг», и на максимальной скорости рванули обратно. Василий выскочил из танка, растерянно развел руками: стереотрубы у окна не было! Увидел ее в стороне от танка.

– Идиот! Сюда! Убью суку! – До трубы, куда ее утащил Черняховский, удлинитель шлема не дотягивался.

– Дай дистанцию до центра цепи!

– Тысяча сто сорок восемь!

– Всем! Ориентир «два». Ближе полста. Залегшая пехота. Дистанция один-один-полста, влево больше полста, вправо меньше сорок. Выбор цели самостоятельно, трубка 1-1-5. Залпом! – он сделал небольшую паузу: – Пли!

Над залегшими немцами рвануло тридцать два шрапнельных взрыва, перемешивая внизу землю с кровью. Уцелевшие пехотинцы побежали влево к берегу реки, но их настигли еще два залпа.

– Отбой! Улетит «рама» – сменить позицию!

Он отстегнулся от удлинителя и сматывал провод, чтобы уложить его на броню.

– Ты что встал? В атаку! Противник бежит! – завопил на весь цех комдив-28.

Василий поднял шлемофон и постучал по лбу, чуть приоткрыв рот. Получилось очень звонко. Все рассмеялись.

– Вот поэтому у меня 44 танка, а у вас, полковник, один. «Раму» видишь? Как только я выведу танки в поле, так она вызовет «юнкерсы», по два-три на каждую мою «коробочку». Вот на этом поле все и останемся. Нет у нас воздушного прикрытия. И когда будет – неизвестно. Курите?

– Курю.

– Папироской не угостите? Мои – всмятку, забыл из нижнего кармана переложить. И трубу не трогайте, не ваша. Чуть пехоту не упустили.

Отбив первую атаку, начали перегруппировку сил. На этот раз Черняховский принял в этом участие, так как предстояло перекрыть немцам возможность флангового удара. Эта возможность у них имелась. Есть такая деревушка Кшентицы, затерявшаяся средь лесов и болот на правом фланге нашей позиции. Туда направили взвод танков второй роты со стрелковым батальоном, который выделила 28-я дивизия. Автомашины для переброски были нашими. Их 28-я танковая не имела. В общем, какое-никакое взаимодействие наладили. Полковник перевел на ремзавод свой дивизионный КП. Подвал большой, все поместились. Как и предполагалось, немцы попытались нас обойти справа, но быстренько оказались загнанными в болото после флангового штыкового удара у деревни Видогощь. Попов о нас не забыл. Как же, забудешь, если Ставка каждый час звонит и требует данные о том, что противник отброшен от Новгорода и его прорыв у Шимска ликвидирован! А тут еще криво да косо пошли дела у соседей, где 34-я армия попала как кур в ощип под Старой Руссой. В общем, в Новгород из-под Хитолы на судах начали перебрасывать части 198-й моторизованной дивизии 10-го мехкорпуса 23-й армии. Она тоже битая, без техники, ее вывозят из-под Хитолы и Хелле (Березово). Ею пополняют 28-ю танковую, а на правом берегу Волхова появились танки для Черняховского. Но Черняховскому вначале пришлось отстаивать себя на месте комдива-28, так как вместе со 198-й прибыл ее командир генерал-майор Крюков, друг и сослуживец начальника Генштаба генерала армии Жукова. Удержался, 198-я влилась в 28-ю. Танки для дивизии пришли средние и легкие, со Сталинградского завода и с арсеналов центральных округов, с консервации. Мороки там полно, прежде чем заведешь и поедешь. А главное, в Гатчине, пардон, Красногвардейске, завершили комплектование две танковых дивизии: 1-я и 24-я. Под шумок успехов под Кингисеппом, Сабском и Новгородом, г.-м. Баранов скомплектовал усиленную дивизию: с двумя танковыми и тремя мотострелковыми полками. Туда же вошел 1-й гвардейский отдельный «Новгородский» тяжелый танковый батальон под командованием старшего лейтенанта Челышева. Сама 1-я танковая передислоцировалась из-под Гатчины в Батецкий и рассредоточилась по лесам и весям этого района. Тяжелый батальон Василия остался соседом 28-й танковой дивизии. Под Саблино, у села Пустынка, сел присланный истребительный полк на Як-1, приданный первой Краснознаменной. И дивизия ударила на село Медведь, развернулась и вышла к Шимску.

Этому предшествовали два довольно интересных события. Во-первых, как только, а это было 15 августа 1941 года, примерно в 09.45, личный состав КП 28-й дивизии переместился на ремзавод, вместе со связистами и охранением прибыл комиссар этой дивизии батальонный комиссар Иван Третьяков. Коротко о чем-то поговорил со своим командиром, удивленно посмотрел на Василия и других командиров 1-й танковой, начал крутить ручку телефона, пытаясь созвониться с кем-то в тылу. Так и не дозвонившись, уселся внизу что-то писать. Писал долго, мы успели отбить атаку 1-го немецкого корпуса на правом фланге. Попытался показать бумагу Черняховскому, но полковник от него отмахнулся. Тот вызвал посыльного и услал его куда-то в тыл. Немцы переформировывались, вели активную воздушную разведку, несколько раз пытались бомбить Нижне-михайловский аэродром, это немного слева от ремзавода, у Юрьева. Самолеты там были, но в таком состоянии, проще сказать: обломки. Но там окопалась батарея 85-мм орудий под командованием майора Мартынова. Чуть позднее выяснилось, что это не батарея, а остатки 306-го отдельного зенитного артиллерийского дивизиона, отходившего от Двинска (Даугавпилса) к Новгороду. В начале войны у дивизиона было две батареи 52-К, восемь орудий, осталось шесть, но стреляют – четыре. Два орудия нуждаются в ремонте. В момент атаки немцев дивизион подключился к ее отражению, хотя и не имел связи с нами, а потом гонял «Раму», FW-189. Со снарядами у них, видимо, туговато, стреляли они редко. Но засветились, и немцы прилетели по их душу. Зенитчики себя охраняли хорошо! Не дали повредить ни одного орудия, и именно под Новгородом я впервые увидел сбитый «юнкерс», и два ушли сильно дымя. Отражали атаку несколько батарей. От кремля било еще несколько орудий, плюс какие-то корабли с реки помогали. В районе Волховца зенитные части также имелись. Это на другом берегу Волхова. Бомбили город довольно основательно и часто, в налетах принимало участие до 50–80 самолетов. Но так как атаку немцы не повторяли, то и пехота, и танки окапывались целый день, благо что грунт хороший. Вечер, правда, нам испортили. Как только солнце зашло на запад и начало нас слепить, немцы провели разведку боем, чтобы определить наблюдательные пункты и выяснить систему обороны. Вновь пришлось пострелять, а потом слушать вой «лапотников». В мотострелковых батальонах были потери, пострадали и их автомобили. Василий, чей опыт начала войны сводился к тому, чтобы укрыться от воздушного противника, еще днем начал устанавливать макеты, щиты для которых начали сбивать еще в Красногвардейске и в Батецком. Кроме того, в качестве ложных целей подтаскивали подбитые танки и бронеавтомобили, которых вдоль дорог хватало. Ночью поспать не дало начальство: этот самый исполняющий обязанности начальника политического отдела 28-й дивизии был более неугомонный, чем его командир. В результате возникла та самая кляуза, которую он писал. Прикрывал он, естественно, собственную задницу, свалив отход своей дивизии к земляному валу кремля на действия 1-й горнострелковой бригады (добровольческому соединению, сформированному в Ленинграде по планам мобилизации) и остатков 1-й гвардейской дивизии народного ополчения Кировского района (сформирована еще позже, чем ГСБр). То есть кадровая часть рванула к валу, потому что более слабо обученные части не выдержали удара немцев и оставили Новую Мельницу. Но в Старой Мельнице, а это западнее, держал оборону 55-й танковый полк, правда, без танков. Так что, кто первым побежал к кремлю – это еще большой вопрос! Но, так или иначе, бумага ушла в руки генерал-майора Коровникова, а он – не кто иной, как бывший командир 12-го мехкорпуса, в который входила 28-я дивизия до войны. Более того, он сам был ее командиром до Черняховского. Кроме вышеупомянутых частей, в «телеге» была упомянута и наша Краснознаменная дивизия: отказались преследовать отходящего противника. Дважды!

Ночью, как только стихла канонада, и все увалились малость вздремнуть, в подвал ввалилось «большое начальство»: командующий Новгородской армейской группы войск генерал Коровников и член Военного Совета Северо-Западного фронта Штыков, кстати, второй секретарь Ленинградского обкома. Звание – бригадный комиссар. Величина! Коровников, понятно, приехал наложить лапу на наше подразделение, а роль Штыкова для меня была не совсем ясна. Одно понятно, что от этих гадов просто так не отбиться, и ссылочки на то, что мы относимся к другому фронту, могут не прокатить. Благо, что Млынский был при штабе, и со своей стороны тоже составил политдонесение. Его, кстати, как и в мое время, командир не подписывает, его могут с ним ознакомить, но не более того. Млынский Василию его черновик почитать давал, но чистовик мы не видели. Знали только, что он его отправил. Всех, естественно, подняли, днем отоспимся, во время атак. Василий повел себя не совсем правильно, пришлось брать это дело в собственные руки. Во-первых, снял комбез, выставив напоказ редкую в начале войны награду. Героев присваивали, но в основном посмертно. Ивану и Федору Евграфовичу тоже привычные комбезы пришлось снять. Напомнил, что формирование 1-й танковой взял на себя Ленинград, и она носит название «Ленинградской», что инициировали это сами ленинградцы, и в первую очередь рабочие Кировского завода. Что несколько дней назад товарищ Жданов лично с трибуны Смольного сказал, что воины первой танковой покрыли себя неувядаемой славой на полях сражений в Отечественной войне, и что Ленинград приложит все усилия для того, чтобы эта дивизия как можно скорее была перевооружена на новую технику, и только тогда в войне наступит перелом. В общем, редчайший случай, когда я сыпал цитатами, вспоминал слова классиков и тому подобное. А некоторые товарищи, пальцем показывать не будем, стремятся эту самую дивизию растащить по мелким подразделениям, подставить ее под вражеский огонь, не обеспечив хотя бы минимальное воздушное прикрытие. Штыков заинтересованно слушал мои доводы, что-то отмечал у себя в блокноте, видимо цитировал, с удовольствием рассматривал фото нашего экипажа со Ждановым, и его небольшую, но увесистую фигурку на броне нашего танка в обнимку со всем экипажем. В общем, сами мы не лыком шиты, как понимаете, а тут некоторые товарищи не понимают, что срывают вопрос государственного значения, преследуя корыстные интересы. Всем хочется иметь новые тяжелые танки, но «В очередь, сукины дети! В очередь!» И вот этот самый Шлыков в ту ночь и пообещал свеженький полк «яков» для нашего прикрытия, отбил все доводы Коровникова, а тем более какого-то батальонного комиссара. Рекомендовал всем учиться военному делу настоящим образом у лучших представителей 1-й Краснознаменной Ленинградской. Он же предложил 3-му батальону присвоить почетное наименование Новгородский. Главное в этом вопросе, когда разговариваешь с чиновником: напомнить ему о мнении его непосредственного начальника по этому вопросу! И дело в шляпе!

В ущерб сну, второго секретаря сводили посмотреть, что остается от танка Т-IV, подбитого в ночном бою вчера. Неподалеку от ремзавода Евграфыч ночью в лоб поразил танк. На земле лежало его вогнутое днище, несколько катков и небольшие остатки обеих лент гусениц. Остальное разлетелось по сторонам. А Т-IV был самым тяжелым танком вермахта на тот момент. Узнав, что Василий – бывший рабочий ЧТЗ, у второго секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) тут же «созрел почин». Это – как чирей, появляется ниоткуда и исчезает в никуда, но следы оставляет! Он решил вернуться в подвал и написать открытое письмо рабочим Челябинского Кировского. Ему-то хорошо, он проснулся не раньше часа дня, чтобы звоночек от начальства не пропустить, а Василий последний раз спал позавчера. В общем, сломался он, и уснул прямо за столом, где за него сочиняли письмо заводчанам. От Штыкова мы узнали страшную военную тайну: несмотря на своевременную отправку карусельного станка в Челябинск, выпуск танков КВ-3 на заводе еще не начат. По всей стране полтора месяца искали: куда ушла суппортная часть станка. Так что это была спланированная диверсия, а не случайность. Суппорт нашли совсем неподалеку от ЧТЗ в Магнитогорске, в куче вторичного металла для переплавки. Так что это – одна из удачнейших операций Абвера или местной пятой колонны, недострелянной перед войной. Так страна осталась без танка, который мог переломить войну и спасти миллионы жизней. Но что не сделаешь ради достижения власти? Подумаешь: двадцать миллионов, все свалим на людоеда Сталина, скажем, что он детишками на ужин питался, а больной диабетом Жданов – пирожными в блокадном Ленинграде. Интернет все стерпит!

Я не удержался и задал вопрос Шлыкову:

– Нашли, кто подменил проездные документы?

– Нашли, все они расстреляны.

– На кого работали? На немцев?

– Нет, разве что в конечном итоге, связей с немцами обнаружить не удалось. Но два месяца – коту под хвост. Пока там выпущено всего три танка, стоял вопрос о снятии их с производства, но эти танки отличились в бою у Литовского брода под Псковом. Из-за этого продолжили поиски станка и нашли его. Чуть не был расстрелян товарищ Зальцман. Он ведь еще до войны приказал начать демонтаж и отправку станка в Челябинск.

Откровенничать и говорить о том, что это я посоветовал начать отправку раньше, я не стал.

Но пока «политиканы» сочиняли всем политотделом письмо от имени героя, сам герой, положив голову на стол, спал на своем шлемофоне, вместо подушки. Впереди был трудный день, а письмо его практически не интересовало: не его уровень. Так что, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не пукало.

Глава 15

Новгород – Батецкий – Шимск,

16–18 августа 1941 года

Немцы с рассветом продолжили пробивать оборону авиацией, но теперь было проще, закопались по самое «не хочу», разжившись у 50-го инженерного дивизиона бревнами и рельсами для перекрытий. Немцы бомбят мелкокалиберными бомбами, больше рассчитывая на психологический урон от бомбежек. Ну, и сильно страдало население, тем более что немцев очень интересовали колонны с ним на дорогах. 16-го бои разгорелись под Сутоками, у Ларешниково. Немцы пытаются найти обходной путь, больших потерь они не любят. Но местность удобная именно для обороны, и артснаб пока работает нормально. Боеприпасы из Питера идут по двум направлениям: через Батецкий, основной поток, и напрямую в Новгород. День прошел без особых волнений, в обед рядом с Василием за стол подсел Черняховский.

Вначале речь шла о переброске дополнительных сил к Сутокам, на карте существовала лесная дорога от Сутоков к Кшентицам, но разведчики уже доложили Василию, что для техники она непроходима: река Веронда ее подмыла, с одной стороны, а со второй образовался сильно заболоченный луг. Пешим порядком пройти можно, посты там выставили, а так – полный «глухарь». Но с переброской сил и средств в Сутоки Василий согласился. Оттуда можно было нанести чувствительный удар на Борки и, прикрываясь речушкой выйти к Ильменю, и отсечь части 1-го корпуса немцев, сосредоточившиеся у Михайло-Клопского монастыря. Решили согласовать это с Коровниковым, заполучить у него дополнительные силы и ночью провести операцию.

– Ты – молодец, что не полез в драку с Третьяковым, связываться с ним – последнее дело. Коровников тебе ничего не даст, так что даже и не суйся, позвоню сам. А вот с Андреевым лучше разговаривать Баранову. Так что докладывай Баранову о задуманном, попроси его связаться с Андреевым.

– А где он?

– Не знаю. Отдельные подразделения двух полков держат оборону в кремле и у Сырково. А он еще 12-го перевел свой КП на тот берег, по-моему, в Кирилловское.

Полковник Андреев был командиром 3-й танковой дивизии, которая входила в бывший наш 1-й мехкорпус.

После обеда каждый занялся «своим» делом. Василий шифровал сообщение в дивизию, а Черняховский безуспешно орал на телефонистов, добиваясь связи с руководством. Но линия опять была где-то повреждена. Она шла по дну реки и периодически замыкалась на землю. У Баранова связи с Кирилловским тоже не было. Он готовился выступать к Батецкому и отводил на пополнение и переформировку части дивизии, задействованные на Лужском рубеже. Проведение самой операции он запретил, но приказал подготовить ее и провести разведку леса юго-западнее Сутоки.

– Постарайся тихо перебросить туда батальон Ухтомцева. Чужих не бери. И так завалили штаб фронта жалобами на тебя. Рушишь, понимаешь, оборону города! – Расшифровывать такое послание было даже весело. Хотя, смех смехом, а если что пойдет не так – сожрут к чертовой бабушке. Ухтомцев должен был подойти с минуту на минуту. Новость о том, что Баранов меняет дислокацию своего штаба на Батецкий, вселяла оптимизм, что вот-вот эта дурацкая ситуация кончится. Уже в три утра пришла радиограмма прибыть в Батецкий. «По коням!» Три трофейных мотоцикла и «башка», сопровождающая комдива-28, который тут же решил установить контакт с «новым» соседом. Коровников подкреплений ему не дал. Ухтомский вышел к совхозу «Чайка», но через речку от него, в лесу возле шоссе, расположился немецкий танковый полк. У немцев все готово, чтобы после пробития обороны у Новгорода рвануть на Чудово. В мое время они уже были там. А тут еще с нами возюкаются.

Прибыли без опоздания, даже чуточку раньше. Виктор Ильич свой штаб расположил в школе на станции. Первыми, кого встретили на крыльце школы, были подполковник Пинчук, командир 1-го танкового, и капитан Шпиллер, командир 1-го батальона. Один дымил «Казбеком», второй, сидя на перилах крыльца, смаковал красивую гнутую трубку. Иосиф Борисович отпустил небольшую бородку, голова была перевязана, на рукаве кожаного флотского реглана дыры и бурые пятна. Василий вытянулся и попытался доложиться непосредственному начальнику, но Павел Ильич махнул рукой и сказал:

– Не тянись, ты теперь «отдельный», Баранову доложишься. Кури, время еще есть. Как там? – и он рукой показал в сторону Новгорода.

– Бомбят и щупают.

– Ты ж н-не девка, чтоб тебя щ-щупать! – хохотнул, чуть заикаясь после контузии, Шпиллер. – С-сильно давят?

– Не так, чтобы очень, все больше на правом фланге, в лесах. Знакомьтесь, командир 28-й танковой полковник Черняховский. Мой сосед на левом фланге и сзади.

Рукопожатия и приглашение пройти к комдиву. Посмотрев вслед вошедшему в штаб, оба спросили:

– И как взаимодействие?

– Да дивизии практически нет, слезы, один танк. Но взаимодействуем.

– Ладно, пошли, время.

Они вошли в коридор школы, где на стене висели портреты Ленина, Сталина, Маркса и Энгельса. Ниже – фотографии лучших учеников, расписание на май прошлого учебного года, многочисленные плакаты. И лозунг «Учиться, учиться и учиться!». Отголоски другой, уже такой далекой, мирной жизни. Совещание проводили в самом большом классе, парты из него были свалены во дворе школы и готовились зимой стать дровами. Железнодорожники всех детей давно отправили куда-то вглубь Союза. Вошел Баранов в сопровождении Черняховского. Полковник Вихров, начштаба, подал команду:

– Товарищи командиры!

Все были уже готовы встать, поэтому даже стулья не шелохнулись. Только легкий скрип кожаных пальто и еле слышный щелчок каблуками.

– Здравствуйте, товарищи, прошу садиться. – А сам рукой показал Черняховскому, где он может «приземлиться».

После небольшого вступления, в котором комдив поздравил командиров дивизии с окончанием переформирования и перевооружения, и с прибытием в район предстоящих боевых действий, Виктор Ильич представил новых командиров подразделений, вошедших в дивизию в ходе переформирования. Пришлось вставать и Василию. Именно здесь он услышал впервые свое новое звание, новую должность и новое название теперь уже «своего» батальона. Новых командиров в дивизии было много. После представления командира 3-го мотострелкового полка майора Уфимцева генерал сказал:

– Владимир Федотович, докладывайте! Прошу.

Начштаба раздвинул шторки на карте и начал свой доклад, показывая участки обороны всех частей дивизии.

– Основные силы нашей дивизии сосредоточены на участке, который до недавнего времени обороняла вторая рота первого мотострелкового полка и первая рота тяжелых танков третьего батальона первого полка. Ныне эта рота находится в составе 1-го гвардейского отдельного батальона. Местность удобная для обороны, поэтому шапкозакидательство придется отбросить. Мест для переправы всего три, плацдарм на левом берегу – один, и тот простреливается насквозь. Вторая сложность: большинство танков дивизии имеют вес на восемь тонн больше, чем грузоподъемность приданного нам мосто-понтонного парка. Инженеры мостового батальона могут гарантировать переправу только на участках реки в районе Вознесенской церкви и у деревни Большой Волок. Еще один брод находится напротив деревни Подберезье, но он заминирован морскими минами. Железнодорожный и шоссейный мосты у Нового Овсино заминированы, как нашими войсками, так и гитлеровцами. Их использование в наступлении находится в руках наших разведчиков: сумеют или нет они захватить левобережные предмостья и устранить опасность подрыва. После этих слов встал командир-моряк, начальник 67-го УР.

– По моим сведениям, немцы разминировали левые предмостья обоих мостов. Работы по разминированию вели последние две ночи. Явно готовятся наступать на нашем участке.

– Это, конечно, хорошо, но достоверностью ваши сведения не грешат. Они могли и просто демонстрировать разминирование, чтобы сбить вас с толку.

– Это было до того, как вы появились здесь.

– Численность немцев на левом берегу возросла или нет?

– Наблюдение этого не показывает, новых частей на этом участке нет. Но несколько автомашин с «чужими» обозначениями на капотах и дверях – видели три дня назад, 14 августа, вечером. Возможно – разведка. После этого немцы завозились ночью на предмостьях.

– Мы проверим эти предположения. – сказал комдив, сделав знак начштабу продолжать постановку задачи. Моряк, скорее всего, был прав. Потыкавшись в нашу оборону у Новгорода, немцы ищут место, где беспрепятственно смогут пробить наши позиции. Отсюда до Шимска всего 44 километра. Так что раскачиваться некогда, уже ночью надо приступать.

Начштаба отдельно оговорил нашу операцию у Чайки. Василию предложено оставить на месте одну роту, первую, а остальные танки батальона передислоцировать в Сутоки. Третий мотострелковый полк, усиленный батареей дивизионных пушек, атакует противника вдоль реки Веронда. Основная задача: захватить и уничтожить мосты через Веронду и Видогощь в районе Борков, рассечь части 1-го и 56-го мотокорпусов немцев. Не дать им сманеврировать силами и средствами для отражения атаки дивизии. Комдив особо подчеркнул, что задача по обороне Новгорода с первого отдельного не снимается.

– Атакуй, шуми, но позиции держать жестко. Понял?

– Есть!

Завершили совещание довольно быстро. Получили роту усиления, 10 танков, и именной танк для самого Василия. Черняховский на обратном пути попросился в новый танк. Места в танке пустовали, самому пришлось сидеть за рычагами, так что отказывать Ивану Даниловичу Василий не стал.

Ознакомившись со всем в башне и похлопав от души броняшками перископов, комдив-28 спустился к радиостанции. Эту Р10 он никогда не видел. Послушал чистые голоса в эфире, кстати, это мы с Василием изменили подключение к умформеру, чтобы не шумел, если помните, еще в мае, и Духов изменил это подключение в серийной документации. Приложился и к курсовому пулемету. Осмотрел его укладку. Попробовал сменить диск на ходу. Затем вернулся в башню и пощелкал затвором пушки. И вхолостую, и заряжая и разряжая орудие. Побыл в роли всех членов экипажа, кроме механика. Опять вернулся к месту стрелка, присоединился к ТПУ.

– Василий Иванович! Дай поводить!

– Попозже, через двадцать минут придем на место сосредоточения, там остановимся, тогда. Рота не моя, проверяю подготовку к маршу на максимальной скорости.

– Это – максимум?

– Практически – да. Три четверти от максимальной скорости по грунту. 32 километра в час.

– Неплохо! А почему башни отвернул?

– Наводчика и командира нет, а возможности остальных не знаю. Ухабов и перегибов здесь полно, можно орудием зацепить грунт, оно – длинное. Этим обусловлен и достаточно крупный недостаток: малое склонение пушки. Место у казенника есть, но на вертикальной наводке стоит стопор, ограничивающий угол до пяти градусов. Так что, на марше удобнее разворачивать орудие назад.

С внешней стороны их разговор выглядел довольно смешно. Голова Василия торчала над броней, а Иван Данилович сидел у пулемета внутри танка. В общем, как слепой с глухим. Но танкисты, с нормально работающим ТПУ, уже привыкли отвечать не оборачиваясь и не отвлекаясь от наблюдения или другой работы. Но долго сидеть возле радиостанции комбат комдиву не позволил.

– Вы бы, Иван Данилович, шли бы на место командира. Тыл-тылом, но всякое может быть!

– Да-да, конечно!

В принципе, трех человек в танке было достаточно, чтобы вести бой даже на ходу. А уж в обороне так с избытком. По мне, танку очень недоставало вспомогательного двигателя, АЭУ, именно в обороне. Приходилось гонять главный двигатель, а он – шумный и очень прожорливый. Но, пересев на место командира, полковник болтать не прекратил.

– Василий Иванович, а как эта красава оказалась у тебя?

Пришлось Василию рассказать о том, что гонял танки в 9-м цеху и прототип КВ-3 в марте этого года под Челябинском. Но, как он там оказался, он Черняховскому не рассказал. Ни к чему это.

– Нам бы такие танки под Шауляем! – вздохнул полковник.

– Будут, Иван Данилович, теперь точно будут. Лишь бы ночью все прошло как надо!

– Это точно! Пост какой-то!

– Где?

– Впереди, метров пятьсот.

– Странно! Шли сюда – его не было! Рота, к бою! – Василий переключился на пониженную передачу, Черняховский разворачивал орудие, танки сзади перестраивались уступом.

– Орудие, справа тридцать! – из кустов торчал характерный дульный тормоз самого бронебойного 5-см немецкого орудия.

– Короткая! Выстрел!

Стрелять комдив-28 умел!

Поняв, что засада не удалась, немцы попытались разбежаться. Но загрохотали пулеметы трех танков, еще три свернули в лес и, с шумом заваливая сосны и березы, выходили в атаку на вражескую засаду. Бой был коротким. А вот потом пришлось повозиться, разминируя участок дороги длиной в сто метров. Раненый пленный в гимнастерке лейтенанта НКВД со споротыми на брюках пуговицами злобно смотрел на обстановку в танке. Беглый допрос ничего не дал. По-русски он отвечать отказался, я перешел на немецкий, лейтенант тут же пообещал Василию всяческие райские условия в плену.

– Ну, я тебе райских условий предложить не могу, если не расстреляют как диверсанта, то за пайку хлеба будешь что-нибудь строить у нас в тылу. Но почти сто процентов, что это последний день в твоей жизни.

– Что он там лопочет? – спросил полковник.

– В плену обещает райские кущи, по делу – молчит.

Через десять минут его передали НКВДэшникам из войск охраны тыла. По нашему сообщению – они выдвинулись на прочесывание местности. Сплошного фронта нет, и противник начал просачиваться. А судьбе «лейтенанта» не позавидуешь. Попасться в чужой форме – это немедленный расстрел. Дыры эти не заткнуть, требуется встать где-то у водного препятствия, тогда минимальный шанс появится. А так – никаких войск не хватит.

Последние километры танк вел Черняховский. Так что, по прибытию в пункт сосредоточения у Вашково, они расстались с комдивом. Им крупно повезло сегодня! Если бы им не выделили роту усиления, то вместо того «лейтенанта» прикопали бы их. Как ни жаль моторесурс и гусеницы, а по тылам кататься надо на танке, особенно в этой обстановке, когда фронт – голый. Связался со своими. Несмотря на полученный приказ, что основное для него – это оборона города, он передал командование старшему лейтенанту Родимцеву, командиру первой роты. Евграфыч с немцами справится, что бы они не выдумали. Двенадцати танков роты ему вполне хватит, БТ – можно не считать. Перед остальными ротами стояла очень сложная задача. Проблема состояла в том, что эти танки были очень шумными. Вой нагнетателя был таким, что хоть стой, хоть падай. Поэтому на паровозном заводе, был такой в городе, несмотря на непрекращающиеся бомбежки, были заказаны жаропрочные трубы, позволяющие отключать нагнетатель. Шумность резко снижалась и не превышала шумности КВ-1. Была идея поставить на выхлоп глушители, но она осталась просто как задумка. Заместителем по технической части батальона Барановым был назначен бывший комбат-3 Лукьянов. Впрочем, даже по зарплате он не пострадал, в отдельных и гвардейских платили больше. Баранову не понравилось полное отсутствие инициативы у Лукьянова, его стремление всегда и во всем действовать по инструкции. Для инженера – это не смертельно, даже хорошо, а вот для комбата…

Лукьянов находился в Вашково уже третьи сутки, так как особой работы в ремроте не было, только несколько грузовиков латали, то Василий и нагрузил его выхлопными коллекторами. Теперь он вызвал его и приказал заменить колена на всех машинах батальона, кроме первой роты. Срок – до вечера. Кранов, чтобы поднять бронекапот, у него целых шесть. Танки недавно собраны, так что крепко прикипеть гайки еще не успели. Куда выводить тросик, он показал.

– Действуйте, Александр Иванович. Ночью предстоит наступление, все должно быть готово.

Ремрота уселась на машины и разъехалась по подразделениям. Свой танк Василий загнал под кран, механик, прибывший из УАБТЦ, был с танков КВ, поэтому дополнительно что-то объяснять ему не пришлось. Посмотрев, что он вполне умело работает с монтировкой и ключами, оставил экипаж разбирать и собирать машину под руководством Ивана Сафонова, которого он у Евграфыча забрал. Сам же уселся за карты.

От рубежа атаки до конечного пункта было 18 километров и семь населенных пунктов. У Окатово была необходимость разделиться и одновременно атаковать две цели: Борки и Михайло-Клопский монастырь, в котором по данным разведки находился командный пункт командира 1-го армейского корпуса. Называли даже его фамилию: генерал фон Буш. Насколько я знаю историю, Буш командовал 16-й армией, а не 1-м корпусом. Так что, есть там командный пункт или нет, предстоит проверить. В любом случае взятие монастыря, который доминирует над ближайшей местностью, нам будет на руку. Тем более что в старину такие монастыри были крепостями, и место для них выбирали удобное для обороны. Этот монастырь некогда был островом. И туда ведет довольно длинный мост через болотистый луг, еще недавно бывший озером. Занозистое место! В 18.00 Василий собрал командиров рот и довел до них боевой приказ. В 20.00 начали выдвигаться на исходные. Большинству предстоял марш в 20–28 километров. Рота усиления и танк комбата пришли туда первыми, они были ближе всех, в 14 километрах. Батальон сосредоточился на северной окраине села между водопадом и дамбой водохранилища. Линия фронта проходила в трех километрах от этого места на южных окраинах села Ларешниково. Немцы были в Лентьево. Между окопами – 600 метров. Батальону до линии траншей полным ходом – пять минут и сорок секунд. Быстрее не получится, наддув убран. Артиллерии как таковой у нас не было. Штатные орудия 28-й были на той стороне Волхова, а наши – под Батецким. В 22.00 стрелковые батальоны двинулись вперед, а танки запустили двигатели и прогревали их.

Глава 16

Северный фронт, Новгородское направление

19 августа 1941 года

– Вперед! – подал команду Василий, глядя на часы. Танки прошли Сутоки и двинулись по дороге к фронту. Пока немцы их не слышат, 1600 метров дороги скрывает перелесок впереди. Там взлетели зеленые ракеты. Мотострелки подали сигнал, что обнаружены, и начали атаку.

– К бою! Полный вперед!

Расчет был верен, заряжающие двинули заслонки наддува вниз, включая турбины, и забрались в башни, танки набрали полный ход и развернулись в три цепи. Здесь места не слишком много. Рев двигателей на немцев подействовал просто магически!

Лишь две огневые точки продолжали выплевывать сполохи огня, остальные замолчали, зато загрохотали орудия танков, посылая в отступающую пехоту шрапнельные гранаты.

Проскочив линию немецких окопов, Василий остановил танк. На все танки уселся десант, и развернутый строй машин покатился дальше на юг. Дождей давно не было, так что почва танки держала. Через три километра форсировали с ходу небольшую речушку у Окатово. Шесть танков пошли прямо, к шоссе и монастырю, остальные довернули направо.

Сорок оставшихся танков выли, как пара эскадрилий или полков ТБ-3. У немцев в Борках и слева от них зажглись и зашарили по небу прожектора. На их фоне появились тоненькие стволы «флаков-88».

– Батальон! Короткая! – приказал Василий, а сам пытался определиться на местности и снять с карты дистанции.

Пеленгаторы на перископах были. По трем курсовым углам получил точку, перевел дистанции в номера трубок по таблице, расстояние было достаточно большим: 4250 метров и 7600. Передал данные для стрельбы, и над поселком и немецким аэродромом повисли облачка разрывов шрапнели. Прикрываясь домами поселка, две роты продолжили наступление на Борки, но вперед пошел танковый десант. Сам Василий с двенадцатью танками перескочил шоссе и, используя лесополосы как прикрытие, двинулся к аэродрому, данных о котором на картах не было. Вот тебе и разведка!

В этот момент Ухтомский доложил, что захватил оба моста и четыре капонира с двумя исправными орудиями. Немецкий полк разворачивается на месте, на помощь Боркам не спешит. Слева за спиной Василия сильная перестрелка, видать в монастыре кого-то прихватили, но запрашивать доклад Василий не стал, сам не любил, когда лезли с «советами» под руку. Позиции «флаков» на аэродроме обнаружили и обстреляли. Сами немцы помогли, зажгли огни, давая возможность своим «асам» улететь. Ага! Как же! Лучшее ПВО – это свои танки на аэродроме противника. Личный состав «героического люфтваффе» рванул в Сергово после первого же залпа шрапнели, бросив свои «лапотники» и «мессеры». Организованно добежать и доехать им не дали. В ходе боя за Борки мотострелки перескочили через Веронду по пешеходному мосту и соединились с батальоном Ухтомского, образовав плацдарм на правом берегу реки. Деревушка Борок тоже перешла от немцев к нам. Доклад из монастыря: он взят, в руках танкистов оказался генерал пехоты Куно фон Бот, командир первого армейского корпуса 18-й армии. На не успевшей полностью сгореть карте видна расстановка сил противника на участке фронта от Кингисеппа до Старой Руссы.

Василий связался с Барановым, запросил связной самолет вывезти пленного и карту. Узнал от Баранова, что у него потеряно на переправе всего три танка, взяты Большие Угороды, Мелковичи и Страшево. Наступление развивается без особых проблем. Они возникнут утром, когда в небе появится 8-й корпус. Батальон окапывался, перестреливаясь с немецким 67-м танковым батальоном 8-й танковой дивизии немцев. Это стало известно из карты фон Бота. На участке между Новгородом и Еруново находились части трех немецких дивизий: 11-й, 21-й и 290-й. Все дивизии пехотные. Две из них входят в первый армейский корпус, одна числится в 56-м моторизованном. На участке наступления Баранова находится 36-я мотодивизия, в которой танков нет, только самоходки. Эти данные развязывали Виктору Ильичу руки. Немцам было просто нечем остановить его дивизию. Свой резерв и артиллерию Баранов немедленно начал перебрасывать на левый фланг к Новгороду. Пикантность ситуации заключалась в следующем: на 73 квадратных километрах площади, глубиной, не превышающей 3,5 километра, скопилось море пехоты и артиллерии противника. А выходов у них только два: либо взять Новгород, либо выбить 3-й мотострелковый полк и батальон Василия. Но наступать они могут только в двух местах: через поле у Трех Отроков или через единственный мост у Сергово. Берега Веряжи там болотистые, наши саперы еще во время подготовки города к обороне набросали там кучу надолбов на обоих берегах, напрочь закрыв подходы к ним какой-либо техникой. Имея пригорок в Сергово, вся река как на ладони и под обстрелом. А сама Веряжа в нижнем течении широкая, практически озеро, и с колокольни Михайло-Клопского монастыря просматривается отлично. Главное – день простоять, да ночь продержаться. Тем более что более сотни зениток группа теперь имела.

С раннего утра подошедшая артиллерия взяла под обстрел склады боепитания, которые немцы заботливо отметили на «предоставленной» карте. В тот день немцы произвели 11 атак, пытаясь выбить 28-ю дивизию и первую роту с позиций в городе. Поле у Трех Отроков густо усеяли трупы. Зашевелились и наши соседи на правом берегу Волхова. Два полка третьей дивизии Коровников перебросил в город.

Ситуация резко изменилась, и оставаться в стороне стало слишком невыгодно. Плюс подошли суда с Ладоги и начали высаживать 198-ю дивизию. Она была сильно потрепана, но обстреляна, кадровая, не наспех скомплектованная. Многие красноармейцы вторую кампанию начали. Отбив с помощью майора Мартынова, зенитчика из 306-й ОЗАД, три налета авиации противника (малокалиберные «эрликоны» освоили сами, а на Flak-88 и Kommandogerät 40 Мартынов прислал своих людей в качестве командиров и наводчиков. Его же люди ремонтировали поврежденные ночью немецкие орудия), вытеснили и уничтожили противника на правом берегу Веряжи, соединившись с гарнизоном города. Пополненные полки 28-й дивизии занимали правый берег реки и окапывались. С «другом Жукова» отношения сразу не сложились. Это больше моя «заслуга», чем Василия, ибо в прославленных героях той войны генерал не числился, и хотя я лично, со слов отца, отрицательно относился и отношусь к генералу Черняховскому, сразу оговорюсь, в исполнении 1944 года, когда он «заматерел и загордился собой», менять шило на мыло я не захотел. С Черняховским поддерживали взаимодействие, передавали ему сведения наблюдения и разведки, а Крюкова игнорировали. Прямой связи с ним не имели, а радиостанцию мы предоставили только комдиву-28. По-прежнему 1-й гвардейский отдельный батальон был единственной силой, способной удержать не только город, но и его окрестности. С этим приходилось считаться всем. А через три дня мы соединились со своей дивизией. Немцы продолжали удерживать плацдарм, сдаваться они не собирались. Атаки на город они прекратили, пере шли к глухой обороне. Им обещали, что их деблокируют в ближайшие дни. Попытались с рубежей Мшаги, не получилось, тогда пошли в обход озера. 28-я, получив танки, ушла туда, на правый берег, вместо нее прибыла 3-я ДНО, и начали пополнять третью танковую дивизию. Фронт под Ленинградом стабилизировался. Сил наступать не было у обоих противников. Наш фронт сменил название, теперь он стал Ленинградским. Лучше от этого нам не стало, ну, разве что начальству. Немецкие танковые дивизии, 1-ю и 6-ю, немцы отвели на переформирование, 8-й корпус улетел на юг. Затишье, можно сказать. Вяло перестреливаемся с окруженными немцами, которые перешли на подножный корм, направляя в котлы собственных лошадей. Мы их поджали малость, отбив Три Отрока и Ракомо. Но они держатся, хлеба и зерна они захватили много. Не голодают. Мсту немцы форсировать не смогли, там их тоже остановили, так что деблокада им не грозит. Василий получил в подарок папаху и отпустил лихие усы. И в батальоне, и в дивизии имеет кличку и позывной «Чапай». Вполне почетная кличка.

Глава 17

Азовская военная флотилия,

8 января – 28 февраля 1942 года

Катер подняли из воды плавучим краном и поставили на кильблоки на берегу. Сверху натянута маскировочная сеть, а порт довольно часто бомбят. Требуется смена части обшивки, замена первого двигателя, его вала, дейдвуда и кронштейна. Сам винт – цел, снарядом перебило кронштейн, вал погнулся и разворотил дейдвуд. В бортах три приличных отверстия. Один снаряд пробил борт и застрял в двигателе, второй прошил насквозь катер, разбив умформер радиостанции и повредив компрессор. Слава богу, что взрывов в машине не было, так бы хана, не дошли бы. Ремонт, само собой, своими силами, завод обещал только людей на центровку вала. Двое суток саперы вытаскивали неразорвавшийся снаряд. После этого приступили к вскрытию палубы. Жили на берегу, краснофлотцы в казарме, а подопечный на квартире возле завода. Через три дня состоялась проверка штабом хода ремонта, и тут лейтенант получил первый выговор, правда, устный. В журнале политзанятий не оказалось ни одной записи после постановки на ремонт. До этого этот журнал вел младший политрук Боня, комиссар звена, а теперь эти обязанности легли на хрупкие плечи подопечного, кстати, как и проведение самих политзанятий для оставшихся в живых шести членов экипажа. Тяжко вздохнув, лейтенант уселся готовиться к этому действу. Для меня же открылся целый мир, как будто меня, наконец, подключили к интернету. В те дни я понял причину его предательства. И до этого я замечал, что он предпочитает уходить в туалет, когда слышит голос Левитана на станциях. Тарелочки громкоговорителей он обычно переводил на самый минимум, чтобы его не слышать. По всей видимости, так на него подействовали поражения в начальный период войны. Он не хотел даже слышать, что наши оставили очередной город, и вздрагивал, когда звучало: «От Советского Информбюро». В общем, разуверился он в окончательной победе. Сейчас положение начало немного выравниваться, видать, виной этому не только я, но и его собственная совесть проснулась. Так как мне было интересно, что происходит в стране и в мире, и что творится на других фронтах, то читать мы стали все. Откровенно говоря, пропаганда не отличалась достоверностью и правдивостью. Поражения замалчивались, а минимально положительные вещи выдавались за образец поведения в бою. Вестей из тыла практически не было. Все полосы были посвящены исключительно фронту. От трудящихся публиковали только приобретение и передачу ими в войска новой техники. «Все для фронта, все для Победы!» Такое одностороннее освещение событий было неприятно не только мне, привыкшему к более открытому обществу, но и большей части «интеллигентного населения», к коим, несомненно, относил себя и «мой герой». Отец – профессор, преподает философию, «лирик», мать – домохозяйка, хотя и имеет высшее лингвистическое, тоже «лирик». Учеба во «Фрунзе» – была просто детским восстанием против деспотии матери. Я уже взрослый, и я сам. Его привлекала только внешняя сторона этого вопроса. Форму он носил с шиком, парень он был видный, пользовался определенным успехом со стороны женского пола в Ленинграде и в Москве. Сейчас он замкнулся, так как хвастать стало нечем, говорить о своем проступке – это оказаться в полной изоляции со стороны привычного общества. Хотя… Позднее, после войны или освобождения, представители коллаборантов от интеллигенции частенько оправдывались тем, что они хотели что-то спасти или сохранить. А многие оправдывали себя безысходностью или практической целесообразностью. В общем, ухо приходилось держать востро и прислушиваться к ходу его мыслей. Человек он был ненадежный, подверженный влиянию обстоятельств. Тем не менее подготовка к политзанятиям окончательно убедила меня, что это – один мир. Я нашел в газетах имя Василия Челышева, новую линию фронта под Ленинградом, по сравнению с тем, что было в моем мире. И, как я уже писал, я собственными глазами видел танки КВ-3 Челябинского Кировского завода. Они выпускаются! Нашел и кратенькую заметку, что Ленинградский Кировский увеличил в полтора раза выпуск танков для Красной Армии. Василию и подвигам 1-й дважды Краснознаменной Ленинградской танковой дивизии был посвящен целый подвал в «Красной Звезде». И я стал чаще задумываться: для чего чертов брахман устроил мне такую «красивую жизнь». Пока решения загадки не было, даже предпосылок к этому. Совершенно посторонние и разные люди, которых, кроме общей войны, ничего не связывало.

Ремонт тянулся почти месяц: то не было двигателя, то при бомбежке потерялся посланный из Перми вал. Затем отсутствие промежуточного временного подшипника, который пришлось изготавливать на заводе. Только в феврале катер спустили на воду и укомплектовали экипажем. Но в тот момент звено находилось в Поти, и пришлось идти туда. Это – далекий тыл, там уже полным ходом все цветет, весна! Катера звена проходят переоборудование, им усиливается противовоздушная оборона. Там вновь вскрыли палубу и заменили все двигатели на ГАМ-34ФН, добавив 300 сил мощности. В звене теперь семь катеров, Черноморский флот передал после ремонта три Г-5 дополнительно. Катер лейтенанта имел самую высокую мореходность и самый большой радиус действия. С новыми двигателями его полный ход – 44 узла, что дает ему существенное преимущество перед противником.

В течение зимы, несмотря на подавляющее превосходство в воздухе противника, катерники и другие корабли Черноморского флота захватили оперативное господство на морских коммуникациях, вынудив Румынию убрать с театра военных действий единственный оставшийся торпедный катер английской постройки. Восстановлен количественный состав бригад торпедных катеров. Начали применяться и новые методы увеличения радиуса действий катеров Г-5. Их брали на буксир катера МО, а затем торпедные катера производили налеты на порты, занятые противником. Но, по сведениям разведки, немцы и итальянцы в летнюю кампанию готовятся отыграться за зимнюю. В Поти свирепствует адмирал Горшков, проверяя каждый чих своих подчиненных. Идет интенсивная учеба. Правда, бензин и спирт, на которых работают двигатели катеров звена – жуткий дефицит, поэтому учеба идет «по сухому», на бумаге и в классах. Толку от нее – баран начихал. Но кровь начальство пьёт отменно!

За бой у Судака, 23 февраля 1942 года «подопечный» получил Красную Звезду. Чуть приободрился и почти сразу нашел благодарную слушательницу. Время продолжало тянуться, Василий быстро и уверенно догонял моего «подопечного», почти как стоячего.

Глава 18

Ленинградский фронт,

23 августа – 21 сентября 1941 года

Василий же, со мной, занимался созданием тралов. Дело было в том, что его оставили «сторожить котел». После удачного «отжатия» «поля дураков», когда, воспользовавшись дождливой погодой и утренним туманом после дождя, удалось быстро и практически без потерь отбить села Три Отрока и Старое Ракомо, тогда батальон уперся в минные поля и инженерные сооружения, созданные немцами между берегами Веряжи и Ракомки. Немцы вовсе не дураки, как нам показывали в фильмах Алма-Атинской киностудии. Они сняли часть наших же противотанковых заграждений и использовали наши же противотанковые мины, которых на рубеже Мшаги было поставлено море. Карту минных полей они добыли еще у 128-й стрелковой дивизии, взяв ее инженера на таком же липовом посту НКВД. И таскали эти мины с собой, на случай перехода к обороне. Так как против них действовали тяжелые танки, они заранее предположили, что на единственном танкоопасном направлении требуется поставить ловушку. Правда, пострадал только один танк, который потерял гусеницу и каток, и был эвакуирован спустя несколько минут. Немцам он не достался. Но танкам пришлось отойти, перед минным полем осталась только пехота. Село Желкун осталось у противника. Часть надолбов была бетонной, а большую часть составляли «ежи» из рельсов, перед которыми лежали мины. Местность открытая, и саперов туда не сунешь. Вот и пришлось возле Березовки полигон строить, и ИМР городить, да не один, а три, сняв башни с трех танков. Ножевой трал сделали с расчетом, чтобы выдерживал попадание 210-мм снаряда. Ну, а бить в борт мы немцам не позволим. Основной сложностью были гидроцилиндры, поэтому пришлось выписывать командировку в Ленинград.

Целый месяц был убит на то, чтобы паровозостроительный завод соорудил три трала и установил их на танки. Опробовали их на полигоне, позвав Баранова посмотреть, как работает машина. Мины на полигоне стояли и немецкие, и наши. Часть металлических надолбов имела цепные якоря. Сооружал полигон капитан Ильченко, командир 50-го инженерного батальона Новгородской армейской группы. Меня лично волновал один вопрос: справится или нет этот ИМР с работой без крана и захвата, так как подобная техника была просто недоступной. Ее еще попросту не изобрели. На полигоне танки вырвали все надолбы и подорвали все, что было установлено на площадке. Действовать решили днем. Нас Баранов в бой не пустил.

– Чапай, твое дело мозгами работать и руководить прорывом. От управления боем зависит успех операции.

Небольшое количество артиллерии у нас уже было, плюс задействовали все имеющиеся стволы 85- и 88-миллиметровых зениток и шрапнельные гранаты танков. Заслон создали. ИМРы проделали проходы, попутно заровняв несколько полукапониров немцев с тяжелыми орудиями. Их немцы на прямую наводку поставили и прикопали. ИМРы прикопали их еще глубже, вместе с расчетами. Батальон ворвался в расположение немцев и устроил маленький тарарам.

– Четвертая! Быстро к лесу! Давить все к чертовой бабушке!

Немцы за лесом, Нероновым бором, держали свои пушки. Там скотные дворы были, вокруг них их и расположили. Потеряв тяжелое вооружение, немцы начали сдаваться. Командовал в котле генерал-лейтенант Шпонхаймер, командир 21-й пехотной. В этом бою батальон потерял три танка вместе с экипажами.

Но победные фанфары звучали недолго: в тот же день Баранову и Челышеву приказали сдать командование и самолетом вылететь в Москву в распоряжение ГАБТУ. Здрасьте, приехали! Что мы там потеряли?

Приказа мы не видели, его сообщили из дивизии, привез его капитан Давыдов, кому и требовалось сдать командование.

– Приказано поторопиться с передачей, самолет за вами уже вылетел из Ленинграда.

– А кто «вами»?

– «Батю» забирают. – Несмотря на то, что Баранов командует дивизией не так давно, он заработал эту кличку, лучше сказать «звание». – Вам приказано ждать его и самолет в Ново-Михайловском.

Подошли к столу, Василий раскрыл карту.

– По списку – пять рот – четыре по 10 КВ-3, одна – имеет 15 машин: 11 – КВ-3, два КВ-2, две БТэхи. Пятая рота – приданная, второй танковый полк. В строю – 52 машины. Четвертая рота сегодня потеряла три КВ-3. Три танка первой роты переделаны в тяжелые машины разграждения. Их башни находятся в ремроте в Ермолино. В строю – 349 человек: 255 членов экипажей, ремрота – 69 человек, артснаброта – 18, семь человек управление. Вот список личного состава, погибшие отмечены. Заявки на пополнение отправлены, семь полных комплектов на складах. Имеем двадцать шесть тонн топлива в резерве. Вроде все. Вот старший адъютант батальона, старший лейтенант Ильин.

Ильин протянул обоим по листу приказа о передаче имущества и обязанностей. Хмурый и недовольный Василий расписался в одном из них, затем во втором экземпляре.

– Сдал – принял.

– Чем недоволен, Василий Иванович, в Москву же едешь? – спросил Давыдов.

– «Нас и здесь неплохо кормят!» – ответил я ему словами из мультфильма, который он не видел. – Ильин, машину бывшему командиру выдели!

Они вышли из блиндажа, поднялись наверх, подошли к теперь уже бывшей машине комбата. Василий похлопал ее по переднему грунтоотбойнику.

– Интересно, она ведь именная, подарок заводчан именно мне. Ильин, узнай, пожалуйста, об этом. Я вам черкану, и если будет возможность, то заберу с собой. Иван! Сафонов! Вещи мои вытащи, будь другом! – крикнул он в люк механика.

– Василий Иванович! А ты куда?

– На кудыкину гору, Ваня. Гусей пасти. Вот твой новый командир.

– Яков Алексеевич, – представился Давыдов.

– Как же так, Василич?

– Не знаю. Давай! – они пожали друг другу руки.

Пока шли к машине – собрался народ, подошел Родимцев. Опять прощания. Но над головой прогудел ПС-84 и три истребителя прикрытия. Время. «Козлик» дернулся и, поднимая пыль, выскочил на дорогу к аэродрому. Самолет еще подруливал, когда Василий уже здоровался с генералом. Тот, как и он, был очень недоволен этим приказом.

Глава 19

Москва, Главное АБТ управление МО,

21 сентября 1941 года

Через три часа, сделав солидный круг, чтобы не попасться «мессершмиттам», сели на Центральном. Там их ожидала машина Управления, которая привезла их на улицу Фрунзе, 19. Генерал-майора Баранова охрана поприветствовала и пропустила, нас с Василием направили в комнату ожидания. Но не прошло и пяти минут, как в помещение зашел какой-то подполковник танковых войск и пальцем показал на Василия:

– Челышев?

– Я, товарищ подполковник.

– Чего расселся, быстро наверх!

И мы зашагали с ним по коридорам Наркомата обороны. Назад будет не выйти! Столько поворотов и лестниц! Подполковник отворил дверь, на которой была прикреплена табличка: ГАБТУ Приемная. Войдя, сам подполковник прошел к столу и сел, а Василию показал на вешалку, показывая, что куртку требуется снять. Его глаз задержался на Золотой Звезде и ордене Ленина. Но он показал, чтобы Василий расправил гимнастерку.

– Проходи!

– Есть!

Двойная дверь, тамбур, за второй дверью не просто большой, а огромный кабинет.

– Разрешите войти, товарищ генерал-лейтенант? Старший лейтенант Челышев, 1-й гвардейский отдельный Новгородский тяжелый батальон. Командир батальона.

– Прошу, товарищ Челышев, – ответил генерал за столом и рукой показал на кресло, стоявшее в первом ряду.

В комнате стояло несколько рядов кресел, в которых расположилось столько лампасов, сколько лейтенант за всю свою жизнь не видел. Два знакомых лица: Баранов и Зальцман, который тоже был в форме генерал-майора танковых войск. Между ними его и посадили. Генерал-лейтенант быстрым движением погасил окурок.

– Начинаем, товарищи. В этом составе мы собираемся впервые с момента начала войны. Повод для этого у нас есть, и значительный. Сегодня войска Ленинградского фронта завершили операцию по разгрому окруженной группировки противника в районе Новгорода. Основную роль в разгроме группировки «Север» сыграла 1-я Краснознаменная танковая дивизия под командованием генерал-майора Баранова. На фоне неудач на остальных участках советско-германского фронта действия дивизии Баранова выглядят просто впечатляющими. Генерал Баранов! Доложите о ходе операции!

Баранов встал и несколько растерянно посмотрел на заместителя наркома обороны начальника бронетанковых войск Федоренко. Его не уведомили о том, что придется выступать на таком совещании. Федоренко успокоил его, указкой раскрыв карту, передвинув закрывающие ее шторки, на которой были обозначены линия фронта Северного фронта на 12 августа и сегодняшнее положение на утро 21 сентября.

– Мы внимательно следили за вашими действиями, генерал, поэтому не стесняйтесь, прошу!

Баранов поднял указку со стола и пересказал боевой путь дивизии, начиная с 18 июня.

– Семнадцатого июля, завершив исполнение приказа на передислоцирование в Красногвардейск, встали лагерем на западной окраине города, там с дивизией соединилась сводная рота под командованием старшины Родимцева и сержанта Челышева из роты управления дивизией. Эти два младших командира входили в экипаж танка КВ-3, моего командирского танка. Который мы вынуждены были оставить в Пскове, из-за того, что он был использован для испытаний новой коробки передач, конструкцию которой предложил сержант Челышев. Отходя от Пскова, экипаж этого танка уничтожил 95 танков противника, из них 82 – на переправах у Литовского брода через реку Великая и через реку Луга у Большого Сабска. Мной было принято решение отвести танк к Кировскому заводу и показать его рабочим. По планам на 41-й год моя дивизия должна была быть перевооружена на эти танки в июле месяце текущего года. Положение на заводе нам хорошо было известно, так как мы работали непосредственно с СКБ товарищей Зальцмана и Духова. Задел корпусов, башен, двигателей и орудий на заводе был. В тот же день было принято решение ГКО о начале производства этого танка на Кировском заводе. Все танки поступали в мою дивизию. Первый бой на них дивизия приняла у деревни Поречье с 6-й танковой дивизией немцев. Ротой командовал присутствующий здесь лейтенант Челышев. Рота потерь не понесла и выбила 6-ю танковую с плацдарма. Я принимал участие в этом бою и лично убедился в том, что данный тип танка позволяет расправляться со всеми типами танков противника. Большинство его противотанковых средств ни корпус, ни тем более башню танка не пробивают. Лейтенант Челышев! Передайте по рядам фотографии башни и корпуса «01-го», – оборвал рассказ Виктор Ильич, и пока Василий доставал фото, глотнул воды из стоящего перед ним стакана.

– У меня вопрос к товарищу Баранову! – прозвучал голос из «зала». – Полковник Ротмистров, начальник штаба бывшего третьего мехкорпуса, командир 8-й танковой бригады.

– Задавайте, – разрешил Федоренко.

– По докладам из 2-й танковой дивизии, где на вооружении находился 51 танк КВ-1 и КВ-2, 80 процентов из них пришлось уничтожить самим танкистам, так как у них либо вышла из строя ходовая часть или двигатель, либо кончилось горючее. Много танков застряло на слегка болотистой почве и в песке. Танк Т-34 проявил себя значительно лучше.

– Перед самой войной, мы, вместе с СКБ Кировского завода, изменили систему натяжения движителей у этого танка, а после этого – коробку передач. Главный фрикцион был усилен, введено дополнительно четыре трущихся элемента, у нас двигатель форсирован до 850 сил. Со старой подвеской танк мог пройти от силы 200–300 километров. Сейчас – более 1000, без дополнительной подтяжки ленты. На корме танков установлены дополнительные танки, не связанные с топливной системой двигателя. Через электромагнитные клапана мы можем пополнять расходные танки в моторном отделении. По объемам они равны. Перед боем в наступлении и на маршах мы их ставим, в обороне в этом обычно нет необходимости. В целом машина надежная и выносливая.

Баранов продолжил доклад, рассказал и о потерях: три танка утонули в Луге, их достали и отремонтировали в рембате дивизии. И о сегодняшних потерях, когда немцы выставили на прямую наводку 150-мм пушки-гаубицы и 210-мм мортиры.

– Яков Николаевич, разрешите вопрос генералу Баранову, – попросил с места слово узколицый генерал-майор технических войск.

– Да, пожалуйста, Иван Андрианович.

– В чем причина задержки с уничтожением войск первого армейского корпуса? Ведь они были окружены еще 19 августа.

– Немцы сосредоточили на этом участке большое количество артиллерии. Нам же фронт выделить равноценное количество стволов не смог. В контрбатарейной борьбе немцы преуспевали. Основной задачей дивизии, и до, и после 19 августа, было удержание участка фронта на реке Мшага. Ликвидацией окруженной группировки занималась Новгородская армейская группа и отдельный батальон старшего лейтенанта Челышева в составе 53 тяжелых танков. Больше сил и средств мы не имели. Пехотную поддержку батальону оказывала 3-я дивизия народного ополчения. Немцы выстроили на пути танков Челышева укрепрайон, перекрыв перешеек между двумя реками установленными инженерными сооружениями и минными полями. Ему пришлось на паровозостроительном заводе Новгорода создать тяжелую машину заграждения, в количестве трех штук. С их помощью очистили подходы к линии немецких окопов, вот здесь, и после этого атаковали танками и пехотой.

– Подбиты именно машины разграждения?

– Нет. Подбиты танки четвертой роты. Тралы не дали возможности немцам уничтожить ТМРы. Мы их рассчитывали на выстрел из 21 cm Mrs.18. Снаряды из нее срикошетировали, – ответил за генерала Василий.

– Показать можете?

– Да, товарищ генерал.

Совещание у замнаркома длилось, с двумя перерывами, шесть часов, потому что после доклада Баранова начали обсуждать подготовленный в этих стенах приказ Ставки о ликвидации механизированных корпусов, где мнения участников резко разделились. Одни, наиболее успешные, ратовали за то, чтобы корпуса оставить, промышленность говорила, что насытить их танками она сможет только через пару лет, а остальные намекали на то обстоятельство, что величина ошибки отдельного командира резко упадет, если в бой пойдут маленькие части. В середине заседания вопрос Василию задал сам замнаркома:

– Как вы считаете, лейтенант, в чем заключалась ошибка командиров корпусов в западных округах?

Отвечать правду мне не хотелось, потому что совещающиеся притихли и ждали наших слов. Несомненно, что каждое из них будет записано и поставлено во главу обвинения.

– Товарищ генерал-лейтенант! Меня там не было. В первый бой я вступил 5 июля под Псковом. Нашим соседом был 41-й стрелковый корпус и части нашего 1-го механизированного, третья танковая дивизия. По опыту общения и взаимодействия с шестью командирами корпусов, дивизий и полков танковых и механизированных войск на северном участке фронта могу выделить общие ошибки. Первое: недооценка разведки. Ею просто пренебрегают. Второе: непонимание значения авиации над полем боя. Нас неоднократно либо пытались отправить в атаку, без воздушного прикрытия, либо ставили в укор, что мы не стали «преследовать противника» без такового. Третье: атакующий стиль поведения в бою, при наличии угроз с флангов и неясном положении впереди. Вместо того чтобы использовать основное преимущество: мощную артиллерию наших танков, всех, без малейшего исключения, от легких до тяжелых, требовали разыграть карту атаки, натиска, быстроты и огня. Подставляя под огонь с опасных ракурсов и опасными калибрами немецкой артиллерии и авиации. Четвертое, полное отсутствие взаимодействия с пехотой и остальными войсками на участке фронта. Зачастую между нашими подразделениями и пехотой даже связи нет. Одни ракеты. Пятое, отсутствует корректировка огня и своевременная постановка текущей задачи: то есть на поле боя произошли изменения, а цель и направление атаки или обороны не меняется, что ведет к дополнительным потерям. Плюс, когда количество и качество противника неизвестно, это возвращаясь к разведке, а существует угроза нападения сверху и с флангов, надлежит действовать от обороны и из засад, а не бросаться с шашкой наголо в самую гущу врагов. В общем, есть о чем поговорить, это еще не всё. Это только вершина айсберга.

Генералы зашумели. Их так учили! Быстрота, натиск, маневр, огонь! И именно в такой последовательности. А тут зеленый пацан их учит!

Василий парировал шум:

– У меня спросили мое мнение – я ответил. Подойдите к этому проще: танк – это просто телега, которая возит пушку. Все мы – самоходные артиллеристы, а не кавалеристы.

Для большинства присутствующих это был удар под дых. Большинство из них еще недавно носило шпоры. Некоторые ими и сейчас бренчат.

– А я помню это высказывание! – сказал кто-то из генералов. – Припоминаю, что сказавший это, через полгода, присел на «пятнашку», как враг народа. Так ему и надо!

– Ты бы помолчал, Тимофеич! – громко сказал другой, весь седой, генерал-лейтенант. – Комдив Челышев, начштаба 11-й танковой, до конца выполнил свой долг: прикрыл отход к Новоархангельску моего мехкорпуса, а не драпал, как некоторые, на самолете из котла.

Федоренко постучал карандашом по графину, призывая всех к порядку.

– Садитесь, лейтенант. Да, товарищи генералы, мы этот вопрос уже поднимали, почти год назад на всеармейском совещании. К сожалению, лейтенант практически слово в слово повторил большую часть моих тогдашних замечаний, ну, кроме необходимости действовать от обороны, когда замыслы и численность противника неизвестны. Тогда, в сороковом, за такие слова можно было… – начальник ГАБТУ замолчал.

– Вернемся к вам, генерал Баранов. То, что вы сделали, называется самоуправством. Однако вы задействовали такие силы и средства, включая Ставку Верховного Главнокомандования, что обвинить вас в этом не представляется возможным. Кстати, примерно в это же время нашим Управлением решался вопрос о формировании и отправке на Северный фронт двух танковых дивизий, четырех танковых батальонов и двух отдельных танковых батальонов резерва Ставки. По планам вашего командования эти подразделения должны были прибыть на фронт не позднее 30 августа. Но прямо скажем, что немцы опередили нас на полмесяца и неожиданно быстро пробили эшелонированную оборону у реки Мшага, поставив перед командованием двух фронтов очень сложную задачу. В случае прорыва немцев под Новгородом, над Ленинградом нависла бы угроза окружения и взятия. Вы, конечно, отхватили себе значительно большее количество тяжелых танков, чем позволено по штату. Что это за батальон, в котором 53 тяжелых танка?

– Десять танков ему были приданы из состава второго танкового полка. Один танк – подарок самому Челышеву от рабочих Кировского завода.

– Штат № 010/85 предусматривает всего 29 танков в батальоне.

– Дивизия сформирована по штатам апреля 1941 года. Именно это штатное расписание являлось основой для переформирования. Кроме тяжелых танков, в состав дивизии включены легкие танки Т-50 в количестве 20 штук, в том числе 14 со складов 174-го завода, их не приняли военпреды, рабочие их восстановили. Используются в качестве связных и разведывательных танков в боевом разведдозоре. КВ-3 слишком шумный для этого. Штат, о котором вы говорите, товарищ замнаркома, утвержден тогда, когда мы уже были на Мшаге. Основная единица – танковая рота, десять машин, три взвода по три машины, командир взвода – средний командир, командиры двух машин – сержанты или старшины. Ваш новый штат предполагает командирами сажать только средних командиров. А где их столько взять, да еще и опытных? Мои сержанты – гораздо опытнее лейтенантика ускоренного выпуска. Старые танки сданы на ремонт и пошли на пополнение 24-й танковой дивизии.

Федоренко ухмыльнулся, он понимал, что задел больную тему для Баранова. Его дивизию разодрали на части в начале войны. С большим трудом он смог скомплектовать часть, способную бороться даже с немецким корпусом, что он и доказал. Но тем не менее замнаркома решил еще поинтересоваться у комдива:

– А зачем вам три моторизованных полка?

– Ну, во-первых, моторизация у них весьма условная, только автомашины. Во-вторых, каждому танковому полку по полку пехоты, а отдельному усиленному батальону еще один, под решение его задач. Сразу предполагалось, что батальон Челышева будет решать задачи усиления и проводить рейды, то есть действовать в отрыве от основных сил. В частности, он провел разведку места сосредоточения для наступления дивизии, обеспечил накопление складов с боепитанием и горючим, разведку прилегающих территорий. Чем обеспечил успех наступления на Шимск. Его батальон остановил продвижение немцев под Новгородом, перекрыв танкоопасное направление у Трех Отроков. Он же нанес отвлекающий удар по первому армейскому корпусу, который, во-первых, серьезно отвлек противника от нашей переправы, во-вторых его бойцы захватили в плен командира корпуса и добыли важную информацию о расположении противника, его силах и средствах. Поняв, что большая часть сил немцев находится сейчас под Новгородом, я перебросил туда артиллерию и ускорил движение на Шимск, застав врасплох Манштейна, который засунул одну из дивизий в мешок. Будь у меня сил меньше, мы бы с такой ордой не справились. А так мы, во взаимодействии с 28-й танковой, и город отстояли, и прорыв ликвидировали.

– Мы еще вернемся к этому вопросу. Николай Иванович, у вас есть вопросы к представителям 1-й танковой?

В центре первого ряда поднялся человек в круглых очках, на петлицах которого было четыре ромба, а на рукаве большая красная звезда с золотым серпом и молотом.

– У меня есть вопрос, но не к ним. Когда воевать научимся, товарищи генералы? Первая танковая в наступлении потеряла всего три машины. А тут не знаешь, как укомплектовать целую орду «безлошадных»! Вот посмотрите: это за сентябрь! Десять, десять бригад формируем, ни одной новой, все из разбитых дивизий и корпусов. По крохам собираем! Учитываем технику всю, поштучно! А вы их палите, сотнями!

– Не мы, немцы! – возразил кто-то из зала, но на него зашикали, потери по техническим причинам и по отсутствию снабжения были гораздо выше боевых. Это все знали.

– Генерал Баранов!

– Я.

– У вас были потери по причине отсутствия топлива, боеприпасов и поломкам?

– Только три танка на переправе. Машины у нас тяжелые, на восемь тонн больше максимального веса для мосто-понтонного парка. Две машины свалились в воду из-за водителей, одна из-за перебитого противником троса. Проблем с топливом и боеприпасами не было.

Василий не слушал эту перепалку. Это слышал только я. Но я молчал и не хотел никому ничего отвечать или спрашивать. Он же смотрел в одну точку, намертво зажав кулаки. Все эти люди ему стали совершенно неинтересны. Письма крайний раз приходили еще в Череху. Больше их не было. Он винил в этом плохо работающую почту, ан вон как обернулось. Отца уже нет, где находятся мать и сестра – неизвестно. Совещание закончилось, всех отпустили. А он так и остался сидеть на месте. Ему задали вопрос, но он не отреагировал. Баранов отрицательно махнул рукой вопрошающему, подошел ближе и сказал на ухо:

– Он похоронки не получал, ждал писем.

– Что там случилось? – задал вопрос Федоренко. Баранов сообщил и ему о том, что Василий не знал о том, что отец погиб. Замнаркома встал, вышел из-за стола и подошел к Васе.

– Извини, мы не знали. Это давно случилось, 25 июля. Прими мои соболезнования. Генерал, вас отвезут в гостиницу, я распоряжусь. – Он вызвал адъютанта, но к этому моменту Василий встал.

– Разрешите идти?

– Товарищ Зальцман настаивает на переводе вас в СКБ-2.

– Я хочу вернуться в свой батальон.

– Идите, лейтенант. Идите.

Глава 20

Москва, Измайлово, полигон ГАБТУ,

22 сентября 1941 года

В приемной было шумно, Зальцман что-то кричал в трубку телефона, генералы разбирали свои куртки и головные уборы. Седой генерал-лейтенант подошел к Василию, протянул руку и сказал:

– Отца твоего, Ивана Никифорыча, бойцы вынесли, мы его похоронили на кургане на берегу Синюхи. Он и его люди, на четырех танках, связали боем 11-ю танковую дивизию на переправе через Уманку, позволили нам оторваться от противника и занять оборону у Новоархангельска. Принес? – спросил генерал своего адъютанта. – Вот карта, его могила отмечена. Это его два ордена, шлемофон и пистолет. Держи! Не благодари, это наша благодарность ему.

– А мама и Таня?

– Мать твою он из Бельцов в Одессу отправил еще в июне, работала во флотской газете. Нас внезапно перебросили под Умань, мы были в составе Южного фронта, в Бессарабии. Зайди в ГПУ РККФ, раз в Москве. Может быть, у них есть сведения. Я не знаю, здесь бываю наездами, я в Резерве Ставки. Не доверяют, видимо. – Надев папаху, генерал вышел.

В гостинице Баранов пошептался о чем-то с Сашей Архипцевым. Тот соорудил стол, разлил водку в четыре стакана, разложил черный хлеб с немецким копченым шпиком. Один стакан накрыл черным хлебом с салом.

– Василь Иваныч, вставай, помянем! – сказал генерал, похлопав Василия по плечу.

– Земля ему пухом и вечная память!

Уже в шесть тридцать утра в дверь постучали, принесли телефонограмму от Зальцмана. Он прислал машину из НКТП, требовалось выехать на станцию Ржевская, у Рижского вокзала, получить там танк и перегнать его в Измайлово, на площадку возле стадиона. Москву Василий не знал, карт не было. Связи – тоже. Я лишь примерно догадывался, как туда можно попасть с Рижского вокзала. Оказалось – не так далеко, расспросили железнодорожников. В Ржевской стоял «именной» танк, закрытый брезентом, и маленькая теплушка, в которой находился Федор Евграфович, Ваня Сафонов, Серега Томин, мехвод, и Володя Ртищев, стрелок-радист. Их вчера, с криками «давай-давай», погрузили на платформу, прицепили одних к паровозу, и всю ночь гнали «литерным», с единственной заменой паровоза в Бологом. Сползли на грешную землю, пересекли многочисленные пути и оказались через несколько минут за окружной железной дорогой. Справа находилась получаша стадиона, на поле которого с самого утра бегали красноармейцы и кололи чучела. Слева каких-то семь недостроенных зданий, восьмое стояло на правой стороне шоссе. Впереди справа, за забором, строилось что-то грандиозное, но там не было ни души, стройка явно «заморожена». Башня была развернута, орудие лежало на моторном отсеке. Всех разморило, когда поднялось солнце и нагрело броню. Разбудил стук по броне, внизу стоял Зальцман в танкистской куртке, в руке монтировка, которой он колотил по борту.

– Че стоим? Не доехали! Заводи, давай за мной! – Он сел в свою машину и тронулся по шоссе.

За забором стройки был поворот налево, а там между двумя холмами виднелись знакомые очертания танковой директрисы.

– Башню расчехлить, сдать назад вон к тому гидранту, через полчаса танк должен сверкать, как котовы яйца. Задача ясна?

– Есть, товарищ генерал.

– А ты, лейтенант, со мной. Знакомься, Лебедев, Иван Андрианович, первый зам начальника ГАБТУ. Все военно-техническое снабжение танковых войск сейчас на нем. Так сказать, представитель заказчика.

Этот генерал вчера рассматривал наши ТМР.

– Добрый день, лейтенант. Я попросил товарища Зальцмана озаботиться доставкой сюда ваших машин. Что у вас есть по ним, кроме фотографий?

– Полностью весь комплект чертежей сейчас в техотделе НПСЗ. У меня сохранились только эскизы и расчеты.

– Давайте сюда. И фотографии тоже. Где делали гидроцилиндры?

– На Кировском заводе, там есть струйная установка для хромирования.

– Отлично! Все-таки ваша, Исаак Моисеевич, а отказывались! Так, вопрос, лейтенант! Финны применяли и применяют каменные надолбы, как с ними бороться? Эта машина справится?

– Не пробовали, товарищ генерал. Торопились и испытывали ее только на те препятствия, какие были у Желкуна. Мне кажется, что каменные требуется выдергивать вертикально, как зубы, а потом отваливать в сторону тралом.

– Как сделать?

– Поставить сюда телескопический кран с захватом, поворотный, вместо башни, естественно с усиленным погоном и узлом крепления. – Василий нарисовал над танком стрелу и клещевой захват.

– А противник? Бить же начнет по тросам.

– А тросов не будет, гидравлика с бронированным штоком. Вне обстрела, башнер сможет работать снаружи. Второй пост – чисто внутренний. Я еще конкретно конструкцию не рассматривал, но общее представление об этом есть. В общем, это кран, бульдозер, трал и, затрудняюсь сформулировать название, в общем, рука такая, которая может хватать, дергать, ломать и крутить объект, производить с ним различные манипуляции.

– Во-во, манипулятор. Так и назовем. Мы разградитель доставили, правда, разобрать пришлось, но еще ночью начали сборку. Пойдемте, посмотрим полигон для испытаний, который воссоздает финские укрепления под Выборгом. Яков Николаевич вечером доложил о ваших успехах товарищу Сталину, он сегодня прибудет сюда для ознакомления с техникой.

Быстро ребята закрутились! Видать, хорошенький пендель получили! Волшебный! Забегали, как тараканы, у гнезда которых сорвали доску и туда проник яркий свет. Однако машину они выбрали с умом, надо отдать должное. На этой машине мы меняли коробку, ставили с мультипликатором. Двенадцать передач вперед и четыре назад. Полигон построен давно, наверное, в сороковом, земля плотная. Группа саперов устанавливает квадратно-гнездовым способом деревянные ящики с противотанковыми минами между надолбами. Много колючей проволоки, заграждение – что надо! Придется попотеть. Сходили, посмотрели на сборку разградителя, там все в порядке. Заговорили и о Н2П, который подвел дивизию на Луге.

– Так как КВ-3 пошел в серию, то есть необходимость изменить грузоподъемность Н2П до ста тонн как минимум. И сделать это можно, только вместо открытых понтонов и мостового настила надо возить понтон, верхняя часть которого и есть настил. Вот, примерно так. – Я нарисовал сложенный и разложенный понтон ТМП. – Делать можно как одноколейный, так и двухколейный мост, но четко из четырех секций с водонепроницаемыми переборками. Ну, то есть готовое судно. Которое достаточно сложно потопить, а в случае сильных повреждений – просто заменить понтон другим. Либо часть его. Катера, которые будут обслуживать переправу, снабдить мощными компрессорами, чтобы выдувать воду из пробитых понтонов.

Генерал забрал наброски, но тут начали подъезжать «гости», и ему стало не до разговоров с лейтенантом. Начиналось действо, название которому: «показуха». Впрочем, мины прикапывали настоящие, так что давайте называть это своим словом: «войсковые испытания». Вместе с Федоренко приехал Баранов, но, немного поговорив с представителями ГАБТУ и другими генералами НКО, подошел к выставленным двум машинам его дивизии. Серегу Томина генерал услал в палатку и, когда приехали кремлевские машины, встал в строй экипажей танков, сняв фуражку и надев шлемофон. Он сегодня за командира. Василию досталось прежнее место мехвода. «Серые плащи» вначале окружили столик, на котором ГАБТУ что-то разложило. Затем все переместились к выставленным на треноге бинокулярным трубам большого разрешения. Осматривали полигон и инженерный «уголок». В полукапониры поставили самые мощные противотанковые орудия: пушку Ф-22 и 85-мм зенитку 62-К. Так что испытания проводят серьезные и, кажется, с «подопытными кроликами». После этого «серые плащи» и их охрана, в сопровождении деятелей из ГАБТУ, двинулись к танкам.

– Здравствуйте, товарищи танкисты!

– Здрав желам, тащ Сталин.

Несмотря на то, что нас всех представили, никакого интереса к нам лично никто из присутствующих не проявил. Внимательно осматривали танк и машину разграждения. С ответами на вопросы вождя мучился только генерал-майор Лебедев. Остальные об этих двух машинах мало что знали, разве что Зальцман.

Так, «подопытных кроликов» не будет! Приказано поставить машину у начала инжгородка и покинуть ее, укрывшись в блиндаже. Пушки произвели четыре выстрела, которые успешно срикошетировали от ножа трала. Василий сам сел на место водителя после осмотра трала командованием. Он уже видел тот путь, который предстояло проделать: если пойти под небольшим углом, то «камешки», которые стоят самыми дальними, удастся взять на края «ножа» и выковырять их из земли. Быстро переключившись и набрав скорость, он подскочил к началу заграждения, тормознул перед ним и перешел на пониженную передачу, включив демультипликатор. Двигатель взвыл на полных оборотах, заглушая даже звуки подрыва противотанковых мин под тралом. Плавно, в несколько приемов, вышел на намеченный путь и успешно выворотил из земли два ряда надолбов. Затем обратил внимание, что трал приподнялся, сдал чуть назад, и не напрасно! Одну мину трал пропустил. Переключился вперед и вышел из каменной ловушки, подъехал к капониру и воткнул в него нож трала. Запросил по радио:

– Снести? Для красоты?

– Оставить! Влево и на исходную.

Затем Евграфыч и Василий показали класс стрельбы по появляющимся мишеням. В заключение разнесли танк Т-IV. На этом месте дали отбой, и приказ возвращаться на исходные. Когда прибыли на место, то ни «серых плащей», ни их машин на полигоне не оказалось.

– Что? Напрасно землю рыли? – просил Василий у Баранова.

– Какое напрасно! Тут такой цирк был! «Сам» обещал всех за одно место над землей подвесить, если у РККА не будет этих танков и тралов!

В тот же вечер Баранова вызвали в Кремль. Несмотря на протесты со стороны Зальцмана, Баранов забрал с собой и Василия, и оба танка к новому месту службы. Он был назначен начальником АБТУ Ленинградского фронта и командующим 1-й ударной танковой армии, формирование которой было намечено проводить за счет мощностей ленинградских танковых заводов и Ленинградского УАБТЦ.

Глава 21

Москва – Ленинград, АБТУ фронта,

23–24 сентября 1941 года

Опять погрузка, на этот раз для ТМР подали четырехосную платформу, так что возились только с маскировкой. Было ветрено, и потребовались дополнительные доски и бревна, которые никто выделять не хотел. Вместо теплушек подали восемь пассажирских вагонов, ближайший из которых был купейным. Две шумливые проводницы ни в какую не хотели пускать трех сержантов в купейный вагон, в конце концов договорились, что все займут одно купе, все равно один человек будет стоять на посту на платформах.

– Но если мест не хватит для средних и старших командиров – уйдут в общий! Сразу предупреждаю!

– Антонина Михайловна! Мы все поняли. Кипяточек есть?

– Вон, берите! Чаю и сахара нет. Смолить в тамбуре! Сортир – за платформой! На стоянке – ни-ни! И никаких своих ключей, знаю я вас, танкистов.

Ну да, треугольные ключи у нас у всех с собой. Люки на БТ-5 и все «технички» на надгусеничных полках имели такие же замки, как на дверях вагона. Похоже, в одном месте делались. Проводница угомонилась, замела и замыла следы сапог от входа до первого купе, и успокоилась. Пожевав сухпай, который Евграфыч «смочил» неположенными «фронтовыми» из фляжки, разлив по чуть-чуть из фляжки чистого спирта, все завалились спать по фронтовой привычке: где приткнулся, там и спи, пока жив. Несколько раз открывалась дверь в купе, ребята меняли друг друга на посту. Затем вошла проводница и опустила светомаскировочную штору на окне. Это сейчас их делают серыми, тогда они были черными. Затем за окном послышался стук сапог, отдаленные голоса переклички, голос Антонины: ноги вытирайте, только полы намыла. Началась погрузка какого-то подразделения. Василий поднялся и сел за столиком. Еще раз перечитал полученный ответ в Наркомате флота: «Настоящим сообщаем, что в составе Одесской военно-морской базы по состоянию на 01 июля 1941 года гражданка Челышева Е. А. не числится. Других сведений не имеем».

В дверь постучали и ее открыли: «Комендантский патруль, проверка документов!»

– Вы – старший? Ваша техника на платформе?

– Наша.

– Откройте люки для досмотра.

– Есть!

На платформу залезло два автоматчика и заглянули за и под брезент, под днища и в люк водителя. Откозыряли и спустились вниз. Василий вернулся в вагон через тамбурную дверь. Меняться так удобнее, и все ходили именно так, несмотря на предупреждение Антонины. На башне танка находился ДШК, в случае воздушной тревоги часовой становился пулеметчиком. В вагоне полно танкистов и «техников», почти поголовно младшие лейтенанты. Какая-то из школ произвела выпуск.

Перед самым отправлением в вагоне появился Баранов и занял соседнее купе, вместе со своим адъютантом. Дверь в его купе постоянно открывалась, шли какие-то доклады. Вскоре поезд дернулся, закачался на стрелках, и в вагоне стало тише. Начавшего дремать Василия разбудил стук в стенку из генеральского купе. Баранов вызывал к себе. Оправив гимнастерку, пошел к генералу.

– Евграфыча тоже позови, – бросил генерал, продолжая копаться у себя в полевой сумке. – Садитесь. Ставкой поставлена задача освободить проход для судов и кораблей по Свири. Поэтому, Федор, выйдешь в Чудово, там танки отцепят, и отвезешь пакет Давыдову. Проследишь за погрузкой в эшелоны. Если роту усиления еще не отдали, ее тоже грузить. Третьему мотострелковому передашь вот этот пакет. Им следовать своим ходом на станцию Оять. Все понял?

– Чё ж тут не понять, Виктор Ильич? Сделаем.

– Ну, добре. Иди добирай! – сам генерал достал еще один пакет и вытащил оттуда пачку бумаг и карт. – Что касается тебя, Василий, то ты опять вылез со своими предложениями, поэтому тебе и карты в руки. Смотри, в какую задницу нас пытаются засунуть.

Генерал раскрыл карту, на которой густо были помечены многочисленные плацдармы маннергеймовцев на левом берегу Свири: от Лодейного Поля до Сосновца. Наши силы обозначены всего тремя наименованиями.

– Под решение этих задач у Медвежьегорской армейской группы изымают части 7-й армии, но сам понимаешь, это Тришкин кафтан. Смотри, думай. Имей в виду, что мостов нет, пока в руках их только один, в Лодейном Поле. И по грузоподъемности нас он не поднимет. В поселке Свирь-3 котлован затоплен, так что там прохода нет. Генерал Лебедев что-то говорил о новом Н2П, который ты предложил, но времени нам на это не дают. Так что вариант один: разгромить финнов на левом берегу, как минимум.

– Тогда действовать надо от Вознесенья, Виктор Ильич. Чем-то усилить войска на левом фланге, а остальное перебросить к Онеге. Там войск вообще практически нет. А кто отбил Подпорожье?

– А ты откуда знаешь, что его сдавали?

– Что у меня рации, что ли, нет? «Волгарь» доложил устно «Первому» в 14 часов 17-го, открытым текстом, что разрезан надвое и отходит. Так как дважды было упомянуто звание «первого»: маршал, то понятно, кто и где. Непонятно, почему он действует одной дивизией, этот первый.

– Ой, не пришей кобыле хвост. Войска частью подо Мгой, а большей частью за Вишерой, сам нос на фронт не кажет, еще ни разу не был. Отбрыкивается тем, что немцы давят, идут к Вишере, но он-то гораздо восточнее.

Договорить не дали: воздушная тревога. Немцы бомбят мост на реке Лама. Спешились, отошли от вагонов. Впереди небо в разрывах, строчки трассирующих пуль, далекие взрывы. Через полчаса тронулись дальше, по дамбе шли чуть ли не гусиным шагом, затем поезд набрал ход, к 4 утра остановились в Чудово. Маневровый паровозик отцепил платформы с техникой, попрощались с экипажем, час удалось поспать, затем прибыли в Ленинград, но не на Московский вокзал, а на мелькомбинат на Обводном.

Мы вышли первыми, генерала поджидала машина, и я оказался в историческом центре города! Как вы думаете, что я вижу из окна комнаты, в которой мне выделили койку? Александрийский столб! АБТУ фронта расположилось в здании Генерального штаба, с видом на Зимний дворец, раскрашенную маскировкой Дворцовую площадь и Александровский садик. Неслабое местечко! Я бы лично предпочел поваляться или, на крайняк, сходить в столовую, потому что знал, что мы здесь ненадолго. Сегодня 24 сентября, ровно через неделю Ставке будет не до Свири, а погруженный на платформы усиленный батальон окажется явно совсем в другом месте, и не под началом у рассудительного Баранова. Но что и кому я могу доказать? Несмотря на почти бессонную ночь, Василий направился сначала в библиотеку, там взял несколько справочников, разузнал, где в здании есть чертежные доски, и двинулся туда, не забыв сообщить об этом адъютанту Баранова. Дотемна чертил и считал моменты сил, действующие на складной понтон. Рылся в справочниках и звонил в Шлиссельбург. Увлек даже меня, и я с удовольствием помогал ему в этом безобразии. Парень он увлеченный, и с головой, считает и чертит быстро. В 19.30 его попросили покинуть помещение, до утра оно закрывалось. Недовольный Василий поднялся на два этажа выше, спросил у Саши: кто у «Бати», и осторожно постучал в дверь. Генерал с кем-то ругался по телефону, и ему явно было не до того, чтобы слушать Васю, но он махнул рукой, разрешая войти. Минут семь-десять пришлось слушать о том, как надлежит действовать начабту-55, чтобы его танки смогли пройти ремонт, а 24-я смогла заменить танки. Наконец был согласован график поставки платформ и трофейных полуприцепов. Раскаленная докрасна трубка телефона легла на аппарат. Виктор Ильич пару раз крепко выругался.

– Суток не прошло, а уже во где сидит эта должность! – Его предшественник был раньше по званию военный интендант 1-го ранга, наверное, ему на этой должности было несколько проще и привычней. Боевой генерал начинал сразу кипеть, когда ему начинали нести пургу, о том, что кто-то не имеет свободных площадей или подвижного состава.

Немного успокоившись от разговора, генерал решил поинтересоваться, что привело сюда лейтенанта.

– Ну, во-первых, вот два варианта понтонов для одноколейного и двухколейного моста. Выяснил, что близкие по форме и размерам понтоны до войны выпускались в Шлиссельбурге для дноуглубительных снарядов Новоладожского канала. Пересчитал их грузоподъемность, в расчете на два основных и два оконечных понтона для речной части моста. Получается – 86 тонн каждый. Запросил их количество и возможность выварить вот такие вот крепления по углам. Пришел ответ: физически имеется 420 таких понтонов, сосредоточены в поселках Шлиссельбург, Назия, Кобона, Новая Ладога и так далее до самой Свирицы. Сварочные аппараты имеются на всех земснарядах. Что касается оконечных понтонов, то их физически нет, но предприятие в данный момент простаивает, выпускает саперные лопатки и готово взяться за их производство. Размеры понтонов: Длина – 5 метров, ширина – 2,4 метра, высота – 1050 мм. То есть в сложенном состоянии его ширина позволит перемещаться по любым дорогам и мостам, доступным для автомобиля ЗиС-5. Для установки моста через Свирь потребуется 60–80 таких секций по четыре штуки. 80 × 4 = 320 понтонов. Главного инженера Спецгидростроя я вызвал в Ленинград, скоро будет здесь.

– Неугомонный ты! Ладно, приедет, обсудите с ним детали, потом зайдете ко мне, доложитесь. Иди.

Уже вдогонку спросил, а для чего их делали?

– Грузить на плаву грунтоотвозные шаланды. Такой хвостик за землесосом.

– У, а выдержат?

– По расчетам – выдержат. Проверим.

Фактически – мост был. Его финны неповрежденным захватили в Подпорожье. Потом наши его повредили авиацией. Но это было в «той» войне, в мое время. Пока – он цел! И придется начинать с него, как бы ни хотелось уйти на правый фланг. Укрепрайона у Богачево еще нет, а мост пока стоит. Но генералу мы ничего докладывать пока не стали. Пусть считает, что Чапай думает. Задачу он поставил.

– Слушай, Василь Иваныч. Ты к Волкову заскочи, он у нас по новой технике и связям с промышленностью. Пусть подключится и надавит на инженера или подключит кого дополнительно. Да и посолидней будет, если вопросом занимается первый зам. Ты ж у нас постареть еще не успел. Но после этого – ко мне! Давай, форсируй!

Волкова Василий помнил: 17 июля он поздравлял экипаж со званиями. Он же пробивался на Кировский завод, вместе с Куликом. Расспросив Сашу, где найти Волкова, перешел в соседнее крыло, прошел «под конями» и постучался в кабинет зама.

– О господи, какие люди! Я сейчас, посиди!

Волков брился в комнате отдыха, кабинет у него такой же большой, как и у «Бати». Чуть телефонов побольше, все-таки давно здесь.

– Василь! Ты кофеек пьешь?

– Только с молоком, оно – горькое.

– Ну, во-первых, кофе – мужского рода, то есть: он – горький, а во-вторых, молока у меня нет, как и сахара, все равно это вкусно, он у меня настоящий, довоенный.

– Сахар у меня есть.

– Вот и договорились, я тебе – кофе, ты мне сахар. Прошу! Сюда какими судьбами?

– Меня в Москве хотели забрать в НКТП, к Зальцману, Баранов отбил, Сталина просил оставить меня здесь, на батальоне.

– А батальон-то где?

– Грузится в Новгороде. В общем, Виктор Ильич озадачил меня Свирью, а для этого нам новый Н2П нужен. Старый нас не поднимает. Я тут нашел серийную продукцию, которую можно запросто превратить в новый понтонный мост. Вот, посмотрите. Под танками будет держать до 96 тонн веса.

Волков подвинул счеты, что-то прикинул на них. Усмехнулся и попытался отодвинуть чертеж в сторону.

– Василий, это тебе не танки бить, ты немного ошибся. Максимальная грузоподъемность – 48 тонн.

– Ну, вообще-то, это вы умножили на четыре, а требуется умножать на восемь. Длина понтона – 5 метров, а танк между перпендикулярами – 7500. Восемь понтонов будут держать один танк. А закон Архимеда я знаю.

– А, и действительно! Я что-то об этом и не подумал! Так, интересно. А как удалять воду из понтона? Их для этого делают открытыми.

– Ну не ведром же, компрессором, как подводные лодки продувают. Отверстия сверху можно зачопить, а вовнутрь подать воздух. Давление требуется минимальное: одна атмосфера.

– Разумно, но мне кажется, что танк просто раздавит понтон.

– На земле? Да. На воде – нет. А вот «береговые» понтоны надо делать крепкими. Вот расчет, вот вес.

– Отлично, у тебя все или почти все продумано и рассчитано. Я здесь при чем?

– Сейчас подъедут из Шлиссельбурга люди, которые их делают и которые их имеют. А они нужны нам, после некоторой переделки. Вот эти замки надо вварить, и вот такие проушины, чтобы собирать и перевозить. И их тоже надо где-то заказать. Причем быстро и срочно. Они могут понадобиться очень скоро, в свете необходимости очистить Свирь от всякой гадости белофинской.

Волков приподнял голову, чуточку задумался.

– Литые замки и защелки заказать в Ленинграде не сложно. Материал?

– Стальное литье.

– Решаемо. Так где твой человечек?

– Должны сюда позвонить с проходной, через Сашу Архипцева.

Зазвякал телефон, действительно на проходной стоял главный инженер завода Гипрогрунта, треста Лентехфлот.

Довольно быстро рассмотрели и первично оценили проект, зашли втроем к Баранову, тот дал добро, но после этого попросил Волкова и Василия задержаться, а Самойлова подождать у адъютанта.

– Так, тащ полковник, берете все на карандаш и на контроль, сами. Василий, внизу машина, через четыре часа максимум быть в Ояти. Зайди к коменданту, возьмешь с собой охрану, получи оружие и гранаты. Там четыре твоих танка и один ТМР.

Найдешь генерала Евстигнеева. Он поставит задачу. Не успели мы. Теперь дело за тобой. Батальон и прикрытие отправлю туда, куда ты скажешь. Что ж, Василии Ивановичи, вот так приходится начинать совместную работу. Один за всех, и все за одного. Василий, время! Бегом вниз!

Возле кабинета коменданта штаба округа сидели три человека с автоматами и автоматическими винтовками, на поясах гранаты и кобуры с пистолетами. Вид бывалый и тертый. Оружие для самого Василия уже лежало на столе в кабинете. Расписавшись за выдачу в гроссбухе, старший лейтенант отсоединил магазин, открыл затвор, осмотрел патронник и щелкнул затвором. Поставил диск на место, снял ремень и просунул его в темляки двух подсумков с гранатами и двух запасных магазинов к автомату ППД. Видимо, такой порядок был заведен давно, и таким образом отправлялись на передовую работники штаба и управления, потому что «комендачи» сразу по выходу Василия из кабинета встали, пропустили командира вперед и вышли вслед за ним на площадь. Трофейный Mercedes-Benz 170V с брезентовым верхом и установленной под ним аркой для пулемета. Сам пулемет сейчас лежал на заднем сиденье и был авиационным, с двумя магазинами, с обеих сторон, на 50 патронов каждый. Двое из троих красноармейцев сели сзади, третий оказался разводящим. Водитель немедленно тронулся. Маршрут поездки он знал. Выскочил на Невский, до самой Лавры, там повернул направо, на набережную Обуховской Обороны, по ней до Володарского моста, последнего на реке. Его высокие арки, может быть, еще кто-то помнит. Дальше начинался завод «Большевик», бывший Обуховский. Троицкое поле и дальше шло Шлиссельбургское шоссе. Кстати, оно практически не изменилось с той поры. Пересекли реки Тосно и Мгу, еще один поворот направо у Анненского на Мустолово, в сторону рабочих поселков торфозаготовителей. Затем Синявино и довольно большой поселок Путилово. Здесь, после крутого поворота, машина остановилась, бойцы сзади вышли из машины и открыли брезентовый верх на кабриолете. Закрепили MG-34A в креплении над аркой. Дорога дальше пошла довольно глухая, все лесом да перелесками. Дважды пересекли железную дорогу. Наконец въехали в Старую Ладогу. Отвернули налево, затем свернули к переправе через Волхов. На всем пути останавливали нас всего два раза. Войск или постов практически нет. Шоссе, если его так можно назвать, кончилось именно на этом повороте. Пошла обычная грунтовка, немного посыпанная песком. Дорога стала прямой, без поворотов, хоть и узкой. Водитель весь напрягся и несколько раз предупреждал бойцов, чтобы назад посматривали. Еще раз проехав через переезд, свернул на ухабистую и извилистую грунтовку. Василий спросил его:

– Свернул-то зачем?

– На этой трассе шесть могилок с нашей роты. Я что-то седьмым становиться не рвусь. Так что, товарищ старший лейтенант, не беспокойтесь, скоро в Паше будем.

Я уже понял: зачем нас сунули в эту поездку. Чтобы собственной задницей прочувствовали, с какими сложностями придется столкнуться. Дорог – нет, мостов – нет, а тут еще и водитель предупредил, чтобы стреляли во все, что движется. Уголовники разбежались из Третьей Свири и бандитствуют на дорогах, добывая себе пропитание. Так что райское место!

Паром в Паше еле шевелился, потеряли почти тридцать минут и уже опаздываем, но скорость не прибавить, она и так на пределе возможного, и это – «мерс». Обошлось без стрельбы. Сухощавый человек в маскировочном комбинезоне недовольно глянул на часы.

– В следующий раз опоздания не прощу, поехали.

– В танковых войсках так марши не готовятся, товарищ генерал. Я должен знать маршрут, чтобы рассчитать скорость движения и расход топлива.

– Вонозеро, танкисты там стоят.

– На каких танках?

– В основном БТ, есть несколько Т-34, было шесть КВ, но именно было.

– Связь с ними есть?

– Есть, но прослушивается противником, поэтому никаких разговоров. Все на сигналах. А так – третий канал УКВ.

– Связь у нас есть, вряд ли она прослушивается противником. Таких радиостанций у него нет. Командиры экипажей, ко мне!

Выслушав доклады, Василий поставил задачу: совершить марш в населенный пункт Вонозеро через населенные пункты: Телеговщина, Заозерье, Чука, Шапша, Печеницы. Боевой разведдозор: ТМР «04», в охранении ЗиС-5. Охранению держать дистанцию 200 метров. Замыкает колонну «101». Канал связи: 36-й, запасной 38-й. На остальных каналах связь запрещает. Третий канал будет прослушивать сам.

– Лейтенант Иванов, следить за дистанцией и подготовить тросы для буксировки машин пехоты. Пехоте следовать по две машины между танками. В случае соприкосновения с противником действовать по обстановке. Наиболее вероятны минная опасность и засады. Напоминаю об экономии боеприпасов, пополнить боезапас будет негде и нечем. Лейтенант Иванов, вам замечание за подготовку к маршу. Задача ясна?

– Ясна.

– По машинам, о готовности к маршу доложить. Товарищ генерал! Вы с кем?

– За вами. – Он махнул рукой, и откуда-то из-за домов вылетел ГАЗ-61. Хорошо живут генералы.

Дорога была порядком разбита, но свежих следов на ней не стало, как только свернули в сторону Телеговщины. ТМР шел с поднятым тралом, не в боевом положении. Танки здесь еще не ходили, так что мины, если их поставили, будут в колее для автомобилей. ТМР задал неплохую скорость движения, за первый час прошли 31 километр по спидометру. Дальше скорость упала, половину машин пехоты составляли ГАЗ-АА, а не ЗиС-5. Их пришлось брать на буксир, и скорость резко упала. Лишь к середине дня мы добрались до Вонозера. Там форсировали исток Яндебы. Судя по всему, танки оттуда куда-то ушли. Лесная дорога вела вдоль реки. ТМР давно уже опустил трал и выпустил «плуги», чтобы проверять автомобильную колею. Пока, кроме двух подрывов противопехоток, мин на дороге не было. Слева же частенько попадались таблички: «Стой! Мины!». Здесь еще несколько дней назад шли упорные бои между остатками 314-й дивизии и финнами. Подошедшая 21-я дивизия их остановила, а с появлением у нее танков из 46-й бригады, противник был отброшен назад к Подпорожью.

Василий и Володя обнаружили танкистов по связи на третьем канале. Они где-то рядом, но не спросить. Здесь никаких следов танков просто нет. Вдруг ТМР резко разворачивается и доносится выстрел из танковой «сорокапятки».

– БТ-7 в засаде!

У ТМР нет звезд на корпусе. Вид танка совершенно незнакомый, в общем, пока кричали код на третьем канале, бэтэшка успела пять раз выстрелить по ТМР. Зато посмотрели, почему немцы и финны прорвались так далеко: все снаряды раскололись при ударе о броню. Танкисты находились не у Вонозера, а у Долгозера. Здесь небольшое село Каковичи, скотный двор, куда загнали танки. В селе никого нет, финны всех вывезли. Дома стоят ограбленные дочиста, скот угнан. Цивилизация! В отличие от нашего времени, когда «объявить войну Финляндии и сдаться» стало хитом, в то время мало находилось желающих сдаваться финнам. Сдаться – значит быть уничтоженным.

Короткий перекур для всех, затем экипажи начали пополнять запас горючего, перепустив топливо во внутренние танки. Василий подошел к генералу:

– Тащ генерал-майор, пока светло, надо бы прогуляться немного.

– Куда это ты собрался?

– Мост, говорят, здесь красивый. Зря, что ли, столько топлива сожгли? Там пехота-то впереди есть? Местные говорят, что финны их не обстреливают, только бомбят изредка. Так что тяжелых орудий у них нет или их мало. Неплохо было бы посмотреть, что тут у них с зенитками, да скорее всего этих данных нет.

– Почему нет? Есть.

– С собой?

Генерал достал аэрофотоснимки: есть две батареи «флаков», скорее всего, немецкие. 16 орудий, по четыре с каждой стороны моста. В остальных местах: «эрликоны».

– Годится! Первый раз вижу, чтобы немцы так глупо поставили зенитки. Ваши пойдут десантом? Или его самому искать?

– Ты что задумал?

– Вот эта дорога ведет прямо в Подпорожье. Мин они на ней понаставили, слов нет. Но тэмээров никто из них никогда не видел. Прямо по дороге врываемся в Подпорожье, а вот грунтовка к мосту. Шрапнелью выбиваем батареи и оказываем поддержку вашим ребятам до того момента, пока мост не будет наш. Четырех танков на это дело хватит. Вот из этой точки будет работать один, отсюда – другой, а два остальных будут держать круговую оборону.

– Ты с ума сошел, там доты!

– А у меня калибр не 76, а 107, на прямой наводке, и скорость вылета гранаты 860 метров. А в дотах – ф-32 или ф-34, которые мне, как слону дробина. Только пусть десант с брони раньше времени не прыгает. Они мне на мосту нужны. Связь со мной у них будет. Только по моей команде, когда «флаки» и доты выбьем. За башней им будет вполне уютно, но шумновато. Небронированную технику с собой не брать, подобьют.

Через полчаса Василий твердым и уверенным голосом скомандовал: «Атака!»

Наша пехота вначале бросилась в стороны при виде незнакомой техники, но взрывы шрапнели над финскими окопами убедили их, что это свои, затем кто-то поднял людей в атаку, увидев, как танки уверенно идут по дороге за странной машиной впереди. ТМР сразу после прохода линии окопов, перекопано было даже шоссе, прибавил до полного. Он у него 36 километров в час. Уничтожив нескольких пехотинцев, пытающихся вытащить на дорогу дорожку из мин, у склада с лесоматериалами он заметил, что на огромную поленницу забралось несколько солдат, чтобы атаковать его сверху. Леша, водитель ТМРки, подцепил тралом бревна и начал их перетряхивать, вместе с шюцкоровцами. Проскочили мимо бетонного завода и разделились на две группы, одна из которых пошла к железной дороге, а вторая свернула к реке, чтобы бить во фланг немецких батарей. На весь бой ушло всего восемь-десять снарядов. Зенитчики даже не полностью опустили стволы, когда над ними прогремели последние звуки, проводившие их в ад. Отстреливаться пытался гарнизон одного дота. Подпорожье мы проходили без выстрелов, просто неслись к цели, и все, что попадалось по дороге, просто давили. Оставив один танк у моста, вернулись в город и помогли пехоте выкурить «освободителей» из него. А по мосту потекла пехота, танки и артиллерия 20-й дивизии, разделяясь направо и налево за ним, очищая противоположный берег от врага. Нас же Петр Петрович Евстигнеев отвел обратно в Каковичи. Но на следующий день он сделал ошибку.

Глава 22

Ленинградский фронт, Свирьстрой,

26 сентября 1941 года

Повторенье – мать ученья! Я, в принципе, поддерживаю эту поговорку обеими руками, но не на фронте. Дав нам отдохнуть, генерал направил нас к Свирьстрою. Именно там находился огромный запас цемента, благодаря которому финны чуть позже отгрохали себе новую «линию Маннергейма», и вдоль Свири, и на Карельском перешейке. Задачу поставил внешне простую: взять станции Яндеба и Тениконда, село Тененичи и Свирьстрой. К утру мы уже стояли возле Вонозера, чуть севернее, чем были вчера. Погода ухудшилась, сильный западный ветер, дождит. Нам придано два полка, часть которых мокнет на броне. Перед Яндебой – две деревни: Бардовская и Демидовская. Вы этих сел сейчас на карте не увидите: их не стало в ту войну, а делать бетонные фундаменты на Руси стали гораздо позже. Так что, кроме пустоши, на этом месте ничего не осталось. От Вонозера до Бардовской – километров двенадцать. Дорога шла между двух холмов: слева высота 131, справа – высота 82. Дорога идет по склону второй высоты. Между ними течет река Яндема. Движемся с черепашьей скоростью, ибо послали нас вместе с пехотой. Линия фронта обозначена, и проходит по южному склону высоты 131. Затем пересекает речку и, через северо-западный склон высоты 82, уходит к Подпорожью, точнее, со вчерашнего дня идет по берегу Нисельги, еще одной речушки. Причем линий фронта на карте две. Одна стерта, но видна, вторая нанесена ночью по докладам войск.

Мы вкатились на склон малой высоты, я увидел вершину 131-й и подал команду «Стой» тэмээрке. Вот такое же чувство было у меня во время второго штурма Грозного, перед площадью Минутка. Я понял, что ТМР под прицелом в борт. И противник видит мой танк, а я его не вижу.

– «Ноль четвертый», заднюю, вторую. Стоять!

Обзора назад у ТМР нет, вообще башня снята, управлять ею на заднем ходу можно только по командам по радио. Но дорога прямая на этом участке, но он – мишень. А я противника не вижу, хоть убейся. Просто чувствую, что он есть, и серьезный.

– Демультипликатор, заднюю первую, прямо, не газуй, пошел, тянись.

Танк самым малым покатился назад. Вначале я увидел в небе что-то вроде облака, напоминающего неподвижный круглый глаз, как у той кобры, что меня убила. Появились очертания и ее головы, и я понял, что меня разводят, отвлекают. Опустил взгляд ниже и заметил прямо под этим глазом слегка движущийся небольшой куст. Дистанцию было не определить толком.

– На удар, ноль, товсь! – я грубо навел орудие на цель. – Ниже два, вправо полтора.

– Цель вижу! Выстрел!

Ударило орудие, которое сорвало маскировку с МЛ-20 и сбило ей наводку, ее выстрел прошел мимо разградителя, который еле успел развернуться на нее. Четыре часа мы затем поддерживали пехоту на том берегу реки, которая пошла на штурм высотки. Трофейных пушек у финнов оказалось четыре, все на прямой наводке. С самого начала этой войны я впервые оказался в таком упорном и смертельно опасном бою. Мы выкатывались, били и катились обратно, уворачиваясь от тяжелых «чемоданов». И не обойти! Что там за этой сопкой, было неизвестно. После того, как последнее орудие было разбито, финны начали отход, и Яндеба досталась нам без боя.

– Чё встал? Давай вперед! – в борт постучал Евстигнеев.

– Куда вперед? Всё, приехали. Максимум, что могу сделать, это отойти в Лодейное Поле. Топлива километров на сорок, и по десять – двадцать снарядов в укладке. Фугасных вообще нет, а танков тут нет как класса.

– Ты же вчера заправлялся!

– Этот монстр жрет почти триста граммов в час на лошадь. Двести пятьдесят килограммов в час. А на борту всего тонна. У Жаркова соляра больше нет, мы все выпили. И снарядов этого калибра тут нет. А все: «давай, давай!», вместо того, чтобы подготовить операцию. Так что, товарищ генерал, финита ля комедия. Мы приехали.

– Так, связь давай, лейтенант!

– Володя, к машине, поднимай антенну! – сказал Василий по ТПУ, отстегнул шлемофон и вылез на броню, давая возможность генералу попасть в танк.

– Гады прожорливые! – пробурчал Петр Петрович, задачу которого мы и финны сорвали. Но он не танкист, и соизмерять несоизмеримое умеет плохо.

Топливо мы экономили, как могли, весь марш прошли без наддува, но в бою думать об экономии невозможно, требуется динамика от танка, особенно в таких боях, когда приходится постоянно маневрировать, и носиться туда-сюда 60-тонной мухой. А заглохнет на маневре, считай секунды, сколько осталось жить: от времени выстрела до прямого попадания.

– До Подпорожья добежишь? – крикнул генерал снизу.

– Добежать-то добегу, но там снарядов нет. Они в Ояти.

– И что предлагаешь?

– Топливо в Подпорожье есть? Требуется четыре тонны, шестнадцать бочек.

– Сказали, что есть.

– Пусть сюда отправляют по железке.

– И что дальше?

– Дальше прорываемся в Лодейное Поле по этой стороне «железки». В Тененичи не сворачиваем, так напрямую и попрем до Янеги. Там переезд, и выходим на шоссе. В головной танк перебросим остатки боезапаса, оставив в машинах только пару-тройку снарядов для подрыва, в крайнем случае. Другого выхода я не вижу.

– Там же дороги нет…

– Там, где пехота не пройдет… И бронепоезд не промчится… Там ТМР ее проложит.

– В Тениконде и в Янеге – финны.

– Я знаю, товарищ генерал. Нечем у них пока с нами бороться, если, конечно, кто-нибудь еще им МЛ-20 не подарил. До Тениконды пехота пойдет с нами, здесь шоссе, но ждать ее мы не будем. Сами доберутся. А вашим надо будет отдать им машины и пересесть на броню.

– ЗиСы не отдадим. Пойдут с нами.

– Тащ генерал, потом у них заберете. Мы вернемся, получим снабжение и вернемся брать Тененичи и Свирьстрой.

Генерал вновь спустился к станции, и Володя отправил очередную шифровку. Через два часа привезли 12 бочек газойля с великой стройки. Но его хватило, дизель и такую дрянь «кушал», только дымил сильнее.

Финны уже были пуганые, при появлении ТМР даже стрелять не стали, массово рванули через лес в Тененичи. Генерал приказал остановиться, вышел из машины и отправил ее и все оставшиеся машины назад за подкреплением. Сам залез в «01» танк, дескать, в тесноте да не в обиде. До переезда на Тененичи шли с комфортом, там был небольшой бой, две шрапнельных гранаты пришлось потратить. Но впереди – болото. Двухкилометровка показывает, что единственный путь ведет в Тененичи, а там финнов как грязи, и наверняка готовят что-то сокрушительное для нас. Поэтому достаем немецкие, точнее генштабовские пятисотметровки, находим тропу, ведущую к Чалдоге. Тэмэрка уверенно валит деревья, и мы движемся. Еще одна тропа, уже на северо- запад. Свернули на нее, и через пять минут буквально оказались на просеке. Метров восемьсот пробежали по ней. Затем вытаскивали увязший разградитель. Леха пропустил отворот влево, где грунт был тверже, и с ходу сел на скрытом болотце. Наконец, вполне приличная дорога и домик в лесу. Жилой! Что несколько странно! Домик оказался с «секретом». А «лесник» – финским агентом. Наш подход он уже успел слить «четвертому батальону». Разведка приняла бой с отходящей финской разведгруппой. Последние сто метров до железки проламывались напрямую. Приходилось торопиться. РДО финнам уже ушло. До Янеги – три с половиной километра. Прибавили и атакуем. Боя не получилось: станция пуста, ни финнов, ни наших, хотя трубы еще дымят. На переезде сработала мина, да не одна, но разградитель не пострадал. Сразу за путями обстреляли финскую батарею старых русских трехдюймовок. Дали условные ракеты и пошли в атаку с тыла на противника. Нам пришлось покрутить башней изрядно. Бить приходилось во все стороны. Больше всего снарядов ушло в сторону Харевщины. Перед самым, можно сказать: домом, препятствие. Прямо у финских окопов: мост через Янегу – взорван, лежит в реке. Глубина речки, после дождя, метра четыре. В двухстах метрах от нас – наши окопы, но связи с ними нет. Только условные сигналы. Утюжим гусеницами и пулеметами финскую пехоту, а наша лежит себе спокойненько в окопчиках и наблюдает за происходящим. Несмотря на огонь, из тэмээрки выскочил ее командир: старшина Никандров. Осмотрел предмостье и запрыгнул назад. Машина сошла с дороги, подсекла предмостное сооружение и начала сбрасывать его в воду, попутно загребая грунт, насыпь, обломки моста. Затем уперлась в пролет и сдвинула его, соединив остатки моста с противоположным берегом. Отскочила чуть назад и ходом выскочила на тот берег. Двинулась вперед, но сразу пришлось класть трал на место. Минное поле! Вот пехота и наблюдала наш бой со стороны. Как только машина дошла до наших окопов, так пехотинцы рванули к мосту. Соединились! У Василия в укладке оставалось пять снарядов, еще один был в стволе.

Саперы ниже моста завели понтон, и взвод переправился на тот берег. Весь чумазый от порохового дыма, генерал Евстигнеев улыбался и записывал фамилии экипажа тэмээрки себе в блокнот. Чего там писать, их пока всего двое: мехвод и командир, он же стрелок-радист. Места для третьего члена экипажа просто не было. Рейд закончен, а разборки еще только предстоят. За несколько дней впервые едем, выставив большую часть тела над башней. Здесь смысла прятаться под броню нет. Подъехали к штабу 314-й дивизии, он располагался в единственном бомбоубежище города в двухстах метрах от памятника Ленину на вокзальной площади. Здесь же находились все члены райкома партии и председатель райсовета, официальный руководитель обороны города. Что было удивительно, что серый ГАЗ-61 генерала уже стоял возле штаба. Он мог попасть сюда и без этих «приключений». Честно говоря, то, что мост будет взорван, мы не учли. Немцы мостов не взрывали, и финны – тоже. Мы специально это дело уточнили у комдива-314 генерал-майора Шеменкова. Мост финны взорвали за час до нашего подхода. Это тот «лесник» нам подстроил ловушку. На аэрофотоснимках Евстигнеева мост был цел. Финнов интересовали именно наши танки, и они хотели, чтобы они к ним попали целенькими. Впрочем, топливо у нас было, чтобы вернуться назад в Подпорожье.

Глава 23

Ленфронт, Лодейное Поле – Ленинград,

2 сентября 1941 года

Оставив Иванова ремонтироваться и пополнять боезапас, Василий вернулся в Ленинград вместе с Евстигнеевым. Их вызывал Попов. Предстояла «большая разборка». Внутренне Василий готовился к тому, что придется принимать пару ведер клизм с патефонными иголками, несмотря на значительный прогресс в деле обороны левого берега Свири. Да и дела на правом мы немного поправили. Но за такой короткий отрезок времени провести на неподготовленных позициях полностью успешную операцию было невозможно. Евстигнеев еще в Лодейном Поле снял камуфляж и теперь выглядел настоящим генералом. До переправы у Старой Ладоги нас сопровождали БА-20, затем они ушли, а мы прибавили скорость. Настроение «начальства» осталось неизвестной величиной, хотя «его» рота фронтовой разведки практически не пострадала в этих боях. Их ротный был очень доволен: захватить «всухую» мост, то есть, не пролив при этом крови, дорогого стоит. На второй день у него потери были, так там такие «чемоданы» летали, а разведчики работали у нас корректировщиками. Точную величину потерь мы с Василием не знали, их ротный на эту тему не распространялся. Несмотря на тряску, и генерал, и Василий дремали на заднем сиденье. У Мурзинки «суровый» блокпост, куча машин в очереди, но, гудя и моргая фарами, «61-й», как танк, рассекал колонны, оттесняя их на обочину. «Как хорошо быть генералом!» Водитель показал спецпропуск, который ему передал Петр Петрович, «вратарь» даже в машину не заглянул, отдал честь, взяв автомат обеими руками. Мы свернули на Обводный. Кстати, движение там было не одностороннее, затем на Лиговку, и выехали на Международный. Там постов еще больше, но машину генерала знали, и регулировщицы сами разгоняли водил, давая проехать быстро. Сразу за автодорожным институтом свернули на Чесменский переулок и подъехали к недостроенному зданию Ленсовета с задней стороны, открылись ворота, внутри довольно большой двор и много легковых автомобилей. Святая святых! Штаб фронта. По боковой лестнице поднимаемся на третий этаж. Постоянно приходится козырять, народу уйма, и все куда-то спешат с бумажками. Сейчас вот этот полковник хлопнет рукой по дыроколу, приложит печать и спишет очередную дивизию, как не было! В архив! Вот это – работа! Я понимаю! Терпеть не могу штабных, хотя без них – еще хуже.

Кабинет самого! Просторная приемная. Фу, гора с плеч! Товарищ Баранов, да еще и с новой звездочкой на петлицах.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант!

– И тебе не хворать, капитан! Звание твое утвердили.

Но разговор прервался, всех пригласили «на ковер». Сесть Попов не пригласил. То ли недоволен, то ли вообще у него так принято. Рапортовал и показывал сделанное только Евстигнеев. Зачем нас сюда притащили, было непонятно, по словам генерала, все сделали его разведчики, а танковый взвод им только помогал. Во всяком случае, я бы так интерпретировал его речь. Обидно!

– Это хорошо, Петр Петрович. Но вы же собирались только провести разведку боем у Свири-3, и доказывали мне, что сил и средств на большее на том участке фронта нет. Ваши слова?

– Мои. Приданное роте Захарченко усиление, в составе четырех танков КВ-3 и тяжелой машины разграждения, изменили баланс сил в нашу пользу. Такую разведку боем мы еще не проводили, товарищ командующий. К сожалению, нас подвела спешка и отсутствие запасов топлива и артиллерийского снабжения для этих машин. Мы поторопились, точнее, я поторопился и не учел особенностей этой техники. До этого я не был с ней знаком. Отдельно хочу поблагодарить и представить к правительственным наградам трех танкистов: старшего лейтенанта Челышева…

– Капитана Челышева, задание он выполнял уже как капитан, – вставил Баранов.

– И экипаж «разградителя»: старшину Никандрова и механика-водителя Чеботаря, – согласно кивнул Евстигнеев. – Впрочем, действия всего взвода достойны высоких наград. Они предложили и осуществили захват железнодорожного моста через Свирь, прорвали оборону противника и подавили его огневые средства на обоих берегах реки. Мост нам достался бескровно, даже раненых не было.

О своей ошибке под Бардовской генерал промолчал. Но это значения уже не имело.

– Вы хотите сказать, Петр Петрович, что можно было сделать даже больше? Я правильно вас понял?

– Именно так. Но снарядов калибра 107 мм на дивизионных складах пока нет, а у танка – большой расход топлива. Имевшихся запасов хватило только, чтобы захватить станцию Яндеба. Топливо я нашел: в Подпорожье были небольшие запасы тракторного газойля, но снаряды были только в Ояти, причем в вагонах, не на складах.

– Что скажете, Виктор Ильич. Ваш прокол!

– Не совсем. Мы не смогли отправить с этим взводом ни один из двух имевшихся в батальоне Челышева транспортеров, так как по приказам командующих двух фронтов, вся трофейная техника должна передаваться на фронтовые склады и распределяться оттуда. Командир 1-й танковой подполковник Пинчук и исполняющий обязанности командира батальона капитан Давыдов получили от вашего имени выговор и строгий выговор через интендантское управление фронтом. Тягачи «Татра» с прицепами им пришлось сдать. В моем приказе, на отправку усиленного взвода, речь о «Татрах» и боеприпасах для танков идет. Прошу ознакомиться! – Баранов передал вошедшему адъютанту командующего приказ и его второй экземпляр. Тот передал его командующему.

– Ну почему я всегда оказываюсь крайним? – возмутился комфронта. – Проверить по книге приказов АБТУ, в случае наличия, вернуть тягачи.

– Вернуть тягачи надо в любом случае, нам без них никак, эти снаряды есть только на складах ГАУ. Кроме нашей дивизии их пока никто не использует, – подал голос Василий. Ну чего лезет в драку? Его же не спрашивают!

– Выговора снять не мешало бы, – добавил Баранов. – Это Челышев их добыл в бою и приспособил для перевозки имущества роты, а я разрешил.

Попов устало махнул рукой адъютанту, выпроваживая его из кабинета:

– Ну, ты понял, разберись с интендантами, и вернуть транспорт немедленно, и выговора отменить. Давай!

Когда за подполковником закрылась дверь, комфронта резюмировал:

– Молодцы, хоть и с огрехами, но операцию провели. Да, приходится учиться и на собственных ошибках, и на чужих – тоже. Что с батальоном? Когда он сможет прибыть на Свирь?

– Один эшелон уже в пути, три заканчивают погрузку.

– Поторапливайтесь, поторапливайтесь! Ставка торопит. Даю еще сутки на переброску. Спасибо, товарищи командиры.

Они вышли из кабинета, несколько недоуменно посмотрели друг на друга. Все то же самое можно было сказать по телефону. Зачем потребовалось выдергивать людей из такой дали?

– Я не прощаюсь, загляну вечерком.

– Вы вечером туда? – спросил Василий, пытаясь набиться попутчиком.

– Нет, ты, капитан, без меня справишься. Благодарю за службу!

– Служу Советскому Союзу.

– Хороший кадр, даже завидно, но язва! Как мои разведчики! Вечером зайду, Виктор Ильич. Разрешите идти? – не дожидаясь ответа, генерал-разведчик зашагал к лестнице.

– Ну как? Ты ж с финнами не воевал до этого. – спросил Баранов.

– В чем-то они оперативнее немцев. И постоянно пытаются подловить на ошибках.

– Это точно, это ты хорошо подметил. Главное, не забывай об этом. Что еще?

– Мосты, они там как воздух нужны.

– Работаем, две секции уже испытали. Правда, краном ставили танк и буксировали по Неве. Сейчас Волков ищет невысокий причал, попробует своим ходом туда загнать. Должен скоро вернуться.

Волков доложил, что утопить танк ему не удалось, но было близко к этому. В первый раз не выдержали швартовы, которые оборвались, так как их закрепили с обратным шлагом, и трос зажало, и он не смог протравиться. Второй раз машина вошла на понтон и вышла с него, как передним, так и задним ходом. Скорость буксировки стандартным катером – 7 километров в час, двумя катерами – 9. Так что работы можно продолжать. Он предлагает сделать деревянный настил под гусеницы, с расчетом на любые танки. Баранов пожал плечами. Ему было все равно. Я был против: это затруднит герметизацию пробоин, но прошло предложение Волкова, тем более что ночью этот настил уже настелили. Решили оставить так. Они сходили к Неве, где понтонеры, выделенные на испытания, поставили плот из двух секций. Василий внимательно осмотрел его, следы техники, на нем побывавшей, и точки, на которые приходилась основная нагрузка. Одна из секций была ну очень старой, со значительными следами коррозии. Он недоуменно посмотрел на Волкова.

– Моя надежда, этот понтон покажет слабые места конструкции.

– Да, похоже, вот здесь вот надо усиливать. Видите, по ржавчине паутинка трещин пошла. Значит, деформация. Уголок сюда, прямо скажем, сам так и просится.

– Мне лично не нравится, как пустые понтоны ведут себя на реке, особенно когда волна от катера проходит. Я бы вот здесь замок поставил и палец бы вогнал.

– Вполне может быть, я же брал понтон из справочника. Давайте так и сделаем, нам ведь никто не мешает. Попробуем и такой вариант.

Они вернулись в здание и разошлись каждый в свой кабинет. Для Василия этот термин был несколько условный. Официально он не числился в АБТУ. Он прилег на кровати и тут же уснул. Усталость взяла свое. Я же был очень недоволен операцией, ведь моя маленькая хитрость не удалась. Я прекрасно понимал, что этот вполне второстепенный участок фронта уже первого октября станет достаточно неинтересным, как для высшего командования, так и для фронтового. Все усилия всей страны будут направлены на Московское направление. Поэтому, прощаясь с Родимцевым, я ему шепнул старую армейскую поговорку: «Получив приказание, военнослужащий должен громко ответить: “Есть”, но не торопиться с его выполнением, может быть, последует команда “Отставить”». Я рассчитывал сильными ударами в течение нескольких дней активно погонять финнов в районе Свири и показать им, что они далековато забрались. Будь у меня топливо и снаряды, так бы было. Пяти машин там вполне хватило бы. Батальон к этому времени был бы погружен и стоял бы на «товсь», на «нижнем старте». Для того, чтобы успеть перебазироваться на Брянский или Западный фронт. Уже второго числа мы бы были там. А так я не могу открыто сказать, что я, с их точки зрения – Василий Челышев, знаю время и места трех немецких ударов. С точностью до часа. Попова в конце июля долго уговаривать не пришлось, да и разговор шел о маленьком подразделении: роте, направляемой на стык между фронтами, в условиях того, что мы на блюдечке принесли ему целую танковую дивизию. Говорить «я» здесь неуместно, сработали втроем, плюс члены моего экипажа, то есть вшестером. В любом случае перебросить туда всю дивизию невозможно, мало того, что уйдет куча времени, так еще нужно будет присасываться к какому-то складу ГАУ, где лежат на хранении старые «царские» боеприпасы. Этот вопрос должен был быть проработан заранее. В условиях цейтнота, а мы сами видели: как работает сейчас ГАБТУ, ему проще отказаться от нас, чем раскручивать маховик нашего снабжения, что они и сделали в первый месяц войны: свернули все незавершенные проекты. Готовый к производству танк остался в двух экземплярах. Сейчас, судя по всему, в Ленинграде уже заканчиваются верхние бронелисты, заготовленные до войны, хотя Волков и говорил о том, что Ижорский завод подключился к этой проблеме и начал делать отверстие для погона у себя. Изменена технология его изготовления, теперь этот бронелист отливают уже с отверстием, цементируют верхнюю сторону брони и обрабатывают край отверстия прямо в Колпино. И литые корпуса я видел у нас в дивизии. Их сам Кировский завод льет. В общем, пока Василий спал, я искал выход из создавшегося положения, и реально его не видел. Все мои задумки разбивались об приказ комфронта завершить за сутки переброску моего батальона в Оять. Вагоны и платформы уйдут, и на изменениях в Московском сражении можно будет поставить крест.

Мой второй подопечный в это время дремал в вагоне поезда Баку – Новороссийск. У него за все это время прошло меньше двух месяцев. Здесь закончился пятый.

Особо помучиться с мыслями мне не дали, вошел посыльный и растолкал Василия.

– Тащ капитан, вас к генералу вызывают.

– Иду.

Плеснув в лицо водичкой из-под старинного бронзового крана, проверив, насколько отросла щетина, Василий опоясался портупеей, снял фуражку с полки и пошел к Баранову. Трофейные часы показывали 08.37. Светомаскировка не дала возможности установить: утра или вечера, скорее вечер. Вошел, никого в приемной и в кабинете не было, голоса доносились из комнаты отдыха, прошел туда и доложился. Там присутствовал Евстигнеев, на столе стояла закуска, Саша Архипцев открывал какую-то банку.

– А ты чего с пустыми руками? – улыбаясь, спросил Баранов. – Решил шпалу не обмывать? Во нахал!

– Судя по всему, он дрых, как суслик, вон на щеке еще разводья остались, – засмеялся Петр Петрович. – Ладно, не изображай рвение! Открывай и разливай, и помни мою доброту, капитан.

Он кинул в руки Василия бутылку с сургучной пробкой. Увидев, что бутылка поймана, повернулся обратно к столу. Вася расстегнул ножны и вытащил нож. Обстучал сургуч, взял со стола штопор и вытащил пробку из бутылки. Разлил по старинным красивым рюмкам, выставленным из не менее старого буфета. Это здание в Петрограде не грабили и особо не растаскивали. Военный штаб Октябрьской революции находился здесь, в Генштабе. А кадры Эйзенштейна с открытием ворот в арке Генерального Штаба перед штурмом Зимнего дворца – не более чем художественный образ. Так что обмывали новую звезду и новую шпалу в серебряных позолоченных рюмках с чернением и царским вензелем Александра Миротворца. Двое из присутствующих заканчивали Академию Генштаба в один год и в одной группе, правда, не в этом здании, а в Москве, но это значения не имеет. Чуть позже, слегка подвыпив, оба рассказали о курьезе, который произошел с Барановым в момент написания диплома. Его руководитель диплома оказался царским генералом ГенШтаба, и он принял дипломанта у себя на квартире, находясь в генеральском мундире, с эполетами и многочисленными орденами, чего красный слушатель не понял и обратился в партком Академии. Там ему и объяснили, что этот самый генерал был военным консультантом самого Ленина и разрабатывал план вооруженного восстания в Санкт-Петербурге и в Москве. В Москве примкнувшие к большевикам анархисты отошли от намеченного плана, и пролилась первая кровь будущей Гражданской войны, а в Питере все прошло практически без стрельбы и без жертв. Но я же не стану говорить двум советским генералам, что я это знаю! В учебниках истории тех лет этого факта не было. Наука история – редкостная проститутка.

Так как Петр Петрович сам начал говорить о неудовлетворительном состоянии разведки на фронтах, я ему поддакнул и обратил его внимание на то обстоятельство, что у немцев практически исчезли танки в группе войск «Север». Были, их было много на этом фланге. Да, мы их немного проредили, и немцы отвели на пополнение танковые дивизии Гёпнера, но прошло два месяца, но они здесь так и не появились. Следовательно, они находятся в другом месте. Из 4-й группы у Луги находится дивизия «Полицай» и 58-я пехотная на Нарвском рубеже. Они, скорее всего, из группы просто выведены. А самая мощная в СССР танковая дивизия совершила единственное наступление и стоит в обороне напротив пустого места.

– И где, по твоему мнению, начнут? – практически без особого интереса спросил Евстигнеев.

– Ну, своего мнения мне иметь не положено, а противник по этому поводу говорит, что цель наступления определена фюрером, и это – Москва. Двое немцев болтали между собой, что обе дивизии пополнили группу Гейнца-Урагана. Насколько я понял, это 2-я танковая группа, она где-то под Харьковом, чуть севернее. Третья группа, опасаясь удара 1-й Краснознаменной, ушла на юг, прикрывшись 16-й армией. Это та, которая за Шелонью стоит, на нашем левом фланге, части которой якобы атаковали Новгород, по данным нашей разведки, но там их не оказалось. Наши соседи вроде как зашевелились, но нас к этому действу не привлекают, а отправляют целый батальон на Свирь. Там пяти танкам делать нечего. Нет там противника, способного с ними бороться. И уже не будет. И чем там будет заниматься мой батальон? Вечно ожидать топлива? А немцы в 27 километрах от Валдая. Мост, который сейчас городим, с большим толком надо бы использовать на Шелони, а не на Свири. Там мост у нас уже есть, главное, чтобы его не упустили, как 16 сентября. А батальон переместить на тот берег Волхова. Сразу дивизию нам не сдвинуть, неизвестно где снаряды брать, а батальон вполне на том участке действовать сможет.

– Ой, помолчи! Как же! Так и отдал Попов «свою» дивизию! Как только разговор зашел, что Северный будут делить, так он потащил сюда «лишние дивизии». Задействовать Кулика и его армию он не может и не хочет, хотя они ближе, а ослабляет и без того слабенькую Медвежьегорскую группу, целую армию оттуда пытался выдернуть, – с горечью сказал Баранов.

– Мнение твое, комбат, понимаем, рвение – тоже, но ты получил «свое направление», вот и действуй, – резюмировал Евстафьев.

– Зерно истины в этой куче дерьма есть. Так что: не растаскивай батальон по городам и весям. Действуй компактно, придерживаясь «железки». Но хватит о делах наших скорбных. Люди мы не свободные, все под уставом ходим. Начальству, как говорится, видней. А такие свободные вечера, да с хорошим поводом – большая редкость, так что не порть настроение. Давайте лучше о бабах! – новоиспеченный генерал-лейтенант Баранов достал еще одну «казенку»-«огнетушитель», их, после приказа о фронтовых, наладились выпускать. У нее на этикетке не было цены, но было указано, что выпускается она для нужд РККА. Частенько на этой белой этикетке находились целые письма тех, кто ее разливал. Он начал отбивать на ней сургуч.

Ввязываться в бой с собственным начальством оба генерала не рвались. «Жираф большой. Ему видней!» Вновь на стене замаячил силуэт и глаз кобры. Я понял, что она тоже жива и продолжает мешать мне выполнить свое предназначение: защитить свой дом, по-другому моих подопечных не спасти. Ходят они по краешку, постоянно заглядывая в глаза смерти. Через два часа нас отправили в Чудово, где Василий должен присоединиться к своему батальону. Закончился пятый месяц, как у меня на попечении оказался этот человечек. Я уже привык к нему, в меру сил и возможностей стараюсь всегда ему помогать. А то, что не всегда получается все сделать как надо? Куда ж от этого деваться.

Глава 24

Ленфронт, Чудово – Оять,

28–30 сентября 1941 года

Перед отъездом сунул Саше записку для Волкова, в которой просил максимальное внимание уделить паромам и взорванному жэдэ-мосту через Шелонь. С его помощью можно быстро создать паромную переправу через эту реку. Вместо настила из дерева рекомендовал усилить палубу Х-образными квадратными ребрами из катаного 16-мм металла. В этом случае грунтозацепы перестанут задевать палубный лист. Следы от гусениц на понтоне были глубокими, и в таком виде, как есть, он не годился.

В Чудово едва успел запрыгнуть в последний вагон уже набиравшего ход эшелона со своими танками. Там оказалось два взвода ремроты и часть водителей роты артснаба. Большинство из них спали вповалку, так как все эти дни работали по 25 часов в сутки, проводя различные ТО всему парку батальона. Не спали только два человека: старшина ремроты Ребров и дневальный, незнакомый красноармеец азиатской внешности. Ребров предложил чайку и фронтовые, видать попахивало от Василия, на опохмелку. Увидев шпалу на петлице, сразу сказал, что это повод, и от чести поздравить его с новым званием он не откажется.

– Куда нас потащили, тащ капитан? – спросил он, вытирая усы после водки. – В Ленинград?

– Нет, на Свирь, в Оять. – Скрывать место назначения уже было бессмысленно.

– К финнам? Это плохо. Похуже немцев будут. Пальцев мало заказали. Мин будет – море! Я ж в 7-й армии был в сороковом. Слышь, Жолдуз, че говорят, к финнам едем. Если ты там уснешь, на посту, как третьего дня, они тебе вмиг горло перережут, как барану. Лесные люди, охотники.

– Откуда ты, Жолдуз?

– Узбекистон, тавариш капитон, Андижон, Шахри-хон, Сталино по-вашему. Канал там строил, механик я, доброволно.

– Узбек?

– Таджик, моя двигатель хорошо знает, а мине только с ружьем стоят дают. Работать хочу.

– Будет тебе работа, будет.

Не знали мы тогда, какие золотые руки у этого человека. Как будут оживать под ними убитые двигатели танков батальона, а потом и целого полка.

А сейчас он кинулся показывать капитану, совсем пацану рядом с ним, какой замечательный инструмент он привез для работы. Говорил он по-русски с сильным акцентом. Понять можно было, но приходилось прислушиваться. Вот его в караулах и замучили, так, что на посту засыпать начал.

В Кусино Василий вышел из вагона, как только остановились, и прошел в середину состава, где, по словам старшины, находился капитан Лукьянов, зампотех и начальник этого эшелона. От состава отцепили почти половину платформ и вагонов, на которых стояли под брезентом самолеты без крыльев. Здесь аэродром, который прикрывает мосты в Чудо-во и у Киришей. Прицепили другой паровоз и тронулись дальше в темноту ночи. Пересекли Волхов, Сясь, Пашу и встали под выгрузку в Ояти. Выгружаться здесь особо негде. Это всего-навсего небольшой разъезд на большой дороге. Стоит металлический помост со съездом. Маневровый паровозик подтаскивает к нему платформу, забиваются башмаки, механик на месте разворачивается, да еще так, чтобы не завалиться на противоположную сторону, и спускается по настилу. Один перевернувшийся танк и сломанный помост лежит в нескольких метрах от действующего. Не выдержала конструкция веса танка. Давыдов, и.о. командира, здесь, ему обратно в дивизию, предлагает сдать-принять прямо на станции.

– Почему машину не перевернули?

– Вытащили аккумуляторы, решили дождаться Лукьянова, командир и механик танка говорят, что торсионы могут не выдержать, если переворачивать как есть.

– Что еще хорошего скажешь?

– Строгача получил за твои «Татры».

– Знаю, снимут его, не беспокойся.

– А так боев не было, только налеты. Топливный резерв пришлось оставить в Ермолино, цистерну под него не дали.

– Черт, и что делать будем? Оно ж на машинах было? Как так?

– Заставили перелить в емкости в Ермолино или отдать в дивизию, я перелил, а топливозаправщики под бомбежку попали, так что двенадцать штук в минусе.

– Что? На хрена ты их в дивизию-то отдавал? Ты ж – отдельный!!! Послал лесом, нету, в ремонте! И все!

– Угу, далеко ты Пинчука пошлешь! Он-то – комдив!

– Да это не он, это Йоси Шпиллера проделки. Он парень вот такой, но он – еврей, и своего не упустит. Он знал, что дорогу бомбят, и свои машины зажал. Где телефон?

– В штабе и на станции. Мы в монастыре стоим, в женском. Правда, монашек нет, и туалеты неудобные.

– Пошли на станцию.

Связь, естественно, барахлила, но до Шпиллера Василий дозвонился. Потребовал забрать топливо в Ермолино и пригнать сюда, сказал, что ТЗ не вернет, и такие подставы, как оставить батальон без ТЗ, он Шпиллеру не простит.

– Прекрати свои одесские шуточки, гони заправщики, позвони с утра Волкову, скажи, чтобы тебе направил новые. Мне без них – полная труба.

Борисыч еще рассказал какой-то бородатый анекдот, но подтвердил, что такой обмен его устраивает. Естественно, что все старые машины он слил в отдельный гвардейский. В общем, еще сутки простаивали, затем появился капитан Захарченко, разведрота.

– Петр Петрович просил напомнить, что за тобой Свирьстрой и песчаный карьер.

– У меня пехоты нет.

– А мы-то на что?

– Тогда другое дело. Приказ есть? Потому как я в резерве 7-й армии.

– Есть.

– Тогда начинаем подготовку.

Танки первой роты были на том берегу Ояти. Они и выгружались там. Сразу за железнодорожным мостом существовал отворот влево, который шел по берегу Ояти параллельно основной ветке. Там находилась Оять – грузовая. Там, за рекой, кто-то сложил наши боеприпасы, там же стоял истребительный полк на И-16, прикрывавший этот участок побережья Ладоги. Военлетам очень не понравилась выгрузка и проход тяжелых танков по их «неприкосновенной территории», поэтому основная часть батальона высажена на противоположном берегу реки, и переправиться она могла, только погрузившись вновь на платформы. Ближайший мост в полутора часах хода вверх по реке в Алеховщине. Да пара бродов с недостаточно прочным грунтом. Но «что имею, то и введу». Деваться некуда, надо ехать к летунам-воякам договариваться, в общем, мороки было больше, чем смысла. Приток боеприпасов и пополнения на этот берег мы оборвали. У финнов есть, правда, Н2П, некогда служивший переправой у Лодейного Поля, но «неожиданный» их выход на правый берег Свири, прямо к мосту, вынудил понтонеров перерубить троса на нашем левом берегу. Мост уплыл к финнам в качестве подарка, а они – народ хозяйственный, сразу из воды его вытащили, потопить не дали, и держат его где-то в лесах. Где и когда они наведут эту переправу – одному богу известно. В общем, пока мы готовились, финны высадились у Коквениц (станция Сегежи), решив отрезать Лодейное Поле от Большой земли. Но через два часа им пришлось рубить концы на переправе и возвращать понтоны их законным владельцам. Пауза, которую мы выдержали, отведя танки в Оять, пошла нам на пользу. Привыкшие к тому обстоятельству, что наши войска и население быстро скатываются к панике, они решили одним ударом разрубить этот гордиев узел. Скорее всего, данные на наш танк они получили. Мост в Алеховщине наши танки пропустить не мог, да и финско-немецкая авиация в тот день его здорово повредила, а то обстоятельство, что танки стоят в монастыре, скорее всего, было им известно. Разведка у них работала прекрасно, особенно учитывая то обстоятельство, что против нас действовал РОВС (Руссский Обще-Воинский Союз). Одним из его почетных членов был генерал или уже маршал Маннергейм. И эти места для некоторых его членов были родными, хуже того: изъятой собственностью. Там, у Коквениц, существовал паром через реку. С его помощью, без всяких катеров, финны вручную установили Н2П и переправились через Свирь, попытались, и успешно, захватить станцию Заостровье, в 18 километрах от Ояти.

Иванов действовал двумя группами по семь машин в каждой. Василий переправиться к ним не успел, поэтому находился на станции, где испытывалась новая аппарель, сваренная из сломанной «игрушки» НКПС. В ремроте за два дня ее соорудили. Она позволяла вести погрузку-выгрузку танков на любом переезде. Причем скорость погрузки была в 15–20 раз выше, чем с помощью бортового помоста. Поезд подгонялся к переезду и уже установленной аппарели, на которой был узел сцепки с составом. За рельс на середине (по ширине) переезда крепилась стальная полоса, закрепленная костылями. Полоса служила для установки «флажка», в который должен был коснуться танк корпусом. Флаг убирался, и мехвод разворачивал машину на месте до этого же флага, который переносили направо или налево, на другую полосу, вставая точно напротив аппарели. И своим ходом добирался до последнего свободного места в эшелоне. На ЧТЗ трактора и танки грузили на поезда только со стороны хвоста поезда. Поэтому, когда комбат показал «народу», как это делается, все тихо присели и смотрели на это действо через пальцы обеих рук, которыми прикрыли глаза. В армии эстакада считается одним из сложнейших элементов подготовки механиков-водителей. Свалиться с эстакады довольно легко. «Гонял» этому элементу учат на специальной площадке, с которой не упасть. Здесь такой не было, но КВ был хорош именно тем, что мехвод сидел четко посередине танка. Платформ было только пять, на которых приехал первый взвод, машина комбата и ТМР. Они стояли на Ояти-грузовой, но там места для учебы не было. Пришлось «договариваться» с железнодорожниками и использовать большое дневное окно, когда поезда не ходили из-за бомбежек. На всякий случай подготовили к переброске еще пять танков, но они не понадобились. Иванов взял в клещи высадившийся батальон финнов и бил по той стороне переправы, пока финны ее не обрубили на своем берегу или это сделала шрапнель. Остатки финского батальона ушли в болотистый лес между Заостровьем и Шоткусом, места там гиблые, особенно если тебя подгоняют шрапнелью. Закончив под Заостровьем, после того, как подъехал Василий и подвезли боеприпасы и топливо, четыре танка и ТМР ушли к линии фронта, выполнять задание начальника разведки. Увы, мы здесь опоздали. Финны оставили только арьергард, они ушли из Свирьстроя. В Тененичах и Верхних Мандрогах все было заминировано и подготовлено к сожжению. Мы потеряли трал и экипаж ТМР на фугасе. Финны прикопали крупнокалиберную бомбу и мину, служившую детонатором для бомбы, которая взорвалась прямо под танком. Обороняться они умели.

Глава 25

Ленфронт,

1 октября – 28 октября 1941 года

В тот день началось наступление немцев на Брянском фронте, но в связи с обострением обстановки у Лодейного Поля Василий даже пикнуть не смел о том, что он попусту здесь теряет время. Целый месяц продолжались вылазки финнов вдоль всего течения Свири. То на одном, то на другом участке появлялись их передовые отряды. Пришлось распределить повзводно танки с пехотным охранением, чтобы успевать реагировать на действия противника. С Московского направления вести шли плохие. Я не беспокоился за Москву, ибо знал, что немцев остановят. А вот финны старались изо всех сил. Это был «их» шанс и их выбор. Наконец полковник Волков привез эшелонами новый ТМП (тяжелый мостовой парк). 21-я дивизия смогла расширить плацдарм на правом берегу всего на километр вглубь и выйти на том берегу к рабочему поселку напротив Подпорожья. В Лукинской, на станции Свирь, в Важино и Юрьевщине сидели финны. Дело портил «финский» бронепоезд, захваченный ими где-то в Карелии. Он маневрировал между Важинским портом и станцией Свирь, и пехота с легкими танками ничего сделать с ним не могла, тем более что перед насыпью было большое топкое болото. В общем, наступление на станцию захлебнулось. Болото и лес справа от станции не давали возможности развернуться для боя со стороны Рабочего поселка. Оставалась одна возможность: высадиться в Важино. Выбрали два места для переправы: у Юрьевщины, напротив Кабацкого ручья. Это – правый берег Важинки, притока Свири, всего 148 метров между берегами, и с обеих сторон стоят столбы для паромной переправы. И в само село Важино, 230 метров, но с риском попасть под огонь проклятого бронепоезда. Собственно, и первое место могло быть обстреляно им, но не на прямой наводке. И хотя там дополнительно требовалось форсировать еще одну реку: Важинку, чтобы выйти к станции, было решено воспользоваться бродом у Курпово, а переправляться через Свирь в Юрьевском. Разведка ушла за реку, автомашины, на которые был погружен ТМП, красноармейцы вручную, чтобы не прошуметь, толкали четыре километра. Рота Захарченко сработала чисто и беззвучно. Понтонеры спустили шлюпку и перебросили проводник на тот берег. Разминировали столб с блоком для переправы, залили подшипники маслом, чтобы не скрипело, протянули трос обратно на противоположный берег и завели его на лебедку. Дальше тишина кончилась! Заговорила наша артиллерия, прикрывая шум моторов, плеск воды и рев моторов катеров, протаскивающих мост к тому берегу. Первой, естественно, пошла пехота, затем легкие танки, ну, а после этого дали команду и первой роте заводиться и следовать к переправе.

Василий сам сел за рычаги, первой машине тяжелее всех, остальные движутся по кормовому огню, а водитель первой правит в полной темноте. Чтобы сорвать корректировку огня противника, и саперы, и артиллеристы активно дымили, им помогали катера понтонеров, так что видимость около нуля, ну, чуточку больше. Мост раскачивался, но в целом уверенно держал танки. Но ближе к середине реки регулировщик подал сигнал снизить скорость движения, чтобы снять непонятно откуда взявшуюся поперечную раскачку моста. Еще пятьдесят метров, другой регулировщик уже машет: «давай-давай», подгоняет! Скрип берегового понтона о камни берега заглушил даже звуки двигателя. До третьего перекрестка летели еще в дыму, дальше он кончился. Еще один регулировщик направляет машину в сторону от деревянного моста, к броду, через который навалена куча бревен, вместо моста. Кабацкий ручей позади, разворачиваемся в боевой порядок. Василий пересел на место командира и, дождавшись соседей справа и слева, подал команду вперед. Бой шел уже на той стороне Важинки.

У Курпова на броню сели разведчики. Легкие танки проскочили по мосту. А в реке, в некоторых местах по грудь в воде, стояли саперы с шестами, обозначая разведанный брод.

– Держись, разведка! Подмочу! – крикнул механик Серега, но сам сбросил ход, перешел на пониженную передачу, как учили, и двинулся вперед, предварительно опустив кресло и закрыв люк. Брод в некоторых местах был на пределе, но обошлось, благо что каменистый.

– ТМР «03», «02», вперед! – подал команду капитан, пропуская разградители, которые еще и переправу чуток поправили, завалив пару ям грунтом.

Дальше пошли лесной дорогой, обходя узел сопротивления финнов слева, прямиком на станцию. На станции полно зениток, поэтому требовалось действовать аккуратно. В лесу темно, как у негра в одном месте, ТМР «03» выскочил на просеку, где стояли финские или немецкие батареи, и повернул влево. Ему их огонь, как слону дробина. Только если в борт. Но следом за ним идет пехота. Сложность на первом участке была в том, что на просеке две дороги целых триста метров, и на обеих стояли зенитки, 16 штук, вот и пришлось пропускать вперед две машины. «03-я» прикрыла тралом «02-ю», и та проскочила на вторую дорогу, между ними метров пять-семь. Закопали пушки и вернулись назад. Василий уже подбил бронепоезд и его паровоз. Головной вагон взорвался изнутри. Паровоз во все стороны пустил пар, уйти со станции он не успел. Явно шел на прорыв. Еще две позиции зениток были за путями и их скрывало какое-то здание. Пропустили вперед ТМРы и разведку. Остальной десант занял круговую оборону. В штаб 21-й доложили, что держим северную горловину, не мешайте, они продолжали накрывать станцию артиллерией. Полковник Гнедин орет, требует, чтобы второй взвод немедленно взял южную горловину. А ТМРы все у нас и работают.

– Роту остановил я, КБ-ноль первый. Лезть в лоб на 88-е «флаки» нет никакой необходимости. Станция уже наша. Выкуриваем. Не требуются лишние потери.

Что тут началось, но я ушел с этого канала. Своей работы хватает. ТМР закончили разбираться с зенитчиками, но им мешал бронепоезд. Бил, зараза, во все, что движется по станции, хвостовые два вагона оставались целенькими. Пришлось поменять позицию и ударить с другого ракурса. Не совсем удачно, потеряли гусеницу на мине. Финны успели поснимать предупреждения о них. Пришлось менять палец и трак. Но дурацкий «голубой вагончик» огрызаться прекратил. Завершили работу и ТМР. Сзади подошел еще один батальон пехоты и полностью взял станцию. Докладываю в штаб десантной операции, что станция наша, и что пошел к Купецкому (там склады финские и есть чем поживиться). Про это мы, конечно, промолчали! В ответ ругань и требование дождаться командования 21-й.

– А что, ему передали командование? Когда и кто? Генерал-лейтенант Попов и генерал-майор Евстигнеев (само собой не их фамилии, а позывные) мне таких указаний не давали. Я не придан 21-й. Иду к Купецкому! Связь кончаю.

Улыбающаяся рожа Захарченко:

– Лихо ты их! С меня гешефт. По коням! – махнул он своим архаровцам, и мы двинулись «грабить банк».

Чего там только не было! Поджечь его «финики» попытались. Они как раз занимались погрузкой на автомобили всего самого ценного. Они-то лучше знают, где что лежит. Сдуру ткнули горящим факелом в стену, облитую бензином, но мы этот угол снесли выстрелом, оторвав его от здания. Добив охрану и водителей, стали разбираться с трофеями. За этим занятием нас и «поймало» начальство. Но, кроме Гнедина, среди «встречающих» находились генерал Евстигнеев и генерал Баранов. Так что нам достались все пряники, делиться с кем-либо мы не собирались. Все трофеи взяли мы и разведчики. Нам их и сдавать. Ваши тут совершенно ни при чем.

Само собой, что Гнедин попытался наехать за то, что не выполнил младший по званию приказ старшего.

– У меня – свое начальство, товарищ полковник. И своя задача. И я умею добиваться исполнения этой задачи, – показал ему рукой на нарисованную звезду Героя и три ордена на башне танка.

– С той стороны еще одна звездочка, а вообще, у нас танк – трижды геройский.

В разгар событий появляется еще один генерал, с тремя звездами. Все его знают, кроме нас с Василием. Гнедин докладывает:

– Товарищ командующий…

Получается, что минимум командарм. Так! 21-я передана из резерва Ставки в 7-ю армию, командовать ей должен Мерецков, но это не он. Тот – генерал армии, а этот – генерал-лейтенант. Ничего не понимаю! Нос – картошкой, глаза с сильным прищуром, крупный подбородок. Выручил Баранов, назвав сначала имя-отчество, а затем и фамилию генерала.

– Доброй ночи, Филипп Данилович! Давненько не виделись, товарищ Гореленко, прошлый раз месяцев восемь назад. Или семь?

– Семь, Виктор Ильич, семь. Твои, что ли, помогали? – ответил генерал, пожимая руку начальникам АБТУ и разведки фронта.

– Ну, кто кому помогал, это еще вопрос. Мои. Первый гвардейский батальон 1-й дважды Краснознаменной. Ну и резерв фронта, выделенный Петром Петровичем.

– А чего сам здесь, ты ж теперь начальство? Кстати, когда танки дашь?

– А я что, не дал?

– Так то ты не мне дал, это ты ему дал, – показал рукой командарм на Евстигнеева. – Что ж это за армия: без танков?

– Так я ж тебе давал, целый полк, 2-й танковый.

– Ну, брат, ты вспомнил! Когда это было?

– Да не так давно, в июле. Так где он?

– Нету, мы потом из него 51-й батальон создали, но отвести его не смогли. Так что вечная память твоему полку.

– А сорок шестая бригада?

– Здесь, на правом фланге. У Вознесения. Там финны покоя не дают, а твои туда и носа не суют.

– Ну, а чего соваться, если у тебя там целый танковый полк, почти сотня танков.

– Да какая сотня, Ильич? Нет никакой сотни, и потери имеем, и техника старая, латаем, латаем, а все без толку.

– Я таких сведений не имею. На 25-е – более чем удовлетворительная сводка, 11 процентов потерь, половина из которых – возвращаемая. Благодарность Копцову объявил.

– Танки давай! Новые, вот такие.

– Танки распределяю не я, Москва. Две бригады туда ушло, третью грузим, четвертую комплектуем, а я их для своей 1-й армии готовил.

«Во как! Похоже, что ситуация начала потихоньку меняться в лучшую сторону. По крайней мере на Ленфронте. Интересно, почему о применении этих танков на других фронтах не слышно? Появляются и исчезают? Странно, казалось бы, их должны были сунуть в бой прямо с эшелонов. Но пока об этом молчок. Так-так-так! Что там было в это время поблизости? А, 8-я танковая должна была перерезать железку между Ленинградом и Москвой. Надо будет спросить Ильича», – продолжал я обдумывать услышанные новости.

– Да ладно, Данилыч, не дуйся, роту тяжелых получишь, еще до праздников. А старые КВ сдашь на ремонт и модернизацию. Есть в плане такое, если ничего не изменится. Нас продолжают растаскивать, у Пинчука целый полк изъяли, перебросили левее, латали дыру у Крестцов. Теперь никак не могу вернуть его, хотя бои там закончились. Развезло дороги, грунт тяжелые держать перестал.

Тут я понял, в чем я ошибался! И действительно! Со второй половины октября шли дожди, небесная канцелярия «сводила баланс» и выливала излишки. Здесь дожди были, но не затяжные, дороги еще держались, только речки вспухли. А первое немецкое наступление на Москву захлебнулось именно в грязи. А КВ-3 грязи не любит. Так что все танки пошли в резерв Ставки. А Большую Вишеру взяли те части немцев, которые были на правом берегу Мсты, а их туда Черняховский в этот раз не пустил. Единственная дорога на Большую Вишеру там находится. Так что, верно действует Ставка, изматывая противника и держа в рукаве козырный туз.

Тут появился Евграфыч, и не с пустыми руками, он и Иван тащили пару каких-то ящиков, сверху на которых стояли красиво украшенные коробки. Увидев начальство, они решили поставить «награбленное» на землю, покурить и переждать, пока темно и начальство их не видит. Как же! Баранов выцепил взглядом обоих и понял, что они не просто так стоят за деревом. Пришлось делиться «Мартелем», да еще и со всеми, и самим организовывать «стопочку для сугреву» начальству на навесной полке «01-го». И «За взятие станции Свирь». Потом «За уничтоженный бронепоезд». Тут Гореленко расщедрился и наградил экипаж «01-го» «Звездочками» и «За отвагу». Он, единственный из присутствующих, кто имел на это право. Остальные могли только ходатайствовать. В конце концов начальство устало топтаться у танка и расположилось в конторе склада, оставив нас с экипажем у машины. Их адъютанты начали «соображать», чем угостить начальство. Мы тоже все забрались в машину, ибо вновь начался дождик, закусили, чем бог послал, и бросились в объятья Морфея. Бой закончен, до утра никуда не двинемся.

Глава 26

Ленфронт,

29 октября – 18 ноября 1941 года

Баранов и Евстигнеев разбудили всех, когда небо немного посветлело. Передали приказ дополнительно перебросить на плацдарм десять танков и помочь пехоте очистить от противника участок фронта между озерами Вачозеро – Пидьмозеро – река Свирь. На станции уже пыхтел новенький бронепоезд с крупнокалиберными 130-мм «универсалами», гордостью завода «Большевик». Ставка ставила задачу освободить Кировскую железную дорогу. Ленинград уже передал этот приказ в Оять. Так что солдат спит, а служба идет. Первой роте предстояло взаимодействовать с ротой Захарченко на левом фланге наступления. Василию надлежало заняться правым флангом, действуя с разведывательным батальоном 7-й армии. В общем, вперед, на Петрозаводск! Для того, чтобы понять, в какую задницу нас засовывали, представьте себе, что дорог здесь три: основное шоссе находится слева и в руках противника, Олонец— Петрозаводск. Еще одно, условно говоря, шоссе находится справа и идет вдоль берега Онежского озера. Кольцевая грунтовка огибает район двух больших озер и сходится в Подпорожье. Остальные населенные пункты имеют связь с железной дорогой, только и то в основном на лодках, по несудоходным рекам. От железнодорожных станций отходят небольшие самопальные грунтовки, дабы население могло сдать урожай и воспользоваться магазином на станциях. Всё! Наступай и радуйся! И жди, когда тебя отрежут финские егеря, просочившиеся по флангам.

– Петр Петрович! Чтобы выполнить задачу, я должен иметь платформы и паровозик. Естественно, четырехосные. И не пять штук, как сейчас, а на весь батальон. И паровозик должен быть свой, а не заказывать его у НКПС. И кто-то, но не я, должен жестко держать восточный берег Пидьмозера. И на участке четырнадцать крупных мостов. Я голову даю на отсеченье, что даже Челму бронепоезд не возьмет, дай бог, чтобы сам в ней, в реке Челма, не оказался.

– Филипп Данилыч! Ходи сюда! Вопросы есть! – прокричал Евстигнеев, подзывая Гореленко, который ставил задачи своим командирам чуть в стороне.

Их группа, потихоньку и оговаривая свое, двинулась в сторону танкистов и разведчиков. Так было всегда: каждый получал свою задачу, и когда нарывался на возникшие неприятности, то вспоминал о соседях и о связи между родами войск. Доставайте меня из задницы, иначе вам попадет, потому что я пожалуюсь наверх, может быть, даже «самому».

Начали задавать вопросы, а готовых ответов практически ни у кого не было. Вернулись в конторку склада, там быстренько убрали со стола остатки пиршества, разложили карты, затем их сменили на те, которые предложил Василий. На них названия, правда, выполнены по-фински, но это были переизданные в 41-м году карты русского ГенШтаба, с корректурой на апрель 1941 года, и с уточнениями, сделанными по данным немецкой авиаразведки на середину июля. Эти карты были захвачены на станции Свирь, они лежали в сейфе начальника станции. Один комплект подарили Гореленко, комдиву-21 не досталось.

– Пришлете своих картографов, они перенесут обстановку и сделают корректуру.

В результате операция началась только на следующее утро. Наступление шло медленно, очень много работы было у саперов. Финны, где только позволяла местность, ставили минные поля, ловушки, снайперов, пытались действовать проникающими группами, в общем, разыгрывали сценарий «зимней» войны. А тут еще и снег выпал. Из Ленинграда получили дополнительные ТМРы, четыре штуки, три из которых имели манипулятор. Стало чуточку полегче, и чуть быстрее пошли вперед. Но у станции Ревсельга финны взорвали крупный мост. Остановили продвижение бронепоезда в очередной раз и начали наступление с нашего правого фланга. Ударили силами 7-й пехотной дивизии и передислоцированной 163-й немецкой. Это все равно что пять наших дивизий бросились рвать на части одну. По пехоте и артиллерии примерно так и выходило. Как и ожидалось, удар наносили с расчетом выйти на Токари по северному побережью Пидьмозера. Мы к тому времени заменили «гусянки», ленивцы, ведущие шестерни и поддерживающие катки на всех машинах, кроме ТМР, на широченные «зимние», они были разработаны для танка КВ-1С, но пошли на все машины с корпусом «Клим Ворошилов». Снизилось давление на грунт до 0.82, появилась возможность нормально двигаться по глубокому снегу. Тем не менее танк за железнодорожные габариты не вылез.

За все время наступления мы ни разу не показали противнику полное количество тяжелых танков на этом берегу. Впереди каждой боевой группы действовал усиленный взвод, а остальные танки батальона стояли в лесу под Купецким и на той стороне реки у Подпорожья. Переправу на время ледостава снимали, но платформы выделили, и мы могли быстро перебросить танки на любой берег Свири, если понадобилось бы. Вопрос быстрой погрузки-выгрузки уже был полностью отработан. Пока работала немецкая артиллерия, мы выгрузили 24 танка в Токарях, а 16 машин прошли маршем к Шангострову. Все это было заранее оговорено с Гореленко, и его истребители нас прикрыли и отогнали финского корректировщика. Немцы и финны пошли в атаку, в результате которой потеряли деревни Гришинскую, Воробьеву Николу, Большой Посад, Князево, Прокино и Крюков Посад. Все, до самого Иванькострова. Мины они сами сняли перед наступлением. Гореленко под шумок форсировал Свирь у Вязострова и взял Иваньково. Перебросил несколько батальонов в Большой Посад, так как мы оседлали очень важную дорогу, которая вела в тыл наступающих на другом участке финско-немецких войск, и через восемь часов, останавливаясь только дозаправиться, подошли к Вальковщино, окружив атакующих Ладву финнов. Впрочем, в тех местах кого-нибудь «окружить» несколько трудновато. Финские егеря рассыпались по лесам и начали отход в сторону Онеги. Но 1300 квадратных километров территории мы забрали назад.

Гореленко перебросил через Свирь еще две дивизии и 46-ю танковую бригаду, которые сосредоточил у Калинской. Это – ключ к обороне юго-западного побережья Онеги. Тяжелые танки, полученные им 6 ноября, перебросил через Важинский порт и пригнал туда же. Через три дня он отрезал финнов, взяв Шелтозеро. Большая часть их 7-й пехотной дивизии оказалась в оперативном окружении у Вознесения.

От нас он требовал невозможного:

– Комбат, давай на Педа-сельгу, дави. Брось ты этот чертов бронепоезд, пока мосты восстанавливают, финны очухаются и даванут. Давай.

– Так нечем давить, тащ генерал, пехоты нет, артиллерия отстала. В резерве у меня два взвода. Остальные в бою. Мы же не стоим, зачищаем окрестности.

– Я сказал: бери Педа-Сельгу! – и повесил трубку.

Пришлось связываться с АБТУ, оттуда пришло РДО: «Действовать согласно утвержденному плану, за доверенный вам участок фронта несете персональную ответственность!» Подписано командующим фронтом и «командующим бронетанковыми войсками фронта» полковником Волковым. Вот это номер! А где Виктор Ильич?

Оттянул на себя «излишки» КВ-3 на участках, собрал в кулачок 25 единиц, остальные с фронта не снять, сомнут. Они продолжают работать с дивизией Гнедина, кстати, вполне нормальный комдив оказался, просто ему было обидно, что столько сил и времени потратил на взятие станции, а взяли ее «варяги» на новой технике, которую ему не дали. «Усё, работаем по вновь утвержденному плану!» – как говаривал товарищ Папанов. Железнодорожный батальон поднимает фермы мостов, восстанавливает опоры, после этого двигаемся дальше, оставляя участок железнодорожным войскам НКВД.

Баранов прорезался в сводках СовИнформБюро, его первая гвардейская танковая армия прорыва участвовала в параде в Москве и первой перешла в решительное контрнаступление на Волоколамском направлении. Её ввели в бой на рубеже Щелканово-Медведково на фронте шириной всего 20 километров, 18 ноября. Сломив сопротивление противника, части армии с ходу, к середине дня, освободили город Волоколамск, нанеся огромный урон четырем танковым и мотопехотной дивизиям генерала Гёпнера. Судьба вновь свела этих генералов в смертельном бою, и противник дрогнул. Он, как никто другой, хорошо представлял себе ту мощь, которая обрушилась на его войска. Узнав, что русские ввели в бой свежую танковую армию на КВ-3, он бросил карандаш на карту, где только что исправил линию положения войск.

– Это конец! Отходить, выдвинуть вперед самоходные «флак-88». Их задача: прикрыть отход армии.

Глава 27

Ленфронт – Западный фронт,

19 ноября – 2 декабря 1941 года

Участок от Ладвы до Пяжиевой Сельги проскочили быстро, за три дня. Тут небольшое нагорье, сухие места, с твердым грунтом, да и дорога слева от «железки» есть. Справа в 12 километрах то самое село, которое требовал взять Гореленко. Между ними доминирующая над местностью высота 205, кстати, железнорудное месторождение, там в наше время несколько карьеров, а сейчас только один у станции Деревянка. Перед ней – разрушенный мост. Финны «очухались» и солидно замусорили окрестности, а на горку втащили артиллерию. Части Гореленко застряли у высоты 139 у Ишанино, а у нас все орудия, что на танках, что на бронепоезде работают только на прямую наводку. А Таквела, финско-немецкий генерал, подданный Российской империи, который против нее начал воевать еще 1914 году в рядах Рейсхеера, германской императорской армии, так что упертый и опытный товарищ, расположил гаубицы и мортиры на обратном склоне этой высоты. Опытный артиллерист, заканчивал артиллерийское училище и академию в Германии, именно как артиллерист, завалил все дороги, разбил их на квадраты и пристрелял свои орудия. ТМР не могли даже подобраться к завалам. У него оказалось 10 батарей новейших советских гаубиц М-10. В нашей группе, как я уже писал, было четыре гаубицы, да вот беда, стояли они на танках КВ-2-2, и максимальный угол возвышения у них был 12°. Гореленко приехал выговорить нам все, что он думает по этому поводу. Бронеплощадка с генералом подъехала ночью, он проинспектировал весь участок железной дороги от станции Свирь до станции Нырок, где остановился бронепоезд и находился штаб группы. Станция Пяжиева Сельга была в наших руках, но находилась под обстрелом. Железнодорожный батальон укреплял подорванный, но уже отремонтированный переезд через небольшую речушку между двумя станциями.

– Вот, я же тебе говорил, что брать надо было с ходу, теперь встали, и неизвестно на сколько. А ты приказом прикрылся.

– Быстро подготовить позиции в скальном грунте финны не могли. Скорее всего, они были готовы как вторая линия обороны, и заняты противником сразу, как мы взяли обратно мост. Но спросить не у кого. Все деревни и станции пустые, ни одного человека нет. А обратную сторону только вы сможете достать. МЛ-20 у вас есть, а у финнов орудия бьют максимум на десять километров. С берега Онеги достать можно. Вот тут есть дорога и вскрытое место для гранитного карьера. Мне у Кур-Сельги не пройти.

Гореленко тяжело вздохнул, не хотелось ему бить трактора и передки орудий на «той» дороге. Отговорка у него нашлась сразу:

– У Вознесения провозимся с переправой неделю, и потом пять-шесть суток их тащить по открытой местности. Давай так: я их гружу на платформы, а ты их в Ладве встречаешь. С ними пойдет 3-я бригада морской пехоты, используешь для охранения и атаки Кур-Сельги и Педа-Сельги. Ну и из Нырков «МЛ» вполне работать смогут, в том числе по Деревянке, которую ты взять не можешь.

– Взять-то я ее могу, да там дороги нет, чтобы орудия чертовы выбить. – Немного посопротивлявшись, дескать, со стороны Онеги эффективнее и снарядов меньше потратим, с планом командующего 7-й армии мы согласились. Давно было понятно, что без железной дороги продвигаться здесь практически невозможно, поэтому Попов и не разрешил Гореленко отвлекать группу от основной задачи.

Уезжая из Нырков, генерал поинтересовался возрастом Василия:

– Слушай, капитан, а сколько тебе лет? Что-то ты молодо выглядишь для капитана.

– Восемнадцать, товарищ генерал-лейтенант, и в армии с мая месяца этого года.

– Никогда бы не подумал, у тебя зрелые и безошибочные решения, как у опытного командира. А Героя за что получил?

– За оборону Литовского брода, под Псковом. А опыт… Когда столько приходится прятаться от авиации, он сам приходит.

– Да нет, тут что-то другое. Такое впечатление, что это у тебя не первая война. Это ниоткуда не приходит. Впрочем, может быть, это талант, а ты – будущий маршал. Вон, орденов уже больше, чем у меня…

– Так этот же вы сами дали. – Василий показал на «Красную Звезду», которой у Гореленко не было.

– Я? Ах, ну да! За бронепоезд! Было! – улыбнулся Гореленко, отбросив свои сомнения в сторону. Действия десанта, пошедшего в обход по бездорожью, ему тогда очень понравились.

Еще два дня «боев местного значения». Орудия подошли быстро и начали обрабатывать финнов. Третья бригада, она обороняла Подпорожье в районе стройки в начале сентября и отошла только по приказу, после отхода 314-й дивизии, была на отдыхе и пополнении до этого. Пополнялась за счет других бригад бывалыми морпехами, в том числе и собственным 4-м батальоном, который с боями по тылам противника вышел к своим, проделав 74-километровый путь по лесам и болотам от Торосозера до Токарей, а потом вновь отступал до Вознесения, со всем вооружением, кроме пяти БА-20. Командовал бригадой подполковник Рослов. После суток работы артиллерии он сунулся к Кур-Сельге, но пришлось откатиться, противник имел еще много неподавленных огневых точек. Но вперед прошел сосед справа, полковник Кошевой. Он рискнул и вместе с пехотой двинул гаубичный полк, который окончательно добил артиллерию на высоте 205. 46-я бригада двинула вперед тяжелые танки, поддержанные «тридцатьчетверками». Он взял Педа-сельгу, и продолжил наступление до 2-го совхоза, и там был вынужден перейти к обороне. Мы «застряли» у Деревянки из-за моста, которой был разнесен просто в дым, а под насыпью было огромное количество фугасов.

Вдруг ночью получаем приказ: «Батальону грузиться и следовать в Волхов. Дополнительные указания получите там». Приказ – более чем странный, но шифровку подтвердили. Василий перезвонил в штаб 7-й армии в Тихвин, там были в курсе и передали не задерживаться. Дополнительные паровозы уже направлены в наш адрес. Приступили к погрузке сразу на трех станциях и к отводу фланговых взводов и рот. Утром первый состав прибыл в Волхов. Но никакого приказа мы там не получили, в очередной раз сменили паровоз и пересекли Волхов опять и двинулись по другой ветке на Череповец. Причем днем и под охраной истребителей. Ничегошеньки не понятно. Попытка связаться с Волковым ничего не дала, радист штаба фронта дал «EC», только получив наши позывные. Это означало запрет на выход в эфир. Эшелоны шли «литером», практически без остановок. Только на смену паровозов. На станциях выстраивался с обеих сторон караул: «Из вагонов не выходить! Забирайте питание и воду!» Еще раз сменили направление. Теперь движемся на юго-запад. По радио передают победные реляции, освобожден такой-то город, бои у другого. Все хорошо, но почему такая спешка? Наконец, пошли медленнее. Слева – Москва в морозной дымке, окружная железная дорога. Остановились на станции, второй паровоз прицепили к хвосту поезда, тронулись в обратную сторону, имея паровозы с обеих сторон. Набрали ход. Я в этих местах не бывал, дорога идет на запад, скорее, на запад-северо-запад. Куда везут – непонятно, Москва уже сзади. Станция Искра, название знакомое, но карт нет. Разъезд Дубосеково. Вот теперь понятно! Волоколамское направление. Тормозим на станции Волоколамск, вдоль всего состава справа стоят помосты для выгрузки, с указанием веса 80 тонн. Поезд несколько раз дернулся, грохоча сцепками, и встал.

С платформы кричат: «Начать выгрузку!» Василий выпрыгнул из вагона, передав командование Евграфычу, подбежал к группе командиров на платформе и доложился.

– Комбат Челышев? Вам туда! – подполковник танковых войск махнул в сторону вокзала.

Быстро темнело, светомаскировка, мороз. На пассажирской платформе видно группу людей в чем-то белом. Обежав платформу, Василий поднялся по ступенькам и быстро зашагал по ней к невысокому зданию. Ба! Какие люди! Иосиф Борисович собственной персоной! И, черт возьми, как всегда ранен! Рука на перевязи.

– Салют, бродяга! Прибыл? Пошли!

Остальные командиры были Василию незнакомы. Внутри вокзала оказался лично командующий бронетанковыми войсками Федоренко.

– Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! Командир 1-го гвардейского тяжелого батальона капитан Челышев!

– Здравствуй, капитан. Смотри сюда, вот такая ситуация: 1-я танковая армия взяла Ржев семь дней назад. Через три дня немцы ударом с двух сторон в двух местах перерезали Волоколамское шоссе у Бартеньево и Княжьих Гор. Три эшелона со снабжением армии до Ржева не дошли. Дважды пытались разблокировать армию, но немцы сожгли два батальона резерва армии и нанесли серьезные потери полку майора Шпиллера. Генерал Баранов предложил отозвать вас с Карельского направления и поручить вам провести деблокаду армии.

– Разрешите вопрос майору Шпиллеру.

– Не на параде, капитан.

– Чем жгли?

– Не знаю.

– Ты что ж это: без разведки сунулся?

– Без. Тут такое было! Жуков на всех орал, что мы дезертиры и дармоеды.

– Ну, так предложил бы ему проветриться с ветерком.

– Не ерничай, я посмотрел бы на тебя, Чапай, вчера и позавчера здесь.

– Показывай место.

– Вот, вот и вот.

– Понятненько. А здесь у нас что?

– Там две роты 762-го отдельного батальона связи, 8-я гвардейская дивизия. Бывшая 316-я. Сама дивизия впереди, а эти отстали. Держат оборону пятые сутки. Подкрепления только подошли, они на марше.

– У тебя еще карта есть?

– Мне приказано выступить с тобой. Остатки полка усилят твой батальон.

– Тащ генерал-лейтенант, выгрузка, скорее всего, закончилась. Мне бы получить каналы связи с соседями и мотопехоту на прикрытие.

– Так, ничего не обсудив, не приняв решение, и пойдешь? А мне говорили, что вы – серьезный командир.

– Пока обсуждать нечего. Совершим марш в Муриково, слева от дороги. Проведем разведку и доложим результаты. Тогда и появится возможность что-то обсудить, а пока – это гадание на кофейной гуще. «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Требуется с раннего утра провести аэрофотосъемку местности. И держать над маршрутом движения авиацию, и ударную, и истребительную. У меня пока всё. Разрешите идти?

– Вот списки частот. Мотострелковый батальон стоит за станцией. Еще два направим в Муриково в течение часа. Я буду вот на этом канале. Мне поручено провести эту операцию.

– Есть, будем держать вас в курсе, товарищ генерал.

– Идите!

Дождавшись, когда Челышев и Шпиллер выйдут, генерал сказал:

– Выпороть бы его! Не понимаю, как можно было Баранову требовать передать ему командование! Юнец совсем! А вопрос на контроле Ставки!

Присутствующая свита подобострастно добавила свои резюме по этому вопросу.

– Борисыч, а теперь расскажи, как подбили! Пошли, пошли.

– Выстрела я не видел, ни вспышки, ни громкого звука. Я на башне был, до противника по карте была еще пара километров. Либо это что-то очень дальнобойное, но как во тьме можно попасть на большом расстоянии. Удара я не слышал, сразу взрыв на броне, и полыхнул топливный танк, еле успел выскочить, еще и осколок в руку воткнулся.

– А где осколок?

– В медсанбате, наверное, если не выбросили. Маленький, тоненький.

– На жестянку похож?

– Ну да, скорее всего. Тонкое что-то.

«Вот оно что! Панцеркнакке! Ух ты! Вот это номер! Действует, скорее всего, «Бранденбург», в нашей форме. Они и поснимали наши «опорники». Я ведь показывал Баранову, как укреплять фланги при прорыве. А этой козы я не учел, и он – тоже. Здравствуй, ж*па! Новый год!»

Борисыча «ожидал» шикарный американский джип, он – безлошадный и раненый, ему в самый раз. Собрали командиров, поставить задачу на марш. После постановки я отозвал в сторону Борисыча и Лукьянова.

– У тебя где ремрота?

– В Ивановском.

– Это далеко?

– Да нет, за городом, километров восемь отсюда.

– Отлично! Забрось туда моего зампотеха и его роту, кроме эвакуаторов. Александр Иванович, панцирные сетки нужны, срочно. Срочно! Две-четыре на танк.

– Где их столько взять?

– Сколько найдете! И, Борисыч, своего комбата тоже напряги.

– Хорошо, а зачем?

– Ты о кумулятивных минах и гранатах что-нибудь помнишь?

– Бронепрожигающих?

– Да-да, о них. Соедини два и два: взрыв на броне и пожар, одновременно.

– Точно! А я и не сообразил. Так получается, что в мой танк просто гранату метнули!

– Вот именно! И скорее всего, действуют диверсанты.

– Стой, а как же пожгли два батальона?

– Этого я пока не знаю. Увидим поле боя, тогда скажу. Или найдем человека, который видел: как жгли танки.

Вперед пошли мотострелки, затем, вперемешку с ними, потянулись танки батальона. Первые десять километров прошли без остановок. Затем на связь вышел Шпиллер, попросил дождаться его. Все равно следовало остановиться и проинструктировать мотострелков и экипажи машин. Подали команду: «Стой, к машинам!» Собрав командиров, в первую очередь Василий отдал приказание выставить посты по периметру колонны на углубление от дороги не менее тридцати метров. Нужно было видеть недоуменные лица командира батальона и его ротных. Командиры взводов почему-то в строй не встали. Ладно, пусть проводят свое построение позже, не горит.

Коротко объяснив ситуацию, что нападение на колонну танков 1-го полка произошло ночью и в тылу, поставил задачу и своим и мотострелкам, как вести себя на марше.

– Я не говорю, что нападение обязательно будет. Это произошло в другом месте, товарищи командиры. Но от наблюдения в бою и на марше зависит слишком многое. Задача впереди сложная, и попадать, как кур в ощип, я не рвусь. Приказываю: держать пулеметы на всех машинах наготове, заряжающий и командир должны иметь с собой взведенный автомат. Стрелять во всех, кто попытается что-нибудь бросить или направит в сторону машин руку или какое-нибудь устройство. Нам предстоит еще 14 километров марша. Сейчас проинструктируйте своих красноармейцев. После этого можно оправиться и закурить. Ожидаем еще колонну танков со стороны Волоколамска.

Шпиллер подошел не один, с ним еще мотострелки. Федоренко свое обещание выполняет. Незадолго до подхода колонны возникла перестрелка с неизвестными, пытавшимися незаметно приблизиться к колонне. Сообщили в штаб операции, в том числе о своих подозрениях, что действуют диверсанты. Так как противник ушел, и его преследование не дало результата, их разведгруппа ушла на лыжах, а у мотострелков лыж не было, то доказательств не было. Ушли лесом, на танке не догонишь! Плохо, противник в курсе того, что идут танки. Но остаток ночи прошел спокойно.

С утра в воздухе показались самолеты, а через час тридцать доставили аэрофотоснимки района марша. Линия соприкосновения – в двенадцати километрах впереди. А в двух километрах к дороге примыкает лесополоса.

– Есть! Немцы в лесу.

– Где-где?

– Руки вниз опустите, не надо показывать противнику, что он обнаружен. Евграфыч! По машинам. Твоя работа! Прошу!

На наблюдателя и снаряда не жалко. Блеснуло стеклышко у него, на дереве сидит. Привязываем его место к местности, пересчитываем трубку и поправки, и первый выстрел разбудил воронье, да напугал местных жителей, если таковые в селе есть. Вспухло облачно разрыва. Шрапнель свое дело круто знает.

Василий послал вперед две ТМР и сам двинулся за ними. Дошел до окраины села и встал. Дистанция 1400. Еще один танк встал сзади, просматривает левый фланг, там несколько групп деревьев.

– Пушка справа! Меж домами!

– Вижу, выстрел!

Это Левченко, вторая машина ударила по рощице в 450 метрах от «01-го» слева.

– Крышечка, проверь рощицы слева, быстренько, прикрываем.

Пошла пехота, и неожиданную поддержку оказали два штурмовика, которые атаковали кого-то из пулеметов. Их цели были не видны, но они сделали два захода, уничтожая кого-то за леском. Там прогалинка метров триста и начинается большой лесной массив.

ТМР на происходящее внимания не обращают. Они назад ничего не видят. Более того, им приходится помогать. Евграфыч послал один за другим два шрапнельных снаряда. Затем прошелся четырьмя фугасными, как ОФами. Мотострелки развернулись в цепь и атакуют лес справа от дороги. Танки выскочили на окраину деревни и ведут редкий огонь по возникающим то тут, то там дымкам. Через двадцать минут пехота сблизилась с лесом, огонь усилился, но танки стрелять перестали. Дальше все в руках пехоты. Самолеты работают по соседнему селу, Рябинки, там тоже немцы. В Шаховскую направлено подкрепление. Штаб работает, требует атаковать и захватить станцию Княжьи Горы. Слов о том, что мы проводим разведку боем, не понимает. Пехота принесла ящик со снарядами, которыми готовились стрелять немцы. Надкалиберная кумулятивная граната к 37-мм пушке. Дальность выстрела 300 метров, насколько я помню.

– Борисыч!

– Здесь!

– Такая толпа танков тут не нужна. Бери «02-ю» и «112-ю» с «рукой» и дуй в Шаховскую. Аккуратно! Проверь лесок за Жилыми Горами, и только потом сам лезь. Они используют надкалиберные гранаты к 37-мм пушке. Дальность выстрела триста метров.

Я стоял бортом в пятистах, по мне не стреляли. Все понял?

– Да.

– Возьмешь там пехоту и пойдешь по той стороне дороги. Ядровский лес, сто процентов, набит немцами. Конец связи.

Мы ушли на другой канал и отдали шифровку о результатах разведки. Взяли Рябинки, Малинки, Борисово, подошли к станции Княжьи Горы. Борисыч только вошел в Ядровский лес, и, хотя пехоты у него даже больше, чем у нас, он пока оттуда не вышел, ведет бой. Еще подошла пехота от Шаховской, этого противник вынести не смог. Начал отход к Шоше, но преследовать – это для танков, это вам не пехоту из лесов выкуривать! Но сильно отвлекаться не стоит, дозаправились уже на станции и вернулись на левый фланг. К вечеру заночевали возле поезда, который вез боеприпасы Баранову. Пополнили свой боезапас, умылись, даже поужинали горячим. И с утра снова принялись за работу. У Погорелого Городища – чисто, в Зубцове – наши войска. По плотине Вазузского водохранилища перешли на другую сторону Вазузы и двое суток шли до Папино, в основном дожидаясь, когда пехота в глубоком снегу проберется через лес, попутно отлавливая небольшие противотанковые отряды немцев. Плюс ждали, когда подойдет Шпиллер, затем был бой за Думиничи. Жестокий, кровавый и… глупый. Баранов ушел на левый берег по целым мостам, а ему приказали их взорвать, хотя возможность держать их у него была. В Зубцове мост был поврежден… советской авиацией. По левому берегу деблокировать его большой сложности не составляло.

Глава 28

Западный фронт, Ржев – Думиничи,

2 декабря 1941 года

Генерал Баранов перешел Волгу через час после выхода нас к реке. Лицо в пороховой копоти, помогал с той стороны быстрее завершить деблокирование. Крепко пожал Василию и Шпиллеру руки.

– Молодцы, но немцы сейчас даванут с той стороны, а у меня слезы с боеприпасами и топливом.

– А зачем мосты грохнули?

– Вот он их взорвал, ему, видите ли, приказали! Козлы! – генерал злобно пальцем ткнул в сторону человека в шикарном монгольском белом полушубке.

– Что делать будем, командарм? Не вернуть этого! Мне приказал комиссар третьего ранга госбезопасности Цанава, вопрос был согласован со Ставкой.

– Да они мою армию списали, и на Челышева дело завели, что тянет с деблокированием. Знаю! А то, что за мной надо пехоту пускать и расширять прорыв, на это у них мозгов не хватило. Что делать: не знаю. Где эшелоны, мужики? От них что-нибудь осталось, или все пожгли и повзрывали?

Василий глянул на часы:

– Минут через семь будут, товарищ генерал. Надо пехоту через речку пустить и передавать снаряды по цепочке. И начать делать ледовый мост, но это долго. Что делать с топливом – не знаю.

– Он никогда ничего не знает, шо касается снабжэния. На станции, у восточной горловины, на запасных путях стоит пожарьний поезд! А он – не знает, шо делать! Головой надо думать, а не задницей, Вася! – с одесским акцентом сказал Иосиф Борисович.

Василий радостно стукнул его по плечу, он поезда не видел, шел по левому флангу.

– Ты слышал? – спросил начальника особого отдела армии командарм.

– Слышал, конечно!

– А чего стоишь? Марш на тот берег и гони к мосту цистерну. Накуролесил, так исправляй! Бегом! А ты, Йося, на этом берегу командуй. Давай, давай!

Василий с удовольствием показал язык Борисычу, за что и поплатился. Виктор Ильич поставил его командовать переброской боеприпасов через Волгу. А сам залез в «01-й», чтобы связаться с командованием. Вместе с ним в танк залез и его неизменный адъютант, он же радист, Саша Архипцев. На той стороне реки принимали снаряды, которые освобождали от упаковки на этом берегу, так быстрее. Шесть шеренг красноармейцев передавали из рук в руки тяжелые унитары по одному, их тут же грузили в люки подъезжавших танков и в кузова грузовиков. На той стороне вновь начался бой, которым генерал руководил из «01-го». Армия, которую уже списали, восстанавливала свои силы. Через Волгу по льду протянули резиновый шланг с одного берега на другой, и на ту сторону пошел соляр, заполняя железнодорожную цистерну. От нее уже тянулись шланги, куда переливалась «кровь армии». Топливозаправщики тотчас отъезжали к ротам и батальонам на северном участке обороны города. Наводчики уже пятые сутки крутили башни и орудия вручную, скупо выпуская последнюю укладку боезапаса в наступающую пехоту противника. Как только началась смена машин на том участке фронта, генерал вылез из «01-го». Ласково погладил его по броне, тронул траки: «Спасибо тебе, машинка. Не дала сгинуть понапрасну». И принялся подгонять уже уставшие шеренги. Снаряды были очень тяжелые, а пехота к такой работе не привыкла. Через три часа по «ледовому мосту» прошла первая полуторка.

– Василий Иванович! Заканчивай со снарядами, разгрузить по три машины продовольствия на тот берег, и шабаш! Всем по стакану водки и огромное спасибо. – Генерал до земли, широко махнув рукой, поклонился красноармейцам.

– Служим Советскому Союзу! Ура-а-а, ура-а-а, ура-а-а! – донеслось с реки.

– Город мы отстояли, Вася. Теперь предстоит отстоять самих себя. По машинам! Нас вызывают в Волоколамск.

– Вас понял, Виктор Ильич.

– Сейчас подъедет Борисыч, на его машине и рванем.

– Нет, товарищ генерал, я без «малышки» не поеду. Во-первых, можем не доехать, а во-вторых, требуется показать: почему мы дошли, и чем уничтожили ваши опорные пункты. Меня тут финны снабдили отличной «Лейкой», кое-что я поснимал, а основное – вот в этом ящике лежит. Без этого нам «капут» будет. И вам, и уж тем более мне. Дело, говорите, завели? Дело – это серьезно! И ради этого «дела» кто-то приказал грохнуть мосты. И я знаю, почему!

Виктор Ильич пожал плечами, хотел разузнать, что за хрень лежит в ящике, и какого хрена так изуродовали «малышку», приварив намертво какую-то сетку.

– Виктор Ильич, вот этого вам знать пока не надо. От слова «совсем». Вы действовали так, как предписывалось начальством, и строго выполняли действия по защите коммуникаций при прорыве. Всё! Стойте на этом. Тем неожиданней будет мой удар по войскам охраны тыла. Ну, правда, если генерал Федоренко выполнил мою просьбу сильно об этом не распространяться.

– Ты зря на него надеешься.

– Не думаю. Ему требовалось во что бы то ни стало спасти армию. Он имел поручение Ставки и персонально отвечал за это, если не головой, то креслом. Меня он с направления не снял и четко выполнял то, что от него требовалось. Все, что бы мы ни просили. Он видел, что мы продвигаемся вперед, зачищая фланги и постоянно продвигая составы со снабжением вперед. Охрана составов была важнейшим назначением операции. Рвануть состав с боеприпасами – это же раз плюнуть. В общем, Виктор Ильич, я сам себя буду защищать. «Буду бить сильно, но аккуратно!» Графики движения у меня есть, и там видно, что составы к вам должны были поступить на сутки раньше окружения.

– По плану – да, но они не пришли.

– И я знаю, почему! – хитро улыбнулся Василий. – Вот пусть и разбираются с теми, кто это сделал, а не с нами.

– А ты где взял графики?

– Трофеи. В Княжьих Горах и в Бартеньево.

– А чего ты в этих бумажках копался?

– А интересно было: почему вы в окружение попали, чтобы больше такое не повторялось.

– А откуда знал, что нужно искать?

– Так я ж последний месяц наступал по железной дороге, вместе бронепоездом, так что всю эту кухню энкапээсовскую хорошо знаю, и куда они копии всего складывают для сожжения, тоже. Станции взяли внезапно, так что документы сохранились, печку ими протопить не успели.

В этот момент подъехал Шпиллер, взяв с собой первый взвод, тронулись по направлению к Волоколамску, останавливаясь по пути в тех местах, где находились подбитые танки армии, и снимали это на пленку. Предстоял тяжелейший бой, и рассчитывать приходилось только на неопровержимые доказательства своей невиновности. С маленькой оговоркой: «Если позволят защищаться, а не назначат в качестве козлов отпущения».

Вновь здание вокзала в Волоколамске, его правое крыло. Куча «действующих лиц», даже тех, кого мы не звали. «Закладная записка» начальника особого отдела 1-й гвардейской танковой армии уже здесь, и даже размножена. Мужичок оказался с большой гнилью в душе. Хотел снять с себя ответственность за содеянное, вот и передал дословно слова генерала Баранова. Ну, само собой, начальство встало в позу: «За козла ответишь!», хотя мы и не на зоне, поэтому смысл в эти слова вложен совершенно другой. Ведут речь об антисоветской пропаганде, недоверии к высшему руководству, которое их, козлов, поставило руководить войсками. Ну и, кроме этого, что генерал Баранов не оправдал возложенного на него высокого доверия партии и правительства и сам загнал армию в окружение, так как действовал без оглядки на соседей. Больше всех разорялись генерал армии Жуков и комиссар Цанава. Федоренко сидел молча, выслушивая эти нападки. На его лице какая-то маска безразличия, видно было, что человек вымотался за эти дни до нуля. Даже прямые угрозы со стороны ораторствовавших, в отвратительном подборе кадров, его не волновали. Когда принесли заготовленный заранее клочок бумажки, который ему предстояло подписать, он склонил набок голову, посмотрел на набитые буковки и сказал:

– Вы думаете, что я буду подписывать эту «лажу»? Даже не надейтесь! В Ставку я свое мнение доложил. Ждем решения «Самого». Капитан Челышев!

– Я.

– Вы привезли то, о чем докладывали?

– На корме танка лежат. И вот шесть пленок, надо бы распечатать.

– Давай.

Василий положил катушки с пленками перед ним. Генерал несколько раз постучал по звонку, вызывая адъютанта.

– Пойдемте, посмотрим, что привез капитан. – Он встал, устало потянулся и прошел к вешалке, на которой висел его полушубок.

Жуков и Цанава недоуменно смотрели на него.

– Ви понимаете, что ви говорите и каму? – спросил Цанава.

– Понимаю. Человеку, который отдал команду взорвать стратегически важные мосты, захваченные целенькими армией Баранова, сорвав этим самым окружение правого крыла группы армий «Центр». Именно так я и доложил товарищу Сталину.

Лица «главных обвинителей» надо было видеть! Ага, и за меня с Василием взялись! Давайте-давайте! А то мне молчать надоело! Итак, слушаю! Ага, немецкий шпион, это понятно, сын врага народа, чуть устарело, но звучит хорошо, сосунок, сейчас ты у меня отсосешь.

– Так мы как: идем смотреть или нет? Я что, зря, что ли, это по лесам собирал? – подал я голос.

Цанава остолбенел.

– Да я тебя…

– Капитан! Ведите себя прилично!

– Есть. Просто зло берет, когда совершивший воинское преступление такое говорит про меня. Я свою задачу выполнил: 1-я армия деблокирована и получила боеприпасы и топливо, которые ваши сотрудники, товарищ комиссар, у нее отняли.

– Что ты несешь, мать твою!

– Правду. Такую, какая она есть. 25 ноября в Ржев должны были прийти три эшелона. Два с топливом и один с боеприпасами для 1-й гвардейской танковой армии. Их остановили на станциях 167-й, 165-й километр и в Шаховской на три часа. Вместо них проследовало пять поездов с войсками НКВД по охране тыла, следовавших до станций Ржев-Белорусский и Думиничи, хотя город только освобожден, а направление прорыва войсками не заполнено. Поезда со снабжением для армии прошли еще шесть станций, последний семь, и встали на восемь часов, пропуская идущие навстречу литерные поезда в количестве девяти небольших эшелонов по шесть-восемь вагонов и три эшелона с войсками НКВД. Два последних «литерных», и их содержимое я видел на станции Княжьи Горы, которую мы освободили от немцев 29 ноября. В «литерных составах» – трофеи, в том числе личные вещи, швейные машинки, меха, хрусталь, посуда, произведения старых мастеров-живописцев, то, что награбили немцы в районе Ржева. И это вывозилось в Москву, а в результате целая армия осталась без топлива и боеприпасов. Вот график движения поездов в сутки нападения немцев. Вот протоколы изъятия документов на станциях Княжьи Горы и Бартеньево, подписанные мной, старшим адъютантом батальона, парторгом батальона и начальником особого отдела 1-го танкового полка 1-й дважды Краснознаменной дивизии. Здесь копии графиков, так называемые черновые журналы. Они должны были быть сожжены в 01.00 26 ноября. Лежали в печах для сожжения документов. Станции были внезапно захвачены противником в 00.46 и в 00.48 26 ноября. Пока вы грабили склады с трофеями, ни один поезд на станции Ржев и Думиничи не проходил. Станция не принимала поезда. Я доложил об этом руководителю операции.

– А я – в Ставку. Я, командующий бронетанковыми войсками Союза ССР, официально говорю вам, что вы за это – ответите! Почему вы отдали приказ уничтожить мосты?

– Мне, мне доложили, что эшелон с боеприпасами частично уничтожен, а частично выгружен на станции Погорелое Городище и доставлен в город быть не может. Исходя из этого, мы приняли решение звонить в Ставку и просить разрешения на ликвидацию мостов, армию было не спасти.

– Эшелон расформировал я, потому что немцы знали, что на перегоне находится поезд с боеприпасами. Они и ваш «литерный» разбомбили, проверяли, а вдруг в нем. Боеприпасы доставлены в Ржев с нарушением правил НКПС. Я поставил вагоны со снарядами вместе с топливом. Немцы не бомбили эти поезда, они самим им были нужны, с топливом.

– Но это не снимает с вас ответственность за задержку с деблокированием армии, – подал голос Жуков.

– Моей задачей было доставить в целости и сохранности эшелоны с топливом и снарядами. Сделать это можно было, только очистив леса вдоль железной дороги. Пройдемте все-таки к настоящим трофеям и посмотрим, какие сюрпризы подготовили немцы, чтобы сорвать наступление.

В этот раз все были сговорчивее! Василий показал «панцеркнакке», ручной противотанковый гранатомет скрытого ношения и семизарядный гранатомет под тот же патрон. Ручную кумулятивную гранату, такой ранили Шпиллера и уничтожили его танк. Рукоятку возле танка нашли. Надкалиберную гранату к 37-мм пушке, четыре разных выстрела к 50-мм противотанковой пушке с кумулятивным действием и очень странной формы снаряд, из которого торчала 16-мм стрела, выполненная из карбида вольфрама. Все это немцы подготовили для борьбы с танками КВ-3. Показал «экраны», которыми прикрыл машину от поражения кумулятивными снарядами.

– Это не панацея, но другого ничего не было. Показал следы от трех снарядов, 50 мм, они броню башни не пробили.

– Эти – самые дальнобойные, но слабенькие. Самая мощная штука – вот эта мина к 37-мм. Но стреляет она метров на сто-триста, то есть в упор. Батальоны резерва армии пошли обычным строем, твердо уверенные в том, что танк неуязвим, за что и поплатились. Расстреляны в упор из леса. А вот и снимки готовы! Этот пост расстрелян на шоссе, танк сожжен. Бросили гранату в открытый люк. Скорее всего, диверсанты в нашей форме, а войска охраны тыла трофеи делят. Здесь – кумулятивная граната из кустов. И так на многих постах. Танки стояли без пехотного прикрытия, вот их и сожгли.

– Я вам говорил, товарищ Федоренко, что пехоты маловато, для таких глубоких прорывов требуется раза в два больше штыков. – сказал Баранов.

Тут генерал-лейтенанта позвали к телефону. С ним пошел Жуков, что-то говоря ему на ходу. Цанава остался с танкистами. Постоял, все молчали. Он развернулся и пошел вслед за ушедшими. Мы остались втроем. Борисыч тяжело вздохнул.

– Ушам своим не верю. Такая подлость! И как с гуся вода! А чего ты мне-то не рассказал, Вась?

– Не хотел тебя вмешивать. Уверенности в том, что все удастся довести до конца, не было и нет. Мне-то чё, я там уже был, а тебе вновь все учить придется. Плохая наука.

– Не понял, а ты что, сидел, что ли?

– В тюрьме? Нет, жил в колонии и на поселении.

– Из-за отца?

– Угу. Ну что, пойдем, узнаем, почем фунт лиха?

Баранов кивнул. Шпиллер уже давно бил копытом, любопытство замучило. Адъютант в кабинет Федоренко не пустил, прижал палец к губам и показал генералу на стул. Василий немного постоял, затем вышел на морозный воздух. Вышел Цанава, не один, с ним три человека, на приветствие не ответил, они зашагали к машине и уехали, странно было, что комиссар держал руки спереди, а не в карманах, как обычно. Затем вышли Баранов и Шпиллер.

– Нам приказано следовать в расположение. А тебе перегрузить ящик в машину генерала Федоренко и ждать.

– Виктор Ильич, без сопровождения не стоит ездить, возьмите два танка.

– Хорошо, давай, удачи!

– К черту!

Через полчаса, передав ящик водителю генерала, вернулся в штаб, погреться. Морозец трещал знатный, ребята под танком костер развели, греются, гонять двигатель запрещено. Наконец из кабинета вышел Жуков, хмурый и злой. Адъютант помог ему надеть шинель. Генерал армии, злобно прищурившись, посмотрел на Василия.

– В какой, говоришь, дивизии служишь?

– В первой дважды Краснознаменной.

– Какой фронт?

– Ленинградский.

Жуков повернулся и вышел, не прощаясь. За ним потянулась остальная свита, человек пять, сидевших постоянно в кабинете до этого. Зазвякал звонок, генерал-лейтенант вызывал своего адъютанта. Тот вошел и вышел, показав Василию, что это его приглашают.

Вошел, представился, что прибыл по приказанию. Заставили снять куртку и посадили за стол.

– Кушал?

– Перекусил с ребятами.

– Перекус – это несерьезно для растущего организма! Сейчас ужинать будем.

Адъютант открыл дверь и пропустил трех человек, которые принесли ужин. Генерал разлил коньяк по рюмкам.

– Я хочу признаться, что сразу не воспринял тебя серьезно и очень волновался, что Виктор Ильич, не подумав, попросил меня вызвать тебя и поручить именно тебе эту операцию. Молодость твоя не внушала доверия. Сомнений было море, но, когда ты без потерь, не считая пехоты, взял Княжьи Горы, тут я понял, что серьезно недооцениваю тебя. Тут еще твоя шифровка о войсках тыла. А когда сложил все вместе, такая картина получилась, что у меня, старого, волосы дыбом встали. В общем, так: представление на тебя, на звание дважды Героя, я написал, Жуков его подписал. Но тебя я здесь не оставлю, как бы мне этого ни хотелось. Примешь полк, и на Карельский фронт, от греха подальше.

– А у себя – никак?

– Нет, я бы тебя вообще в тыл отправил, говорят, что ты – талантливый конструктор.

– Это не вариант для меня.

– Ну, как знаешь. Завтра прибудешь ко мне, часов в тринадцать, а от меня в кадры.

– Мой танк и экипаж со мной отправить можно?

– Да, конечно. И осторожнее, не в бою, с особым отделом осторожнее, поэтому и не даю сейчас направление. Кое-что выяснить надо. Цанава ведь не один, и если он выкрутится, то он тебе этого не простит. Сейчас он под арестом и под следствием, но мужик он хитрый, и со связями. Есть вероятность того, что он открутится: не знал, действовали без меня, ату, держите вора. И с Жуковым старайся не пересекаться. Не понравился мне его взгляд и желание свалить на тебя неудачу под Ржевом. Давай еще по глоточку, и Михаил покажет, где можно здесь отдохнуть. А мне пора, у меня скоро доклад в Ставке.

Глава 29

Москва, Ленинград,

3 декабря 1941 – 2 февраля 1942 года

Все-таки штабные живут гораздо лучше, чем фронтовики. У нас постоянно болят бока от неудобного места для сна. А тут тебе постель с чистым бельем, теплая комната, и даже хождение, время от времени, трех человек на смену в караул возле танка, там огонь надо поддерживать, иначе не запустится, не мешало крепкому сну. Евграфыч разбудил Василия в 10 часов. Хозяйка приготовила завтрак, из наших продуктов. Затем прибыла платформа и вагончик, погрузились, отъехали сразу после погрузки, как и обещал Михаил Иванович, адъютант командующего. Поставили на запасной путь на Ярославском вокзале. На метро Василий добрался до Библиотеки имени Ленина. Он еще в метро ни разу не был, глазел во все глаза, потом пришлось почти бежать к зданию НКО. Пропуск на него был заказан. Но первым его принял не командующий, а начальник «третьего» Особого отдела. Внимательно рассмотрев какую-то бумагу, вздохнул и положил перед Василием форму допуска № 2.

– Приказом Верховного Главнокомандующего и народного комиссара внутренних дел вся информация по факту окружения и деблокады 1-й гвардейской танковой армии прорыва переведена на эту форму допуска и разглашению не подлежит. Расписывайтесь.

Делать нечего, расписался.

– Расшифруйте подпись и поставьте сегодняшнее число. А теперь подробненько, письменно, ответьте вот на эти вопросы. Пройдите в соседнюю комнату и пишите.

– Меня командующий вызывал на 13.00.

– Я в курсе, он – тоже. Пишите. Вперед.

Вопросы были с подковыркой, но скрывать было нечего, поэтому уложился в полчаса. Постучался в дверь, вошел, доложился и передал листы с ответами. Еще двадцать минут ждал, пока начальник просмотрит и внимательно прочтет бумаги.

– Этот вопрос не присылали, мне ответь, почему начал копать в этом направлении?

– Генерал Баранов – опытный и осторожный человек. О теории глубоких прорывов мы с ним много говорили, когда он бывал у нас в батальоне. Он – не тот человек, чтобы так ошибиться. Ну, а наступать вдоль железной дороги… я наступал. Узнав о задержке поездов, я сразу начал искать их причину. Как только узнал, что они пропускали поезда с охраной тыла, так сразу понял, в чем дело. Мы и сами всегда рады, когда нам склады достаются. Вот, немецкие «A.Lange und Söhne», золотые, на обороте выгравировано, что маршал Маннергейм награждает ими командира дивизии и пропуск оставлен, чтобы имя вставить. Но у нас закон: брать только ихнее, вещи и ценности, конфискованные у наших, мы никогда не берем. Иногда раздаем населению, если таковое имеется.

– Не понял? Как это?

– Финны выселяют всех с захваченных территорий, а те, кто остался, у нас особого доверия не вызывают: они – «расово-близкие». Есть у чухлей такое понятие. На нашем фронте я с таким подходом к трофеям не сталкивался. Между собой, бывает, иногда спорим, кто сдавать будет. Это бывает, но проблем с войсками охраны тыла у нас не было. Они сзади, за линией работы дивизионной артиллерии противника. Поэтому проход составов с войсками НКВД очень насторожил. Доложили об этом начальники эшелонов.

– Понятно. Личный состав в курсе событий?

– Такое не скроешь.

– Плохо, придется поработать. Всё, можете быть свободны. Кстати, поздравляю. Утром в приказе Верховного вам объявлена благодарность.

– Спасибо за новость. Разрешите идти?

– Да. Слушай, а у тебя еще такие есть? – майор ГБ пальцем показал на часы.

– Нет. Они ящиками не валяются. Их три штуки было. Одни у меня, одни у командарма и еще одни у ротного фронтовой разведки. Это он нашел, а мне подарил. У них циферблат светится, в бою удобно.

Майор хлюпнул носом, подарки не передаривают, их можно только обменять, не глядя, иначе убьют. Примета плохая. Примету, видимо, майор знал.

Итак, направляемся в Ленинград, в распоряжение начальника АБТУ полковника Волкова на должность командира танкового полка, у которого еще нет даже номера. Насколько я понял, сделано это для того, чтобы сбить «некоторых отдельных товарищей, которые нам не товарищи» со следа. Да как же! Собьешь их, когда против тебя работает достаточно крутой механизм частей НКВД. Им же кайф обломали! Вернулся на вокзал. Ребята натопили буржуйку докрасна. Им пришлось расписаться в таких же бумажках, что и Василию. Бумаги он положил в полевую сумку, и я не дал ему выполнить приказ начальника ОО и сдать их в ближайший отдел НКВД или ОО. Ни к чему светиться, надо убираться из златоглавой, пока не поздно. Маневровый паровозик зацепил платформу и вагон и поставил нас в голову какого-то эшелона. Громко стукнула сцепка, и замелькали столбы вдоль дороги. Едем через Ярославль, мост в Калинине еще лежит. Евграфыч попытался разговорить Василия, но тот не стал заводить этот разговор:

– Меньше знаешь – крепче спишь, Федор Евграфович.

– А что с нашим батальоном?

– Не знаю! Сходили за хлебушком! Уж лучше бы Петрозаводск штурмовали.

На этот раз добирались до Питера трое суток, постоянно пропуская поезда, следующие к фронту. Куда деваться! Они там нужнее! Лишь когда повернули на Череповец – пошли много быстрее. Все равно пришлось брать дополнительно паек в Ярославле, там, уложив все в конверт и снабдив его сургучной печатью, Василий отправил «формы» в Москву.

Волков принял хорошо, дал пару дней отдыха, при АБТУ, затем загнал в учебный полк на проверку личного состава. Днями и ночами гоняли экипажи будущих полков, бригад и армий. Работа тяжелая и голодная. Норма тыловая, не разжиреешь. В начале января из 7-й отдельной армии на переформирование отвели танковый батальон, у которого не было ни номера, ни печатей, ничего не было. Из серии «в списках не значился». Часть батальона была на трофейных машинах. Среди командиров – остатки бывшего 2-го танкового полка нашей дивизии и «приблудные», вышедшие из окружения танкисты разных частей бывшего Северного фронта. В основном из дивизионных танкистов. Контингент, конечно, своеобразный, с дисциплиной, вежливо говоря, не очень. Но мужики лихие, горелые и опытные. Их предстояло переучить на КВ-3 и ТМР-2, как официально стал именоваться «рукастый». Волков расположил полк на полигоне в Красном Селе и начал комплектование по штату 010/267 для гвардейских танковых полков прорыва.

Общая численность подобного полка была меньше батальона, которым командовал до этого Василий. Всего: 214 человек.

Получив штатное расписание, Василий поехал в Ленинград, к начальству, разбираться, что за дискриминация. Генерал-майор Волков (растут люди!) его принял, но штаты изменить не мог, что прислали, то и делаем. Плюс вздрючил комполка за дисциплину, которую красноармейцы регулярно нарушали. Город недалеко, а на полигоне женщин нет, вот и потянулись бойцы за приключениями.

– В первую очередь, сформируй штаб и нагни комиссара, это его задача, но и сам спуску никому не давай, иначе на фронт попадешь в составе дисциплинарной роты, как и твои разгильдяи.

Полк батальонного состава не имел, роты. Одна рота семь машин КВ-3, в остальных двух ротах – Т-34, тоже по 7 штук. Танк Василия в расчет не принимался. Самой большой была авторота. Через неделю после этого разговора штат изменили, все роты переходили на КВ-3 и ТМР-2. Начальство сослалось, что пополнить полк «тридцатьчетверками» не может. На 33 человека увеличили штат. И все!

С организацией учебы и после прихода техники люди малость поуспокоились, да и уставали сильно. Плюс, по всему было видно, что вот-вот переформировка кончится, и «к погрузке приступить». Полк, наконец, получил номер, стал «8-м». Подписали все бумажки, отправили в Москву. Назад они вернулись через пять дней, ровно через два месяца после событий под Москвой. Их привезли на новеньком «виллисе», который тормознул у штаба. Василий писал очередной месячный отчет о расходе топлива и боеприпасов. Все на очень жестком контроле. В дверь постучали, ординарца он себе еще не завел, штаты не позволяли. Их из «безлошадных» набирали.

– Войдите!

– Командир первого гвардейского отдельного Новгородского тяжелого батальона старший лейтенант Иванов, прибыл в ваше распоряжение.

В кабинете стоял Вадим, живой, собственной персоной! С огромным пакетом подмышкой.

Объятия, вопросы, что да как. Передача документов. Полк получил еще одну буковку в названии «О», особый. Первый батальон – Новгородский, второй батальон – бывший безномерный. И третий батальон – мотострелковый! Плюс зенитная батарея, батарея ПТО с пушками 57-мм и дополнительная ремрота с передвижной мастерской. Вот это подарок! Ради этого стоило сидеть здесь два месяца. Из 7-й армии мы выводимся, и поступаем в распоряжение подполковника Шпиллера, командира 1-й гвардейской дважды Краснознаменной танковой дивизии. Место дислокации – Луга!

Мотострелков, правда, ожидали трое суток: они следовали с Дальнего Востока и задерживались. Василий опасался, что дальневосточники будут свежесформированным подразделением. Но, как позже выяснилось, личный состав поголовно состоял из опытных бойцов, имевших ранения и до этого служивших на западной границе. В основном, большая часть батальона, бывшие пограничники. Батальон формировался в Омске, из выздоравливающих, на Дальнем Востоке механики-водители и пулеметчики проходили переподготовку на технику, поставленную по ленд-лизу из США. Отправку полка в Лугу задержала и авторота, получившая в последний момент вместо ГАЗов и ЗиСов, GM, «Форды» и «Студебеккеры». Эта техника шла вместе с мотострелками. Причем разномастная. Поставки только начались, и были совершенно несформированными. Волков, приехавший из Ленинграда встречать в Красном Селе батальон, только руками развел. А зампотех с начартом схватились за головы. Им добавили такой головной боли, что мама не горюй. Начальство обещало все исправить «в ближайшее время». Понятно было, что во время следующей перекомплектации. Зенитная батарея оказалась вооружена 37-мм американской пушкой «Браунинг М1А2», со скорострельностью 120 выстрелов в минуту, шесть орудий. Наши снаряды для нее не годились. Кроме этих орудий, зенитчики имели 12 пулеметов «браунинг» 12.7 мм, с водяным охлаждением ствола, считались спаренными, так как перевозились на шести бронетранспортерах М3. Треноги у них были раздельными. Вести огонь на ходу можно было только в узком секторе и только вперед. В общем, для начала пулеметы переставили по одному на 12 транспортеров, передав шесть пулеметов мотострелкам. Плюс к этому самопроизвольно отдавались винты крепления на треноге, и она складывалась и на ходу, и при стрельбе. Короче, «и эти люди объявили войну Японии и Германии! Ничего умнее они придумать не могли!».

Возня с мотострелками могла продолжаться до бесконечности, но через два дня полк подняли по тревоге, два часа на подготовку к маршу, и «Пошел!». Тремя батальонными и четвертой сводной колоннами выдвинулись в сторону Луги. Там рассредоточились непосредственно в городе. Вошли в него ночью, план размещения получили в Толмачево. Города практически нет, одни руины, все, что могло быть разрушено – уже разрушено. На удивление быстро заняли свои позиции, которые оказались и подготовлены, и замаскированы. Подвалы оборудованы для проживания, множество землянок. Обжитой оборонительный узел. Подземный гарнизон жил своей уникальной жизнью. Строгая врачиха в звании второго ранга с самого утра устроила дополнительную проверку всем подразделениям на предмет всякой живности. С раннего утра позиции облетал наш разведчик, и с результатами аэрофотосъемки появился генерал Федюнинский, командующий на этом участке фронта. Над ним дамокловым мечом висит выговор от Верховного, потому что приказ перейти в наступление им не выполнен. Если говорить точнее, немцы воспрепятствовали этому необоснованному приказу на этом участке фронта. Мы заняли позиции тех людей, которые лежат теперь чуточку дальше на юго-запад. Часть из них в подобных землянках и окопах, а часть между окопами на проволочных заграждениях перед немецкими позициями. Генерал сделал замечания по маскировке техники, пришлось звонить по подразделениям и выговаривать за это их командирам. К обеду все замечания были устранены. На удивление, генерал не стал форсировать событий, сказал, чтобы полк обживался и включался в подготовку к наступлению. Так что обошлось без значительных объемов клизм и угроз. Достаточно спокойный генерал.

На новеньком бронетранспортере М3А1Е2, с установленной крышей боевого отделения, в сопровождении еще двух БТР и танка Т-50, Василий через Батецкий и Новгород, прибыл в Михайло-Клопский монастырь, где расположился штаб и командный пункт дивизии. Комдив устраивал совещание командного состава. Старый комдив, Павел Ильич, тяжело ранен во время артобстрела у села Медведь, и.о. назначили Шпиллера, но буквально через несколько дней его утвердили на этой должности. Пинчук после выздоровления будет направлен в распоряжение ГАБТУ. Дивизию за время его командования здорово раздербанили. Участок фронта по реке Мшага оказался очень спокойным, в связи с появлением тут танков Баранова, основательно укрепивших оборону на этом участке. Несколько подряд попыток прорыва, для деблокады 1-го армейского корпуса немцев, измотали противника, который перешел к плотной обороне. По сведениям разведки, наступление немцев на Москву и поражение там существенно повлияло на численность и моральный дух войск противника на Ленинградском фронте. У немцев шла полоса неудач, окончания которой пока не предвиделось. Однако реальных подкреплений и Ленинградский фронт не получил. Все «съело» Московское сражение. По первоначальным планам Попов планировал использовать армию Баранова на этом участке, но вместо этого ее перевели на Московское направление, а поздней осенью вытащили 1-й полк под Крестцы, это между Бологим и Новгородом, на левом фланге, передав его другому фронту. С наступлением морозов Шпиллер вывел его к железной дороге. Погрузился, чтобы вернуться на старые позиции, но оказался под Москвой, где значительная часть полка была уничтожена немцами во время второй попытки деблокады 1-й армии. Сейчас полк активно пополняется, время окончания переформирования – 15 февраля, через девять дней.

Его командование уже присутствует на совещании. Полк расположили в Новгороде. В общем, явно что-то готовится. Причем Шпиллер знает об этом, но остальные командиры – нет. Совещание проводится в Троицком соборе монастыря. Акустика здесь неплохая, несмотря на дыры в куполе. Стулья расставлены по бокам зала, так как под куполом образовалась куча снега и льда. Но другого помещения нет. Справа и слева на солее стоят столы. На амвоне установлена трибуна, к которой и вышел комдив в белом полушубке. Смахнул снег перчаткой, положил на трибуну папочку.

Начал он совещание с представления командиров, так было заведено еще при Баранове, отходить от традиции Шпиллер не стал. Тут и выяснилась «пикантная подробность». В силу своей «национальной особенности» Иосиф Борисович просто прибрал к рукам полк Василия. Провернул он это без ведома командующего Федоренко, вокруг которого представителей соплеменников Борисыча хватало. Он, получив назначение и зная, что дивизия сейчас больше стрелковая (три полка мотопехоты и один танковый), устроил маленькую пирушку в Москве, куда пригласил всех своих знакомых из ГАБТУ. Так как звание и должность у него были небольшие, то «крупное начальство» на нем отсутствовало, был только начальник Организационно-мобилизационного отдела полковник Муравич, но этого хватило, чтобы узнать точно расстановку сил и средств, и выяснить, где сейчас находится Челышев. Узнав, что на переформировке, подключил связи в АБТУ Лен-фронта, собрал необходимые подписи, и дело было в шляпе! И все это – минуя подписи «китов» ГАБТУ, просто как передачу войск и матчасти из одного соединения в другое. Вот такой вот шахер-махер. Сильный комполка был ему крайне нужен. Все командиры были вновь назначенными, частью из тыловых округов. Муравич отказывать старому другу не стал, вместе когда-то служили в Белоруссии, задолго до войны. Само собой Шпиллер не знал причины, почему после блестяще проведенной операции Василий оказался не у дел и не остался в армии Баранова. Он решил, что Васю, как обычно, подвел его язык: ляпнул что-нибудь не то начальству.

Представляя Василия, он упомянул, что приложил немало усилий, чтобы вернуть в дивизию «Чапая». Был упомянуто и представление на вторую звезду Героя, которое, по всей видимости, вот-вот утвердят. Дескать, вызов в Москву на Василия пришел, и его вызывают туда на 24-летие РККА. Судя по появившейся морде кобры над амвоном, она готовилась нанести новый удар.

Дальше речь пошла о предстоящем наступлении, разведке, накоплении снабжения, взаимодействии, обо всем, что необходимо подготовить до его начала. По окончанию совещания Василий подошел к Борисовичу. Они не виделись с того момента, как расстались на перроне волоколамского вокзала. После обниманий и похлопываний по плечам и очередной похвальбы Иосифа о том, что он не забывает старых друзей, Василий спросил о вызове. Он оказался в сумке у Шпиллера: обычный конверт из коричневой бумаги, в адресе полевая почта дивизии. Какая-то пометка под проштампованным кремлевским штемпелем левым углом конверта, там, где должна стоять марка. Внутри открытка «С днем Красной Армии и Красного Флота», где впечатано его имя и звание. И опять маленькая, почти незаметная отметка.

– А как доставили?

– Нарочным, с почтой.

Я заставил Василия улыбнуться и сунул конверт в полевую сумку. На самом деле мне было совсем не смешно. Дата отправления была январская. В тот момент нас в дивизии еще не было. По возвращению в Лугу стало известно, что и АБТУ получило такое письмо. В нем лежала такая же открытка. Кто-то хотел, чтобы мы были в Москве. Два приглашения на одно место, торопятся ребята! Подгорает! В общем, никуда мы не поехали. Василий отправил запрос в адрес командующего, и тот официально подтвердил, что капитана Челышева в списках на празднование дня РККА в Кремле нет. Звонил сам и обещал намылить Шпиллеру гриву за самоуправство. Вторую Звезду и приказ на присвоение звания майор привезли фельдъегерем прямо в полк. В Указе было написано: без публикации в открытой прессе по специальному списку, и указан его номер. Не шибко торжественно, да и бог с ним, зато живой.

Вокруг все носятся с планами наступления, проводят рекогносцировки, опробуют мосты, в общем, занимаются делом. В этот момент один из взводов 2-го батальона, где собрались довольно плохо управляемые ребята, выехав на разведку грузоподъемности мостов в районе Лужского выступа, самостоятельно принимают решение атаковать немецкие позиции. Комвзвода был местный. Во время разведки узнал, что на месте его дома – глубокая воронка. Косвенные признаки указывали, что в момент попадания бомбы дом был обитаем. До линии фронта – от моста через Черный ручей до его истока в озере Городецком три километра. Там еще один мост, но он – за линией фронта. И он на полной скорости повел взвод туда.

– Еще один мостик проверим и возвращаемся.

А там довольно открытое место, Ленинградское шоссе. Прямое, как стрела. В общем, он до Городца не доехал полтора километра. Его танк был подбит, а следовавший за ним второй танк, уворачиваясь от обстрела, заехал на минное поле на краю дороги и потерял гусеницу, и тоже был подбит, но экипаж полностью остался в живых. Третий танк скрылся в лесопосадке и сообщил о случившемся. Василий вызвал два ТМР-2 и два эвакуатора, сам с 1-й ротой первого батальона выдвинулся к деревне Жглино, к последнему мосту, который обследовал этот взвод. Оба танка были поражены снарядами 128 мм, причем на прямой наводке и бронебойными снарядами. То есть на участке от Городца до Заплюсья немцы подготовили сюрприз для его полка!

Согласовав вопрос с комфронта, провели глубокую разведку. Воспользовавшись тем, что морозы стоят крепкие, через Кут и Шильцево ударили ночью на Березицы, обошли Городец по грунтовкам и лесным дорогам и атаковали его с тыла. На городецком кладбище обнаружили один «сюрприз», а один из домов в деревне оказался «подвижным». Он был «одет» на громадную самоходную установку с 12,8-см орудием РАК 40. Экипаж первой самоходки был уничтожен шрапнелью, а вторая была подбита фугасным снарядом, в бой с танками она вступить не успела, вела огонь по ТМРам, «атаковавшим» ее с фронта.

Воспользовавшись успешным прорывом у Городца, фронт начал наступление уже утром. Одновременно наступали с двух сторон: от Шимска и от Луги, окружая 56-й мехкорпус немцев. С правого фланга целью наступления было Николаево – Лудони, с левого – Сольцы – Боровичи. На более глубокий удар у фронта сил не было. Целью наступления была рокадная дорога Гдов – Боровичи. Под угрозой окружения немцы сами начнут отвод войск от Лужского рубежа. День Красной Армии отмечали в казармах первого полка во Владимирских лагерях. Дивизия вернулась туда, откуда начала эту войну.

Глава 30

Ленфронт, Владлагеря – Псков,

24 февраля – 6 марта 1942 года

Пять суток дивизия пополнялась за счет маршевых батальонов. На Шимском участке второй полк столкнулся с кумулятивными антенными минами и засадами из зениток. Потери в технике были, особенно поначалу, но в основном они касались мотострелковых подразделений. «Полновесным», с БТР, был пока один полк и один батальон. Обещали посадить на М3 все полки, а это существенное увеличение огневой мощи пехоты, да и подвижности прибавляет. Немцы отходят к Гдову и Пскову, а наша авиация – ворон считает. «Летуны» за линию фронта не перелетают без особого приказа. У немцев и зениток много, и «мессершмитты» еще имеются, хотя мы их и выперли с трех аэродромов. Нашим соседом справа была 8-я армия, которая должна была перейти в наступление одновременно с нами. Однако этого не произошло, ее командующий отделывался демонстрацией попыток перейти в атаку, которые немцы с легкостью парировали. Последовали «оргвыводы»: снятия-назначения, вместо генерал-лейтенанта Иванова, который вторично был назначен на этот пост после прохождения проверки (убыл из Таллина в Ленинград по болезни, бросив части армии, находящиеся в оперативном окружении, за что был снят с должности и командовал дивизией народного ополчения), был назначен генерал-майор танковых войск Лебедев, бывший командир 10-го мехкорпуса и командующий Лужской оперативной группы. Он прибыл с должности замначальника ГАБТУ формировать 2-ю гвардейскую армию прорыва. Ему отдали Нарвский участок обороны, 8-ю армию, с приданными ей двумя бывшими его дивизиями: 21-й и 24-й танковыми. Задача: взять Гдов. Соседом справа была 48-я армия, командовал которой Антонюк, но руководство операцией на левом фланге по приказу Ставки осуществлял Коровников, командующий Новгородской опергруппой. Он больше всего опасался удара 16-й армии во фланг наступающей 48-й. Не без основания, но не до такой же степени! В общем, наступление велось не скоординированно, очень осторожно, что в принципе было понятно: сил и средств у фронта было откровенно мало. В конце концов в Москве решили, что Попова надо снимать. У нас всегда так: если все хорошо, то ругают за то, что хорошего мало, а если дела идут не очень, то незаменимых у нас нет. Одно хорошо, оставили его замом. Вместо него прислали Хозина. Они быстро спелись, то есть спились. Оба были большие любители телеграфисток, селедочки, «да со слезой». Делу это не помогло. Спустя две недели, уже в марте, Антонюк, Лебедев и Федюнинский сообщили в Ставку, что в результате смены командующего фронта фронт остался без управления. Штаб фронта не координирует действия наступающих армий, нарушаются сроки и графики поставки материально-технического снабжения, большие сложности с боеприпасами и пополнением.

Хозина сняли, Попова понизили еще на одну ступень: он стал начальником штаба фронта. Вместо Хозина назначили генерала-лейтенанта артиллерии Говорова, но с припиской «исполняющий обязанности». К этому времени наступление Красной Армии, гордо названное «стратегическим», начало выдыхаться. Еще пара армий нуждалась в деблокаде под Москвой, не смогли форсировать Миус, утопили на переправе новые танки в Керченском проливе, и Крымский фронт откатился назад, сдав Феодосию, провалили наступление на Харьков. Относительная неудача под Псковом выглядела довольно неплохо на этом фоне. Из-за него немцам пришлось вернуть Демянск, они вышли из котла, бросив тяжелое вооружение. Сбылось предсказание Коровникова, и последовали мощные удары 16-й армии через еще покрытую льдом Шелонь.

Полк Василия занимал позиции на фронте 18 километров в районе Могутово – Новоселье – Цапинка, чуть юго-западнее Владимирских лагерей. Штаб полка располагался в штабе 1-го танкового полка в самих лагерях. Полк контролировал крупный транспортный узел фронта: Струги Красные, с юго-западного направления. Пока была возможность и хорошо сохранившиеся дивизионные склады, помещения складов, сами помещения были пусты, активно принимали боеприпасы и топливо. Причем подписались на «фронтовой уровень» этих складов. Работы, правда, очень много, но в конце концов, сюда прибыли фронтовые интенданты, и нагрузка на бойцов снизилась до нормы. Линия фронта, где стояла пехота 55-й армии, проходила в восьми километрах от рокадной дороги, на юго-западной границе большого лесного массива. От Ротного Двора до Сверчихи. До Пскова – 36 километров. Чуть-чуть не дошли. Но продвигаться вперед было опасно: в Боровичах были наши, а в Порхове дивизия СС «Totenkopf». Она еще не танковая, а мотопехотная, а сами понимаете, зимой на мотоциклах не погоняешь. Ее перебросили сюда совсем недавно, была под Москвой и там избежала уничтожения. За дело взялась рьяно, а Коровников растянул второй танковый полк в тоненькую ниточку и действовал мелкими группами. Командир второго полка майор Кулешов ничего противопоставить генералу Коровникову не смог, тем более что и командарм Антонюк тоже побаивался удара слева. Действия противника по центру, на стыке двух армий, пока у него опасений не вызывали. А Порхов находился в полосе Северо-Западного фронта, которым командовал Курочкин.

Отведя три дивизии от Демянска, немцы перегруппировывались и со всей очевидностью готовились фланговым ударом отрезать нас всех, хором, от Лужского рубежа. Поэтому Попов, затем Хозин и сейчас Говоров основные силы фронта с Лужской линии не снимали. Действовали ударными группами вдоль дорог и постоянно оглядывались назад и влево. Что касается позиций полка, то слева их прикрывали только заснеженные леса, да тоненький хлипкий заслон из солдатиков 116-й стрелковой бригады. Леса там практически непроходимые для техники. В общем, взаимодействие с 48-й армией распалось по объективным причинам. Восьмая армия находилась так далеко, что даже их радиостанции было плохо слышно.

В ночь на пятое марта, в 20.30, на станцию Владимирские лагеря прибыл поезд с командованием фронтом. На нем приехали Говоров, Попов и Федюнинский. Похоже, что последний настаивает на отходе. Дескать, угроза слева слишком велика, прикрыть фронт армии невозможно. Немцы от Порхова ударят на Лудони, и «пиши три письма». Надо валить обратно, раз одновременно подойти к Пскову не удалось. Василий, нет чтобы промолчать, влез в разговор:

– Через Могутово и Углы мой мотострелковый батальон через час может быть в Сверчихе, а еще через полчаса в Молодях. Там, по Старопсковской дороге, через сорок минут будем в Пскове. Обойдя все, что нагородили немцы у Подборовья и Торошино. Если сюда перебросить 2-й мотострелковый полк нашей дивизии, то операцию можно провести быстро и безболезненно. Для нас. Взять три оставшихся станции до Пскова не составит большого труда для 55-й армии. А там я развернусь, и этот гадский угол у Карамышево причешу как следует. Все же из-за него?

Федюнинский поджал губы, недоволен. Говоров и Попов заинтересованно смотрят на карту. Василий вытащил и положил на стол расшифровку крайней аэрофотосъемки.

– А пройдут «американцы»?

– Четыре Т-50 с ними отправлю, вытащат, если что. А Старопсковской дорогой дивизия часто пользовалась, чтобы в лагеря попасть. Гиблое место там одно: у Галковичей, справа и слева болота, но даже летом там, за счет подсыпки, дорога танки держит. А перебросить по железке две-три дивизии, чтобы удержать потом Псков, не так уж и сложно. Боеприпасов здесь накоплено достаточно, топливо есть, все, что необходимо, имеется.

Курвиметры забегали по картам. Штабные что-то пересчитывают. Федюнинский от пояса показывает кулак. Но он же воспользовался обходным маневром Василия, чтобы обойти всех! И Попов об этом тут же вспомнил и сказал Говорову. Ценен не сам Псков, нужен его вокзал. В этом случае будет полностью разрушено снабжение 18-й армии и приданных ей средств. Да и 16-я «питается» в основном с этого угла. Второй полк находился в Лудонях. Он уже пополнен, и может быстро выдвинуться к Ротному Двору. Немцы стоят в Мароморочке. Но это просто заслон. Основной рубеж обороны проходит глубже, у Подборовья и Патрово.

Получив на руки расчеты своих штабных и сверив их с расчетами Василия, Говоров уселся на стул и расписался в приказе.

– Действуйте! Возьмете Молоди, а там посмотрим.

Риск, что батальон мотострелков не сможет пробиться через лес – был. На всякий случай в Могутово отправили разградитель и командирский ротный танк с телескопической антенной. Два Т-50 были оборудованы снегоотвалами, на остальные забросили дополнительные тросы. Марш на удивление прошел быстро и тихо. Лед на Пскове, речушка такая, нормально держал легкие танки. Подойдя к расчищенной дороге, танки ушли в хвост колонны, а у М-3 – резиновые гусеницы и хорошие глушители. Два опорных пункта немцев взяли тихо, без стрельбы, предварительно обрезав провода на линиях связи. Батальон вышел на место сосредоточения на десять минут раньше срока. Мост через Пскову взят разведротой.

– Атака! Разрешите идти, товарищ генерал?

– Не-ет! Здесь сиди! Возьмут Молоди, там и решим, что делать.

У Люботина и Рубежка, двух деревень, проходили немецкие окопы, были установлены заграждения, там же было несколько батарей ПТО. Но разведка уже точно засекла их позиции, и большой опасности они не представляли. И вообще, удар танкового и мотострелкового полков на танкоопасном направлении сдержать батальоном сложно, особенно, когда у тебя с тыла действует мотострелковый батальон с кучей крупнокалиберных пулеметов и скорострельных пушек.

Бой был коротким, и полк приступил к форсированию Псковы через небольшой мостик. В этот момент Василий и присоединился к нему. Еще в штабе он узнал, что у Говорова есть резерв: 60-я армия, бывшая третья Резервная. Ей дали команду трогаться. Она сидела в эшелонах.

Разогнав немцев в семи деревушках и взяв Задворье, уходим в сторону Пскова. Режем и минируем железную дорогу, оседлываем шоссе Псков – Гдов. Полк развернулся и вдоль двух дорог атаковал северные окраины Пскова. Через полчаса после начала этой атаки Василий доложил, что находится в здании вокзала. Кузнецкий и Индустриальный мосты выдержали ТМР-2. Взята гостиница «Октябрьская», штаб группы армий «Север» захвачен. Жаль, но ни одного генерала в нем не было.

Чуть позднее выяснилось, что штаб, да, находился здесь, а вот проживал командующий группой в Снятогорском монастыре, сволочь. Мы проскочили мимо него, не заглянув в гости. Обидно! Но я этого не знал, Василий и подавно, а сообщили нам об этом местные товарищи поздновато. Ушел он по льду на тот берег. Да и черт с ним, все равно повесим, не мы, так американцы.

Взять Псков и аэродром Псков-Южный получилось, организованного сопротивления практически никто не оказывал, слишком быстро это все произошло. Никто не ожидал, что мы не будем штурмовать Подборовье. Плюс средняя скорость на марше была 32–36 километров в час. Все, кто пытался малейшим образом помешать, были снесены артогнем и гусеницами. Кусок бездорожья в 1,7 километра, между Подпалицами и деревней Черемша, пробили разградителями. Там давно никто не ездил, и немцы считали, что дороги там нет, из-за мин, еще нашими установленными. В прорыв ввели две лыжные стрелковые бригады, усиленные двумя танковыми бригадами и двумя автобронетанковыми, которые занялись его расширением. Из состава Лужского УР выведена 291-я дивизия. Ею командовал до октября месяца полковник Буховец. Эта дивизия отбила Белоостров и остановила финнов у Сестрорецка. Сейчас он начальником штаба у Федюнинского, и в курсе, кто в состоянии выполнить такую задачу. Через три дня эта дивизия вошла в Псков.

Ну, мы эти три дня отбивали атаки со всех сторон. Украшали лед красненьким на Великой и снег на аэродроме. Снарядами и патронами мы были затарены еще перед выходом, плюс набросали во все транспортеры 2-го мотострелкового ящики. За нами двигалось две автороты на американских трехосках, загруженных по самое не хочу. Они вошли в город через час после нас. Ну и армия нас не забывала, у Хотицы был аэродром, туда доставляли снаряды и патроны две ночи самолетами. В основном нас пытались выбомбить и завалить пехотой. Но пулеметов в полку было много, красноармейцы все опытные, обстрелянные. Что-что, а оборону они умели держать крепко. Больше всего атаковали нас через Великую, так как отвести войска с главной линии обороны немцам не давал Федюнинский. Наиболее частыми атаки были в районе Покровской башни и у железнодорожного моста, который немцы хотели взорвать, но предмостные сооружения захватили мы на обеих сторонах реки. Тем не менее драка была серьезной, хорошо еще, что тяжелые танки немцам поразить было особо нечем, кроме бомб. Но захваченный аэродром дал нам солидное количество зениток. Так что огрызались как могли. И народ, местный, помогал, так как натерпелись под немцами по самое не хочу. На исходе вторых суток подошло первое подкрепление, к концу третьих – мотострелков начали заменять стрелковые части. Затем пришли поезда с войсками 60-й армии, и немцев отбросили от города. В танковых батальонах больших потерь не было. Мотострелковый понес потери и в людях, и в технике. 2-й мотострелковый полк, оборонявший самые тяжелые участки, потерял треть техники и около сорока процентов личного состава.

Но Говоров настроен серьезно: среди эшелонов с 60-й армии затесалось два с новой техникой для нас и 2-го мотострелкового полка. Кстати, и зенитки он заменил, артиллерист все-таки, кое-что в этом деле понимает. Снаряды к ним кончились в самое неподходящее время, а в крайней партии были поставлены советские 37-мм. К тому же два из шести орудий мы потеряли. На переформировку выделили только ночь. Разведка доложила, что броды и мосты через Кебь нашу технику не пропустят, поэтому продвигаться вдоль линии железной дороги на Порхов мы не можем. Мост через Череху, взорванный нами самими, после немецкого ремонта имеет грузоподъемность 30 тонн, вдвое меньше, чем необходимо. Уже собрались докладывать начальству, что придется возвращаться в Подборовье-1 и начинать оттуда, когда вошедший в штаб Евграфыч вспомнил, что есть еще один брод через Кебь, почти у самого устья, перед впадением в Череху. И саму Череху за Большим Захново можно форсировать, там воды по колено, и каменистый грунт. Направили разведку туда.

На левом берегу Черехи – немцы. Окапываются. Но 500 метров до их позиций от брода есть.

Доложили в штаб армии. На связь вышел Говоров. Выслушал наши предложения и неожиданно сказал:

– По данным воздушной разведки, сейчас в Карамышево большого количества войск нет. Поэтому отменяю приказание следовать туда. Ваша задача: форсировать Череху, занять поселок и выдвинуться к Литовскому броду, разгромить переправляющиеся там силы противника, форсировать реку и взять левобережную часть Пскова. Поддержку обеспечу, влево далеко не забирайтесь, там 25-й УР, и минных полей полно.

– Карты с обстановкой на июль у нас есть.

– Вот и действуйте!

Евграфыч покрутил пальцем у виска.

– Василий Иванович, ты что творишь-то? Ты вот эту «железку» видишь? Там единственный переезд в Огурцово![3]

– Евграфыч, после моста пути уложены без насыпи. Она заканчивается в лесу у карьера. В середине поля там еще проход сделан для тракторов. А вдоль путей просто проволока на столбиках подвешена. Дорога для танков не препятствие.

– А бронетранспортеры как перепрыгивать через нее будут?

– Щиты для этого у них есть. Главное – вот! Немцы обозначили это место болотом. Соответственно, они нас там не ждут. А вот эти вот красные квадратики мне не нравятся. Почему там шлем нарисован?

– Не знаю!

– И на снимках там ничего нет. Вообще, меня больше Многа интересует, чем все остальное.

– Да, речуха противная.

– Пару береговых понтонов надо брать с собой, иначе можем не пройти.

– Да, наверное.

– Ну что, собираем командиров? Пошлите кого-нибудь во второй мотострелковый. И чайку бы не помешало, – сказал Василий вестовому и начальнику штаба полка майору Минаеву.

Не слишком долгие сборы, доклад по команде, и полки двинулись в новый марш. Мотострелки, они стояли по другую сторону железной дороги, за вокзалом, между путями, туда пришли их новые бронетранспортеры, вышли по грунтовой Лопатнинской дороге к Ленинградскому шоссе. Отсюда до противника всего полтора километра. Они – тихие, им – можно, да и лесок скрывал. Танковый полк, оставив аэродром справа, вышел к Крестам и двинулся по проселку в Пожнище, несмотря на то, что «грузоподъемность», обозначенная на картах, этой дороги была в 10 раз меньше веса любого из танков. Выбора не было: даже с выключенным наддувом танки здорово шумят, а подойти требовалось тихо. В двух километрах отсюда – мост через Череху. У немцев на карте он обозначен как 60 тонн и 8 метров ширина, но перед ним еще два моста по 5 тонн грузоподъемностью. «Большой» мост, наверняка заминирован. В канаву с хлипкими мостами саперы сваливают заготовленные бревна, мостоукладчики есть только у немцев, мы этого добра, увы, не имеем. Самым малым ходом, фактически на холостых оборотах добрались до ответвления дороги влево. На ней наезженная колея, мотопехота уже проскочила. Вошли в лес, пересекли переезд и остановились у околицы деревни Малая Кебь. Вышел на связь Голиков, командир 2-го мотострелкового. Они на исходных, на дороге в лесу, напротив деревушки Кашеварово.

От реки подошли разведчики. Они с ночи наблюдали за противником. Перенесли цели на карты командиров. Где-то справа, в районе поселка Череха, он в то время большей частью был справа от железной дороги на Остров, пристанционный, сильная перестрелка. Здесь пока тихо. Настолько тихо, что оторопь берет. Справа и слева за рекой лес, то, что здесь брод – немцы знают. Сто процентов, что сюрпризы будут. Василий надел белый маскхалат, взял «морской» бинокль, автомат и пошел с разведчиками в сторону их наблюдательного пункта. Да ни хрена с этого «наблюдательного» не видно! Только берег реки и позицию немцев-пехотинцев. Переместились еще левее, здесь на том берегу начинается овраг, и пошел высокий берег Черехи. Подползли связисты, протащившие телефон.

– Волна – Чапаю.

– На приеме.

– Двум ТМРкам выдвинуться на восточную окраину к броду.

– Прошумят! – возразил Минаев. – Договаривались, что тихо действуем!

– Не нравится мне эта тишина, совсем не нравится, и не было никакой разведки, только брод прощупали и все. Так что, исполнять! ТМР «102» и «103», вперед! «Ноль первый» с ними, сзади.

– Есть!

Немецкие наблюдатели услышали запуск двигателей, в окопах замелькали каски, и взлетела сигнальная ракета. Немцы кого-то предупреждали, и на расстоянии прямой видимости. Заметив вылезшие из леса танки, которые быстро пересекли Кебь и двинулись через деревню по дороге, там было двести метров открытой местности, немцы начали пристрелку. Занятие глупое, но единственно верное. За лесом, в Жандунках, располагалась крупнокалиберная батарея. Били с перелетом, ничего страшного, машины проскочили в лес, и через три минуты Василий уже сидел в танке, в более привычной обстановке.

– Сто-два, сто-три, вперед. Парой, параллельно! Тралы вниз, подготовить съезд.

На пониженной передаче, сгребая грунт в проран и раздвигая камни, обе машины проскочили реку, пробили подъем на противоположном берегу. Проломили дорогу через прибрежные кусты и небольшую рощицу прямо по тропе в деревню. Брод был с минами, предчувствие меня и Василия не обмануло. Деревня – пять домов, три на этой, два на той стороне дороги. Танк Василия тронулся вперед, так как с этого места он только накрыл позицию немцев шрапнелью и фугасами, и больше ничего не видел. Лес скрыл ТМРы, и у них работали пулеметы, там не все так просто! Проскочив реку, водитель взял подъем, и на окраине леса остановился по приказу. ТМР шли влево, проверяя дорогу тралом и работая из двух пулеметов, каждый, по убегающей пехоте.

– Сто-два, сто-три, стоп, назад!

Они приближались к повороту дороги, а пехоты у них в прикрытии нет. Чуть выдвинувшись вперед, Василий дал возможность Евграфовичу разобраться с двумя огневыми точками справа, которые могли помешать пехоте переправляться. После этого дал команду начать переправу первому взводу первой танковой и первой мотострелковой роте. Не хотел он показывать, что сил у него много больше. Послав подошедшую пехоту, ТМР и два танка налево по дороге «разобраться» с немецкой батареей, предупредил, чтобы пехота вылезла из БТР и шла впереди в охранении.

– Внимательно осматривайте «зеленку» справа и слева! Возможны засады! Как поняли, прием!

– Поняли. Выполняем!

Сам Василий осматривал поле, через которое предстояло двигаться. Справа и слева был лес, между ним поле, шириной 700 метров. Место просто идеальное для засады! Опять тихо, даже батарея прекратила огонь.

– Засада! Ведем бой!

Разведдозор не прошел и километра, как ему пришлось принимать бой с СС. Две пушки и примерно рота немцев занимали позицию справа и слева от дороги в 400 метрах от крайнего дома деревни. Когда БТР с подмогой дошел до околицы из леса, ударила еще одна пушка, и показалась густая цепь пехоты. Евграфыч радостно потер руки и выстрелил шрапнелью четко ей во фланг, направив снаряд чуть в стороне от дома, который его прикрывал.

– Отличный выстрел! – раздалось в наушниках. Василий направил второй ТМР к ближайшему лесу. Там оказалась глухая просека и двенадцать 37-и 50-мм пушек на участке в 500 метров. В лесополосе по левому берегу Черехи находилось два полка дивизии «Мёртвая голова», изготовившихся брать обратно Псков. Они ожидали подхода артиллерии и танков.

Задание комфронта быстро выполнить не удалось. За Черехой находились не разрозненные группы войск, как говорил Говоров, а несколько дивизий немцев, правда в основном только прибывших на место. В плане обороны их позиции были подготовлены еще слабо, но природа разбросала здесь столько «приятных мелочей» в плане устройства неприятностей наступающему, что действовать приходилось аккуратно и с оглядкой. Говоров, кстати, и не торопил особо. Больше надрывался Федюнинский, которому мы срочно требовались на другом фланге. 18-я армия тоже пыталась взять Псков, вместе с 16-й. Наша с Василием выходка вылилась в громадное сражение, маневренное, острое. Никто не хотел оставлять захваченное и освобожденное. Драка шла за каждый клочок земли.

Бои на обоих флангах продолжались до начала апреля. 8-й гвардейский действовал в основном на левом берегу Черехи. Лишь однажды их перебросили отсюда, чтобы ликвидировать пробитый немцами коридор у Муромиц в устье Великой, через который попыталась «утечь» 18-я армия. Но через шесть часов вернули на место. Шпиллер, получивший подкрепление в виде еще двух полков, взамен 8-го и 2-го мотострелкового, продвинулся вперед на 60 километров, заняв Карамышево и станцию Локоть. Затем началась весна, бурная, с паводками. Немцы начали эвакуацию 18-й армии через Теплое озеро, пролив между Чудским и Псковским озерами, запоздалую и опасную. В общем, повторили свою историю ровно через 700 лет: лед не выдержал нагрузки, большая часть техники и людей утонули на переправе. С приходом распутицы бои сами собой затихли.

Глава 31

Азовская флотилия, Анапа – Севастополь,

март – апрель 1942 года

У меня лично возникли серьезные сложности, так как 10 марта временная разница между моими «подопечными» обратилась в ноль. Разница во времени сократилась до часа, Василий окончательно догнал «лейтенанта», а тот вышел из ремонта и переоборудования, и был передислоцирован в Геленджик. Начавшееся 27 февраля наступление Крымского фронта требовало большого количества боеприпасов и переброску пополнения, и все это требовалось проводить при абсолютном превосходстве немцев в воздухе. Так как катер «лейтенанта» отличался большой дальностью действия, то его «выделили» из звена. Его использовали на «посылках», гоняя большую часть времени в Севастополь и обратно. Для этого между торпедными аппаратами положили два мягких топливных бака с «Каталины». Само собой, наличие такого «довеска» и отражалось на скорости, и не добавляло уверенности в том, что выход не станет последним для его экипажа. Его ТКА-2 перебазировали в Анапу, и он действовал оттуда. Анапа в этом плане была достаточно удобным местом для базирования: рядом был аэродром, налетов авиации было значительно меньше, чем в Новороссийске. Первые три выхода были настолько успешными и безопасными, что он стал предпочитать выполнять эти задания, чем мотаться с подкреплением между Новороссийском и мысом Такил, пробиваясь через несколько плотных минных полей. Керченский пролив был еще забит льдом. Но халява – это тот хлеб, которого на постоянной основе нет нигде. На четвертом выходе он, вместо того, чтобы на полной скорости лететь обратно в Анапу, до самого утра болтался у причала в Казачьей бухте, ожидая какое-то послание для доставки его Горшкову. Скорее всего, кто-то кого-то не мог или не хотел будить. Пакет привезли из города перед самым рассветом, и приказали отходить. Проскочив между ПЗБ № 3 и Херсонесом, легли на курс 180, пытаясь оторваться как можно дальше от глаз немецких наблюдателей. Да какое там! На траверзе мыса Айя стоял заслон из трех немецких «шнелльбутов», которые пошли на перехват, пытаясь прижать катер к ближе к берегу. В бухте Форос их «гнездо» и много артиллерии. Поджиматься к берегу «лейтенант» не стал (пишу в кавычках, он уже десять дней, как стал старшим). Объявил боевую тревогу и пошел на сближение с катерами противника. Я так это напрягся, если не сказать более, но выяснилось, что волновался я напрасно. Лейтенант сблизился на расстояние действительного огня для пушки и спаренного пулемета и заставил противника догонять его. А у немцев на баке ничего не было! Орудие стоит на корме, и спаренные 7,92-мм МГ – тоже. Но немцы вызвали «мессершмитты»! Головной немецкий катер, попав под огонь, получил какое-то повреждение, два катера продолжали преследование, хотя и уступали по ходам, но тем не менее догоняли, так как атаки «мессеров» вынуждали идти зигзагом. К тому же тратить много боеприпасов, количество которых на борту не так велико. Когда самый большой «немец», второй был заметно меньше, попытался вогнать нас в свой сектор огня, командир резко изменил курс, пошел на пересечение и сбросил с большой задержкой четыре глубинные бомбы. Немцу это здорово не понравилось, и они преследование прекратили, отвернув назад. «Мессера» несколько раз повторили атаки, многого не добившись, и ушли. Но через час опять появились на горизонте и вновь атаковали. Так как немецких катеров не было и маневрировать можно было более свободно, то добились попаданий по одному из двух самолетов. И они ушли. Уже на траверзе Феодосии пришлось уйти на экономход. Топлива оставалось совсем немного. Четыре пробоины «украсили» палубу, вытекло топливо из левой торпеды. Четверо раненых. Выведена из строя рация. Боцман, заменивший раненого комендора на кормовой установке, передал по связи:

– Воздух, командир!

С носовых курсовых углов появились самолеты: девятка Ю-87, под прикрытием 8 истребителей.

– Этого нам только и не хватало для полного счастья! – сказал лейтенант и увеличил ход, отворачивая влево, мористее. Бомб у пикировщиков уже не было, но по одной атаке все самолеты произвели. В самый разгар боя последовал доклад от наблюдателя:

– Человек за бортом!

Оказать помощь командир катера не мог, выбросили спасательный круг и ушли в сторону, отбиваться от наседающих немцев и итальянцев, но после того, как последний из истребителей, не «мессер», «Макки», отвалил, не стреляя, вернулись в точку, где видели человека. Подобрали свой спасательный круг, обежали циркуляцией район. Увы, поздно. Взяли курс на Анапу.

– Человек за бортом!

Целая группа товарищей, держась за плавающие обломки, кто в жилетах, а кто и без, принимала водные процедуры в шестидесяти милях от ближайшего берега.

– Палубной команде подготовить средства спасения, выброски, трап, шкентели с мусингами. Аварийная тревога, человек за бортом. Комендорам боевых постов не покидать!

Ход сброшен, циркуляция, отработали назад. У кого-то не хватило сил в последнюю минуту, не месяц май, вода холодная!

Машинная команда поднялась на палубу. Выловили восемь человек, среди которых четыре женщины, две с грудными детьми. Севастопольцы. Их «гидрограф» вышел, набитый эвакуируемыми и ранеными, 16 часов назад из Камышовой бухты. Та самая «девятка» пустила его на дно, а затем добила большую часть оказавшихся в воде людей, и только наше появление отвлекло их от этого занятия. Сделав еще несколько кругов в поисках уцелевших, ТКА-2 прибавил ход и через два часа подал концы на причал в Анапе.

Пока шли до Анапы, лейтенант разглядывал на баке очень красивую девушку, отказавшуюся спускаться вниз и неотлучно сидевшую возле раненой женщины, на пронизывающем ветру и под кучей брызг. Вечером, когда стало ясно, что ремонт займет несколько суток, он двинулся в сторону госпиталя на Трудящихся, в надежде познакомиться со спасенной. Купание, даже в Черном море, в это время года здоровья не прибавляет, поэтому он нашел спасенную в госпитале, без сознания, с высокой температурой. Оставил немного продуктов из командирского пайка и аварийных пакетов: шоколад, сгущенное молоко, галеты и небольшой букетик цветов, купленный по дороге. Прочел диагноз на фанерке: переохлаждение, двухстороннее крупозное воспаление легких, девушку звали Татьяна, а фамилия у нее была Челышева. Черт! Так вот в чем дело! И все это только ради этого? Совсем у брахманов головы нет! И похоже, что мать ее находится в этом же госпитале. Ну, я попал! Вот это задница! Очень покоробило замечание военврача:

– Забрали бы вы шоколадки, лейтенант. Они нужнее живым. А она вряд ли выберется… Не надейтесь.

«Чёрт, пророк хренов!» – подумал я и, вместо коммерческого ресторанчика, направил стопы моего подопечного обратно к катеру.

По дороге заскочили к начальнику узла связи, поговорили о ремонте радиостанции и получили разрешение следовать в Поти для замены радиостанции «Штиль-К». У местных связистов запасных блоков к ней не было. Семь часов хода, и мы там! Немного протянули с окончанием ремонта и проверкой станции, плюс «срочно потребовалась замена карт в навигационной камере», в итоге к 10.00 мой подопечный был на рынке и разговаривал со странными личностями в больших кепках. Затем с уоррент-офицером британской армии, со львом и единорогом на круглой эмблеме. Отсчитав пять «черненьких» и пять плиток шоколада (его катерникам выдавали в аварийном пайке), сунул в карман кителя двадцать ампул с красноватым порошком в картонной упаковке, с надписями на английском языке. В городе существовала «союзная миссия», члены которой активно подрабатывали на «черном рынке». Успешно избежав какой-то облавы и успев получить навигационные пособия и карты, прибыли на базу и полетели обратно в Анапу.

Отозвав «пророка» в сторону и, в конце беседы, показав значок мастера спорта по боксу, обеспечили лечение матери и сестры Василия. Я не мог подвести его. Он очень переживал за них и продолжал надеяться на чудо. А я-то чего к нему приставлен? Обеспечить это чудо! Я же, как ни крути, посланник богов, а не шишл-мышл. Древних к тому же. Могу и чудо сделать, зная, что такое пенициллин и как он действует.

Лейтенант оставил письмецо для Татьяны, в тот же день погрузил новую торпеду на левый борт и ушел высаживать разведгруппу на мыс Планерный. Она должна была доставить аккумуляторные батареи какому-то партизанскому отряду в горах. Высадка прошла неудачно, пришлось возвращаться и подбирать остатки группы с пляжа южнее места высадки. Катер обстрелял немецкий пулеметчик. Повредил иллюминаторы в рубке, пробил в двух местах полу реглана командира, пока Иван Беликов его не успокоил из крупнокалиберного. Реглан лейтенанту было жалко, но так даже импозантнее. На отходе, откуда-то слева, со стороны Кайгадора появилось два катера противника, скорость которых была выше скорости катера лейтенанта. Попытались сблизиться и обстрелять его из пулеметов. Катер огрызнулся мощным огнем пяти стационарных пушек и пулеметов, плюс два пулемета разведгруппы, против двух пулеметов на обоих катерах. Противник отвалил в сторону, догонять его было бессмысленно. Позже, по силуэтам определили, что это итальянские MAS. Номер одного из них удалось различить «573». Так что информация разведки о возможной переброске на Черное море катеров противника подтвердилась. В течение трех суток катер участвовал в боях против пяти катеров противника. Самое неприятное заключалось в том, что все катера противника имели значительную дальность действия за счет двигателей экономического хода, которых у нас не было. Не было и средств обнаружения, поэтому два катера звена объединили в один отряд, который еженощно выходил на патрулирование акватории в надежде перехватить катера противника. Весьма призрачной надежды. Усложнилась и доставка грузов в Севастополь. Раньше можно было проскочить в темноте незамеченным, теперь оставлять белый бурунный след за кормой становилось опасным. Плюс приходилось «оглядываться» на луну. Удалиться от берега не позволяло отсутствие топлива в осажденном городе. Бункероваться там разрешалось лишь в исключительных случаях. В общем, к воздушной блокаде Севастополя добавилась морская. Плюс в апреле месяце итальянцы нанесли «визиты» в слабозащищенные портопункты Кавказского побережья и добились некоторых успехов. Немцы со своими S-100 пока нигде не отметились, кроме районов у Севастополя.

Татьяна и Екатерина Александровна пошли на поправку, Таня быстрее, а ее мать медленнее из-за ранения. Но обе были еще «лежачими» больными. Я, через лейтенанта, принес им показать статью про их сына и брата, дескать, часом не родственник? На что ему было сказано, что Вася еще совсем мальчик, и не заканчивал военного училища, как он. Так что, скорее всего, однофамилец. Попросили его узнать адрес полевой почты N-ской гвардейской танковой армии, которой командовал генерал-лейтенант Баранов. До войны Василий писал, что служит у него механиком-водителем. И отправили письмо ему, с просьбой сообщить что-нибудь о судьбе сына и мужа. Письма ходили долго, так что как раз к концу лечения, может быть, придут обратно.

Азовское море освободилось ото льда, катер перевели в Приморско-Ахтарск, откуда он, в составе отряда кораблей канонерской лодки, двух торпедных катеров, бронекатера и катерного тральщика, совершил налет на порт Мариуполь. Торпедная атака сорвалась, северный вход в порт оказался перегорожен противолодочной и противоторпедной сетью. ТКА-2 выпустил обе торпеды через открытый мелководный южный вход, но обе они взорвались, не дойдя до цели: переброшенного из Германии парома типа «Зибель». Под водой находилось какое-то препятствие, скорее всего потопленное судно. Второй катер звена: СМ-4, пустить торпеды не смог: одна из них затонула, вторая не сошла с аппарата. Конфуз вышел знатный! Так что отдувались за всех два артиллерийских корабля: канонерская лодка типа «Ростов-Дон» и бронекатер. Канлодки выглядели вот так:

Это были грунтоотвозные шаланды, на которые установили по два 100- или 130-мм полубашенных орудия, несколько зенитных «сорокапяток» и зенитных ДШК. Эдакие «самотопы», но из этого рейда все корабли возвратились в Приморско-Ахтарск, не имея даже повреждений. Так как лейтенант все-таки пустил торпеды, и два взрыва зафиксировали все, то Горшков подал наградные на еще один орден Красной Звезды, по совокупности за все проведенные выходы на задания.

– Если бы СМ-4 отстрелялся, «Знамя» бы дал, а так, за своим катером следишь, а все звено без глаза хозяйского осталось.

Что самое удивительное: боевая эффективность этих канонерок была высокая! Что на Ладоге, что на Азовском море. Некоторым из них повезло остаться на плаву до конца войны.

Но катастрофа назревала: во время весеннего «наступления» была разбита 22-я танковая дивизия немцев, но победа оказалась пирровой: практически все танки Крымского фронта были выведены из строя, в том числе все тяжелые. КВ-3 доставить через Керченский пролив не смогли, порты в Камыш-Буруне и Керчи не имели кранов достаточной грузоподъемности. Двадцать один КВ-1, доставленных в январе через порт Феодосии, так и остались единственным тяжелым танковым полком. К тому же его разукомплектовали, придав по семь танков трем бригадам на легких танках. Весной, когда танки начали вязнуть, практически одновременно, с 6 по 15 марта 1942 года вышли из строя последние семнадцать КВ фронта. Погорели фрикционы. Ремонт оказался не по силам в условиях распутья. Танки пришлось подорвать, часть из них была превращена в неподвижные огневые точки, которые расстреляли немцы, у которых тяжелых орудий было в избытке. Через два дня после успеха под Мариуполем лейтенант узнал, что немцы начали массированную воздушную атаку в Крыму на Ак-Монайском направлении. Опять весь сжался в предчувствии большой беды. Судя по реву начальников в штабах, дела на фронте идут совсем паршиво. Его катер вернули в Анапу и вновь начали гонять в Севастополь. Дело было в том, что во время еще второго штурма Севастополя штаб флота был эвакуирован из города загодя, и его командующий тогда дал оценку, что город и военно-морская база не продержится и трех дней. После проведения Керченско-Феодосийской операции специальный приказ Верховного заставил Октябрьского вернуть штаб флота в Севастополь. А Азовская флотилия входила в состав Черноморского флота и оперативно подчинялась Октябрьскому, а заодно Козлову и командующим трех и даже четырех армий фронта. Можете себе представить, сколько команд одновременно сваливалось в штаб флотилии. Да еще и Миус-фронт требовал себе поддержки. А «флотилия» имела в своем составе в основном переоборудованные суда морского, рыбного и технического флота, с восьмиузловым парадным ходом.

Радиостанцию в Севастополе регулярно бомбили и обстреливали, вот и приходилось возить на согласование бумажки, мотаясь туда-сюда из Анапы и обратно. Но прорываться становилось каждый раз сложнее и сложнее. Немцы и итальянцы перебросили сюда, в крымские порты Ак-Мечеть, Евпаторию и Ялту 19 торпедных, 30 сторожевых и 8 противолодочных катеров, 6 итальянских сверхмалых подводных лодок. Проскочить в одиночку мимо такого заслона с каждым днем становилось все сложнее и сложнее.

Несмотря на подавляющее превосходство советского флота в акватории обоих морей, командование флота не решалось поставить жирную точку на потугах гитлеровцев блокировать Севастополь. Ссылались на недостаток авиации и слабую ПВО кораблей флота. Но, говоря откровенно, неудачи на Крымском фронте поставили жирный крест в мозгах командования на судьбе СОР, Севастопольского оборонительного района.

Глава 32

Прибалтийский фронт, Псков – Москва,

28 апреля – 1 мая 1942 года

В небольшой деревеньке Атаки на тот момент оставалось целыми 14 домов. Деревушке повезло, несмотря на то что через нее проходило «шоссе», ведущее к крупному мосту через Великую у Филатовой Горы. Четыре каменные опоры моста были взорваны в сорок первом, а немцы на Литовском броде сразу повернули на Череху и Псков. Мосты здесь никто не восстанавливал. Немцы первое время пользовались дорогой вдоль Великой на станцию Череха, а затем подошли по Ленинградскому шоссе из Острова. И в массовом количестве появились здесь только в марте 42-го года. Второй мотострелковый полк взял деревню ночью и без боя, просочившись буквально в тыл противника после взятия Черехи. Задачей ударной группы было выйти к переправе через Великую. Немцы готовили позиции на Многе, это чуть дальше от Великой, за Ленинградским шоссе. Шоссе и железная дорога плюс довольно ровное место считалось ими как танкоопасное, и они готовились нас там встретить: на выходе из леса и на переправе через Многу. Там активно шумело несколько наших рот. Основные силы полка форсировали Многу у Барбашей, возле южного полигона, места-то родные для многих командиров в полку. И ударили немцам во фланг, быстро заняв эти места. На тот берег Великой полк не пошел, эту задачу давно сняли, но остался контролировать брод и танкоопасное направление между Подборовьем и городом Остров. Штаб полка расположился в этой деревне. За ней горушка, с нее дальше достает радиостанция. Бои еще шли маневренные, снег только начал таять.

Сейчас – благодать! Около 10 градусов тепла, начинает припекать на солнышке. Все ждут, когда земля просохнет. Василий упорно ухаживает за какой-то девицей в деревне. Чем бы дитя не тешилось! В момент очередного свидания с ней, когда казалось, что «вот-вот оборона рухнет», раздается голос начштаба:

– Василий Иванович! Ты где? К телефону, срочно!

Оставив до этого глубоко и возбужденно задышавшую молодуху, поправив обмундирование, Василий зашагал к дому из хлева, в котором происходило свидание.

Майор Минаев, улыбаясь и понимая, что все совершенно не вовремя, приоткрыл дверь в избу:

– «Блондин» на связи, тебя требует. – У командующего бывшей 60-й, теперь Третьей Ударной, с незапамятных времен была такая кличка.

Почесав затылок и глотнув из графина холодный компот, Василий вытер губы, кашлянул и взял протянутую трубку телефона:

– 18-Тэ, слушаю.

– Где тебя черти носят? – спустя минуту раздалось в трубке.

– Воздухом дышал, тащ «три».

– Сорокаградусным?

– Вечно вы со своими подозрениями!

– С журналом боевых действий и всеми наградными ко мне. Дела сдай Строеву, рассчитывай на три-пять дней. Мероприятие намечается. Давай, жду.

– Есть! – ответил Василий и посмотрел на часы. Что-то поздновато для мероприятий! Хотя от Пономаренко всего можно ожидать. Весьма неуемный товарищ попался. А вроде говорили, что его снимать собрались?

– Строев где? – спросил он у начштаба.

– Да только что здесь крутился, спать вроде пошел. Позвать?

– Да, и Федорчука тоже.

– Что-то не так? – переспросил АИ (Алексей Иванович).

– Блондин или Пономарь что-то затеяли, просят журнал БД и все наградные за два месяца. Им же все переправили, помнится.

– Бригкомиссар вчера убыл на переаттестацию, вместо него кого-то прислали из 49-й армии, но пока я не слышал кого. Официального приказа не было, Василий Иванович.

– Ну, замечательно. Бумаги готовьте и охранение.

Строев, зам командира по строевой, пришел через несколько минут, жил в соседнем доме, а комиссара полка в районе штаба не было, убыл в первый батальон и еще не вернулся. Но бумаги передал его помощник. Василий сел в штабной БТР, рыкнули двигатели и, разбрасывая во все стороны липкую грязь, бронетехника двинулась в сторону Черехи. Так как командира прикрывало два танка, то на шоссе не выходили, за это можно и по шапке получить. Танки сопроводили маленькую колонну только до переезда через «железку». Дальше их таскать за собой было ни к чему. Вышли на шоссе и прибавили хода. Командующий жил в гостинице «Октябрьской», там, где еще недавно располагался штаб группы армий «Север». Добежали до Крестов и свернули на Октябрьскую улицу. Несколько постов комендантского патруля, и хотя они и знают, чьи это транспортеры, все равно останавливают и проверяют на каждом из постов. Хотя, с моей точки зрения, эти их посты выставлены курам на смех. Движение они не блокировали. Это придет много позже, в ходе других войн появятся бетонные перемычки в шахматном порядке и несколько линий обороны поста. Пока жезла и фонарика хватает, хотя не всегда.

Пуркаев принял Василия сразу, недовольно осмотрел его форму.

– Вот это все – не пойдет! Марш на склад, и через час быть при полном параде, в Москву едем. Остапчук! Проводи командира переодеться. Скажи, что я велел одеть с иголочки.

– Не понял, тащ генерал! Вот-вот ведь просохнет, и они снова начнут.

– Приказы не обсуждаются. Это раз! Второе: товар нужно всегда показывать лицом. Верховный собирает совещание, совместно с ГПУ. Ну, ГПУ, понятно, будет говорить о пролетарской солидарности, праздник все-таки, а командующие армиями и фронтами будут отчитываться о проведенных наступательных операциях. Наш командующий фронтом распорядился взять с собой тебя. Выполняйте приказание, – сухо, без эмоций, сказал генерал-лейтенант, блеснув круглыми очками.

Они еще только срабатывались, кроме боев на Черехинском плацдарме, вместе не проводили ни одной операции. Но понятие «маневренная группа Челышева» ввел в обиход именно он, ставил задачи и вызывал на совещания на дивизионном и бригадном уровнях. В оперативно-тактические тонкости не вмешивался, когда требовалась его поддержка авиацией или артиллерией, то безотказно предоставлял ее. То, что не всегда достаточную, ну что делать?

Армия на ходу и в боях становилась Ударной из Резервной. Навязанная нам немцами тактика маневренных боев требовала скорости реагирования на угрозы, и не была свойственна нашей армии. Времени на построение эшелонированной обороны перед Псковом немцы не дали, и приходилось огнем и гусеницами поддерживать закапывающуюся пехоту и инженерные соединения. Удержав плацдарм, мы создали условия для наступления на Остров и Опочку. Это направление выводило нас в тыл группы армий «Центр».

С одеждой и правда дело обстояло не слишком хорошо: гимнастерка, галифе и комбинезон на нем были довоенные, красноармейские. Стираные-перестираные. Комбез – так еще и в дырках от кислоты. Больное место на КВ, батареи часто кипели, регулятор зарядки отсутствовал как класс: его заменял примитивный реостат, с помощью которого можно было уменьшить или увеличить ток зарядки вручную, но в бою, когда механик дергает двигатель и таскает тяжелые рычаги, ему не до этого. «Вешали» это на стрелка-радиста – результат был одинаковый, плюс у него была «своя группа», он больше и чаще следил за ней. Там стоял полуавтоматический прибор, управляющий зарядкой, но при стрельбе он частенько «стряхивался» и переставал работать. Так что приходилось часто замерять плотность ареометром и добавлять в аккумуляторы дистиллят. А пары смеси кислоты и воды разъедают одежду не хуже её самой.

Переодели неплохо, все обмундирование старшего комсостава, комбинезон – импортный, американский, куртка, правда, «бронекопытная». Такие поставлялись вместе с бронетранспортерами, но верх у нее был замшевый, с меховым полосатым воротником. Енот, по всей видимости. Зачем? На улице – весна! Но с начальством не спорят. Перед отъездом познакомился с бригкомиссаром Литвиновым, новым членом Военного Совета армии, передав ему бумаги, подготовленными в штабе полка. Получил легкий втык, потому что не привез бумаги 2-го мотострелкового. Но их успели доставить к отходу поезда. В таких вагонах он еще никогда не ездил: в купе две койки и обе нижние, туалет и душевая одна на два купе. Диваны – мягкие, обитые кожей. Позолоченные ручки, серебряные подстаканники и невероятно душистый чай. В середине прохода на стенке виден след от «двуглавой курицы», бывшего герба бывшей империи. Кругом одни генералы и их адъютанты. Эти и Василия попытались расспросить о Пуркаеве. Узнав, что он – фронтовик, а не адъютант, недоверчиво покосились на новенькую форму. Я лично понял, что режиссера из Пуркаева не выйдет. Но, может быть, в Москве это будет не так заметно? Вполне возможно, что там и такая «пурга» пролезет. Василию же стало неудобно за свой вид, поэтому из купе он более не выходил.

Впрочем, Пуркаев и сам понял свою ошибку и приказал комбинезон снять, надеть куртку прямо на шевиот. Да, гимнастерка была совершенно новая, зато награды видны, а то, что танкист, видно по бэтэшкам на петлицах. Глаза адъютантов надо было видеть, когда Василий утром вышел за чаем из купе. У них у всех в руках было по несколько стаканов: на себя и на того парня, а у Васи – один, зато две «Звезды», два «Ленина», три «Знамени» и «Звездочка». Чай он получил без очереди.

В Москве у каждой армии существовала «авторота», на случай вызова сюда «начальства». Так что в метро Василий сразу не попал, хотя хотел еще раз взглянуть на сияющую красоту метрополитена. Под совещание отвели Советский зал, бывший Георгиевский. Зал на меня большого впечатления не произвел, не люблю произведения раннего соцреализма, да и позднего тоже. Праздничную часть пустили впереди. Вы пока порадуйтесь, а потом не взыщите. Отчитывались по фронтам, начиная с Карельского. И хотя взятие Петрозаводска и моста через Свирь происходило под управлением Ленинградского фронта, там впервые была упомянута фамилия Василия. Отчитывался незнакомый Челышеву генерал, а я никак не мог вспомнить его фамилию, пока ее не произнес Сталин.

– Товарищ Фролов, как командующий 14-й армии, ви хорошо справились с задачей, стоявшей перед вами в начале войни. И совершенно справедливо указываете, что отступление на Медвежьегорском участке фронта и по всей Карелии происходили с армиями Северного и Ленинградского фронтов. Ви, дэйствитэлно, получили эти армии под свое командование позднее. Но почему ви тогда приписываете себе заслуги 7-й отдельной армии и Ленинградского фронта? Потому что сейчас эта армия придана вашему фронту? Более чем странная подоплека. В течение зимы на участке вашего фронта не происходило никаких изменений! Бои местного значения. Беломорско-Балтийский канал до сих пор перерезан противником и не может функционировать. А ви рассказываете нам сказки о том, что ви сделали для обороны Советского Заполярья.

«Зря он так, конечно. Силенок Карельский сейчас не имеет. И местность такая, что без массированного применения артиллерии там ничего не сделаешь. Но послушаем товарища Фролова, что он скажет в свое оправдание?» – подумал я, с интересом наблюдая за поведением командарма на трибуне. Тот вытер платком лоб и затылок, достал снизу пачку заявок и начал зачитывать каждую Верховному. Тот остановил его:

– Товарищ Фролов, мы это прекрасно знаем, мы в курсе того, что выделить дополнительные силы в ваше распоряжение Ставка не могла. Требовался, и требуется, ото всех, товарищи генералы, подробный анализ: почему не выполнен Приказ Ставки о переходе в стратегическое наступление. Мы для этого вас здесь и собрали. Садитесь, генерал Фролов.

Его показательно высекли, чтобы пресечь на корню попытки присвоить себе чужое и раздать шишки оппонентам и предшественникам. Далее выступал Говоров, который оказался значительно более подготовленным к тому, что придется говорить за себя. «Трех писем» он не писал, то есть не валил на прежнее руководство. Наоборот, сказал, что в должность вступил недавно, но его начальник штаба подготовил аналитическую записку по действиям Северного и Ленинградского фронтов за период с июня 1941 года по настоящее время. И что он сам лично не стремится присваивать себе чужие заслуги или перекладывать вину за неудачи на другого человека. Записка достаточно интересная, с точки зрения разбора ошибок начального периода войны, и там много говорится о накопленном опыте проведения наступательных операций в лесистой и горнолесистой местности в условиях недостаточной ПВО и захвата противником господства в воздухе. Что он планирует передать эту записку в Ставку для оценки и изучения. А сейчас готов отчитаться о проведенной операции по освобождению Пскова, начатой фронтом под командованием генерала Попова, а законченной им.

– Генерала Попова я вижу в зале, мы не возражаем, чтобы он отчитался о своих действиях. – сказал Сталин и начал набивать свою трубку, пока генералы менялись местами.

Речь Маркиана Михайловича достаточно сильно отличалась от общего уровня командующих. Практически не было сорных слов, и он редко вчитывался в ту бумагу, которую держал под рукой. Память у него была развита. Поговорив о первоначальных промахах, он отдельно заострил вопрос о том, что в ходе оборонительной операции, хотя первичные установки требовали наступательных действий, ему пришлось, по приказу начальника Генерального штаба, срочно перебрасывать на расстояние до полутора тысяч километров свои войска, чтобы прикрыть Ленинград с западного и юго-западного направления. Этим обстоятельством и объясняется успех финских войск на начальном этапе войны. Они выдержали паузу, дождались конкретных результатов со стороны немцев, которые взяли Псков и быстро продвигались к Ленинграду, не имея перед собой наших войск, способных на сопротивление. Через две недели после этого приказа финны начали генеральное наступление, имея шести-восьмикратное превосходство над силами, им противостоящим. Ему же помогло то обстоятельство, что один из командиров дивизий, генерал-майор танковых войск Баранов, сумел быстро укомплектовать по довоенным штатам свою дивизию, большую часть которой растащили по разным участкам фронта, а затем усилить ее, доведя ее численность примерно до сорока процентов штата механизированного корпуса, причем моторизованной пехотой, обеспечив танки плотным прикрытием пехотой и отличным взаимодействием между воинскими частями. Особенно отличился в действиях усиленный батальон старшего лейтенанта Челышева. В общем, спустя некоторое время Верховный задал вопрос о нем.

– Майора Челышева мы внесли в списки приглашенных на это заседание, и он должен быть в зале. Его полковая маневренная группа, в составе двух полков, была придана 3-й Ударной армии, которая теперь выведена из состава нашего фронта, товарищ Сталин, и вошла в Прибалтийский. Был разговор о том, что я его и возглавлю, однако там пока командует генерал-майор Сидельников.

Вставать пришлось и и.о. командующего фронтом, и самому Василию. Слова ему не предоставили, рыл… пардон, рангом не вышел, но после упоминания его фамилии еще тремя командующими и первым заместителем Верховного товарищем Жуковым, который, видимо, успел переобуться на ходу и сказал пару слов о том, что лично знаком с дважды Героем и подписал на него представление, за действия под Ржевом, к Василию подошел командир НКВД и попросил во время перерыва со своего места не уходить. Он подойдет, как только выйдут участники.

– Есть! – А что оставалось делать? Выступления остальных генералов были не столь нам интересны, но позволить себе уснуть Василий не дал, тем более что неплохо выспался. Его немного раздражала ситуация, что его «привезли на продажу», и не дали поговорить о любимых танках. И хотя он понимал, что без подобных представлений совершенно не обойтись, коль уж решил пойти по стопам отца, но его немного бесила ситуация, что «обобщают» его опыт совсем другие люди, и тот же Попов таким образом хочет вернуться на должность комфронта. Драчка идет за место на Прибалтийском фронте. Лично его больше устраивал Говоров: многократно спокойнее, намного лучше командует артиллерией и авиацией, чем реально помогает в проведении операций. Попов же больше любитель таскать чужими руками печеную картошку из огня. Зачастую его не дозваться и не добудиться, ибо частенько уходит в загул. Он, конечно, не злобный и не злопамятный, как некоторые. И поблажки раздавать любит. Талантливо придумывает маневры, но полностью и целиком передоверяет их исполнителям. И в любой момент может сказать, что не тянет исполнитель его поручений. Это – скверная привычка. И у Попова она есть.

Через два часа объявили перерыв, и подошедший чекист провел его куда-то по лестницам. Привел в кабинет, где с краю у стола горела лампа с зеленым абажуром, и не было ни одного окна. Пробыл Василий там минут десять в ожидании чего-то, затем тот же командир отвел его вниз. Сказал, что встреча отменяется. После второго перерыва отпустили командующих армий, в том числе и Пуркаева, но на выходе из зала Василий «попал в засаду». На совещание, то, что называется по горячим следам, пригласили представителей военно-промышленных наркоматов. От Наркомата танковой промышленности присутствовали Зальцман и Николай Леонидович Духов, которые тут же перехватили Василия, чуть ли не силком повели его обратно в зал заседания. В первую очередь, речь пошла о самолетах, девушки или танки стояли в очереди первыми после них. Промышленники – люди почти гражданские, поэтому, когда «самолетчики» отстрелялись, они пересели дальше, а большая часть так и просто ушла. «Танкисты» же пересели в первый ряд и пересадили Василия с собой. Сталин завел разговор о том, что мешает наладить выпуск машин, что средних, что тяжелых.

Свое видение вопроса раскрыл Зальцман, затем говорил Котин, еще четыре директора заводов. Сыпалась куча предложений: как удешевить танки и увеличить их выпуск. Василию стало еще более грустно, и он, в сердцах, сказал:

– Вас бы посадить в такой танк: «мечту промышленника», и пустить в атаку, что против немцев, что против меня. Реальная экономия лежит в другой области.

– И в какой же? – проговорил Сталин, заинтересованно посмотрев на храбреца.

– А вот в такой! – Василий показал танк своей «мечты танкиста».

Легче на десять тонн, чем КВ-3, за счет укорачивания корпуса, с облегченным бронекапотом, вынесенным за пределы боевого отделения третьим топливным танком, и который собирался поблочно, и разбирался для ремонта за полтора часа. Семь болтов крепили двигатель к корпусу и к гитаре привода редуктора, гидроусилители на обоих рычагах управления, восемь передач вперед и четыре назад. Кушайте, товарищи конструкторы, не обляпайтесь. Вася рисовал эту машину, продумывал каждый узел сам, получая от меня иногда кое-какие консультации. В машине он устранил главный недостаток, как КВ-3, так и Т-34, и Т-44, которого еще и на бумаге нет: рикошет вниз от маски орудия.

– Что замолчали, товарищ Зальцман? – спросил Сталин.

– Мне интересно, какого черта ты до сих пор делаешь в армии, Василий Иваныч?

– Служу Советскому Союзу, товарищ Зальцман. И вроде как получается. За почти год войны потерял восемь танков, не лично, а из почти ста восьмидесяти, находившихся на вооружении батальона и двух полков. Мне не нужно много плохих танков: отказавшись от приборов наблюдения в пользу щелей, как только что было предложено, вы уравняете наш КВ-3 с любым немецким танком. А пушки, пушки немцы понаделают, и уже скоро. А мы будем воевать на слепых танках. У меня, например, во всей оптике стоят трофейные линзы. Кратность перископов увеличена до восьми, и она переменная. Нужен дальномер, а его нет. Вот об этом надо думать, а не о том, как сделать больше плохих танков.

– А почему вы задали этот вопрос, товарищ Зальцман? Вы с ним знакомы?

– Он – один из испытателей танка КВ-3, изменивший несколько критичных узлов на этой машине, и который провел на ней войсковые испытания, причем в боевых условиях, подбив за полмесяца 95 немецких танков. Он же, со своим командиром, генерал-майором Барановым, добились запуска производства этих машин на Ленинградском Кировском заводе и на заводе в Челябинске. Тяжелые разградители ТМР и ТМР-2 – полностью его разработка. Мы его подавали вместе со всеми на Госпремию, но его кто-то вычеркнул из списков, по молодости лет.

– Я сегодня повторил этот печальный опыт, – признался Сталин. – Но у меня еще есть время – это исправить.

Зальцман был полон надежд немедленно получить на руки готовые чертежи двух новых танков, пришлось его расстроить.

– Что-то последнее время, в связи с переходом в наступление, никак не удавалось пересечься с товарищами Ватманом и Кульманом. Успел побывать на трех фронтах. Есть только подробные эскизы тех узлов, которые придется менять, чтобы перейти на новую конструкцию. Но они не здесь, а в штабе полка, я перед выездом не знал, что попаду сюда, и с собой не взял. Там два танка, тяжелый и средний, и три самоходные установки под крупнокалиберную артиллерию.

Разговор тут же перехватил Сталин. Это была «больная мозоль» армии: скорость перемещения тяжелой артиллерии была мизерной, не больше скорости пешей пехоты. На многих участках фронта не было разветвленной железнодорожной сети. Пока дотащат пушки до станции, пока погрузят. Из-за этого скорость наступления была мизерной. И глубина соответствующая. Поэтому наброски и небольшие эскизы основных узлов рассматривали с большим интересом. Сюда же подсели «артиллеристы». Две самоходки были с открытым расположением орудий, на еще одной располагалась башня Б-34 или Б-13. И три расчета прочности под калибр до 152 мм под пушки Кане. Последняя из пушек имела раздельное заряжание и пневмодосылатель. В качестве «носителя» предусматривался корпус танка КВ-4, с дополнительной шестерней на «гитаре» и передними ведущими шестернями.

– Что скажете, товарищ Зальцман? – спросил Сталин.

– Весьма оригинальная компоновка всех машин. И высокий уровень унификации частей и механизмов. Я насчитал 16 узлов, которые требуется изменить.

– Двадцать два, Исаак Моисеевич, – поправил его Вася. – Разъемы проводки не посчитали.

– Это – не мои изменения, другой наркомат, свои я все посчитал, – парировал Зальцман и довольно усмехнулся.

– Считаете, что можно открывать темы? – спросил его Сталин.

– Опытные модели нужно строить, здесь есть возможность перейти на выпуск новых моделей, не останавливая производства старых, которые только-только вышли на плановый выпуск, и пошел сверхплан. Проблемный агрегат только один: вот этот дизель-генератор на 15 киловатт. Этот двигатель не выпускается.

– А он нужен? – спросил Сталин у Василия.

– Обязательно. Полк тратит в обороне топлива всего на треть меньше, чем на марше или в наступлении. Для того, чтобы обеспечить 15 киловатт потребляемой мощности, приходится гонять 850-сильный движок. Вал и большая часть поршневой группы взяты с двигателя «2Ч», генератор – танковый, такой же, какой стоит. Пытался задействовать тот же самый, но из-за плотной компоновки двигательного отсека он туда не влезает. Дырявить противопожарный бронелист – себе дороже. Чтобы двигатель получился компактнее, пришлось уменьшить длину шатуна, вместо «гитары» применить цепной привод газораспределения, и клапанной группе изменить расположение с верхнего на нижнее. Так что все это окупится за счет меньшего расхода топлива. Плюс это обогрев главного двигателя зимой. А то ж ведь костры под танком жжем.

– Готовьте обоснование для решения ГКО, – резюмировал Сталин, наклонив голову в сторону Зальцмана.

Глава 33

Москва, Кремль – ГАБТУ,

1–2 мая 1942 года

Василия опять никуда не отпустили, сидел и дослушивал выступления всех и вся, пришлось давать свои комментарии еще и по тяжелому понтонному парку. Затем, уже вместе со Сталиным, он оказался в том же кабинете, что и днем. На этот раз сидеть в нем пришлось не очень долго, его запустили вовнутрь второго кабинета минут через пять после того, как туда вошел Сталин.

– Товарищ Зальцман настаивает на переводе вас в СКБ-2. Как вы отнесетесь к этому?

– Кхе-е! – тяжело выдохнул Василий. – Отрицательно, товарищ Сталин. У меня нет высшего образования, я – самоучка. Поэтому буду выглядеть там, как белая ворона. И потом, я уже выбрал себе профессию. Я – танкист, командир отдельной полковой маневренной группы, почти бригады, без одного полка. Я же не отказываю им в передаче тех наработок, которые делаю, товарищ Сталин. Считаю, что этого достаточно.

Сталин немного укоризненно покачал головой.

– Хорошо. Давайте вернемся к военным вопросам. Бездарно проведенное наступление на Крымском фронте вновь поставило в тяжелое положение Севастополь. К сожалению, перебросить туда вашу маневренную группу у нас возможности нет. Нет средств выгрузки в портах, которые пока находятся в наших руках. К тому же есть данные о том, что туда переброшен 8-й воздушный корпус генерала Рихтгофена. Быстро нарастить свою воздушную группировку там мы не можем, без ослабления ПВО на других участках фронта. Нам, Ставке, требуется ударный кулак, который мы можем быстро перебросить на любой участок фронта, где возникнет угрожающая ситуация, исключая Крым, где, похоже, мы уже опоздали. Что требуется вам, чтобы создать этот кулак?

– Три тяжелых танковых полка, трехбатальонного состава, как у меня, три мотострелковых, на БТР. Обстрелянных. Не менее двух полков зенитной артиллерии, три тяжелых понтонных батальона, маскировочные сети. Место базирования: южнее Москвы, Тамбов – Липецк – Воронеж – Борисоглебск. Можно еще южнее. Так, чтобы мы успевали в любую точку фронта за сутки, на север – за двое.

Я не мог сказать ему, что немцы начнут под Барвенково и в Крыму. В Крым мы, действительно, уже не успевали. Там уже началось.

– Почему на Север за двое?

– Здесь сил и средств достаточно, только если произойдет что-то непредвиденное. Баранов и Шпиллер и без меня справятся, товарищ Сталин.

– Прошлый раз Баранов не справился.

– Это тот самый непредвиденный случай. Да, еще, прямое подчинение Ставке, иначе растащат, по-ротно.

Сталин прикрыл рот рукой, то ли улыбаясь, то ли почесывая усы.

– Тогда так, сейчас направляетесь в НКО, в ГАБТУ, и там ожидайте окончательного решения. Вопрос будет решен сегодня.

Василий прогулялся по ночной Москве, пропуск ему выписали в Кремле. Идти, правда, было совсем недалеко, километра полтора, даже меньше. Его вещи обнаружились в приемной ГАБТУ, Пуркаев их выгрузил, прежде чем уехал обратно на вокзал. Здесь все уже всё знали и готовили ответ для Сталина. Больше всех волновался инженер-полковник Афонин, начальник 8-го отдела танкового управления. Ему уже «спустили» цэу, что он отвечает за скорейший ввод в строй танков КВ-4 и Т-44, которых он ещё не видел, даже на картинке, и он рвал и метал по поводу того, что майор где-то шляется, вместо того, чтобы доложить и расставить все по местам. Когда он узнал, что никакой «совместной работы» не будет, а Челышев готовится принимать дивизию Резерва Ставки, ему чуть не поплохело. Шестнадцатилетние командиры полков в РККА ранее были, а девятнадцатилетних комдивов еще не было. Спокойнее всех воспринял новость нач ГАБТУ и командующий бронетанковыми и механизированными войсками Федоренко. Он появился чуть позднее и, как понял Василий, прямо от Сталина. К тому времени Василий уже был озадачен его подчиненными по самое «не хочу». С порога приемной генерал-лейтенант показал на дверь своего кабинета и сказал Василию:

– Заходи. Вы, вы и вы – тоже, – он показал пальцем на двух полковников и генерала Попова, нового зама, вместо Лебедева.

Вошли, расселись, причем так, что Василий оказался у нижнего угла стола в виде буковки «Т», а остальные смотрели на него от верхней перекладины.

– Ну что ж, товарищи. Несмотря на имеющееся директивы № УФ 2/88 – УФ 2/90 от 15 апреля 1942 го да о продолжении комплектования семи танковых корпусов в составе Юго-Западного направления, Западного и Калининского фронтов, сегодня поступило указание из составов Ленинградского и Прибалтийского направлений дополнительно сформировать усиленную дивизию по штатам почти вдвое больше корпуса. Три танковых полка, используя штатное расписание 1-й дважды Краснознаменной Ленинградской дивизии. Так как на сегодняшнем заседании в Кремле, когда говорили об успехах танковых соединений и фронтов от Москвы до Петрозаводска, постоянно звучала фамилия товарища Челышева, то он выпросил у Верховного тяжелую танковую дивизию Резерва Ставки, предложив свой «партизанский» полк в виде образца для ее создания. Ну, и свою родную дивизию в усиленном состоянии, потребовав, ни много ни мало, два зенитно-артиллерийских полка и три мотострелковых на БТР. Штатное расписание он, естественно, приложил. И на нем имеется подпись товарища Сталина и его резолюция: Сформировать в течение десяти суток. Кстати, это вместе с передислокацией дивизии в район Ворошиловграда и Воронежа.

По кабинету пробежал шумок, сроки были предельно жесткие.

– Слушаю! Ваши предложения, товарищи!

– У тебя сколько полков, Василий Иванович? – спросил начальник отдела комплектации, тот самый полковник Муравич, который помогал доукомплектовать 1-ю дивизию Шпиллеру.

– Два, свой и 2-й мотострелковый первой дивизии.

– Ну, тогда дело только за танками, три мотострелковых полка у меня есть, это с учетом того, что один из них будет разукомплектован по танковым полкам. Два из них в эшелонах, еще за Волгой. Один на этом берегу, в Сталинграде. Я принимал участие в доукомплектовании 1-й Краснознаменной, товарищ командующий.

– Хорошо, Моисеич! Свободен, исполняй и в приказ. Что по тяжелым танкам? Требуется 252 штуки.

– Предлагаю один забрать у Шпиллера, а один доукомплектовать из 24-й дивизии, – ответил Попов.

– Шпиллер взвоет!

– У него два полка стоят у трех станций, изымем по батальону, там сейчас затишье, и передадим еще один батальон из ЛенАБТУ. Готовили как пополнение, на случай наступления.

– А у меня вопрос: чем-то надо заменить мой полк, он хоть и во второй линии, но на плацдарме, – напомнил Василий.

– Туда идет плановая бригада. Не проблема.

– Понял.

– Васильев, к тебе вопрос: где возьмем зенитки?

– Только в Воткинске и Златоусте, больше их нигде нет. Или американские.

– Ни за какие коврижки: они у меня были, нахлебался.

– Тогда у меня всё, в приказ и к исполнению. Алексей Федорович, останься. Василий Иванович, ты тоже.

Дождавшись, когда полковник Васильев выйдет, Федоренко продолжил:

– На тебя, Алексей, приказ подписан, пойдешь на 11-й корпус. Формироваться будешь в Горьком по четырехбригадному штату. Это, конечно, в численном отношении меньше, чем у него в дивизии, всего 150 танков и десять БТР, но корпус есть корпус. Воевать будете рядом, судя по всему, там и посмотрим, чья возьмет: наша или их концепция развития танковых войск. Они пока в меньшинстве, но действуют напористо и эффективно. Они больше рассчитаны на самостоятельные действия, а наши части – на бои в составе сил армии или фронта. Судя по набранным промышленностью темпам, вполне возможно, что штат бригад будет увеличен, за счет этого планируем довести численность танков в корпусе до 180–185 единиц. В первую очередь, за счет тяжелых танков. Что касается тебя, Василий, я не знаю, что ты наговорил «самому». Мои доводы он даже слушать не стал.

– Ничего такого не говорил, четыре раза ответил на его вопросы: отказался от перехода в СКБ-2, сказал, что требуется для создания «ударного дежурного молотка», и объяснил, почему выбрал это направление для дислокации. Всё.

– Узнаю тебя, со мной ты тоже не советовался о том, что будешь делать. Смотри! Добром это не кончится.

– Поживем – увидим. Честно говоря, дай бог, чтобы мы не понадобились в этом качестве. Насколько я понимаю, данных о том, где ударят немцы, – нет. И «ему» понадобилась «пожарная команда». Вот и все. А мы перемещаемся быстрее, чем ваши корпуса.

– Ну что ж! Не знал бы тебя лично и по делам, воспротивился бы. А так, с нашей стороны всегда можешь надеяться на поддержку. Идите!

Спустя пару секунд:

– Василий, постой! – и уже в одиночестве добавил: – Хотел напомнить тебе, у вас, молодых, память своеобразная. Я смотрю, что ты забывать стал о том, что находишься под колпаком. Попав в тот кабинет, ты еще больше настроишь их против себя. Цанава – выкрутился и по-прежнему на Западном фронте. Учти.

– Есть.

– Иди!

Оставалось выполнить обещание, данное Николаю Леонидовичу, и Василий из кабинета адъютанта позвонил в НКТП. Секретарь Зальцмана соединила с Духовым, и он прислал за Василием машину. Вместе выехали обратно в Псков. Но до него не доехали: в Чудово пришлось выйти и два часа ожидать эшелон со штабом полка. День рождения Василий отмечал в поезде, который огибал Москву и нес его, и его полк через Орехово-Зуево, Коломну, Рязань на юг, туда, где предстояли новые бои.

Ехали быстро, с ветерком. Когда перемещение на контроле Ставки, то за задержку с подачей локомотива можно было пострадать, и некисло. Примерно так же, как тогда в ноябре, когда перемещались на Западный. Вот только место для выгрузки дали, ну как бы это мягче сказать, ж**ное: Миллерово. Во-первых, в городе полно корреспондентов, актеров и актрис московских театров, какие-то ансамбли, вплоть до хора Александрова. Полным-полно «военных», у которых след звездочки на рукаве остался.

В общем, местный филиал ГПУ во главе с первым секретарем КП(б)У, главным кукурузоводом страны, Никиткой, свет Сергеичем. Еще на подходах к месту выгрузки на каждой станции Василию начали вручать «портянки» от маршала Тимошенко, который посчитал, что он и есть Ставка, и это его резерв, чтобы победоносно начать (завершать будут другие) запланированное им грандиозное освобождение левобережной Украины. Поэтому со станции Придача в Ставку ушло сообщение по Бодо, что Миллерово находится слишком далеко на юге и имеет единственную ЖД для переброски дивизии. Оптимальным расположением которой являются окрестности станции Лиски. Первый ответ пришел из Миллерова, само собой, поезд успел проскочить сами Лиски, но остановился на 673-м километре и встал под выгрузку. Василию пришлось ехать с начштаба дальше, визита в Миллерово было не избежать. Но место сосредоточения поменяли. Здесь, в 80 километрах от Воронежа, находится 14 железнодорожных станций четырех направлений, где можно разместить все платформы для тяжелых танков и не мешать движению поездов. Стандартная двухосная платформа перевозить КВ-3 не могла. У них грузоподъемность всего 40 тонн максимум.

Тимошенко остался очень недоволен, что у него «отняли» кучу танков, пытался поспорить с Москвой, но его даже не соединили с Верховным, отвечал Шапошников, который также посчитал, что базирование в Лисках будет оптимальным решением.

Седьмого мая прибыл последний эшелон, получив разрешение Ставки, командиры всех полков и все разведывательные подразделения проехались по участкам фронта: от Щигров до Лисичанска.

Больше ничего сделать не успели: утром 12 мая семь армий двух фронтов перешли в наступление. Войска Юго-Западного фронта прорвали оборону противника и двинулись на Харьков, с юга подойдя к Мерефе и Чугуеву. А 28-я армия того же фронта, неподалеку от нас, прорвала фронт на глубину 67 километров и нависла над Харьковом с севера. Правительство «в изгнании» Украинской ССР уже начало грузиться в вагоны, чтобы расположиться в «первой столице» (Харьков до Киева был столицей УСР). Между клиньями оставалось всего 42 километра. Короче: вот-вот!

Глава 34

Азовская флотилия,

Темрюк – Керчь – Севастополь,

6–22 мая 1942 года

Начиная с первого мая немецкая авиация как взбесилась: мало того что беспрерывно атаковала позиции на Ак-Монае, так еще перемежала эти удары со штурмовкой портов на Черном и Азовском морях. Из Анапы пришлось уйти, после того, как немцы буквально раздавили там ПВО. Сильно досталось и поселку. Вырывались из горящей Анапы прямо под бомбежкой, долго маневрировали и отстреливались от наседающих истребителей. Отходить пришлось до Туапсе, только там истребители отвернули на обратный курс, затем следовать в Геленджик. Место для стоянки дали неудобное, на пирсе у Тонкого мыса, у самого входа в бухту. Опять ремонт, латаем то, что натворили «мессершмитты». Смотрю, мой «лейтенант» все на часы поглядывает. Как только устранили пробоины в охладительной системе правого двигателя, так побежал в штаб базы, дескать, надо возвращаться в Анапу, туда, дескать, должны подвезти бумаги из штаба, из Приморско-Ахтарска. Набился на переход, отдал концы и полетел обратно. Не успели остановиться двигатели, как он рванул на берег и припустил к госпиталю. Правого его крыла просто не было: двухсотпятидесятикилограммовка обрушила до середины здание. Пожар уже потушен, но продолжают выносить раненых из левого крыла. Разузнал: куда эвакуируют, побежал туда. Но там только «тяжелые». Легкораненых и больных разобрали по частным домам, временно, и готовят к эвакуации. Госпитальное судно вышло из Новороссийска, идет под прикрытием авиации. Татьяну и ее мать обнаружил в парке на площади Советов. Татьяна помогала устанавливать палатки, а Екатерина Александровна сидела на траве, прислонившись спиной к стволу каштана. Вся их одежда осталась в госпитале, под обломками. Кроме больничной пижамы, у обеих ничего не было. Лейтенант отговорил их идти морем до Новороссийска, оформили все бумажки, и он договорился с водителем-моряком, что он отвезет их во флотский госпиталь в Озерейке. Там, по крайней мере, не бомбят. Как в воду глядел! Госпитальное судно немцы потопили у Малого Утриша. Затем прибежал посыльный с катера, и, даже толком не простившись, лейтенант был вынужден бежать в порт, откуда выскочил и побежал полным ходом в Керчь, отвозить какой-то приказ.

Вновь атаки с воздуха. Сообщение с Керчью было практически полностью сорвано. Прорываться могли только высокоскоростные и высокоманевренные торпедные катера. Едва ткнулись носом к причалу, у них забрали пакет и передали следующий. Теперь полным ходом обратно, но не в Анапу, а в Новороссийск. Вечером его опять перегнали в Анапу, дозаправили по самое не хочу, с дополнительными танками на корме, теперь требовалось отвезти пакет в Севастополь. На этот раз прорваться в город не удалось. Пришлось принимать бой вначале с тремя катерами противника, а когда их количество увеличилось до шести, то атаковать их торпедами, чтобы облегчиться, и отрываться ходом обратно. По-другому было не уйти. Благо что дежурный по штабу флотилии разрешил такой «маневр». Включили самоуничтожители на торпедах и сбросили их в направлении подходившего немецкого звена. Патронов к пулеметам оставалось по две коробки на ствол, дальнейший бой был невозможен. Взревели двигатели на «взлетном» режиме, таким ходом можно идти только 20 минут, и катер пошел в отрыв. Лаг показал 47 узлов, оторвались. Затем убавились и побежали за «клизмами с патефонными иголками». На следующую ночь, по предложению самого лейтенанта, я тут ни сном ни духом, «голубой крейсер» взял на буксир ТКА-1 и ТКА-2. В центр каждого буксировочного конца повесили кусок якорной цепи. Брать на борт дополнительное топливо, готовясь к бою при прорыве, было бы глупо. Замысел был такой: на подходе к месту патрулирования немецких и итальянских катеров оба катера отдают буксирные концы и самостоятельно пытаются завязать бой с противником, выводя их на «Ташкент», под его крупнокалиберную артиллерию. Для того, чтобы все получилось, лидер будет находиться ближе к берегу и без хода. Операция довольно глупая по замыслу. Атаковать торпедами катера – немцы не могли, а одиночный эсминец – запросто. Риску подвергались не столько сами катера, сколько лидер «Ташкент», но Октябрьский подписался на эту авантюру. В результате катер старшего лейтенанта Чепика прорвался в Севастополь без боя. Он шел немного сзади, сбросил ход и проскочил в темноте мимо атакующих ТКА-2 немцев и итальянцев. А катер нашего героя осуществил задуманное, увлек за собой в погоню два звена катеров противника и подставил их под огонь лидера. Один из катеров был уничтожен артогнем. До наступления утра успели и встретить возвращающийся из Севастополя ТКА-1, и добежать до Новороссийска. Правда, одной тонной бензина в Севастополе стало меньше. Хорошо, что немецкие торпеды то ли не пошли, то ли утонули после выстрела, а может быть, их и не было на борту S-100. А после боя «голубой крейсер» и ТКА-2 сменили место, и вторая волна немецких катеров их не обнаружила. В любом случае коллективный прорыв в порт Севастополя был возможен, в отличие от одиночного рейда.

Но более ТКА-2 в Севастополь не направляли. Азовскую флотилию полностью перевели на операции в Азовском бассейне. Началась эвакуация Крымского фронта. В первую очередь снимали те части, которые оказались отрезанными от основных сил, затем, невзирая на потери, под непрерывным обстрелом с воздуха и с берега вывозили людей из Керчи и других портов, пляжей и бухт Керченского полуострова. Набивалось до 50–80 человек на борт, расстреляли полностью стволы на пулеметах, потеряли почти половину экипажа, и встали на ремонт в Новороссийске только 22 мая. В корпусе более 350 пробоин, задраны цилиндры на центральном двигателе. Духом мой «герой» окончательно упал. Отстранился от всего, практически не разговаривал ни с кем. Я его не дергал и не старался приободрить. Пусть разбирается сам со своими нервами. Война из одних побед не состоит. Бывают и поражения. Хуже того: катастрофы. И он – непосредственный участник такой катастрофы. Он устал, так же, как и очень многие. Одних это злило, а у других – начиналась апатия.

Глава 35

Резерв Ставки ВГК,

Лиски – Ямполь – Славянск,

15–18 мая 1942 года

В ночь на 16 мая разведка 1-го танкового полка зафиксировала активную работу немецких радиостанций в районе Шпичкино, Краматорская, Дружковка и Славянск. Первый танковый и второй мотострелковый полки начали погрузку на пяти станциях. А Василий отдал бодограмму об этом в Москву и попросил разрешения переместить два полка к месту возможного удара немцев во фланг атакующей группировки. Ответа не последовало: Сталин в этот момент «разносил» Шапошникова, так как Крымский фронт потерпел очередное поражение: сдана Керчь. Вклиниться в плотный график на участке пути, без приказа Ставки, невозможно. А она молчит! Начинаю бешено сожалеть о том, что сделал! Надо было соглашаться на Миллерово.

«Стоп, себе думаю! А не дурак ли я?»

Прыгаем в БТР и полным ходом летим в Бутурлиновку. Там штаб ВВС фронта. И там есть ВЧ.

Позывные у Василия есть. Предъявляем документы, дежурный покочевряжился, но предоставил трубочку. Перед звонком Василий нашел позывной Поскребышева и выдал телефонограмму ему, с пометкой «Воздух». Объяснил, что отвечать нужно не сюда, а на место дислокации. Попрощался и выехал в сторону «дома». В 01.12 пришел ответ из Генштаба, ответил зам Шапошникова, Василевский. Он – осторожничает, и дает станцией выгрузки Старобельск, в 90 километрах восточнее места будущего прорыва. Трогаемся, уже ничего не сделать по-другому. «Эх, Никитка-Никитка! Никогда не думал, что стану тебе помогать, мразь!» Места я эти знаю. Доводилось отдыхать в 14-м году. Начнут они у Закотного и Драновки, больше переправляться там негде, только здесь – у Ямполя. А там лесок есть, так что от люфтваффе спрячемся. Выгрузку произвели, а мосты через Айдар хлипкие, благо что два шлюза есть, и можно довести глубину брода до приемлемой. Выступать было поздновато, светает, выдадим себя. Пока отдельно от полка действуют только два танка: один выгрузился в Валуйках, второй – в Алексеевке. Их задача – обеспечить связь со штабом дивизии. Рассовали танки между хатами. Огородам, понятное дело, хана. Но деваться некуда: здесь степь кругом, технику спрятать некуда. Заказали на ночь полеты ТБ-3, особенно в конце марша. Там они должны были ударить по вокзалу в Славянске. Как только стемнело, двинулись в путь. Вначале на Мостки, потом проселком до краснореченского брода. Дорог здесь – одна, между Старобельском и Сватово. В Сватово мостов нет. В Краснореченске река разливается на 75 метров, там машины прошли. «Тратить» время и наводить переправу – просто некогда. Идем впритык. Вошли в Макеевку, это село, а не город, там нормальный мост через реку Жеребец, и, наконец, проселок на Ямполь.

Авиация шумом прикрыла. Одно плохо: их берег – высокий, а наш – низкий. Поэтому высылаю сразу корректировщиков на тот берег. Там такие наблюдательные пункты в свое время были организованы, закачаешься. Объяснил, как незаметно подойти со стороны реки.

– Командир, а откуда знаешь?

– Рыбачил тут, тут такие сазаны водятся!

А время самое сонное, два часа, бомбежка кончилась, немцы изредка пускают ракеты. Чуть правее моста у Закотного есть небольшой островок, растительность которого не позволяет просмотреть с меловых холмов противоположный берег. Там есть шанс переправиться и снять посты на той стороне. Туда пошла разведка, для которой мы с Василием сделали дыхательные трубки, испытали и научили пользоваться ими еще на Дону, в Лисках. Самодельные ласты позволяли разведке проныривать и пересекать такие небольшие речушки незаметно. Северский Донец в этом месте всего 30 метров шириной. Еще один сожженный мост в Кривой Луке. У остальных бывших мостов танкам мешают пройти заливные луга, которые еще не просохли. В крайнем случае туда мы всегда успеем. Плацдарм перед Ямполем позволяет немцам накопиться, вдали от «глаз» армии. В 3.30 17 мая 1942 года немцы начали наводить два моста.

Оказывается, 9-я армия не спит! Удивительно! Ни одного из их представителей до этого мы не видели. А тут целый генерал! От колхоза имени Кирова по лесной дороге к Ямполю шла одинокая «эмка». На повороте перед переездом ее остановили, в машине оказался командующий 9-й армии. Он приехал из-под Маяков, там удобное место для переправы, и задачей армии стояло овладеть ими. Армия здесь находится давно, с 18 января. Их о том, что сюда переброшена маневренная группа из Резерва Ставки, никто не уведомил. Попытался побузить, но не долго. Оказывается, в Ямполе находятся его войска. Мы сами в Ямполь не заходили, прошли свободно, затем рассосались по лесам, благо они разбиты на квадратики и никем не охранялись. Там, где люди встречались, видя, что свои, пытались стрельнуть покурить или пожевать. Наблюдение за рекой организовано, генерал готовит артналет на немецких саперов. По времени он уже не успевает. От противоположного берега отошли многочисленные резиновые лодки. Ожили посты на берегу реки и заговорили пулеметы из сплошной траншеи, тянувшейся вдоль Церковных прудов по их восточному берегу. Но с той стороны начали массированную артподготовку, прикрывая высадку.

– Почему не открываете огонь? – злобно проорал генерал-майор Харитонов, взрывы не давали возможности говорить спокойно.

Василий написал карандашом на бумаге:

«Их танки еще не подошли. Накрывайте пехоту артиллерией».

– Связь там! – генерал рукой показал на то, что несколько минут назад было довольно большим селом, под сотню домов.

– Радиосвязь у вас есть, возле танка стоите.

Но адъютант, у которого был блокнот с записями, ушел в деревню, и жив ли он – было никому не известно. А генерал частот не знал. Артиллерия 9-й начала отвечать, но без корректировки, это была игра в одни ворота.

Генерал сдвинул на затылок фуражку и смотрел, как накапливается вражеская пехота на левом берегу у Закитного. На правом фланге начался рукопашный бой. И, наконец, от берега отвалил понтонный мост. Артобстрел еще продолжался. Генерал смотрел только направо, где шел жестокий бой. Пока его армия держалась. Первая атака отбита. Хорошо действовала какая-то батарея. Танки, как и ожидалось, вначале появились слева, от Драновки.

– По машинам! К бою! Тащ генерал, в гости пригласить не могу, вот шлемофон, вот разъем, подключайтесь. 101-й – Чапаю.

– На приеме.

– Цель видишь? Работаешь взводом, огонь!

Танки Иванова, его первый взвод, открыли огонь по колонне немецких танков и самоходок, подставивших им борта на дистанциях от полутора до тысячи пятидесяти метров. Среди «тэшек» много самоходок с длинным стволом. В прошлом году таких не было! Новинка сезона! Только у нас! «Брюки превращаются… брюки превращаются… превращаются брюки… В элегантные костры!»

– Триста первый – Чапаю. Танки справа! С места, взводом, огонь. Триста двадцатый, помоги пехоте.

В шлемофоне голос генерала:

– Разбейте их мосты!

– А вам в Славянск не надо? Снять я их не дам, а снаряды на них тратить не стоит. Всем, Чапай: отбой, дым, сменить позиции.

Клейст действовал по стандарту: оба моста целы, и он повторил артобстрел и вызвал пикировщиков. От нас пока работало семь танков, по одному на километр фронта. У него, правда, на поле осталось двадцать семь машин. Одно плохо: попробовали шрапнельной гранатой, работает только в борт. Итак, против его двухсот-трехсот танков стоит одна русская тяжелая рота. Он еще раз вызвал пикировщиков, накопил в два раза больше танков, навел еще одну переправу, высадил танки у рощи Круглой. Атаку опять отбивали семь танков: три по центру и по два на флангах. Отойти возможности немцам не дали. Дошло! Третьей попытки Клейст предпринимать не стал. Но примерно четверть или треть его армии осталась на левом берегу реки. Пока танкисты разбирались между собой, генерал Харитонов восстановил связь со своим штабом, прибыли вначале артиллерийские разведчики, затем подошла пехота. Танковый бой, в принципе, был закончен, требовалась разведка, тут и выяснилось, что у девятой армии есть авиация! И на разведку летал сам старший лейтенант Покрышкин (!), сбросивший со своего «яка» цилиндр с ленточкой, где было записано, что танки отошли в Яму (теперешний Сиверск). Дальше 9-й армии показали «кино». Наши разведчики сидели на меловых горах, с которых западная часть Закотного видна как на ладони! Они передали нам цели, их передали и в артполки армии, и все хором нанесли удар по нему. Первая рота использовала дымовые снаряды, которые скрыли на несколько минут переправу от наблюдения противником. И там первыми оказались мотострелки первого полка. Батальон Азарцева на БТР захватил переправу и создал плацдарм, куда ринулась пехота Харитонова. Через пару часов они полностью контролировали меловые горы, а мы наводили переправу для себя: немецкая нам не подходила по грузоподъемности, «тигров» и «фердинандов» еще не было, и их переправы держали только 50 тонн.

Ночью, при поддержке двух рот третьего батальона, части 9-й армии вошли в Славянск. Первый полк же остался добивать танки Клейста, которые откатывались на юг к Миус-фронту.

Все складывалось хорошо: переправы удержали, главенствующие высоты у нас, армия переходит на правый берег Северского Донца, но там, кроме степей и терриконов, ничего нет, чтобы прикрыться с воздуха. А тут, в самом конце дня, ко всему добавилась еще одна сложность: вызывают в Миллерово. Это не так далеко, 170 километров по прямой. Правда, дорог нет и ехать совсем не хочется. Будут пинать на тот берег, но без авиации там делать нечего. Запросил Москву, в ответ получил скользкую, как угорь, фразу, дескать, не возражаем против установления более тесного взаимодействия с командованием направления. Пришлось напоминать, что дорог здесь нет, никаких, кроме железных, Резерв Ставки свою задачу выполнил: не допустил прорыва фронта в северо-западном направлении, обеспечил переправу на правый берег Северского Донца и может отходить на исходные. На путешествие в Миллерово будет затрачено два-три дня, с потерей связи со всеми подразделениями дивизии, что недопустимо в этой обстановке. Ставка замолчала. Затем подъехал еще раз Харитонов.

– Василий Иванович, я вылетаю в Миллерово, мне приказано тебя ознакомить вот с этой шифровкой и обеспечить связь с твоими подразделениями через армейский узел связи. Расшифровки нет, отдай своим связистам. Мой начальник связи армии: подполковник Толстиков. Знакомьтесь.

– Майор Челышев, командир тяжелой танковой дивизии Резерва Ставки. Старихин! Расшифруй.

Предложил Харитонову и Толстикову чаю, ухи и жареных глушеных сазанчиков. Ребята наловили. На переправах всегда много рыбы гибнет. Они не отказались, потом шифровальщик принес «Воздух» на мое имя, отвечать на который мы должны были два часа назад, но его только доставили. Пробежав глазами расшифровку, понял, что избежать второго «пришествия» не удастся. Предстояло лететь с Харитоновым в Миллерово.

– Приказывают вместе с вами, тащ генерал, лететь в Миллерово, и с вами же возвращаться, если не будет других указаний. У вас ВЧ есть?

– Есть. А у тебя нет релейной роты?

– Здесь нет, и на месте базирования пока тоже нет, мы только прибыли на место формирования, чуть больше недели назад.

– Свеженькие! А мы от Прута сюда отходили.

Это высказывание скребануло по душе Василия.

Рядом с ним сидел командарм бывшей 9-й отдельной армии, в состав которой входил 2-й мехкорпус, начальником штаба одной из его дивизий был его отец.

– Свеженькие, свеженькие. Такого богатого опыта я не имею. Отходил я только один раз: от Великой до Луги, 155 километров по прямой. А если по спидометру, то 236 километров отмотали, потому что командир 41-го корпуса решил, что не сможет удержать Псков. И оставил нас без пехотного прикрытия.

Правда, снабдил приказом на отход к городу Луге. К Луге нам отойти не дали. Оттеснили в леса и болота под Гдовом и две недели там гоняли авиацией. Основу дивизии составляют танкисты 1-й дважды Краснознаменной танковой, которая за всю войну никуда и никогда не отступала.

– А что, были такие дивизии? – съехидничал начсвязь.

– Северный фронт, район Кандалакши. Финны перешли границу после того, как дивизию переместили под Ленинград. А мы в то время оставались в расположении, в Черехе, под Псковом, чинили оставшиеся в парках танки, сформировали из них сводную роту и, так же как сегодня, потрепали немцев на двух переправах.

– А почему не стали преследовать отходящие танки?

– А в чистом поле они сильнее, Клейст сейчас роль маленького шкета на танцплощадке исполняет: задирается и предлагает выйти поговорить, а там у него амбал стоит, в виде генерала авиации Роберта Риттера фон Грейма. А мы за весь день видели три самолета со звездами на борту.

Уже в самолете генерал-майор сказал:

– Снимут тебя сегодня. Как пить дать, снимут.

– Да меня это как-то совершенно не волнует. Армии Тимошенко сегодня же были бы в кольце. Сил и средств остановить первую танковую армию немцев ни у вас, ни у Тимошенко не было. Я свою задачу – выполнил. Плохо, что связь идет через одно место, но сводку за сегодня я в Ставку передал. Никаких указаний на преследование противника я не получал. Контролировать обстановку на левом крыле выступа.

Глава 36

Резерв Ставки, штаб Юго-Западного фронта,

18 мая 1942 года

В Миллерово навалились сильнее, чем Клейст на переправе. Больше всех – Хрущев. Но я его подленькую натуру знал слишком хорошо, поэтому полностью блокировал попытки более эмоционального Василия что-либо сказать, кроме:

– Я – Резерв Ставки, и выполняю приказы Ставки. Вы пропустили передислокацию 1-й танковой армии, а мои разведчики определили место будущего прорыва. Есть записка старшего лейтенанта Покрышкина, который определил количество оставшихся танков и самоходок в Яме: около двухсот штук. Вся армия здесь. Прорыв ликвидирован, восемьдесят три единицы подбитой техники, большая часть которых – новые «арт-штурмы» с длинноствольной 75-мм пушкой и дополнительной броней 30 мм в лобовой части корпуса. Суммарно – 80 мм лоб. Одну из подбитых машин обстреляли из 45-мм противотанкового орудия, без какого-либо результата, и из танковой пушки ф-34 удалось пробить самоходку на дистанции 300 метров снарядом БР-350А. Танк Т-34, трофейный, обстреляли из новой немецкой пушки. Она его в лоб берет на дистанции до 1500 метров. Так что сегодня к вечеру части 6-й и 57-й армий были бы окружены или отрезаны от баз снабжения.

– Ты понимаешь, что ты говоришь, сопляк?

– Отлично понимаю, товарищ маршал. Пример Крымского фронта просто стоит перед глазами.

– Арестовать!

– За что, товарищ маршал? За то, что твою задницу прикрыл? – Это, конечно, не по уставу, но делать было нечего. Требуется обоснование, в чем мы нарушили устав или приказание.

– За отказ преследовать противника майора Челышева – арестовать!

– Имею приказ Ставки контролировать район переправы, а бросать полк в наступление против армии – это интересно, в какой академии вас такому учили, товарищ маршал?

С Василия уже сняли портупею, когда прозвучал звоночек, звук которого заставил Хрущева стать белее простыни. Но нас подталкивали в спину и в плечо, не давая возможности услышать происходящее. Из приемной вывести не успели, потребовали вернуться в кабинет командующего. Протягивают ВЧ.

– Здесь Черехинский, слушаю.

Суховатый голос Сталина:

– Что предпринимает противник?

– Весь день активно использовал авиацию, действовать приходилось только стрелковыми подразделениями. За весь день видели три советских самолета. Возможности преследовать противника не имею. С наступлением сумерек переправил на плацдарм две роты третьего батальона поддержать атаку 9-й армии на Славянск, товарищ Иванов.

– Славянск взят, молодцы. Куда пойдет Клейст?

– Скорее всего, ночью отойдет к Макеевке, там погрузится или совершит марш влево, в Красноармейский, оттуда на линию Лозовая – Барвенково. Но разведка не ведется, это – предположение. Если убедимся, что противник ушел, то понадобится переместиться за Изюм, к Протопоповке. Но требуется новый командир дивизии, я – арестован.

– Я – в курсе, трубочку передайте тому, кто арестовал.

– Вас! – И я дал возможность Василию улыбнуться самым ехидным образом.

Что и какими словами говорил Сталин – не знаю, Тимошенко резистор подвернул, чтобы никто ничего не слышал. Но с первых же секунд замахал свободной рукой, требуя, чтобы «комендачи» удалились, без нас. Василий показал рукой на свою портупею, ему ее вернули. Подпоясался, оправил комбинезон. Тут Тимошенко передал ему второй наушник и после этого сказал Сталину, что Черехинский на связи.

– Приказываю организовать воздушную и наземную разведку на участке фронта, задействовать имеющуюся агентурную сеть. Полковнику Челышеву предусмотреть возможность переброски сюда всей дивизии.

Василий тут же попросил трубку, довольно громко, чтобы Сталин услышал.

– Что хочет сказать Черехинский? – Тимошенко вынужден был передать трубку, а сам взял наушник.

– Допрос пленного показал, что основной удар готовится не отсюда. Его должна наносить ударная группа Вейхса, шесть танковых и 17 пехотных дивизий севернее Харькова, на стыке Брянского и Юго-Западного фронтов.

– Насколько достоверна эта информация?

– Не знаю, но здесь немецких танков только двести. Где-то рядом должны быть еще. У меня до сих пор нет ВЧ, из-за этого задерживается доставка сообщений вам. Их приходится передавать четырежды.

– Что предлагаете на этом участке?

– Я начал переброску сюда своих зенитчиков, пока этого достаточно. Активизирую работу своей разведки на правом фланге.

– Действуйте. Вам будет передана разведывательная и связная эскадрилья. Связь наладить к утру. Что касается подчинения, Семен, дивизия подчиняется лично мне. И Никите, и Гурову скажи об этом. Продолжайте наступать на Харьков. Предупредите Рябышева, пусть направо посматривает. Двадцатую в ваш адрес направили. Пока придержи. Действовать – аккуратно!

– Есть, – ответил за обоих Василий, и пока передавал трубку Тимошенко, на другой стороне ее повесили.

Немая сцена, только Харитонов слегка улыбается. К нему сразу же пристали:

– Че ты лыбишься, Федор Михалыч? Веселиться нечему! Прислали сосунка контролировать, и тронуть его не смей.

– Да не сосунок он. Говорит, что отступал один-единственный раз, когда его пехота бросила. К нему претензий нет. Бой у переправы он выиграл, вчистую. У самого Клейста.

– Нет у меня авиации! Вся под Харьковом!

– Я знаю, что нету, но требуется. Наступать будут уже не в моем секторе.

– Твой, не твой, какая разница? Чем обеспечить воздушную разведку?

– А я что, сказал, что у меня что-то есть? У меня два полка по 10–12 самолетов, 40-й и 170-й ИАПы. Сегодня побираться пришлось: с переформировки у Белюханова звено разведчиков выпрашивать.

– У кого?

– Да здесь, в Миллерово, 20-я САД переформировывается, у Иванова, из 16-го гвардейского, Покрышкина выпросил на новых «яках». Они в 216-ю переходят.

– Это уже ближе к теме! Ну-ка, соедините меня с Шевченко!.. Илларионыч! И тебе не хворать! Твои сегодня летали у Ямы?.. Вот и повесь на них: найти армию Клейста. Пол?.. Ну и что, что на переучке, не …! Живо организуй! На контроле Ставки! Точку сброса донесений я укажу. Нет, сюда возить не надо, там Резерв из Москвы действует, вот пусть и отдувается. Для него сведения. Бывай!

Он повесил трубку, отдышался, придерживая рукой область сердца.

– Так ведь до разрыва сердца доведут, стервецы! – проговорил командарм и сделал какой-то жест рукой, который понял только его адъютант, быстро принесший стакан прозрачной жидкости, накрытый бутербродом с салом.

Назад летели тем же бортом в Новоселовку. Шли на высоте метров пятьдесят или чуточку ниже, так же, как и туда летели. Самолетик, С-2, санитар, переделанный в штабной, вооружения не имел, а немцы в этот период активно использовали ночные истребители на этом участке фронта, стремясь сорвать перегруппировку войск и проведение разведки в ночное время. В Новосёловке командарм спросил Василия:

– У меня перед войной в 11-й танковой был комдив Челышев, начштаба, часом не родственник?

– Прямой.

– Понял. Где он?

– Вот тут. – Василий перевернул планшет и показал место, где был похоронен отец.

– Тоже понял. Хорошо дрался, даже завидно! Но Клейст сегодня против меня дрался, твой КП не разбит, а мой – опять вдребезги.

– Располагайте узел связи дальше от штаба и в нескольких местах. На вас выходят по нему. Радиопеленгация. Я его тоже по радиопеленгатору взял.

– Слов понапридумывали, спасу нет, маяковские! Учту. Не-е, молодец, я, честно говоря, думал, что хана тебе будет, когда «комендачи» появились. Особенно когда ты хамить вздумал Константинычу. Зря ты так, он вообще-то мужик дельный.

– Возможно, не до сантиментов было, а помирать – так с музыкой.

– Тряси свою эскадрилью! Иначе замылят, эт-точно. Я своих только в феврале отдал, но у них самолетов не осталось, пришлось всю армейскую авиацию отдать. Оставили два полка, которых и эскадрильями назвать сложно. Так что с неба я голый, как и ты. Бывай! Заеду еще. С машиной помочь? Или сам?

– Желательно. Моя в Торском.

– Доставишь комдива в Торское, и будь в Ям-поле. – сказал командарм водителю старенькой «эмки», пожилому, видавшему виды, «баллону». Который приглашающе открыл дверь «майору». Гнал он здорово, потом еще и пристроился к танку и БТР, чтобы попасть в Ямполь. Очень толковый водитель попался, прекрасно ориентировался без карты. Осуществлял нашу связь с 9-й армией в течение полумесяца. Тоже Василий, но Петрович. Его больше Петровичем звали.

За Василием прилетел «собственный» Ли-2, он теперь крутой, как несваренное яйцо, можно сказать: «новый русский» в «сталинской упаковке», с серпом и молотом. Но не «коси и забивай», а «яйца отрежем, коли что не так, и в землю вколотим, по самую маковку». Мера ответственности другая. У немцев пауза, охреневают от неудачи, пытаются найти штаб новой русской танковой армии. Первый полк обозвали танковым корпусом. И вообще, очень много треплются по радио, считая, что их никто не понимает. Здесь и вправду население говорит только по-русски, с южнорусским выговором или акцентом. Иностранные языки не в моде. Наши тоже много треплются по радио. Якобы кодируют, но настолько примитивно, что диву даешься. Конечно, им бы «цифру» с шифрованием сигнала, да вот только процессоры еще не изобретены. И ретрансляторами практически никто не пользуется, ну, кроме нас. Мы-то заранее свою «цепочку» станций выставили. Связь с дивизией у нас есть, нет ВЧ, потому как релейная рота положена только армии и корпусу. А так как большинство корпусов осталось на западной границе лежать, то с техникой и кадрами для релейщиков сейчас туго. Надежды, что сюда, под Ямполь протянут ВЧ – никакой, поэтому летим в Залужное, под Лисками, и займемся делом. Надо полки сплачивать, а не самому геройствовать на переправах. Тут Иванов с Никитиным сами управятся. А нам самим надо бы укрепить позиции, так как стоим на самом острие будущего наступления немцев. Мы им немного планы скорректировали, но отказываться от последнего шанса они не станут. Они сейчас уповают на то, что нашли панацею против русских танков. КВ их впечатлили, конечно, но к ним руки попали старые машины, которые быстро выходили из строя: ни фильтров, ни коробок, ни толковых натяжителей у них не было. Немцев больше впечатлил Т-34: намного легче, маневренный, имеющий одинаковую с КВ-1 пушку.

В составе 1-й танковой они у немцев были. И именно их Клейст выставил впереди на переправе. Баранов хоть и терял танки, но все они остались на нашей территории, и в руки немцев не попали, поэтому они пока «терра инкогнита». Что-то они, конечно, знают, но только что-то. Поэтому плотно занялись маскировкой и выбором места для расположения узлов связи. Благо что здесь монахи кучу пещер вырыли в меловых горах. Городим макеты танков, пришлось в тыл отправить большую часть платформ, так как по ним тоже могли нас вычислить.

6-я армия Паулюса атаковала 57-ю армию под Харьковом, но особых успехов не добилась. Правда, наступление с юга резко замедлилось. Задействовав агентурную разведку, маршал Тимошенко «нашел» 1-ю танковую армию, там, где мы и предполагали: между Лозовой и Барвенково. А куда она денется! Совершив ночной 96-километровый марш, 1-й танковый и 2-й мотострелковый полки переместились в леса западнее Изюма. Немцы ударили грамотно: от Верхней Самары вдоль дороги на Сергеевку, в расчете перерезать железную дорогу между Лозовой и Барвенково у недавно освобожденной станции Близнецы. Там – ровнейшая степь, ни кустика. Спрятать полк негде. Они как шилом пробили оборону 57-й и 9-й армий, ударив точно в стык. Не там, где подрезали «в той» войне, левее. Там было бы проще, там несколько лесных массивов, где черта можно спрятать. Здесь явно звучал вызов: сунься, со своими танчиками, и мы сотрем тебя в порошок. Вновь пришлось заказывать «шумовое сопровождение» и выдвигаться вперед, в надежде на то, что шести дивизионов зенитных батарей полнокровного зенитного полка со станцией орудийной наводки СОН-2 (английской Gun Laying Mark II), плюс кучи крупнокалиберных «браунингов» и ДШК, хватит, чтобы отразить атаки фон Грейма. Приказ Ставки звучал жестко: не допустить взятия Близнецов, разгромить противника на подходах. Вечером 21 мая бои шли в шести километрах от станции у последней водной преграды перед ней. Форсировав ночью железную дорогу, полки вытянулись в линию между станцией и селом Рудаево, скрывшись за небольшими холмами. Не дожидаясь рассвета, Василий подал команду:

– К бою! Вперед!

Положение немцев ночью было снято несколько раз, и фотографии у него были. Цели – распределены, лесопосадки, обычные для этой местности, обрамляли поля. Они же служили укрытием для немецкой артиллерии. Но взять башню и лоб КВ-3 было не под силу немецким орудиям, тяжелой артиллерии в головной группе Клейста практически не было. Немцев было численно больше: 230 единиц против 96 КВ-3 первого полка. Но между двумя лесополосами было 1300 метров минимум! Поэтому танки остановились у последней полосы и принялись выбивать танки и самоходки противника, подсвечивая их осветительными гранатами из 85-мм пушек зенитного полка. Били и по вспышкам выстрелов. Пошли в атаку только тогда, когда немцы попытались выйти из боя и начали отходить к Сергиевой балке. Бой выиграли не по очкам, чисто! Противокумулятивные экраны держали выстрелы из 75-мм пушки «арт-штурма». Нескольким машинам разбили ленивцы, и три машины немцы сожгли, обстреляв их в нижнюю часть борта уже в Сергиевой балке. Наличие в боевом отделении топлива весьма плачевно отражалось и на машинах, и на экипажах. Бой был закончен еще до рассвета, и, оставив пехоту разбираться с трофеями и добивать поврежденные танки противника, танковый полк ушел в Лозовую, оставив вместо себя макеты, зенитчиков и два батальона на БТР на прикрытие зенитного полка в Сергиевой Балке. Зубки у 17-й немецкой армии мы выдрали: танковой группы Клейста просто не существует. Но пора делать ноги отсюда. На большее мы не договаривались. Платформы были заранее поданы в Лозовую, и через Славянск и Купянск танки были выведены в район сосредоточения дивизии. Василий получил устный выговор от Верховного за самоуправство, несмотря на наличие в РДО слов о том, что задача выполнена, угроза с юга ликвидирована, следуем к месту сосредоточения. Сталин посчитал, что речь идет о лесах под Изюмом, и не запретил. А на него навалились со всех сторон, начали доказывать, что двигать Резерв надо на Днепропетровск. Харьков взять не могут, а туда же!

Глава 37

Резерв Ставки ВГК, Изюм – Близнецы – Лозовая,

18–25 мая 1942 года

Но ночью двадцать третьего мая пришлось выслушивать неудовольствие Сталина произошедшим.

– Товарищ Сталин, 4-я танковая армия в данный момент находится под Курском. С этой армией мы воюем с июля прошлого года. Почерк ее флаг-радиста я и мои радисты знаем слишком хорошо, чтобы перепутать. Косвенное подтверждение слов пленного имеется. Первый полк нужен здесь, чтобы успеть подготовить к ночным боям остальные полки, часть экипажей которых в ночных боях участия не принимала.

Сталин повесил трубку и через Поскребышева вызвал генерал-лейтенанта Баранова. Смириться с тем, что какой-то мальчишка срывает наступление на Днепропетровск, он не мог. Через час он принял Баранова и приказал ему заменить Челышева или подсказать: кем его можно заменить.

– Я не совсем понимаю, товарищ Сталин, еще вчера в сводках вновь звучала его фамилия: маневренная группа полковника Челышева в ночном бою уничтожила 1-ю танковую армию генерала Клейста под городом Лозовая. Объявлена благодарность Верховного Главнокомандующего.

– Он передал мне шифрограмму, которую я понял, как то, что он отводит маневренную группу на исходные перед атакой, в леса под Изюмом. Он же отвел ее в тыл, причем заранее подал в Лозовую необходимые для этого платформы, не предупредив меня об этом. На совещании в Ставке мы приняли решение о продвижении в сторону Днепропетровска, а танковой группы там не оказалось. Он ее отвел в Лиски, откуда начинал эту операцию.

– Насчет прорыва к Днепру… Харьков-то не взят, Мерефа у них в руках, Красноград – тоже. Противник – в 10–15 километрах от единственной железной дороги. Южный фронт в наступление не пошел. Я бы даже с армией не решился. Вообще-то, товарищ Сталин, водится за ним такая черта: он противника спинным мозгом чует. Мне такое не дано. Осторожности и предусмотрительности он меня учил, не наоборот. Чего-то он сильно опасается, вот и действует уколами по чувствительным местам.

– Пленные сообщили ему, что главный удар будет наноситься севернее, из района Курска.

– И он перебазировался туда?

– Туда, товарищ Баранов. Три часа назад сообщил дополнительно, что радист 4-й танковой армии работает из района Курска. По его сведениям, там находится шесть танковых дивизий. Но прямых доказательств этому нет. Косвенных – достаточно много.

– А какую задачу вы перед ним ставили, когда направляли туда?

– Быть в резерве Ставки на случай обострения обстановки.

– В этом случае повода для его снятия просто нет, товарищ Сталин. Обстановка на юге обострилась, он появился там, снял головную боль в виде 1-й танковой и отскочил обратно. Скорее всего, он еще и плохо прикрыт с воздуха.

– У него только разведывательная эскадрилья. То есть вы считаете, что он действует верно, а мы немного торопимся, я вас правильно понимаю?

– Не вы, товарищ Сталин, а те, кто предложил идти на Днепр, имея несколько угроз по флангам и неприкрытое воздушное пространство.

Сталин снисходительно улыбнулся. Действительно, ему все уши прожужжали из Миллерова, что существует уникальная возможность одним ударом решить все проблемы. А форсировать Миус у них опять не получилось. И вокруг Харькова топчутся уже двадцать суток.

Перед расставанием генерал спросил Сталина:

– Тут мне письмо пришло из Анапы, там в госпитале находятся мать и сестра Челышева, но я не могу ему об этом сообщить, так как в справочнике он не фигурирует.

– Запросите товарища Черёхинского по ВЧ и сообщите ему об этом.

В общем, снимать нас не стали, так как Верховный понял, что наш уход оттуда был вынужденным. После «визита» в Миллерово было понятно, что в штабе фронта правят бал словоблуды и «политики», для которых громкое слово в газетах важнее реальных дел и положения на фронте. Штаб 8-й воздушной области люфтваффе вполне успешно «переваривал» авиацию трех фронтов, постепенно захватывая пошатнувшееся было господство в воздухе. Сталин еще не отошел от случившегося, поэтому никаких ценных указаний из Москвы не поступало.

25 мая на станцию 161-й километр прибыл курьерский поезд из трех вагонов с двумя платформами перед паровозом и в конце эшелона. В дивизии шли батальонные учения: третий танковый полк учился форсировать Дон по понтонному мосту, второй вел ночные стрельбы, а мотострелки и первый полк форсировали болото в пойменной части Дона. Василию из штаба сообщили, что у них «гости». Он со вторым полком проводил стрельбы. Его танк остановился, сошел с директрисы, вернулся на исходную, и Василий пересел в БТР. Чтобы не будить жителей, танки в села не заходили, шумели в стороне от них, хотя стрельба была и там слышна, если ветер дул с «полигона». Визит серьезный: прибыл командующий направлением и Юго-Западным фронтом Тимошенко, комЮжфронта Малиновский, командарм «девятки», незнакомые генерал-лейтенант и генерал-майор. «Политики» почему-то отсутствовали. Привезли приказ: ознакомить с результатами разведки. Начальник разведки дивизии принес журналы перехвата, протоколы допросов пленных, несколько карт, в том числе и с отметками противника на других участках фронта. Куча писем и других документов. В общем, все, что у нас имелось на тот момент времени в штабе и на узле связи. Так как дивизия ни направлению, ни фронтам придана не была, то мы копии всех этих бумаг отправляли в Ставку. Генерал-майор оказался начальником разведки направления Бекетовым, подхватив нашего Юрьича, он удалился делать копии для своего начальства. А Семен Константинович вначале полистал журнал боевой подготовки, затем боевых действий, заглянул и в другую документацию. Он молчал, остальные – тоже. Василий, для которого этот визит свалился, как снег на голову, уже подумал о том, что приехал его снимать все-таки, а этого генерал-лейтенанта ставить на его место. Поэтому был немного ошарашен вопросом Тимошенко:

– На учения-то пригласишь или как, комдив?

Василий показал рукой на дверь, приглашая всех пройти к БТР. «Сейчас накатают такое в журналах, что и расстрелять будет маловато!» – подумал я и стал внимательно присматриваться: не появится ли милая знакомая мордашка моей визави. Но ее не было.

Дольше всего задержались у наведенного моста и у паромов. У них таких ТМП еще не было. Вернулись в штаб под утро. Незнакомый генерал-лейтенант оказался Максом Андреевичем Рейтерсом или Рейтером. Командующим 20-й армией, которую только что передали фронту, с приказом «придержать». Это резерв Тимошенко. А приехали они потому, что Южный фронт в очередной раз сорвал переход в наступление: немцы выбили его с плацдарма на реке Миус. Командарм-9 на совещании в Миллерово подал идею: задействовать дивизию Челышева, как опытного командира, умеющего наступать в условиях переправ. Внешне грубоватый и очень любящий контролировать все и вся Тимошенко сам предложил «договариваться без участия Ставки». Они ж не знали, что «нам» это сейчас противопоказано. Второго «самовольства» нам точно не простят. Но послушаем, что предлагают. Просят помочь на переправе через Миус, и не где-нибудь, а напротив Матвеева кургана.

– А чем вам Ново-Павловка не подходит? Там броды сплошные и переправляться не требуется.

– Там моя 395-я стоит, это не его полоса, – заметил Харитонов.

– У меня приказ активизировать наступление трех армий, которые топчутся на месте.

– Так ведь не обязательно наступать там, где стоите в обороне. Надо прорываться там, где слабое место удается обнаружить. Не пускают вас через Миус, так обойдите его. Введите на участке под Ново-Павловкой все части, допустим, 37-й армии, и наращивайте давление на противника, вводя 18-ю в прорыв. Там сейчас одна дивизия держит оборону. Ну и плюс ополчение. Несколько тэмээрок я вам дам, абсолютно не вопрос. И обходите этот чертов курган, на хрена на него в лоб тащиться? Шашкой махать не надо, а использовать мощь артиллерии и танков, которых у противника пока нет. Пробиться через инженерные сооружения сможете с помощью ТМР. У вас их, по-моему, еще нет.

– Нет, даже не видели. И еще вопрос: у нас есть три роты КВ-3, но они не могут быть переправлены через реки, их Н2П не держит.

– Вообще-то держит, только дополнительно крепить надо двумя тросами 36 мм диаметром. По ширине реки есть ограничение: 50 метров. С этим вопросом с нашими понтонерами поговорите. КВ-3 на том участке спокойно форсирует Миус, только противокумулятивные экраны повесьте на башню и лоб корпуса, как у меня сделано. А вообще, не ломитесь напрямую, его пушка значительно мощнее, чем его гусеницы. А когда идете в атаку, внутренний танк в боевом отделении оставляйте пустым, по возможности. В крайнем бою у меня такой возможности не было, атаковали с хода после марша и требовалось без дозаправки уйти в Лозовую, так три танка безвозвратно потерял. Разведчиков можете прямо сегодня взять, а ТМР пришлю к началу наступления.

Еще немного обговорили рабочие моменты, и гости засобирались в обратный путь.

– Ну, бывай, комдив! Когда не ерепенишься, так совсем другой человек! Прорвемся – «Ленина» получишь, за всё. А то я смотрю, тебя только благодарностями отмечают. Так и ходишь майором, имея больше корпуса под началом? – крепко пожал руку Тимошенко.

– Приказа пока нет. Я тут не так доложился, и меня не поняли.

– Ты про Днепропетровск? Никите скажи спасибо, всех пытался подбить на авантюру.

– Так он – авантюрист и есть. На лице написано.

– При нем этого не ляпни! Бывай!

– Я ж говорил, что путний мужик, – прощаясь, заметил Харитонов.

Генерал Рейтер, по уставу, отдал честь и обошелся без рукопожатий. Он-то прекрасно понимал, что его армия будет брать Ново-Павловку и Снежное, а этот… будет сидеть в тылу и раздавать ценные указания. Он-то рассчитывал разжиться здесь маневренной группой, когда соглашался ехать в такую даль.

27-го начали наступление на южном крыле, и довольно успешно: в бой введены две армии: 20-я пошла на Сталино, а 18-я, под командованием Колпакчи, окружать группировку на Миус-фронте. Наконец появились РДО от Сталина: интересуется готовностью дивизии и спрашивает мнение: почему немцы не начинают у Курска. Чтобы снять полностью всякие сомнения, в первую очередь для себя самого, сняли трубочку ВЧ и запросили «самого». Если трубку возьмет – значит, опала кончилась, ну, а если нет, то подбирает замену.

Ожидать ответа пришлось довольно долго, но трубочку на той стороне не бросали.

– Слушаю вас, товарищ Черехинский.

Доложив о готовности дивизии, в нескольких словах увязали достаточно большие потери в авиации под Харьковом, с занятостью 8-го корпуса под Севастополем и нашим внезапным отходом от Лозовой. Подали идею, как проверить.

– Хорошо, попробуем так сделать, вылетайте.

Пять часов на тряском Ли-2, и мы в Пскове. Отдуваться пришлось Иосифу Борисовичу, а «руководить боем» Василию. Первая дважды Краснознаменная пробила фронт под Подборовьем и взяла Остров, добавив двум своим полкам наименование «Островские». Мы в действия Шпиллера не вмешивались, только служили передаточной цепочкой от имени Чапая. Результат мы узнали еще в воздухе: немцы перешли в наступление против находящихся на плацдарме частей 40-й армии у Шабановки, севернее города Тим, в 20 километрах южнее железной дороги между Курском и Воронежем. Кстати, на месяц раньше, чем в «той» войне. Угроза для 16-й армии Буша была слишком велика. Стремительное взятие Острова создавало огромную угрозу как для него, так и для группировки армий «Центр». Немцам понадобилось хоть чем-то отвлечь русских от той операции. Нервы у Гитлера не выдержали. Так что рассчитали мы все точно.

Но удар немецкой армии был силен: немцы ввели в бой сразу три танковые дивизии на участке шириной всего 40 километров. Наша оборона затрещала, хоть и готовились к этому удару заранее. Южнее, у города Волчанск, через два дня пришла в движение 6-я армия Паулюса, которая одним ударом разорвала тонкую линию заграждения 28-й армии, наступавшей на Харьков, форсировала с ходу Северский Донец и двинулась к реке Оскол, вдоль которой проходила рокадная железная дорога, через которую мы еще недавно отходили к местам сосредоточения. Немцам понадобилось всего четыре дня, чтобы группировка у города Старый Оскол оказалась в полукольце. В полном кольце находилась 21-я армия генерал-майора Гордова.

В этот момент в Копанищах и Хренищах садятся три полка 287 ИАД. Все из московского округа ПВО, два на «харрикейнах», один на «мигах». Непосредственно в Залужном садится восемь самолетов: на одном прилетел командир дивизии полковник Данилов, с ним командиры полков: подполковник Серенко и два майора: Иванов и Максимов. Их подвезли прямо в ЗКП, расположенный в довольно глубокой меловой пещере. Огляделись, до фронта еще довольно далеко, а тут все как кроты забились в ямку. Они все боялись испачкаться и старательно держались подальше от стен.

– Действовать начнем сегодня ночью, Ставка поставила задачу ликвидировать прорыв 6-й армии на южном фланге. Там будет действовать третья маневренная группа: гвардейские 3-й танковый и третий мотострелковый полки. Ваша задача: прикрыть место выгрузки: станции Палатовка, Расстрижено и Мандрово. Пока только шумом. Ночники есть? Желательно на МиГ-3.

– Ну, есть, а смысл?

– У нас нагнетатель стоит такой же, как у вас. Вот эти вот лесочки видите? В семнадцати километрах от них две станции: Волоконовка и Пятницкое. Это – рубеж ночной атаки на эти станции. Там немцы. Нам требуется до утра форсировать реку Оскол и не допустить захвата станции Валуйки. А там посмотрим, что делать дальше. Вторая маневренная группа выдвинется маршем от Алексеевки к Новому Осколу. Станции выгрузки: Алексеевка, Путейская, 71-й километр. Первая мангруппа будет действовать в районе Старого Оскола. Всего на фронте дивизии: 117 километров. Каналы связи – здесь. Позывные там указаны. С каждой мангруппой направить авианаводчиков. Вопросы есть? Вопросов нет. Ваш КП, товарищ полковник, разместить в Залужном. В ваши полки мы направим своих представителей из разведывательного отдела дивизии. Вылеты на облет района сегодня запрещаю. Начало нашей погрузки в 20.45. У меня пока всё.

С несколько недовольным выражением лиц авиаторы удалились. Их дела начнутся завтра, сегодня пусть обживаются. Изучать район им сегодня не позволили. Уйдут танки, тогда пусть летают. До подхода немцев к Новому Осколу еще двенадцать-шестнадцать часов. Должны успеть.

Вторая и третья мангруппы приняли бой почти одновременно с разницей всего полчаса. Через час после выгрузки второй мангруппы ей пришлось сворачивать с шоссе в степь и наступать в направлении Николаевки, в которую входила большая немецкая колонна. Тем неожиданней для немцев стал удар на Волоконовку и Пятницкое, которые они считали уже своим тылом. Паулюс отошел от немецких канонов в тактике и наступал двумя почти параллельными клиньями. Он-то знал, что 4-я танковая повернет ему навстречу. К сожалению, этого не знало наше командование. Оно направило 5-ю армию Лизюкова бить с севера, от Ельца. На направлении главного удара немцев действовала только наша дивизия, без номера. С севера наступали венгерские дивизии, с юга подходил Паулюс. Плохо было, что Касторную никто не держал, кроме пехоты. Как только вошли в соприкосновение, так передали всю информацию в Ставку.

Ударов двух маневренных групп хватило, чтобы ликвидировать прорыв у Волоконовки и рассеять части сотой легкопехотной дивизии, на захваченном ими плацдарме. Уничтожено 42 единицы техники, но первый полк дойти до Старого Оскола не успел. У Шаталовки пришлось вступить во встречный бой с венгерской танковой дивизией, а затем наступать в сторону сел Мокрец и Болото, это уже днем, время от времени подвергаясь налетам авиации противника. Заменить наши 2-ю и 3-ю мангруппы на другие части никакой возможности не было. Управление 40-й армией практически отсутствовало, в общем, бардак – полнейший. Брать Старый Оскол немцы бросили семь пехотных дивизий: 3-ю, 7-ю, 57-ю, 75-ю, 168-ю, 197-ю и 267-ю пехотные дивизии, не считая венгров, которые были в первом эшелоне. Там еще пять дивизий, которые летают пониже и срут пожиже. Но нам от этого не легче! Связи с КП-40 нет, похоже, что они «передислоцируются», проще говоря: бегут. Сообщили в Ставку. В результате командующим 40-й стал генерал-лейтенант Голиков, он же командовал Брянским фронтом. Нам сбросили по БОДО, чтобы мы удерживали позиции и ожидали прибытия 63-й армии, направленной в адрес Юго-Западного фронта, под командованием Василия Ивановича Кузнецова. Она выгружается в Лисках. Почему в Лисках? Путь на юг еще свободен, и оттуда ближе. На правом берегу Дона никакой армии не появилось. Выслали на левый берег «парламентеров», действительно, выгружаются, но имеют совершенно другой приказ: занять оборону на левом берегу. Пришлось бросить все и на станционной дрезине буквально пробиваться туда. Встретились с командующим армией генерал-лейтенантом Кузнецовым. Он еще новых указаний не получал. Тем не менее выгрузку 14-й гвардейской он задержал и отправил ее в Пятницкое, через Валуйки-Сортировочную. Оставив по роте танков и мотопехоты с одной батареей зенитчиков на участках, обе мангруппы по рокадному шоссе двинулись в Старый Оскол, до которого не дошел первый полк. Второй полк прибыл туда первым. Советские органы уже покинули город. Некогда мощная оборонительная линия практически пуста. Бой идет в районе Атаманского леса. Обеспечили артиллерийскую поддержку и дали возможность пехоте, подразделениям 45-й, 62-й, 160-й, 124-й стрелковых дивизий переправиться на левый берег. Как и в Пскове, приняв решение на отход из города, местный штаб обороны подорвал все мосты и отрезал четыре дивизии от складов и горючего, причем на второй день начала наступления немцев. Шел четвертый. И затопили все переправочные средства. В общем, «денег нет, но вы держитесь»! Причем приказа на отход дивизии не получили. Поручив пока единственному комдиву полковнику Навроцкому переформирование частей в сводные отряды, передали 3-й маневренной группе приказ форсировать Оскол у платформы 626-й километр по единственному одноколейному мосту, который сохранился в районе города. Оказать помощь группе войск в районе Атаманского леса и удерживать плацдарм на правом берегу. В наш адрес направлены 115-я и 116-я танковые бригады, это, конечно, слезы, но если дойдут, а возможность пока сохраняется, то восстановить оборону на правом берегу будет возможно. Командиром 115-й был полковник Мельников, хорошо знакомый по ЛенАБТУ. Бригада боевая, с Ленфронта. Они уже в Репьевке, в сорока километрах от города.

Командир первой мангруппы майор Иванов сумел форсировать Ублю и завязал бои в районе Горшечной. Причем захватил неплохой запас ГСМ на станции и оседлал шоссе Курск – Воронеж, выйдя в тыл 4-й танковой армии. Но между ним и Старым Осколом, как заноза, сидит 2-я венгерская армия, которая захватила Старое Роговое и перерезала ветку ж/д на 591-й километре. Набокинский лес – пока наш, а дальше – мадьяры. А тут еще за руку держит дурацкий мостик через Оскол. Пришлось дать цэу приданному 287-му ИАП, и сопроводить 115-ю бригаду к городу. 116-я будет прорываться ночью. К 16.00 второй батальон 2-го танкового взял Роговое, и смогли перебросить в Горшечное боеприпасы для Иванова.

Эпилог

Южный фронт,

Мариуполь – Вавунья – Лениград,

Рокадную «железку» из Валуйков на Старый Оскол немцы взяли под обстрел, но Кузнецов быстро сориентировался и вводил свою армию вместе с артполками РГК на этот участок. На третий день нас «окружили»: 24-я «бронекопытная» дивизия армии Гота, уткнувшись в оборонительные позиции на реке Дон, повернула направо, вдоль реки, и перерезала дорогу из Лисок в Старый Оскол в Горках. Пришлось и самим садиться в танк и, с двумя батальонами резерва, подрезать прорыв. 24-я была прежде 1-й кирасирской дивизией Рейхсхеера. Они носили окантовку кавалеристов на петлицах, основной танк: Т-III и PZ-IV. «Лошадникам» досталось по самое не балуйся. Но, оставив в лесопосадках последний резерв, мы удалились обратно в Лиски. Задница назревала полная: манёвренные группы связаны боем, резервов нет, имеем потери от авиации и тяжелой артиллерии. В рабочем состоянии одна-единственная железная дорога, и та под обстрелом. Но дефицита в боеприпасах и топливе не испытываем. Атака со стороны Ельца практически не принесла облегчения, хотя, говорят, что разменяли один танковый корпус на одну танковую дивизию немцев. На пятые сутки звонок по ВЧ:

– Доложите обстановку.

Доложил.

– Вот теперь я вижу, что наличие здесь полной дивизии было оправданно, да и ее не хватает. Принимайте подкрепление.

От Воронежа до Лисок начали прибывать армии Баранова, части 6-й и 60-й армии, в составе двух обще войсковых армий было 17 дивизий. Армия Баранова укомплектована по штатам нашей дивизии, чуть урезанным, две таких же дивизии, но в мотострелковых полках меньше БТР, и они не американские, а их копии, собранные из деталей и узлов, поставленных из Америки. Дивизии переформированы из трех танковых корпусов, которые были в армии до этого. Комплектация не завершена, армию бросили в бой в том виде, в каком была. Нам последовала поставка техники, взамен уничтоженной и поврежденной: сорок – КВ-3, двадцать КВ-4, 160 БРТ, на которые пришелся пик повреждений и подбитий.

Как только начал заполняться вакуум между Лисками и Старым Осколом и подошла техника, Василий перелетел в Новый Оскол, где сохранились два моста, и шестьюдесятью новыми танками протаранил 51-й армейский корпус, стоявший на внутреннем кольце, взяв Корочу и деблокировав 21-ю армию. Для ликвидации прорыва немцы бросили в бой свой резерв: недоукомплектованный 24-й танковый корпус в составе двух дивизий: 9-й танковой и 3-й моторизованной пехотной. Но в Панском и Городищенском борах еще достаточно много частично боеспособных наших частей, им требовались только боеприпасы и топливо. Патронный и снарядный голод им слегка утолили. Часть людей отправляли на отдых и переформировку, так как измотаны люди были сильно, плюс страх, который закрался в сердца и мозги многих, кто побывал в этой мясорубке. Таких сразу в тыл, делать им в прорыве нечего, пусть фланги держат.

Через двое суток стал наблюдаться спад наступательной активности немцев, а мы подтянули сюда 3-ю маневренную группу, как наименее «пострадавшую» в боях. И сами контратаковали противника, нанеся ему урон, вынудивший его начать отступление к Белгороду. Но мы не стали их преследовать в лоб, а оторвались от него и ударили на Шебекино. А у Купино резко повернули направо и по лесным дорогам вышли к Кошлаково и там форсировали реку Корень. Через 30 минут форсировали Северский Донец напротив Зеленой Поляны. Там его ширина всего пять метров, одного берегового понтона хватило. Довернули налево и взяли под обстрел здание ТЭЦ, ключ к обороне города, и со стороны, где нет бетонных стен, с высоты 212, давшей название этому городу. Остатки 21-й армии, совершившие почти 30-километровый марш, подошли на следующие сутки и начали штурм города, выполняя задачу, поставленную перед ними еще в мае. Как сказал один из пехотинцев, сдергивающий сапоги у убитого немца:

– Пока сюда добрались, все ботинки в хлам из-за таких, как ты. Босой полежишь, не барин. – Уселся на него сверху и начал менять обувку, с подвязанной бечевкой подошвой. Пока разматывал обмотку, обратил внимание на то, что с башни на него смотрит Василий, со сдвинутым назад на шею шлемофоном.

– Чего уставился? Что на немце сижу? Так ему уже все равно. Где ж ты был со своими танками раньше? От мово взвода трое мужиков осталось. – Пожилой красноармеец сплюнул и развернулся в другую сторону. Он из местных, донецких, глаза выдают. Они как бы тушью обведены, угольная пыль въелась.

– Откуда ты?

– С Горловки. Тут рукой подать, а вот дойду али нет – от меня не зависит. Не мешай!

Он перемотал портянки, натянул сапоги, поворчал, что подъем низкий, подхватил ручной пулемет и пошел вдоль улицы. Обернулся и помахал рукой.

– Бывай, парень! Мож увидимся!

Василий прижал «ларинг» правой рукой, выжал тангенту левой и приказал:

– Серега! Заводи! Вперед, третья.

Остановился «вспомогач», движок выбросил клубок серого дыма, лязгнули гусеницы и КВ-4 тронулся по III Интернационала к парку у стадиона, где еще несколько минут назад им была подавлена пулеметная точка в полукапонире. Старый солдат-шахтер свернул на улицу Калинина, Василий подал команду:

– Серега. За ним.

На пересечении Калинина и Октябрьской пулеметчик присел у забора возле небольшого домика из красного кирпича, заглянул во двор, опустил ствол «дегтярева» и прошел вдоль забора к следующему дому, чуть побольше этого. Заглянул в окна, перекрещенные наклеенным крестом. Подошел к углу, залег и выглянул из-за него. Встал и махнул рукой.

– Свои!

Со стороны ТЭЦ выдвигалась рота мотострелков, к которой красноармеец и присоединился. Пехота двинулась по Октябрьской к центру города, за ними танк Василия, пропустив вперед два из двенадцати БТР. Большая часть красноармейцев шла по правой стороне улицы: она выше. Одноэтажные небольшие домики, в три окна, тянулись до самого кладбища. Проверили его, захватили PAK-38, брошенную немцами в парке Ленина, и вышли к городской тюрьме с обратной стороны, огороженному зданию с пулеметными башенками по углам. Пришлось немного «украсить» местную достопримечательность. Тюрьма использовалась местным гестапо. Сейчас на этом месте городской рынок. Двинулись вниз по улице Попова к зданию собора, откуда еще работали несколько MG. Сразу за собором – горсовет и обком партии. Там еще идет бой. Подключились к нему. Слева тоже звуки сильного боя в районе казарм, а так: бой заканчивается. После потери вокзала этот городок стал не нужен вермахту. Они еще несколько дней предпринимали попытки нас выбить и со стороны Супруновки, Красного и Архангельского. Затем воздушная разведка доложила о подходе 6-й армии со стороны Стрелецкого, но она атаковать город не стала, окапывается. У нас силенок их атаковать особо не было, резервы еще не подошли. Тоже зарываемся в землю, ждем подхода основных сил. Они еще в 57 километрах от города. Им сложнее, с одной стороны. Но продвигаются.

Новый танк понравился, он гораздо более маневренным получился. Быстрее разворачивается и наводится орудие, он ниже КВ-3 и не так сильно ревет, глушители стоят на обоих выхлопах. Высокая максимальная скорость: 45 км/час и 25 – задом на четвертой. Сам намного короче, на 800 миллиметров, на этой серии опорные и поддерживающие катки обрезинены. Что будет дальше – непонятно, это предсерийная партия машин. Пока их в массовое производство не пустили. Потом удешевят, как пить дать. Не все остались довольны: теснее стало в боевом отделении. Заряжающий вообще ворчит, что ему не повернуться. Иван – парень крупный, а вместо топливного танка дополнительно погрузили снаряды с горизонтальной укладкой. На командирских машинах есть оптический дальномер с довольно сложной системой труб и призм. Работает, хотя светосила не шибко большая, 2,8 на полковом и 3,25 на ротном танке. Но и это – хлеб. Коробка перестала «петь» на заднем ходу. Гидроусилители на тягах. Механикам-водителям машина очень понравилась, единственно ворчат, как оно дальше будет? Башня практически не допускает «прямых» попаданий, отправляя снаряды на рикошет, больше всего она напоминала башню ИС-7, только имела два выступающих командирских перископа. Это и был дальномер. Командир с заряжающим поменялись местами, его «башенка» теперь находится справа, и у него есть возможность самостоятельно наводить орудие. Пять машин из двадцати имеют новую подвеску с большими опорными катками и у них отсутствуют поддерживающие. К этой разработке Василий отношения не имел. С ними присланы «ценные указания» по проведению войсковых испытаний обоих типов машин. Писанины очень прибавилось. В Лиски приехали и заводские экипажи, но пока нет никакой возможности их принять. Испытывать приходится без них.

Приостановленное было наступление двух армий на Донбассе продолжили через два дня после взятия Белгорода. 7 июня дивизию начали менять на 11-й танковый корпус, который закончил формирование и прибыл в Белгород через Волоконную. Отводят и полки остальных маневренных групп. Переформирование назначено в Лисках, поэтому Василий улетел туда с построенного немцами аэродрома у Мел-завода. На переформирование дали всего два дня. Спешка была бешеная, но успели закончить к сроку. В последний момент пришла техника с ГАЗа и из Челябинска. 10 июня дивизия в полном составе переброшена в Лисичанск и Пролетарск. Только разгрузились, тут как тут появляется свора штабных из Миллерова и маршал Тимошенко.

– Сынок, у Сердитой сидит 22-я танковая дивизия, у Старобешева – 23-я. Их поддерживает 79-я пехотная. Переброшены из Крыма. 18-я армия забуксовала и серьезно, несет потери. Выпросил тебя на недельку. Вот то, что я обещал, а это тебя «сам» поздравляет генералом. Давай, сынок, не подведи. Прикрытие с воздуха тебе будет. И 287-ю перебрасываем, и мои, чем смогут, тем помогут. За тобой пойдет Харитонов, помнишь его? Вперед!

Передали какие-то бумаги с разведданными, карты, времени на подготовку – в обрез. Хорошо, что места знакомые, воздушные, только названия немного поменялись. Совершили марш до поселка имени Кагановича (Попасное). Там еще раз дозаправились, и в Дебальцево, оттуда к Ольховатке, Орджоникидзе (Енакиево) и совхозу Ворошилова (Полевое). Впереди поселок: Алексеево-Орловка. Большой поселок, сейчас его на картах практически нет. Слева несколько поселков: Ольховчик, два Чистякова, Красная звезда и куча шахт. В Снежном – 18-я армия. Поперлись таки вдоль Миуса! Доложились в Москву и предложили свой план действий. Поэтому от Ольховатки и Орджоникидзе двинулись вечером на поселок Жданова, а оттуда к Верхней Крынке. Там, по двум бродам, форсировали реку, смяв заслоны на правом берегу у Новомарьевки, и вперед на Иловайск. Затем, не пересекая Кальмиус и оставляя по пути заслоны у переправ и мостов, рванули в Мариуполь по тылам немецких войск. Задержались только в Каракубстрое, где еще раз дозаправились газойлем, захваченным на станции. Тем временем мотострелки создали плацдарм на правом берегу Миуса в Большой Каракубе, там брод. После него пришлось пореветь моторами, взбираясь на усеянные гранитными валунами пригорки на правом берегу Мокрой Волновахи. И вперед, время не ждет. Из Приморско-Ахтарска уже вышли кораблики с десантом. 160-километровый марш, с боями, мы преодолели за девять часов. Он стал полной неожиданностью для 17-й армии немцев. Все пути подвоза боеприпасов и топлива на Миус-фронт были перерезаны. Захватив город Заводской (завод Ильича), обошли Мариуполь, не ввязываясь в уличные бои, и захватили порт. К утру подошли корабли с десантом, которые начали высаживаться в двух местах: в торговом порту и в рыбном. Рыбный мы не контролировали, высадка шла с боем. С рассветом вошли в город с пяти сторон, продвигаясь к Рыбному порту, где «зацепились» десантники. Вся оборона немцев – противодесантная. На сушу она не смотрит. Городок – маленький: 2,3 на 3,4 километра. Шесть кварталов в глубину и 15–17 в ширину. Проспект (тогда «улица») Металлистов шел по окраине города. В полутора кварталах от него – соборная площадь. Там теперь Мариупольский театр располагается на месте собора. Так как отходить немцам было некуда, поэтому бой был затяжным и кровавым. Благо что подошла вторая волна десанта, уже из Ейска. Плюс единственный уцелевший мост через Кальмиус на левый берег мы контролировали. На современных картах этого моста просто нет, да и Кальмиус течет по искусственному руслу. Немцы подорвали основной мост между Аджахами и Косоротовым, погиб экипаж одного из танков, который пытался прорваться на тот берег. Вторая дорога шла из Красно-Волонтеровки на Гнилозубово. Здесь выручили именно КВ-4, которых этот мост мог выдержать, а для КВ-3 он был непроходным, к тому же опора левого предмостья была повреждена бомбой. Танки проскакивали между воронкой и правым откосом. С высоты 42,4 взяли под шрапнельный обстрел позиции немцев у Косоротово, на месте строительства большой многопутевой сортировочной станции, электростанции, цемзавода, бетонного и жилых кварталов строителей и рабочих. Шесть танков прижались к крутым склонам высоты 174, у Успеновской, и прошли вместе с мотострелками к домнам Азовстали в Бузиновке. Это сейчас домны стоят практически на берегу. Тогда они были в 650 метрах от берега реки, превращенного немцами в сплошной укрепрайон. В поселке Остров стоял целый батальон охранной дивизии. Между хутором Найденов и хутором Протопопова под прибрежными кручами, на песке и в виноградниках, погибала усиленная рота морской пехоты, расстреливаемая сверху немецкими пулеметами. Из «тяжелого» вооружения у моряков были только 50-мм ручные минометы, с миной чуть больше воробья.

Василий довернул на звуки боя и взял под обстрел позиции немцев на холмах. Дальше пройти не было возможности, впереди – три балки, прибрежных оврага. Поэтому только огнем он мог поддержать моряков. Напротив Ляпино, сильно накренившись, лежал на грунте какой-то вооруженный «рыбачок» и пара каких-то шаланд, у причала в Найденове стоял, обгорелый сзади, торпедный катер Д-3, без торпед, его, две из трех, огневых точки скупыми короткими очередями поддерживали моряков. Появление танка справа, который с ходу подбил два орудия в капонирах и расстрелял три Т-III, решило исход боя в нашу пользу. Немцы начали сначала отход, но, подгоняемые шрапнелью и осколочно-фугасными, обратились в бегство. Звуки выстрелов начали стихать во всех местах боя. Над старой водонапорной башней в городе колыхался красный флаг, такие же флаги появились на всех домах. Снизу от причала к танку подошел командир в довоенном кожаном реглане и в танковом шлемофоне. Голова перевязана по самые глаза. Синяки под обоими глазами. Крепко досталось мужику. Он постучал по броне.

– Эй, танкисты! У вас шланг пожарный есть? Мои все в хлам, не откачаться. И 24 вольта, вспомогач толкнуть, баллоны с воздухом все пробиты.

«Вот и встретились два одиночества»: сильно обгоревшим катером командовал мой второй «подшефный». Его, с криками «давай-давай», выдернули из ремонта, сбросили на воду, с приказом через два часа доложить о готовности к выходу. Он принял на борт 50 десантников и малым ходом целую ночь шел к Мариуполю на единственном рабочем двигателе. Двум другим мотористы на ходу срочно «закрывали горшки». Практически небоеспособный катер попал в первую волну десанта и сумел поразить торпедами две ожившие огневые точки на берегу. Но получил зажигательный снаряд в машинное отделение, когда высаживал бойцов в Найденове. Пожар потушили, но катер осел и лег на грунт, последний двигатель вышел из строя. Пришлось стать огневой точкой на левом фланге батальона. Удалось из пушки уничтожить огневую точку в электроподстанции на берегу. Она же прикрывала катер от орудия немцев в полукапонире. Экипаж он отправил на берег, кроме комендоров, и действовал по обстановке, в душе понимая, что вляпался по самое не хочу, и вряд ли придется еще раз съездить в Озерейку. Всей картины он не знал, радиостанция работала только одна, американская УКВ, и, кроме летчиков, он никого не слышал, а потом и она «сдохла». Связь с кораблями десанта до высадки поддерживал радист десантной роты. Когда рассвело и немцы усилили давление на батальон, он, действуя по инструкции, привел в готовность накладной заряд на топливном танке, чтобы полностью вывести катер из строя. И тут появился незнакомый танк, и картина боя поменялась диаметрально. Сразу после этого он собрал остатки экипажа и выяснил, чего не хватает, чтобы подвсплыть и убраться отсюда подобру-поздорову. Требовалось запустить вспомогач и настроить эжектор, чтобы откачать воду из машинного отделения и ахтерпика. Попытаться спустить воду из поддона среднего главного и отползти с этой меляки. Вот он и поднялся наверх к танку, пока куда-нибудь не укатил. Второе, у танкистов должна была быть связь с командованием военно-морской группировки, попробовать связаться и попросить помощи, если у танкистов ничего не будет. Меня что-то удерживало в башне, я не хотел подниматься наверх. Какое-то нехорошее предчувствие удерживало меня на месте. Но подошел и командир десанта, пришлось вылезти на башню. Там мои опасения немного уменьшились. Они же друг друга не знают, а я и вида не подам, что мы, вообще-то, одно целое. Так как командир десанта, ни слова не говоря, отстегнул от пояса фляжку, а его ординарец или связной, высокий белобрысый парень в бескозырке, обвитый лентами от MG, который он поставил у ноги, достал немецкие складные стаканчики и, с шиком, расправил их одним движением, подав первый командиру. Тот плесканул в него из фляжки и передал Василию, следующий моряку, затем ординарцу и себе.

– Чистый, – предупредил он, а связной отцепил от пояса флягу и снял с нее пробку.

– Вода, минеральная, – и поставил немецкую фляжку на надгусеничную полку.

– Товарищи командиры и краснофлотцы! Наши похороны отложены или перенесены на какой-то другой день. За содружество родов войск, и, дай бог, не последняя! – произнес командир роты. Хватанул, не разбавляя, и полез обниматься и целоваться. Традиция. С моряком тоже пришлось обняться и поцеловаться.

И в этот момент мне поплохело. Чувствую: жар! Опять побежали какие-то полосы, затем они остановились. Во рту какая-то трубка, кругом бело, опять куда-то попал. Тут закрякало какое-то устройство, и появилось чуточку размазанное изображение чего-то салатного, в какой-то шапочке и с маской на лице. Спрашивает что-то на незнакомом языке. Резкость постепенно пришла в норму. Обычная палата интенсивной медицины. Я дышу через какое-то устройство, которое тотчас выплюнул, как только с мыслями собрался. Вокруг уже несколько человек, и я понимаю, что это – индийцы. Перешли на английский, спрашивают о самочувствии. Говорю, что много лучше, но неплохо было бы встать и сходить по надобности, ибо «уж-замуж-невтерпеж». Они говорят, что проблем нет, вы в памперсе, как американский космонавт.

– Полет окончен, так что обойдусь.

Правая рука вся покрыта синяками, просто синяя, и чувствительность у нее – никакая. Тут в палату буквально врывается супруга, с сынишкой за руку. Довела меня до «двух нулей». После посещения начинаю ее расспрашивать, что да как, оказывается, прошло всего шесть суток с того момента, когда меня тяпнула змея. Чертов брахман вколол мне сыворотку, но я уже не чувствовал этого укола. Мы в городе Вавунья, столице штата, а я – в военном госпитале при местном аэродроме, а она – сиделкой возле меня, выделили комнату в коттедже внутри двора больницы. Вчера местный банк отказался принимать евро и две карточки из трех, живут за счет Golden Visa Chase Manhattan Bank, доставшейся нам случайно, по наследству, от приятеля, старого летчика корейской войны, американца. Остальные карты не срабатывают.

– Есть куча рупий и принимают старые доллары с овалом и без металлической полоски на защите. Их почти три тысячи на руках. Деньгами на 90 суток обеспечены. А что делать дальше – тебе решать. Ты же нас заволок в эту глушь.

Понятно, что я во всем виноват! Куды ж девацца! Присели покурить, шесть дней без курева – это тяжело. Я Васины самокрутки не воспринимал. И отключался от него, когда он курил эту гадость.

– А этот гад-то где?

– Который?

– Ну, этот – брахман, Гуру или как его…

– А… Ты бы поаккуратнее со словами, это он тебя из джунглей притащил и ребенка привел. Он нас и доставил обратно в Абхайягири Дагаба, откуда нас забрал вертолет шриланкийской армии. Приезжал позавчера, сказал, что завтра будет.

– Это хорошо! Будет кому морду набить за то, что произошло!

Гуру подъехал, но ошарашил нас новостями по самое не хочу. В Америке дефолт, Россия носит прежнее название – СССР, никакого Евросоюза нет. Дело резко скатывается в войне, но пока только готовность № 1.

– А что это было? Сон?

– Нет. Вам, русским, хорошо, у вас страна большая, есть нефть, ракеты, атомное оружие, а нам, маленьким народам, совсем не нравится «управляемый хаос», предложенный американцами, вместо международного права. Только начинаем жить и расправлять крылья, как, бац, кризис, курс валюты в ноль, иди побирайся, а тут какой-нибудь «Тамил-Илама» выползает: кровь, горе, хаос. Вот я и решил тебя туда направить, чтобы урезать «хотелки» Америки. Это я могу. А вот Сталина пригласить в Россию – не могу. Нет такой возможности. Это вы уж как-нибудь сами решайте. Святослав! Ты не потерял коробочку и камешки, которые я тебе дал?

– Нет! Вот она, а чё? – ответил сын.

– Отдай ее папе, и ключик, который у тебя на шее. Это – чтобы вы домой добрались или куда хотите. Мир изменился, и теперь вам решать, где жить и что делать. Прощайте! Спасибо!

Примечания

1

Грязные носки (флотское выражение).

2

Учебный АвтоБронеТанковый Центр.

3

В те годы рядом с поселком Череха было два железнодорожных моста: одна ветка шла на Идрицу, вторая – через Остров на Резекне. Ветка на Идрицу не сохранилась.

Content

Комбат Найтов
Королевская кобра

Глава 1 Дела земные и отпускные

Глава 2 Посланник Шивы

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания