Иван Саввич Брыкин, Тимофей Романович Свиридов, Иван Михайлович Снегирёв

Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора

© ООО «Издательство Родина», 2021

Часть 1

Быт и нравы русских царей от Петра I до Александра I

(Воспоминания И.С. Брыкина)

Иван Саввич Брыкин (1706–1821) более восьмидесяти лет был смотрителем царской усадьбы Измайлово под Москвой. Ему довелось видеть русских царей от Петра I до Александра I.

Его правнук, известный историк Иван Михайлович Снегирёв записал воспоминания И.С. Брыкина. В данном издании они приводятся с некоторыми сокращениями, не относящимися к основной теме.

Предисловие

Мой прадед Иван Саввич Брыкин прожил без малого 115 лет. Всю свою жизнь он провёл в Измайлове, царском имении под Москвой: отец его был подъячим Приказной избы, ведавшей всеми делами этого имения; Иван Саввич, выучась грамоте у сельского дьячка, поступил писарем в ту же Приказную избу и тоже дослужился до подъячего, смотрителя измайловских дворцов. Он видел приезжавших сюда на охоту, отдых и веселье императоров Петра I, Петра II, императриц Анну Ивановну и Елизавету Петровну, равно как последующих императоров и императриц российских.

Они его тоже примечали и иной раз жаловали: Петр I подарил ему серебряный рублевик, промолвив: «Смотри же, береги, на орехи на пролакомь»; Анна Иоанновна отметила его смышленость и расторопность изустно, а Екатерина II — в особой грамоте, назвав Ивана Саввича «попечительным и усердным слугой всемилостивейшей государыни и прямым сыном Отечества»; наконец, Павлом I был он пожалован в коллежские асессоры, или, как говорилось тогда, в майоры.

Видя столь высоких персон и будучи отмечен их милостями, Иван Саввич не был расположен ни к спеси, ни к гордыне, напротив, отличался приятной простотой общения и приветливостью; дом его был хлебосолен и гостеприимен: каждый мог найти тут радушный без лести приём и угощение, чем Бог послал. К незваному обеду подавался обычно кусок домашней ветчины, лапша, яишница-верещага или глазунья, индейка с солеными лимонами, утка с такими же сливами, свежий варенец, белоснежный творог с густыми сливками. Вместо заграничных вин и ликеров, подносили гостям домашние многолетние наливки: малиновку, смородиновку, вишневку, рябиновку, розановку; в промежутках — янтарный мёд. Под конец обеда не обходилось без посошка на дорожку, что немцы называют Johannistrunk.

Хозяйство Ивана Саввича было прекрасно устроено без заморских затей; дом был, как полная чаша: всего в изобилии, и при том ещё, на малом пространстве земли, грунтовые сараи и сады доставляли ему прекрасные фрукты, огороды — овощи, пчельник — мёд. В ледниках засечены были бочки пива, квасу, разных медов, которыми прежде щеголяли хозяева.

У кого в селе попросить квасу, или дрожжей? — у Ивана Саввича. У кого взять медку на канун для помину родителей? — у Ивана Саввича. К кому идти попить пива? — к Ивану Саввичу. А он, надобно заметить, хоть был и скупенек, но не отказывал в помощи бедному и доброму человеку.

Царская усадьба Измайлово под Москвой. Гравюра конца XVII века

Отменно хорошим было у Ивана Саввича пиво, которое варили, по обычаю, в марте. Его пиво было пряное, тонкое, вкусное и здоровое, которое не густило крови, не действовало на голову — такое, как говаривал, шутя, Иван Саввич: «Хлебнёшь, упадёшь, вскочишь, опять захочешь». У Ивана Саввича этого русского напитка было три сорта: «дедушка», «батюшка», «сынок», по различию степеней крепости. Употребление такого пива рекомендовали доктора больным; его выписывали в Санкт-Петербург ко двору и в другие города, и даже в Пруссию.

Вместе с тем, Иван Саввич к пьянству склонности нимало не имел: разве что изредка позволял себе в приятельском обществе подгулять, следуя старинному правилу, что для произведения полезного переворота в теле, надобно хоть раз в месяц напиться. Опорожнив стаканов пять и даже десять пуншу, несколько рюмок домашней наливки и не одну кружку пива, он никогда не бывал пьян, но становился говорливым, весёлым и шутливым — у него винцо не связывало, не притупляло языка, но развязывало его. Имея твёрдую до глубокой старости память, Иван Саввич любил вспоминать старину — она оживала в его речах, которые лились рекою; к ним приплетал он пословицы, прибаутки и притчи, которые и я у него заимствовал.

Всего не припомнишь, что я слыхал от Ивана Савича, — в памяти запечатлелись лишь некоторые рассказы его. Из них приведу наиболее примечательные, надеясь со временем, если Бог даст, собрать все рассказы в одну книгу.

Иван Снегирев

Пётр I

…Государь Пётр Алексеевич родился у нас в Измайлове: старики, которые помнили царя Алексея Михайловича, отца Петра, и двор его, твёрдо говорили мне об этом.

Алексей Михайлович по натуре своей был рачительным сельским хозяином, основательным помещиком: он едва мог дождаться наступления весны, чтобы выехать в одно из своих загородных имений, из которых Измайлово любил более всего. Приехав сюда в мае, он обычно жил здесь до октября, занимаясь обустройством многих хозяйственных заведений, в числе коих были полотняные мастерские, стекольный и кирпичный заводы, ветряные и водяные мельницы и ещё многое другое, не считая скотных дворов, полей и огородов. Старики рассказывали, что по царском приезде, каждый божий день после заутрени в Измайлове начинался такой стук и грохот, что хоть вон беги! Алексей Михайлович самолично бывал там и тут, наблюдая за работами и давая необходимые указания; единственными тихими днями становились дни его выезда на соколиную охоту, которую он страстно любил и отводил ей немало времени в своём измайловском пребывании.

В год, когда родился царевич Пётр, государь Алексей Михайлович, невзирая на то, что жена его Наталья Кирилловна должна была вскорости родить, выехал весной в Измайлово. Здесь Пётр Алексеевич и появился на свет, здесь прошли его детские годы, — но и в зрелом возрасте он часто приезжал сюда, не забывая места своего рождения.

Я впервые увидел государя Петра Алексеевича, будучи лет одиннадцати или двенадцати от роду. Он тогда жил в Измайлове уже несколько дней, но я не имел возможности лицезреть его, поскольку всем служителям и детям их строго-настрого было приказано, чтобы они перед государем не мельтешили и глаза ему не мозолили. Но мне случилось как-то поутру пойти по отцовскому поручению на другой край усадьбы; проходя мимо кирпичного завода на берегу пруда, я заметил странного человека, который стоял возле большой кучи глины и разминал в руках её комки, при этом разговаривая о чём-то с мастерами.

Он был настолько странен, что я остановился и вытаращил глаза: чрезвычайно высокий, худой и жилистый, он был похож на огромного журавля — сходство усиливали непомерные длинные ноги, сутулость и привычка наклонять голову вперёд. В лице его, однако, не было ничего птичьего, скорее, что-то кошачье — сходство усиливалось жидкими усами, которые топорщились точь-в-точь, как у нашего кота Филимона. Одеяние незнакомца было столь же удивительно, сколь его облик: короткий засаленный халат едва прикрывал ноги; обут он был в войлочные чуни на кожаной подошве, а на голову был напялен вздыбленный рыжий парик, из-под которого торчали пряди собственных тёмных волос.

Я принял его за блаженного или юродивого, тем более что его правая щека постоянно дёргалась, а рот при разговоре кривился; к тому же, время от времени незнакомец издавал короткий лающий смех, вскидывая голову так, будто ему не хватало воздуха.

Рассматривая блаженного с удивлением и страхом, я не понимал, как его могли впустить в усадьбу, особенно при нахождении в ней самого государя. Моё удивление ещё больше усилилось, когда к незнакомцу подошли, кланяясь, как китайские болванчики, богато одетые знатные господа. Не отвечая на их приветствия, он бесцеремонно вытер запачканные глиной руки о пышные дорогие кружева на груди одного из господ, резко развернулся и пошёл в сторону полотняного двора, вышагивая на своих длинных ногах, точно как журавль. Знатные господа побежали за ним, смешно семеня короткими ножками и не переставая кланяться и льстиво улыбаться.

Неужели это был государь Пётр Алексеевич, царь всея Руси?.. Я поскорее выполнил поручение отца, чтобы вернувшись к нему, рассказать о виданном мною возле кирпичного завода человеке. Внимательно выслушав меня, отец подтвердил, что странный незнакомец и есть наш царь Пётр.

— Заметил ли он тебя? — спросил отец. Я ответил, что вряд ли, — он был занят разглядыванием глины и разговором с мастерами.

— Славу Богу! Он терпеть не может, когда на него глазеют: бывало, камнями швырялся в тех, кто пялился на него, — сказал отец. — На будущее запомни: при встрече с государем разглядывать его, яко диковинку какую, не смей, и в глаза ему старайся не смотреть, — он этого не любит. Шапку загодя сними, — это перво-наперво! — не то можешь жестоко поплатиться: он не поглядит, что у тебя молоко на губах не обсохло, — отделает так, что жив не будешь!..

Таковы были моё первое свидание с Петром Алексеевичем и первые впечатления о нём. После довелось немало другого узнать про этого достославного государя, о чём далее рассказать не премину.

* * *

Продолжая рассказ, заметить должен, что сведения мои почерпнуты главным образом из разговоров служителей Измайлова, где государь Петр Алексеевич, как я ранее доподлинно утверждал, родился, и где он не раз впоследствии быть соизволил. По смерти государя я едва из отроческого возраста выходить начал, однако многое из того, что слышал, в точности запомнил. Напрасно говорят, что дитя неразумно и не понимает взрослые речи, — понимать-то, может, не понимает, но запоминает всё, что сказано, а со временем и объяснение находит.

Многое, многое я слыхал о государе Петре Алексеевиче, — от слуг, ведь, не скроешься, они всю подноготную своих хозяев знают! Говорили о нём всегда шепотом, только своим, потому что за неосторожное слово можно было не только языка, но и жизни лишиться, но всё-таки говорили, ибо интерес к сему государю был сильнее страха смерти.

Что же, начну, как запомнилось, — уж не обессудь, если путано стану излагать: эпистолярий мемуарных никогда не писал, а что и как в памяти содержится, так и буду говорить.

В отношении содержания, питания и прочих жизненных удобств государь Пётр Алексеевич был неприхотлив. Под спальню выбирал себе комнату во дворце самую малую, обязательно с низким потолком, а кровать ему устраивали, — не поверишь! — в шкафу. Говорили, государь привык к этому в Голландии, где жил под чужим именем и работал как простой плотник. Голландия страна маленькая, места на всех не хватает, поэтому голландцы спят в шкафах — внизу ящики, вверху ящики, а посередине полка, на которую тюфяк кладут и спят на нём полулёжа. Так-то и государь Пётр Алексеевич спал, скрючившись в три погибели, потому как при его росте даже в самом большом шкафу распрямиться было невозможно.

На обстановку комнаты он нимало не взирал, к чистоте и порядку тоже был равнодушен, однако боялся тараканов, — настолько боялся, что ежели увидит хоть малюсенького, возопит, как оглашенный, и выбежит из комнаты вон. Отчего в нём такой страх был перед этим мирным существом, никому никогда обиды не нанёсшим, — Бог весть! Но нашим дворцовым слугам в дни приезда государя приходилось туго: попробуй-ка избавься от тараканов, да так, чтобы не единый перед государем не вылез — таракан ведь всегда место найдёт, где облаву переждать, а после по прирождённому любопытству своему снова на свет божий вылезет. Вся надежда была на ведунью бабку Акулину, которая умела травами и заговорами тараканов отваживать, — правда, ненадолго, и не всегда помогало, но всё лучше того, чем нет ничего!..

«Восковая персона» Петра I работы Б. Растрелли.

Лицо сделано с посмертной маски Петра

В одежде государь был столь же неразборчив, как в домашней бытности: одевал, что ни попадя и как попало. Я уже рассказывал, как увидав его в первый раз, принял за убогого, в дальнейшим же убедился, что полное пренебрежение к нарядам для него обычным делом было. Не токмо перед своими, но и перед иностранными гостями и посланниками появлялся в простецком виде и лишь в особливо торжественных случаях в парадное одеяние облачался, предпочитая военный мундир.

Запах от государя был крепок: душистой французской воды он не признавал, издеваясь над теми, кто ею пользуется, а потел сильно. Рубахи менял по две-три на дню, а под парик надевал тонкую полотняную повязку или просто полотенце, чтобы пот по лбу не струился; полотенце из-под парика виднелось, но это его ничуть не заботило.

Телесную чистоту, впрочем, соблюдал: каждую субботу ходил в баню, и указ написал, чтобы люди всех званий такоже по субботам под страхом наказания в баню ходили и там со всем тщанием мылись, ничуть не пропуская срамных мест, понеже без оного омовения такой тяжкий дух идёт, что от иностранцев жалобы и срам. Чего он эдак об иностранцах заботился, одному ему ведомо — кто из них в Измайлове жил, в баню ходил редко, у них это не повелось, но для приятного запаху той же душистой водой обливались.

* * *

…Да, бывали у него чудные указы — теперь-то можно сказать: бывали! Чего стоит запрет на потребление чеснока, лука и редьки перед посещением публичных мест — хорошо тому, кто дома сиднем сидит, а остальным как быть? Пётр Алексеевич и сам чеснок, лук и редьку уважал, отказа себе в них не давая. Пищу он любил простую, — даром, что царь; приверед в еде не жаловал, говоря:

— Какую пользу может принести Отечеству тело, когда оно состоит из одного брюха!

На завтрак ему подавали рюмку водки, солёный огурец, ржаной хлеб и студень с тёртым хреном. Студень из говяжьих хвостов государь очень любил и мог съесть его в изрядном количестве. На обед обычно готовили жирные наваристые щи, перловую кашу или лапшу с бараньим боком, курицу или гуся, калёные яйца и подовые пироги с зайчатиной, салом и творогом, — а вот рыбу для государя Петра Алексеевича никогда не готовили, он от неё покрывался сыпью. После обеда государь лакомился сыром и фруктами — в наших измайловских садах много чего тогда выращивалось, а оранжереях были диковинки: и арбузы, и дыни, и даже удивительный овощ ананас.

Сласти никакие государь Петр Алексеевич не любил и приготовлять не велел, считая это баловством. От этого туго приходилось его дочерям, Анне и Елизавете, — девицы-то, известно, сласти любят! Но государь Петр Алексеевич следил, чтобы им не давали, и однажды собственноручно вычеркнул из расходов по кухне подобное приготовление, приписку сделав: «Девкам сколь сладкого не дай, всё съедят, а казне лишние расходы».

Ужинал он тем, что осталось от обеда, внимательно следя, чтобы ничего не пропало: давешнюю еду чтобы не стащили и зазря не выбросили. Его повар, иноземец, — мы его Иваном звали, русским именем [1], — искусство своё редко мог проявить. Но, всё-таки, бывали дни нарочитых званых обедов, когда государь приказывал приготовить что-нибудь эдакое, заграничное, дабы гостей поразить.

Диковинкой в то время были французские салаты, — это уж много после матушка-императрица Екатерина Алексеевна, вторая по счету, не первая, ввела в обычай французскую кухню, а при Петре Алексеевиче таковую и не пробовали, — от тех салатов многих с души воротило из-за обилия уксуса и провансальского масла. Так, на обеде у государя некий знатный господин (мне рассказывали, что это был фельдмаршал князь Аникита Иванович Репнин, но другие утверждали, что адмирал Федор Алексеевич Головин), не смог и ложки салата проглотить — тогда Пётр Алексеевич сего господина насильно есть заставил, а после ещё влил в горло по стакану уксуса и масла; господина наизнанку вывернуло, позеленел весь, еле жив остался. Государь изволил весьма смеяться: ему нравилось гостей своих конфузить, особливо, когда он в подпитии был. Пил государь Пётр Алексеевич зело много, хотя по его характеру пить ему было нельзя: он не хмелел, но делался буен, зол и задирист. При мне страшный случай был — это когда я государя во второй раз воочию увидел.

Вечером я поджидал отца из Приказной избы, недалеко от входа в царские покои. Вдруг появляется государь Пётр Алексеевич, пьянее пьяного, и кличет своего слугу для каких-то надобностей, — а тот возьми, да замешкайся, и шапку даже с головы снять не успел. Государь рассвирепел:

— Ах, ты, такой-сякой! Я тебя отучу на ходу спать! — и стал бить его тяжёлой дубинкой, которую всегда с собой носил.

А бедняга даже загородиться боится:

— Не надо, государь! Пощади, государь! — жалобно лепечет, но куда там! Глаза у Петра Алексеевича вовсе бешеные стали; бьёт слугу по голове со всей силы и ругается при этом непотребно. То упал, сердешный, из разбитого черепа кровь хлещет; говорить уже ничего не может, хрипит только. Государь пнул его ногой пару раз и ушёл; другие слуги к несчастному подскочили, хотели голову ему перевязать, да уж помочь ничем нельзя было — помер.

Здесь-то мне и припомнились слова отца: «Не поглядит он, что у тебя молоко на губах не обсохло, — отделает так, что жив не будешь!». Верно — никого не щадил государь Петр Алексеевич, а во хмелю тем паче никаких преград не знал… Вот ведь оказия какая, — великий царь был, много для России сделал, но и в злодействах был по-страшному велик. Людей погубил не меньше, чем татары от Батыя до Мамая, так что Русь при нём запустела [2] — в народе Петра Алексеевича антихристом называли.

* * *

Что тебе ещё про него рассказать? Хозяйством Пётр Алексеевич не интересовался: при нём Измайлово начало хиреть; единственное, к чему интерес имел, это заводы и мастерские — бывало, целыми днями там пропадал. Во всё хотел вникнуть самолично, а поскольку ремёсел знал немало, то было ему, где руку приложить.

От такого его тщания бывали и пострадавшие: жила у нас, скажем, ключница Мавра Евлампиевна, которая от водянки так раздулась, что еле-еле в двери проходила; государь её как-то увидел, узнал, чем она больна, и немедля захотел ей нутро отворить, чтобы лишнюю воду выпустить. Уж как она причитала, умоляла не губить её жизнь, но он лишь посмеивался:

— Ничего, мать, я в Голландии у лучших лекарей обучался! Боль мимолётна, исцеление вечно — до конца дней будешь меня благодарить!

Привязали её к столу, и государь надлежащее вскрытие произвёл. Крику было на всё Измайлово, а воды, говорят, вышло пять вёдер! Мавре, точно, легче стало, однако через неделю померла. Тогда Пётр Алексеевич второй раз её располосовал, чтобы узнать, от чего смерть наступила; родным же Мавры подарил десять рублей, сказав, чтобы они не печалились, поелику опыт сей на пользу науки послужит.

Пуще прочего государь Пётр Алексеевич прельщался диковинным, в чём бы оно не содержалось. Прознал он, например, что в соседней деревеньке живёт девица, у которой нос сросся вроде поросячьего пятачка, и тут же поехал к ней. Правда, жила там такая девица, и нос у неё был один в один, что пятачок у поросёнка. Государь долго её и так и эдак рассматривал, а потом призвал к себе деревенского старосту и велел, чтобы по смерти сей девицы её отнюдь не хоронили с головой, но отделив оную от тела, поместили бы во избежание порчи в бочонок с мёдом и отправили в Санкт-Петербург для государева собрания диковинных уродов. Ох, как родители этой девицы убивались, — обливаясь горькими слезами, приходили к моему отцу и просили освободить их от такого неслыханного поругания! Но он-то что мог сделать?

— Кто я, и кто царь, — отвечал он им. — Неужто он меня послушает? Своей головы не лишиться бы…

Ну, да скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается: после того, как Пётр Алексеевич в мир иной отошёл, о том его приказании всё забыли, а девицу, когда и её срок помирать пришёл, похоронили честь по чести, по христианскому обряду…

Из полезных диковинок, имеющих благое влияние на дела государственные, упомяну бот, найденный Пётром Алексеевичем в годы юности его на нашем льняном дворе и называемый «дедушкой русского флота», ибо от хождения на ботике сем по измайловским прудам у государя превеликая охота к корабельному делу появилась.

«Уродцы» Петра I в Кунсткамере, Петербург

С этим ботиком связана моя третья и последняя встреча с государем Петром Алексеевичем. В тот год ботик велено было со всем почитанием перевезти в Санкт-Петербург и разместить вблизи от «внучат» — кораблей флота российского. Торжества были большие: Измайлово разукрасили флагами и лентами и расписными деревянными скульптурами, кои суть были аллегории, о славном пути флота повествующие. Пушки палили, фейерверки разноцветными огнями в небе вспыхивали; народу было приказано веселиться и кричать «виват!».

Я кричал вместе со всеми, не жалея горла, — и так громко, что государь Пётр Алексеевич среди всех иных голосов мой голос услыхал. Подойдя ко мне, государь спросил:

— Ты чей будешь, иерихонская труба? Твой «виват» громче пушек слышен.

У меня душа в пятки ушла, но я не растерялся: снял шапку, поклонился на иноземный манер, как господа в усадьбе кланялись, и отвечаю:

— Вашего величества великого государя Приказной измайловской избы подъячего Саввы Григорьева Брыкина родной сын Иван.

— Да ты совсем молодец, — ишь, как рапортуешь! — говорит государь. — Грамоте обучен?

— Так точно, ваше величество, великий государь! — кричу я ещё громче.

— Оглушил, оглушил! — схватился он за уши. — На тебе, за рвение и расторопность рубль серебряный… Смотри же, береги, на орехи на пролакомь.

— Сберегу, великий государь, не пролакомлю! — отвечаю, а у самого так руки трясутся, что боюсь рубль выронить.

Государь отвернулся от меня и пошёл далее; больше я его никогда не видал, потому как через год или чуть более пришло из Петербурга известие, что император всероссийский, царь всея Руси Пётр Алексеевич умер Божией волею. Повелевалось траур по нему целый год носить, — в тот же день, однако, кто-то подкинул в Приказную избу подмётный листок с рисунком «Как мыши кота хоронили»: мыши тянут умершего кота на погост, пляшут и веселятся, — а кот-то, ни дать, ни взять, Пётр Алексеевич, вылитый!

Отец мой аж побелел: он в Измайлове за главного был, ему за всё и отвечать. По закону следовало бы заявить «слово и дело», поскольку здесь было явное государственное преступление — оскорбление царского величия. Однако по «слову и делу» розыск полагался самый тяжёлый: пытали не только ответчика, но и заявителя, чтобы узнать, не утаил ли он чего. И им одним не ограничились бы — бывало, десятки людей под пытки шли. А промолчать тоже невозможно: за недонесение полагалась смертная казнь.

Что делать? Отец всю ночь не спал, а утром, помолившись перед иконой заступницы нашей Божьей матери, сжёг этот зловредный листок в печи:

— Бог не выдаст, свинья не съест. Авось, обойдётся как-нибудь…

И правда, обошлось — никто не донёс; а чья это была работа, так тайной и осталось. Рублевик же Петра Алексеевича и ныне при мне — вот он, гляди, на шее ношу, верёвочка продета! Не пролакомил я дар государев, сберёг…

Екатерина I

Государыня Екатерина Алексеевна была не гордая и простая. Она и была из простых: поговаривали, что её родители-чухонцы крестьянствовали, а она в молодости служанкой была в богатом доме. Государь Пётр Алексеевич сильно её любил, не в пример, как свою первую жену, — как говорится, первая жена постель нагреет, тут и вторая подоспеет…

Внешностью государыня тоже была проста — рост малый, тело дородное, волосы смоляные, лицо чернявое; в Измайлове многие бабы были краше её. Одевалась она неприглядно: платья носила мешковатые, будто не по ней сшитые; на шею навешивала с дюжину амулетов и образков, так что при ходьбе они на ней стучали и гремели.

У нас шептались, чего государь в ней нашёл? Уж не околдовала ли она его чем? А ответ прост был: Екатерина Алексеевна всегда шла за Петром Алексеевичем, как нитка за иголкой, ни в чём ему не перечила, ни в чём не упрекала, но постоянную заботу оказывала и одна могла его нрав смягчить.

Терпению её сам Иов-многотерпец позавидовал бы, тяжко ей с государем приходилось: он хоть и любил Екатерину Алексеевну, но помыкал ею безмерно — не всякий мужик так со своей бабой обращается. Швырнёт, бывало, ей свои порвавшиеся чулки: «Катя, заштопай!»; пуговица оторвётся: «Катя, пришей!»; рубаха грязная: «Катя, постирай!». Да разве некому было царю заштопать, пришить и постирать? Нет, он её заставлял!

И готовила она сама: на кухне стряпала едва не каждый день, кухарки государыню почти что за свою считали. И стол сама накрывала — хорошо, хоть посуду не мыла, да и то случалось.

От болезней лечила Петра Алексеевича успешнее лекарей и даже припадки падучей болезни у него могла сдерживать. Мне ни разу не пришлось видеть, как он бился в падучей, но те, кто видели, говорили, что это было страшно. Он начинал сперва размахивать руками и несвязно выкрикивать, потом хрипел, пускал пену изо рта, падал на землю и бился в судорогах. Никто не мог предугадать, когда припадок у него начнётся и сколько будет продолжаться, и средства никакие не помогали, — но Екатерина Алексеевна каким-то нутряным бабьим чутьём предугадывала и предупредить способна была. Прижмёт она его к себе, погладит, пошепчет что-то, он и заснёт, а как проснётся, уже бодр и свеж.

Верно, и за это он её ценил, однако от ярости его и ей пощады не было. Начнёт её ругать, так хоть святых вон выноси, — ругаться он был мастер, научился у солдатни, да у матросов. А то и кинет в неё чем-нибудь, а то и стулья или столы крушит, — а на выходе так дверью хлопнет, что притолоку после приходилось чинить. Случалось, что и бил Екатерину Алексеевну — уж как она кричала, горемычная! Однако виду не подавала: выйдет на следующий день к гостям государевым и улыбается, как ни в чём не бывало, только на лице густая пудра, чтобы синяки скрыть…

Рожала она от государя много, — не то одиннадцать, не то двенадцать детей у них было; в живых остались две дочери: Анна и Елизавета [3]. О них расскажу, когда придёт черёд: одна стала матерью государя-императора Петра Третьего, другая — сама на трон взошла…

* * *

Обиднее всего было Екатерине Алексеевне терпеть постоянные измены государя: его бес похотливый всё время искушал, толкая к прелюбодейству. В молодости, говорят, Пётр Алексеевич и содомским грехом был одержим — творил блуд и со знатными юношами, и с солдатами, и с матросами. Светлейший князь Александр Данилович Меншиков, по слухам, с этого вверх во власть пошёл: в юности он смазлив был, и государь затащил его в свою постель, яко шлюшку какую.

Меншикова я видел, когда он вместе с государем Петром Алексеевичем приезжал в Измайлово. Его у нас не любили: надменен был и спесив, держал себя так, будто Бога за бороду схватил. Екатерина Алексеевна в прошлые годы его полюбовницей была, а уж потом к государю перешла, — однако с той поры и до последнего года своей супружеской с Петром Алексеевичем жизни никаких вольностей себе не позволяла. А государь девиц и баб, высокого и низкого происхождения, блудно пользовал, и к себе приближал, и во дворец приводил, нисколько не стесняясь жены своей. Каково было Екатерине Алексеевне накрывать стол обеденный не только для государя, но и для очередной его пассии, а потом сидеть вместе с ней и видеть, как Петр Алексеевич той особе знаки внимания оказывает?

Но ничем государыня себя не выдавала, разве что в душе против мужа обиду таила, — а уж коли баба обиду затаит, то жди беды: найдёт милого дружка для утешения и мести. Для Екатерины Алексеевны таким утешителем стал Вилий Монс [4], брат Анны Монсихи. Её в Москве все знали — из-за этой немецкой гадюки государь Пётр Алексеевич свою первую, Богом данную жену в монастырь заточил. Монсиха до денег и подарков была зело охочая, — так он её одаривал по-царски: осыпал золотом да самоцветами, большущий дом ей выстроил, имение с крестьянами подарил. Сродственников её тоже одарил и возвысил; в числе оных был Вилий Монс, который при государе остался и после того, как фавор Монсихи прошёл.

Как он к Екатерине Алексеевне подкатил, нам про то неведомо, но она уже в летах была, когда любезничать с ним стала. Государь, надо быть, этого не замечал, а люди-то всё видели; видел раз и я, как Екатерина Алексеевна с Вилием миловалась. Было это дня за три до празднеств в честь «дедушки русского флота» — ботика государева. Мы с отцом возвращались с вечернего обхода усадебных заведений, — глядим, под липами напротив главных ворот какая-то парочка прогуливается. Луна за тучи спряталась, и я не узнал их, но от отцовского взгляда ничто укрыться не могло.

Портрет Екатерины I.

Неизвестный художник начала XVIII века

— Ох, ты, Господи! — сказал он. — Никак государыня Екатерина Алексеевна, а с ней Вилий Монс! Ишь ты, под ручку идут, и он ей чего-то на ухо нашептывает! Дойдёт до государя, быть беде!

Так и вышло. Государь и государыня отбыли в Петербург, а за ними и Вилий увязался, — и вот, приходит вскорости к нам указ, что Вилий Монс оказался прямой изменник и вор, и казнён смертью через отсечение головы. Был ли он в блудной связи с Екатериной Алексеевной, нет ли, один Бог знает, однако государь Пётр Алексеевич на расправу был скор — он и за меньшее казнил, а тут кто-то на жену его покусился и ответное предпочтение получил.

Голову Монса государь Пётр Алексеевич велел в большой банке заспиртовать и выставить в своём собрании всяких диковинок. Я видел эту голову через немалое время, когда в первые годы царствования государыни Екатерины Алексеевны Второй в Санкт-Петербург по своим надобностям приезжал. Красив был Вилий, ничего не скажешь, — даже смерть его лицо не обезобразило; такого очень даже возможно было государыне полюбить…

Недолгим бабье счастье Екатерины Алексеевны было, да и правление её длилось недолго: годочка два после смерти Петра Алексеевича императрицей побыла и преставилась. Не успели мы один траур снять, как другой пришлось надевать.

Пётр II

Государя-императора Петра Второго я видел часто: он жил у нас в Измайлове подолгу. Круглый сирота, ласки родительской сей ребёнок не знал: мать его умерла, когда он был в младенчестве [5], а затем и его отец Алексей Петрович, сын государя Петра Алексеевича от первой жены, почил [6].

Зная, что государь Пётр Алексеевич хотел сделать своим наследником сына, родившегося от Екатерины Алексеевны [7], мамки и няньки о маленьком Петруше заботились мало и, чтобы меньше с ним возиться, подавали ему вино, от которого он засыпал. От тех вливаний пришла к нему с младых ногтей привычка к винному зелью, которая со временем ещё более развилась, здоровье его весьма ослабила и раннюю смерть ускорила.

По выходе из младенческого возраста к нему приставили для обучения кремлёвского дьяка Семёна Маврина и иноземного учителя Ивана [8]. Я их хорошо помню: были они бездельники, выпивохи и охальники. Воспитанием царского внука они вовсе не занимались, пьянствовали во все дни и дворовым девкам проходу не давали. Когда государь Пётр Алексеевич приехал в Измайлово проверить, что его малолетний внук умеет, тот кроме немецких, русских и татарских ругательств ничего из учения предъявить не смог. Пётр Алексеевич осерчал и избил этих горе-учителей до полусмерти, но достойных наставников внуку так и не назначил.

Рос Пётр-младший, как трава придорожная, которая сама собою держится. Занятия сам себе находил, более всего предпочитая пиршества и охоту; скоро вокруг него развесёлая компания собралась: известно, веселиться — не трудиться! Заводилой у них был князь Иван Долгоруков, пьяница, повеса и гуляка, на проказы неистощимый; Пётр в нём души не чаял.

Но и Елизавета, дочь государя Петра Алексеевича и государыни Екатерины Алексеевны, мало в чём князю Долгорукову уступала. Веселиться могла сутками; верхом ездила, как гайдук, часами с лошади не слезала; на охоте ловчее мужчин была и от неудобств походной жизни нисколько не страдала. О ней я уже упоминал и ещё в своё время говорить буду, пока же скажу, что в той компании она была из главных.

Юному Петру Алексеевичу приходилась Елизавета Петровна тёткой по отцу, но одно название, что тётка — немногим она старше своего племянника была. Он от неё ума лишился — бывало, прибежит обедать и кричит:

— Вот вырасту и на Лизаньке женюсь! Я буду жених, она — невеста, и свадьба у нас будет пир на весь мир!

А она игралась с ним, как кошка с мышкой: то коготки отпустит, то опять сожмёт. То приласкает его, а то насмешничать начинает — иной раз до слёз его доводила, но он всё ей прощал…

В последний год жизни государя Петра Алексееича и в правление государыни Екатерины Алексеевны юный Пётр Алексеевич проживал в Петербурге, и мы его не видели. Но когда он на престол российский взошёл, то изволил в Москву со всем двором вернуться и в Измайлово по-прежнему на охоту наведывался.

Он сильно в это время переменился: вымахал с коломенскую версту, но стал заносчив, груб со слугами и немилосерден. Даже со своими близкими бывал он пренебрежителен, — бабка его родная Евдокия Фёдоровна, бывшая царица, первая жена государя Петра Алексееича, — от внука ласки так и не дождалась. Из монастырской ссылки он ее вернул и достойное содержание установил, однако теплом и вниманием отнюдь не одаривал.

Евдокия Фёдоровна единственный раз приезжала в Измайлово, тогда-то я её и видел. Стара она уже была, но величественна; росту небольшого, но держалась прямо, будто корону на голове несла, — сразу видать, что царица. Лицом, должно быть, в молодости была весьма пригожа, да и в старости привлекательности не утратила. Со слугами говорила тихо, но властно, — такую без крика послушаешься. Подумалось мне: вот если бы она царицей осталась, если бы муж её государь Пётр Алексеевич от себя не удалил, по-другому жизнь в России пошла бы… Ну, да что говорить — человек предполагает, а Бог располагает!..

Коротким её свидание с внуком было: потолковал он с ней часок и уехал на охоту. Ждала она его, ждала, да где там!.. Он на охоте неделями пропадал, разве дождёшься?.. Так и уехала, больше с ним не повидавшись.

Зато к Елизавете Петровне он не на шутку стал сердечную симпатию показывать. Случилось ли что промеж ними, нет ли, не знаю, но это уже не детские ухаживания были.

— Женюсь на Лизе, и делу конец! — говорил Пётр Алексеевич на все возражения. — Наше родство не близкое, у нас отцы и матери разные, — да разве не было примеров, чтобы и при близком родстве цари женились? Я император, — как прикажу, так и будет.

Видя такое его влечение, Долгоруковы поспешили Петра Алексеевича со своей дочерью Екатериной свести, которая была родной сестрой князя Ивана. Красавицей была княжна Екатерина, — глядеть, не наглядеться, — но скандал вышел: она к Петру Алексеевичу никакого расположения не чувствовала, у неё собственный воздыхатель имелся. Тем воздыхателем был иноземец Миллесим или Миллезим, — имя это или прозвище, не помню [9]. Такая у них любовь была, куда там! — но Долгоруковы этого Миллесима прогнали и чуть не силком заставили Екатерину с Пётром Алексеевичем обручиться. Как они их уговорили, никому не известно; его-то ещё могли склонить, он весь в их власти находился, но она была горда и характера сильного, такую сломить непросто.

Долгоруковы её уже на престоле видели, а себя при ней первыми людьми, но Бог рассудил иначе: в тот самый день, когда должна была княжна Екатерина с Петром Алексеевичем венчаться, царь умер. Говорили, что от оспы, — мы этого не знаем, в последнее время он у Долгоруковых проживал, у нас не появлялся, — однако и при оспе люди выживают. У нас кузнец Михей оспой болел, за ним — Феофилакт, плотник, а за ним ещё Дормидонт, маляр, со всем семейством, — и никто не помер, слава Богу! А тут, молодой, в цвете сил, и, нате вам, помер! Правда, пил юный Пётр Алексеевич много, — я уж рассказывал, — и жизнь вёл беспокойную, разгульную, так что, может, и впрямь не смог болезнь одолеть.

Анна Иоанновна

По смерти государя Петра Алексеевича Второго императрицей стала Анна Иоанновна, дочь родного брата государя Петра Алексеевича Первого, слабого умом царя Иоанна, что умер в молодых летах, успев, однако, изрядное потомство оставить. В живых остались только девки, царевны; жили они со своей матерью, вдовствующей царицей Прасковьей Фёдоровной, все здесь, в Измайлове, пока государь Пётр Алексеевич Первый их в Петербург не перевёз, где своих племянниц за иностранных принцев замуж выдал.

Анна Иоанновна тоже была выдана за какого-то принца, но тот возьми и умри сразу после свадьбы [10]; так она и жила молодой вдовой на чужой сторонке. Как и отчего Анну Иоанновну на престол российский пригласили, не нашего ума это дело [11], но вернулась она из-за границы снова в Измайлово. Жила она здесь год или малость более, но нам этот год целым веком показался. Что тут творилось, не приведи Господи! Машкерады, балы, увеселения с фейерверками, заграничные театры, шутов да скоморохов представления — и прочее, и прочее, и прочее! И ладно бы, если шло то веселье от сердца, простое и искреннее, но нет — было оно надрывным, а нередко и злым.

Большой парадный портрет Петра II.

Художник И. Люден

Скажем, привезла государыня с собой карликов и карликовиц, — любила она всяческих уродцев, совсем, как её дядя Пётр Алексеевич. Он, однако, из них умерших коллекцию составлял, в банки помещая, словно редких животных, а государыня Анна Иоанновна при себе таковых уродцев держала, поощряя на выходки, кои не в каждом кабаке допустили бы. Заполонили эти карлики и карликовицы всё Измайлово, житья от них не стало: такие пакостники, всех задирают, невзирая на чин и возраст, и всякие обидные мерзости выделывают. А тронуть их нельзя — головы лишишься.

На расправу государыня была скорой. Как-то повар наш Никодим недоглядел: подал ей к блинам прогорклое масло; государыня Анна Иоанновна очень русскую кухню любила — блины и пироги всегда к её столу подавали. Государыня осерчала и велела тотчас Никодима повесить. Схватили его и повели к дубу, что прямо под окнами кухни стоял. Мы глазам своим не верим — думаем, для острастки это делается, для одного только виду. Попугают, мол, и отпустят Никодима, тем более что и жена его с детьми прибежала; воют они, плачут, просят Никодима помиловать. Ан, нет, — накинули бедолаге петлю на шею, руки связали и вздёрнули на дубовом суку. Вот тебе и острастка, — лишили человека жизни ни за что, ни про что!

Плохое было время: людей и мучили, и казнили, — и часто по пустякам. По Москве ходить было страшно — не то вернёшься домой, не то нет. А уж сколько народу покалечили, сколько изуродовали, не сосчитать! Идёшь, бывало, по городу, смотришь: у этого ноздри вырваны, у того ушей нет; кто-то с клеймом на лбу красуется, а кто-то мычит языком надрезанным.

Лютовала Анна Иоанновна, ох, лютовала!.. Отчего так? Шептались, что за власть свою боялась — дуриком, де, власть к ней пришла, дуриком можно было её и потерять. Но я полагаю, что причина не только в этом, но также в самой государыне была, в общем её состоянии. Немолодой Анна Иоанновна на трон взошла и больной, к тому же.

Грузна была невообразимо, расхаживала по Измайлову, задыхаясь и хрипя, за сердце хватаясь. В верхние палаты подняться не могла: для неё особый помост сделали, который подымали на блоках и верёвках. Опричь сердца, страдала почками: по малой нужде ходила с кровью, а бывало, с криком. Дядя её, Пётр Алексеевич, в своё время тоже от почек криком кричал, — может быть, у них это семейное… Спала государыня плохо; на ночь приводили к ней в опочивальню девок-служанок и бабок-сказительниц. Девки пятки Анне Иоанновне чесали, а бабки сказки рассказывали, чтобы государыне легче было заснуть, но ни то, ни другое не помогало.

От таких немощей невольно озлобишься, а тут такая власть дана! Всё равно что топор дать безумцу, — таких дров нарубит, не обрадуешься…

Говорили, что виновником сих злодейств был немец Бирон [12]: он вместе с государыней Анной Иоанновной приехал, был её сердечным другом. Я, однако, ничего дурного про него сказать не могу, разве что жил во грехе с государыней, имея законную жену и троих детей. Стыд и срамота, но пусть его за то Господь судит!.. Нас, русских, Бирон недолюбливал, частенько от него слыхали, что, де, ни себя, и никого мы не уважаем, к обману склонны, ленивы и беспорядочны, — скажет так и ещё что-то по-немецки прибавит. Но кроме этого ворчания никакой обиды он нам не чинил: будучи лютеранином, а у них постов нет, в постные дни приказывал себе скоромного не подавать; Рождество и Пасху справлял по русским срокам и никогда над обычаями нашими не насмехался.

Обласкан он был государыней сверх меры, это да, и подарки богатейшие от неё получал, но и другие знатные господа крутились около государыни, как осы вокруг сладкого, и каждый норовил лакомый кусочек отхватить. Злились друг на друга, жалили больно, изничтожить своего соперника были готовы; Бирон-то ещё порядочнее прочих был.

В народе Бирона худом не поминали. Единственное, что ставили ему в вину, так это московское освещение. До той поры в Москве темно было, ночью ни зги не видно, а Бирон уговорил Анну Иоанновну указ подписать, чтобы с вечера зажигали на улицах масляные конопляные светильники, а как они прогорят, жители в домах должны были свечи возжигать и ставить на окна. Всё бы ничего и даже неплохо, — сколько можно во мраке ноги ломать, да лихих людей опасаться! — однако вставать в ночи, чтобы зажечь свечу на своём окне после того, как масляный светильник на улице погаснет, не очень-то удобно. А ослушаться не смей: ночная стража за этим следила, — в окна барабанила, в которых свечи не горели.

Однако ни в чём другом, говорю, Бирон нам худа не сделал, — а уж если кто имел влияние на дела государыни, так это её старшая сестра Екатерина Иоанновна. Вот была заноза — всюду влезала, и покоя от неё никому не было! Влезала и туда, что ни с какого боку её не касалось, даже в дела хозяйственные, — отца моего до посинения доводила.

Государыня Анна Иоанновна её побаивалась, хотя ростом была выше своей сестрицы на целую голову, а уж по положению — несоизмеримо! Но при виде Екатерины Иоанновны замирала, словно провинившееся дитя, пикнуть против неё не смела. Настоящей-то императрицей Екатерина Иоанновна была, да и ума, сказать по правде, у неё побольше было. Дочка Екатерина Иоанновны, именем Анна Леопольдовна, после регентшой при сыне своём, малолетнем императоре Иоанне Антоновиче, стала, но об этом рассказ дальше пойдёт.

* * *

Я видел государыню Анну Иоанновну множество раз, но слов её лишь однажды удостоился. Было это летом, во время прогулки государыни на лугу возле Измайлова, — а когда она прогуливалась, любила медовухи выпить, и потому за ней кто-нибудь всегда бутыль с медовухой носил. Но здесь, как на грех, никого не нашлось, кто бы согласился; как мой отец людей не уговаривал, они ни в какую: «Нет, Савва Григорьевич, если желаешь нам наказать, наказывай, а к государыне мы не пойдём. Что в её царственную голову взбредёт, неизвестно, а помирать лютой смертью никому не охота». Отец сам бы пошёл, да ноги его уже плохо слушались, ослаб он сильно за то время, пока государыня Анна Иоанновна в Измайлове проживала — шуточное ли дело, меж жизнью и смертью каждый день находиться!..

Деваться некуда: послал он меня на прогулку с государыней, перекрестив на дорогу. А я даже переодеться не успел: как был дома в затрапезном халате, так и пошёл.

Она сперва не заметила: идёт, с Бироном беседует; я следом несу бутылку с медовухой, а за пазухой — оловянный стакан.

И вот захотелось государыне жажду утолить. Обернулась она ко мне и смотрит с недоумением — что, мол, за человек такой, непонятно во что одетый?

— Дьячок ты, что ли? — спрашивает, глядя на мой длинный халат.

— Нет, ваше царское величество, сын вашего слуги, — отвечаю я, низко кланяясь.

— Да как же ты посмел передо мною, императрицей всероссийской, в таком виде явиться?! — говорит она, а сама, вижу, распаляется.

Не быть мне живу, но тут Бирон вмешался:

— Оставьте его, ваше величество. Это хороший молодой парень, — я его в усадьбе видел, как он своему отцу весьма в делах помогает. А что одет, как это перед императрицей не подобает, так русские в одежде не понимают. Если бы он был француз или немец, его следовало бы наказать за такую небрежность, а с русского нельзя за это спрашивать.

— А я как же? Я ведь русская, — говорит государыня. — Или я тоже одета, как чучело?

— О, нет, ваше величество! Вы есть образец изящества и тонкого вкуса! — целует ей ручку Бирон. — Чему не надо быть удивленным, помня, сколько лет вы жили в европейской стране.

— Ладно, прощу сего юношу ради тебя; он взаправду расторопен и сметлив, — соглашается государыня, смягчаясь, — Налей-ка мне медовухи! — обращается она затем ко мне. — И смотри у меня: впредь замухрышкой перед своей государыней не являйся!

Тем всё и кончилось. Отцу я не стал рассказывать, чтобы зря его не тревожить, но ему и без того недолго жить оставалось. Он так и не оправился от всех волнений и после отъезда государыни Анны Иоанновны в Петербург вскоре умер, — упокой, Господь, его душу! Должность отцовская по призору за измайловскими строениями и хозяйством ко мне перешла, и вот уж более восьмидесяти лет я при ней состою.

Иоанн VI и Анна Леопольдовна

Когда Анна Иоанновна преставилась, новым государем провозгласили её внучатого племянника Иоанна Антоновича, но поскольку тот ещё младенцем был, регентшей при нём стала его мать Анна Леопольдовна.

Портрет императрицы Анны Иоанновны.

Художник Л. Каравакк

Иоанна Антоновича я никогда не видел: через небольшое время на престол Елизавета Петровна взошла и его вместе с родителями отправили в немецкие земли навечно, как о том было сказано в высочайшем манифесте [13]. Но Анну Леопольдовну мне видеть приходилось, когда она вместе со своей матушкой Екатериной Иоанновной в Измайлове жила и позже, когда наездами у нас бывала.

Екатерина Иоанновна, также как сестрица её Анна Иоанновна, была выдана замуж за иноземного принца, имя ему Леопольд [14]. Жизнь у них, однако, не заладилась; кто тому причиной не знаю, но Екатерина Иоанновна к нам возвратилась и дочь свою малолетнюю привезла. А среди тех, кто в Измайлово приезжал, был Михайло Белосельский, гардемарин, — красивый, обращения хорошего и приятной развязности. Екатерина Иоанновна старше его была лет на десять, если не больше, но влюбилась в него до потери сознательности. Чему удивляться — баба без мужика, что земля без дождя, засыхает. Оттого бабье сердце для сатаны легкодоступно, и пользуется он этим, проклятый, со времен Адама и Евы — толкает баб к греху!..

Перед Екатериной Иоанновной всё трепетало, я уж говорил, но перед этим гардемарином она сама, как трава, стелилась и не знала, чем угодить. Чины ему выхлопотала от сестры своей и награждения — скоро он уже адмиралом стал. Но волею Божию умерла Екатерина Иоанновна в первых годах правления государыни Анны Иоанновны; Михайлу Белосельского сперва не трогали, но был он болтлив и нескромен: всем и каждому рассказывал о былой связи своей с Екатериной Иоанновной и всяческие скабрезные подробности прибавлял. За то вышла ему ссылка в дальние края — легко отделался: за непотребные слова об особе царской семьи мог без головы остаться, но, видно, помнила государыня Анна Иоанновна о привязанности к нему сестрицы, — да и как не помнить, у самой сердце бабье, теми же страстями кипит!..

Анна Леопольдовна тоже имела сердечную страсть — к немецкому посланнику Морису, а как его фамилия, запамятовал [15]: будучи еще отроковицей, оказывала ему нежное внимание. Был он старше её лет на двадцать, некрасив и грузен, — а сама она была не то чтобы красавицей, но привлекательности не лишена: роста среднего, собою статна, волосы имела тёмного цвета, а лиценачертание хотя и несколько вытянутое, однако приятное и благородное.

Ну, думаем, вся её страсть от молодости, от глупых девичьих мечтаний, а в возраст войдёт, так переменится. Ан нет — чем дальше, тем больше: уже и в открытую не стеснялась этому Морису любовные знаки подавать. Государыня Анна Иоанновна всполошилась — оно и понятно, разве он для царской племянницы подходящая партия? Мориса прочь со двора прогнали, а Анну Леопольдовну сосватали за немецкого принца Антона. Я его ни разу не видел, но, по слухам, был он ни рыба, ни мясо, даром что королевской крови.

Жили молодые в Петербурге, и там родила Анна Леопольдовна сына Иоанна, который по смерти Анны Иоанновны стал в младенческом возрасте нашим императором. Впрочем, это я уже повторяюсь…

Ну, власть его недолго длилась, потому как в следующем году гвардейцы на престол Елизавету Петровну возвели, и более мы ни об Иоанне Антоновиче, ни об Анне Леопольдовне, ни о принце Антоне не слыхивали [16]. Может, до сих пор кто-нибудь из них за границей проживает, куда их государыня Елизавета Петровна выслала, — хотя вряд ли, уж сколько лет с тех пор прошло!

Елизавета Петровна

…Да, бурное тогда было времечко — годов пятнадцать всего минуло, а сколько государей у нас сменилось! Какая Елизавета Петровна у нас по счёту? Шестая, говоришь?.. Так и есть, шестая… Что же, о Елизавете Петровне я уже рассказывал, но есть ещё что рассказать. Знал я её хорошо, и разговоров с ней не раз удостаивался, ибо любила она в Москве пожить и наше Измайлово стороной не обходила.

О молодых её летах что добавить? Пожалуй, что проста она была, вся в матушку свою Екатерину Алексеевну, которая с людьми запросто разговаривала и домашней работы не чуждалась. Елизавета Петровна работать, правда, ленилась, за что получала выговоры от государя Петра Алексеевича, но народа не чуралась. Придёт, бывало, в девичью, когда девки орехи или крупу перебирают, или шерсть прядут, или вышивают чего, сядет меж ними и слушает их с охотою, а то и смеяться вместе с ними начнёт, — девки-то, известно, смешливы: палец покажи, обхохочутся!

Любила Елизавета Петровна и попеть с девками, и поиграть, особенно на святках, — а уж как на масленицу разойдётся, так по нескольку дней веселится! Танцевала до упаду, ночи напролёт; спать ложилась под утро, а после полудня снова за веселье. Потела столь же сильно, как её батюшка Пётр Алексеевич: тот по три рубашки на дню менял, она — по три платья. Пока Пётр Алексеевич жив был, платья для неё проветривали и сушили, а после она их опять надевала, а уж как государыней стала, платья каждый раз новые ей приносили, прежние надевать брезговала. Платьев у неё скопилось без счёта — и выбросить, не выбрасывала, и носить, не носила, а ведь за ними уход нужен, чтобы плесень не попортила, моль не съела, и прочие неприятности не случились. Мучение было с её гардеробом; как-то случился пожар — не у нас, слава Богу, в Кремле она тогда жила, — так много платьев сгорело. Вот радость слугам была, хоть как-то гардероб поубавился, однако скоро новые платья нашили, да ещё больше, чем прежде…

Пищу Елизавета Петровна вкушала простую и ела помногу: на масленицу зараз съедала дюжины две блинов — со сметаной, творогом, осетриной и икрой. А ещё ей подавали буженину, кулебяку, кашу гречневую, щи пожирнее, сало копчёное — к жирной пище Елизавета Петровна слабость имела и через это в зрелые года телесно раздалась, хотя в молодости была стройна и фигуру имела столь соразмерную, что на машкерадах мужчиной наряжалась, чтобы формы свои напоказ выставить.

В обиходе была она беспорядочна и неряшлива, за что ещё Екатерина Алексеевна, матушка её, нередко Елизавету Петровну бранила. В комнатах Елизаветы Петровны вечно бардак был: одежда разбросана, чулки валяются где ни попадя — другой раз даже на подоконнике или на ручке двери; юбки — на столе и на полу; прочие принадлежности также в самых невообразимых местах. Сколь у неё ни убирались, порядку не прибавлялось: только уберутся, снова прежний бардак.

Став императрицей, она ничуть от беспорядка не избавилась, напротив, на весь свой двор его распространила. Как приедут они в Измайлово, так всё вверх дном перевернут: сколь ни распоряжайся, сколь ни следи, чтобы вещи на своих местах находились, бесполезно! Путаница такая, что вовремя найти ничего нельзя: фрейлины готовы друг в друга вцепиться: не разберутся, где чей гребешок, где веер, где прочие вещи. И так каждый божий день, полная сумятица; к тому же, часов не соблюдали ни для сна, ни для еды, ни для веселия, ни для важных дел. Как тут, скажем, чистоту во дворце поддерживать? Бывало, послы иноземные приедут и ждут в приемной государыню, а мимо них сор несут из внутренних покоев или ещё что похуже — а куда деваться, надо же это выносить, а времени определенного нету.

Государыня Елизавета Петровна сама от таковой расхлябанности иной раз в раздражение приходила, и тогда под руку ей не попадайся: бранилась поносными словами, будь перед ней лакей или знатный господин, горничная или фрейлина древнего рода. Фрейлинам хуже всех доставалась: она их и бранила, и по щекам хлестала, — бывало, что без видимой их вины. У нас шепотком говорили, что не любит государыня, когда другая женщина в чём-то её превосходит — в одежде ли, в прическе, или в чём другом, что для женского пола большое значение имеет.

* * *

Характер был у государыни Елизаветы Петровны переменчивый, и поведение её сильно от настроения зависело.

Такой случай приведу. Был у неё стремянной Гаврила Матвеев. Однажды случилось ему ехать у кареты государыни, которая, увидев, что он нюхает табак из берестовой тавлинки, сказала ему:

— Как тебе не стыдно, Гаврила, нюхать из такой табакерки! Ты ведь царской стремянной; что подумают ибо мне иноземные послы, коли увидят у тебя берестовую тавлинку? Эка, дескать, у них голь царские слуги!

— Где мне взять серебряной табакерки? Не воровать же.

— Ну хорошо, я тебе пожалую табакерку, да не серебряную, а золотую.

После того, прошло несколько времени, а табакерки Гаврила не получил. Государыня сбиралась куда-то ехать; карета стояла у подъезда, Гаврила был наготове в приёмной зале дворца, где и мы, служители измайловские, собрались. Зашел тут меж нами разговор о правосудии, в который вплелся и Гаврила, как близкий к государыне человек:

Императрица Елизавета Петровна в чёрной мантилье.

Художник П. А. Ротари

— Что вы толкуете о правде, когда и в царях нет её.

Уж не знаю кто, но слова эти передали государыне. Вот как, дескать, поговаривает жалуемый вашим величеством Гаврила! А надобно заметить, что в то время «слово и дело» нисколько не ослабло и вело прямиком в истязательный Преображенский приказ.

Государыня Елизавета Петровна, позвав Гаврилу Матвеева к себе в кабинет, спросила своего стремянного:

— Я слышала, ты говоришь, что в царях правды нет; скажи мне, какую же неправду я сделала пред тобою?

— А вот какую, — смело отвечал Гаврила, — обещали мне золотую табакерку, и вот сколько прошло месяцев, а не исполнили своего обещания!

— Ах, виновата, забыла, — и подаёт Гавриле серебряную вызолоченную табакерку, устюжской работы с чернью.

Тот, взяв её, поклонился до земли, и, посмотрев на подарок, молвит:

— Все-таки моя правда, что в царях нет правды.

— Как так? — спрашивает государыня.

— Да ведь ты изволила обещать золотую табакерку, а жалуешь вызолоченную, серебряную!

— Ну, вот, опять неправа, подай мне серебряную, обменяю ее на золотую.

— Нет, матушка, эта будет у меня будничною; изволь-ка вынести мне праздничную.

Так и сделалось, как сказал Гаврила. И государыня, и он остались довольными: одна шуткою, а другой двумя подарками от царицы.

Но могло и по-другому быть, попадись Гаврила под плохое настроение государыни. Сам он так говаривал:

— Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами, а не то жилы вытянут, в уголь сожгут, по уши в землю вколотят.

И это были не пустые слова: в Преображенских застенках ещё и не то вытворяли…

К зрелым годам характер государыни Елизаветы Петровны сильно испортился: раздражаться она стала всё больше, всех во всём подозревала, и чтобы не быть обманутой, приблизила к себе сплетниц и наушниц. Целыми днями сидела с ними в своих покоях, в карты играла и слушала всякие россказни, — а потом случались суд и расправа. Самой вредной среди этих ворон была девка-вековуха Елизавета Ивановна, а из какой она семьи, какого роду-племени, Бог весть. Такое она влияние приобрела, что все дела лишь через неё государыне подавались, — ну и шли к этой вековухе на поклон, словно к самой царице, и подарки ей несли.

Государыня Елизавета Петровна и внешне переменилась: мало того, что тучной стала почти такой же, как прежде покойная государыня Анна Иоанновна была, так, к тому же, одрябла и состарилась не по годам. Здоровьё у неё расшаталось, сна не было: опять появились у нас чесальщицы пяток, которые сим занятием пытались у государыни-императрицы сон вызвать, однако в отличие от времён государыни Анны Иоанновны должность эта почётной стала и многие знатные дамы её добивались.

* * *

Много я уже о государыне Елизавете Петровне рассказал, — разве что о любовных увлечениях, без которых она жизни своей не мыслила, не упомянул. Замуж её хотели выдать с юного возраста, а вышла она, когда ей уже за тридцать перевалило, да и то тайно… Почему тайно, спрашиваешь? Не спеши, скоро расскажу…

Значит, вначале о сватовстве. Отец её, Пётр Алексеевич, женихов для неё не переставал искать и находил, но как-то всё не ладилось, хотя в Елизавете Петровне никакого изъяну не было: о стройности я уже говорил, рост имела высокий, лицо правильное, миловидное, волосы густые, слегка рыжеватые, зубы здоровые и ровные. И глаза были хороши: серо-голубые, весёлые, глядели эдак призывно… Языку французскому была преотлично обучена и разговаривала на нём, как на родном; от неё при дворе и прочие дамы и кавалеры начали по-французски говорить, так что русская речь вроде как стала не принята. А уж в танцах Елизавете Петровне равной не было, все её хвалили — взаправду, без лести!

Но вот не складывалось с женитьбой, будто проклятье какое! Нашёл Пётр Алексеевич для неё принца, а тот умер перед женитьбой; хотел затем государь замуж её отдать за французского короля — снова осечка [17]… Об отношениях Елизаветы Петровны с Петром Алексеевичем Вторым я уже рассказывал, — а ведь могла бы эта свадьба состояться, не вмешайся Долгоруковы!..

Так и осталась Елизавета Петровна без мужа, но любовью пленялась часто. С невинностью она рассталась лет шестнадцати от роду, когда к ней был приставлен ординарцем Александр Бутурлин, который до того денщиком у её отца службу проходил. Ростом он был не меньше Петра Алексеевича, а телосложением даже покрепче — Елизавете Петровне только такие мужчины и нравились. Государь Пётр Алексеевич Второй приревновал её к Бутурлину и отослал того с крымскими татарами воевать.

После того как Пётр Алексеевич с Екатериной Долгоруковой обручился, Елизавета Петровна вначале зналась с Семёном Нарышкиным, а после с Алексеем Шубиным. Он гренадёром служил в Семёновском полку, статен был и красив, ловкий такой, быстрый, и в обращении приятен. Вот это любовь была, доложу тебе — Елизавета Петровна дня пробыть без него не могла и любезничала с ним без стеснения.

Но недолго их любовь длилась: при государыне Анне Иоанновне сгинул Шубин на долгое время. Болтали разное: якобы он гвардейцев подбивал Елизавету Петровну на трон усадить. Я думаю, это пустые разговоры, потому что уже после воцарения Елизаветы Петровны он в Москву вернулся, правда, искалеченным страшно — видать, пытали его жесточайшим образом. Однако если бы он был в заговоре против государыни Анны Иоанновны замешан, живым бы не остался, так что навряд ли заговор был. Но разлуку с Бутурлиным переживала Елизавета Петровна тяжело, — даже от еды отказывалась и от этого в лице и теле многое потеряла.

Утешилась она с Алексеем Разумовским — ну да эта история известная! Был он простым казаком и певчим в церковном хоре, а стал «ночным императором» при государыне Елизавете Петровне. Фавор его начался, когда ещё Анна Иоанновна правила: приблизила его к себе Елизавета Петровна, в свой двор ввела и назначила управляющим всеми своими имениями. Государыня Анна Иоанновна этому не препятствовала: должно быть, опасности в нём не видела. И впрямь, Алексей Разумовский как был простодушен и бесхитростен, таким и остался даже на вершине фавора своего, будучи уже графом и генералом-фельдмаршалом. У нас его очень любили: с людьми он обращался безо всякой надменности, будто свой, и щедро одаривал за каждую услугу.

Чтобы он в делах государственных участвовал, я того не припомню, но, может, и было, — я по должности своей от государственных дел далёк. Однако полагаю, государыня Елизавета Петровна при себе его держала не для решения важных дел, а для других надобностей. Бывает, что муж при жене состоит, а не жена при муже, — так-то у государыни Елизаветы Петровны с Разумовским было.

* * *

Отчего я их мужем и женой называю? Да от того, что они были венчаны. Рассказать, как было?..

Государыня Елизавета Петровна, на престол взойдя, в Москву возвернулась и Разумовского с собой привезла. Она поселилась, как обычно, в Измайлове, а ему определила для жительство Перово — это тоже была часть нашего хозяйства, но дальше, за лесом и владимирским трактом, в пяти верстах отсюда, если по прямой. Почему Елизавета Петровна при себе Разумовского жить не оставила, не могу сказать, но были, верно, какие-то причины.

Вот тут и пошла потеха: то она к нему несётся, то он к ней, то она к нему, то опять он к ней! А ехать было не близко: прямой дороги нет, а кругом леса вёрст пятнадцать будет, если не больше. Вызывает тогда меня государыня и говорит:

— Собери всех крестьян окрестных деревень и пусть они просеку через лес проложат от Измайлова до владимирского тракта, чтобы далее можно было в Перово проехать. Зачти им эту работу как барщину.

— Ваше царское величество, — отвечаю я, — для производства таковой работы ваш именной указ требуется, ибо измайловский лес — заповедный. Стоит он с незапамятных времён, а при дедушке вашем, блаженной памяти государе Алексее Михайловиче был в образцовый порядок приведён, после чего запрещено было под страхом смерти хотя бы единое дерево срубить, и даже чтобы сушняк собирать, особое разрешение должно было иметься. Как же мне теперь крестьянам объяснить, для чего порубка леса понадобилась?

— Делай, что велю! Я тебя, Иван, знаю, сколько себя помню, но берегись волю мою не исполнить! — говорит государыня, а сама, вижу, раздражается. — Разговорчивые больно все стали: мало вам языки режут.

Граф Алексей Григорьевич Разумовский.

Неизвестный художник, середина XVIII века

Что здесь поделаешь? Языки, действительно, меньше стали резать при государыне Елизавете Петровне, но по-прежнему резали, а кнута получить можно было вовсе ни за что — как тут спорить?.. Поклонился я ей:

— Будет исполнено, ваше величество.

— То-то же… И чтобы через неделю просека была! — и ногой притопнуть изволила.

Ну, за неделю, не за неделю, а проложили мы просеку, а по ней дорогу, ровную, да гладкую, как ковёр. Теперь от Измайлова до Перова вмиг можно было домчаться; государыня была довольна.

Осенью, перед Юрьевым днём, обвенчалась она с Разумовским. Свадьбу держали в величайшем секрете, ибо негоже было особе царского рода замуж за простого мужика идти. Государь Пётр Алексеевич, правда, на служанке женился, но это дело другое: когда мужчина из высокого рода на простой женится, он её тем до себя повышает, но когда женщина из высокого рода за простого мужика замуж выходит, она до него принижается. В былые времена царевен даже за наизнатнейших князей не выдавали, потому что перед царской фамилией и они холопы, — а как же госпоже за холопа своего замуж выходить? С иноземными принцами, до Петра Алексеевича, тоже брачных союзов не заключали, у них вера иная, вот и мыкались царевны в девках до самой смерти, в монастырях век свой оканчивали. Так что положение Елизаветы Петровны было таково, что нельзя ей было за Разумовского замуж выходить, но вот, вишь ты, бабья натура в ней вверх взяла!

Венчались они в Перове, в церкви Знамения Богородицы, и Елизавета Петровна одарила сию церковь шитыми золотом и жемчугом богатыми ризами и воздухами собственной работы — я их своими глазами видел, когда туда приезжал. Тамошний поп Аверкий одному мне про венчание рассказал: скромным оно было — опричь попа, государыни и Разумовского, в церкви всего двое присутствовали — женихов брат двоюродный Степан и подружка невесты Марфа Стрешнева. Медовый месяц молодые тоже провели в Перове; там Елизавета Петровна забрюхатела и в положенный срок родила ребёнка женского пола. Что с ним потом сталось, не знаю [18].

***…

Уехав после в Петербург с Разумовским, государыня с ним в отношениях разошлась. Сужу по тому, что иные кавалеры при ней были в следующие приезды в Москву. Всех не упомню, кроме Ивана Шувалова: обходительный он был и беззлобный, однако молод больно, лет на двадцать моложе Елизаветы Петровны. Когда они вместе шли, казалось, что это мать с сыном прогуливаются, а не то — бабушка с внуком. Государыня сильно постарела, выглядела плохо, к тому же, с лицом у неё что-то сделалось: раньше оно было гладким и румяным, а теперь сжухлось, будто засохшее яблоко, и пятнами пошло…

Умерла государыня Елизавета Петровна в Петербурге. Шувалова я больше не видал, но Алексея Разумовского один раз видеть пришлось — на коронации в Кремле государыни-императрицы Екатерины Алексеевны Второй, когда Разумовский за ней корону нёс. А ведь он, подумалось мне, мог бы императором стать, если бы его брак с Елизаветой Петровной всенародно объявлен был. Чудны дела твои, Господи!..

Пётр III

Государя Петра Фёдоровича я знал в его молодых летах, когда он состоял при дворе своёй тётушки государыни-императрицы Елизаветы Петровны. Матушку его Анну Петровну, старшую дочь Петра Алексеевича, я тоже знавал, когда она с батюшкой своим у нас бывала. Хоть Елизавета Петровна и Анна Петровна были родные сёстры, но отличались сильно по нраву и поведению. Анна Петровна была опрятна и порядка во всём неукоснительно придерживалась: отец с матерью ею нахвалиться не могли, в то время как Елизавету Петровну частенько поругивали. Держала себя Анна Петровна строго, никаких вольностей не позволяла, при ней самые отчаянные кавалеры затихали: достаточно ей было на такого повесу взглянуть, как он тут же стушуется.

Умна была, несмотря, что девица; языки европейские изрядно знала, в науках разбиралась, а в делах государственных могла при случае самому Петру Алексеевичу совет подать. Ходили слухи, что он её хотел на престоле российском видеть после смерти своей, даже завещание на неё намеревался составить, да не успел.

Замуж она вышла, как у Петра Алексеевича повелось, за немецкого принца [19], — я того принца один раз видел: облика приятного был и, по первому впечатлению, не глуп.

Померла она за границей, совсем молодой — говорили, что от родильной горячки. Сын, у неё родившийся, и был Пётр Фёдорович, а юность свою он также за границей провёл, в немцах. Государыня Елизавета Петровна, едва царствие приняв, немедля Петра Фёдоровича наследником назначила и у немцев его вытребовала — так он стал жить при её дворе.

Учили его основательно, лучших учителей приставили, да поздно было: с детства ему склонности к учению не привили, разгульная жизнь ему была милее. Были у него друзья-товарищи, тоже из немцев, с ним приехали, вот все вместе и куролесили; винцом изрядно баловались, а пивом ещё пуще — пили его из громадных немецких кружек, в которые без малого бочонок можно было влить.

Русским он себя не чувствовал, веры православной, хотя и восприняв её, был чужд; глядя на нашу жизнь, фыркал и с ехидцей с немцами своими её обсуждал. Бирон тоже русских не любил, но открыто никогда свою нелюбовь не показывал, наоборот, внешне со всем почтением к России относился, я рассказывал, а Пётр Федорович издевался напропалую.

* * *

Был такой случай. Гуляла эта развесёлая компания целый день; пивом они так нагрузились, что до полного непотребства дошли: сперва поставили стулья один за одним спинками вперёд, уселись на них — и давай с диким гоготом и песнями срамными скакать по дворцу! А государыня Елизавета Петровна в это время почивала, но шумом разбужена была и разгневалась: велела всех их на улицу выставить, чтобы они там охладились. Но они не унялись — начали за дворовыми девками бегать, хватать их и тискать. Визг поднялся такой, что уши заложило; тут уж государыня не на шутку осерчала и приказала под караул этих безобразников посадить, однако же они окно выставили и вылезли наружу.

Захотелось им ещё выпить, а где взять? — государыня распорядилась ни капли больше не наливать. А караульня стояла тогда прямо через забор от моего двора, а во дворе у меня погреб, а в нём, всем известно, пиво знатное есть и меды хмельные. Вот Пётр Фёдорович со своей немчурой перемахнул через забор и взломал погреб, а людей моих, которые им помешать хотели, в доме заперли. Добравшись же до моих запасов, не столько выпили, сколько вылили, да бочки и склянки побили, да прочее разорение мне причинили, — а после, упившись до бесчувствия, здесь же уснули.

Вернувшись домой, я людей своих выпустил, и обо всём произошедшим от них узнал. Вхожу в погреб — мать честная, как Мамай прошёл!.. А эти проказники в полной невменяемости находятся, себя не помнят. Сказал я своим, чтобы оттащили их в холодную комнату, водой окатили, уксусом виски потёрли, а затем рассолу дали. Ну, долго ли, коротко ли, опомнился Пётр Фёдорович со товарищи; я его упрекать стал — зачем, де, разорение мне нанесли? А Пётр Фёдорович посмотрел на меня мутно и отвечает: молчи, мол, а то попробуешь моего кулака, так и с ног долой!

Здесь я разобиделся:

— Ваше царское высочество, я сколько годов верой и правдой служу и ничего, кроме благодарностей не видел. Уж на что ваш дедушка государь-император Пётр Алексеевич горяч был и на руку тяжёл, но и он меня не трогал, напротив, своей милостью одаривал! Так неужто вы лишь за то, что я по справедливости вам сказал, меня обидите? Однако я всё равно до конца скажу: не подобает наследнику российского престола, будущему русскому царю так себя вести!

От этих моих слов он вроде как протрезвел и мрачно отвечает:

— В том-то и дело, что я наследник престола российского, — от того и пью. Да лучше быть капралом в прусском армии, чем русским царём! Что за наказание такое — Россией управлять; есть ли хуже страна на свете? — и немцам своим по-ихнему что-то проговорил, а они загоготали и ругаться начали.

Грустно мне стало: что же это за император у нас будет? — не по Сеньке шапка… Но сдержался, промолчал на этот раз. А Пётр Фёдорович будто мысли мои услышал — вскочил, руку мне пожал, как равному, и сказал:

— Не знаю, каким я буду царём, но зла народу российскому не причиню, клянусь, — он и так пострадал немало! Так и запомни, Иван Саввич… А за разорение твоё расплачусь, не сомневайся!

Портрет Петра III.

Художник А. П. Антропов. 1762 г.

Что же, первое своё обещание он выполнил: за короткое его правление зла не было и даже некоторое послабление от прежних порядков вышло, так что в народе Петра Фёдоровича добром поминали — не зря злодей Пугачев затем его именем назвался.

А второе обещание Пётр Фёдорович не сдержал — ничего от него я не получил ни тогда, ни позже.

Екатерина II

Государыня Екатерина Алексеевна Вторая мужа своего Петра Фёдоровича с престола вытеснила и он, Пётр Фёдорович, вслед за тем скоропостижно от геморроидальных колик скончался [20]. Сколько на свете живу, ни разу не слыхал, чтобы кто-нибудь от геморроя помер, но, видно, Петру Фёдоровичу на роду так было написано…

Екатерину Алексеевну я знавал, когда она в Россию от немцев своих приехав и с Петром Фёдоровичем обвенчавшись [21], жила возле государыни Елизаветы Петровны. После видел Екатерину Алексеевну на коронации в Москве, а еще позже — в Петербурге, когда приезжал туда по своим делам, и разговора там от неё удостоился…

Что мне про Екатерину Алексеевну рассказать? Фальшива была, как поддельная монета, — сверху вроде золотом блестит, а потрёшь, позолота сойдёт и останется тусклая медь; однако фальшь её была от большого мастера, такую не сразу распознаешь. Когда к нам в Измайлово в первый раз государыня Елизавета Петровна привезла Екатерину Алексеевну, то сия особа всем понравилась, нахвалиться ею не могли. Обращения была самого ласкового, никому слова плохого не скажет; в бытности неприхотлива — если никаких празднеств не было, платья носила самые простые, по несколько дней могла выходить в одном и том же; в еде нетребовательна — больше всего любила варёную говядину с солёными огурцами, но ела и другое, что подадут; пила смородиновый морс, а из вина — немецкое, которого выпивала рюмку красного за обедом и белого перед сном; мы диву давались, что она не ужинала, ни единого кусочка вечером не съедала.

Облика наиприятнейшего — невысока, но телесно привлекательна, чертами лица миловидна и взглядом голубых глаз ясна, — однако не без недостатков, которые уже в молодости имела и скрыть пыталась, немало на это времени тратя. Кожа у неё на лице была сухой и красной, поэтому, едва с постели встав, на лицо протёртое яблоко наносила или землянику и так целый час сидела, а потом смывала сливками, протирала кожу мёдом и льдом, а затем пудрилась густо, дабы красноту скрыть. Отёки и тёмные круги под глазами ромашкой с чаем тёрла, а потом так же пудру наносила. Пудры и помады много на себя изводила, а от неё таковой обычай прочие дамы при дворе переняли.

Волосы у неё были каштанового цвета, с виду красивые, но тонкие и секлись, потому через день мыла их отваром липового цвета, шалфея и хвоща, и дважды в день её расчёсывали гребешками, смоченными в отваре череды и чистотела. Ещё подбородком двойным рано Екатерина Алексеевна обзавелась; казалось бы, куда от него денешься? — она, однако, голову держала высоко поднятой и ходила на высоких каблуках, чтобы и этот изъян скрыть.

Да это бы ничего — какая баба не хочет красивее выглядеть, будь она царица или прачка? От того греха бабам не избавиться, разве что в святости, да много ли их, святых-то?.. Хуже, когда душевные изъяны проступают, их пудрой не скроешь. Екатерина Алексеевна имела тех изъянов предостаточно, и первое, что мы замечать стали — двулична была. В глаза кого-нибудь нахваливает, а за глаза грязью поливает. Того избежать не могла и государыня Елизавета Петровна: внешне Екатерина Алексеевна так ей угождала, как не каждая приживалка своей барыне угодить стремится. Скажем, государыня Елизавета Петровна к вере весьма прилежна была, службы в церкви никогда не пропускала и молилась истово, — так Екатерина Алексеевна в угоду ей тоже молилась усердно, особенно при людях, и посты держала со всей строгостью. От души ли это шло? Нет, всё напускное — истинную веру от притворства отличить не трудно, если приглядеться.

Или ещё. Государыня Елизавета Петровна на старости лет спала плохо и от этого ночных разговоров требовала, — так Екатерина Алексеевна много ночей при ней сидела, часами её слушала и поддакивала. И уж так при этом расхваливала, уж такие слова находила, будто лучше Елизаветы Петровны в мире никого нет и не было! А выйдет из её покоев, сморщится, будто от кислого, думая, что никто её не видит, но от слуг-то не скроешься.

* * *

Государыня Елизавета Петровна частенько её к себе призывала, и, видно, надоедала ей до смерти, но Екатерина Алексеевна отдушину нашла: поелику Елизавета Петровна вставала лишь к полудню, Екатерина Алексеевна стала подыматься с первыми петухами и до пробуждения государыни вполне своими делами заниматься могла.

Перво-наперво ей кофей давали, который сам по себе напиток вредный и шальной, — у меня в доме никогда его не водилось, лучше уж сбитень выпить для бодрости, — а Екатерине Алексеевне наводили лошадиную дозу кофея: фунт на пять чашек. Такой он крепкий был, что осадок на дне кофейника слуги переваривали для себя, после чего хватало и истопникам.

Затем она за табак бралась: никогда дотоле не было, чтобы бабы табак курили, она первая начала. Ей привозили табачные листья, свёрнутые в длинные трубочки, и она их изо рта не выпускала — в комнате было не продохнуть. А чтобы пальцы табачным налётом не пропитались, приказывала обворачивать кончик каждой такой трубочки шёлковой лентой. Государыня Елизавета Петровна от табачного запаха кривилась, но терпела, ведь это отец её Пётр Алексеевич табак в Россию привёз и даже насильно курить заставлял.

Любила Екатерина Алексеевна и нюхать табак, — для неё особую смесь составляли с добавлением осиновой золы, соснового масла и розовой воды, — а брала она табак из табакерки всегда левой рукой, чтобы правую ручку без стеснения для поцелуев подставлять.

…Да уж, в утренние часы Екатерина Алексеевна много удовольствий получала, — были удовольствия и амурные. Срамно говорить, да чего там, всем про то ведомо — слаба она была на передок! С Пётром Фёдоровичем жизнь у неё не заладилась — отчего, Бог весть; слухи разные ходили, ну да что сплетни повторять!.. Тут-то и появился Сергей Салтыков, он при особе Петра Фёдоровича состоял камергером, но при жене его более близкое место занял. Виделись они по утрам, тайно, однако о связи той Петру Фёдоровичу доподлинно стало известно, после чего относиться он стал к Екатерине Алексеевне с величайшею холодностью и слюбился в пику ей с дочерью графа Воронцова.

Когда до скандала дело дошло, государыня Елизавета Петровна за границу Салтыкова отослала с поручением, но брак Петра Фёдоровича с Екатериной Алексеевной вконец расстроился. Вот тут-то и пошло и поехало: Екатерина Алексеевна плотским соблазнам отдавалась, как прямая вавилонская блудница. Не буду в сии подробности вдаваться, о них много охотников языком потрепать имеется, а я умолчу… Поразительно, однако, что блуду без стыда предаваясь, она в то же время о добродетели не переставала говорить и испорченность нравов весьма осуждала…

Что ещё о ней прибавить? Вот, я говорил, что платья скромные Екатерина Алексеевна носила — да, носила, однако до роскоши была жадна: особенно самоцветами прельщалась, адамантами чистейшей воды и лазоревыми яхонтами. Они на её пуговицах, на шляпках, на туфельках и прочем гардеробе изрядно нашиты были, а ещё она на них в карты играла: самый маленький такой камушек шёл в сто рублей, когда жалование солдата семь рублей в год составляло, а я по должности своей тридцать рублей в год получал.

* * *

Однако всё это были цветочки, — ягодки пошли, когда Екатерина Алексеевна престол заняла и единолично править стала. В ту пору поехал я в Петербург по неотложной надобности. Измайлово наше вовсе в запустении находилось: государыня Екатерина Алексеевна его не жаловала, новые дворцы для себя строила, а древними прославленными пренебрегала: даже Кремль ломать при ней начали было для постройки новых царских хором.

Стало быть, приехал я в Петербург, дабы просить деньги на содержание Измайлова и тем избежать полного его разрушения. Ждать, пока государыня меня до себя допустит и выслушает, пришлось значительное время; счастье, что был я, благодаря милостивому покровительству Василия Шкурина, камердинера Екатерины Алексеевны и моего давнего знакомца, определён на постой и кормление в царский дворец на берегу реки Невы.

Насмотрелся и наслушался я там немало: кое-кто из слуг меня прежде помнил и со мною откровенничал, а кое-что и сам наблюдал. Прелюбодейство здесь прочное жилище себе нашло: через спальню Екатерины Алексеевны немало кавалеров проходило, и тех, кто отличился, государыня богато одаривала. Был случай, когда один из них, выйдя из её спальни, был произведён в генералы и получил в подарок дворец и миллион рублей на обустройство. Были и другие подобные случаи — вот так-то почестей и высокого положения тогда добивались!..

Портрет Екатерины II.

Художник Д. Левицкий

Казной государственной государыня-императрица распоряжалась для своих прихотей, как собственной, и казённые земли с крестьянами раздаривала. Диво ли, что земель не хватало, а казна пуста была; смех сказать — огромная держава российская нужду в земле испытывала, и долгах, как в шелках, запуталась! У себя-то, в немцах, Екатерина Алексеевна навряд ли могла деньги на ветер швырять — у немцев с этим строго, у них каждая полушка на счету. А у нас кто мог сказать «нет» матушке-императрице или, страшно вымолвить, запрет на её траты наложить? Лицом государыня Екатерина Алексеевна была кротка, да душой жестока: известно, что при ней с жалобщиками делали: кнут, вырывание ноздрей, клеймо раскалённым железом на лоб — и в Сибирь. Людей искалечено было при ней ничуть не менее чем при государыне Анне Иоанновне.

Недовольных властью наказывали, а власть безнаказанной была, — где тут взяться честности: от канцлера до последнего протоколиста все крали, все были продажны, а дела решались кое-как. Войны с другими странами велись, а внутри нашей страны сплошное неустройство и народу стеснение; двор царский утопал в роскоши, и все приближенные к государыне так же, а народ жил скудно и бедно. Чему же удивляться, что появился злодей Пугачев и прельстил своими обещаниями простой люд?

Ты, должно быть, знаешь, что дед твой с материнской линии Иван Кондратьев со всем своим семейством и матерью твоей среди прочих едва жертвой пугачёвцев не сделался? Он тогда в Казанской губернии проживал, а Пугачёв к Казани со своим войском приблизился. Чуть было не схватили дедушку твоего злодеи, но собственные же крестьяне за радение о них его вывезли и тем от лютой расправы спасли. Приехал он тогда с домочадцами к нам в Измайлово и много чего о Пугачеве рассказал: не разбирался тот, кто хорош был с народом, а кто плох — всё чиновничество и дворянство поголовно истреблял.

Вот плоды правления государыни Екатерины Алексеевны, вот до какого озлобления народ доведён был! Не дай Бог такое увидеть снова, — хуже светопреставления, ей-богу!

* * *

…А встречи с государыней-императрицей я всё-таки дождался.

— А, Иван Саввич! Хранитель и страж измайловский! Как же, помню тебя, — сказала государыня, подавая мне ручку для поцелуя. — Покойная императрица Елизавета Петровна весьма твоё усердие ценила.

— И я вас помню, ваше царское величество, — отвечал я.

— Вот и спасибо, что помнишь бедную вдову, — государыня тут улыбнуться изволила. — Какая нужда привела тебя ко мне?

Я стал ей рассказывать про наши беды, — о том, как Измайлово захирело. Она слушала вполуха, продолжая улыбаться.

— Скажи, Иван Саввич, — вдруг спросила государыня, когда я закончил, — правда ли, что императрица Елизавета Петровна тайно обвенчалась с графом Разумовским и от этого брака дитя на свет появилось?

Тут взгляд её сделался таким цепким и пронизывающим, что у меня мороз по коже пробежал. Однако я собрался с духом и ответил со спокойствием:

— Ваше царское величество, я человек маленький, от тайн государственных далёкий. Извольте расспросить тех, кто по высокому своему положению всё видеть должен.

Государыня не сводила с меня глаз и молчала, — молчал и я. Тогда она опять улыбнулась и сказала:

— Вижу, скромность твоя усердию не уступает, что всяческой похвалы достойно. Вот на таковых честных и верных слугах Отечество наше держится и всё более процветает на радость друзьям нашим и на страх врагам… По делу же твоему подай прошение в канцелярию, как этого закон требует, а я перед законом менее тебя значу, — он мой всевластный господин.

Этим мой разговор с государыней Екатериной Алексеевной завершился. Прошение я подал, но ответа не последовало — и не мудрено: Василий Шкурин сказывал, что тридцать тысяч дел в канцеляриях нерешёнными лежат. Зато по возвращении в Москву благодарственный респект я от государыни получил, где назван был «попечительным и усердным слугой всемилостивейшей государыни и прямым сыном Отечества».

Государыню-императрицу Екатерину Алексеевну больше мне видеть не довелось, а правила она ещё долго — лет двадцать, почитай. О кончине её всякие слухи ходили, были и скабрезные: жила она предосудительно и умерла срамным образом [22].

Павел I

Государя-императора Павла Петровича разговора я удостоился единственный раз, когда в Москве после коронационных торжеств сей государь московских облечённых должностями лиц принимал. Однако впервые наблюдал я Павла Петровича задолго до того — в младенчестве и детских годах его, когда он при своей царственной бабушке Елизавете Петровне находился. Его родители Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна плохо меж собою жили, как я рассказывал уже, и наследник их не скоро на свет появился [23]. Но когда родился он, радость была великая, а особенно радовалась государыня Елизавета Петровна, которая внуком налюбоваться не могла. Она от отца и матери его забрала и тщательнейший уход за ним учинила: нянек и мамок к Павлу Петровичу приставила чуть не сотню и сама за ним неотрывно присматривала. Однако недаром говорится: неразумная опека хуже беспризорности, а у семи нянек дитя без глазу.

Боясь, чтобы Павел Петрович не захворал, государыня Елизавета Петровна приказывала в комнатах его жарко топить и окон отнюдь не открывать. Не довольствуясь этим, она велела колыбель Павла Петровича обшить изнутри лисьим мехом, а сверху ещё накрывать одеялом, — как он не задохнулся, Бог весть, а спал в той колыбели годов до пяти. Няньки да мамки каждый чох его ловили; плакать ли начнёт Павел Петрович, тут же на руки его берут, качают, убаюкивают, друг у друга перехватить хотят, и оттого случалось, что на пол роняли. А как в разумение вошёл, сказки ему рассказывали одну страшнее другой, о ведьмах, домовых и привидениях, чтобы он под одеяло скорее забился и заснул.

Государыне Елизавете Петровне говорили, что такое воспитание до добра не доведёт, напротив, большой вред Павлу Петровичу может причинить, но она слышать ничего не хотела: я, де, ваших новомодных воспитаний не знаю, а по-старому детей всегда так воспитывали и вырастали они здоровыми и крепкими. Однако Павел Петрович чем только не переболел; нос у него вечно был забит, так что разговаривал Павел Петрович гундося и сипя, что продолжалось и в зрелые его годы. А ещё пустым страхам был подвержен — от каждого звука вздрагивал, иногда ни с того, ни с сего под стол залезал, а уж как темноты боялся, не приведи Господи!..

Кормили его, как на убой, — в младенчестве молоком, кашами и творогом так пичкали, что дитя наизнанку выворачивало; позже стали так же мясом перекармливать. Когда еда не в радость, она впрок не идёт — как ни кормили его, остался Павел Петрович низкорослым и тщедушным.

Умён был, учился легко, но ум его был с каким-то изъяном. Учитель, немец, сказал про Павла Петровича верные слова [24]: «Голова у него умная, но в ней есть какая-то машинка, которая держится на ниточке; порвётся эта ниточка, машинка завернётся, и тут конец и уму, и рассудку».

Характера он был переменчивого и нетерпимого: мучил всех, кто возле него пребывал, а более — самого себя. Упрям был безмерно: хотел, чтобы всё по его желанию было; увлекался чем-либо с необыкновенной быстротою и затем столь же быстро покидал и забывал увлечение своё. Поспешен был во всём и от того часто ошибочен — и желал бы, может быть, что-то исправить, да уж поздно было!

Легко гневался, и в гневе был страшен — задыхался и хрипел, — однако быстро отходил, слабея при этом. Разгневавшись, иной раз был жесток, но затем плакал, жалея тех, кого обидел.

…Что же ещё сказать? С малых лет к регламенту немецкому великое благоволение испытывал; откуда в нём это взялось, не знаю, — может, от Фёдора Бехтеева, что в воспитатели к нему приставлен был [25], одержимого военными уставами и муштрой: весь день он по минутам расписывал и каждое в нём действо как развод караулов проводил. Еду ли несут, на уборку ли слуги пришли, учителя на занятия — всё по регламенту, с рапортами, поворотами по команде и установленными телодвижениями.

Павел I в молодые годы.

Художник А. Рослин

Маленький Павел Петрович это всё не только заимствовал, но и наставника своего превзошёл, а когда править начал, таковой регламент на всю Россию распространил. В пять утра трубачи повсюду подъём трубили, в шесть начинались служба во всех учреждениях, и учёба, и торговля и прочие дела; всё производилось по уставу, и упаси Господи, хоть единую букву нарушить — сразу публичное битьё и в Сибирь! Кнутобойство, правда, государь Павел Петрович отменил, однако плетьми стегали за самую малость.

В полдень трубили на обед и послеобеденный отдых, в два часа — снова на службу, в шесть — окончание её и домашние дела, в десять — отбой, после чего все должны были огни загасить и спать. И так каждый день, исключая воскресенье и праздники, когда на службу не трубили, но остальное оставалось как в будние дни. А уж с мундирами какая морока была: для всех чинов гражданских мундиры были введены, даже для писарей, — и на мундиры тоже устав был: как носить, как застёгивать и прочее.

* * *

Мне на старости лет тоже пришлось в мундир облачиться, когда вызван я был к государю-императору Павлу Петровичу для незамедлительного и полного рапорта о состоянии вверенного моему попечению дворцового имения Измайлова — так в казённой бумаге значилось, которую принял я под расписку от нарочито посланного за мною фельдъегеря.

Приезжаю в Кремль, там ещё после коронации ленты и венки висят, с колоколен звон идёт, пасхальная седмица была, — а государь принимает московских должностных лиц в Грановитой палате. На крыльце очередь, каждый загодя до своего времени приехал, чтобы, спаси Боже, не опоздать; кто бледнеет, кто краснеет, кто пятнами пошёл, и все крестятся и молятся, будто перед смертью. На того, чей черёд подошёл, смотрят, как на приговорённого, — и взаправду: иного уже под караулом от государя выводят, сажают в кибитку и увозят куда-то.

Настало и моё время; вхожу в двери и вижу государя Павла Петровича — стоит он при мундире и шпаге подле большого стола, заваленного бумагами, правой рукой на трость опирается, левую ногу в высоком лаковом сапоге вперёд выставил. Я шляпу снял, помахал ею, как по уставу полагается, поклонился кое-как, годы давали о себе знать, но доложил бодро, устав нимало не нарушив:

— По вызову вашего императорского величества губернский секретарь Иван Брыкин прибыл для незамедлительно и полного рапорта о состоянии вверенного моему попечению дворцового имения Измайлова!

Вижу, государь наивнимательнейшим образом мундир мой рассматривает, ни одной пуговицы не пропуская, потом улыбнулся слегка и кивнул мне милостиво. Слава тебе Господи, пронесло — никаких недостатков, стало быть, в моём облике не обнаружил!

— Говори! — приказывает он мне и знак писарю делает, чтобы тот всё записывал.

Я рассказываю, коротко и чётко, по-военному, как раньше Измайлово процветало и как ныне в упадок пришло. Рассказываю и о том, как мы стараемся от полного разрушения его уберечь, но сил наших не хватает.

Тут государь Павел Петрович как стукнет тростью об пол, да как закричит сипло и надрывно:

— Вот до чего правление женское, изменчивое и лживое, нашу державу довело! Матушка развела дармоедов, всё царство разворовали, — всех прогоню палками! Воры, лихоимцы, казнокрады, не ждите от меня пощады!

Я стою ни жив, ни мёртв: ну думаю, сейчас отправлюсь в Сибирь, — там, видно, и закончу свои дни. Однако государь обратился ко мне с прежней улыбкой, будто вовсе не кричал:

— Я тебя припоминаю: когда я ребёнком был, тебе уже шли немалые года. А сейчас сколько исполнилось?

— Девяносто первый год идёт, ваше императорское величество, — отвечаю.

— Так ты моего прадеда Петра Великого застал? — спрашивает государь.

— Застал, ваше императорское величество, и даже был одарён им за службу.

— Отчего же ты до сих пор всего лишь губернский секретарь? При таком послужном списке? — удивляется государь.

— Не могу знать, ваше императорское величество, — говорю.

Государь вдруг как крикнет опять:

— Льстецы, подхалимы, лицемеры! Не по заслугам чины и награды получают, а старый верный служитель в забвении пребывает! Всем воздам, не глядя на лица и звания!

И снова мне улыбается:

— Теперь начинается правление мужское, рыцарское, и несправедливость, в отношении тебя допущенная немедля исправлена будет. Жалую тебя вверх на четыре чина: будешь коллежским асессором и майором.

— Премного благодарен, ваше императорское величество, — кланяюсь я и шляпой махаю. — Однако позвольте спросить, какие последствия мой рапорт о состоянии Измайлова иметь будет?

— О том не беспокойся: рапорт твой в точности записан и надлежащий ход в канцелярии получит, — сказал государь и в третий раз закричал: — Я беспорядки в державе российской искореню! У меня государство великого порядка будет!.. Ступай, господин майор, — говорит он мне затем. — Я тобою доволен — служи, как прежде; я тебя и впредь не забуду.

* * *

Вот такой разговор с государем Павлом Петровичем у меня вышел. Жалованную грамоту о моём производстве в коллежские асессоры и майоры я вскоре получил, а за ней пришла другая, по моему рапорту. Там было указано, что в соответствии с артикулом таким-то о порядке прохождения казённых бумаг, рапорт мой переправлен в канцелярию такую-то, откуда мне обязательный ответ ждать надлежит — и точно, пришёл ответ, что в соответствии с артикулом таким-то рапорт отправлен в следующую канцелярию для дальнейшего делопроизводства. Потом ещё три или четыре бумаги я получил, где извещалось, что мой рапорт движется в положенном порядке по надлежащим канцеляриям; дело продолжалось и после того как государь Павел Петрович внезапно скончался от апоплексического удара [26] — последнюю бумагу точь-в-точь с тем же текстом я получил из канцелярии нового государя Александра Павловича накануне французского нашествия.

Александр I

Государь-император Александр Павлович — последний из государей наших, коих мне видеть довелось. Поелику он ныне на престоле, подробно рассказывать о нём остерегусь, да и нечего. Видел я его всего раз, короткое время на коронации, а говорить — ни разу с ним не говорил.

Коронация Александра Павловича проходила не токмо что торжественно, но с большим от народа восторгом — вот до чего регламент государя Павла Петровича всем надоел! В день коронации в Кремле от Красного крыльца до Успенского собора, от оного до Архангельского, а от сего до Благовещенского соборов сделаны были переходы и покрыты алым сукном. Государь вместе с государыней Елизаветой Алексеевной и вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной [27] прошли под большим красного бархата с позолотой балдахином в Успенский собор. Там были только чиновники первых пяти классов и высшее духовенство, а мы, простые зрители, не могли видеть обряда миропомазания на царствование, но возвещаемы были об оном залпами из ружей стоящих в Кремле гвардейских полков, пушечною пальбою и колокольным звоном.

Вскоре после того государь-император с супругою проходили из Успенского собора в Архангельский, а из него в Благовещенский, под тем же балдахином. На государе Александре Павловиче был мундир Преображенского полка и сверху порфира, на голове корона, а в руках скипетр и держава; возле него шла государыня Елизавета Алексеевна также в короне и порфире.

Надобно сказать о количестве зрителей, бывших внутри Кремля. Вся нижняя часть Ивана Великого до самой колокольни была уставлена скамьями для них, сидящих одних над другими, и даже самая колокольня наполнена была народом. Все крыши строений в Кремле также усыпаны были людьми, многие из которых, взлезши на высоту крыш и нашедши за что можно привязать кушаки, привязывались таким образом и висели во всё продолжение церемонии. Не было ни одной впадины на строениях, где бы не висел человек, с трудом держащийся за гладкие стены или углы.

Когда же государь вышел из Успенского собора, люди от небывалого восторга стали кричать, бросать вверх шапки, размахивать руками, и многие, не удержавшись на своих ненадёжных подмостках, падали вниз. Тут и там слышался глухой стук упавших тел и громкие проклятья неудачников; погиб ли кто во время этих торжеств, сказать доподлинно не могу, но если кто и погиб, то с великой радостью, отдавая свою жизнь за государя.

Иллюминация на Соборной площади Кремля в честь коронации императора Александра I.

Художник Ф. Алексеев

Дня через три состоялось народное гуляние в Сокольниках, где на обширном поле среди качелей и каруселей установлены были дощатые домики с вином и пивом, и широкие столы с жареными гусями, утками, индейками, окороками, яйцами, пирогами, калачами и прочими яствами тысяч на сорок персон. По краям врыты были берёзки с ветвями, и на каждой ветви по всем сучкам навязаны свежие яблоки.

Для начала праздника ждали государя, но перед самым его приездом вдруг кому-то пришло в голову, что подан знак к обеду; весь народ устремился к столам и в минуту расхватал все кушанья, сорвал яблоки и поломал не только деревья, но и столы. Досталось и домикам, которых много было сломано, а вино и пиво в них выпито, а ещё больше пролито. Говорили, что обер-полицмейстер Каверин произвёл сей беспорядок умышленно, потому как приготовленная пища далеко не соответствовала той сумме, какую получил он на угощение народа.

Как бы там ни было, вскоре пущенные ракеты возвестили прибытие государя-императора. Раздался потрясающий душу крик народный «ура!», и полетели вверх шапки. Государь Александр Павлович снова приветствовал народ, силясь улыбаться, но иногда такое уныние, отчаяние и страх отражались на лице его, что мне стало жалко государя. Народ наш, если полюбит кого, то через край, а разлюбит, так берегись — отомстит за разочарование своё жестоко и беспощадно!

* * *

Был ещё восторг народный при приезде государя Александра Павловича в Москву в начале нашествия на нас Наполеона. Я в эти дни в город не ездил за недосугом, но наши измайловские в Москве были и мне о той встрече рассказывали.

Народу собрались тысячи, от самого Перхушково государя Александра Павловича встречали — он был, однако, столь лицом опрокинут, что не заметить того нельзя было. Тогда кто-то из толпы, пробившись к нему, закричал: «Не унывай! Все умрём за тебя!», — но от слов этих государь не обрадовался, но как бы ещё более затосковал.

На следующий день вышел он к народу в Кремле на Красное крыльцо — ну, тут такое «ура!» полетело, что все галки и вороны всполошились. А как началось шествие к Успенскому собору, государя чуть не раздавили: народ теснил его со всех сторон и кричал: «Ангел наш! Отец наш! Души за тебя положим!». Государь растрогался, даже заплакал, говорят, а потом сказал: «Все силы свои и империи истощу, но противостою армии неприятельской, составленной из порабощенных Наполеоном народов. Путь принуждён я буду оставить дворцы свои, скитаться по лесам, носить лапти и армяк и питаться одним картофелем, но и тогда не покорюсь высокомерному неприятелю!».

От этих слов уже не один он, но все, кто там был, зарыдали, — а купцы тут же подписались на полтора миллиона рублей для нужд армии. Государь всё повторял, что он этого дня никогда не забудет и обещания свои в точности выполнит; с тем и уехал в Петербург, — а через месяц Москва французам сдана была…

Пришлось и мне выезжать из Измайлова, покинуть родное гнездо на разорение. Что в Москве творилось, рассказать невозможно, — будто Судный день настал! Все суетились, хлопотали; одни зарывали в землю, или опускали в колодцы свои драгоценности; другие собирались выехать из Москвы, не зная ещё, где безопаснее укрыться от врагов, искали лошадей и ямщиков; иные в уповании на божью помощь молились, многие даже исповедовались и причащались святых тайн [28].

Были и такие, кто хотели дать бой французам, тем более что в Арсенале остались пушки, ружья и боевые припасы, всё это в большом количестве.

— Дадим бой Наполеону! — кричали эти отчаянные головы. — Закроемся в Кремле и не пустим туда врага!

И действительно с десяток или чуть более человек, как я слышал потом, встретили неприятеля выстрелами то ли из-за Троицких, то ли из-за Боровицких ворот, но были тут же снесены ответным огнём и погибли.

Однако были и такие, кто, напротив, радовались приходу французов.

— У них крепостных вовсе нету, — говорили они. — Все живут свободно, и каждому уважение, независимо от того, из каких людей он будет. Ихний Наполеон и нам волю даст — попомнят тогда наши баре, как они над нами измывались!

Таковых смутьянов никто не хватал, потому что полиция уже разбежалась, и слушали их со вниманием, то ли одобряя, то ли нет…

Я со всеми домочадцами своими выехал из Москвы в воскресенье вечером, накануне вступления французов. Отслужив молебен, со слезами расцеловался я на прощание с нашими измайловскими жителями. Они тоже плакали, говоря: «Прощай, наш отец и милостивец! Возвращайся к нам скорее, жив и здоров!» До сих пор ком в горле встаёт, как вспомню — вот уж поистине роковой час настал!..

Выпив и закусив на дорогу, отправились мы в путь: я с детьми малыми впереди на коляске, далее кибитка с родственниками, затем телега с бочонком пива, бутылками наливок и съестными припасами: окороками копчёной ветчины, лотками с солёной рыбой, хлебами и кадкой мёда. Недаром говорят: «Едешь на день, бери еды на три дня», — но кто же знал, что надобно было брать запасу на сорок дней?..

Дорога полна была пешими и конными; все спешили, но вели себя по-разному — одни шли с семействами грустные и плачущие, другие, пьяные, куролесили и пели песни. Последние останавливались у придорожных кабаков, которые брали приступом толпы народа, вырывая друг у друга штофы и полштофы водки; вино из разбитых бочек ручьями текло вокруг кабаков — мужики, припав к земле, глотали его из лужи вместе с грязью; иные, напившись, лежали без чувств в безобразном виде.

Выехав за пределы Москвы, мы слышали упреки крестьян. «Что, продали Москву?!» — кричали нам крестьяне навстречу и в вслед, а иные даже замахивались на нас дубинами и грозили кулаками. Но были и те, которые наживались на общей беде. Если случалось купить в деревне молока и яиц для себя, или взять овса и сена для лошадей, за всё брали втрое и вчетверо. На возражение наше отвечали: «Когда ещё дождёмся такого времени?».

На первом же ночном постое кучер мой Ванька сбежал: в то время молва о том, что Наполеон даст крепостным волю, уже широко разнеслась в народе, и некоторые мужики, сбившись в ватаги, уходили к французам…

На второй день мы достигли Александрова. Здесь, где была когда-то страшная опричная слобода государя Иоанна Васильевича Грозного, в которой он мучил и убивал всех, кто имел несчастье быть заподозренным в измене, мы ночью увидели ужасное зарево со стороны Москвы. Небо всё пламенело, и, казалось, пламень волновался, — такое поразительное зрелище наполнило нашу душу страхом и унынием: ведь там были наши дома и в них наше достояние, там были все заветные святыни русского народа. За что, за какие грехи Господь наслал на нас эту кару? — думали мы.

* * *

Что сказать напоследок? Одиннадцатого октября, спросонья, нам показалось, будто что-то грянуло не один раз, и будто весь покой, где мы спали, поколебался. Сперва мы приняли это за тревожный сон, но сон был в руку. Через несколько времени, в Александрове получено было известие, что наш священный Кремль взорван, зажжённая Москва догорает, а французы из неё вышли, и Бог знает, куда идут…

Вернувшись в Москву, мы нашли её наполненную смрадом, на улицах ещё валялась конская падаль; везде был проезд между обгоревших печей, которые торчали на пожарищах; в подвалах домов гнездились московские жители, лишенные своего крова.

В то же время целыми обозами мужики приезжали в Москву обирать то, чего не успели, или не могли ограбить французы: они вывозили зеркала, люстры, картины книги, богатую мебель, фортепьяны, — словом, всё тащили, что только попадалось им на глаза и в руки, и всё почти везли расколотое, разбитое, испорченное от неумения сберегать. От многих мне привелось слышать, что награбившие, большею частью, оканчивали жизнь свою в нищете и пьянстве…

Измайлово тоже было разорено, последние остатки его былого великолепия исчезли. Вот так, прожив сто с лишним лет и повидав десять царей на своём веку, довелось мне видеть, как всё, чему я служил и по мере сил сберегал, пошло прахом…

На том закончу свою повесть о минувших годах, — а ты, если захочешь её гласности предать для назидания потомству, прибавь, что все дела наши взвешены и сочтены Господом, ибо написано: «Мне отмщение, и я воздам, говорит Господь».

Московский Кремль после ухода французов.

Художник А. Бакарев

Примечания

(сделанные Иваном Снегирёвым)

[1]. Ян Фельтен, датчанин. С него повёлась мода у наших господ на иностранных поваров.

[2]. За годы правления Петра I население России значительно уменьшилось. Перепись, проведенная в 1718–1722 годах, показала численность народа российского в 5 миллионов 369 тысяч 313 человек, что по сравнению с переписью 1678 года было меньше на 1/5 часть. Когда Петру представили первые результаты переписи, там убыль населения получилась еще большей — это вызвало гнев государя, он обвинил помещиков в утайке сведений об их крестьянах, и в окончательной переписи 1722 года цифра численности населения выросла. Однако убыль населения действительно существовала: она объяснялась военными потерями (с 1680-х годов по 1722 год они составили более 100 тысяч человек), потерями умерших на государственных постройках (примерно 40–60 тысяч человек), а главное, потерями в результате бегства народа на окраины России, или в соседние государства. По данным переписи 1722 года, «в бегах» находилось более 200 тысяч одних только крестьян.

[3]. У императора Петра I и Екатерины Алексеевны было 8 детей, большинство умерло в младенчестве. Большие надежды Пётр возлагал на сына Петра Петровича, родившегося в 1715 году и официально объявленного наследником престола российского. Однако Пётр Петрович родился слабым: до двух лет не держал голову, к трём годам едва начал сидеть, а в три с половиной года умер. Вероятно, сказалось пагубное пристрастие его венценосного отца к вину; последний сын царя, Павел, родившийся в 1717 году, умер на следующий день после появления на свет.

[4]. Виллим Монс, адъютант Петра I, камергер императорского двора.

[5]. В 1711 году царевич Алексей Петрович сочетался браком с принцессой Шарлоттой Вольфенбюттельской. В 1714 году у них родилась дочь Наталья, в следующем году родился (почти в одно время с Петром Петровичем, сыном Петра I и Екатерины Алексеевны) — сын Пётр, будущий император Пётр II. Через десять дней после родов его мать скончалась.

[6]. Царевич Алексей Петрович умер при загадочных обстоятельствах 26 июня 1718 года в Петропавловской крепости. Накануне ему был вынесен смертный приговор по делу о государственной измене, подписанный его отцом, который, возможно, приказал тайно умертвить Алексея Петровича, дабы избежать позора публичной казни. Историки наши до сих пор расходятся во мнениях о действиях царевича Алексея: одни называют его врагом петровских реформ и изменником, другие ищут оправдания ему в деспотизме Петра и утверждают, что царевич не был противником преобразования России, но всего лишь хотел избежать тех жестокостей, с которыми оно проводилось.

[7]. Смотри примечание 3.

[8]. Семён Семёнович Маврин и карпатский русин из Венгрии Иван Алексеевич Зейкан.

[9]. Граф Миллезимо дель Каретто, родственник австрийского посла графа Вратислава.

[10]. Мужем Анны Иоанновны по выбору Петра I стал курляндский герцог Фридрих-Вильгельм. Он умер 10 января 1711 года через день после свадьбы, на который по обычаю, принятому при дворе Петра, было выпито вина сверх всякой меры.

[11]. На российский престол Анну Иоанновну возвели члены Верховного Тайного Совета, в котором главенствовали князья Долгоруковы и князь Дмитрий Голицын. Они надеялись сохранить и упрочить свою власть при Анне Иоанновне, не имеющей влияния в России. Условия, которые «верховники» заставили подписать Анну Иоанновну, низводили её до положения царствующей, но не правящей государыни, по примеру английской монархии. Российское дворянство, однако, предпочло прежнее самодержавное правление, о чём было подано прошение государыне; получив его, Анна Иоанновна разорвала лист с условиями «верховников», а сами они отправлены в ссылку. Позже, князья Долгоруковы были казнены, а князь Дмитрий Голицын умер в Шлиссельбургской крепости.

[12]. Эрнст Иоганн Бирон, курляндский дворянин, впоследствии герцог Курляндии. Он стал фаворитом Анны Иоанновны ещё в бытность её в курляндских землях.

[13]. Анну Леопольдовну, её супруга Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского, и их сына малолетнего императора Иоанна Антоновича отправили не в немецкие земли, как о том было сказано в манифесте императрицы Елизаветы Петровны, свергнувшей это семейство и взошедшей на престол в 1741 году, а в Холмогоры, где сначала Анна Леопольдовна, а потом Иоанн Ульрих скончались по прошествии нескольких лет.

[14]. Карл Леопольд, герцог Мекленбург-Шверинский.

[15]. Мориц Карл Линар, саксонский посланник.

[16]. О судьбе Анны Леопольдовны и её мужа Антона Ульриха, герцога Брауншвейг-Люнебургского, смотри примечание 13.

Что касается их сына Иоанна Антоновича, то он до трёхлетнего возраста находился при родителях, затем его отняли у них и поместили в отдельной глухой комнате с замазанными окнами в архиерейском доме в Холмогорах. Страже было запрещено разговаривать с маленьким узником даже во время кормления и необходимого ухода. Можно себе представить страдания ребёнка, запертого в четырёх стенах, лишенного каких бы то ни было игр и общения, — и не понимающего, за что он так наказан!

Через тринадцать лет Иоанна Антоновича тайно перевезли в Шлиссельбургскую крепость, где содержали в одиночной камере под таким же строгим запретом разговаривать с кем-либо. Несмотря на подобное содержание, он непостижимым образом не только выучился хорошо и складно говорить, но также читать, в чём убедился император Пётр III, посетивший Иоанна Антоновича в 1761 году, когда тому минуло двадцать лет. Он поразил императора учтивой речью и поистине христианским смирением — ни на что не жаловался, ни в чём никого не упрекал и лишь попросил дать ему в камеру Священное Писание для чтения.

Через три года, когда на престоле уже находилась Екатерина II, поручик Мирович, нёсший караульную службу в Шлиссельбургской крепости, вознамерился освободить Иоанна Антоновича. Однако офицеры, которые несли непосредственную охрану царственного арестанта, имели предписание немедленно убить его, если кем-нибудь будет предпринята попытка освобождения. Войдя в камеру Иоанна Антоновича, они зарезали его; он принял смерть всё с тем же христианским смирением, прочитав молитву и простив своих убийц.

Житие и кончина Иоанна Антоновича побудили некоторых наших священнослужителей к мысли о причислении его к лику святых мучеников, но императрица Екатерина II решительно пресекла это намерение и с тех пор оно более не возобновлялось.

[17]. Елизавету Петровну много раз пытались выдать замуж: в числе её возможных женихов были Людовик XV, герцог Орлеанский, Карл-Август Голштинский. Бракосочетание с последним было окончательно обговорено, но прибыв в Петербург, он внезапно скончался незадолго до свадьбы.

[18]. Дочерью императрицы Елизаветы Петровны и графа Разумовского называла себя «княжна Тараканова», как её именовали в России, сама же она звалась «принцессой Владимирской». После воцарения императрицы Екатерины II «великая княжна Елизавета» дерзнула заявить о своих правах на российский престол. Императрицу чрезвычайно встревожили эти притязания, и она постаралась изыскать средства к устранению опасной соперницы. Граф Алексей Орлов, брат фаворита Екатерины II, взял на себя эту миссию: он отыскал «княжну Тараканову» в Италии и так сумел очаровать её, что она воспылала к нему страстной любовью. Тогда он убедил её вернуться вместе с ним в Россию, где обещал с помощью своих сторонников сделать «великую княжну Елизавету» императрицей. Поверив графу Орлову, она взошла на русский военный корабль, стоявший в порту Ливорно, и была тут же арестована. Доставив в Россию, «княжну Тараканову» поместили в Петропавловской крепости и подвергли допросам. Екатерина II требовала, чтобы «княжна» признала себя самозванкой, чего, однако, добиться от неё не удалось. Через короткое время узница умерла; на счёт её смерти есть разные свидетельства — кто-то утверждает, что причиной стала родильная горячка, ибо в крепости «княжна Тараканова» родила ребёнка от графа Алексея Орлова; кто-то говорит, что она погибла от наводнения, случившегося тогда в Петербурге. Воды Невы хлынули в подвалы Петропавловской крепости, но служители не открыли дверь камеры, в которой содержалась «княжна Тараканова»; вода дошла до потолка и несчастная узница захлебнулась.

[19]. Мужем великой княжны Анны Петровны стал герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторпский.

[20]. Император Пёр III скоропостижно скончался 6 июля 1762 года через неделю после того, как был свергнут с престола своей женой. Гвардейские офицеры под предводительством Алексея Орлова, охранявшие низложенного императора, напоили его и вызвали драку, в которой он был убит. Примечательно, что Екатерина II не только не наказала их за гибель своего отставленного мужа, но, напротив, щедро наградила; в манифесте же по случаю смерти Петра III она написала, что тот умер «от геморроидальных колик». Один из французских остроумцев — кажется, Вольтер, — позже в ответ на приглашение Екатерины II приехать в Петербург, отвечал: «Я бы приехал, но у меня геморрой, а в России эта болезнь смертельна».

Письмо Петра III к Екатерине:

«Мадам,

Прошу вас этой ночью отнюдь не утруждать себя, чтобы спать со мною, поелику поздно уже обманывать меня, постель стала слишком узка, после двухнедельной разлуки с вами, сего дня по полудни. Ваш несчастный муж, коего вы так и не удостоили

сего имени Петр»

[21]. София Фредерика Августа, дочь князя Ангальт-Цербстского (в будущем российская императрица Екатерина II) приехала в Петербург в феврале 1744 года. Здесь она приняла православие и стала зваться Екатериной Алексеевной. 21 августа 1745 года состоялось её бракосочетание с наследником русского престола Петром Фёдоровичем, будущим императором Петром III.

[22]. О смерти императрицы Екатерины II действительно ходили в народе самые отвратительные и невероятные слухи, связанные с её неуёмными плотскими желаниями, однако на самом деле сия императрица умерла от апоплексического удара. Единственная непристойная подробность этой кончины состоит в том, что удар настиг императрицу Екатерину в тот момент, когда она садилась на судно для отправления естественной надобности, и потом в течение определённого времени ей пришлось лежать без чувств на полу с задранными юбками.

[23]. Цесаревич Павел родился 20 сентября 1754 года, через 9 лет после бракосочетания его родителей.

[24]. Франц Эпинус — учитель по естественным наукам цесаревича Павла Петровича.

[25]. Императрица Елизавета Петровна поручила Фёдору Бехтееву, церемониймейстеру Высочайшего двора и бригадиру, воспитание Павла Петровича с тем, чтобы Бехтеев привил сему «воспитаннику женского терема» мужские начала.

[26]. Официальному известию о смерти императора Павла I от апоплексического удара мало кто верил, ибо слишком хорошо были известны обстоятельства заговора, жертвой которого стал Павел. Однако в разговорах предпочитали поддерживаться официального известия; не был исключением и мой прадед, тем более что его воспоминания записаны мною в то время, когда ещё был жив император Александр I, тоже состоявший когда-то в заговоре против своего отца.

[27]. Мария Фёдоровна — вторая супруга императора Павла I. По происхождения немка, её подлинное имя — София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская.

Елизавета Алексеевна — супруга императора Александра I, тоже немка, урождённая Луиза Мария Августа Баденская. Такое изобилие немецких принцесс в венценосном семействе наших российских правителей дало повод некоторым историкам к объявлению его более немецким, чем русским.

[28]. Известие об оставлении Москвы грянуло для её жителей подобно грому среди ясного неба. За несколько дней до этого граф Растопчин, московский градоначальник и генерал-губернатор Москвы, выпустил манифест, в котором уверял, что москвичам нечего бояться — древняя русская столица ни в коем случае не будет передана неприятелю. Поверив уверениям Растопчина, многие москвичи не сделали никаких приготовлений к отъезду, следствием чего стало их полное разорение в результате нашествия французов.

Часть 2

Дворцовый переворот Екатерины II и княжна Тараканова

(Воспоминания А.Г. Орлова)

Граф Алексей Орлов, брат Григория Орлова, фаворита Екатерины II, был одним из главных организаторов дворцового переворота, приведшего на престол Екатерину. Вскоре после этого её муж Пётр III был убит при участии Орлова.

Алексей Орлов известен ещё и похищением «княжны Таракановой», которая называла себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны и на этом основании пыталась занять российский престол.

Алексей Григорьевич Орлов сам не писал мемуары, но в последние годы своей жизни много рассказывал о ней в узком домашнем кругу. Эти воспоминания были записаны его секретарём и позже обработаны московским историком Тимофеем Свиридовым. В данном издании приводятся фрагменты воспоминаний А.Г. Орлова.

Петербург при императрице Елизавете. Гвардейцы и лейб-кампанцы

Проведя детство и юность в тверском имении матушки, которая управляла им после смерти отца, я с братьями Григорием и Фёдором приехал в Петербург, дабы поступить в военную службу. В Петербурге меня определили в кадетский корпус, но недолго я там оставался — и возраст был не тот, и к зубрёжке охоты не было, а по-другому там не учили: знай, зазубривай всё наизусть. Да и учителя были хуже некуда: бывшие кадеты, которые в прапорщики не вышли и от безысходности в корпусе остались, или отставные военные, из-за своих недостатков из армии списанные. По счастью, сослуживцы отца, помнившие его по петровским походам, составили мне, как и братьям моим, протекцию: я был принят, хотя и простым солдатом, в Преображенский полк, Григорий — в Измайловский, Фёдор — в Семёновский.

Петербург меня так поразил, что первое время я ходил по городу, разиня рот. Какой простор, какие красоты; вот уж поистине столица великой империи! Главная улица — Невский проспект — широченная и за горизонт уходит, а дома на ней только каменные, ни одного деревянного, их указом строить было запрещено. Каждый дом в два этажа и узорчатой чугунной решеткой ограждён.

На набережной тогда строили Зимний дворец для государыни-императрицы Елизаветы Петровны, а был ещё Летний, тоже удивительной красоты — с садом, галереями, террасами и фонтанами. Далее Смольный собор возводили, — тысячи солдат и мастеровых сюда согнали на работу, — и ничего величественнее этого собора я в жизни не видал. Жаль, что не достроили: в алтаре кто-то наложил на себя руки, и поэтому службу в храме нельзя было сто лет совершать…

А какая жизнь в Петербурге была: всё бурлило, всё двигалось! Днём по улице иной раз не пройдёшь, возы со всякой всячиной непрерывно тянутся, — а на Неве стоят корабли из Европы; барки, лодки, плоты сотнями места ищут у пристаней.

По вечерам в богатых домах балы и маскарады начинались один пышнее другого, и на них такая разодетая публика съезжалась, — я и не знал, что такие наряды бывают! Их шили по новейшей французской моде лучшие портные из Франции: в обычай это было введено гетманом Разумовским, братом давешнего фаворита императрицы Елизаветы, и Иваном Шуваловым, новым фаворитом её, — оба были большие щеголи и модники.

Вылезши из тверских лесов, я сперва чувствовал себя в Петербурге чужим: учения, ведь, не было у меня, считай, никакого — хорошо хоть грамоту знал. А тут по-французски говорят, на балах танцуют, вирши пишут и высокоумные беседы ведут. Ну, кто я при этом? — медведь медведем! Однако вскоре навострился: несколько слов французских затвердил, большего по сей день не знаю, из разговоров кое-чего запомнил, а главное, танцам выучился. Ничего, обходился как-нибудь: в конце концов, от солдата учёность не требуется — были бы смелость да отвага, да верная служба российскому престолу!

Наш полк имел свои казармы, весьма приличные, но там жили офицеры и старослужащие, а солдаты и новички квартировались отдельно, кто где мог, и надзора за ними не было никакого. Служба была неутомительной: надо было лишь являться на дежурства, смотры и парады, — а в остальном живи, как хочешь.

Мы, гвардейцы, всегда были на особом положении, так со времён Петра так повелось. Офицерские звания в гвардии были выше армейских, жалование тоже больше, но, главное, мы при высочайших особах службу несли, при самом императорском дворе. Гвардия могла в любой момент потрясение в верхах государства произвести, — и производила! Начиная от Екатерины Первой ни одно восшествие на престол без гвардии не обходилось, и государыню Елизавету Петровну тоже гвардейцы в императрицы произвели. А далее Екатерину Вторую единовластной правительницей сделали, — об этом речь впереди.

Офицеры Преображенского полка

* * *

В Петербурге мы были полными хозяевами: куда ни придём, нам должны оказывать почёт и уважение, потому что гвардейцы во всём первые. Тогда повсюду бильярды поставили — и в трактирах, и в гостиницах, и даже в весёлых домах столы бильярдные стояли. Мы с братьями Григорием и Фёдором в «пирамиду» с шестнадцатью шарами изрядно играть научились и всех обыгрывали, однако был у нас соперник — Александр Шванвич, который, впрочем, не только в бильярде, но и в иных забавах нас превосходил.

Сейчас о нём уже забыли, но в своё время в России не было не знавшего его человека. Отец Шванвича, именем Мартын, был из учёных немцев, — в Россию он приехал при Петре Великом. Здесь женился, а восприемницей его сына Александра была сама Елизавета Петровна, будущая наша императрица. Взойдя на трон, не забыла она своего крестника, и Шванвич был определён в лейб-кампанию — личную дворцовую охрану императрицы. Лейб-кампанцы в званиях выше нас, гвардейцев, были, — Шванвич, скажем, простым гренадером служил, но чин этот равен был армейскому поручику, — но мало того, они и во всём другом превзойти нас стремились: хотели доказать, что не гвардейцы, а лейб-кампанцы в Петербурге главные.

У нас постоянно стычки происходили, но если в них Шванвич участвовал, наши гвардейцы бывали битыми: уж очень силён он был, один мог пятерых раскидать, к тому же, саблей и шпагой владел мастерски. В одиночку с ним даже Григорий не мог справиться, но вдвоём мы Шванвича одолеть могли, что на деле доказали. Григорий играл как-то в трактире на бильярде с одним своим измайловцем — вдруг заходит Шванвич, а с ним лейб-кампанцы, все пьяные; они идут прямо к столу и Шванвич предерзко заявляет:

— Ну-ка, освободите место! Настоящие игроки пришли, а вы идите гонять шары в задницу!

— Я могу шар тебе в задницу вогнать, — говорит Григорий. — А не то просто надрать её, чтобы наглости поубавилось.

— Тебе до моей задницы расти и расти, — отвечает Шванвич. — Но если ты такой смелый, давай биться на кулаках один на один: кто победит, тому бильярд и досатнется.

Григорий согласился; тут же вокруг них круг образовался, всем хочется посмотреть на таковой кулачный бой: Шванвич огромный был, как Голиаф, однако и Григорий не меньше его.

Стали они драться; кулаки у Шванвича были всё равно что чугунные, — я их после на себе попробовал, — и бил он с такой силой, с какой пушечное ядро бьёт. Туго Григорию пришлось, но какое-то время продержался, а после не сдюжил — упал и дух вон! Пришёл он в себя, когда ведро воды на него вылили, а Шванвич стоит над ним и насмехается:

— Ну, кто кому задницу надрал? Это тебе урок — всегда уступай лейб-кампанцам!

Григорий поднялся и от такой огромной обиды немедля побежал ко мне. Как рассказал он про всё, что случилось, я сразу с ним обратно в трактир направился, а у самого одна мысль в голове: как бы Шванвич оттуда не ушел. Приходим, — нет, он здесь, слава Богу! Я подхожу и говорю:

— С братом моим ты справился, а с нами двоими тебе не по силам биться. Не такой ты богатырь, чтобы братьев Орловых одолеть.

Он как взвился:

— А вот сейчас увидим, кто вы: орлы или воробышки!.. А вы не встревайте, — своим лейб-кампанцам приказывает, — я их сам поколочу.

Снова круг образовался и даже деньги на спор стали ставить — кто победит?

Шванвич с нами условился со спины не заходить и под дых не бить, и начали мы мутузиться. Вот когда я его удары почувствовал — не приведи Господи, стену могли они прошибить! Достаётся и мне и Григорию, но брату больше: видно, решил Шванвич его хорошенько проучить. На этом, однако, и обжёгся: настолько он братом увлёкся, что ко мне неосторожно боком повернулся и грудь открыл; тут у меня перед глазами охота на медведя встала — зверюга точь-в-точь так же под мой удар открылся. Тогда я не растерялся и теперь тоже: как двинул кулаком Шванвичу под сердце, тот и с ног долой!

Лёйб-кампанцы зашумели и на нас было накинулись, но Шванвич очухался и их остановил:

— Не трогать Орловых! Всё по-честному было… А с вами, — нам с Григорием говорит, — давайте так договоримся: порознь я могу сладить с каждым из вас, но вдвоём вы надо мной верх возьмёте, поэтому во избежание напрасных побоев положим между нами следующее правило — один Орлов уступает Шванвичу и, где бы его ни встретил, повинуется ему беспрекословно; если же Шванвич встретит двоих Орловых, то он им повинуется. Согласны, что ли?

Мы с Григорием посмотрели друг на друга, — не знаю, как я выглядел, а на брата смотреть было страшно: лицо всё заплыло, сплошной кровоподтёк, одного глаза вовсе не видно, второй в узкую щелочку мир наблюдает, — и согласились.

* * *

Вот такой договор со Шванвичем у нас был заключён, но скоро мы его нарушили. Однажды Шванвич, уже хмельной, встретился с нашим братом Фёдором всё в том же трактире. Подойдя к Фёдору, он выхватил у него кий и грубо сказал:

— Договор дороже денег: ты, Орлов, сейчас один, а значит, должен повиноваться мне беспрекословно. Я буду на бильярде играть, а ты убирайся из трактира!

— У меня тут вино и девицы оплачены, — пытался возразить Фёдор.

— Оплачено тобою, а воспользуюсь я, — ухмыляясь, отвечал Шванвич. — Пошёл вон!..

Фёдор галопом ко мне; я иду с ним в трактир, и вот нас уже двое Орловых, а значит, Шванвич обязан уступить, однако он воспротивился:

— Это что за новости?!.. Эдак вы вечно будете один другого приводить — нет, считать надо по первой встрече!

Я Фёдору знак подал, и мы Шванвича в тот же миг за руки схватили и к выходу потащили. Он ругается непотребно, но вытолкали-таки мы его из дверей; не будь он так пьян, вряд ли мы с ним справились бы — сила у Фёдора была не та, что у Григория.

Однако то, что Шванвич пьян был, сыграло со мной злую шутку. Хмель ударил ему в голову, и он пришёл в бешенство, притаился за воротами и стал дожидаться моего выхода. Мне бы переждать в трактире, тем более что и Фёдор уговаривал, и девицы были хороши, и вино неплохое, однако настроения чего-то не было; вышел я через несколько минут из дверей, тут Шванвич на меня и налетел. Шальной был совсем — рубил саблей наотмашь; если бы не был он пьяный, мог бы насмерть меня зарубить, а так лишь левую щёку разрубил, впрочем, довольно глубоко. Я упал, а он бежать бросился: нёсётся с окровавленной саблей по улице, ничего не соображая.

Я встал, щёку платком повязал и пошёл домой — не в трактир же было возвращаться. Дома мой слуга Ерофеич увидел, что со мною сталось, и давай меня ругать:

— Что же это ты вытворяешь, Алексей Григорьевич! В гуляку беспутного превратился, голь кабацкую — ох, рано умер твой батюшка: он бы не посмотрел на твой мундир, взял бы палку, да дурь из тебя повыбил бы!

— Молчи, дурак! — говори я ему. — Как ты смеешь со своим барином так разговаривать?

— А вот и не замолчу — что, правда глаза колет? — не сдаётся он. — Я сколько раз на медведя в одиночку хаживал, так неужто барчука неразумного испугаюсь? Ваша матушка наказывала мне за вами смотреть и от всяких бед оберегать — вы среди братьев самый отчаянный!

Поругались мы ещё маленько, а потом он начал рану мою лечить. Велел терпеть, — и сперва двойной водкой её обработал, затем зашил шелковой ниткой, будто рваный камзол, в другой раз водкой облил, а остаток дал выпить. Ничего, зажило, как на собаке, но след остался на всю жизнь. А Шванвич от нас долго скрывался, особенно опасаясь Григория, который поклялся из-под земли его достать.

Через несколько времени произошёл переворот, возведший Екатерину на престол, а нас — на первую ступень государства. Шванвич, видно, уже почитал себя погибшим, однако я зла на него не держал: когда Шванвича почему-то сочли защитником свергнутого Петра Фёдоровича и в крепость поместили, я пришёл его освободить. Увидев меня, он побледнел — решил, наверно, что на казнь его поведу, — но я ему сказал:

— Кто старое помянет, тому глаз вон! Давай-ка обнимемся и забудем былое; я тебя всегда за силу и смелость уважал, — будем приятелями!

Он даже прослезился:

— Ну, Орлов, отныне я твой раб! Прости меня за то, что я тебе и братьям твоим сделал, — а приятелем твоим быть для меня большая честь!

Портрет графа Алексея Григорьевича Орлова.

Художник К. Христинек

Вот так мы с ним подружились, а вскорости я ему ещё немалые услуги оказал. После освобождения Шванвича перевели в Ингерманландский карабинерный полк, который был отправлен на постоянные квартиры в Торжок, — там Шванвич какого-то купчишку так отлупил, что дело до суда дошло, а затем и до государыни. Снова я за него вступился, и всё обошлось, слава Богу!.. Однако тут другая беда пришла: сын Шванвича, Михаил, попал в плен к Пугачёву и имел глупость служить злодею со всеусердием. Потом, правда, сбежал и явился к законным властям с повинной, но был отдан под следствие вместе с другими пособниками Пугачёва и ожидал неминуемой смерти. Опять я перед государыней хлопотал, и она всемилостивейше заменила смертную казнь на вечную ссылку.

Шванвич сам благодарить меня приехал и такой обед устроил, что начали мы гулять в пятницу, а закончили во вторник. Вот уж была гулянка, так гулянка!

Екатерина II и Пётр III. Внебрачный сын Екатерины

Я никогда никого не боялся, напротив, меня боялись. Государыня Екатерина Алексеевна так прямо и говорила, что Алексей Орлов — самый опасный в России человек и может даже её, императрицу всероссийскую, жизни лишить. Это она про смерть своего покойного супруга забыть не могла, хотя сама этой смерти пуще всех желала, но пришлось бы, и её я не пощадил бы — а чего щадить, если бы она дурно и зло правила?..

При недоброй памяти императоре Павле был у меня разговор о нём с моей давнишней приятельницей Натальей Загряжской, бывшей фрейлиной царского двора. Я тогда за границей жил, удивляясь, как в России такого урода, как Павел, терпят.

А что же прикажешь с ним делать? Не задушить же его, батюшка? — говорит мне Загряжская.

А почему же нет, матушка? — отвечаю.

Дерзать надо на самое наибольшее, а на меньшее нечего и размениваться. Мы с братьями это хорошо понимали, поэтому достигли тех высот, от которых дух захватывает, — ну, и случай помог, конечно: без удачи и грибов не соберёшь…

Однако обо всём по порядку. Перевороты не нами были начаты: от Екатерины Первой так повелось, я уже говорил. Императрица Елизавета Петровна, гвардией на престол возведённая, хотела с переворотами покончить и потому, едва корону надев, наследником своего племянника Петра Фёдоровича назначила — своих-то детей у неё не было, если не верить слухам о том, что дочь она родила от Алексея Разумовского. Об этой дочери никто в России не знал, а через много лет она вдруг в Европе из небытия возникла и права на престол российский предъявила. Матушка-императрица Екатерина Алексеевна сильно всполошилась и повелела мне, поскольку я тогда в Европе находился, сию самозванку любым способом в Россию доставить. Что же, приказ императрицы я выполнил, о чём далее также расскажу…

Петра Фёдоровича иначе как «уродом» у нас не называли — позже такого же звания удостоился сын его Павел, но тот ещё большим уродом был… Уже сама внешность Петра Фёдоровича несуразной была: тщедушный, нескладный, ноги кривые, живот торчит, а плечи узкие, рот широкий и глаза навыкате — лягушка лягушкой! Но внешность ещё что — во внешности своей он, в конце концов, не повинен был: какую рожу Бог дал, с такой и ходи! — хуже было с его привычками и поведением. Хотя по материнской линии был он русским, — матушка его Анна Петровна старшей сестрой Елизавете Петровне приходилась, — но русского в нём было мало. Вырос он в немецких землях, где матушка его в замужестве жила; умерла она рано, он её и не помнил, а немцы его по-своему воспитали. Он по-русски так и не выучился говорить толком и говорил на русском языке редко и весьма дурно; о России же отзывался так, что хуже некуда — однажды обмолвился: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа».

Прусские порядки во всём выше российских ставил, церковь православную хотел на лютеранский манер переделать, — а кумиром его был Фридрих Второй, которого он за наилучшего правителя в мире почитал. При императрице Елизавете мы побили Фридриха, но едва она умерла, как Пётр Фёдорович военные действия против Фридриха прекратил и все наши приобретения ему вернул. Посланник же прусский Вильгельм фон дер Гольц, в Петербург прибыв, стал заправлять всей политикой нашей, которую в интересах того же Фридриха проводил.

* * *

Все наши славные победы прахом пошли, зря наша армия кровь проливала: горько это было и обидно за Россию! Мало того, что император всё назад Фридриху отдал, он ещё задумал в союзе с ним против Дании выступить, дабы вернуть Гольштейну, который родиной своей считал, отнятый датчанами Шлезвиг. Где тот Гольштейн, где тот Шлезвиг, какое нам до них дело? — однако по приказу императора гвардия должна была из Петербурга выступить и направиться в датский поход. А для командования нами в Россию вызваны были императором его голштинские родственники: принцы Георг Людвиг Гольштейн-Готторпский и Пётр Август Фридрих Гольштейн-Бекский; обоих произвели в генерал-фельдмаршалы, а Пётр Август Фридрих был ещё назначен петербургским генерал-губернатором.

Приказ о подготовке датского похода последней каплей стал: и раньше императора Петра Фёдоровича у нас не любили, а теперь при одном имени его скрежет зубовный раздавался. Языки развязались, не чувствуя страха полицейского; на улицах громко выражали недовольство, безо всякого опасения порицая государя. Между тем, известно было, что сама государыня-императрица Елизавета Петровна в последний год жизни настолько в племяннике разочаровалась, что хотела отрешить его от наследования престола, поручив управление Россией своей невестке Екатерине, как более способной к царской власти. В гвардии таковое мнение все разделяли и за Екатерину Алексеевну выступить были готовы; брат же Григорий особые резоны к сему предприятию имел, поскольку с Екатериной в близкой связи состоял.

После много чего об их связи навыдумывали, а дело было самое простое. Екатерина Алексеевна в браке была несчастна: муж её не любил. Чем она ему не угодила, понять невозможно, а что ещё удивительнее — известно, как он перед немцами благоговел, а она ведь чистокровная немка была, к тому же, родня его дальняя, а вот, поди же ты, всё равно её не любил! В то же время слюбился он с Лизкой Воронцовой, которая решительно во всём Екатерине уступала: была толстой, нескладной, обрюзгшей, — а после перенесённой оспы стала ещё не красивее, потому что лицо её покрылось рубцами. Правы французы, когда говорят, что любовь есть насмешка Бога над людьми!..

Терпя невнимание, презрение и грубость от мужа своего, цесаревна долго молча страдала, пока, наконец, на других кавалеров взор не обратила. Есть женщины, которые в подобных обстоятельствах на себе замыкаются или в Боге утешение ищут, но она была другого замеса — ей любовь требовалась: того, что от мужа не получила, хотела с лихвой от иных мужчин получить.

Первым был Сергей Салтыков, кавалер отменный, с манерами такими, будто из Версаля приехал, и красив, как Аполлон Бельведерский. Позже слухи ходили, что Екатерина сына Павла от Салтыкова родила — это полная чепуха! Достаточно было на Павла посмотреть — как мог такой урод быть на свет произведён красавцем Салтыковым? Нет, отцом Павла доподлинно Пётр Фёдорович был — вот уж точно, яблочко от яблони не далеко катится!..

После того как Салтыкова от двора отослали, полюбила Екатерина Алексеевна поляка Понятовского — тоже был видный кавалер, поляки умеют пыль в глаза пустить. Но верен был ей до конца: через много лет, когда уже и связи между ними давным-давно не было, отдал матушке-императрице польскую корону. Умер он в Петербурге и похоронен был со всей пышностью.

Ну, а после Понятовского брат Григорий возлюбленным цесаревны стал. Его после славной для нас баталии с пруссаками при Цорндорфа в капитаны произвели и отправили в Петербург сопровождать пленённого прусского графа Шверина, бывшего адъютанта короля Фридриха. В столице Григория взял к себе адъютантом граф Пётр Шувалов, брат Ивана Шувалова, последнего фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Однако тут конфуз вышел из-за того, что Григорий женщинами весьма любим был — едва завидев его, они голову от любви теряли и на всякие безрассудства решались. Так получилось и с княгиней Еленой Куракиной, возлюбленной графа Шувалова: полюбив Григория, она Шувалова вовсе позабыла. Граф вознегодовал: «Вот, де, какой неблагодарный! Я его возвысил, а он любовницу у меня отбил», — и перевёл Григория в фузилёрный гренадерский полк.

Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны.

Художник Л. Каравакк, 1745 год

Но брат уже был Екатериной Алексеевной замечен, и скоро она влюбилась в него до беспамятства. Он тоже к ней страстью воспылал, и по прошествии недолгого времени родился у них сын — как раз в год переворота, за два месяца до оного. От императора Петра роды скрыть удалось — да ему не до жены было: к войне с Данией готовился, а покуда с Лизкой Воронцовой развлекался.

Восприемником ребёнка я был, и назвали его в честь меня Алексеем — Алексей Григорьевич, полный мой тёзка. Екатерина отдала сына на воспитание Василию Шкурину, своему камердинеру, а когда самодержавной императрицей сделалась, пожаловала имение Бобрики в Тульской губернии и титул графа Бобринского. Большие надежды на него возлагала, но крестник мой баловнем вырос, к картам и вину пристрастился и долгов наделал на многие тысячи. Ныне сидит в своём имении звёзды наблюдает — а ведь мог бы сам стать звездой первой величины.

Заговор против Петра III. Дворцовый переворот

После объявления датского похода переворот против императора Петра Фёдоровича стал делом решённым. Готовились мы к нему несколько месяцев, но я подробности опущу, о них уже много до меня рассказчиков было; приврали порядком, — ну, да ладно… Я буду рассказывать коротко, про то, что помню.

…Накануне приехал ко мне Григорий и кричит уже из передней:

— Алехан, хватит спать! Поехали к Дунайке семёновцев подымать!

«Алехан» моё прозвание было, а «Дунайка» — брата Фёдора, который по-прежнему в Семеновском полку служил.

Мой Ерофеич ему говорит:

— А ты бы ещё погромче кричал, Григорий Григорьевич, не то не все тебя услышат! Горяч ты больно, а на горячих воду возят.

— Душа горит, оттого и горяч, — отвечает Григорий. — Эй, Алехан, вставай, что ли! Ей-богу, пора начинать!..

Поехали мы в Семёновский полк. В казармах нас встретил Фёдор, весь, как на иголках, и тоже кричит с порога:

— Где вы пропадаете?! У нас тут такое творится, пойдёмте скорее!

Заходим в казарму, там офицеров куча и, несмотря на утренний час, многие уже хмельные. При виде Григория как завопят:

— Орлов! Орлов приехал! Виват Григорию Орлову! — очень его в гвардии любили, боготворили прямо-таки.

— Здорово, братцы! — отвечает он. — Ну, что, постоим за императрицу Екатерину?! Медлить больше нельзя: император заявил, что собирается развестись с нею, чтобы жениться на Лизке Воронцовой. Более того, он в присутствии двора, дипломатов и иностранных принцев крикнул императрице через весь стол: «Дура!»; она даже заплакала. Он так разошёлся, что хотел её тут же арестовать, однако дядя императрицы, принц Готторпский не позволил. Сейчас она одна в Петергофе пребывает и не знает, чего дальше от императора ждать.

— Да какой он нам император, прихвостень немецкий! — кричат гвардейцы. — Хватит, натерпелись!.. К оружию, ребята! Преображенцы и измайловцы нас поддержат!

— Постойте, братцы! — утихомириваю я их. — Преображенцы выступить готовы и измайловцы с нами, но выждем ещё день. Завтра всё порешим.

— Чего ждать-то?! Пока нас всех арестуют?! — возмутились они. — Не слушайте Алексея Орлова, слушайте Григория!

— Погодите, дайте досказать, — не сдаюсь я. — Завтра император со всем двором из Ораниенбаума в Петергоф переедет, чтобы там отпраздновать Петров день. Случай удобный — пусть он там себе празднует, а мы императрицу в Петербург вывезем и самодержавной правительницей объявим. Вот и останется наш немец без короны — голыми руками потом его возьмём.

— Алексей дело говорит. Один день ничего не решит, — поддержал меня Григорий. — Завтра, так завтра… Виват императрице Екатерине Алексеевне!

— Виват! Виват! — пуще прежнего закричали семёновцы.

Вышли мы из казармы, Фёдор меня спрашивает:

— А Екатерина знает, что мы затеяли? Согласная она?

— Как ей согласной не быть, — отвечает вместо меня Григорий, — настрадалась, бедная, а теперь вовсе может в крепости дни свои окончить. Ждёт нашего сигнала.

— Ты за ней поедешь? — спрашивает ещё Фёдор.

— Нет, не смогу, Дунайка, — качает головой Григорий. — Мне в Петербурге надо находиться, чтобы наше дело в последний момент не прогорело. Да и Екатерина, завидя меня, плакаться начнёт и печалиться — ум у неё мужской, а сердце бабье. А тут каждая минута дорога, — так что Алехан поедет; он лучше моего с этим справится.

— Быть по сему, — соглашаюсь я, — а ныне пошли к Ивану: он у нас в семье старший, испросим его благословения.

* * *

Брат Иван после смерти отца нам его во всём заменил. Всё хозяйство на нём держалось, а когда и матушка наша скончалась, младший брат Владимир у него в доме воспитывался. Мы Ивану почёт оказывали истинно как отцу своему: в присутствии его стояли и называли его «папенька-сударь». Без разрешения Ивана никакое предприятие не осуществляли — вот отчего в тот памятный день к нему за благословением поехали.

Поцеловали ему руку, по обычаю, и обо всём, что задумали, доложили. Он не сразу ответил, насупился и молча сидел, а после встал, обнял нас поочередно и сказал:

— С Богом! Россия этого хочет, а за неё и головы сложить не жалко. Дерзайте!

Владимир, который тоже здесь присутствовал, взмолился:

— Папенька-сударь, разрешите и мне с ними! Сколько можно в недорослях ходить — ей-богу, не подведу!

Иван, однако, ему отказал:

— Куда тебе, тихоне, в такое дело лезть! Обижаться нечего, у каждого своя стезя: ты к наукам влечение имеешь, и этим имя Орловых, даст Господь, не менее братьев прославишь. Не торопись: будешь и ты в почёте.

Так и не пустил его; Владимир потом признавался, что всю жизнь об этом сожалел…

Расставшись с Григорием и Фёдором, я поехал домой, чтобы с рассветом в Петергоф за Екатериной Алексеевной отправиться: надо было туда успеть до приезда императора.

В июне ночи короткие, я даже не ложился. Утром простился с Ерофеичем:

— Ну, сегодня или грудь в крестах, или голова в кустах! Не поминай лихом, если что…

— Дай Бог, обойдётся, Алексей Григорьевич! — перекрестил он меня. — Главное, на полдороге не останавливайся, иди до конца, а смелости тебе не занимать.

Взял я экипаж у своего приятеля Бибикова, приехал в Петергоф; ищу Екатерину Алексеевну, а её нет нигде! Охрана меня пропустила, а слуги спят ещё, спросить некого. Наконец, насилу отыскал её в отдалённом углу сада, в павильоне Монплезир.

Стучусь тихонько в окошко, оно открывается, а в нём какая-то старая немецкая фрау в ночной рубашке и чепце. Спросонья она бог весть что себе вообразила, шепчет:

— О, майн гот, почему вы лазить моё окно, разве мы есть знакомы? Вы очень спешить: извольте делать по этикет.

— Императрица где? — спрашиваю её. — Мне императрица нужна.

— О, императрикс! Вы к ней ходить? — говорит она с большим разочарованием. — Она вам позволила?

Ну, как тут объясниться! — по счастью, на шум вышел Василий Шкурин, камердинер императрицы, которому мы ребёнка её от Григория на воспитание отдали.

— Алексей Григорьевич, это вы? Что случилось? — с тревогой на меня смотрит.

— Подымай императрицу, — отвечаю. — Гвардия восстала, в Петербург надо прямо сейчас ехать. Сегодня всё решится.

— Погодите, я вам дверь открою, — говорит, а у самого руки трясутся.

— Не нужно, я через окно влезу. Только не шуми, нам надо тайно действовать, — объясняю я ему.

— Но это не есть прилично! — возмущается фрау. — Чужой мужчина лезет в дом, где есть неодетые женщины!

— Оставьте! — прерывает её Шкурин. — Теперь не до приличий.

Идём мы со Шкуриным в спальню императрицы, заходим — Екатерина Алексеевна мирно спит. Я её за плечо потряс:

— Ваше величество, вставайте, нельзя терять ни одной минуты.

Она вмиг ото сна пробудилась:

— Что такое, Алексей Григорьевич? С какой вестью вы ко мне пожаловали?

Екатерина II на балконе Зимнего дворца, приветствуемая гвардией и народом в день переворота 28 июня 1762 года. Художник И. Кестнер

— Гвардия выступила, ваше величество, только вас ждут, — говорю. — Одевайтесь скорее, и поехали!

Она в лице переменилась: так долго этого ждала, а тут и хочется, и колется; да и нешуточное это дело — со смертью в салочки играть.

— Истинно ли всё таким образом обстоит? — спрашивает. — Не выйдет ли по пословице «поспешишь, людей насмешишь?»

Как многие живущие у нас немцы, русские пословицы она любила и в отличие от иных своих соотечественников применяла их как нельзя кстати.

— Помилуйте, ваше величество, здесь иная пословица подходит: «Кто смел, тот и съел», — отвечаю. — Диву даюсь, как император, до сих пор ответных мер, не считая некоторых арестов, не принял — о заговоре уже в открытую говорят. Видимо, верна и другая пословица: «Кого Бог хочет покарать, лишает разума».

— Да, да, я это слыхала, — кивает, а сама колеблется, никак решиться не может.

Тогда я последний довод в ход пустил:

— Григорий ждёт; он гвардию поднял и в Петербурге вас встретит.

— Григорий? — зарделась она, как маков цвет. — Что же, «смелому горох хлебать, а несмелому и щей не видать!». Выйди, Алексей Григорьевич, я сей момент готова буду.

* * *

Дожидаться её, однако, пришлось с полчаса, не меньше. Вышла она тщательно одетая и напудренная и совсем в другом настроении — решительная и быстрая.

— Поехали, Алексей Григорьевич, я вам полностью доверяюсь.

Сели мы в экипаж: я за кучера, императрица со Шкуриным и фрау своей кое-как сзади поместились, — и погнал я лошадей во весь опор! А они уже по дороге сюда устали, а на обратном пути совсем из сил выбились и встали. Вот незадача! — но императрица присутствия духа не теряет:

— Как там у Шекспира сказано: «Полцарства за коня!». Надеюсь, мы не разделим судьбу короля Ричарда.

И точно, удача нам улыбнулась: мимо крестьянская телега проезжала, я её остановил и без лишних слов забрал у мужика, что на ней ехал, а императрица ему сказала:

— Не тужи — ты нынче большую услугу самой царице оказал и без вознаграждения не останешься.

Подъезжаем к Петербургу, — глядь, навстречу нам коляска, а в ней Григорий с князем Барятинским.

— Всё готово! — кричит Григорий.

В коляске лишь четыре места было; тогда Барятинский вышел, оставшись на дороге с фрау, которая этому была, кажется, весьма рада, а мы в седьмом часу утра достигли, наконец, Петербурга.

Первыми нас измайловцы, бывшие однополчане Григория, встретили — их казармы как раз в предместье находились. Григорий уже успел у них побывать, так что они, построившись, при всём параде нас ждали.

Императрица с коляски сошла и говорит:

— Солдатушки! Я, ваша царица, у вас защиты прошу! Хотят извести меня мои неприятели — на жизнь мою покушаются. А ещё веру исконную русскую желают порушить и над Церковью святой надругаться!

— Матушка-царица, мы тебя в обиду не дадим! Умрём за тебя все до единого! Да здравствует матушка наша Екатерина! — закричали солдаты и бросились целовать ей ноги, руки и платье. В это время является полковой священник с крестом, и весь полк присягает Екатерине. Она садится опять в коляску, и мы едем к казармам семёновцев, а измайловцы за нами бегут.

Семёновский полк нас уже дожидается: Фёдор солдат навстречу вывел. Они дружно грянули «ура!» и тут же к нам примкнули. Далее мы поехали к моим преображенцам — и там такая же история. Последними к нам артиллерия и Конная гвардия присоединились — и вот, большущей толпой все направились к Казанскому собору. Около него нас встретили многие высшие вельможи, что при Елизавете Петровне служили, а во главе их архиепископ Дмитрий и прочие священники.

Собор всех вместить не мог, вошли лишь избранные. Архиепископ Дмитрий прочёл благодарственный молебен и торжественно провозгласил Екатерину самодержавнейшей императрицей. А когда она из собора вышла, тут такое ликование началось, какого я ни до, ни после этого никогда не видел!

Затем императрица поехала в Зимний дворец, где ей Сенат и Синод присягнули, а мы с Григорием и Фёдором, между тем, все меры предосторожности приняли: подступы к дворцу артиллерией защитили, на пути к Петербургу и в самом городе расставили сильные отряды, сообщение с Петергофом и Ораниенбаумом совершенно прекратили, а в Кронштадт послали адмирала Талызина, чтобы крепость сию к верности Екатерине привести.

Обложили императора, как медведя в берлоге, — да только какой из него медведь? Как я и предсказывал, голыми руками его взяли. Он, когда о перевороте узнал, в Кронштадт кинулся, хотел флот поднять, но поздно было: Талызин моряков к присяге Екатерине уже привёл.

В тот же вечер императрица и Катенька Дашкова, — приятельница её, которая, невзирая на то что родной сестрой Лизке Воронцовой приходилась, Екатерину во всём поддерживала, — переодевшись в гвардейские мундиры, сели на коней и поскакали во главе нашего войска в Петергоф. Шляпа Екатерины украшена была лавровым венком, волосы распущены по плечам; Дашкова тоже одета, как амазонка — театр, и только! Ну, пусть себе покрасуются, дело-то сделано!..

В дороге они притомились и остановились в Красном кабаке, чтобы передохнуть, а я далее путь продолжил. В пять утра занял со своим отрядом Петергоф, к одиннадцати императрица с Дашковой приехала, а потом Григорий сюда Петра Фёдоровича доставил и Лизку Воронцову. Император к тому времени от престола отрёкся, о сопротивлении даже не помышляя.

Я его в Ропшу отвёз; он всё плакал, умолял не разлучать его с Воронцовой, однако мы её к отцу отправили.

За переворот государыня нас щедро одарила. Мне, Григорию и Фёдору дано было по пятьдесят тысяч рублей и восемьсот душ крестьян на каждого, затем императрица ещё больше нас своими милостями осыпала. Все мы получили графское достоинство, включая Ивана и Владимира, и высокие чины военные: Григорий стал генерал-поручиком, я — генерал-майором, Фёдор — полковником. Владимир чин капитана гвардии получил, но от него отказался и уехал за границу науки познавать, получая ежегодную пенсию в двадцать тысяч рублей. Все имения, нам дарованные, мы отдали под управление Ивана, и он доходы с них в короткое время удвоил, так что мы в число богатейших людей России вошли.

Убийство Петра III

…Да, дело было сделано, но как быть с императором? У нас уже был один свергнутый император — Иоанн Антонович. Ему императрица Анна Иоанновна корону завещала, хотя он тогда ещё младенцем был, а Елизавета Петровна от престола отстранила, и с тех пор сидел он по крепостям, в последнее время — в Шлиссельбурге. Бедняге ни с кем видеться не разрешали, и даже с охраной ему запрещено было разговаривать.

Содержать в крепости ещё одного императора было бы опасно: соблазн большой для тех, кто захотел бы кому-нибудь из этих сидельцев трон ввернуть и через это большие для себя выгоды получить, — с Иваном Антоновичем потом такое пытались сделать, дальше расскажу…

Правда, Пётр Фёдорович за границу просился, уверял Екатерину Алексеевну, что никогда больше на власть не посягнёт — будет тихо доживать в любезном его сердцу Гольштейне свой век. Однако кто мог с уверенностью сказать, что так оно и будет? Не захотят ли враги наши использовать Петра Фёдоровича против России, как было это в своё время с царевичем Алексеем Петровичем, сын Петра Великого? Нет, за границу его отпускать нельзя было.

Обречён был император, — по самому своему положению обречён. Всё могло решиться быстро и без затруднений, когда Григорий его в Петергоф доставил: гвардейцы на императора так злы были, что хотели самосуд учинить, однако Григорий не позволил. Императрица благодарность ему вынесла, а императора приказала беречь, — но приказала мне, а не Григорию, и при этом так на меня посмотрела, что я распрекрасно её понял: мы с ней оба знали, что жить уродцу нашему более нельзя.

Видимость заботы о нём, тем не менее, следовало соблюсти: императрица распорядилась, чтобы Петра Фёдоровича содержали в Ропше со всеми удобствами, и повелела доставить ему арапа, что его забавлял, камердинера, скрипку и любимую собачку. Ещё и врача хотела отправить, но тот не приехал, лишь лекарства прислал. Что за лекарства были, мне не ведомо, однако по приёму их начались у императора колики, едва не помер. Я императрице об этом написал, но ответа не последовало.

Убийство Петра III в Ропше 6 (17) июля 1762 года.

Гравюра, выполненная по рисунку художника Ф.Ута

Пётр Фёдорович, будто предчувствуя неладное, заметался — не знает, чего опасаться и где спрятаться. Воду стал из ручья носить, пищу принимал только слугами пробованную; на офицеров, которые в комнате его денно и нощно находились, жаловался — не дают, де, по нужде сходить без свидетелей, — но раньше, когда императором был, он этим не смущался. Другой раз, выйдя в сад, бежать бросился — а куда бежать, когда всюду караулы, имение тройным кольцом окружено?.. Тогда он пить начал сильно, и от этого умом малость тронулся: заговаривался, а не то в бешенство впадал — хоть смирительную рубаху на него одевай!

Мои офицеры тоже пили немало, да и я этим грешил: не чаяли дождаться, когда уродец с наших рук уберётся. Произошло всё, однако, случайно, за обедом. Выпито было много, и вот князь Барятинский, схватив вилку императора, полез ею за куропаткой. Тот вспылил:

— Как ты смеешь такое поведение передо мною показывать?! Я император, в моих жилах кровь европейских монархов течёт! А ты холоп, и предки твои были холопы!

— Ах, ты, вошь немецкая! — закричал Барятинский. — Какие мы холопы: мой род России издревле служит не за страх, а за совесть! Получи же от меня и ото всех предков моих, тобою оскорблённых! — и влепил ему оплеуху.

Император покачнулся, но усидел на стуле:

— А это тебе от меня, холоп! — и вдарил так, что Барятинский свалился.

Тут офицеры как завопят:

— Выродок голштинский, он Барятинского убил! Бей его, братцы!

Набросились они на императора, повалили его, пинают, бьют, кто-то душить пытается; он, однако, не сдаётся, — откуда только сила взялась?

Пора это было кончать, а шпаги при мне нет; я ищу что-нибудь подходящее, и хватаю первое, что под руку подвернулось — вилку, которую Барятинский у императора отобрал. Гляжу, император каким-то образом вывернулся и подняться пытается: тут-то я в него вилку и всадил — прямо в сердце попал, не промахнулся.

Император охнул и завалился на пол; крови из раны всего капля вылилась, а он уже не дышит. Офицеры вмиг протрезвели, отпрянули от Петра Фёдоровича и на меня в испуге смотрят.

— Перенесите его в спальню, положите на кровать, — говорю. — А я сей же час письмо императрице напишу. Бог милостив, матушка-императрица тоже, — обойдётся как-нибудь…

Письмо я написал и наверняка знаю, что императрица всю жизнь хранила его в секретном ящике — оно ей полное оправдание в смерти супруга давало. В письме было сказано так: «Не знаю, как беда случилась, но Пётр Фёдорович заспорил за столом с князем Фёдором Барятинским, — не успели их разнять, а императора уже не стало. Сами не помним, что делали, все до единого виноваты, пьяны были, но никто не думал поднять руку на государя! Повинную тебе принёс — и разыскивать нечего. Погибли мы, когда ты не помилуешь — прогневили тебя и погубили души навек».

Кары никакой нам не последовало, напротив, князь Барятинский был пожалован императрицей в камер-юнкеры и получил двадцать четыре тысячи рублей; далее Екатерина произвела его в камергеры, тайные советники, а потом — в гофмаршалы.

О смерти императора Екатерина народ оповестила манифестом, в котором внезапную кончину Петра Фёдоровича объяснила прежестокими коликами от гемороидического приступа. Верил ли кто в это, не знаю, тем более что когда тело императора в Петербург привезли и выставили в Александро-Невской лавре для прощания, лицо было чёрным и опухшим. Впрочем, долго рассматривать не давали — офицер, тут находящийся, командовал: «Поклониться и сразу идти в другие двери!».

Императрица на похороны не пришла, а погребли императора в той же Александро-Невской лавре, так как в императорской усыпальнице Петропавловского собора хоронили только коронованных особ, а уродец наш короноваться не успел. После кончины императрицы сын её Павел прах отца своего в Петропавловский собор перенёс, посмертно короновал и рядом с Екатериной захоронил; мне тоже в этой церемонии участвовать пришлось, но это уже другая история.

* * *

После смерти императора кое-кто стал на меня косо поглядывать, иногда я слышал шепот за спиной: «Цареубийца!» Ну, что же, пусть так — разве я первый и единственный, кто поднял руку на царя? С древности до наших дней царей убивали, и дальше будут убивать: такая уж это должность — быть царём.

Однако разговоры за моей спиной не только от высокого негодования возникали — чаще завистью были они побуждаемы. Ну, как же — вон на что Орловы дерзнули, и вот что приобрели!

Особенно зависть усилилась, когда пошли слухи, что императрица замуж за Григория собралась — тут целый заговор составился! Возглавил его Федька Хитрово, которого мы за своего считали: до переворота он служил ротмистром в Конной гвардии, а там наших мало было, — если бы не Федька, да ещё Потёмкин, который тогда был вахмистром, вряд ли конногвардейцы к нам присоединились бы. Императрица этого не забыла и обоих одарила: Федька восемьсот душ крестьян получил, Потёмкин — четыреста. Помимо этого, каждому дано было по десять тысяч рублей, а кроме того, и тот и другой были переведены ко двору, в камер-юнкеры.

Но им показалось мало; Потёмкин от тоски в монахи хотел уйти, в то же время глаза лишившись при лечении у какого-то знахаря и получив отсюда обидное прозвище «Циклоп». Григорий при дворе его склонил остаться: Потёмкин чужим голосам удивительно подражал и этим искусством императрицу забавлял — хорошо же он после брату моему отплатил, став новым Григорием при Екатерине!..

А Федька Хитрово решил, ни много, ни мало, всех нас, Орловых, перебить, Екатерину с трона свести, а на её место посадить Иоанна Антоновича, узника шлиссельбургского. Первый пункт такового плана большое сочувствие вызвал у многих важных персон при дворе, но о втором и третьем они и слышать не хотели. Тогда Федька начал сообщников среди менее значительных персон искать и обратился к камер-юнкерам Несвицкому и Ржевскому, — однако они, его выслушав, тут же донос в Тайную экспедицию написали, а Ржевский, этим не удовольствовавшись, ко мне прибежал и лично всё доложил.

— Федька ведь брат твой двоюродный? — говорю я Ржевскому, выслушав его. — Не жалко брата под топор подводить?

— Я матушке-императрице присягал, а не Федьке, — отвечает он.

— Да, — соглашаюсь я, — разве ты сторож брату твоему?..

Тайная экспедиция розыск учинила, Федьку Хитрово арестовали. Начальник Тайной экспедиции Василий Суворов, отец нашего будущего генералиссимуса, протоколы допросов Федьки мне для ознакомления прислал, особливо одну фразу выделив: «Первым мы Алексея Орлова убить намеревались. Григорий Орлов глуп, а брат его Алексей больше всего делает: он всему причиной».

Я поехал в Тайную экспедицию: уж очень хотелось в глаза Федьке посмотреть — мы с ним хорошо знакомы были, кутили вместе не раз и в перевороте заедино головами рисковали.

Вхожу в комнату, его допрашивают; завидев меня, пал он передо мною на колени и стал прощения просить:

— Бес попутал, Алексей Григорьевич! Кровь в голову бросилась, когда узнал, что императрица замуж за Григория собралась. Если уж она решила замуж идти, то вольна взять владетеля или принца крови, а Гришка разве может быть императором, сам посуди? Один из вельмож наших, знаешь, что сказал? «Готов служить Екатерине Романовой, но графине Орловой служить не буду».

— Я на тебя зла не держу, — отвечаю, — обидно лишь, что ты нашу былую дружбу предал. В остальном пусть государыня-императрица твоё дело рассудит.

Позвал я Суворова и говорю ему:

— Я тебе советовать, Василий Иванович, не смею: ты человек опытный, сколько лет уже сыском занимаешься. Однако какой из Федьки заговорщик — болтовня одна с пьяных глаз, от зависти, что Орловы императрицей столь обласканы. На каждый роток не накинешь платок, а «слово и дело» покойный император Пётр Фёдорович, слава Богу, отменил, — хоть какая-то от него польза была.

— Разберёмся, Алексей Григорьевич, — сказал Суворов. — Я доклад матушке-императрице со всем беспристрастием составлю.

Василий Иванович Суворов, глава Тайной экспедиции, отец Александра Васильевича Суворова

Верно, разобрался он в сем деле до тонкостей и отписал императрице, что заговор был несерьёзный, никаких последствий иметь не мог. От затеи свести с трона Екатерину они в самом начале отказались и только на Орловых злобой исходили. Императрица решила дело замять и запечатала следственные бумаги о Федьке в особый конверт с собственноручной надписью: «Не распечатывать без докладу». Федьку Хитрово сослали в его имение, что, впрочем, равносильно смерти для него стало: зачах он там и умер через несколько лет.

Замуж за Григория императрица не пошла, отступила, однако Иоанн Антонович оставался для неё, да и для нас, как бельмо в глазу. Но здесь случай помог. Служил в охране Шлиссельбургской крепости подпоручик Василий Мирович — потомственный бунтовщик, его дед к Мазепе и Карлу шведскому перекинулся; отец с поляками стакнулся и в Сибирь был сослан. Сам Мирович считал себя императрицей обиженным, хоть ничего для неё не совершил, — и вот взбрело ему на ум Иоанна Антоновича освободить и на трон вновь возвести. Подговорил солдат, обещая им в случае удачи такие милости, каких и Орловы не видели; они взбунтовались и пошли Иоанна Антоновича освобождать.

Но ещё от Елизаветы Петровны существовал строжайший приказ: если будет попытка освободить узника, немедленно оного жизни лишить, так что приставленные к Иоанну Антоновичу офицеры, как только бунт в крепости учинился, в камеру арестанта вошли и сей приказ выполнили. Мирович лишь к мёртвому телу подоспел; видя крах своего предприятия, он сдался и по приказу императрицы казнён был.

А Иоанна Антоновича жаль — как перед Богом говорю, жаль! Всю жизнь безвинно страдал и кончину принял мученическую, но опять-таки скажу: такова участь царственных особ — кто корону на голову надел, тот всегда её может вместе с головой лишиться.

Похищение княжны Таракановой

Княжна Тараканова тоже корону российскую на себя примеривала… Что же, если я взялся про жизнь мою рассказывать, так и про это расскажу.

Случилось это вскоре после войны с турками, когда я флот наш возглавил и прежестокое поражение при Чесме туркам нанёс. Пока наша армия остатки их войск добивала, объявился у нас в тылу, в Оренбургских степях, ещё один самозваный Пётр Третий. Был это беглый донской казак Емелька Пугачёв; о нём долго говорить не буду, ныне его история хорошо известна, но что странно — выпускал он манифесты свои не только на русском, но и на немецком языке, и недурно написанные. Позже выяснилось, что сочинял их сын моего заклятого друга Шванвича, Михаил, о котором я уже говорил, но тогда императрице померещилось, что заговор сей был европейскими врагами затеян, чтобы с трона её свести.

Подозрения эти усилились, когда в Европе некая персона также принялась манифесты выпускать, в которых провозглашала себя «принцессой Владимирской», дочерью покойной императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского. Сия «принцесса» Екатерину узурпаторшей называла и о своих правах на корону российскую предерзко заявляла. Императрица розыск провела, но никто в точности сказать не мог, была ли «принцесса Владимирская» истинной дочерью Елизаветы Петровны или самозванкой.

С Пугачевым императрица кое-как справилась, бунт подавила, однако с «княжной Таракановой», как она сию особу прозвала, поскольку в роду Разумовского таковая фамилия водилась, справиться труднее было, ибо из России её не достать. Вот Екатерина и решила на меня эту задачу возложить. Так всегда было — в самых трудных случаях не я искал, а меня искали, не я просил, а меня просили, — и теперь просительницей оказалась наша самодержавная императрица. Нужды нет, что место Григория при ней Потёмкин уже занял — без графа Орлова всё равно не могла она обойтись!

Приняла меня Екатерина в малом кабинете, где она обычно доклады выслушивала; я невольно подумал, что в личных её покоях теперь Потёмкин обретается.

— Как живётся-можется, граф Алексей Григорьевич? — спросила она полушутливо. — Завидую я вам иной раз: ни семьи, ни детей, семеро по лавкам не сидят.

— Вам тоже, ваше величество, семь ртов кормить не приходится, — в тон ей ответил я.

— Ах, граф, каши на всех хватило бы, но как говорят: «Кашу свари, да ещё и в рот положи»! Младшенький мой, коего ты восприемником был, ленив, учиться не желает, ни к чему расположения у него нет, а старший на мать волком смотрит, мечтает место моё занять, — жалуется она. — С мужем мне вовсе житья не было, а ныне его тень меня преследует: то там, то сям самозванцы объявляются. А теперь ещё кузиной самозваной я обзавелась: называет она себя дочерью тётушки моей Елизаветы Петровны.

— Самозванцы и раньше появлялись, чего беспокоится? — сказал я. — С ними просто поступали: камень на шею, и в воду!

— Но иногда самозванцы на трон усаживались, — возразила императрица, — к чему и княжна Тараканова превеликую охоту имеет. Ездит она по всей Европе, союзников себе ищет, грамотки прельстительные рассылает; не пора ли, граф, бродяжку сию под крепкий замок поместить?

— Прикажите, ваше величество, и вам её из-под земли достанут, — говорю.

— К вам я с этим хотела обратиться, Алексей Григорьевич, но не с приказом, а с просьбой, — смотрит на меня императрица. — Кто лучше вас сделает?

— В России много ловких людей, отчего же вы ко мне обращаетесь? — возражаю я.

— «Умного не обманешь, только себя потеряешь», — говорит императрица, — поэтому без утайки вам скажу: есть две причины, граф Алексей Григорьевич. Первая — с тех пор, как я с братом вашим Григорием рассталась, многие мои недоброжелатели решили, что на Орловых можно теперь в игре против меня карту поставить: как привели Орловы к власти Екатерину, так и другую особу приведут, коли Екатерина их обидела.

— Ваше величество! — возмутился я.

— Знаю, граф, знаю, что это пустые домыслы; вы и братья ваши мне верны, — она взяла меня под руку. — Однако неприятели мои думают, что вас на измену склонить можно, — и грех было бы таковым их просчётом не воспользоваться. «На ловца и зверь бежит»; сделайте вид, что вы против меня пойти готовы, тогда бродяжка сама в ваши сети попадёт… Вторая причина, отчего именно вам сию миссию выполнить надлежит, очевидна, — улыбается императрица. — Княжна Тараканова к мужчинам большую тягу имеет, в любовных интрижках она весьма замечена, и перед таким кавалером, как вы, конечно, не устоит!

— Что же, мне с ней амуры крутить? — спрашиваю.

— Не такое это неприятное занятие, чтобы от него отказываться. Вы в браке не состоите, жены у вас нет, так что грех невелик, — отвечает она. — Как друга вас прошу: помогите избавиться от самозванки, а тем и Россию спасёте от великого вреда.

— Сделаю, ваше величество, — поклонился я ей.

— Ну и славно! «Красно поле пшеном, а беседа умом», — сказала она. — Выезжайте же, как можно скорее, в Италию, где сейчас княжна Тараканова проживает, и примите вновь командование над флотом, что с вашей лёгкой руки в сих краях прочно обосновался — пусть самозванка видит, что вы военной силой обладаете. А помощником вам будет Осип де Рибас, коего вы сами на русскую службу приняли, и он себя отменно показал не только в военном служении, но и в исполнении иных поручений. Де Рибас княжну Тараканову отыскал, и я ему напишу, чтобы он и далее вам помогал.

* * *

Я выехал без промедления. Эскадру нашу нашёл в Ливорно, чему поначалу был немало удивлён, поскольку от греков и турок это далеко было, однако встретивший меня де Рибас недоумение моё рассеял:

— Особа, которую вы ищите, в этой части Италии в последний раз замечена была, поэтому её царское величество императрица Екатерина приказала российскому флоту сюда прибыть.

По-русски он говорил плоховато, мне его приходилось часто переспрашивать, но смысл того, что он сказал, был такой. Самозванка начала игру по-крупному, на неё делают ставку сильные враги России, в числе коих не смирившиеся с разделом своей страны поляки, а также стоящие за их спиной французы, которые не хотят российского усиления в Европе. Однако эта игра сильно настораживает англичан, извечных соперников Франции, поэтому они относятся к самозванке с опаской и не прочь избавиться от неё: здешний английский консул Джон Дик ясно дал понять, что не будет препятствовать, если русские предпримут против «принцессы Владимирской» надлежащие меры.

Осип (Иосиф) де Рибас. Испанский дворянин на службе у Екатерины II. Выполнял её особые поручения, широко известен как основатель города Одессы.

Художник Лампи Старший, Иоганн Баптист

— Спасибо, Осип Михайлович. Молод ты, а разумен; не зря тебя на русскую службу приняли, — похвалил я его.

— Россия стала для меня вторым домом, а я сделался верным подданным её царского величества императрицы Екатерины, — отвечает он.

— Коли так, сослужи ещё одну службу, — прошу я. — Кроме тебя, есть, поди, и другие верные подданные её величества среди местных людишек — так пусть они слух пустят, что прибывший к флоту граф Орлов у императрицы Екатерины в опале пребывает, вот-вот будет царицей отставлен, и оттого может против неё пойти.

— О, ваше сиятельство, я вас отлично понял! — хитро улыбается он.

Моя уловка удалась: вскоре получаю я личную депешу от «принцессы Владимирской». В сей депеше самозванка растравливает обиды, полученные Орловыми от императрицы, утешает меня, курит мне фимиам, а в конце пишет: «Долг, честь, слава — словом, всё обязывает Вас стать в ряды моих приверженцев». Неужели она впрямь подумала, что сможет вот так запросто графа Орлова заполучить? И смех, и грех…

Я положил себе не спешить, пусть плод созреет, а депешу княжны Таракановой в Петербург отослал. Ответ императрицы пришёл быстрее быстрого, а в нём говорилось, чтобы я «приманил» самозванку в такое месте, где можно было бы посадить её на наш корабль и отправить в Россию. Если же не удастся, требовать от властей выдачи сей твари — так и написано было: «сей твари». А если те откажутся, обстрелять город из пушек.

Это матушка-императрица лишку дала: без объявления войны обстрелять город другой державы?! Так даже с турками не поступают, на что уж они сами вероломны и коварны. А здесь Европа, где мы так долго с укоренившимся мнением о русских как о варварах и азиатах боролись и ныне его почти совсем опровергли. И что же, едва европейцы нас за равных признали, вновь их от России оттолкнуть, столь диким поступком ужаснув? Я хоть в дипломатии никогда особо не разбирался, но и дураку понятно, что таковое наше деяние ни у кого одобрения не вызовет — напротив, осудят нас повсеместно.

Нет, ваше царское величество, тут надо действовать тоньше и хитрее, чтобы комар носу не подточил, а от нахрапа один вред будет. Понятно, что вам не терпится самозванку схватить, но если уж вы графу Орлову доверились, так доверяйте до конца.

Рассудив так, я решил никоим образом не торопиться, а ждать, сколько потребуется. И зажил я беспечной жизнью: гуляю, пью, веселюсь, на изумление итальянцам песенников, балалаечников, гудошников и ложкарей из России выписал, да медведей дрессированных — вот пошла потеха! Около моего «палаццо», дворца по-ихнему, денно и нощно толпа стояла — надивиться не могли. «Граф Орлов! Граф Орлов! — кричат. — Великий русский синьор!». Чтобы ещё более их поразить, велел я быка привести, и одним махом саблей ему голову отсёк; тут они ещё более завопили: «О, русский Геркулес! Браво, граф Орлов!».

Между тем, иногда я как бы в уныние впадал и бормотал вслух: «Ах, матушка-императрица, не ценишь ты своего слугу, который для тебя столь многое сделал! Ничего, Орловы себя ещё покажут…»

* * *

Долго ли, коротко ли, приходит от самозванки второе письмо, с приглашением посетить её в городе Пиза, это от Ливорно рукой подать. Стало быть, созрел плод, пора срывать… Надел я парадный мундир и во главе пышного кортежа поехал в Пизу. Итальянцы вдоль всей дороги выстроились и бурными приветствиями меня встречали; полюбился им граф Орлов!

Приезжаю в Пизу, нахожу дом самозванки и почтительно прошу меня принять. А домик-то плохонький: не очень хороши дела, видать, у «принцессы Владимирской».

Выходит она ко мне, мы с ней чинно раскланиваемся, а я тем временем её разглядываю. На императрицу Елизавету Петровну и графа Разумовского она, точно, чем-то похожа была: глаза имела большие, открытые, цветом тёмно-карие, — такие же у Разумовского были, — косы и брови тёмно-русые, как у Елизаветы Петровны. Ростом, правда, не вышла, и телом была суха, в то время как покойная императрица высоким ростом отличалась и дородностью, да и Алексей Разумовский также, — но в лице её всё же что-то было от них, если они, конечно, её родителями являлись. Однако, чего зря разглядывать эту «принцессу», сказал я себе: кем бы она ни была по рождению, ныне она самозвано на престол российский прийти хочет, потому самозванка и есть.

— Ваш визит почётен и приятен, граф, — говорит она, между тем. — Какая высокая честь, принимать у себя столь прославленного полководца и во всех отношениях великого человека!

— Благодарю за добрые слова, ваше высочество, — отвечаю. — Я не мастер комплименты отпускать, поэтому скажу просто: знал бы, что такая красавица здесь проживает, в первый же день примчался бы. Я много женщин видел, но вы среди них подлинный бриллиант; позвольте мне стать вашим восхищённым почитателем. Эй, любезные! — зову я своих слуг. — Несите подарки, что мы привезли!

— Вы меня смущаете, граф, — смеётся она, показывая ровные жемчуговые зубы. — Вот так сразу идти на штурм! Теперь я понимаю, как туго приходилось туркам.

— Жизнь коротка, а я уже не молод, — говорю. — Кроме того, не привык ходить вокруг да около: мы, Орловы, в решениях быстры.

— Я об этом наслышана, — кивает она. — По всей Европе слава о ваших делах разносится — вот почему мне не терпелось с вами познакомиться. Я так и представляла себе графа Орлова как смелого, умного и решительного человека, но не знала, что он ещё и рыцарь по натуре.

— И этот рыцарь отныне у ваших ног, — подхватываю я. — Разрешите мне служить вам, ваше высочество, и каждый день бывать у вас.

— Но как же вы будете ездить из Ливорно? — спрашивает она. — Путь не очень близкий.

— А я тут дом куплю; а не то давайте два дома рядом купим, и я буду ходить к вам запросто, по-соседски, — предлагаю я ей.

— Это так неожиданно, — она как бы даже растерялась. — К тому же, признаюсь, граф, я сейчас несколько стеснена в средствах.

— Путь это вас не тревожит, о таких мелочах и толковать нечего, — возражаю. — Забудьте о своих стеснениях: я буду вашим казначеем.

— Есть ли на свете женщина, которая могла бы отказать графу Орлову! — опять смеётся она. — Во имя нашей будущей дружбы я согласна.

— Вот и славно! Засим откланиваюсь, чтобы немедленно приступить к делу, — прощаюсь я с ней. — Полагаю, завтра же можно будет переезжать.

— У вас всё происходит молниеносно, граф, — смотрит она на меня, удивляясь. — Я просто теряюсь от такого напора.

— Вы причина этого, ваше высочество, — отвечаю я. — А что касается молниеносности, то, поверьте, я способен и на долгие отношения. То, что быстро начинается, не обязательно быстро заканчивается: по моему мнению, настоящее чувство начинается быстро, а длиться может всю жизнь.

— Я не желала бы ничего лучшего, — говорит она, взглядом меня лаская.

— Таково и моё желание, ваше высочество, — целую я ей руку на прощание.

* * *

Дома были куплены в тот же день; хозяин одного из них никак не мог понять, как это возможно: прямо сегодня продать дом и тут же уехать. Но когда ему предложили вдвое, засомневался, а втрое — согласился.

Удачно было то, что оба дома имели садики на заднем дворе, разделённые стеной; её сломали и получился общий сад, так что мы могли с княжной Таракановой проводить здесь время, не опасаясь посторонних глаз. Правда, поляки, бывшие при ней, вечно крутились возле нас; как я понял, именно они подзуживали самозванку занять российский престол, надеясь, что она вернёт Польше земли, утраченные этой беспокойной и от того ослабшей страной. Впрочем, сии поляки были охочи до денег и карточной игры, так что ссудив им некоторую сумму, я избавился от их надоедливого присутствия.

В первый же вечер после переезда я вызвал княжну Тараканову на прогулку в сад. Тогда зима была, но зимы в Италии тёплые, у нас летом холоднее бывает. Деревья в саду зелёные стоят, луна сквозь ветви светит и воздух её сиянием наполнен. Будто в сказку попал, а тут ещё эта принцесса байки свои рассказывает:

— Я подлинная дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Григорьевича Разумовского; при рождении мне дали имя Елизавета в честь матушки. До девяти лет я росла при дворе любимой маменьки, затем должна была отправиться в Европу для дальнейшего воспитания, но мой кузен Пётр, научаемый женой своей, нынешней императрицей Екатериной, решил погубить меня. Его слуги бросились за мной, чтобы предать смерти, однако верные люди спасли меня и спрятали в глубине сибирских лесов. Когда мои преследователи и там отыскали меня, я была переправлена в столицу донских казаков, но и тут не нашла надёжного убежища, потому вынуждена была бежать в Персию. Персидские вельможи сразу распознали, кто я есть по рождению, и окружили меня всяческим вниманием. Я жила в роскошном дворце, сотни слуг угадывали малейшее моё желание; ни в чём я не знала отказа. Но как-то ночью меня пытались убить подосланные Екатериной злодеи; пришлось мне оставить Персию и отправиться в Европу, в Лондон, где надеялась я получить защиту и покровительство. Я их получила, но не в такой мере, как думала, поэтому мне пришлось ездить по европейским дворам, дабы найти помощь против жестокой узурпаторши, под чьим гнётом стонет несчастная Россия. Что касаемо моего кузена Петра, то он понёс расплату за то, что поддался соблазну власти: заняв российский престол в обход меня, он едва не был погублен всё той же Екатериной, коварной супругой своей. Едва избежав гибели, он принуждён был долгие годы скитаться под именем Емельяна Пугачёва по России, пока не решился открыться, кто он есть на самом деле. Совершенно раскаявшись в злых против меня действиях, Пётр воевал за возвращение трона нашему семейству, но потерпел неудачу. Я имею, однако, письма его, в которых он мои права на престол российский полностью признал.

«Принцесса Владимирская», княжна Тараканова. Мраморный барельеф неизвестного скульптора, предполагаемый прижизненный портрет княжны Таракановой

Я слушал эти россказни со всей серьёзностью, хотя порой едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Верила ли она сама в то, что говорила, не знаю, но видал я одного актёра, который представлял на сцене Юлия Цезаря и так заигрался, что и в жизни начал себя вести как Цезарь. Закончилось для него это плохо: зарезать его, не зарезали, но побили изрядно.

Впрочем, должен признаться, что рассказывала княжна живо и была при этом весьма мила; даже недостатки свои она была способна в достоинства обращать — так, несколько кося глазами, она, чёрт знает как, делала это привлекательным. Мне и притворяться не надо было, что я ею увлечён: она взаправду меня привлекала, и с каждым разом наши встречи становились всё интереснее. Со своей стороны, я также открыл ей кое-какие подробности своей жизни, что ещё более усилило близость между нами.

В самое короткое время мы так сошлись, что повсюду стали появляться вместе; я купил золочёную карету, в которой возил её на балы, маскарады, в театры и прочие увеселения; шла молва, что граф Орлов без ума от «принцессы Владимирской» и готов ради неё на всё.

* * *

Может быть, отчасти это правдой было. На всё, не на всё, но мог бы я, наверное, решиться оставить службу и жить с княжной Елизаветой приватно, ни на что не притязая. Однако она на это готова не была: когда мы уже вовсе близки стали, и она явной любовью ко мне воспламенилась, мечтаний своих о короне и тогда не оставила.

Лежим мы как-то в постели; Лизанька ко мне прижалась, ластиться, как котёнок, всякие слова о любви шепчет, а потом вдруг говорит:

— Алёшенька, а флот тебя не подведёт?

— А если и подведёт, что с того? — отвечаю. — Один корабль для графа Орлова всегда найдётся; сядем мы на него и уплывём далеко-далеко, на край света. Совьём себе гнёздышко и будем жить в любви и согласии. Разве плохо?

— Неплохо, — вздыхает она, — но недостойно графа Орлова и наследницы престола российского: мы птицы высокого полёта, нам простого воробьиного счастья мало. Кто не дерзает на великое, тот и малого не заслуживает.

— А не боишься? — спрашиваю. — Худо ли, бедно ли, но до сих пор ты без опаски жила, а нынче по самому краю пропасти ходишь. Свалишься, костей не соберёшь.

— Ты же ходил по самому краю, — возражает она, — и вон как высоко взобрался! Магометане верят, что в рай можно пройти только по тонкому волосяному мосту; кто сможет пройти, тот и обретёт блаженство.

— Слыхал я это, — отвечаю, — но не каждому в рай пройти дано: у кого грехи тяжёлые, тот непременно свалится.

— Екатерина же не свалилась? А уж у неё-то грехов хватает, — продолжает она спорить.

— Однако она не в раю, — не сдаюсь и я. — Видела бы ты, как она всего боится; на людях хорохорится, а останется одна, плачет от страха — мне Григорий рассказывал. Вот и старается спрятаться за мужскую спину: какой-никакой, лишь бы мужик при ней был… Ест и пьёт она сладко, и живёт пышно, как сама царица Семирамида не жила, но какой же это рай, когда вся жизнь ужасом наполнена?

— А я не такая! — дерзко отвечает Лизавета. — Я не боюсь: надо будет, пройду по волосяному мосту! А если пошатнусь, мне граф Орлов поможет — ведь ты поможешь мне, Алёшенька?

— Помогу, — говорю, а самому тошно от таких разговоров делается. Сама лезет в силки, неразумная: мне и делать ничего не надо, жди лишь, когда они захлопнутся.

Мысль о короне российской крепко в её голове засела. Сидит Лизавета как-то утром, причёсывается, смотрит на себя в зеркало и с важным видом рассуждает:

— Когда я царицей стану, в России совсем другая жизнь пойдёт. Законы будут справедливые, а судьи честные; лихоимство и взяточничество я искореню; народ вздохнёт свободно и будет жить в полном достатке. Не силой, а правдою станет сильна Россия, и все будут гордиться своей страной! Екатерина земли прихватывает: Польшу разделила, Крым себе забрала, у киргизцев, и у тех степи отняла — а какая в том польза? Народ хуже жить стал. Нет, при мне всё будет по-другому: на своих землях надо обустраиваться, тогда нас не бояться, а уважать начнут. Я русская, — не то, что эта немка Екатерина, — душу народа русского я вполне понимаю.

— Где ты её понимать-то выучилась? — не сдержался я. — С малых лет в России не была.

— Так что с того? — обожгла она меня взглядом. — Всё равно я русская, до кончиков ногтей русская! Меня народ полюбит!

«Какая ты русская, когда под чужую дуду пляшешь! — хотелось мне сказать — Жизнь в России, конечно, не мёд, а бывает и горше полыни, но мы уж сами как-нибудь разберёмся, заграничных благодетелей нам не надо».

Не сказал, промолчал, однако если бы и сказал, вряд ли она одумалась бы. Хоть и любила она меня, но честолюбие у неё сильнее любви было.

* * *

В конце зимы пожаловал ко мне адмирал Грейг, что на нашей службе состоял, и привёз секретное от императрицы предписание. Там было сказано, чтобы самозванку скорее доставили в Россию, а для этого мне следует заманить оную «бродяжку» на русский корабль, где она будет незамедлительно арестована. Адмирал привёз и второе письмо от английского консула Джона Дика, в котором он писал о конфликте между русскими и английскими матросами. Консул просит меня немедленно прибыть к эскадре, дабы уладить этот конфликт.

Есть все основания полагать, что «принцесса Владимирская» поедет с вами: удобный случай, не правда ли? Питаю надежду, что императрица не ошиблась в вашем сиятельстве, — смотрит Грейг на меня испытующе.

Отпиши её величеству, что граф Орлов исполнит свой долг, — сказал я.

Наутро пришла ко мне Лизавета, весёлая, довольная: итальянцы ей с три короба наобещали, да ещё поляки масло в огонь подлили.

— Всё складывается в нашу пользу, я уже не сомневаюсь в успехе! — радуется она. — А ты что такой сумрачный, Алёшенька? — спрашивает затем. — Или вести дурные получил?

— Да не то чтобы дурные, но требующие действий, — отвечаю. — На-ка, прочти письмо от английского консула.

Прочитала она и призадумалась:

— Это знак судьбы. Дело пустяковое, но ехать тебе надо, а если так, то и мне с тобой. Всё одно к одному складывается, и астролог мне сказал, что расположение звёзд для меня как никогда благоприятное.

— Что же, пойдём навстречу судьбе, — говорю. — Ты готова?

— Я столь долго этого ждала, что давно изготовилась, — отвечает она. — Давай сегодня же и поедем.

— Ну, сегодня, так сегодня, — соглашаюсь я, — и впрямь, чего откладывать?

В Ливорно народ опять вдоль улиц выстроился, ликует при виде графа Орлова — откуда только узнали, что мы едем?.. На пристани адмирал Грейг почётным караулом нас встретил, а на «Святом великомученике Исидоре», куда мы прибыли, был дан артиллерийский салют под громовое «ура!» всей команды. Елизавету наши корабли поднятыми флагами приветствовали как царственную особу, а она на капитанском мостике стояла и милостиво улыбалась — ни дать, ни взять, императрица!..

Комендантский дом в Петропавловской крепости, в подвале которого содержалась княжна Тараканова, похищенная Алексеем Орловым и вывезенная в Россию

Затем был праздничный обед, а после начались показательные маневры; публика на берегу весьма довольна, но я вижу, как корабли в кильватерную линию выстраиваются — уходим, значит, из Ливорно! Елизавета ничего не замечает, стоит на палубе, флотом любуется, а ко мне подходит Грейг и шепчет:

— Пора, ваше сиятельство! Литвинов, гвардии капитан, нарочно из Петербурга прибыл для ареста самозванки. Вы пройдите в свою каюту, а Литвинов всё сам наилучшим образом сделает.

Ушёл я; сижу, жду, не будет ли шума какого? Нет, тишина: видать, мастер своего дела, этот Литвинов! Через какое-то время заходит ко мне Грейг, чрезвычайно довольный, и сообщает, что арест произведён, самозванка заперта в каюте.

— Однако пришлось сказать, что вы так же арестованы, но просите княжну сохранять спокойствие. Это было необходимо, что не дать ей впасть в полное отчаяние, — объясняет Грейг. — С позволения вашего сиятельства, я составил письмо от вашего имени, в котором имеются утешение и надежда для нашей принцессы.

— Весьма ты умен, адмирал, — отвечаю ему. — Действуй, как знаешь…

Ночью бес искушать меня стал. Шутка ли, знать, что Лизанька рядом со мною сейчас мучается, бедная, страдает, и каждую минуту ждёт через меня спасения! Всё доводы рассудка перед этой картиной померкли, сердце возгорелось — не счесть, сколько раз я за шпагу и пистолет хватался, чтобы идти Лизаньку освобождать! Как с собой совладал, не ведаю, но стоила мне эта ночь многих лет жизни.

С рассветом вновь пришёл ко мне Грейг:

— Ваше сиятельство, вы не только мой командир, но милостивый покровитель, от которого я столь много благодеяний получил. Позвольте на правах вашего покорного слуги дать вам совет: скоро мы прибудем в Неаполь, и вам было бы полезно сойти там на берег, дабы далее проследовать в Россию сухим путём. Всем известно, что вы плохо переносите морское плавание, и ваш уход с корабля будет воспринят как должное. Длительный же вояж по Европе пойдёт на пользу вашему сиятельству, ибо позволит забыть неприятные впечатления.

Что же, прав он был, как ни крути! Останься я на корабле, бед натворил бы или свихнулся бы!

Сошёл я в Неаполе на берег, а эскадра в море ушла. Я на пристани стоял, пока последний корабль из виду не скрылся: смотрю и представляю, как там сейчас моя Лизанька томится. Слезы у меня из глаз текут, а слуги на меня чуть не с ужасом глядят: никогда не видели, чтобы граф Орлов плакал.

* * *

В Россию я возвратился через несколько месяцев; императрица меня благосклонно приняла и поблагодарила за поимку самозванки. Сказала, что содержат княжну Тараканову хотя и в крепости, но в весьма хороших условиях: даже горничную при ней оставили.

— А если самозваная принцесса истинную правду о своём происхождении расскажет, то велю её освободить, — сказала ещё Екатерина. — Такое признание всякую опасность переворота уничтожит и сделает сию соискательницу престола просто смешной. Однако она упрямо продолжает называть себя дочерью императрицы Елизаветы и Разумовского; сходили бы вы навестить свою приятельницу, граф Алексей Григорьевич, — растолкуйте ей, что ключи от своей темницы она в собственных руках держит. «Упрямство — хуже пьянства», — в народе так говорят.

Тяжко мне было с Лизаветой в крепости встречаться, но надо было, если от этого её освобождение могло произойти. Прихожу к ней и не могу узнать: исхудала она, лицом почернела, глаза впали и лихорадочно блестят.

Завидев меня, вскочила Лизавета с постели и язвительно говорит:

— Сам граф Орлов ко мне пожаловал! Какая честь для бедной узницы!

— Ругай меня, как хочешь, Лизанька, — отвечаю, — но что сделано, то сделано. Вспомни, ведь я тебя отговаривал престола домогаться, взамен короны любовь свою предлагал.

— Я виновата, одна я! — кричит она. — А граф Орлов ни при чём: он такой благородный господин!

— Я с себя вины не снимаю; затем и пришёл, чтобы искупить её, — говорю. — Твоя участь ныне от тебя зависит: признайся, что ты самозвано себя наследницей покойной императрицы объявила — и в тот же час выйдешь на свободу. А я обещаниям своим не изменю: мне до мнения людей дела нет — под венец с тобой пойду.

— Бог мой, какое благородство! — повторяет она. — Полно, граф, я вас не достойна: разве можно вам, связавшись с самозванкой, своё имя марать?!

— Имя графа Орлова уже ничто замарать не может, — возражаю, — а злые языки поговорят, да успокоятся.

— Вы меня предали, а теперь хотите, чтобы я себя предала? — с вызовом отвечает она. — Ни вы, ни ваша императрица не добьётесь от меня предательства — я царская дочь и от матери своей не отрекусь. Скажите Екатерине, что не все такие, как вы, кто близких им людей предаёт!

— Гордыня это и тщеславие; смирись, Лизавета, не гневи Господа! — продолжаю я увещевать её.

— Не о чём больше мне с вами разговаривать. Ступайте прочь, и не приходите никогда! — вскричала она. — А обо мне не заботьтесь: родилась я царской дочерью и умру ею — так и передайте вашей императрице, которая не по праву трон заняла!

Не получилось у нас разговора; поклонился я ей низко и ушёл. Более я её не видел: вскоре она наш бренный мир оставила. О кончине её разное болтали, но я полагаю, что она себя гордыней и обидой извела. Где похоронили несчастную Лизавету, не знаю, но по сей день об успокоении её души молюсь.

Часть 3

Эпоха Александра I. Война 1812 года и тайные общества

(Воспоминания П.Я. Чаадаева)

Пётр Яковлевич Чаадаев известен, прежде всего, благодаря посвященному ему стихотворению Пушкина: «Товарищ, верь: взойдёт она, звезда пленительного счастья…». Но Чаадаев был личностью, примечательной во всех отношениях — он один из самых оригинальных русских мыслителей, блестящий выпускник Московского университета, храбрый офицер, герой войны 1812 года.

В 1830-х годах он жил в Москве в доме своих друзей Николая Васильевича и Екатерины Гавриловны Левашёвых на Новой Басманной улице. Там он познакомился с Екатериной Дмитриевной Пановой, с которой у него завязалась оживлённая переписка. По просьбе Пановой, он описал свою жизнь, военную службу, нравы эпохи Александра I.

Эти письма, написанные по-французски, долгое время хранились в Департаменте полиции, куда они попали после гонений на П.Я. Чаадаева, в ходе которых пострадала и Е.Д. Панова. Впервые эти письма были собраны и переведены на русский язык историком Тимофеем Свиридовым, с сохранением стилистических особенностей XIX века.

Воспитание при Екатерине II и Александре I

…В последнем письме вы просили меня рассказать о моей жизни. Не знаю, для чего вам это понадобилось, но извольте.

П.Я. Чаадаев в молодые годы.

Портрет предположительно работы художника В. Шатобрена

Я вырос круглым сиротой, мои родители умерли, когда я был ещё в неразумном возрасте. Меня c братом взяла к себе наша тётка княжна Анна Михайловна Щербатова, — она вам известна как соседка по имению, ваша Орево рядом с её Алексеевском, и, насколько я знаю, прошлым летом вы гостили у неё.

Тётушка до сих пор выезжает в свет, не перестает любить танцы и часто бывает на балах. Другая её известная всей Москве слабость — чрезвычайная смешливость. Тётушка Анна начинает хохотать до упаду от самых безобидных вещей: однажды её чуть не уморил до смерти лакей, который с третьего раза не мог выговорить польскую фамилию одной из наших дам «Бжентештыкевич-Пржездзецкая».

Впрочем, Анна Михайловна — милейшая женщина, исполненная благости и самоотвержения. Узнав, что наша мать умерла вслед за отцом, и мы с братом Михаилом, совсем маленькие, остались без надзора в нижегородском имении, она бросилась к нам из Москвы ранней весной, по бездорожью, и вывезла нас к себе, — позже она любила рассказывать, как едва не утонула, переправляясь в половодье через Волгу.

Всю свою нерастраченную любовь тётушка отдала мне и брату, мы были и есть счастье всей её жизни. Я запомнил из детства такой случай: находясь в церкви, мы услышала крик прибежавшего слуги: «У нас несчастье!» Оказалось, что в нашем доме случился пожар. «Какое же может быть несчастье? — спокойно сказала тетушка Анна. — Какое же может быть несчастье, когда дети оба со мной и здоровы».

Мы выросли в её доме на Арбате, в приходе Николы Явленного, и она до сих пор видит во мне ребёнка; её заботы трогательны, но скоро надоедают. Она непременно должна быть рядом, ей постоянно нужно видеть меня и знать всё, что со мной происходит. То же относится к брату; вот что она написала нам: «В вас нахожу не племянников, но любезных сыновей; будьте уверены, что я вас люблю паче всего; нет для меня ничего любезнее вас, и тогда только себя счастливою нахожу, когда могу делить время с вами». Увы, любовь тоже бывает докучной, — можете счесть меня неблагодарным, но я предпочитаю навещать тётушку Анну, чем жить с ней под одной крышей.

Нашим опекуном был дядя Дмитрий Михайлович, брат тётушки Анны. Он сохранил наше состояние, насчитывающее две тысячи семьсот восемнадцать душ и почти миллион рублей ассигнациями. Как видите, я был когда-то богат, но гвардейская и гусарская молодость, а после жизнь за границей съели почти всё моё богатство, остались лишь жалкие крохи.

* * *

…Тётушка нас баловала и попустительствовала нам решительно во всём: из-за неё я рос своевольным ребенком. Дядюшка не препятствовал этому: он сам был донельзя своенравен, самолюбив и чрезвычайно капризен; прибавьте особое барское великолепие, которое встречается только в России, а также большой ум.

Не надо забывать, что он принадлежал к тем людям екатерининской эпохи, для которых идеи французского Просвещения были жизненный энергией, основой и смыслом существования. Сама матушка-императрица была расположена к своим друзьям-просветителям — до известных событий во Франции, когда чернь уставила площади гильотинами и с них посыпались просвещённые дворянские головы.

Дидро жил при императорском дворе в Петербурге; по совету Дидро государыня пригласила к себе Фальконе, создавшего Медного всадника. С Вольтером, Даламбером, Гриммом она переписывалась в перерывах между своими альковными забавами, присоединением новых земель и усмирением крестьянских бунтов; внимательно читала Ивана-Якова Руссо, не допуская, однако, его сочинений до русской публики.

Сына Павла ей не дала воспитать в просвещенческом духе Елизавета Петровна, взявшая на себя заботу об этом будущем взбалмошном императоре, но зато Екатерина воспитала своих внуков Александра и Константина, как она того хотела. В то время мы присоединили Крым и мечтали уже об освобождении Константинополя; по замыслу Екатерины, Александр должен был воссоздать великую империю Александра Македонского и править в Александрии, а Константин, подобно Константину Великому, воцариться в Константинополе. Но, конечно, им надлежало быть просвещёнными монархами, философами на троне, а для этого следовало соответственно воспитать их, — откуда же, как не от просветителей, можно было заимствовать правильную программу воспитания? Екатерина собственноручно написала её, не забыв ни умственные, ни физические упражнения, но главным образом уделив внимание развитию благородных чувств. Именно в благородстве чувств в сочетании с естественными порывами Дидро, Вольтер, Руссо и иже с ними видели залог воспитания высокой личности; всё что мешало осуществлению этой задачи надо было решительно отбросить, невзирая на укоренившиеся предрассудки.

Самым большим предрассудком, самым большим злом в деле воспитания была порка. Мы с вами принадлежим к «непоротому поколению», а ведь мало кто из наших старших современников может похвастаться тем же. Во времена наших отцов детей пороли нещадно, в хижинах и дворцах, — и никому не приходило в голову, что это плохо. Напротив, общепринятое мнение гласило, что от порки дети делаются умнее и лучше, что розга и ремень изгоняют из них всё плохое.

Екатерина в числе первых стала утверждать обратное; не довольствуясь словами, она категорически запретила пороть своих внуков: наказания для них не должны были унижать человеческое достоинство, не должны были оскорблять и озлоблять детей. «Насилие по отношение к ребёнку не может быть оправдано никогда и ничем», — повторяла она слова Руссо и вспоминала при этом его «Исповедь», где есть рассказ о том, как порка в детском возрасте вызвала у него сладострастные чувства, сродни тем, которые описал маркиз де Сад, только наслаждение происходило не от причинения, а от получения наказания.

Подражая императрице и проникнувшись просвещенческими идеями, все образованные люди перестали пороть детей; порка ушла даже из учебных заведений, где она была введена указом Петра Великого в обязательном порядке по средам и субботам, вне зависимости от вины, «чтоб учение крепче было». Правда, отмена телесных наказаний не касалась низших сословий: мужиков, например, продолжали бить кнутом, рвать им ноздри и выжигать клеймо на лбу. Полусумасшедший Павел тем полюбился народу, что запретил рвать ноздри, а кнут заменил плетьми; народ горько жалел о его смерти, хотя послабление, надо заметить, не столь большое…

Да, всего одно непоротое поколение, а сколько славных деяний, сколько великих свершений, — одна выигранная война с Наполеоном чего стоит! — сколько высоких помыслов! Сейчас всё не так. Подлость и низость видим мы повсюду, а детей снова бьют и считают это полезным. Недавно я имел разговор с молодой дамой: она жаловалась мне на своего сына, — мальчик, де, умный, но шаловливый, приходится его часто пороть, чтобы привести к порядку. «Что же вы надеетесь из него вырастить?» — спросил я. «Порядочного, хорошего человека», — ответила она. «Если вы достигнете этой цели, вы будете первая, кому это удалось с помощью розги», — сказал я. Она удивилась и не поверила, а я понял, что выпал из времени.

* * *

Я говорил о своём дядюшке. Его целью было дать нам обширные и глубокие знания, в чём он весьма преуспел. От своего отца, моего деда, — президента Камер-коллегии, тайного советника, сенатора, историка, экономиста, философа, моралиста, естествоиспытателя, энциклопедиста и вольнодумца, — дядюшка получил в наследство огромную библиотеку в пятнадцать тысяч книг. Они стали моими первыми учителями, а дядюшка дополнял моё образование своими беседами, удивительно чёткими и стройными по существу и форме.

Вскоре он нанял нам с братом для занятий немца Иоганна Буле, выпускника Гёттингенского университета и ординарного профессора Московского университета. Буле читал в университете лекции по истории философии, естественному праву, философским системам Канта, Фихте и Шеллинга, логике и опытной психологии, по истории и теории изящных искусств, греческой и римской литературе. Занятия с ним были духовным пиром, вроде пиров Платона. Благодаря этому учёному немцу, философия перестала казаться нам скучной наукой, она стала для нас праздником ума и орудием постижения мира. Остаётся добавить, что Буле был неплохим репетитором в языках: он хорошо знал греческий, латинский, еврейский и владел всеми новоевропейскими языками. Надо ли удивляться, что мы без труда выдержали вступительные экзамены, и уже в четырнадцать лет я стал студентом Московского университета, моей alma mater, вскормившей меня духовной пищей.

Моими однокурсниками были Александр Грибоедов, Николай Тургенев, Василий Перовский, но ближе всех я сошёлся с Иваном Якушкиным. Мы были с ним друзьями в университете, вместе воевали в двенадцатом году и за границей, вместе состояли в тайных обществах, которые были разгромлены нашим нынешним императором и о которых теперь запрещено вспоминать.

Вид Московского университета на Моховой улице из-за реки Неглинной.

Художник И. Мошков, 1800 г.

Помимо учёбы, второй моей страстью был высший свет — всё что с ним связано. Наверное, это можно назвать тщеславием, но я поставил себе целью лучше всех одеваться, танцевать, полностью освоить принятую манеру поведения. Мне это удалось — скоро меня стали называть самым блестящим из всех молодых людей московского большого света.

Лейб-гвардии семёновский полк

Студенческие годы промчались быстро; мне предлагали остаться в университете, прочили профессорскую должность. В другое время, возможно, я остался бы, но в воздухе уже ощущалось приближение военной грозы, и вместе с братом я поступил на службу в лейб-гвардии Семёновский полк. Там раньше служил наш дядя, — он сделал нам протекцию и нас взяли подпрапорщиками. Как вам, должно быть, известно, Семёновский полк — это особое воинское подразделение, за ним следит лично государь-император. Когда я служил, нашим «le curateur» был Александр Павлович: он ежедневно принимал к себе с рапортом полкового адъютанта, обязанностью которого было докладывать обо всём, касавшемся полка и имевшем хотя бы некоторую важность.

Служба в нашем полку была хороша и в денежном отношении: после вступления на престол Александр Павлович уплатил все долги офицеров и отпустил дополнительно девять тысяч рублей на пополнение полковой казны, из которой офицеры брали деньги «заимообразно», но часто забывали вернуть. Милости государя к полку не прекращались и далее: дошло до того, что суммы кабинета его величества почти заменили полковые суммы. Отпуск денег из кабинета производился без всякой задержки — на смотры, на именины, на поправление личных дел офицеров или на какие-либо особенные издержки. Помимо прочего, часто присылались деньги прямо на имя командира полка на разные полковые нужды.

Такое попечение простирал на наш полк не один Александр Павлович: императрица Мария Федоровна тоже удостаивала наше общество постоянным своим вниманием — им в особенности пользовались её бывшие камер-пажи. Кроме того, имея под своим покровительством учебные заведения, Мария Федоровна разрешила нашим офицерам ходатайствовать об определении в них детей, которые рождались в знакомых офицерам семействах.

* * *

Семёновский полк занимает особый квартал в Петербурге, и этот квартал был нашей вотчиной. Полк сдавал в аренду лавки и лабазы, находившиеся здесь, а после постройки новых казарм, старые также стали сдавать внаём или под постройку новых зданий. Удивительно, что все эти деньги расходились неведомо куда, и полку постоянно не хватало средств. Александр Павлович даже дал разрешение на продажу земли в Москве, принадлежавшей полку со времен Петра Великого: московская земля была продана за сорок тысяч рублей, но и эти деньги куда-то исчезли.

Надо заметить, однако, что расходы полка были огромными: смотры, парады, полковые праздники обходились недёшево, — на них приглашались лучшие музыканты и певцы, которые получали щедрое вознаграждение; при всяком празднике все казармы иллюминировались, что каждый раз стоило не менее трёхсот рублей, и это не считая денег, потраченных на фейерверки. Отдельной статьёй расходов проходили полковые угощения, на которых подавались лучшие вина и закуски.

При Павле были выпущены указы, призванные бороться со всей этой роскошью, но Александр Павлович вернул порядки, бывшие при его бабушке Екатерине. Более того, нашим офицерам, как и офицерам других полков, были даны существенные поблажки — так, они могли ездить на службу в собственных экипажах. Наши семёновцы считали особым шиком подкатить к казарме в коляске четвернёй цугом, с русской упряжью, с гайдуками, форейторами и кучерами.

Ношение формы теперь полагалось только в служебное время, а потом можно было ходить в цивильной одежде. Говорят, что один приверженец старых порядков пожаловался как-то государю на упадок дисциплины, — на то, что офицеры совсем распустились, что переодевшись в штатское платье, они выделывает бог знает что. Александр Павлович ответил: «Ах, боже мой! Пусть ходят, как хотят; мне легче будет распознать порядочного человека от дряни!».

Арест в нашем полку был делом необыкновенным: за опоздание к разводу или на службу, за ошибки во фронте Александр Павлович приказывал обычно нарядить виновного на лишнее дежурство, или обозначить в приказе, что «его величество объявляет свое неудовольствие такому-то офицеру за то-то», или «государь-император приказывает прапорщику такому-то быть внимательнее во фронте».

Определённые поблажки имели также нижние чины нашего полка. До постройки общих казарм они жили по светлицам, в слободах, раскинутых на значительном пространстве, поодиночке или мелкими партиями, и были предоставлены самим себе. Надзора за их поведением быть не могло; не говоря уже про офицеров, которые жили отдельно, но даже унтер-офицеры, и те были отделены от рядовых и редко к ним заглядывали. Пьянство среди нижних чинов было чрезвычайно развито, а отсюда неизбежно следовали отлучки со двора, буйство, крики, а по временам и грабежи.

Для того чтобы раздобыть денег законным способом, солдаты открывали на паях лавочки с продажею табаку, съестных припасов и разных мелочных предметов; в этих лавочках зачастую тайком продавали и крепкие напитки. Другие заводили коров и извлекали выгоды от продажи молочных продуктов; некоторые же нанимались в рабочие по подрядам.

Постройка общих казарм и переход в них имел огромное влияние на нижние чины: подчинённые отныне надзору, солдаты сделались осмотрительнее и реже были замечаемы в нарушениях воинской дисциплины. Но было и другое следствие этого перехода: тяготы службы стали намного больше и не всегда были оправданы необходимостью подготовки солдат к надлежащему исполнению воинского долга. С большой силой это проявилось в конце царствования Александра Павловича, когда многие его благие и добролюбивые начинания безвозвратно канули в прошлое. Тогда случилось невиданное событие — Семёновский полк взбунтовался! Но я забегаю вперёд: «тout le temps», — всему своё время.

* * *

Чтобы закончить рассказ о нашем полку, надо упомянуть о семействах нижних чинов, многочисленность которых и жизнь на казённом содержании составляли вопрос не маловажный. Солдаты, имеющие средства, привозили семьи из родных краёв, но были и такие, кто женились в Петербурге. На роту приходилось средним числом по двадцать пять семейств; их было бы меньше, если бы, по желанию государя и с согласия императрицы, девушек-сирот из воспитательного дома не выдавали замуж за солдат. Раза два или три в год в ротах переписывали желающих жениться и потом приводили их в воспитательный дом, где каждый сам выбирал себе невесту, согласуясь с аттестациею, которую девица получала от своих наставниц.

Последствия показали, что воспитанницы были весьма мало подготовлены к тому быту, который ожидал их в замужестве. Жизнь женатых была не легка — помимо недостатка в средствах, жилища были крайне плохими. Поспешная постройка казарм была причиною того, что в них не было устроено удобного помещения для семейных: они занимали по несколько тесных комнат в подвальном этаже. В моё время в этих тёмных и сырых каморках жили жены двухсот тринадцати нижних чинов, — из-за этого была чрезвычайная смертность между новорожденными детьми, чему немало способствовало также отсутствие всякого медицинского ухода за родильницами.

Таким образом, быт офицеров и нижних чинов сильно отличался у нас; впоследствии, в ходе войны с Наполеоном мы видели, что у французов это не так. Жизнь русских солдат даже сравнивать нельзя с жизнью французских; солдаты наполеоновской армии были, пожалуй, более окружены заботой, чем офицеры.

Да и что же вы хотите, если мы больше готовились к парадам, чем к войне! Наши ветераны рассказывали мне, что даже в восемьсот пятом году, когда мы уже вступили в коалицию против Наполеона и начали воевать с ним, главное внимание в армии по-прежнему уделяли шагистике и парадным смотрам. У нас в полку батальонные и полковые учения проводились исключительно с расчётом на парады: по приказу Александра Павловича батальонные учения следовало проводить один раз в семь дней, полковые — один раз в пятнадцать дней, делая упор «на твёрдость шага и красоту передвижения шеренги». Полк в любой момент должен был выступить по тревоге… как вы думаете, для чего? Для войны? Отражения угрозы неприятельского вторжения? Вот и нет: для того, чтобы по прибытии высоких иностранных гостей блеснуть в парадном строю.

Парад на Царицыном лугу (Марсовом поле) в Петербурге. Художник Г. Чернецов

Лишь после позора Аустерлица стали проводится регулярные учения по стрельбе и действиям полка в атаке и обороне, — да и то они отменялись всякий раз, когда нужно было приготовиться к очередному параду. Последнее я видел своими глазами: в начале двенадцатого года перемен было мало.

Война 1812 года

О войне двенадцатого года следует рассказать подробнее. Отзвуки этой военной грозы до сих пор слышны и ещё долго будут слышаться.

Я хотел бы остановиться здесь на трёх вопросах: почему произошла война двенадцатого года, как она проходила и что показала нам. Если вы не возражаете, я буду придерживаться этого плана моей… чуть было не сказал — лекции. Мои друзья всегда говорили, что во мне сидит несостоявшийся профессор, — наверное, они правы.

Итак, почему произошла война? От нежелания иметь дело с Наполеоном. После окончания нашей неудачной кампании против него в Европе, он в Тильзите и ещё более в Эрфурте предлагал Александру Павловичу хорошие условия мира. Речь шла о том, чтобы Франция и Россия создали великий евро-азиатский союз от Атлантического до Тихого океана. Франция получила бы больше выгоды в Европе, а Россия — в Азии; нет сомнений, что они стали бы мощнейшими державами на свете. Мы, однако, предпочли держаться Англии, которая никогда не была нам по-настоящему дружественна и заботилась исключительно о своих интересах.

Нельзя скидывать со счетов неприязнь государя Александра Павловича к Наполеону как представителю «révolution française», бросившей дерзкий вызов монархическим порядкам в Европе и до смерти перепугавшую ещё бабушку Александра — императрицу Екатерину. Её сын Павел сумел в конце своего недолгого правления преодолеть предубеждение против Наполеона и вошёл в союз с ним. Возможно, — во всяком случае, ходили упорные слухи об этом, — Павел поплатился жизнью именно за такой поворот в политике.

Взойдя на престол, Александр немедленно порвал отношения с Наполеоном, снова примкнул к Англии, и мы опять стали воевать против французов. Потерпев поражение под Аустерлицом, мы продолжали пятиться к нашим границам, пока в Тильзите не заключили мир с Наполеоном. Офицеры, бывшие там, рассказывали, что французский император был очарован нашим государем; помимо политического расчёта, личная дружеская симпатия влекла Наполеона к нему. В Эрфурте он не шутя предлагал Александру Павловичу разделить власть над всем континентом, а в знак упрочнения союза просил себе в жены великую княжну Екатерину Павловну, сестру Александра.

Государь Александр Павлович действительно умел произвести хорошее впечатление, но горе тому, кто поддавался его обаянию! Кто-то из шведских министров, кажется, Лагербьелке, сказал, что Александр был «тонок, как кончик булавки, остёр, как бритва, и фальшив, как пена морская».

Александр Павлович был чрезвычайно изворотлив и фальшив до мозга костей, но когда надо, мог полностью расположить к себе нужного ему человека. В этом он был весь в бабушку, которая владела подобным искусством в совершенстве. Приехав в Россию из своего маленького немецкого княжества, Екатерина поставила себе целью стать настоящей русской императрицей и добилась этого. Она полностью постигла мастерство лицемерия и притворства; всю жизнь она играла роль, которую сама себе придумала и которая представляла её в самом лучшем свете. Она отличалась в этом от императрицы Елизаветы, которая была настоящей русской барыней, избалованной, вспыльчивой, но отходчивой и по натуре добродушной и весёлой. Елизавета не играла никаких ролей, она была такая, какая есть: сегодня могла отхлестать по щекам какого-нибудь генерала, а завтра приласкать его и осыпать милостями.

Екатерина лукавила всю жизнь: не забывайте, что она была узурпатором на троне, занявшим его после свержения и убийства своего мужа, законного императора. Мало того, она отняла власть у своего сына Павла, ведь именно он должен был стать нашим царём, войдя в надлежащий возраст, а Екатерина оставалась всего лишь регентшей до его совершеннолетия. Однако он проходил в несовершеннолетних до самой кончины Екатерины: ему было и тридцать, и тридцать пять, и сорок лет, а он всё считался недорослем. Каково ему было жить так, да ещё видеть, как родная мать, убив его отца, заводит одного любовника за другим и одаривает их богатствами!

Век Екатерины — один из самых мерзких периодов в истории нашего несчастного Отечества. Вседозволенность для небольшого круга лиц и вопиющее бесправие для всех остальных, процветание воровства и взяточничества, величайший разврат и прожигание жизни этими избранными, а с другой стороны, жестокий гнёт и тяжёлая нужда народа, — как верно отразил это Александр Радищев в своей книге, и как ужасно он поплатился за свою откровенность! Что делать — он не первый и не последний, кто наказан в России за слово правды.

По мне полубезумный Павел лучше «просвещённой» Екатерины — по крайней мере, он были искренен. Когда матушка-императрица, дабы подольститься к русскому обществу, присоединяла новые земли к Российской империи, один Павел выступил против этого. Мы любим присоединять земли и расширять своё и без того непомерно расширившееся государство — как ликовала вся Россия, когда Екатерина присоединила Крым; за одно это ей готовы были простить все её прегрешения. Но что нам дало присоединение новых земель? Разве мы стали жить лучше, разве у нас установились более человечные порядки, разве прекратилось беззаконие? Нет, всё сделалось только хуже, — а бедных украинцев матушка-императрица вовсе обратила в крепостное рабство: они стали последними в Европе, на кого было наброшено ярмо крепостничества, в то время как остальные европейские народы давно избавились от него.

* * *

Здесь вы должны были бы остановить меня, заметив, что прежде я хвалил Екатерину, а теперь ругаю. Но я хвалил её лишь за привнесение правильных методов в воспитание, но и они были пронизаны ложью и ханжеством, как и всё что она делала. Для ребёнка важнейшее значение имеет личный пример: если воспитатель учит одному, а ведёт себя по-другому, ребёнок сразу распознает лицемерие и учиться лицемерить сам. Таким образом, ростки правильного воспитания, которые должны были дать добрые всходы, были затоптаны в грязь из-за лжи, в которой Александр пребывал с самого детства. Вот почему он был «фальшив, как пена морская»; не будем забывать, к тому же, что власть развращает людей, — особенно власть беспредельная и бесконтрольная.

Наполеон вскоре увидел двуличие Александра, но более всего его поразила неразумность нашего государя, — ведь Наполеон предлагал нам выгодный союз, однако Александр продолжал его нарушать и тайком поддерживал Англию. Напоминая, уговоры, серьёзные предупреждения, — ничто не помогало, и тогда Наполеон решил двинуть на нас войска. Хотел ли он завоевать Россию? Смешной вопрос: Наполеон не был безумцем, он всегда ставил перед собой реальные цели. Теперь его целью было заставить Александра подписать новый, более крепкий договор, чтобы исключить российскую помощь Англии и одолеть, в конце концов, эту своенравную эгоистичную страну.

А что мы защищали в этой войне? Свою землю? Наполеон не покушался на неё: как только Александр подписал бы новый мирный договор, французские войска немедленно покинули бы Россию. Свою свободу? Мы её не имели, французские порядки были лучше наших, — впрочем, Наполеон не собирался что-либо менять у нас: он даже не подписал указ об отмене крепостного права на занятых им территориях, хотя это привлекло бы на его сторону тысячи русских мужиков, и весьма вероятно вызвало бы гражданскую войну.

Так что же мы защищали? Ответ может быть только один: нежелание нашего императора заключить союз с Наполеоном, а если смотреть шире — наше подобострастное заискивание перед Англией, которой наши помещики продавали хлеб, а взамен получали английские товары для комфортной жизни. Об этих истинных причинах войны с Наполеоном сейчас не модно говорить: государь Николай Павлович ныне насаждает у нас «le patriotisme pour des laquais», лакейский патриотизм, который оправдывает все деяния власти и тем укрепляет её. Но надолго ли? Может ли быть крепок колосс на глиняных ногах?

Войну двенадцатого года, по велению Николая Павловича, называют «Отечественной», но что получило от неё наше Отечество? Положение России ухудшилось, жизнь народа стала ещё более тяжёлой, — прямым следствием этой войны было создание тайных антиправительственных обществ и безумная попытка горстки офицеров в один час переменить всю политическую и хозяйственную систему страны. Я сам состоял в этих обществах и позже скажу о них, пока же отмечу, что если кто и выиграл от разгрома Наполеона, так это Англия. Хотим мы этого или нет, но должны признать, что мы сражались, в сущности, за её интересы, а не за Россию.

Около Козушина 11 июля 1812 года.

Художник Х.В. Фабер дю Фор

Вы обязаны спросить меня: зачем мы тогда дрались? Почему мы добровольно шли на войну и не жалели своих жизней? Я вам отвечу одним словом: романтизм. Мы все были во власти его идей. Россия была для нас в полном смысле романтическим понятием: мы искали какую-то особую её сущность, мы видели проявление каких-то высших особенных сил в её истории, мы романтизировали самую русскую жизнь, не желая замечать её безобразий. Ну и конечно, нас жгло оскорблённое национальное чувство: как посмели французы вторгнуться в наши пределы? Разве Россия — не великая держава, разве не держала она в страхе всю Европу совсем недавно? О, эти великодержавные настроения, — сколько бед они принесли нам и ещё принесут в будущем! Казалось бы, так просто понять, что величия нет и не может быть там, где есть несправедливость, угнетение и произвол, но как мало людей понимают это.

* * *

Наш Семёновский полк вместе с другими гвардейскими полками выступил из Петербурга в марте двенадцатого года, за три месяца до вторжения Наполеона, — это доказывает, что оно не было неожиданным для нас. Примечательно, что в то время, когда Александр Павлович стягивал войска к границе, Наполеон всё ещё не терял надежды договориться с ним, однако наш государь будто специально подталкивал его к войне. Кому-то было очень нужно, чтобы Россия и Франция начали эту войну, — многие поговаривали всё о той же «коварной руке Англии», в доказательство они приводили свидетельства вопиющей бестолковщины в нашей армии и общей неподготовленности России к войне. Мы будто собирались воевать с каким-то заурядным генералом, а не с Наполеоном, покорившим всю Европу. Военная реформа, проводившаяся у нас, шла кое-как и далеко не была закончена, численность наших войск значительно уступала французской.

Нечего говорить о порядках в армии французов и в нашей. Начну с того, что во французской армии солдат не били — каждому, кто поднял руку на солдата, грозил расстрел, — а у нас их избивали нещадно: зуботычины и оплеухи вообще не считались за грех, хотя бывало, что солдатам за незначительные проступки выбивали зубы и портили барабанные перепонки. Но это было мелочью по сравнению с поркой шпицрутенами и шомполами, когда провинившегося прогоняли сквозь строй и давали по тысяче ударов. После такого наказания кожа на спине висела лохмотьями, — недели две-три и более несчастный должен был отлёживаться в лазарете, а те, кто были слабее, не выдерживали и умирали.

Во французской армии каждый рядовой мог со временем стать офицером, генералом и даже маршалом; существовала особая система продвижения отличившихся по службе: офицер не мог получить следующее звание, не подготовив определённое количество солдат на замещение командных должностей. Известное высказывание Наполеона о том, что в его армии каждый солдат носит в ранце маршальский жезл, было не лишено оснований. У нас же выслужиться из солдат в офицеры было почти невозможно — это были такие редкие случаи, что о них знала вся армия, причём, такой офицер всё равно оставался белой вороной в офицерской среде, ему постоянно указывали на его место.

Наполеон часто твердил, что он лишь «первый солдат Франции», и это были не пустые слова: находясь в походах всегда среди своего войска, объезжая его ряды под огнём и лично направляя в атаку, он доказал это делом. Нашим солдатам не приходило в голову считать императора Александра за своего: пропасть, которая отделяла их от царя, была огромна и непреодолима. У нас была армия господ и рабов; у французов — армия свободных людей.

Мы уступали французам и в качестве военного обучения: во французской армии оно было построено с расчетом на войну, у них обучение было осмысленное и требовало от солдат разумной инициативы в бою. У нас инициатива считалась преступлением: правило Суворова, чтобы каждый солдат знал свой маневр, осталось на бумаге. Неукоснительное, механическое исполнение приказа, полный отказ от самостоятельности, категорический приказ «не рассуждать!» — вот наша основа солдатского обучения. Муштра и шагистика были всего важнее для нас: мы готовили солдат для парада, а не для войны, — я уже говорил об этом… Наконец, у нас бессовестно разворовывали средства, отпущенные на вооружение и содержание армии, но попробовал бы кто-нибудь решится на эдакое у французов при Наполеоне!

* * *

Можно ли было воевать в таких условиях, тем более, самим стремиться к войне? Тем не менее, наши войска изготовились к ней, бросая вызов Наполеону. Все гвардейские полки уже в апреле стояли на границе в составе Первой или Западной армии, которой командовал Михаил Барклай-де-Толли, великий стратег и полководец, так и не получивший должного признания у нас.

Гвардейские полки он держал в качестве резерва, мы входили в Пятый корпус его армии и с началом военных действий не участвовали в сражениях до самого Бородина. Там мы впервые вступили в бой: мы защищали артиллерийские позиции на правом фланге наших войск. Французы обстреливали нас из пушек; они предоставили дело артиллерии, прежде чем пустить на нас пехоту и конницу.

Тот, кто хоть раз побывал под ядрами и картечью, знает, каково выдержать такое: не хочу рисовать вам ужасные картины войны, но вы только представьте, как тяжелые чугунные ядра бьют в мягкие человеческие тела, дробя и калеча их, отрывая конечности и головы; как осколки выпущенных из пушек гранат рвут и режут человеческую плоть на части; как картечь осыпает смертельным градом неподвижные шеренги и выкашивает в них мёртвые пустоты.

Мы простояли под огнём больше четырнадцати часов, в моей роте было убито около сорока человек, не считая раненых и покалеченных, но мы не отошли. К вечеру французы двинули против нас пехоту, но мы не подпустили её ближе ружейного выстрела.

Я считаю заслуженными награды, которые мы получили за Бородино: нам с братом Михаилом дали звание прапорщиков, двадцать шесть офицеров нашего полка были награждены орденами.

* * *

На Бородинском поле все наши войска показали чудеса мужества, и мы с братом даже поспорили, отчего это? Понятно, что офицеры должны были сражаться героически — по велению долга, из дворянской чести, желания славы, во имя получения наград и чинов, из романтического чувства привязанности к Родине, о котором я уже упоминал, и которое было очень сильным у нас. Но солдаты? Какой смысл был умирать им? Родина была злой мачехой для них, служба — невыносимым бременем; награды ничего не меняли в их беспросветном существовании.

Брат Михаил утверждал, что именно поэтому солдаты так легко шли на смерть — она была для них избавлением. Он вспоминал, как древние греки говорили о спартанцах: они потому являются такими храбрыми и стойкими воинами, что смерть в бою для них лучше той жизни, которую они ведут… А русский человек вообще мало ценит свою жизнь, ибо она у нас ненадёжна, как нигде, и намного тяжелее, чем у прочих народов; русский человек привык к ударам судьбы, он фаталист по натуре и смерть не вызывает у него такого ужаса, как у изнеженных жителей Европы, убеждал меня Михаил.

Соглашаясь с ним во многом, я ссылался на иррациональную любовь к Родине, которую впитывают люди с молоком матери. Эта любовь не поддаётся разумному объяснению, она существует вопреки жизненным обстоятельствам, но, как мы знаем, подобные чувства — самые сильные. Как бы ни был плох предмет нашей любви, но пока мы любим, мы не замечаем его недостатков…

Если исходить из здравого смысла, то солдаты должны были разбежаться при первых же признаках опасности: кто мог бы остановить тысячи людей, спасающих свои жизни? Точно так же русский народ обязан был встретить Наполеона как освободителя и умолять его принять власть над ним, но и этого не произошло: за исключением нескольких случаев, народ восстал против французов и бился с ними. Во имя чего? Разумных причин здесь нет; единственное, что может объяснить это парадоксальное явление — иррациональная любовь к Родине, к своим обычаям, или иначе — голос «земли и крови». Люди с умом и воображением создают целые теории на этот счёт, народ же любит Родину, не мудрствуя, и считает естественным делом отдать жизнь за неё. «Чем и пользуется те, кто им управляет», — заметил брат Михаил, и я должен был согласиться с ним…

Мост через реку Колочь у Бородина 17 сентября 1812 года.

Художник Х.В. Фабер дю Фор

Настанет ли когда-нибудь время, когда иррациональная, бессмысленная любовь к нашему Отечеству уступит место осмысленной и здравой любви? Настанет ли время, когда мы будем не только любить Россию, но и гордиться ею? Вот тот вопрос, который тогда волновал нас и на который до сих пор я не нахожу ответа.

* * *

О войне осталось рассказать не так много. Бородинская битва была самой страшной и самой славной в ней, однако по приказу Кутузова наутро мы покинули Бородинское поле и отступили к Москве. Мы помыслить не могли, чтобы оставить Москву без боя; как записал в своём дневнике и прочёл мне один из моих товарищей: «Вид нашей первопрестольной столицы произвёл на нас такое впечатление, что каждый из нас желал победить или умереть у её стен. Каждый из нас горел желанием спасти наш священный город, наш русский богатырь». Но боя не было: вступив в Москву через Дорогомиловскую заставу, мы вышли через Владимирскую. Население, почти все пьяное, бежало за нами, упрекая, что мы покидаем столицу без боя. Московский градоначальник граф Ростопчин до последнего часа уверял народ, что Москва не будет отдана неприятелю, поэтому наше отступление произвёло столь тяжкое впечатление. Многие горожане присоединились к нашим колоннам, чтобы уйти до вступления французов.

Мог ли я себе представить ещё год назад, в пору беспечной студенческой жизни, что моя Москва перейдёт Наполеону, что французы будут хозяйничать в доме моей тётушки, в университете, где я учился, в Благородном собрании, где я завоёвывал московский свет?.. Не могу высказать, как тяжело было мне покидать Москву, и то же чувствовали все наши офицеры. Эти чувства усилились при виде московского пожара; не буду говорить о себе, вот запомнившиеся мне впечатления моего товарища, записанные в дневник: «Картина была полна страшного эффекта, особенно ночью. Огромное пространство небосклона было облито ярким пурпурным цветом, составлявшем как бы фон этой картины. По нему крутились и извивались какие-то змеевидные струи светло-белого цвета. Горящие головни различной величины и причудливой формы и раскалённые предметы странного и фантастического вида поднимались массами вверх и, падая обратно, рассыпались огненными брызгами… Самый искусный пиротехник не мог бы придумать более прихотливого фейерверка, как Москва, объятая пламенем. Впечатление, производимое на народ этой картиною, увенчанною к тому же серебристым отблеском кометы с её длинным хвостом, было необычайное: женщины плакали навзрыд, мужчины бранили всех — и Бонапарта (так называл народ Наполеона), и русских вождей, говоря: «Как можно было допустить до этого матушку-Москву? Зачем наши не дрались на Поклонной горе, не задержали французов?»».

Но если Наполеон надеялся взятием Москвы подавить нашу волю к сопротивлению, он глубоко ошибся. Напротив, теперь и речи не могло быть о замирении с ним — офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу в Испанию. Напомню вам, что к этому времени в Испании уже пятый год шла партизанская война против французов, которая сочеталась с борьбой за преобразование общества. Испанцы добились принятия первой в их истории Конституции, которая существенно ограничила власть короля и упразднила многие пережитки прошлого. А что дала наша партизанская война? После изгнания Наполеона победившая власть забыла о прежних обещаниях; Александр Павлович отказался от реформ, начатых им в начале правления. Право, не знаю, что лучше: победа или поражение в войне, если иметь в виду улучшение государственных порядков.

Однако народ сражался с французами самоотверженно: тысячи поселян, укрывшись в лесах и превратив серп и косу в оружие, без искусства, одним мужеством отражали французов. Даже женщины сражались; мы стояли тогда в Тарутинском лагере, и нам стало известно, что французский отряд в двести человек напал на крестьян князя Голицына в лесу. Крестьяне отбили эту атаку, убили у неприятеля сорок пять человек, а пятьдесят взяли в плен. Среди наших убитых была девушка восемнадцати лет, храбро сражавшаяся, которая получила смертельный выстрел в грудь, но обладала присутствием духа настолько, что вонзила нож в сердце французу, выстрелившему в неё, и испустила дух, отомстив.

* * *

Благодаря действиям партизан, французы в Москве оказались отрезанными от снабжения и вскоре начали испытывать страшный голод. Зимовать здесь стало невозможно, и Наполеон покинул Москву. Последняя его попытка сохранить плоды своих побед была предпринята в Малоярославце, — там Наполеон пытался прорваться в богатые запасами южные губернии, где можно было переждать зиму. Мы ему этого не позволили: наши войска дрались отчаянно, и Наполеон не прошёл. Наш Семёновский полк прибыл на поле сражения в три часа дня; под прикрытием наших батарей мы заняли позиции. Сражение продолжалось до ночи; с наступлением темноты Наполеон отступил, и французская армия ушла по Старой Смоленской дороге.

Об ужасах этого отступления многое известно, так что не буду повторяться; скажу только, что никогда за всю войну я не видел столько трупов. Поля были совершенно усеяны мёртвыми телами; не преувеличивая, можно сказать, что их приходилось по двадцати на каждую квадратную сажень. На дороге тоже лежали оледеневшие трупы, проезжающие сани и коляски с глухим стуком ударялись о них. Все местечки, деревни, трактиры были опустошены и переполнены больными и умирающими.

Не лучшим было положение пленных: многих из них за недостатком квартир держали на открытых дворах, где они умирали сотнями. Мы не могли снабдить их хлебом и тёплой одеждой, так как сами были лишены всего этого: наши тылы не поспевали за нами. Отмечу, что наши солдаты удивительно сердечно относились к пленным в их несчастном положении и делили с ними свою скудную порцию. Во время похода солдаты часто выходили из строя для того, чтобы поделиться последним сухарем с каким-нибудь несчастным французом, замерзавшим у дороги на снегу.

От армии Наполеона ничего не осталось, сам он уехал во Францию, чтобы набрать новую. В приказе Кутузова по нашей армии говорилось: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы — на границах империи. Каждый из вас есть спаситель Отечества… Не было еще примера столь блистательных побед».

Кутузов и Александр I

После того, как Россия была освобождена, Кутузов не советовал государю продолжать войну против Наполеона. Кто мог выиграть от этой войны? — всё та же Англия, но не Россия! Нам выгоднее было заключить мир с Наполеоном, изгнав французов из нашей страны. Нет сомнений, что Наполеон, и без того хотевший этого мира, заключил бы его на более выгодных для нас условиях, и союз России и Франции стал бы залогом процветания обеих держав. Об этом как раз и говорил Кутузов; скажу и о нём пару слов.

Как ни странно, победитель Наполеона был одним из самых известных франкофилов при петербургском дворе: Франция, французская культура, французский мир были Меккой и Мединой для Кутузова. Своими манерами, обращением, изящным остроумием и безупречным французским языком он походил на истинного парижанина: матушка-императрица Екатерина ценила эти качества в нём и приглашала его запросто бывать у неё. В Кутузове вообще будто жили два человека: первый — ловкий царедворец, умевший подольстится к сильным мира сего и угодить их желаниям, сластолюбец и распутник, весьма охочий до женских прелестей: уже будучи в преклонных летах, фельдмаршалом и главнокомандующим нашей армией, он возил с собой молодую наложницу-молдаванку, которую вывез из Бухареста, и, бывало, сутками не выходил с ней из спальни.

Но в нём жил и второй человек: философ и стоик, видевший жизнь с высоты горней мудрости, понимавший людей и их стремления. В этом ему не было равных, и тот же Наполеон недаром называл Кутузова «хитрой северной лисицей». Помимо прочего, Кутузов хорошо знал Россию, русского человека и русского солдата, — как Наполеон был своим для французских солдат, так Кутузов — для русских. Сам его вид в солдатской бескозырке и походном сюртуке вызывал доверие; солдаты любили своего старого командующего и верили ему безгранично.

Несколько таинственный ореол придавала Кутузову история двух его ранений: при взятии Крыма и при штурме Очакова. Оба раза пули прошли насквозь через голову, от левого виска к правому глазу, по одному и тому же пути, но Кутузов не только выжил, но эти раны не оставили ни малейших последствий для его здоровья. Вопреки расхожему мнению, он отлично видел обоими глазами, а повязку носил, чтобы не пугать дам своим шрамом. Солдаты шептались, что сам Господь сохранил Кутузова для спасения России; офицеры считали так же, но вместо «Господь» говорили «Провидение».

Кутузов на коне.

Гравюра С. Карделли по рисунку А. О. Орловского.

Первая половина XIX века

Однако государь Александр Павлович с трудом терпел Кутузова: может быть, из-за того, что его ценил император Павел — Кутузов был в числе его приближенных и даже присутствовал на последнем ужине, после которого Павла убили при молчаливом одобрении Александра, — а может быть, из-за нежелания Кутузова примкнуть к проанглийской партии в Петербурге.

Отстранив Кутузова от командования армией после поражения под Аустерлицем, Александр Павлович с большой неохотой вернул его: вначале воевать с турками в Румынии, а потом — с французами в России. Однако прислушиваться к его советам не желал: в результате от победы над Наполеоном усилилась Англия, сделавшаяся первой державой мира и создавшая свою огромную империю; получили определённые выгоды Австрия и Пруссия, а Россия… Россия полила своей кровью поля Европы, помогая своим ненадёжным союзникам.

Кутузов до этого не дожил: он умер в Силезии, в самом начале нашего европейского похода. Мне передавали, что чиновник по особым поручениям Крупенников, бывший при Кутузове до последнего часа, слышал, как государь Александр Павлович пришёл проститься со своим былым недругом. «Прости меня, Михаил Илларионович!» — якобы сказал Александр. «Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит», — отвечал Кутузов.

Гусары. Денис Давыдов

Не стану рассказывать о наших битвах в Европе, хотя многие из них были не менее жаркими, чем в России: в августе тринадцатого года при Кульме наш полк потерял до девятисот человек убитыми, более половины своего состава, — в том числе был убит наш полковник. Когда мы увидели, что французы одолевают нас, мы пошли в штыковую атаку и тем немало способствовали окончательной победе наших и союзных войск. За эту битву я получил орден святой Анны, а от пруссаков — Кульмский крест.

Я не стал бы хвалиться своими наградами, но мне обидно слышать, как ныне некоторые ретивые патриоты называют меня чуть ли не врагом России. Большинство из них никогда не нюхало пороху; единственная опасность, которой они себя подвергают, это сорвать голос в словесных баталиях за Россию или заработать геморрой от длительного сидения на кресле во время написания патриотических памфлетов. А я боевой офицер, прошедший всю войну с Наполеоном; два года я был в действующей армии и сражался за моё Отечество!

…В самом конце войны я перешёл в гусарский полк. Было уже ясно, что мы побеждаем, и мне вдруг захотелось под занавес чего-то яркого и необычного, выходящего за рамки военных будней. Не скрою, большую роль в этом сыграл Денис Давыдов. Если бы Творцу надо было создать лекало для отливки настоящего гусара, то для образца следовало взять Давыдова. По своим внешним и внутренним качествам он был истинным гусаром. В самом деле, гусар должен быть небольшого роста, ибо этот род войск подразумевает ловкость, подвижность, умение пролезть там, где не пролезет никто. Давыдов был именно такого роста, при этом имел огромные усы, которые залихватски подкручивал при каждом удобном случае. Он был великолепным наездником, отлично владел саблей и пистолетом, в рукопашной схватке мог справиться с двумя, а то и с тремя противниками.

Гусар должен быть смелым до безумия, он не должен бояться никого и ничего; Давыдов бравировал своей смелостью не только в бою, но и в жизни. В молодости он написал басню «Голова и ноги», в которой высмеивал Александра Павловича. В ней были такие строки:

Ты нас, как ссылочных невольников, моришь, —

И, сидя наверху, лишь хлопаешь глазами…

А прихоти твои нельзя нам исполнять;

Да между нами, ведь признаться,

Коль ты имеешь право управлять,

То мы имеем право спотыкаться,

И можем иногда, споткнувшись, — как же быть, —

Твое величество об камень расшибить…

Позже, приставленный адъютантом к князю Багратиону, он острил насчёт его большого носа, а когда Багратион возмутился подобной дерзостью, Давыдов ответил, что это всё из зависти, «ведь мой нос совсем маленький». Князь Багратион простил Давыдова и однажды при известии, что неприятель наступает, что он уже «на носу», сказал: «На чьём носу? Если на моём, мы ещё успеем отобедать, а если на носу Давыдова, то надо принимать меры к отражению атаки».

Гусар должен быть задирой и забиякой; Давыдов бессчётное число раз дрался на дуэлях, часто по пустяшному поводу. Гусар обязан быть пьяницей, картёжником и дамским угодником; Давыдов на спор выпивал дюжину бутылок шампанского, проигрывал и выигрывал в карты целые состояния, легко относясь как к выигрышу, так и проигрышу. За дамами он волочился постоянно, заводил по три романа одновременно и не успокоился, даже женившись…

Мы познакомились с ним на бивуаке где-то в Пруссии, всю ночь пили, он читал мне свои стихи. Утром он предложил мне перейти в его Ахтырский полк; я согласился и таким образом стал гусаром. Правда, наша дружба продлилась недолго: я был слишком рассудочен для Давыдова, он не любил мои рассуждения о России. Но я успел дойти с его полком до Парижа и отличился в традиционных гусарских доблестях.

Весна четырнадцатого года навсегда запомнилась мне: вначале парижане приняли нас настороженно, но потом наша щедрость, удаль и широта покорили их. Французские дамы были от нас без ума, простите меня за нескромность, — да что светские дамы, гусары нашего пока завоевали сердца целого женского монастыря! Мы стояли возле обители капуцинок, и они, презрев обет, данный Богу, оказывали нам самое нежное внимание. Между тем, наши мундиры за время боевых действий изрядно обносились, и тогда монахини отдали нам всё сукно, которое предназначалось для пошива ряс.

На параде мы выглядели блестяще и произвели впечатление на государя Александра Павловича. После этого он своим указом повелел Ахтырскому полку на вечные времена носить коричневые мундиры, а традиционным тостом ахтырских гусар стало: «За французских женщин, которые пошили нам мундиры из своих ряс!».

«Сourage» и «choquant»

Если до войны «courage» и «choquant», то есть эпатаж общественного мнения, у нас уже были распространены, то после неё они приняли всеобщий характер. Это не было простой данью моде, — скорее, являлось вызовом существующим порядкам и способом показать свою независимость. Мы совершали поступки, которые англичане называют «хулиганством»; нашими идолами были те, кто отличились в нём. Главным был Михаил Лунин.

Покойному государю Александру Павловичу тоже плохо спалось, пока Лунин жил в Петербурге. Его проделки эпатировали весь город; под влиянием Лунина были написаны Пушкиным вот эти строки:

Не пугай нас, милый друг,

Гроба близким новосельем:

Право, нам таким бездельем

Заниматься недосуг.

Смертный миг наш будет светел;

И подруги шалунов

Соберут их лёгкий пепел

В урны праздные пиров.

Лунин служил в Кавалергардском полку, имея звание штабс-ротмистра, а дом снимал на Чёрной речке. Кроме хозяина, слуг и гостей там проживали ещё девять собак и два медведя, которые наводили ужас на окрестных жителей. Редкий день проходил без проказ. Как-то ночью Лунин на пари поменял местами вывески на Невском проспекте, и вместо магазина дамского белья появился ресторан, вместо ресторана — зубодёрный кабинет, а его место заняло дамское бельё. В другой раз он, опять же на пари, промчался на лошади через весь Петербург в чём мать родила, а ещё раз отправился на лодке к Зимнему дворцу, дождался, когда в окне появится Елизавета Алексеевна, супруга государя Александра Павловича, и спел ей любовную серенаду.

М.С. Лунин.

Художник П.Соколов, первая четверть XIX века

При всём том, Лунин имел доброе сердце: однажды на улице какой-то человек обратился к нему за милостыней — Лунин, не задумываясь, отдал ему свой бумажник, сказав своему спутнику, что если человек, с виду порядочный, вынужден просить милостыню, значит, тут крайние обстоятельства. Может, это был мошенник, но не всякому дано поддаться такому обману, прибавлю я от себя.

Много проказ было у Лунина, и терпение государя Александра Павловича, наконец, закончилось: он отправил «этого несносного кавалергарда» в отставку. Формальным поводом была дуэль, но я думаю, Александр Павлович просто решил избавиться от человека, всё поведение которого свидетельствовало о нежелании мириться с российской действительностью и все поступки которого носили характер открытого протеста.

Другим образцом для нас, — надо сказать, довольно сомнительным, — был Фёдор Толстой, прозванный «Американцем». Как Лунин блистал в Петербурге, так Толстой — в Москве. Но в отличие от Лунина у него не было благородных душевных порывов и высоких идей: он бездумно прожигал жизнь и часто совершал неблаговидные поступки. Я редко видел его тогда, но Булгарин, который дружит со всеми, даже с теми, кто его не переносит, говорил мне, что Толстой был в то время умён, как демон, и удивительно красноречив. Он любил софизмы и парадоксы, и с ним трудно было спорить. Впрочем, он был добрый малый, для друга готовый на всё.

Своими выходками Толстой так замучил начальство, что был отправлен в кругосветную экспедицию Крузенштерна, ведь Толстой окончил Морской кадетский корпус, хотя и служил после в Преображенском полку. Однако и на корабле он продолжал свои проделки: однажды напоил корабельного священника до положения риз, и когда тот уснул на палубе, припечатал его бороду сургучной государственной печатью. Ломать её строго воспрещается, поэтому попу пришлось отстричь бороду.

Было немало другого в таком же роде, поэтому оставить Толстого на корабле Крузенштерн не мог и высадил в Петропавловске-Камчатском. Несколько месяцев Толстой провёл на Алеутских островах, где жил среди местных аборигенов; они уважали его и даже хотели сделать вождём племени. В Россию он вернулся через Америку, тут-то к нему прилипло это прозвище. Александр Грибоедов отметил его в своей бессмертной комедии:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом

И крепко на руку нечист,

Да разве умный человек и может быть не плутом?

Я водил дружбу с Грибоедовым и после университета, — и даже очень близкую. Своего Чацкого в «Горе от ума» он писал с меня, — в Москве утверждают, что я точно так же сыплю остротами перед обществом, — но ей-богу, я не настолько наивен, как Чацкий, я не стал бы рассыпать бисер перед фамусовыми и молчалиными. Грибоедов написал скорее шарж на меня, чем мой портрет.

Бедный Александр, кто бы мог подумать, что у него будет такая судьба? Растерзан толпой магометанских фанатиков в Персии, тело едва опознали.

* * *

Между прочим, Толстой едва не стрелялся с Пушкиным, когда они крупно поссорились и обменялись обидными эпиграммами. Дуэль еле-еле удалось предотвратить: возможно, Толстой, обычно мстительный, в этот раз был сам заинтересован в примирении, так как знал, что убийство Пушкина наверняка разорвёт его отношения со многими людьми, дружбой которых он дорожил. Впрочем, после они даже подружились и часто встречались за карточным столом. Оба страстно любят карточную игру: Пушкин утверждает, что государь Николай Павлович советовал ему бросить её, говоря: «Она тебя портит!». «Напротив, ваше величество, — отвечал Пушкин, — карты меня спасают от хандры». «Но что ж после этого твоя поэзия?» «Она служит мне средством к уплате моих карточных долгов». И действительно, когда Пушкина отягощают карточные долги, он садится за рабочий стол и в одну ночь отрабатывает их с излишком. Таким образом у него написан «Граф Нулин». Однако никто не может упрекнуть Пушкина в передёргивании карт, а Толстой, напротив, не скрывает, что играет не всегда честно. Он не любил полагаться на фортуну, а предпочитал играть наверняка, так как, по его словам, «только дураки играют на счастье». Пушкин рассказывал, что когда Толстой передёрнул в игре с ним, он заметил ему это. «Да, я сам знаю, — отвечал ему Толстой, — но не люблю, чтобы мне это замечали»…

От Толстого во всём исходит зло; теперь он снова блистает в Москве, и я бы советовал вам не заводить с ним близкое знакомство. Достаточно сказать, что Пушкина с Натали Гончаровой познакомил именно он, и он же отвёз матери Гончаровой письмо от Пушкина, в котором тот объявил о своём намерении жениться на Натали.

Судьба будто предостерегала Пушкина от этой женитьбы: когда все приготовления были закончены, он застрял в своём имении из-за холерного карантина. А во время венчания в Москве были дурные знаки: вначале Пушкин задел за аналой, с которого упали крест и Евангелие, потом при обмене кольцами одно из них тоже упало, и вдобавок погасла свеча.

Что общего у Пушкина с этой барышней, которая только что красива, но более ничем не примечательна? Они даже по росту не подходят друг другу: Пушкин едва достает ей до плеча, он говорит, что ему быть подле неё «унизительно». Между тем, он постоянно должен вывозить её в свет и ко двору, где сам государь Николай Павлович неравнодушен к ней. Специально для того, чтобы Пушкин не вздумал держать жену дома или уехать с ней в деревню, Николай Павлович дал ему звание камер-юнкера, которое обычно дают мальчишкам, а Пушкину уже далеко за тридцать!

Да если бы один государь: мне пишут из Петербурга, что вокруг Натальи Пушкиной постоянно увиваются столичные ловеласы, а она их привечает, не видя ничего зазорного в том, что французы называют «flirt». Но так недалеко дойти и до другого французского словечка — «l’adultère». Право же, от флирта до адюльтера — небольшая дистанция, которую легко преодолеть. Пушкин написал в своё время подходящие стихи на сей счёт:

У Кларисы денег мало,

Ты богат — иди к венцу:

И богатство ей пристало,

И рога тебе к лицу.

У его Кларисы — Натали — действительно денег было мало, так что Пушкину пришлось заложить имение, чтобы дать деньги своей будущей тёще на устройство этой свадьбы и на приданое для его же невесты. Кто бы ещё взял в жены бесприданницу, — может, оттого она и пошла за него?.. И вот теперь он получил эту адскую петербургскую жизнь, от которой мучается и страдает. Помимо прочего, всё это отвлекает его от работы, а ведь он живёт исключительно «тридцатью шестью буквами русской азбуки», как он сам любит повторять.

Тайные общества

Я далеко опередил своё повествование и должен вернуться назад.

В Париже наша дружба с Давыдовым окончилась. Давыдов — типичный офицер суворовской школы: Суворова он боготворил, хотя поступил на службу, когда тот уже умер. Как его кумир, Давыдов мог дерзить императору, — правда, уже не Павлу, а Александру, — насмешничать над властью и отпускать ехидные замечания в её адрес. Однако это ни в коей мере не означало неисполнение приказов: выполняя приказ, Суворов ловил Емельку Пугачёва и вешал несчастных взбунтовавшихся мужиков; выполняя приказ, подавлял восстание поляков, боровшихся за свою независимость, и громил Варшаву; выполняя приказ, он расправлялся с итальянцами и отдавал их города деспотической Австрии.

Давыдов был таким же: если бы ему отдали подобные приказы, он без колебаний исполнил бы их. Власть это понимала и прощала ему фрондёрство: несмотря ни на что, он был её верным защитником, поэтому был произведён в генерал-майоры, а потом — в генерал-лейтенанты. Но для меня политическое и социальное положение России, образ правления ею не были всего лишь поводом для колких эпиграмм: это были принципиальные важные вопросы, и пока они не были решены, ни о каком примирении с властью и речи быть не могло.

Другой трещиной, которая прошла через наши отношения, стал вопрос о православии. Давыдов прохладно относился к вере, а к попам — издевательски, однако это не мешало ему соблюдать установленные обряды, исповедоваться и причащаться у тех же самых попов, над которыми он смеялся. Он «a priori» считал православие лучшей и единственно правильной религией на свете, а католичество ненавидел как главного врага православия. Мои возражения выводили его из себя: он называл меня «аббатом» и тоже причислял к врагам России, ведь православие и «святая Русь» были неразрывны в его понимании. Мы спорили до хрипоты и в конце концов должны были расстаться: я перешёл из Ахтырского полка в Лейб-гвардии гусарский полк…

Д.В. Давыдов.

Художник Д. Доу, 1828 год

После заграничной кампании мы вернулись в Россию уже другими. Вот три причины, которые перевернули нашу жизнь: подъём национального чувства в двенадцатом году, несправедливость, допущенная после войны к народу, и увиденное нами за границей.

Обо всём по порядку. Усилившееся национальное чувство заставляло нас по-иному посмотреть на Россию, глубже вникнуть в её прошлое и настоящее. Мы как бы проснулась для исторической жизни: открыли самих себя, по-новому увидели народ. Этот процесс не угас с победой в войне: он ещё более увеличил прежде начавшуюся в нас напряженную внутреннюю работу — мы стали соотносить себя с историей страны, с общенародными судьбами.

Вторая причина, по которой мы переменились, несправедливость по отношению к народу. Здесь мне нечего добавить к тому, что уже сказано: после войны порядки у нас сделались ещё хуже, победившая власть забыла о прежних обещаниях. Самоотверженно сражавшихся с французами мужиков возвращали хозяевам, которые отнимали у них последнее, имели право бить и продавать их, как животных, растлевали их жён и дочерей. Трудно было жить спокойно, видя всё это; надо было отказаться от всего человеческого в себе, что с этим смириться.

Третья причина — жизнь, которую мы видели за границей. Одно дело, когда мы выезжали из России в качестве праздных путешественников, лениво наблюдающих европейские порядки. Другое дело, когда мы провели два года в самой гуще европейской жизни. Мы ужаснулись тому, как плохо выглядит Россия по сравнению с Европой: самый бедный крестьянин в Европе жил несравненно лучше наших крестьян; самый необразованный европейский обыватель был намного более цивилизован, чем наши обыватели; самый грубый произвол власти не мог сравниться с российским произволом; самые вопиющие покушения на естественные права человека казались пустяком по сравнению с тем, что творилось у нас. Не удивительно, что уже за границей многие из нас вошли в некоторые общества, предлагавшие свои способы борьбы с несправедливостью.

* * *

Среди подобных обществ было немало масонских. Теперь в этом нет секрета, большинство лож закрыто, их участники разошлись. Каких только ужасов не рассказывают о масонах: они, де, убийцы, отравители, разрушители государственных устоев, — и так далее, и тому подобное. Между тем, в уставе масонских лож нет ни единого намека на что-либо похожее; даже с неправедной властью предлагается бороться одними только методами убеждения и медленной кропотливой работой по её исправлению. Каждый масон должен прежде всего позаботиться о своей нравственности, на собраниях масонов даются уроки по очищению души от скверны. Два основных инструмента всегда находятся в ложе: это циркуль и наугольник. Эти инструменты символичны: масоны должны выверить свои действия наугольником добродетели и учиться ограничивать свои желания и сдерживать свои страсти внутри должных границ по отношению ко всему человечеству.

В масонских наставлениях сказано, что надо вести себя так, как подобает члену цивилизованного общества, подчиняться закону Высшего Существа, а также подчиняться закону страны, в которой проживает масон. На последнее я обращаю ваше особое внимание, ибо это начисто опровергает злобные россказни о масонах-разрушителях. Подумайте сами, могли бы состоять в масонах многие и многие уважаемые, в высшей степени добропорядочные люди, если бы они должны были убивать, травить ядами или совершать какие-либо иные преступления? Мог ли стать масоном, к примеру, Пушкин, если бы от него требовались такие злодейства? А ведь он тоже был членом масонской ложи… Что касаемо масонов, их беда состоит как раз в идеализме, в слишком медленной и слабой борьбе с вопиющей несправедливостью окружающего мира. Они уходят от реальности в мистические обряды и отвлечённые размышления.

Безусловно, среди масонов есть и те, кто вступает в ложи, чтобы установить связи с влиятельными людьми, сделать себе карьеру, но ни одно самое лучшее общественное движение не может, увы, сохранить себя от проходимцев. Это было, кстати, одной из причин, по которой я вышел из ложи — не хотелось знаться с теми, кто пришёл к нам из-за своих меркантильных интересов. Первой же и главной причиной была та самая медлительность, о которой я сказал. Медленно, по кирпичику строить всемирный храм справедливости, надеясь, что через тысячу или более лет он будет, всё-таки, построен, очень трудно, когда видишь гибельное несовершенство современного государственного устройства и страдания народа.

Я был не единственный, покинувший масонов по этой причине: почти все участники движения, закончившегося 14 декабря на Сенатской площади, поступили также.

Восстание 14 декабря 1825 года

Вот мы и добрались до самой опасной темы моего письма. Надо ли продолжать? Правдиво рассказывая о движении 14 декабря, я становлюсь преступником в глазах нынешней власти, а вы моим соучастником, коли письмо адресовано вам. Безо всяких шуток, вы можете жестоко поплатиться за это, ведь нам велено считать декабристов извергами, набравшимися западной заразы.

Я приму некоторые меры, чтобы мои письма не были перехвачено правительственным агентами, но если вы посчитаете, что эти письма представляют угрозу для вас, сожгите их немедленно после прочтения. Я же продолжу, ибо не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклонённой головой, с запертыми устами. Я предпочитаю бичевать её, предпочитаю огорчать её, предпочитаю унижать её, только бы не обманывать.

В Манифесте государя Николая Павловича, выпущенном в день казни Пестеля, Рылеева, Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского, говорилось: «Преступники восприняли достойную их казнь; Отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся… Не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел. Составленный горстью извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную; но сердце России для него было и всегда будет неприступно… Все состояния да соединятся в доверии к правительству. В государстве, где любовь к монархам и преданность к престолу основаны на природных свойствах народа; где есть отечественные законы и твердость в управлении, тщетны и безумны всегда будут все усилия злонамеренных: они могут таиться во мраке, но при первом появлении, отверженные общим негодованием, они сокрушатся силою закона. В сем положении государственного состава каждый может быть уверен в непоколебимости порядка, безопасность и собственность его хранящего, и, спокойный в настоящем, может смотреть с надеждою в будущее».

А я, вот, «не смотрю с надеждой в будущее». Напротив, считаю, что неудача декабристского движения отбросила Россию на много лет назад; что в результате этой неудачи в России восторжествовали самые отвратительные формы деспотии и мракобесия; что Россия, и без того отставшая от Европы в отношении неотъемлемых свобод человека, теперь отстанет ещё более.

Многие мои друзья теперь на каторге, я сам был под арестом и едва избежал их участи. Известно ли вам, что я был одним из первых, кто вступил в тайное общество в Петербурге?.. Я вступил в него сразу по выходе из масонской ложи и одновременно после моей отставки из полка. Она тогда многих удивила, а между тем, была настолько естественной в сложившихся обстоятельствах, что следовало удивляться, почему она вызвала удивление.

* * *

Я был назначен адъютантом Васильчикова, командира гвардейского корпуса. Васильчиков был в любимцах у государя Александра Павловича и остался любимцем у Николая Павловича; последний ему благодарен за подавление волнений на Сенатской площади, когда Васильчиков расстрелял восставших картечью.

Мне прочили быстрое продвижение по служебной лестнице, но я уже понимал, что скоро сойду с неё. Служить власти, которую не приемлешь, да ещё получать деньги и чины за эту службу — это что-то противоестественное, от чего можно свихнуться, спиться или стать подлецом. В это время я окончательно убедился, что размеренная масонская работа по постепенному преобразованию общества если и принесёт свои плоды, то в отдалённом будущем; мне теперь было достаточно ничтожного повода, чтобы оставить службу, и он представился, причём, очень серьёзный. Взбунтовался Семёновский полк, — я уже рассказывал, в каких условиях служили солдаты полка. Их жизнь стала невыносимой после того, как командиром был назначен полковник Шварц: у него явно была не в порядке голова — он выдвигал немыслимые требования к солдатам и подвергал их изуверским наказаниям.

Портрет Александра I.

Художник С. Щукин, 1801 г.

Доведённые до отчаяния солдаты одной из рот самовольно вышли на перекличку и отказались идти в караул. Они были арестованы и отведены в Петропавловскую крепость. Остальные роты решили заступиться за товарищей и выказали непослушание явившемуся высшему начальству — потребовали освобождения товарищей из-под ареста или отправить в крепость весь полк. Начальство приняло второй вариант: под конвоем казаков, без оружия, полк проследовал в Петропавловскую крепость. После этого нижние чины были развезены по разным крепостям Финляндии; потом многие из них были прогнаны сквозь строй и сосланы в каторжную работу. Офицеры же были выписаны в армию с запрещением давать им отпуска и принимать от них просьбу об отставке; запрещено было также представлять их к какой бы то ни было награде. Четверо из офицеров были отданы под военный суд.

К счастью, в Семёновском полку уже не служил мой друг Иван Якушкин, а то по своей горячности он бы наломал немало дров; но от судьбы не уйдёшь, он всё равно попал на каторгу после 14 декабря..

С рапортом о бунте полка Васильчиков отправил меня к государю Александру Павловичу, который вёл тогда переговоры в Австрии. Все адъютанты завидовали мне — ещё бы, стоило при докладе государю прибавить пару-тройку комментариев от себя, в том роде, в каком он ждал, и можно было не сомневаться в его благосклонности со всеми вытекающими приятными последствиями. Однако в моей голове родилась дерзкая мысль: я решил произвести лихую гусарскую атаку на Александра Павловича, то есть выложить ему всё, что я думаю о положении России и недостатках её управления. Так я и сделал; надо было видеть его удивление при моём докладе! Самое забавное, что он не знал, как вести себя в такой ситуации, он не привык к тому, что ему говорят правду. Он должен был для виду соглашаться со мной и вздыхать о наших российских неурядицах; он не мог отделаться от меня целый час.

После этого аутодафе потрясённый Александр Павлович более не хотел видеть меня, и моя отставка свершилась сама собой.

* * *

В Петербург я вернулся героем, все порядочные люди стремились засвидетельствовать мне своё почтение; тогда же мне предложили вступить в тайное общество. Моим крёстным отцом стал Якушкин; я дал обет хранить тайну, которую, надо заметить, можно было не хранить вовсе, потому что о существовании этого общества и ему подобных знали в России все, включая государя. Все разговоры в свете только и были об этих обществах и их идеях, об этом писали стихи, которые открыто публиковали в журналах. Пушкин посвятил мне своё послание, где без обиняков говорил:

…Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждём с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья…

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Куда уж откровеннее! О какой тайне могла идти речь?.. Заговорщики из нас были никакие, даже самые-самые секретные дела общества получали огласку. Например, на наших собраниях обсуждался вопрос о цареубийстве: Якушкин брался убить царя во время смотра войск, дабы дать знак к началу восстания. Были и более радикальные предложения — уничтожить всю царскую семью до единого человека…

Представляю, как вы содрогнулись, читая это. По-человечески я понимаю ваше неприятие такого жестокого плана, но политическая жизнь идёт по своим законам. Вспомните, сколько женщин и детей погибли в ходе борьбы за власть в царственных династиях Европы и Азии. А у нас разве было по-другому? Православный благоверный царь Иван Грозный истребил почти всех детей и внуков от своих дядьев Андрея Старицкого и Юрия Дмитровского. Причем, Мария Старицкая была убита в десятилетнем возрасте, её сестра Евдокия — в девять лет, их брат Юрий — в шесть лет. Царь Иван не пощадил даже жену своего слабоумного родного брата Георгия — она была утоплена в реке вместе с тёткой Ивана.

Пётр Великий уморил в монастыре свою сестру Софью и запытал до смерти своего сына Алексея; дочь Петра, Елизавета, заключила в крепость малолетнего императора Ивана Антоновича, племянника своей двоюродной сестры императрицы Анны Иоанновны. При матушке-государыне Екатерине, захватившей власть незаконно и сильно опасавшейся, что кто-то захочет повторить эту попытку, несчастный Иван Антонович был убит.

Это примеры, которые сразу пришли мне в голову, но если вспомнить хорошенько, их гораздо больше, — как видите, царственные особы сами подают нам пример истребления своих семейств. С точки зрения холодной логики нет никакой разницы между убийством царственных отпрысков во имя династических интересов или во имя интересов народа: французская революция это отлично доказала.

Если вы продолжаете сомневаться в этом, снова приведу слова Пушкина в доказательство. Как положено гению, он высказался откровенно и ясно:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Ну, кто бы ещё мог сказать, что видит смерть детей с «жестокой радостию»? Увы, такова суровая правда истории: возмездие тирану распространяется на весь его род!

Однако участников наших тайных обществ никак нельзя обвинить в жестокости, если она имела место, то лишь в разговорах. Собственно, вся деятельность наших якобинцев ограничилась одними беседами, а более того, бесконечными спорами. Но и это не дало никакого результата: единого плана действий выработано не было, программы — также, дата выступления переносилась несколько раз. Единственные вещи, которые были постоянными, это типично русские расхлябанность и бестолковщина.

Всё это в полной мере проявилось на Сенатской площади: как мне рассказывали, там творилось что-то невообразимое — если бы эти события не закончились столь трагически, они могли бы послужить сюжетом для водевиля. Чего стоит уверенность солдат, что Конституция — это жена великого князя Константина: она, де, женщина хорошая, будет править по-доброму, поэтому ей надо присягать. И ведь никто не удосужился объяснить им истинные цели восстания, да и не до того было: Сенат, который хотели заставить подписать постановление об отстранении Николая Павловича от власти, оказался пуст — сенаторы присягнули Николаю с утра пораньше и разъехались по домам еще до того, как сюда прибыли сильно запоздавшие восставшие, а назначенный руководителем выступления князь Трубецкой весь день проходил возле Сенатской площади, но так туда и не дошёл. Самым ярким персонажем этого дня стал князь Одоевский, милый юноша, неудачливый поэт, — он бегал по площади, обнимал всех подряд и восторженно кричал: «Мы погибнем! Мы погибнем! Как славно мы погибнем!».

Справедливости ради следует сказать, что в правительственном лагере царил точно такой же бардак, но там сумели быстрее опомниться и превратили фарс в трагедию.

Я предвидел такую развязку. С болью душевной я должен был признаться себе, что ничего путного из нашего так называемого заговора не выйдет. Всё реже и реже я посещал наши собрания и вскоре вовсе перестал ходить на них. Я впал в глубокую меланхолию, совершенно не свойственную моему характеру, российская жизнь мне опостылела. Si tu veux dissiper la tristesse, rendez-vous dans un voyage — если хочешь избавиться от печали, путешествуй — советуют нам французы, и я отправился в вояж.

Три года я ездил по Европе, а потом возвратился в Россию. Причины были как чисто земные, так и возвышенные. Во-первых, деньги заканчивались; во-вторых, мне было неловко оставаться за границей после событий 14 декабря, в результате которых пострадали мои товарищи, — Лунин точно также вернулся в Россию и сам сдался властям. В-третьих, я остро почувствовал, что, как ни мила мне Европа, жить я могу только в России. Нам, русским, как никакому другому народу, присуща тоска по Родине. Цыгане живут в дороге, их своеобразие и колорит связаны с бродячей жизнью, — заставьте цыган жить оседло, и они перестанут быть цыганами. Евреи, потеряв в древности свою родину, находят её там, где существует их община. Но мы, русские, так крепко привязаны к своей стране, что без неё сохнём и погибаем. Немногие из нас могут жить вдали от России, но если даже выживают, теряют свои русские черты и уже во втором поколении становятся иностранцами.

Восстание на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Художник В. Тимм

* * *

На границе меня обыскали и поместили под арест. На допросах я узнал, что показания на меня дал Иван Якушкин, мой лучший друг. Позже он написал мне, почему это сделал: от него требовали признаний, его заковали по рукам и ногам и держали в сырой камере на хлебе и воде. Если бы он хотя бы частично признался, его режим смягчился бы, — вот он и решил выдать меня, будучи уверенным, что я за границей и мне ничто не угрожает.

Сорок дней я провёл в заточении; меня спасло то, что следствие по делу 14 декабря уже было закончено и приговор оглашен. Правительство было не заинтересовано в расширении числа участников заговора, иначе пришлось бы арестовать ещё многих, так или иначе причастных к нему, а среди них были видные персоны.

С меня взяли подписку не участвовать более ни в каких тайных обществах и выслали в Москву под надзор полиции. На меня смотрят с изумлением, не понимая, как такого человека могли оставить на свободе, впрочем, мои остроты охотно пересказывают, а моё философствование не принимают всерьёз, считая чудачеством. Я и сам ощущаю себя каким-то допотопным существом, чудом выжившим и чужим среди новых обитателей Земли.

Мне нельзя уехать отсюда, а жить здесь тяжело: после 14 декабря всё живое и честное разгромлено или попряталось, а новое поколение, выросшее под отеческим надзором Николая Павловича, думает лишь о чинах, наградах и деньгах; жизнь их заполнена пустыми развлечениями и развратом, высокие порывы чужды. Воспитанные на ханжестве и лжи, эти герои нашего времени насмехаются над благородством, ненавидят живую мысль и смертельно боятся всего, что не одобрено правительством.

Сейчас в России сложились условия, невозможные для нормальной жизни человека; проклятая действительность подавляет все усилия, все порывы ума. Чтобы совершить какое-либо движение вперёд, сначала придётся себе всё создавать, вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами, — а главное, уничтожить в русском раба! Для этого нужно воспитание аналогичное тому, какое прошло западное человечество, — воспитание по западному образцу. Не будем забывать, что Россия во многом обязана западному просвещению, но сама она овладела пока лишь крупицами цивилизации: у нас только открываются истины, давно известные у европейских народов, и то, что у них вошло в жизнь, для нас до сих пор умственная теория.

Русское общество, — по крайней мере, его образованная часть, — должно начать своё движение с того места, на котором оборвалась нить, связывающая Россию с западным миром. Я верю, придёт день, когда мы станем умственным средоточием Европы, как мы сейчас являемся её политическим средоточием, и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на военную силу; если России выпадет миссия облагородить человечество, то, конечно, не военными средствами.

Настанет пора, когда мы вновь обретём себя среди человечества; мы пришли позже других, а значит, сможем сделать лучше их, если сумеем правильно оценить своё преимущество, и использовать опыт западной цивилизации так, чтобы не входить в её ошибки, заблуждения и суеверия. Более того: у меня есть глубокое убеждение, что именно мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают цивилизованный мир. Мы должны сочетать в себе два великих начала духовной природы — воображение и разум — и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара.

Повторю, России поручены интересы человечества, — в этом её будущее. Но прежде чем Россия станет «совестным судом» по тяжбам человеческого духа, она должна понять своё прошлое, признать свои собственные заблуждения, раскаяться в них и сделать плодотворные выводы.

Часть 4

Три дня из жизни императора Николая I

(Документальная повесть)

Эта повесть историка Тимофея Свиридова целиком основана на документальных материалах. Все действующие лица и описанные события подлинные.

День первый. Март 1842 года

Александр Христофорович Бенкендорф во всех смыслах был человеком своего времени. Он стремился не отставать от него, но и забегать вперёд тоже не хотел: Александр Христофорович всегда шагал в ногу со временем.

В молодости он был назначен флигель-адъютантом к императору Павлу I, требующему неукоснительного соблюдения воинского артикула. Все движения солдат и офицеров должны были совершаться в строгом соответствии с артикулярными правилами, единообразно и отточено до малейших деталей. Бенкендорф, будучи ещё совсем молодым человеком, превзошёл в этом многих опытных служак: совершая положенные повороты, подходы и отступления, он был похож на большую механическую куклу — сходство увеличивало застывшее выражение лица, на котором не двигался ни единый мускул. Павел был доволен своим флигель-адъютантом и ставил его в пример прочим офицерам, говоря, что если бы все подобным образом исполняли артикул, Россия избавилась бы от доныне присущего ей беспорядка.

При императоре Александре I в офицерской среде широко распространились бравирование нарочитой независимостью в мирное время, в сочетании с беспредельной храбростью — в военное. Бенкендорф и тут не отстал от других: правда, дерзкие выходки в мирной жизни ему плохо удавались в силу некоторой холодности натуры, зато на войне он был смел до безрассудства. Приняв в 1812 году командование над летучим партизанским отрядом, он ничуть не уступал таким прославленным партизанам, как Давыдов, Фигнер и Сеславин, хотя и не был столь знаменит. В последовавшем затем освобождении Европы от корсиканского чудовища — Наполеона — Бенкендорф очистил от французов несколько городов в германских, бельгийских и голландских землях, чем снискал личную благодарность императора Александра и австро-прусских союзников. За свои подвиги Александр Христофорович был отмечен многими орденами, золотой шпагой с алмазами, а после войны — званием генерал-лейтенанта и должностью дивизионного командира.

В послевоенное время в России образовалась сильная оппозиция правительству; общественное недовольство так расширилось, что захватило немало видных лиц в армии и государстве. Бенкендорф поддерживал доверительные отношения с теми, кто мечтал об улучшении государственного устройства: для того, чтобы быть ближе к ним, он возобновил своё участие в масонской ложе, куда вступил, опять-таки по велению времени, ещё в предвоенный период. Однако 14 декабря 1825 года, когда петербургские приятели Бенкендорфа пытались перейти от мечтаний к действиям, он, чутко уловив, что время идёт в ином направлении, принял сторону правительства. Новый император Николай оценил преданность Бенкендорфа, наградив его орденом Святого Александра Невского и табакеркой со своим портретом.

А. Х. Бенкендорф.

Художник Д. Доу

Период правления Николая I ознаменовался возвращением к традиционным российским ценностям в противовес гнилому влиянию Запада. Православие, самодержавие и народность стали принципами российского государства, покушаться на которые не было позволено никому. Бенкендорф немедленно принял их, — более того, он предложил начать широкую борьбу против всех, кто посмеет покуситься на эти принципы. С вышеозначенной целью им была подана записка императору, содержавшая проект учреждения особой тайной полиции вкупе с жандармерией. Николай I, и без того весьма расположенный к Бенкендорфу, пришел в полный восторг от его проекта и назначил начальником тайной полиции, а заодно и шефом корпуса жандармов самого Александра Христофоровича. Примечательно, что тайная полиция входила в собственную канцелярию императора и была, таким образом, личной службой Николая.

Это была вершина карьеры Бенкендорфа, который по своей значимости стал вторым человеком в государстве; именно он поддерживал теперь прочность православной самодержавной России, выявляя недовольных существующим режимом. Тайная полиция, называемая Третьем отделением Собственной его императорского величества канцелярии, стала страшной силой, способной уничтожить любого, кто, по мнению власти, являлся врагом российского государства. Бенкендорф был беспощаден к ним, невзирая на лица: так, Пушкин после бесед с Бенкендорфом и «увещевательных писем» из Третьего отделения приходил в полное отчаяние.

Вместе с тем, понимая, что чрезмерная жестокость не соответствует духу времени, Бенкендорф не стеснялся иной раз проявлять милосердие к заблудшим душам, за что император Николай называл его «ангелом» и «самым чувствительным сердцем». В дополнении к прежним милостям, император даровал ему графский титул, ввёл в Сенат, Государственный Совет и Комитет министров.

Всё это были доходные должности, но время неудержимо шло вперёд, неся с собой преобразования, сулящие ещё большие доходы: в России стали образовываться промышленные, строительные и финансовые учреждения, связанные с оборотом больших денег. Бенкендорф не мог упустить таких возможностей и вскоре сделался председателем или членом многих подобных учреждений — в частности, «Общества для заведения двойных пароходов», «Второго Российского от огня страхового общества», «Сибирского комитета», «Комитета Закавказского края», «Строительной комиссии об устройстве железной дороги между Петербургом и Москвой» — и многих, многих других.

Близость к императору позволяла Бенкендорфу с неизменным успехом отстаивать интересы всех этих кампаний, что, в свою очередь, увеличивало личное состояние Александра Христофоровича. Однако с определенного момента он начал замечать такие вещи, в которых боялся себе признаться: государственное устройство России и способы управления ею всё больше мешали её развитию. Бенкендорф ощущал внутреннее неудобство от этого неестественного положения, но не знал, как его исправить. В конце концов, он решился доложить о своих наблюдениях императору.

* * *

— Не туго? — спрашивал Фёдор, камердинер Николая Павловича, затягивая на нём шнурки корсета.

— Ещё чуть-чуть, — выдыхая воздух, сказал Николай Павлович. — Поднажми, Фёдор!

— Куда поднажать-то? Того и гляди, шнурки лопнут, — возразил камердинер. — А если и выдержат, фаготом запоёте.

— Ты, что, читал Грибоедова? — Николай Павлович вдруг повернулся к Фёдору и бросил на него взгляд, который при дворе называли «пронзительным и убийственным» и от которого падали в обморок. Однако Фёдор, много лет служивавший императору и знавший все его привычки, даже не вздрогнул.

— Какого-такого Грибоедова? — невозмутимо спросил он. — Я иной раз «Северную пчелу» читаю по вашему совету. Так там никакого Грибоедова не было: был Сыроежкин, а после Груздева печатали; Валуев тоже, кажись, был, — а Грибоедова не было.

— Я надеюсь, — улыбнулся Николай Павлович. — Дрянная у него пьеска, «фагот» это из неё: полковник там был, который тоже талию затягивал, вот его и прозвали «удавленник, фагот» — пасквильный образ, издевательство над нашим славным офицерством. А Грибоедова за зловредность бог покарал — упокой, Господи, душу раба твоего Александра! — перекрестился Николай Павлович.

— Так что, ещё затягивать? — буркнул Фёдор.

— Давай ещё, и одеваться скорее, парикмахер ждёт, — снова выдыхая воздух, сказал Николай Павлович.

— …Не видно? — спросил он, облачившись с помощью Фёдора в военный мундир. — Корсета не видно?

— Нисколечко, — уверенно ответил Фёдор. — Нипочём не догадаешься.

Императору пришлось носить корсет с тех пор, как появился живот, и бока стали заплывать жиром. Это было чрезвычайно неприятно для Николая Павловича, который привык быть первым во всём — как в царствовании, так и в мужских достоинствах. Втайне он был болезненно тщеславен, что во многом объяснялось его воспитанием и положением в детстве и юности. Старших братьев Николая — Александра и Константина воспитывала бабушка, императрица Екатерина, в соответствии с новыми веяниями, появившимися в педагогике в результате сочинений Жан-Жака Руссо. Александра и Константина никогда не били, приучали к благородству и дали широкое образование.

Николай родился поздно, в год смерти бабушки, а через пять лет был убит и его отец, император Павел. Воспитание Николая было доверено немцу Ламздорфу, который, не признавая новых веяний, воспитывал его так, как было заведено прежде, то есть грубостью и побоями; до тринадцати лет Николай должен был сносить от Ламздорфа порку тростником. При этом положение Николая в семье и государстве тоже было не завидным: мать недолюбливала своего третьего сына, а его права на престол были призрачными при жизни старших братьев, — он был обречен на вторые роли.

Ущемлённое самолюбие Николая развило в нём страстное стремление к первенству, и когда он по прихоти судьбы стал императором, это проявилось в полной мере. Он хотел быть самым могущественным правителем в мире и самым красивым, неотразимым мужчиной, если не во всём мире, то, по крайней мере, в России. В молодости он действительно был очень хорош собою: высокий, атлетического телосложения, с тонкой талией, широкими грудью и плечами Николай был похож на античного бога — сходство усиливали классический профиль и римский нос. Со временем, однако, его фигура раздалась вширь, лицо оплыло, волосы поседели и вылезли. Приходилось прибегать к определённым ухищрениям, чтобы скрыть эти недостатки; корсет был в числе таковых ухищрений. Но упоминание об этом страшно раздражало Николая Павловича — знаменитый маркиз де Кюстин, написавший злую книгу о России, был особенно ненавистен Николаю Павловичу за то, что упомянул в ней корсет императора.

— …Точно не видно? — переспросил Николай Павлович.

— Говорю вам! Нипочём не догадаешься, — повторил Фёдор.

— Ладно, зови парикмахера, — сказал Николай Павлович.

Царским парикмахером, несмотря на нелюбовь Николая Павловича к французской нации, которую он считал склонной к возмущениям и разрушительным идеям, был француз Этиен. Он мог придавать облику Николая Павловича моложавость и привлекательность, чего так хотел император.

— Накладки или парик? — спросил у него Этиен, прежде чем приняться за дело.

— Парик, — посмотрев на себя в зеркало, ответил Николай Павлович. — Плешь на полголовы, — разве накладками скроешь?

Этиен поклонился и принялся прилаживать парик; затем взялся за пудру и румяна, умело накладывая их на лицо императора.

— А что, Жан-Жак Руссо был высокого роста? — неожиданно поинтересовался Николай Павлович.

— Он умер до моего рождения, но говорили, что он был невысок и слаб здоровьем, — сказал Этиен, продолжая свою работу.

— Так я и думал: по его сочинениям чувствуется, что это писал человек маленького роста и слабый, — довольно проговорил Николай Павлович. — Если бы он был высоким и крепким и пользовался успехом у женщин, к чему ему было бы писать? Поступил бы в офицеры и жил бы полной жизнью. Лучшие мужчины всегда поступают в военную службу, а остальные, чтобы как-то обратить на себя внимание дамского общества, занимаются всякой ерундой, вроде сочинительства. Как ещё вызвать к себе интерес, если бог тебя внешностью обделил?.. От штатских один вред, а от умничающих — вдвойне; я хотел было все университеты в России закрыть, да отговорили — время нынче, де, другое. Вот и плодим умников, которые из тщеславия и себялюбия готовы даже на государство покуситься.

Портрет императора Николая I.

Художник Е. Ботман

— У вас весьма оригинальные взгляды, ваше величество, — заметил Этиен.

— Что? — Николай Павлович бросил на него свой невыносимый взгляд.

Этьен побледнел и уронил баночку с пудрой.

— Оригинальность — это свойство великих людей, — нашёлся он, утирая холодный пот со лба.

Николай Павлович ещё посверлил парикмахера взглядом, а потом смягчился:

— Вы, французы, горазды комплименты отпускать, за это вас дамы любят. А я, вот, с молодых ногтей в армии состою и любовному красноречию не обучен.

— О, ваше величество, оно вам не нужно! — воскликнул Этиен. — Какая дама может перед вами устоять?

— Ох, эти французы! — погрозил ему пальцем Николай Павлович. — Ветреный вы народ!

* * *

Закончив свой туалет, Николай Павлович спросил Фёдора:

— Кто там в передней? Бутурлин приехал?

— Приехал. Однако… — Фёдор замолчал, глядя на императора.

— Чего молчишь? Язык проглотил? — с раздражением спросил Николай Павлович, зная манеру Фёдора делать драматические паузы. — Ну, говори уже!

— Его сиятельство граф Александр Христофорович Бенкендорф об аудиенции просят, — зычно провозгласил Фёдор.

— Что ты кричишь? — поморщился Николай Павлович. — Бенкендорф? Что ему нужно?

— Не могу знать, он мне не докладывал, — ответил Фёдор, снисходительно прощая неуместный вопрос императора.

— Надо полагать! — усмехнулся Николай Павлович. — Хорошо, зови. Да притвори двери плотнее, Бенкендорф по пустякам не станет беспокоить.

…Бенкендорф чётко, по-военному подошёл к императору и щёлкнул каблуками.

— Оставь, Александр Христофорович, зачем эти церемонии? Мы не на параде, — обнял его Николай Павлович. — Чем обязан твоему визиту?

— Ваше величество, имею доложить по двум пунктам, — сказал Бенкендорф, продолжая придерживаться официального тона. — Первый, возможно, не столь важный, однако вы приказывали докладывать по сему поводу вам лично.

— Да? О чём же? — с особым вниманием, оказывая подчёркнутое уважение Бенкендорфу, спросил император.

— О сочинителе Николае Гоголе, то есть о замыслах его, — отвечал он.

— Опять эти сочинители! Бедная Россия, покоя ей от них нет! — не сдержавшись, вскричал Николай Павлович. — Что он ещё натворил?

— Пока не натворил, но собирается. После комедии «Ревизор»… — начал граф, но Николай Павлович перебил его:

— Всем в ней досталось, а мне — больше всех! Надо же было так вывести наше чиновничество, хоть святых вон выноси! И взятки берут, и кумовство у них процветает, и воруют, и произвол творят — в каких только грехах не замешаны! А где же царь, куда он смотрит? Царь в этой, с позволения сказать, комедии — главный виновник всех российских бед… Но мы её поправили, разве нет? Князь Цицианов написал пьесу «Настоящий ревизор», где все чиновники-казнокрады понесли заслуженное наказание, а на их место были назначены честные неподкупные люди. Я не видел этой пьесы, но мне говорили, что публика была в восторге и устроила на премьере патриотическую манифестацию.

— …Николай Гоголь сочинил поэму «Мёртвые души» и добивается разрешения на публикацию оной, — закончил своё сообщение Бенкендорф.

— «Мёртвые души»? Что за странное название? — удивился Николай Павлович. — Как бессмертная душа может быть мёртвой?

— Это в фигуральном смысле: речь идёт об умерших, но не обозначенных таковыми в ревизских списках крестьянах, — пояснил Бенкендорф. — Некий мошенник скупает этих крестьян как живых, — сделка оформляется, разумеется, только на бумаге, — затем, по существующим правилам, он может под залог сих крестьянских душ взять деньги в Опекунском совете, и поскольку мошенник скупил немало душ, то и денег надеется получить изрядное количество.

— Боже мой! Неужели и такое у нас возможно? — поразился Николай Павлович. — Или это всё выдумки господина Гоголя?

— Нечто похожее было в Бессарабии. После присоединения её к империи вашего величества туда устремился поток беглых крестьян, и, чтобы укрыться от преследования закона, они принимали имена свободных, но умерших людей крестьянского и мещанского звания. Тамошние канцеляристы за особое от беглых вознаграждение способствовали сему возмутительному обману, так что на протяжении нескольких лет в Бессарабии, по канцелярским бумагам, не было ни единой смерти среди местного населения. Впрочем, это случилось ещё в правление вашего венценосного брата, блаженной памяти государя Александра Павловича, — сказал Бенкендорф.

— А сейчас может подобное случиться? Скажи по совести, Александр Христофорович? — император испытующе посмотрел на него, однако без своего ужасного взгляда.

— Именно в этом состоит второй пункт моего доклада, — решительно произнёс Бенкендорф. — Ваше величество, подобные случаи в России неизбежны!

— Отчего? Говори, если начал, — насупился Николай Павлович.

— Подобные случаи в России неизбежны, поскольку у нас всем заправляют чиновники; это сословие, пожалуй, является наиболее развращенным морально, — продолжал Бенкендорф. — Среди них редко встречаются порядочные люди. Хищения, подлоги, превратное толкование законов — вот их ремесло. Один из них сказал в ответ на обращённую к нему жалобу о беззаконии: «Законы пишутся для подчиненных, а не для начальства, и вы не имеете права в объяснениях со мною ссылаться на них или ими оправдываться».

К несчастью, они-то и правят, и не только отдельные, наиболее крупные из них, но, в сущности, все, так как им известны тонкости бюрократической системы. Они боятся введения правосудия, точных законов и искоренения хищений; они ненавидят тех, кто преследует взяточничество, и бегут их, как сова солнца. Они систематически порицают все мероприятия правительства и образуют собою кадры недовольных; но, не смея обнаружить причины своего недовольства, выдают себя за патриотов.

— Эка, куда тебя занесло! — не выдержал Николай Павлович. — Патриотизм есть святое понятие, которое с молоком матери впитывает каждый истинно русский человек. Патриотизм, то есть любовь к своему народу, царю, своей вере — это столпы, на которых держится Россия, и мы никому не позволим их расшатывать!.. Странно мне слышать от тебя, Александр Христофорович, подобные речи, ведь ты-то как раз и должен всеми силами поддерживать наши устои.

— Я рискую навлечь на себя ещё больший гнев вашего величества, однако именно для того, чтобы государство российское не пошатнулось, вынужден обратить ваше внимание на вопиющие недостатки нынешней системы, — продолжал Бенкендорф с той отчаянной удалью, с которой ходил когда-то в кавалерийские атаки на французов. — У нас тормозится всё живое, — всё, что должно было бы способствовать продвижению вперёд. Мы всё больше отстаём от времени, что само по себе плохо, но становится особенно опасным из-за того, что наши противники более и более опережают нас. Взять, хотя бы, положение с железными дорогам и пароходами…

— Постой, ты же сам входишь в надлежащий комитет, — перебил его император. — Вот и занимайся развитием паровой тяги, — кто спорит, дело нужное! — и я уверен, что в России найдутся люди, которые справятся с этим лучше, чем англичане и американцы. Запустили же мы железную дорогу от Петербурга до Царского Села, и пароход у нас от Петербурга до Кронштадта два раза в день бегает.

— Ваше величество, однако… — хотел продолжить Бенкендорф, но Николай Павлович сделал ему знак замолчать: — Я вижу, ты не в духе сегодня, — сказал он. — Приезжай вечером на маскарад, будет весело. Первый маскарад после Великого поста, — разговеемся, — Николай Павлович заговорщицки подмигнул графу.

— Благодарю, ваше величество, но мне нездоровится, — отказался помрачневший Бенкендорф. — Но как быть с Николаем Гоголем: можно ли дозволить ему печатать «Мёртвые души»? — спохватился он.

— Гм, «Мёртвые души»… — задумался Николай Павлович. — А почему это поэма: он, что же, в стихах пишет?

— Нет, имеется в виду нечто эпическое. Из донесений наших агентов, входящих в близкий круг Гоголя, следует, что первая часть этой так называемой поэмы критическая, вторая замышляется автором в духе исправления недостатков, указанных в первой части, а третья часть будет посвящена возвышению и неудержимому порыву России вперёд, — пояснил Бенкендорф.

Николай I и его сподвижники.

Литография с картины Ф. Крюгера, 1840-е годы

— Вот видишь, многие верят в великое русское будущее! — воскликнул довольный Николай Павлович. — Да, я не ошибся в Гоголе: из него выйдет настоящий русский патриот; пусть печатает «Мёртвые души» — этим мы в очередной раз докажем злопыхателям, что не боимся правды, ибо правда на нашей стороне.

* * *

Расставшись с Бенкендорфом, император позвал Фёдора.

— Бутурлин всё ждёт? — спросил Николай Павлович.

— Куда ему деться? — пожал плечами Фёдор. — Дожидается, притомился уже.

— Пусть зайдёт. И больше никого сегодня не приму: хочу побыть с семьёй, а вечером — на маскарад, — сказал Николай Павлович, взглянув на себя в зеркало и поправив парик.

— Понятно, — пост прошёл, можно скоромным побаловаться, — усмехнулся Фёдор.

— Да как ты смеешь? — возмутился Николай Павлович. — Много себя позволять стал — смотри, договоришься!

— Виноват, ваше величество, — спокойно ответил Фёдор. — Так звать Бутурлина?

— Зови, а сам останься в передней, — приказал Николай Павлович.

Фёдор снова поклонился, пряча усмешку.

Михаил Бутурлин был нужным человеком для императора: когда-то Бутурлин успешно сыграл роль сводника для Николая Павловича и жены своего родного брата — известной красавицы Елизаветы Бутурлиной, урожденной Комбурлей, — и с тех пор приискивал для царя молодых привлекательных особ из петербургского высшего света и полусвета.

Николай Павлович часто увлекался женщинами: бывало, он возбуждался страстью, просто повстречав на прогулке или в театре прелестное создание в юбке. За ней тут же устраивали слежку и затем предупреждали родителей или мужа, какое ей выпало счастье. Отказа Николай Павлович не получал никогда, потому что, с одной стороны, родня понравившейся ему особы или её супруг извлекали немало выгод от подобной связи; а с другой стороны, существовало немало женщин, которые готовы были на близость с Николаем Павловичем только из-за того, что он был императором и этим превосходил всех мужчин России.

В результате, Николай Павлович был грозой всего женского мира Петербурга. Некий петербуржец в частном письме, перехваченном полицией, писал: «Всякому известно, что император Николай Павлович пользуется репутацией неистового рушителя девических невинностей. Можно сказать положительно, что нет и не было при дворе ни одной фрейлины, которая была бы взята ко двору без покушения на её любовь самого государя, и едва ли осталась хоть одна из них, которая бы сохранила свою чистоту до замужества. Обыкновенно порядок такой: берут девушку знатной фамилии во фрейлины, употребляют её для услуг государя, и затем императрица сватает обесчещенную девушку за кого-нибудь из придворных женихов».

Лишь однажды случился скандал, вызвавший долгие пересуды в Петербурге. Княжна Хилкова, употреблённая для услуг Николая Павловича и, по обыкновению, произведённая в фрейлины, была затем обручена с князем Сергеем Безобразовым. Накануне свадьбы она призналась ему в своём грехе, и Безобразов, отличавшийся гордым и вспыльчивым нравом, порвал всяческие отношения с Хилковой, оставил Петербург и уехал воевать на Кавказ. Ходили слухи, что князь Сергей постригся потом в монахи на Афоне, а некоторые говорили, что построил себе скит в глухих муромских лесах, а иные утверждали, что он стал бродягой и живёт Христа ради.

Помимо фрейлин, Николай Павлович «дурачился», как он сам это называл, с выпускницами Смольного института и актрисами императорских театров. Настоятельницей Смольного института была Юлия Фёдоровна Адлерберг, — мать Владимира Адлерберга, друга детства Николая Павловича, — которая считала патриотическим долгом своих воспитанниц удовлетворять желания императора.

Смотрителем театров был Александр Михайлович Гедеонов, искренне полагавший, что сцена служит лишь для показа прелестей хорошеньких актрис и танцовщиц, а театр — это нечто вроде большого сераля. Не стесняясь своим возрастом и положением, Гедеонов долгое время сожительствовал с юной танцовщицей Еленой Андрияновой и почитал за честь рекомендовать подобных молоденьких служительниц Терпсихоры, Талии и Мельпомены императору — благодаря Гедеонову, он провёл немало приятных часов в обществе самых красивых актрис Петербурга.

Понятно, что Михаилу Бутурлину приходилось нелегко в обстановке жёсткого соперничества со стороны других желающих предоставить императору женщин для «дурачеств», но Бутурлин умел обойти всех. Он до тонкостей изучил любовные запросы Николая Павловича и как никто умел угодить ему: последним крупным достижением Бутурлина было знакомство императора с премиленькой и простодушной Варварой Нелидовой. Она была похожа на итальянку, с тёмными волосами и чёрными глазами, правильными чертами лица, но, главное, имела роскошные плечи и тонкую талию, что особенно пленяло Николая Павловича в женщинах. Бутурлин познакомил императора с Нелидовой на маскараде, и она совершенно очаровала Николая Павловича непринуждёнными манерами и весёлым разговором; к тому же, так рассказывала анекдоты, что император хохотал до слёз. Скоро милая Варенька стала фрейлиной императрицы, и Николай Павлович мог встречаться со своей новой пассией в любое время, не оставляя, впрочем, без внимания иных прелестниц.

На грядущем маскараде Варенька не могла присутствовать ввиду того, что была на седьмом месяце беременности, поэтому Бутурлин решил порадовать императора очередной избранницей; о ней он теперь говорил Николаю Павловичу:

— Чудесное личико, свежее, румяное, эдакий розанчик! Фигура тоже очень хороша, стройная, соразмерная, никаких изъянов; плечи восхитительные, талию в рюмочку. Чем-то похожа на Варвару Нелидову, но моложе — едва минуло восемнадцать. Умом, правда, не отличается: как-то один кавалер спросил её, что она читает, а она ответила: «Розовенькую книжку, а моя сестра читает голубую».

— Ум для женщины скорее недостаток, чем достоинство, — сказал Николай Павлович. — Кто такая? Как зовут?

— Из знатного рода, княжна Щербатова, вы знаете её отца, — отвечал Бутурлин.

— Да, знаю, достойный человек, — кивнул Николай Павлович. — Он предупреждён?

— Он счастлив, что его дочь удостоилась внимания вашего величества, — поклонился Бутурлин.

— А сама она? — продолжал спрашивать Николай Павлович.

— Ждёт встречи с вами, — сказал Бутурлин.

Николай Павлович улыбнулся.

— Так как же её зовут? — спросил он.

— Ольгой, а домашние называют Олюшкой, — позволил себе улыбнуться и Бутурлин.

— Чудесно! — воскликнул Николай Павлович. — Мне нравится это имя: в нём есть мягкость, округлость и податливость, что и должно быть в женщине…Так, значит, сегодня, на маскараде?

— Да, ваше величество. Она будет в костюме селянки; в правой руке — букетик из высушенных колосков, — деловито сообщил Бутурлин. — Вы найдёте её возле пятой колоны от входа, где она станет вас дожидаться.

— Чудесно, чудесно, — повторил Николай Павлович, и вдруг напустив на себя суровый вид, бросил на Бутурлина свой тяжёлый взгляд: — Ты мне предан, Бутурлин? А Россию любишь?

Бутурлин вздрогнул и с трудом прохрипел:

— Всей душой…

Николай Павлович, не отрываясь, смотрел на него, затем сказал:

— Преданные люди нужны России; я подумываю о том, чтобы ввести тебя в Сенат. Справишься?

— Ваше величество! — Бутурлин всплеснул руками, на глазах его показались слёзы.

— Верю, справишься, — с лёгкой улыбкой сказал император. — Служи честно, и будет тебя благодарность Отечества и моя.

— Ваше величество!.. — Бутурлин всхлипнул и расплакался.

— Радоваться надо, а ты плачешь, — Николай Павлович подал ему свой носовой платок. — На-ка вот, утрись.

* * *

В этот день Николай Павлович, как и обещал, обедал со своей семьёй: за столом сидели супруга императора Александра Фёдоровна, старший сын Александр со своей женой Марией Александровной и старшая дочь императора Мария Николаевна. Две другие дочери не вышли к обеду по причине недомогания, а младшие сыновья обедали отдельно.

Николай I с цесаревичем Александром в мастерской художника.

Картина Б. Виллевальде

Николай Павлович любил жену и детей: Александра Фёдоровна родила восьмерых, прежде чем врачи запретили ей рожать; она была слаба здоровьем, хрупка и как-то по-женски беззащитна, что вызывало трогательную нежность Николая Павловича. Перестав быть его женой в постели, Александра Фёдоровна оставалась близким другом императора — настолько близким, что он, не смущаясь, рассказывал ей о своих любовных похождениях. Не смущало его и присутствие старших детей: после того как Александр женился, а Мария вышла замуж, Николай Павлович считал их достаточно взрослыми, чтобы рассказывать при них всё.

— Гуляю я по Дворцовой набережной, — говорил он за столом, — и вижу на мостике через Зимнюю канавку молодую, скромно одетую особу, а в руках она несёт большую нотную папку. Фигура у девушки хорошая, личико миловидное, да мало ли таких в Петербурге! Посмотрел я на неё и пошёл себе дальше, однако на следующий день вновь встречаю сию особу на том же месте. Кланяюсь ей, улыбаюсь, и она мне улыбается; после этого завёл разговор. Выяснилось, что она живёт с матерью, даёт уроки музыки, поскольку пенсии, оставшейся от отца, не хватает; из прислуги у них только кухарка, а живут они в небольшой квартире на Гороховой улице. Меня она приняла за простого офицера, и я не стал её разубеждать.

На другой день мы опять повстречались, после — ещё; в конце концов, она пригласила меня к себе домой — сказала, что хочет познакомить со своей матерью. Ладно, пусть так: вечером выхожу из дворца, воротник шинели поднял, чтобы не узнали, и иду на Гороховую улицу. Нахожу нужную квартиру, дёргаю звонок, дверь мне открывает кухарка в засаленном фартуке. «Барыня дома?» — спрашиваю. — «Нету», — отвечает. — «А барышня?» — «Тоже нету, но скоро будет» — «Так я зайду, подожду?» — «А нечего ждать. Сегодня нам не до простых гостей, потому что сам император в гости придёт!» — «Кто же сказал, что император сюда придёт?» — «Барышня сказала. У нас всё уже приготовлено! Так что уходите-ка вы подобру-поздорову!» — «Ну так передай своей барышне, что она дура» — хлопнул я дверью и ушёл!.. Ну как вам приключение? — расхохотался Николай Павлович.

Его смех подхватила только Мария Александровна, жена Александра. Она имела жизнерадостный характер, и весёлость не изменяла ей даже теперь, на четвёртом месяце беременности.

— О, это есть очень смешно! — сказала она с сильным немецким акцентом (Мария Александровна, так же как Александра Фёдоровна, была чистокровной немкой; русские имена они получили перед замужеством, перейдя в православие). — Вы, батюшка, всегда имеете за пазухой смешные истории.

— Так не принято говорить, — одёрнул её Александр. — «Батюшка» и «за пазухой» это простонародные выражения: не знаю, где вы такое услышали, но употреблять их в обществе неприлично.

— Да пусть себе! — махнул рукой Николай Павлович. — Твоя прабабка до конца жизни не выучилась правильному русскому языку, однако никто её тем не попрекал, потому что она была истинной русской царицей — Екатериной Великой!

— Однако моя жена не Екатерина Великая, — заметил Александр.

От этих слов Мария Александровна снова залилась смехом:

— О, нет, конечно! Я не есть Екатерина Великая, потому что тогда я была бы мать вашей бабушки, и мы не могли входить в брак!

Все за столом улыбнулись, за исключением Александра. Женившись на Максимилиане Вильгельмине Августе Софье Марии Гессен-Дармштадтской (таким было девичье имя Марии Александровны) по страстной любви и даже преодолев для этого сопротивление родителей, он вскоре охладел к своей жене. Александр был влюбчивым человеком: в юности он был влюблён во фрейлину Бородзину, после была связь с Марией Трубецкой, затем при посещении Англии он влюбился в королеву Викторию; вернувшись оттуда, он полюбил фрейлину Ольгу Калиновскую, потом принцессу Гессенскую, ставшую его женой, а после свадьбы возобновил отношения с Калиновской.

Николай Павлович, знавший об увлечениях сына, посмеивался про себя его влюбчивости и разговоры о собственных любовных похождениях вёл ещё и с целью преподать ему урок, чтобы Александр проще относился к связям на стороне.

— Ты будешь сегодня на маскараде? — спросил Николай Павлович, обращаясь к нему.

— Не могу, у меня дежурство в полку, — ответил Александр.

— Отчего же ты обедаешь дома? — удивился Николай Павлович.

— Мне вечером в полк, подменить князя Шаховского. У него лихорадка: днём терпимо, а ближе к ночи конвульсии начинаются, — принялся объяснять Александр, не глядя на Николая Павловича.

— Надеюсь, это не опасно. Намедни видел Шаховского, он держится молодцом: никогда бы не подумал, что ему так худо, — усмехнулся Николай Павлович. — Впрочем, это было днём.

— А я поеду на маскарад, — вмешалась Мария Николаевна. — У меня костюм Клеопатры готов.

— Костюм подходящий, но на маскарад тебе лучше бы не ездить, — сказал Николай Павлович.

— Это почему? — спросила Мария Николаевна, бросив на него острый взгляд. Она была похожа на отца и внешностью, и властным характером, и этим пронзительным взглядом, лишь ростом была гораздо ниже Николая Павловича.

— О тебе говорят бог знает что, домысливают то, чего никогда не было, и ты сама отчасти виновата в этом. Мужа своего почти что оставила, с кавалерами кокетничаешь, вино пьёшь сверх меры и сигары куришь, — недовольно проговорил Николай Павлович. — Сигары! Гадость какая! Я не люблю, когда мужчины курят, а уж когда дамы, это никуда не годится.

— Но Екатерина Великая тоже курила сигары, — заметила Мария Николаевна. — Что касается моего мужа, вам известно, как я любила его. Я готова была уважать и почитать супруга своего, но вам также известно, что он оказался недостоин этого: карты и кутежи — вот и все его интересы! Ну и что мне делать, запереть себя в четырёх стенах?.. Как хотите, но на маскарад я поеду!

Николай Павлович насупился, однако до сих пор молчавшая Александра Фёдоровна сказала:

— Не понимаю, в кого ты такая вышла, Мэри. Мне немного требуется, чтобы быть довольной: раз я могу быть с моим мужем, мне не нужно ни празднеств, ни развлечений; я люблю жизнь тихую и уединённую; я домоседка.

— Ты мой ангел! — Николай Павлович взял её руку и поцеловал. — Вот, дети, берите пример с вашей maman и меня: скоро двадцать пять лет, как мы женаты, а наш союз по-прежнему скреплён уважением и любовью. Мои советы просты: берегите свою семью, заботьтесь о своих близких и служите России — тогда крепок будет ваш дом, как дом, поставленный на камне.

— Мой Бог, вы имеете большое сердце и ум! — растрогалась Мария Александровна, прикладывая платок к глазам.

* * *

Лучшие маскарады в Петербурге проводились у отставного полковника Василия Васильевича Энгельгардта, построившего на Невском проспекте большой дом для празднеств и благотворительных собраний. К Энгельгардту мог прийти любой желающий, заплативший за билет, поэтому здесь присутствовали как представители высшего света, так и полусвета, и даже часть городского общества из числа чиновников и купцов, что вносило в маскарад некоторую долю вольности. Участники маскарада могли совершать поступки, не соответствующие светскому кодексу поведения: тут можно было интриговать и дразнить, завлекать и шутить, не рискуя ни именем, ни репутацией.

Мужчины и женщины, надев маски и карнавальные костюмы, ждали первых звуков музыки, чтобы начать кружить по зале; каждый мужчина старался узнать по росту и телодвижениям даму, к которой клонилось его сердце, а дамы делали в ответ многозначительные намеки, и было непонятно, знает ли она этого мужчину или только притворяется, что знает его.

По замечанию одного тонкого наблюдателя общественных нравов, притворство было во всём: какая-нибудь великосветская дама, блистающая на словах своей наивностью, с любопытством спрашивала, что такое маскарад, и сожалела, что никогда не видала его, — в то время как на самом деле довольно часто бывала на маскарадах, но ездила с предосторожностями. В другом углу зала престарелая матрона, скрывши под капюшоном и маской своё безобразие, высматривала себе юных поклонников. Недалеко от неё почтенный старичок, шея на подпорках, дабы голова не качалась чересчур уж шибко, лицо и волосы раскрашены, уверял, что бывает здесь ради внука, которого приобщает к свету.

Николай I с дочерью Марией Николаевной во время прогулки по Дворцовой набережной.

Неизвестный художник

Знакомства завязывались с необыкновенной быстротой, блуждающие без цели сердца схватывались на лету; ловцы и жертвы были одинаково довольны этим. Уже через самое короткое время после начала маскарада образовывались пары, которые вскоре удалялись во внутренние комнаты, причём, дамы, не желавшие открыть своё лицо, так и не открывали его, оставаясь таинственными незнакомками для своих кавалеров после весьма близкого знакомства.

Измена витала в воздухе: бывало, что после маскарада вчерашние друзья становились злейшими врагами; рушились браки; кто-то стрелялся со своим давним приятелем, а кто-то стрелял в себя. Для почтенных отцов семейств и для супругов ветреных жён маскарады были сущим наказанием, уклониться от которого было, однако, невозможно, поскольку так было принято в свете и, что очень важно, поощрялось императором, нередко посещавшим маскарады.

…Николай Павлович сразу же был узнан у Энгельгардта по высокому росту и крепкому телосложению; к тому же, усы, видневшиеся из-под маски, не позволяли его спутать ни с кем. Но согласно правилам маскарада императорскую особу не следовало ничем отличать от прочих, поэтому присутствующие кланялись императору как бы невзначай, оставляя ему, между тем, широкое пространство для прохода.

Николай Павлович шёл по зале, искоса поглядывая на себя в огромные зеркала на стенах. На рождественском маскараде он был в костюме Зевса, и корсет был скрыт под золотым панцирем на груди; на нынешнем маскараде Николай Павлович оделся венецианским дожем, так что корсет был скрыт под камзолом — получилось ничуть не хуже, чем прежде. К тому же, короткие штаны-буфы и тугие чулки выгодно подчёркивали стройность ног.

Очень довольный собой, Николай Павлович отсчитал пятую колону от входа и подошёл к ней. Там стояла девушка в костюме селянки, державшая в руках букетик из высушенных колосков. Бутурлин не обманул: она была очень хороша, со свежим личиком, округлыми плечами и тонкой талией.

— Мадемуазель, вы восхитительны! — поклонился Николай Павлович. — Прошу вас пройти в отдельный кабинет, чтобы я мог в полной мере показать вам, какое сильное чувство вы возбудили во мне, — сказал он, не считая нужным тратить время на ухаживания, поскольку всё было обговорено заранее.

— Но как же это? — смутилась девушка. — Вы такой человек, что я… Что я… — запнулась она. — Но как же так сразу?

— Милая Оленька — ты позволишь называть тебя по имени?.. Ты не представляешь, как тяжела моя жизнь: это жизнь солдата, который всегда на посту, — меняя тактику, сказал Николай Павлович. — Постоянная служба Отечеству отнимает у меня всё то, что доступно другим людям, прежде всего, любовь; долг повелевает мне совсем иные занятия, так что я не силён в комплиментах и не обладаю любовным красноречием. Однако моё усталое сердце порой так хочет любви и ласки от какого-нибудь милого создания, вроде тебя. Если ты согласна одарить нежным вниманием старого воина, Бог вознаградит тебя за доброту.

— Ах, государь! Найдётся ли хоть одна женщина в России, которая смогла бы отказать вам во внимании! — воскликнула растроганная Оленька.

— Какая непосредственность, какая чистота! Ты ангел, душа моя, — поцеловал ей ручку Николай Павлович. — Пойдём же в кабинет.

— А мой букетик? Куда его деть? — спросила она, показывая засушенные колоски.

— Да брось ты его! — Николай Павлович взял у неё букет и бросил на пол. — К чему нам условные знаки, когда мы и без того так хорошо познали друг друга? — он подхватил девушку под руку и повёл на второй этаж.

Как только за императором и его дамой затворились двери, на страже возле них встали четыре человека, одетые в костюмы чертей. К ним тут же подбежал пятый в одеянии Вельзевула.

— Почему все одеты одинаково? — прошипел он. — Государь терпеть не может, когда за ним наблюдают: он должен думать, что ходит везде совершенно свободно, безо всякой охраны.

— Виноваты, ваше высокоблагородие! — вытянувшись во фрунт, ответили черти. — Такую одежду нам выдали.

— Вот дурачьё! — зло сказал Вельзевул. — Мало, что ли, у нас, костюмов?..

День второй. Апрель 1849 года

После кончины графа Бенкендорфа, умершего на обратном пути в Россию с карлсбадских целебных вод, начальником Третьего отделения был назначен Алексей Фёдорович Орлов, однако по свойственной ему лени и нелюбви к труду он нуждался в помощнике, который отличался бы энергичностью и знанием дела. Таким помощником стал Леонтий Васильевич Дубельт, управляющий этого же отделения.

Он родился в семье гусара и сам был лихим офицером, участвовавшим во всех сражениях войны 1812 года и раненным при Бородино. Дослужившись до командира полка, Дубельт, как многие офицеры в это время, вступил в одно из обществ, желающих переменить порядки в России к лучшему. Полиция доносила, что Леонтий Дубельт «один из первых крикунов‐либералов Южной армии».

Перелом в его настроениях произошёл после 1825 года: неумелая попытка государственного переворота, предпринятая 14 декабря, глубоко разочаровала Дубельта, но, главное, он увидел, что российское общество совершенно равнодушно к идеям свободы, равенства и братства, предпочитая великим мечтаниям удобства обыденной жизни. Это стало жестоким уроком для былого идеалиста, с этих пор у него появилось презрение к людям вообще, а к российским людям — в особенности. Не сумев сдержаться, он крупно поссорился со своим непосредственным начальником, командиром дивизии, и вынужден был уйти в отставку. Прожив больше года в деревенской глуши, Дубельт окончательно переменился, сделавшись циником и мизантропом. Больше всего его теперь раздражали такие же мечтатели, каким он был когда-то: если существующий в России строй и тех, кто его поддерживал, он презирал, то выступающих против этого строя — ненавидел.

Не удивительно, что после создания жандармского корпуса Дубельт вступил в его ряды и вскоре считался уже одним из лучших жандармских офицеров: в характеристике, данной ему, говорилось, что он «трудами постоянными, непоколебимою нравственностью и продолжительным прилежанием оказал себя полезным и верным, исполнительным в делах службы» — к этому можно было бы прибавить, что он был ещё и умён, что не так часто встречалось среди жандармов, а потому был чрезвычайно ценным работником. Александр Христофорович Бенкендорф, не слишком жаловавший своих подчинённых, к Леонтию Дубельту относился с уважением и оказывал ему протекцию в продвижении по служебной лестнице: прошло немного времени, и Дубельт получил звание генерал-майора с назначением на должность начальника штаба Корпуса жандармов, то есть сделался первым помощником Бенкендорфа.

О том, до какой степени Бенкендорф дорожил им, свидетельствует следующий эпизод. Когда император Николай Павлович ещё мало знал Дубельта, он поверил доносу на него, поданному завистниками, и выразил свое неудовольствие. Дубельт немедленно подал прошение об отставке; по этому случаю Бенкендорф явился к императору с двумя бумагами. Одна из них была прошением Дубельта об отставке, а на вопрос о содержании второй Бенкендорф ответил: «А это моя отставка, если вы ту подпишете». Николай Павлович на глазах Бенкендорфа порвал обе бумаги.

С протестным общественным движением Дубельт боролся жестоко: он искоренял вольнодумство, не стесняясь в средствах. После расправы над декабристами в России остался только один глашатай свободы — Пушкин; к его словам прислушивались, и его талант был поэтому опасным для правительства. Охотно соглашаясь с утверждениями о гениальности поэта, Дубельт замечал, что он идёт по ложному пути — что «прекрасное не всегда полезно». На Пушкина была устроена настоящая охота, его травили, как загнанного зверя. Леонтий Дубельт, оставаясь в тени, умело науськивал гонителей поэта, а когда дело дошло до дуэли, Дубельт, прекрасно осведомленный о предстоящем поединке с Дантесом, специально послал «не туда» жандармов, обязанных предотвратить дуэль.

После смерти Пушкина все его бумаги были опечатаны лично Дубельтом, и он сделал всё, от него зависящее, для ограничения влияния пушкинских произведений на умы людей. Издателю Краевскому, взявшемуся было за издание Пушкина, пришлось прибыть в Третье отделение и выслушать выговор от Дубельта: «Что это, голубчик, вы затеяли, к чему у вас потянулся ряд неизданных сочинений Пушкина? Э‐эх, голубчик, никому не нужен ваш Пушкин! Довольно этой дряни, сочинений вашего Пушкина при жизни его напечатано, чтобы продолжать и по смерти его отыскивать «неизданные» его творения да и печатать их. Нехорошо, любезнейший Андрей Александрович, нехорошо!»

Не последнюю роль сыграл Дубельт и в трагической судьбе Лермонтова, постоянно настраивая против него императора, так что, когда поэт погиб, Николай Павлович с облегчением воскликнул: «Собаке — собачья смерть!».

Некоторое оживление общественного движения, наблюдавшееся в России в начале 1840-х годов, было с тревогой воспринято Дубельтом, и он немедленно принял надлежащие меры. В образовавшиеся кружки новых вольнодумцев были внедрены агенты Третьего отделения; вполне презирая этих доносчиков и провокаторов, Дубельт неизменно оплачивал их доносы денежными суммами, кратными трём в память тридцати серебренников, за которые Иуда предал Иисуса Христа, — однако, с другой стороны, число агентов было увеличено, и Дубельт постоянно стремился завербовать новых. Особое удовольствие доставляла ему вербовка осведомителей из числа самих вольнодумцев — он умел играть на потаённых струнах человеческой души. «На беседе» в Третьем отделении с очередной жертвой Дубельт был отменно учтив, выражался в высшей степени вежливо, мягко приговаривал «мой добрый друг» и ловко цитировал в подтверждение своих слов места из Священного писания. Многие опомниться не успевали, как попадали в сети «доброго жандарма», и уже не могли выбраться.

Правда, такие методы не всегда были действенными: так, Александр Герцен на допросах у Дубельта сумел понять его лицемерие и не попался на удочку. Впоследствии Герцен писал: «Дубельт — лицо оригинальное, он, наверное, умнее всего Третьего и всех отделений собственной его величества канцелярии. Черты его имели что-то волчье и даже лисье, то есть выражали тонкую смышлёность хищных зверей, вместе уклончивость и заносчивость. Исхудалое лицо его, оттенённое длинными светлыми усами, усталый взгляд, особенно рытвины на щеках и на лбу, ясно свидетельствовали, что много страстей боролось в этой груди, прежде чем жандармский мундир победил или, лучше, накрыл всё, что там было».

Дубельт никогда не простил Герцену этой нравственной победы — при упоминании его имени он терял свою обычную выдержку. На одном из допросов в Третьем отделении, когда речь зашла о Герцене, Дубельт вспыхнул как порох; губы его затряслись, на них показалась пена. «Герцен! — закричал он с неистовством. — У меня три тысячи десятин жалованного леса, и я не знаю такого гадкого дерева, на котором бы я его повесил!»

…Едва Дубельту удалось справиться с русским общественным движением начала 1840-х годов, как случились новые неприятности: по Европе прокатилась волна революций 1848 года — начавшись во Франции, революционные выступления распространились по германским землям и Австрии, вплотную приблизившись к российским границам. Император Николай Павлович всерьёз опасался, что волнения начнутся и в России, поэтому Дубельту были даны неограниченные полномочия в борьбе с поднявшими опять голову отечественными вольнодумцами. Он, однако, не торопился: обладая полными сведениями об обстановке в стране, Дубельт знал, что брожение охватило лишь незначительную часть общества, а большинство по-прежнему остаётся безучастным к политическим вопросам. Следовательно, для сохранения государственного строя России надо было только истребить горстку смутьянов — но сделать это надлежало так, чтобы раз и навсегда отбить охоту к покушениям на самодержавие.

Нужна была показательная экзекуция, и в качестве жертв для неё Дубельт избрал членов кружка Михаила Петрашевского. Собственно, это был безобидный кружок литераторов, проникшихся мыслями французских утопистов и стремившихся к ненасильственному изменению российской системы, но в нынешних условиях и этого было достаточно, чтобы обвинить их в связях с европейскими бунтовщиками и попытке внести смуту в Россию.

Дубельт долго и сладострастно готовил расправу над ними, пока в апреле 1849 года не решил, что пора приступить к делу. Подготовив соответствующий доклад, он отправился к императору.

* * *

Николай Павлович просматривал счета от парикмахера и портных, он всегда делал это сам, полагая, что его могут обмануть.

— За прошлое полугодие месье Этиен просит 245 рублей, — говорил Николай Павлович, близоруко щурясь на счёт. — Ну, положим, это так, хотя цены он сильно завышает, но за неполные четыре месяца сего года месье Этиен требует уже 966 рублей, — это ни в какие ворота не лезет! За что так много?.. Ага, вот он пишет: «Стрижки — 75 рублей, 58 рублей, 69 рублей. Накладки — 230 рублей 71 копейка, 135 рублей 30 копеек». Ишь ты, до копейки высчитал, выжига французский!.. Далее: «Парик — 311 рубль без 10 копеек». Сбросил десять копеек, и на том спасибо!.. «За пудру и помаду для лица — 86 рублей 99 копеек». Ну-ка, посчитаем, — он взял чистый лист бумаги, перо с чернилами и в столбик сложил цифры. — Да, всё правильно, не обманул, однако каковы суммы! Отказаться, что ли, от услуг Этиена? Буду стричься у Хрякова — он солдат в Преображенском полку стрижёт по алтыну за голову.

— Хороши вы будете после стрижки Хрякова! — возразил камердинер Фёдор. — Как чучело огородное, только ворон пугать.

— Но, но, опять забываешься! — погрозил ему Николай Павлович. — Не забывай, с кем говоришь-то!

— А что, вы сами просите правду вам говорить, вот я и говорю, — пожал плечами Фёдор.

— Это да, я за правду, но ведь и приличия надо соблюдать, — впрочем, что с тобой толковать! — махнул рукой Николай Павлович. — Но цены, всё-таки, ужасные: 966 рублей за парикмахера, а вместе с прошлым полугодием больше 1200 выходит: на эти деньги можно целую роту солдат год содержать, а тут на какие-то накладные волосы тратится! А ещё счета от портных: один Акулов три тысячи просит, не говоря о прочих… Да, чем старее я становлюсь, тем больше расходы на внешний вид, а когда-то со своими волосами ходил и в одном мундире по году и более, — вздохнул он, мельком взглянув на себя в зеркало.

— Старость никого не красит, — буркнул Фёдор.

— Не такой уж я старый! — обиделся Николай Павлович. — На балах иным молодым за мной не угнаться.

— И в ухаживаниях за барышнями — тоже, — проворчал Фёдор.

— Что ты? О чём? — не расслышал Николай Павлович.

— Вас Бутурлин дожидается, — громко сказал Фёдор. — Видать, как раз насчёт сегодняшнего бала.

— А, хорошо! — оживился Николай Павлович. — Зови Бутурлина…

— Как служится? — спросил Николай Павлович, когда Бутурлин вошёл и поклонился ему. — В Сенате, верно, дел невпроворот, или вы их в долгий ящик кладёте? Мне докладывали, что уже более трёх миллионов дел у вас не рассмотренными лежат.

— Позвольте заметить, ваше величество, что я недавно в Сенате, в члены которого был включён благодаря вашему высокому доверию, — Бутурлин снова поклонился Николаю Павловичу. — Дел действительно приходит много, но ещё более прошений и жалоб, которые вовсе к Сенату не относятся: например, жалуются на плохие дороги, недостатки водоснабжения и освещения в городах, дурной запах, исходящий от сточных канав, и прочее в том же роде. Однако больше всего жалоб на своих соседей и родственников — недавно пришла бумага от некоего тульского помещика с просьбой обуздать его жену: ругает, де, она его днями и ночами, шагу ступить не даёт, а то и рукоприкладством занимается. Нет на неё никакой управы, так пусть хоть Сенат сию мегеру к порядку призовёт.

Николай Павлович расхохотался.

— На эту жалобу обязательно ответьте, ободрите несчастного, — сказал он. — Ну, а на местных начальников жалуются? Много ли таких обращений?

— Предостаточно, ваше величество, но можно ли всем верить? Немало приходит оговоров — от злобы, зависти или иных причин, — мягко ответил Бутурлин.

— Если бы только оговоры, — вздохнул Николай Павлович. — Ладно, ты ведь не по службе пришёл; что наша прелестница, будет ли на балу?

— Непременно, и мечтает о конфиденции с вашим величеством, — сказал Бутурлин.

— Так уж и мечтает? — улыбнулся Николай Павлович.

— А как же! Спросила в точности, как вы: «Будет ли, мол, на балу государь?» Она так взволнована, думать ни о чём не может, кроме как о предстоящей встрече. Девица весьма живого нрава, чистый порох, а про внешность и говорить нечего, — рассказывал Бутурлин.

— Да, я видел её, очень хороша! — перебил его Николай Павлович. — Кажется, Марией зовут?

— Точно так, ваше величество, Мария, дочь графа Апраксина, — подтвердил Бутурлин. — Помолвлена с князем Мещерским, но до свадьбы ещё далеко.

— А этот, Мещерский… не выкинет чего-нибудь неподобающего? Ну как Безобразов когда-то? — с сомнением спросил Николай Павлович.

— Помилуйте, ваше величество, даже сравнивать нельзя: вполне приличный молодой человек, — возразил Бутурлин.

— Что же, это прекрасно, — сказал Николай Павлович. — У нас много болтают о развращённости нынешней молодёжи, но я всегда знал, что это не так: порядочных молодых людей в России куда больше, чем развращённых. Я встречался в своё время с княжной Мещерской — тоже очень порядочная была девушка… Ступай, Бутурлин, я тобой доволен, — да смотри, не забывай службу в Сенате.

— Как можно, ваше величество, прямо сейчас туда поеду! — ответил Бутурлин.

* * *

Расставшись с Бутурлиным, Николай Павлович прошёл на половину своей жены. Александра Фёдоровна пила чай; вместе с ней за столом сидели Мария Николаевна, старшая дочь императора, Ольга Николаевна, его средняя дочь, и сын Александр.

— Сказать, чтобы подали тебе чашку? — спросила Александра Фёдоровна. — Выпьешь чаю?

— Нет, благодарю, душа моя, — отказался Николай Павлович, посмотрев на себя в зеркало и разгладив усы. — Я зашёл просто так, повидаться.

— Я тоже не засижусь, — сказала Мария Николаевна. — Сегодня будет бал в Аничковом дворце, надо успеть подготовиться.

— Мария, я давно собирался с тобой поговорить — твое поведение переходит всякие границы, — нахмурился Николай Павлович. — Заводить романы при живом муже — это никуда не годится. В каком свете ты выставляешь нашу семью? Не забывай, ты дочь императора.

— Вы о чём, папА? — удивилась Мария Николаевна. — Не понимаю, что вы имеете в виду.

— О твоём всем известном романе с графом Строгановым. Не притворяйся! — он бросил на неё свой жёсткий взгляд.

Мария Николаевна не отвела глаз, но столь же жёстким взглядом смотрела на отца. За столом установилась зловещая тишина; Александр уставился в тарелку, Александра Фёдоровна и Ольга Николаевна замерли с чашками в руках.

Первым не выдержал Николай Павлович. Он кашлянул и, посмотрев в окно, сказал:

— Что-то сегодня холодно, не похоже на весну, а вчера был такой тёплый день. Петербургская погода чрезвычайно переменчива.

— О, да! Чрезвычайно переменчива! Погода в Петербурге часто меняется, — поддержали его Александра Фёдоровна, Ольга Николаевна и Александр.

— Зато мой муж не меняется, а если меняется, только к худшему, — вставила Мария Николаевна. — Почему женщина не может распоряжаться своей судьбой? Как Жорж Санд, например? Она развелась с мужем, который был недостоин её, и отстояла за собой, как она пишет, право на собственный выбор объекта любви.

— Не надо упоминать об этой женщине! — забеспокоилась Александра Фёдоровна. — Она носит мужскую одежду, пьёт крепкие напитки и заводит любовные связи с лёгкостью гусара. Вся Европа в ужасе от её выходок; я недавно получила письмо от своей сестры Луизы…

— Ели бы Жорж Санд отличалась лишь этим, бог бы с ней, — сказал Николай Павлович. — В конце концов, в таком поведении есть некая изюминка, и я понимаю этого полячишку Шопена, который был от неё без ума.

— Ах, Николас! — всплеснула руками Александра Фёдоровна.

— Бог бы с ней, — продолжал он, — но ведь она ещё смутьянка, революционерка. Известно ли вам, что во время возмущения во Франции она прямо подстрекала народ к бунту?

— «Выборы, если они не дают торжествовать социальной правде, если они выражают интересы только одной касты, предавшей доверчивое прямодушие народа, эти выборы станут гибелью государства — в этом нет сомнений. Тогда для народа остаётся один путь спасения: продемонстрировать свою волю и не выполнять решения псевдонародного правительства» — прочитала на память Мария Николаевна.

— Господи! — Александра Фёдоровна от волнения пролила чай на скатерть.

— Откуда ты знаешь содержание сего возмутительного, строго запрещённого в России воззвания? — подозрительно спросил Николай Павлович.

Мария Николаевна усмехнулась:

— Видно, наши жандармы не так сильны, чтобы заколотить все окна в Европу.

Николай Павлович побагровел и хотел что-то сказать, но Александра Федоровна окончательно разволновалась:

— А я до сих пор не могу забыть возмущения на Сенатской площади: этот день был самый ужасный из всех, когда-либо мною пережитых. О, господи, уж одного того, что в опасности была жизнь моих детей, было достаточно, чтобы потерять рассудок!.. Боже, что за день! Каким воспоминанием остался он на всю жизнь!

У неё начала дёргаться щека, и Александра Фёдоровна разрыдалась.

— Ну же, Сашхен, успокойся; всё прошло, всё прошло, — Николай Павлович стал утирать ей слёзы своим платком. — Больше мы такого никогда не допустим, в России не будет повторения этих событий.

— Но не кажется ли вам, что одними жандармскими методами с революцией не справиться? — выпалил Александр, сам испугавшись своей смелости.

— Что есть революция? Это потрясение основ государства, и как следствие — хаос, разрушение, гибель тысяч людей. С этим надо бороться беспощадно, используя любые методы, — живо возразил Николай Павлович. — Другое дело, что и государство должно развиваться, чтобы быть защитой и опорой для поданных, — но разве мы не трудимся неустанно во имя этого? Граф Киселев предпринял необходимые меры для улучшения жизни крестьян; Канкрин, мой финансовый гений, изыскал способы к пополнению наших финансов — один основанный им Сберегательный банк чего стоит! Да что там говорить, даже покойный Бенкендорф был не только образцовым охранителем российских устоев, он заботился о развитии железных дорог, пароходов, и прочего, прочего, прочего!..

Я принял Россию в расстроенном состоянии, а ныне перед её величием склоняется вся Европа и если чинит нам препятствия, то исключительно из бессильной зависти перед русским могуществом, — прибавил, помолчав, Николай Павлович. — Вот что я тебе скажу, Александр, — когда будешь царствовать, не увлекайся западными веяниями и не слушай доморощенных либералов, ни к чему хорошему это не приведёт. У России свой путь, и любые попытки свернуть с него вызовут лишь разброд, шатания, упадок, что на пользу только нашим врагам.

Александр пожал плечами, но ничего не ответил. Николай Павлович посмотрел ещё на него, а потом спросил Ольгу:

— Ты всё молчишь, — отчего не расскажешь, что у тебя с мужем, ладно ли вы живёте?

— Слава богу, папенька, — сказала она. — У нас всё хорошо.

— Ну, дай бог, дай бог! — кивнул Николай Павлович. — Твой Карл отличный человек — будь ему тем же, чем все эти годы была для меня твоя маменька.

— Надо же было выйти за эдакого учёного дурака из Вюртемберга, — проворчала Мария Николаевна. — La Belle et la Bête.

Николай Павлович сделал вид, что не услышал её, а Александра Фёдоровна спросила:

— Надеюсь, в Вюртемберге нет никаких волнений? Теперь, когда по всей Европе…

— Что нам Европа?! — раздражённо перебил её Николай Павлович. — У нас самая сильная армия в мире, — мы сумеем навести порядок и в Европе. В ближайшее время русские войска войдут в её пределы, и с революцией будет покончено. Я твёрдо решил помочь Австрии в борьбе с революционерами.

— Бедная Европа, бедная Россия… — прошептала Мария Николаевна.

— Что? — взглянул на неё Николай Павлович.

— Так я поеду на бал, папА, у меня и платье новое пошито, — сказала она.

— Ну, что с ней делать?.. — вздохнул Николай Павлович.

* * *

Возвратившись в свои покои, он заметил многозначительное выражение на лице Фёдора.

— О, господи! Чего ещё? — спросил Николай Павлович.

— Его высокопревосходительство Леонтий Васильевич Дубельт покорнейше просят принять его, — густым басом сообщил Фёдор.

— Тебе бы в театрах выступать, превосходный трагик вышел бы, — с досадой сказал Николай Павлович. — Зови!

Он не чувствовал к Дубельту той симпатии, которую испытывал прежде к Бенкендорфу, поэтому дождался, когда он осуществит положенный по артикулу подход, и лишь затем кивнул ему:

— Говори, я тебя слушаю.

— Сегодня я могу, наконец, доложить вашему величеству, что опаснейший заговор, составленный дворянином Михаилом Петрашевским, полностью раскрыт. У нас имеются неоспоримые доказательства преступной деятельности сего объединения: нам известны все имена заговорщиков, их планы; в нашем распоряжении находятся бумаги, составленные преступниками с целью возмущения общественного спокойствия в России, — Дубельт начал доставать из папки какие-то листки, но Николай Павлович остановил его:

— Пусть следствие разбирается, а мне достаточно твоего доклада. Удивлён, однако, что вы столь долго тянули с этим делом: помнится, ты ещё в прошлом году сообщил мне о нём.

— Ваше величество, сие промедление было вызвано существенными причинами, — начал объяснять Дубельт. — Первое, нам необходимо было не пропустить ни единого лица, причастного к заговору, ибо неотвратимость наказания для каждого покусившегося на государственные устои должна послужить суровым предостережением для тех, у кого могут возникнуть подобные же замыслы.

— Это так, но следует помнить и слова Писания: «Лучше отпустить десять виновных, чем наказать одного невиновного», — назидательно произнёс Николай Павлович.

— Совершенно справедливо, ваше величество, я сам не устаю повторять сие в Третьем отделении, — с готовностью согласился Дубельт. — Именно поэтому мы, во-вторых, собирали доказательства со всей тщательностью, дабы понять степень вины каждого подозреваемого. В заговор были вовлечены весьма известные в Петербурге лица, среди которых поэт Майков, славянофил Данилевский, литератор Салтыков, подписывающийся псевдонимом «Щедрин», литератор Достоевский, имеющий немало поклонников.

— Достоевский… Достоевский… Знакомая фамилия, — наморщил лоб Николай Павлович. — Постой, разве его не убили собственные крестьяне, с которыми он был чрезмерно строг?

— Это отец нашего литератора, а сам он служил по инженерной части, пока не вышел в отставку, — пояснил Дубельт.

— Вот негодяй! Нет, чтобы службой Отечеству загладить неприятный случай с его отцом, так он в отставку вышел и вступил в заговор, — с негодованием сказал Николай Павлович. — Этому пощады не давать: отметь Достоевского как одного из главных злодеев.

— Слушаюсь, ваше величество, — Дубельт извлёк из-под обшлага мундира маленький карандаш и поставил галочку напротив фамилии «Достоевский» в списке заговорщиков. — В-третьих, — продолжил он доклад, — преступники были хитры: они старались создать видимость мирной деятельности, тщательно скрывая свои подлинные намерения. Только сейчас мы получили подробное донесение своего агента об истинных целях заговорщиков. Притворившись их единомышленником, он не только выведал замыслы преступников, но уговорил прочитать вслух на одном из собраний письмо Белинского к Гоголю, что уже является государственным преступлением. Позвольте напомнить строки из этого письма: «Нельзя умолчать, когда под покровом религии и защитою кнута проповедуют ложь и безнравственность как истину и добродетель. России нужны не проповеди, не молитвы, а пробуждение в народе чувства человеческого достоинства, столько веков потерянного в грязи и навозе — в стране, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей».

— Какая наглость! — возмутился Николай Павлович.

— «Апостол невежества, поборник мракобесия — вы своё учение опираете на православную церковь, и это я понимаю: она всегда была угодницей деспотизма; но Христа-то зачем вы примешали тут? Что вы нашли общего между ним и какою-нибудь, а тем более православною, церковью? Большинство нашего духовенства всегда отличалось только толстыми брюхами, теологическим педантизмом да диким невежеством», — читал Дубельт.

— Как земля не разверзлась под ним? Поневоле пожалеешь, что у нас нет инквизиции! — воскликнул Николай Павлович.

— «Не буду распространяться о вашем дифирамбе любовной связи русского народа с его владыками. Скажу прямо: этот дифирамб ни в ком не встретил себе сочувствия. Что касается до меня лично, предоставляю вашей совести упиваться созерцанием божественной красоты самодержавия. Оно покойно, да, говорят, и выгодно для вас, ибо гимны властям предержащим хорошо устраивают земное положение автора», — продолжал Дубельт.

— Ну, довольно, хватит! — прервал его Николай Павлович. — Редкостный мерзавец этот Белинский; жаль, что он умер от чахотки, надо было сгноить его в тюрьме. Зато в Гоголе я действительно не ошибся: Россия нашла в нём достойного защитника.

— Как видите, ваше величество, за одно лишь чтение этого письма должно последовать строжайшее наказание, — на лице Дубельта промелькнула злая усмешка. — Однако сии негодяи во главе с Петрашевским зашли гораздо дальше. Наш агент доносит: «Члены общества предполагали идти путём пропаганды, действующей на массы. С этой целью в собраниях происходили рассуждения о том, как возбуждать во всех классах народа негодование против правительства, как действовать на Кавказе, в Сибири, в Остзейских губерниях, в Финляндии, в Польше, в Малороссии, где умы предполагались находящимися уже в брожении от семян, брошенных сочинениями Шевченко. Из всего этого я извлёк убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

— Однако! Да это революция! — вскричал Николай Павлович. — Куда же вы смотрели?

— Я уверен, что эти сведения преувеличены, — поспешно сказал Дубельт. — Нет решительно никаких данных о революционном брожении в России, но тем более важно заранее принять соответствующие меры.

— Действуй! Приказ об аресте Петрашевского с его приспешниками заготовил? Давай, подпишу, — Николай Павлович подошёл к столу и поставил подпись. — А скажи, Леонтий Васильевич, — спросил он, передавая бумагу, — тебе не кажется, что одними жандармскими методами нам с революцией не справиться? Покойный Бенкендорф докладывал мне как-то, что мы всё больше отстаём от времени, что система нашего управления тормозит всё живое.

— Александр Христофорович заблуждался, царствие ему небесное! — перекрестился Дубельт, вслед за ним перекрестился и Николай Павлович. — Как вы знаете, ваше величество, я в молодости сам грешил либерализмом, но после понял, что для России он гибелен, — продолжал Дубельт. — Нашему народу нужна крепкая рука, без твёрдой жёсткой власти он свихнётся — здесь я полностью согласен с Гоголем. Без царя, без веры русский народ впадёт в анархию и проявит свои худшие черты, которых в нём, увы, немало! Люди вообще более склонны к злу, чем к добру, под личиной человека они скрывают обличье зверя, — зачем же подвергать народ наш такому искушению?

— Но, но, не забывайся! Русский народ велик своей жертвенностью: он с радостью отдаёт себя верховной власти, видя в ней надежду и спасение России, — убеждённо проговорил Николай Павлович. — Надо лишь оградить его от вредных влияний Европы, и государство наше будет нерушимо. А в остальном ты прав — я и сам так думаю и спросил только с тем, чтобы проверить себя… Иди, трудись, и благодарное Отечество не забудет тебя!

— Иной награды мне не требуется, — ответил Дубельт. — Все мы — сыны России.

* * *

Бал в Аничковом дворце считался «малым балом». В отличие от «больших» балов на него приглашалось меньшее количество персон, однако невзирая на чины, по выбору императора. Когда-то хозяйкой аничковских балов была Александра Фёдоровна, но с тех пор, как она стала домашней затворницей, Николай Павлович сам назначал «царицу бала». В последние годы ею была Варвара Нелидова, однако теперь она скоро должна была родить (говорили, что это уже её четвёртый ребенок от императора) и танцевать не могла — бывало, что дамы скидывали после балов, как это произошло с женой Пушкина как раз после бала в Аничковом дворце.

Таким образом, вопрос о том, кого сегодня изберёт император, более всего занимал гостей, съехавшихся в Аничков дворец; другим интригующим вопросом являлся порядок проведения бала. Одно то, что он проводился в апреле, когда бальный сезон обычно заканчивался, вызывало удивление: сведущие люди утверждали, что император решил устроить этот был в преддверии «больших событий».

Непонятно было так же, какие танцы будут избраны. Так, в 1830 году, когда в Польше начался мятеж против России, на балах отказались от польских полонеза и мазурки; в прошлом году, когда начались волнения во Франции, перестали танцевать французскую кадриль. Что же остаётся: английский контрданс или австрийский вальс? От того, какой танец предпочтёт император, можно было сделать вывод в целом о российских предпочтениях в Европе.

Ожидание гостей было достойно вознаграждено: интрига стала развиваться ещё до появления императора, когда на бал приехала его дочь Мария Николаевна. Она приехала одна, без мужа, что само по себе было вызовом обычаям, но когда к ней подошёл граф Строганов, и Мария Николаевна принялась говорить с ним, опёршись на его руку, зал охнул. Дамы старшего возраста стали вспоминать времена своей молодости, утверждая, что тогда приличия соблюдались неукоснительно; молодые, остерегаясь выставить себя в дурном свете, отделывались общими замечаниями; женатые мужчины осуждали современную манеру поведения, а холостые, напротив, выступали за большую свободу нравов.

Император прибыл на бал точно к назначенному часу, Николай Павлович никогда никуда не опаздывал. Он был одет в мундир Преображенского полка, отлично подогнанный к его фигуре; коротко поздоровавшись с некоторыми гостями, Николай Павлович подошёл к Марии Апраксиной.

— Это она! — выдохнули собравшиеся на балу. — Царица бала — дочь графа Апраксина!

Церемониймейстер в зале и капельмейстер на хорах замерли, ожидая подходящий момент для начала танца. Николай Павлович не стал мешкать: он взглянул на церемониймейстера, церемониймейстер — на капельмейстера, и тот взмахнул палочкой; оркестр заиграл вальс.

— Вальс, венский вальс! Значит, Австрия! Так я и думал!.. Я тоже!.. Стало быть, мы поможем Австрии! — зашептались мужчины, в то время как дамы наблюдали, как танцует император с Марией Апраксиной, и сгорали от любопытства, о чём они говорят.

— Машенька — мне ведь можно так тебя называть?.. Ты не обиделась, дитя моё, что мы пустились танцевать без предварительных разговоров и этих assiduités, как выражаются французы, будь они неладны — я имею в виду французов, а не assiduités, — вальсируя и поглядывая на себя в зеркала, говорил Николай Павлович. — Право же, у меня так много забот и так мало времени, что трудно найти минутку, чтобы открыть своё сердце.

— Государь, с двенадцатилетнего возраста я мечтала о встрече с вами, и вот мечты мои осуществились, — могу ли я обижаться? — возразила девушка, снизу вверх глядя на него и кокетливо улыбаясь.

— Неужели с двенадцатилетнего? — удивился Николай Павлович. — Где же ты меня видела?

— В Смольном институте. Все наши девочки были влюблены в вас, а madame Адлерберг постоянно твердила нам, что любовь к государю — это святое чувство, — она призывно улыбнулась и облизнула губы.

— Ах, так! — сказал Николай Павлович, несколько обескураженный её напором. — Так ты понимаешь, чего я жду от тебя? Немного внимания, немного ласки для старого усталого солдата.

— Зачем же мы теряем время? Пойдёмте же туда, где нам не смогут помешать! — воскликнула она, сжимая его руку и увлекая из круга пар, которые только что начали танцевать.

— Какая непосредственность! Какая чистота! — сказал восхищённый Николай Павлович. — Но погоди, дай окончиться вальсу. И потом — кто будет царицей бала, если мы сразу удалимся? Я полагал, ты обрадуешься, если станешь ею.

— О, я рада, рада, очень рада! Но это всё после, после! — притопнув ножкой, вскрикнула девушка. — Ах, этот несносный вальс, и когда он окончится?!..

— …Сегодня я осталась без ментора: папА не до меня, — сказала Мария Николаевна графу Строганову, кивая на Николая Павловича и Марию Апраксину, которые после вальса пошли во внутренние комнаты дворца. — Что вы мне рассказывали о ваших планах? Я думаю, нам тоже надо найти уголок, где не так шумно…

Перед дверями, за которыми скрылись император и его избранница, немедленно появились четыре человека в мундирах почтовых служащих. К ним подошёл человек в сине-жёлтом мундире ротмистра Мариупольского гусарского полка.

— Почему оделись почтальонами? — сипящим шёпотом спросил он. — Совсем с ума сошли?! Почтальоны на балу!

— Виноваты, ваше высокоблагородие! — щелкнув каблуками, ответили они. — Опять у нас что-то перепутали.

— Когда прекратится эта путаница? — раздражённо ответил он. — Мне тоже другого мундира не нашли, кроме как мариупольского — Мариуполь, мать твою!..

День третий. Февраль 1855 года

Алексей Фёдорович Орлов принадлежал к тем Орловым, которые сыграли большую роль в русской истории XVIII века. Его дядя Григорий был любовником императрицы Екатерины; он помог свергнуть её мужа Петра III, чтобы она стала единодержавной правительницей. Другой дядя, Алексей, организовал этот заговор и после его осуществления отправил Петра III на тот свет; впрочем, будучи человеком разносторонних талантов, Алексей Орлов-старший прославился и многими другими деяниями — разгромил турецкий флот в Средиземном море, выкрал в Италии самозванку княжну Тараканову, называвшую себя дочерью покойной императрицы Елизаветы и имевшую виды на русский престол, вывел в России новую породу лошадей, разводил голубей и кур, строил и украшал Москву, фактическим хозяином которой был в конце своей жизни.

Фёдор, отец Алексея Орлова-младшего, был четвёртым из пяти братьев Орловых, и тоже отличился и в дворцовом перевороте, приведшим к власти Екатерину, и в войне с турками. Фёдор Орлов никогда не был женат, однако долгое время жил с вдовствующей полковницей Татьяной Ярославовой, которая родила ему пятерых детей. Императрица Екатерина, снисходительная к амурным шалостям своих подданных, к тому же, благодарная Орловым за помощь в захвате престола, даровала детям Фёдора право носить фамилию отца и наследовать его состояние — таким образом, Алексей ни в чём не чувствовал себя ущёмлённым.

По достижении семнадцати лет он выбрал военную карьеру и преуспел на этом поприще. Он участвовал во всех крупных сражениях с Наполеоном — от Аустерлица до Бородина, Дрездена и Ульма, и в 1814 году вступил с русской армией в Париж. После войны он быстро дослужился до командира Лейб-гвардии конного полка; офицеры его полка, подобно многих другим офицерам, роптали на российские порядки и заводили общества для обсуждения мер по исправлению этих порядков. Алексей Орлов решительно воспротивился подобным начинаниям: собрав своих офицеров, он объявил им, что не допустит никаких обществ в полку и поступит по всей строгости, если узнает впредь.

Полной противоположностью ему в этом плане был его младший брат Михаил. Прославившийся не менее Алексея в войне с французами и даже принявших от них капитуляцию Парижа, Михаил после войны стал одним из самых видных оппозиционеров в армии. За его дивизией и за ним лично был учреждён особый надзор ввиду неблагонадёжности, которая вскоре подтвердилась при следующих обстоятельствах. Капитан Брюханов, служивший в этой дивизии, разозлённый действиями каптенармуса, мешавшего ему наживаться на провиантских ассигновках, воспользовавшись первым же незначительным промахом последнего, велел наказать его палками. Рота, возмущённая явной несправедливостью наказания, вырвала товарища из рук наказывавших его унтер-офицеров, отняв у последних также и палки. Михаил Орлов, рассмотрев дело, признал претензии солдат правильными и отдал под суд капитана Брюханова.

Это вызвало большой переполох в высших инстанциях, и Михаила Орлова отправили в отставку, но выйдя со службы, он продолжал поддерживать связи с недовольными офицерами, а они видели в нём своего вождя в случае государственного переворота. Понятно, что после событий 14 декабря 1825 года, пусть он и не участвовал в них из-за отсутствия в Петербурге, Михаил Орлов был арестован и посажен в Петропавловскую крепость, где провёл полгода. Император Николай Павлович считал его самым опасным из заговорщиков, включив в список лиц, подлежащих смертной казни, однако за брата вступился Алексей. Сам он без раздумий принял сторону правительства в ходе событий на Сенатской площади и по приказу императора ходил в атаку со своими конногвардейцами на мятежников. Уже на следующий день после этого Николай Павлович возвёл его в графское достоинство: «в воздаяние за отличное служение нам и Отечеству», как сказано было в высочайшем рескрипте.

Мольбы Алексея за брата возымели действие: Михаил Орлов был помилован: его отправили в ссылку, а после разрешили жить в Москве. О причинах монаршей милости долго потом говорили в свете, ведь император не пощадил никого из декабристов — на каторгу пошли люди, куда менее виновные, чем Михаил Орлов, а среди повешенных был молодой подпоручик Бестужев-Рюмин, далеко не самый важный участник тайных обществ, вина которого заключалась лишь в том, что он состоял адъютантом при Сергее Муравьеве-Апостоле, поднявшем на восстание Черниговской полк на Украине.

Возможно, милость императора к Михаилу Орлову объяснялась тем, что Николай Павлович не захотел казнить своего родственника, так как по линии графа Бобринского, сына императрицы Екатерины и Григория Орлова, Михаил Орлов приходился Николаю Павловичу двоюродным дядей. Но возможно было и то, что императору Николаю лестно было иметь своего, преданного ему графа Алексея Орлова, подобно тому, который был у Екатерины Великой.

Как бы там ни было, но Алексей Орлов-младший служил Николаю Павловичу ничуть не хуже, чем прежние Орловы служили Екатерине — несмотря на присущую ему склонность к лени, он охотно брался за любое поручение императора. Орлов дважды ездил к туркам в Константинополь, и оба раза успешно: сумев договориться с султаном и раздав богатые подарки турецким вельможам, он заключил сначала один, а затем другой выгодный для России мир. Правда, вероломные турки позже переметнулись к европейским врагам России, но тут уж Орлов был никак не виноват.

После смерти Бенкендорфа император назначил Алексея Орлова начальником Третьего отделения. Нисколько не разбираясь в политическом сыске и ленясь заниматься им основательно, Орлов передоверил все дела Дубельту, иногда, всё же, издавая личные приказы о том, как следует поддерживать порядок в стране. Так, в отношении литературы им было сделано распоряжение, что ей «не следует выносить сора из избы», в отношении печати — «не оглашать факты, могущие нас так или иначе компрометировать». Литераторы Иван Аксаков и Иван Тургенев, в сочинениях которых был обнаружен «противоправительственный дух», были арестованы и провели некоторое время в заточении для острастки и назидания прочим.

Когда дело Петрашевского обнаружило, что в России обращается много запрещённых иностранных книг, с целью прекращения этого явления Орлов составил следующие предложения: 1) отнять у университетов и учёных обществ право получать иностранные книги, не одобренные цензурой, на том соображении, что от учёных людей запрещённые книги или вредные мысли из этих книг могут переходить и к другим лицам; 2) принять более строгие меры относительно раскупорки тюков с иностранными книгами в таможнях, причём, книги, не одобренные к ввозу, немедленно сжигать.

Император Николай Павлович одобрил эти меры, но управляющий Вторым отделением собственной его императорского величества канцелярии граф Блудов, понимая, что сии «костры инквизиции» вызовут возмущение как внутри России, так и за её пределами, воспротивился предложениям Орлова, и они не осуществились.

Благоговевший перед императором, Алексей Орлов был самым точным исполнителем его велений: Николай Павлович ценил Орлова выше всех приближенных и облекал его неограниченным доверием; он посвящал его во все свои планы особой государственной важности и удостаивал совместного обсуждения. Когда Николай Павлович, возмущённый коварством турок, решил ввести в 1853 году русские войска в турецкие пределы, Алексей Орлов полностью поддержал это намерение. Однако он не предвидел, что европейские державы, и без того обеспокоенные претензиями российского императора на господство в Европе и до крайности раздражённые постоянным вмешательством Николая в её дела, дружно выступят против России, так что она останется один на один против всей Европы — английские, французские, итальянские и турецкие войска начали войну, высадившись в Крыму. К этому времени Крым, отнятый Екатериной у турок, принадлежал России уже более восьмидесяти лет, однако турки по-прежнему считали его своим.

Начавшаяся война выявила вопиющую отсталость русской армии в вооружении, стратегии и тактике — мало того, казнокрадство и воровство, процветающие в России, чрезвычайно затруднили снабжение войск. Русские солдаты и офицеры совершали в Крыму чудеса героизма, но терпели одно поражение за другим; для Николая Павловича это было потрясением — он приказал срочно исправить положение. Алексей Орлов должен был предоставить императору доклад о борьбе с воровством для обеспечения необходимого снабжения армии; собрав нужные сведения, он поехал во дворец.

* * *

Николай Павлович смотрелся в зеркало. Плешь покрыла уже всю его голову, лишь над ушами виднелись остатки седых волос; лицо одрябло и покрылось морщинами; разросшийся живот нельзя было скрыть даже под корсетом.

— Совсем я стал старый, ничего не помогает, — вздохнул он.

— Нечего было Этиена прогонять, француз знал своё дело, — сказал Фёдор. — В баночке с кремом, что он давал, осталось немного, и я отнёс своей куме — так она, как намазалась, сразу помолодела. Раньше на неё никто смотреть не хотел, а теперь квартальный к ней ходит — она вдовая.

— Какие ты глупости говоришь! Вдова, квартальный… — с досадой возразил Николай Павлович. — Постой, — спохватился он, — ты стащил у меня крем?

— Подумаешь, крем! У нас на миллионы тащат, — фыркнул Фёдор.

— Что?! Ты где такого наслушался, кто тебя научил? — возмутился Николай Павлович.

— Всё об этом знают — тоже мне, новости, — преспокойно ответил Фёдор.

Николай Павлович хотел пронзить его своим ужасным взглядом, но вместо этого зашёлся в приступе кашля.

— Куда вам ехать, дома лучше отлежаться, — сказал Фёдор, подавая ему микстуру. — Надо же было додуматься — в такой мороз принимать парад в одном мундире! Молодой, и тот бы заболел, а в ваши годы…

— Молчи! — перебил его Николай Павлович. — Они (он выделил это слово) решили, что император немощен стал, Россией управлять не может, войну проигрывает, — я им ещё покажу! Всем покажу!

— О, господи, — вздохнул Фёдор.

— Хватит рассуждать, без тебя умников хватает. Неси одеваться, — приказал Николай Павлович.

— …А скажи, Фёдор, — спросил он, одеваясь, — что в народе о войне говорят? Выиграем мы её или проиграем?

— То умником меня обзываете, то вопросы задаёте. Я вам расскажу, а вы опять ругаться начнёте, — обиженно отозвался Фёдор.

— Говорю, коли спрашиваю; не буду ругаться, — пообещал Николай Павлович.

— Вам виднее, как оно с войной будет. Вроде и армия у нас большая, справная — на парадах любо-дорого посмотреть — а чего-то не можем англичан с французами победить, — уклончиво ответил Фёдор. — Англичане, они, правда, нация хитрая и на всякие штуки изобретательная: слыхал я, что ружья ихние не в пример нашим далеко бьют…

— И мы такие имеем, — снова перебил его Николай Павлович. — Погоди, дай с силами собраться — погоним врага, с божьей помощью, из земли русской! Крым наш есть и будет, мы его не отдадим.

— Крым, Крым… Нужен нам этот Крым, — проворчал Фёдор. — Я сам из вятской губернии, так мне этот Крым…

— Молчать! Да я тебя!.. — закричал Николай Павлович, однако новый приступ кашля не дал ему договорить.

— Нате вам ещё микстурки, — Фёдор налил микстуру в ложку из пузырька и заставил выпить Николая Павловича. — Больше ни слова не скажу, хоть убейте.

— …Орлов приехал? — одевшись, спросил Николай Павлович.

— Нету, когда он вовремя приезжал? Его сиятельство трудиться не любит, — ухмыльнулся Фёдор.

— Не рассуждай, вольтер какой выискался! — сказал Николай Павлович. — Устал я от тебя сегодня.

— Молчу уже, молчу! Вначале спрашивают, а потом кричат! — в сердцах ответил Фёдор. — Вот хотел доложить, что Бутурлин ждёт, так теперь и не знаю, докладывать ли.

— Ты просто несносен! — сморщился Николай Павлович. — Зови его.

Бутурлин подошёл к императору с учтивой улыбкой на лице.

— Прежде всего, позвольте сообщить, ваше величество, — сказал он, — что весь Петербург в восторге от последнего парада. Наши войска показали себя с наилучшей стороны, а государь был бесподобен, он сродни гомеровским героям — простите, ваше величество, я лишь пересказываю общее мнение. Дамы плачут, вспоминая, как вы были величественны на Марсовом поле; они с нетерпением ждут вашего появления на балу.

— Оставь свою лесть, Бутурлин, я этого не люблю, — прервал его Николай Павлович. — Ну, с кем ты познакомишь меня сегодня?

— Александра Бутурлина желала бы составить компанию вашему величеству. Юная чаровница этой зимой впервые выезжает в свет, но уже покорила многие сердца; её же сердце всецело принадлежит вам, — сказал Бутурлин.

— Александра Бутурлина? — переспросил Николай Павлович. — Она родственница твоя?

— Двоюродная племянница. Росла на моих глазах — чиста, невинна, отлично воспитана, красива, как Афродита. А вы — её кумир: портрет ваш повесила в своей спальне, прямо у постели, — хохотнул Бутурлин, прикрыв рот рукой.

— Других, значит, не нашлось? Только племянница твоя согласилась? — мрачно заметил Николай Павлович.

— Да что вы, ваше величество! Сколько угодно найдётся; просто она меня так упрашивала, что не мог отказать! — воскликнул Бутурлин.

Николай Павлович вздохнул:

— Пусть будет Бутурлина… Иди, больше мне от тебя ничего не нужно.

Бутурлин удивлённо взглянул на него, попятился к дверям и с поклоном удалился.

* * *

— Его сиятельство граф Алексей Фёдорович Орлов прибыли с докладом! — громко на всю комнату объявил Фёдор, едва за Бутурлиным закрылись двери.

— Кричи громче, а то тебя на улице не слышно, — с раздражением отозвался Николай Павлович. — Пусть войдёт.

Чеканя шаг, Орлов подошёл к императору, но слегка пошатнулся, отдавая честь.

— Ты пил? — подозрительно спросил Николай Павлович. — Знаешь ведь, что я пьяных не терплю, особенно на службе.

— Всего одну рюмку; знобит, врачи посоветовали, — ответил Орлов, густо дыхнув на императора запахом водки.

— От одной рюмки такого амбре не было бы, — возразил Николай Павлович. — Для храбрости, что ли, принял? Неужели всё так плохо?.. Докладывай, я слушаю.

— Прежде всего, следует заметить, что противник превосходит нас по вооружению, — начал Орлов, стараясь не дышать на Николая Павловича. — Как вы знаете, основное стрелковое оружие нашей пехоты — гладкоствольное ружьё образца 1845 года, которое по дальности стрельбы значительно уступает английской винтовке Энфильд и французскому штуцеру Тувена. Англичане и французы из своих винтовок издалека уничтожают и нашу пехоту и наши артиллерийские расчёты: пули противника поражают на 1200 шагов, в то время как пули из наших гладкоствольных ружей летят на 300 шагов, а из орудий — самое большое на 500 шагов.

— У нас есть нарезные ружья и пушки, — сказал Николай Павлович, — но мы держим их наготове на западных границах на случай наступления европейской коалиции через Польшу, Пруссию и Австрию. Ох уж мне эти австрийцы, — сколько мы им помогали, спасли от революции в 1849 году, а они отплатили чёрной неблагодарностью! Ну да что рассказывать: ты сам ездил в прошлом году в Австрию заключать союзный договор и вернулся ни с чем… Но меня не интересует сейчас состояние нашего вооружения, я об этом прекрасно осведомлен — докладывай о нуждах Крымской армии.

— Слушаюсь, — отвечал Орлов и стал зачитывать: — Вот справка о снабжении армии. «Снабжение крымской армии производится теми же способами и средствами, как снабжение армии в 1812 году, поскольку железной дороги, ведущей в Крым, нет. Количество требующихся подвод, перевозочных средств, количество волов и лошадей громадно и несоразмерно тому количеству запасов, которые должны доставляться. Под тяжестью гужевой повинности южные наши губернии изнемогают и разоряются, а армия терпит во всём недостаток. Беспорядки усиливаются страшным воровством и всякими злоупотреблениями, которые сильно увеличивают неизбежные государственные расходы».

А вот приватное и строго секретное донесение от главнокомандующего нашими войсками в Крыму князя Меншикова: «Солдаты либо часто недоедают, либо отравляются заведомо негодными припасами. Из доставленных нам сухарей одна партия положительно никуда не годится. Недавно, возвращаясь по линии резервов, мы застали ужинавших солдат: они черпали из манерок какую-то жидкость, похожую на кофе, вылавливая в ней кусочки, черные, как угольки. Я отведал эту пищу и увидел, что это был не кофе, а вода, окрашенная сухарями последней приёмки. Определить вкус этой жидкости было невозможно, она пахла гнилью и драла горло.

Я спросил интенданта, что это за гадость нам поставляют. Он ответил: «Ничего, съедят! Чем солдат голоднее, тем он злее; нам того и нужно: лучше будет драться».

Деньги, отпускающиеся нам, разворовываются по дороге, а то, что доходит до армии, получается с огромным опозданием. Я собирался наказать взяточников и воров, но это решительно невозможно, потому что им несть числа и, к тому же, они имеют высокопоставленных покровителей в Петербурге».

К этому могу от себя присовокупить, — сказал Орлов, — что, как следует из донесений наших агентов, находящихся на театре военных действий, по многим видам снабжения поставки выполняются едва ли на треть: в армии не хватает боеприпасов, в том числе ядер, пороха и пуль; большая нужда в обуви — солдаты зимой ходят разутыми, а сапоги, которые им поставляются, часто гнилые и разваливаются при первой же сырости; бывали случаи поставки сапог с картонными подошвами.

Есть еще донесение агента из армии о солдатской амуниции. «Большинство новой амуниции, облегчённой и приспособленной для военных действий, до армии не доходит, и солдаты вынуждены пользоваться старой. Ранцы из тюленьей или коровьей кожи с полагающейся укладкой весят около пуда, а общая тяжесть всего солдатского снаряжения составляет более двух пудов. Грудь солдат так тесно стягивают узкие мундиры и ранцевые ремни, что у многих во время пеших переходов лёгкие наполняются кровью, начинается кровохарканье. У английских же и французских солдат вес амуниции несравненно меньше, кроме того, у них удобные шаровары и свободные куртки».

Наконец, есть записанное нашим агентом мнение о подготовке войск в целом… Простите, ваше величество, — может быть, не зачитывать? Пакостное высказывание, — замялся Орлов.

— Читай, я хочу знать всё, — приказал Николай Павлович.

— Просто глупая болтовня, не стоит принимать всерьёз… «Как теперь понятно, даже в военном деле, которым император занимался с таким страстным увлечением, у нас преобладала только забота о порядке и дисциплине. Гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособлением его к боевому назначению, а за внешней стройностью, за блестящим видом на парадах, соблюдением мелочных формальностей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух».

— Кто это сказал, штатский? — спросил Николай Павлович.

— Никак нет, военный, и довольно уважаемый.

Николай Павлович отвернулся от Орлова, подошёл к окну и долго смотрел в него; Орлов стоял, не шелохнувшись.

— Списки воров подготовил? Кто больше всех виноват, — сказал, не оборачиваясь, Николай Павлович.

— Не успел, слишком много имён, — ответил Орлов.

— Министры, сенаторы? — спросил Николай Павлович.

— Почти все, — отвечал Орлов, чувствуя холодок в спине.

Николай Павлович медленно вернулся к нему и пронзил своим ужасным взглядом.

— А ты?

— Государь!.. — с дрожью воскликнул Орлов.

Николай Павлович отвёл взгляд:

— Ступай. Списки можешь не готовить, нет надобности.

— Государь, если я… — хотел сказать Орлов, но Николай Павлович повторил:

— Ступай! Ты исполнил свой долг.

* * *

В комнатах у Александры Фёдоровны готовились к детскому празднику: императрица сама вырезала из золочёной бумаги маски для внуков. Ей помогали Мария Николаевна и Мария Александровна; Александр Николаевич сидел около другого столика, разглядывая английский журнал.

Когда вошёл Николай Павлович, императрица улыбнулась ему:

— Ты помнишь, Николас, наш первый бал в Аничковом дворце? Какой был бал — ты сделал меня его царицей, весь вечер танцевал только со мной, и заставил всех поклоняться мне. Покойный император Александр был уже в глубокой меланхолии, но и он от души смеялся, глядя на нас. А теперь наши внуки повеселятся на своём детском балу; даже маленький Алексей хочет пойти, хоть ему пять лет.

— Прекрасно, пусть веселятся, — рассеянно ответил Николай Павлович, машинально поправив височки парика перед зеркалом и присаживаясь возле Александра.

— Вы заедете на детский бал, батюшка? — спросила Мария Александровна. — Ваши внуки получат большое счастье при виде вас.

— Опять «батюшка»! Сколько раз вам говорить — так не принято выражаться в обществе, — недовольно заметил Александр.

— Ах, мой бог, никогда не могу забыть эту очень дурную привычку! Но это есть такое милое слово: «батюшка», — рассмеялась Мария Александровна.

— Время ли веселиться на балах, когда наша армия несёт столь тяжёлые потери? — сказала как бы про себя Мария Николаевна.

— Тебе, однако, не сидится дома: на всех балах бываешь со своим Строгановым, — ответил Николай Павлович.

— Да ведь мы… — начала было Мария Николаевна и осеклась.

Александр побледнел: в позапрошлом году Мария Николаевна при его содействии тайно обвенчалась со Строгановым, но Николаю Павловичу об этом не было известно. Этот брак подвергал Марию Николаевну настоящей опасности, если бы стал известен отцу — император вполне мог его расторгнуть, сослав Строганова и заточив дочь в монастырь.

— Англичане ведут против нас войну не только на полях сражений, но и в газетах, — Александр показал газету Николаю Павловичу. — В выражениях не стесняются: мы и варвары, и дикие московиты, и гунны, угрожающие Европе.

— Вот, вот! А ты всё на них равняешься, — проворчал Николай Павлович. — Смотри, плохо кончится.

— Наши газеты тоже немало гадостей пишут про англичан — что же, всему верить? — возразила Мария Николаевна. — Газетчики подобны продажным женщинам — чего не сделают за деньги!

— Ты-то, конечно, знаешь, как ведут себя продажные женщины, — зло сказал Николай Павлович.

— Что за тема для разговора! — поморщилась Александра Фёдоровна. — Так хорошо сидим, в семейном кругу.

— Да, такой славный семейный вечер, — поддержала её Мария Александровна. — Тихий уютный дом, и свои семейные люди за столом — эту картину можно заказывать для художника.

Наступило молчание; Николай Павлович глубоко задумался о чем-то.

— Как обстоят дела во вверенных твоему попечению полках? — спросил он затем Александра. — Всё ли необходимое имеется?

— Слава богу, — ответил Александр.

— Воруют много ли? — продолжал Николай Павлович.

— Не без этого, — так же коротко отвечал Александр.

— А где у нас не воруют? — вставила Мария Николаевна. — Есть хотя бы одно учреждение в нашем государстве, в котором не воруют?

Николай Павлович стиснул зубы, но сдержался.

— Борись беспощадно, — сказал он Александру. — Лишь в тебе, да в себе я могу быть уверенным.

— Кто же в этом виноват? — дерзко спросила Мария Николаевна.

Александра Фёдоровна взяла её за руку, но было уже поздно: Николай Павлович вскочил из-за стола и закричал:

— Я виноват? Я?! Да что бы вы без меня делали — вы, все?! Если бы не я, всех бы вас разогнали, кто стал бы вас терпеть? Не говорю уж о наших взяточниках, ворах, казнокрадах, но даже вы, либералы, — кому вы нужны? Думаете, Европа примет вас с распростёртыми объятиями — как бы не так! У неё своих либералов хватает, почище вас, а вы для неё, как были варварами и дикими московитами, так ими и останетесь. Не будь меня, вы давно бы были у Европы в услужении, вымаливая каждую копейку! Нет, только великая Россия способна противостоять европейским разрушителям, мечтающим превратить её в свою колонию, — и пусть в ней будут взяточничество, воровство и казнокрадство, но она останется величайшей державой на земле!

Сильнейший приступ кашля прервал его: Николай Павлович схватился за грудь и стал задыхаться.

— Выпей воды! — встревожилась Александра Фёдоровна, подавая ему стакан.

Николай Павлович с трудом отпил несколько глотков; рука его дрожала.

— Не позвать ли доктора? — спросила Александра Фёдоровна. — Тебе худо, Николас?

— Ничего, пройдёт, — с трудом проговорил он. — Тридцать лет я правлю Россией, и вот теперь, в самый тяжкий момент, могу ли я оставить её?

Снова наступило молчание, лишь слышны были вздохи Марии Александровны: «Мой бог, мой бог! Что же это с батюшкой?».

— Да, Александр, хотел я передать тебе Россию устроенной, счастливой и спокойной, но Бог судил иначе, — вдруг сказал Николай Павлович. — Сдаю тебе мою команду не в таком порядке, как желал, оставляя тебе много трудов и забот.

— Ты будто хоронишь себя, Николас, — что ты?! — с испугом воскликнула Александра Фёдоровна.

Ничего не ответив ей, он поклонился всем и пошёл к выходу.

— Николас! — позвала его Александра Фёдоровна, но он уже скрылся за дверями.

По пути в свои покои Николай Павлович увидел четырёх человек, одетых в чёрные глухие сюртуки, застёгнутые под горло, — так обычно одевались гробовщики. Он вздрогнул:

— Вы кто, зачем тут?

К ним подбежал пятый человек, одетый почему-то во фрачную пару:

— Виноваты, ваше величество! Ошибка вышла: истопник во дворце помер — угорел, пьяный был, видать… Пошли вон! — закричал он на людей в чёрных сюртуках. — Куда вас на глаза императору занесло!

— А, истопник, — ну, царствие ему небесное, — сказал Николай Павлович и пошёл дальше.

В его комнатах ждал Фёдор.

— Одеваться на бал прикажете? — спросил он.

— Нет, не поеду, — Николай Павлович снял парик с головы, стёр пудру и румяна с лица, и вытащил полковничьи эполеты из петель на плечах мундира. — Пойду, прилягу. Вели позвать Варвару Нелидову, пусть со мной посидит…

* * *

Император Николай Павлович умер 18 февраля 1855 года. Его смерть мало у кого вызвала сожаление; пространные скорбные некрологи, появившиеся в правительственных газетах, не были восприняты населением. Напротив, по всей России ходило короткое стихотворение Фёдора Тютчева, дипломата и поэта:

Не Богу ты служил и не России,

Служил лишь суете своей,

И все дела твои, и добрые, и злые, —

Всё было ложь в тебе, всё призраки пустые:

Ты был не царь, а лицедей.

А в перехваченном Третьим отделением письме Тютчева к жене, были ещё более резкие строки: «Для того чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была чудовищная тупость этого злосчастного человека, который в течение своего долгого правления, находясь постоянно в самых выгодных условиях, ничем не воспользовался и всё упустил…».

Алексей Орлов приказал завести на Тютчева дело, но вскоре Россия потерпела поражение в Крымской войне, и обстановка в стране настолько ухудшилась, что жандармам стало не до стихов какого-то поэта…

Content

Иван Саввич Брыкин, Тимофей Романович Свиридов, Иван Михайлович Снегирёв
Жизнь двенадцати царей. Быт и нравы высочайшего двора

Часть 1 Быт и нравы русских царей от Петра I до Александра I (Воспоминания И.С. Брыкина)

Предисловие

Пётр I

Екатерина I

Пётр II

Анна Иоанновна

Иоанн VI и Анна Леопольдовна

Елизавета Петровна

Пётр III

Екатерина II

Павел I

Александр I

Примечания

Часть 2 Дворцовый переворот Екатерины II и княжна Тараканова (Воспоминания А.Г. Орлова)

Петербург при императрице Елизавете. Гвардейцы и лейб-кампанцы

Екатерина II и Пётр III. Внебрачный сын Екатерины

Заговор против Петра III. Дворцовый переворот

Убийство Петра III

Похищение княжны Таракановой

Часть 3 Эпоха Александра I. Война 1812 года и тайные общества (Воспоминания П.Я. Чаадаева)

Воспитание при Екатерине II и Александре I

Лейб-гвардии семёновский полк

Война 1812 года

Кутузов и Александр I

Гусары. Денис Давыдов

«Сourage» и «choquant»

Тайные общества

Восстание 14 декабря 1825 года

Часть 4 Три дня из жизни императора Николая I (Документальная повесть)

День первый. Март 1842 года

День второй. Апрель 1849 года

День третий. Февраль 1855 года