Иностранец

Александр Афанасьев

Александр Афанасьев

Иностранец

Сербия, 2022 год. Ковидные ограничения поставили страну на грань бунта, люди озлоблены. На этом фоне происходит убийство известной модели Ани Никич, при этом сразу начинают гулять слухи что ее изнасиловали и убили албанцы. МВД Сербии просит провести расследование русского эмигранта, отставного полковника МУР Панина, у дома которого нашли труп — потому что ни один серб в таком деле не будет объективен.

Панин берется за дело и устанавливает, что Аня была беременна, и не от жениха, а от лидера национал-популистов и кандидата в президенты Богдана Жераича. Арестовать его он не успевает — с Жераичем расправляется отец Ани, бывший бандит.

Однако, Панина начинают терзать сомнения — в деле не все сходится. Он понимает, что большинство тех кто имеет отношение к делу или погибли или убиты. И возможно он — следующий в списке.

Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой, и следуй за Мною.

Лук.9:23

Видишь там, на горе, возвышается крест

А под ним — десяток солдат. Повиси-ка на нем

А когда надоест, возвращайся назад

Гулять по воде,

гулять по воде,

гулять по воде со мной!

Наутилус Помпилиус

Двенадцать мгновений весны

Пролог. 10 апреля 2022 года. Где-то в Сербии. День первый

Несчастная страна эта Сербия! В ней было много бедствий и будет еще много новых…

П. А. Кулаковский

Ночь…

В Сербии ночь — разная. В Белграде — беспокойная, с всполохами огней, с музыкой, грохочущей над Дунаем. В остальной Сербии она тихая и чуткая… такая как в деревне. Те, кто знает, какая ночь в деревне — счастливые люди…

В ту ночь — такую же как все до нее — в одной из сербских общин (провинций) по одной из районных дорог — быстро шла машина.

Машина эта была БМВ седьмой серии, но предпоследнего поколения. Такие покупают люди, которые еще не достигли успеха, но определенно на пути к нему — богатые немцы продают такие машины после того, как они снимаются с гарантии немцам победнее, а те, поездив еще пару — тройку лет, продают ее куда-нибудь в Восточную Европу. В том числе и в Сербию — а почему бы и не в Сербию?

Так вот, машина шла быстро, даже опасно быстро — но в Сербии хорошие дороги, даже те что между селами, второстепенные — и потому по ухабам машина не прыгала, ехала ровно. Музыка гремела так, что едва не вылетали стекла — и в целом, машина казалась этаким НЛО на тихой, сербской провинциальной дороге…

Я видел эту машину. Так получилось, что я засиделся допоздна, а вечером — как обычно, вышел подышать свежим воздухом, посмотреть на звезды — перед тем как идти спать. Шум привлек меня, я посмотрел на дорогу — и увидел эту машину. Мне это показалось странным… будь это Подмосковье, я ничуть бы не удивился, там постоянно гоняют такие вот… козлы по ночам. Но здесь так как то не было принято, и это было первый раз за всю мою жизнь в Сербии, когда я столкнулся с таким.

И мне это не понравилось — если и здесь начнется такое, ничего хорошего не будет. Но машина промчалась и скрылась во тьме, а я вздохнул, перекрестился — и пошел спать…

Информация к размышлению. Сербский путь часть 1

Сербия — одна из стран Восточной Европы, чья легитимность зиждется на этничности. Вообще, право нации, этноса создавать свое государство — впервые было частично признано в 1879 году на Берлинском мирном конгрессе, и видимо эта дата, а не 1917 и не 1914 год — может служить датой конца 19 века и начала века двадцатого, века крови и великих бедствий. В Берлине — впервые было признано, что какое-то этническое большинство — может выгородить себе границей территорию и создать свое государство, признанное всеми — до этого критерии легитимности были иными. На том же Конгрессе, историческое значение которого многими недооценено — была установлена и обязанность этнического большинства соблюдать права меньшинств — впрочем, это почти сразу же всеми было забыто. Наступила эпоха войн за национальное самоопределение, перекройки границ, ирреденты, больших и малых геноцидов, этнических чисток и издевательств. Из национального вопроса в Европе проистекают две мировые войны — и первая и вторая. Оргию насилия удалось прекратить только в 1945 году, когда погибло не менее 120 миллионов человек, и значительная часть Европы лежала в руинах.

Одной из стран, которой в описанный период удалось восстановить свою государственность после нескольких веков османского ига — была Сербия. Сербия была носителем одной из четырех основных ветвей центральноевропейского национального возрождения. Другими — были Польша, Чехия и Венгрия. Она же — в двадцатом веке пострадала тяжелее всех перечисленных стран. Причина кстати была озвучена на том же Берлинском конгрессе — Запад был готов на все, чтобы не допустить появления еще одного крупного славянского государства.

Сербский национализм берет свою основу в событиях битвы на Косовом поле. Это событие — мифологизировано до самой крайней степени. Во-первых, Сербия не проиграла битву на Косовом поле — были убиты оба военачальника, турецкое войско отступило. Милош Обилич, сербский воевода, который обманом проник во вражескую ставку и зарезал султана — мог быть даже не сербом, а этническим албанцем, часть из которых сражались под Косово на стороне сербов (сейчас и та и другая стороны предпочитает этого не помнить). Сын погибшего султана — не вошел в Белград, зато дочь погибшего сербского князя пошла в его гарем, а сын погибшего сербского князя — сражался с венграми во главе османских полков. Сербское государство после Косово просуществовало еще несколько десятков лет и пало потому, что сербские феодалы принесли клятву верности османскому султану вполне добровольно. Главным врагом сербов того времени считались не османы, а венгры, и османское правление считалось лучшим выходом, нежели терпеть набеги кочевников, пришедших в центр Европы неизвестно откуда.

Так, Сербия стала историей на несколько сотен лет.

11 апреля 2022 года. Близ города Ниш, Сербия. День второй

А утром — местный фермер по имени Душан Танич — готовился ехать в город, чтобы продавать плоды своего труда. Молоко, свежее и сквашенное и сыр.

Все это было сделано им самим, и его женой Даной из молока трех десятков коров, которые были у него. Несмотря на то, что с тремя десятками коров не так просто — коров они содержали, не нанимая помощников, а корма частично покупали — если не считать сена, которое Душан косил сам на тракторе.

Дети Душана давно уже выросли и покинули родительское гнездо… старший уже в Германии, двое учатся в Белграде. Больше у них с женой детей не было, хотя они и хотели.

Что касается торговли, то шла она ни шатко, ни валко, хотя и получше, чем год и тем более два назад. Вирус, будь он проклят. Никуда не сходить, в церковь не зайти и туристы все пропали. Сейчас хоть и получше стало — но все равно, люди боятся ездить, да и денег у всех стало меньше. Это плохо…

Раньше — тут не было фермеров, раньше тут была задруга. Это местный способ организации сельского хозяйства, как колхоз, но поменьше. Всего несколько семей. Но суть та же — коллективное хозяйство, поля, техника.

Раньше говорят, намного лучше было. Душан этого не застал, но отец застал, вот он и рассказывал, когда был жив. При Тито налогами не душили, можно было кредит льготный взять, удобрения продавали за копейки. Тогда даже местную, не слишком плодородную землю обрабатывали, а урожай продавали, кажется на Ближний Восток, за валюту. Тогда лучше жили, намного.

Потом Тито умер. А потом война началась — и все рухнуло. Весь привычный образ жизни. Народ в города от земли потянулся. Сельские ребята — кто в четы ушел, кто в банды, кто в полицию. А если так, положа руку на сердце — большой и разницы то не было. Каждый как мог тогда выживал…

Но вернуться домой, землей заниматься — уже никто не хотел.

Он тоже в чете воевал, четыре года. Ранили его. Вернулся, в городе помыкался, никому не нужный — пришлось возвращаться. Хорошо, что жену нашел — в лагере беженцев, у нее всю семью мусульмане убили. Хорошо, что отец был жив, хозяйство было не заброшено.

Но сейчас, зерно тут уже никто не садит — невыгодно. Кое-какие овощи — их Германия покупает как органические. Там целая схема — сертификация нужна, денег на нее нет, там сотни тысяч евро она говорят, стоит. Приезжают какие-то скупщики, у них документы эти есть. Скупают, а потом с документами продают в Германию по две цены. Один обман на свете. А зерно теперь не покупают.

Еще коровы остались. Он на грант Евросоюза купил небольшой сырный цех, сыр делает и продает. Все лучше, чем молоком сдавать, там цену не дают хорошую. Монополисты там

И пасека еще есть. Им хватает. А они умрут — наверное, дети забросят все. Или продадут, как у соседей продали.

У соседей — после стариков дом купил какой-то русский. Он землей не занимается, разрешает Душану коров у себя пасти бесплатно, и сыр покупает. Говорит, что писатель. Русский хороший. Впрочем, все русские хорошие, много Сербии помогали.

А он умрет — наверное, дети тут агротуризм устроят. Или тоже — продадут. Вымирает сербская деревня, все уехать хотят. В Ниш, потом в Белград, потом на Запад. Родная земля уже никому не мила.

Надо к русскому заехать, у него сыр, наверное, уже кончился, и молоко ему предложить. И хлеб.

Русский, наверное, купит. Он хоть и русский — но по-сербски говорит уже как серб. Кто-то говорил, что он в полиции служил, а кто-то что в армии. Но он хороший. Проблем от него никаких. Только раз Душан автомат у него видел, но это дело обычное, сейчас у всех есть, только дурак не покупает. Граница то рядом. Это при Тито ни у кого не было, и даже ездили через границу в гости, друг к другу. Детей женили. Это сейчас все как звери друг другу стали, потому и автомат нужен. А раньше — парни с той стороны к сербским красавицам присматривались — за сербку ее семье платить не надо. А мусульманки наоборот были рады жениху-сербу, потому что мусульмане женщин не уважают, у них ад в семье настоящий.

Когда такое было…

С этими невеселыми мыслями, Душан в последний раз оглядел свой трактор, заботливо подоткнул брезент и, перекрестившись, тронулся в путь…

…

Русский жил совсем рядом, несмотря на ранее утро — он был на ногах. Сразу вышел, как только Душан посигналил.

— Добродошли — поприветствовал его Душан

— Доброго дня.

— Вот, сыр есть на продажу, есть овечий, есть коровий, есть с травами. Молоко есть, мед…

Русский кивнул

— Сколько стоит?

…

А через семь часов — Душан возвращался обратно, и мысли у него были совсем не веселые…

В городе, как карантин сняли — а торговля все никак не налаживается. Как тень смерти на мир легла. И хотя их Бог миловал, не сильно зацепило — а все равно, люди еще боятся, не ездят, дома сидят.

А нет туристов — нет и настоящих цен. Потому что у многих в городе родственники в деревне, они бесплатно присылают. Раньше много покупали владельцы отелей, закупщики из самого Белграда приезжали — а теперь какие отели?

Всем бы хоть как то прожить.

Он до того и не думал, насколько они зависят от туризма. От цен, которые он устанавливает.

И плохо так не только у них, плохо везде. Многие обеднели, от того и озлобились. В Белграде митинги, словами громыхают, обещают. Хотя все уже понимают, что обещания эти — забудут ровно в ночь после выборов…

По пути он заехал к сыну Радомила, у него гостиница небольшая на дороге, шиномонтажка. Гостинцы от отца передать, по пути захватил. Овощи, мед, молоко. Данек принял, только с усмешкой. Не надо ему ничего. И гостиница у него только для вида. А так торгует он всяким… потому и денег у него — навалом. Раньше цыгане торговали, так их посадили, а торгует теперь наш, серб. Только отец не хочет верить во все в это и посылает сыну продукты, чтобы на базаре лишних денег не тратил. А Данек давно на Мерседесе разъезжает, и люди вокруг него… плохие.

Нехорошие мысли прервал резкий толчок, от которого Душан чуть с сидения не выпал. Трактор повело, он с трудом остановил его. Спрыгнул с сидения… кабина открытая.

Вот же дьявол!

Ось, кажется. Почти до дома доехал…

Вот как так.

Теперь сначала надо как то это все до дома. А потом обратно ехать в город, за деталями. Чиниться. Трактор старый, тоже титовских еще времен.

Ой, Господи…

Придется теперь идти до дома пешком. Выводить машину, ехать до города. Потом там деталь покупать и сюда ехать….

А с сыром непроданным что делать?

Душан подумал, и решил — до дома он сыр не унесет. Надо его спрятать, а потом идти до дома. Если кто и подойдет — брать тут будет нечего, кроме самого трактора, да и кому он такой нужен, тем более что сломанный? Пусть берут, рухлядь старая. А сыр — будет спрятан.

Да, так и надо.

Душан перешел на другую сторону трактора, чтобы посмотреть, нет ли укромного места в пределах прямой видимости, чтобы сыр там оставить. И чтобы в тени, и чтобы таскать недалеко было. А то уже не мальчик… годы…

Дорога была… как бы на насыпи, справа канава, потом лужок и деревья. Душан посмотрел на деревья, удовлетворенно хмыкнул. Да, вот там он их и оставит. Потом он перевел взгляд ниже, чтобы понять, есть ли тропка, как до тех деревьев добраться. И увидел — прямо перед собой что-то белое…

Он достал очки, которые носил не всегда, а только «для близи». Но сознание уже подсказывало ужасное, чего Душан никак не мог и не хотел допустить. А именно то, что он видит труп.

…

Труп!

Душан снял очки. Потом надел. Потом снова снял.

Женщина. Там лежит женщина. В платье.

— Эй! — позвал ее Душан, робко надеясь на чудо — ты что там лежишь, вставай!

Но она не пошевелилась.

И что делать?

Душан беспомощно посмотрел на трактор. Потом на часы зачем-то. Потом опять на ту женщину.

Если бы трактор был на ходу, он бы просто уехал. Этого еще не хватало ему — труп найти. Пусть кто-то другой разбирается.

Но трактор сломан.

Звонить в полицию? Ага, приедут, скажут — а где это вы были, уважаемый? Ах, в городе? А у кого конкретно в городе вы были? И что он им скажет? Что взял у Радомила продукты и завез Данеку? По пути? А то, что Данек торгует всяким, это вся округа знает. И что будет? Начнут выспрашивать, что да как. Подумают, что это он убил.

Идти до дома, как и планировал?

А если кто будет проезжать, увидит, трактор стоит, остановится. Посмотрит, а там труп. Вызовет полицию, полиция приедет — а там трактор. Чей трактор?

Известно, чей. И придут к нему.

Так что же ему делать?

Ох, лучше бы он ногу сломал…

И тут мелькнула спасительная мысль… Душан вспомнил — кажется… тот русский, он упоминал, что служил в полиции! Да, точно! Так и было!

И Душан, бросив сломанный трактор с остатками непроданного товара — что есть сил, бросился бежать обратно по дороге, в сторону дома, где жил русский…

…

А у меня как раз было вдохновение. Я сидел и писал.

Что я пишу? Ну… что может писать отставной полковник полиции? Понятно, что полицейские детективы. Что еще может писать отставной полицейский, выброшенный на обочину жизни?

Сколько в них правды? Немного если честно. И эта правда никому не нужна. Люди хотят верить в лучшее, хотят верить что если в отношении их будет совершено преступление — то приедут, спасут если успеют, помогут… накажут тех кто это сделал.

А знаете в чем правда? Правда в том, что всем — пофиг. Вот реально — пофиг. На нашем поколении — полиция кончилась как таковая. Вопрос даже не в коррупции, это — частность. Вопрос в том, для чего ты идешь в полицию. Помогать людям — или?

Я как то раз слышал, как преподаватель в школе милиции вполне откровенно сказал перед классом молодых пацанов, в чем суть работы. Суть — в том, чтобы продержаться двадцать лет, потом выйти на пенсию и… жить.

Вот оно! Я не преуменьшаю опасности взяток, но все-таки взяточник сейчас — это паршивая овца, не все отваживаются, особенно внизу, на земле. Сейчас с одной стороны зарплата не такая плохая, а с другой стороны у всех телефоны, микрофоны, камеры. Запишут, сольют в Ютуб — кому это надо? Потому — с коррупцией вроде разобрались, по крайней мере, свели ее до приемлемого уровня — но лучше не стало.

Вопрос в мотивации. Если ты идешь в полицию с четким намерением перекантоваться как то двадцать лет, а потом идти на пенсию и жить с новой работой и пенсией заодно — хорошего ничего не будет. Если тебе пофиг на то, что грабят и убивают, что в твоем городе, на твоей «земле» орудуют преступники — толку от тебя как от полицейского не будет, хоть учи тебя, хоть не учи. Вот тем, кто учил нас — пофиг не было. Про них можно было много чего рассказать — они и насчет урвать были не дураки, и пили по-черному, и били, и издевались. Но они на самом деле были ментами. И свою землю — они воспринимали как свою. Легавыми они были. И забредшим волкам — спуска не давали. И умирали — хорошо, кто доживал до пятидесяти. Потому что это работа на износ. Но только если работать, а не отбывать номер двадцать лет.

И как вот рассказать эту правду читателям детектива? Что это за детектив такой — совершено убийство, а Эркюлю Пуаро, например — пофиг, он свою повышенную пенсию на карточку за службу в бельгийской полиции все равно получит, ну а то, что убивают… дело житейское. Все мы смертны, однако…

А? Никакая Агата Кристи до такого сюжетного поворота не додумается…

Потому-то приходится врать. Изображать сыщиков горящими на работе. Иначе — книгу не продать.

А так — продается нормально. Часть под своим именем, часть — под чужим. Пробую писать еще на английском, но пока — в стол. Для того чтобы писать книги на каком то языке — нужен уровень. Не все могут. Не каждый писатель — Булгаков.

Пять листов до обеда. Нормально — не авторских конечно, у меня своя норма. В книге — примерно от ста двадцати до двухсот моих листов. И если ты за день не написал ни строчки — день прожит зря. Не слушайте тех, кто говорит про то, что нет вдохновения. Дело не в этом. Писательство — скорее все же ремесло. И если не умеешь, или писать не о чем…

Во второй половине дня надо на стрельбище съездить. Оно тут недалеко. Я уже гражданин, так что право на оружие у меня есть, и оружие — я купил. Здесь оно есть у всех, Сербия — страна с наибольшим количеством оружия на душу населения. Завод в Крагуеваце работает, у меня там уже знакомые есть — русских там уважают, как и везде в Сербии. Вот и поеду отстрелять винтовку, которую мне сделали — легендарную М76, новодел, из опытно-экспериментальной партии мне продали. Причем для меня сделали «стиль Драгунов», приклад как на СВД, не как на канонической М76. А вот патрон канонический — 7,92 Маузер…

Потом еще попишу. Уже для себя. У меня есть произведение, которое я пишу для себя, и в нем уже не вру. После моей смерти — опубликуют… я надеюсь…

Компьютер перешел в спящий режим, пока я думал над новым сюжетом и над враньем в старых. Потом — я хотел снова начать писать, но услышал какие-то крик и на улице, а потом кто-то забарабанил в дверь.

Компьютер тут же включился без пароля, показал изображение с камеры наружного наблюдения, скрытой. Я узнал Душана… он был как не в себе. Сбесился что ли, в дверь колотит. Что происходит?

Я немного подумал. Потом достал пистолет — болгарский Макаров — и сунул в карман. Береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. Пистолет кстати легальный, купленный законно.

Душан продолжал стучать в дверь. Я пошел, приоткрыл, поставив ногу на всякий случай.

— Что случилось?

— Там труп!

Я едва дар речи не потерял.

— Какой труп? Ты о чем? Где труп?

— Там… в канаве… труп… женщина убитая.

Этого не хватало.

— Погоди. Я сейчас оденусь…

…

До места мы добрались минут за пять — его отмечал трактор Душана, скособочившийся на обочине. Прицеп был накрыт какой-то мешковиной…

— Там…

— Стой!

Я осторожно подошел к обочине — не рядом с трактором, дальше. Первое, что бросилось в глаза — синее с белым платьице…

Как сломанная кукла.

Твою мать…

Я до последнего думал, что Душан в чем-то ошибся, что ему почудилось, что там просто перепившая телка лежит. Но сейчас — стоя на обочине и смотря на лежащий в канаве труп, я понял — нет, не привиделось.

— Ты туда спускался? К ней подходил? Прикасался?

— Нет — Душан замотал головой

— Точно нет? Может, пытался понять, живая ли?

— Клянусь Богородицей, не ходил.

— Ладно…

Я огляделся по сторонам. Место глухое, по этой дороге мало кто ездит. Поворота нет, значит, ее выбросили, она не выпала. Внешних повреждений тоже нет, причина смерти не очевидная, там вскрытие уже установит. По виду не изнасилована.

— Звони в полицию. Телефон есть?

— Да. Да… имеем.

— Вот и звони.

Сам я посмотрел на дорогу. Следов нет, и на обочине тоже. Может, экспертиза что-то и установит, но… дождей давно не было, обочина как камень. Нет, ничего не найдут…

Странно все это. Вон там лес. Если хотели скрыть — почему там не выбросили, там бы ее в лучшем случае через несколько дней нашли. Может, не знали местность, боялись заблудиться? Отсюда вижу — труп свежий, максимум суточный. Может, даже этой ночью.

Машина! Та тачка, БМВ! Да неужели…

Поехали кататься, пьяные. Наверное, и обдолбанные. Девчонка на скорости выпала, свернула шею. Остальные испугались и уехали. Могло быть? Запросто. Большинство преступлений так и происходит — по глупости, по пьянке, по недоразумению. Осознанные тяжкие преступления против личности — довольно редки. Когда я работал — у нас четыре из пяти убийств были бытовыми. Их и не раскрывали, а оформляли. Протрезвевший убийца, осознавший что натворил — либо сразу шел сдаваться, либо задерживался за сутки — двое…

— Позвонил?

— Да.

— Чего сказали?

— Приедут…

— Ладно…

Душан поежился, перекрестился

— Страх какой.

— Не узнаешь ее? Местная?

— Нет…

— Да погоди ты, не вздумай туда ходить! Отсюда смотри…

— Нет… платье незнакомое… нет… да и не ходит у нас так никто.

— Вчера слышал что-нибудь? Вечером, ночью?

— Да нет. Мы коров подоили, и спать легли.

Понятно.

— В полиции лишнего не говори. Нашел и все, больше ничего не знаю. Будешь говорить, на того думаю, на этого — сам же потом пожалеешь…

…

Через три часа местная жандармерия повезла нас в «управу» разбираться.

Полицейская управа Ниша — располагалась в большом, полукруглом здании времен развитого титоизма, с тех пор ни разу не ремонтировавшегося. Пропускной режим был хреновый, вахтер сидел, но по факту проходил, кто хотел. Нас не разделили, чтобы мы не смогли договориться, а просто оставили в коридоре и попросили подождать. У меня пистолет на кармане — но никто и не подумал обыскивать.

Жареный петух по-настоящему еще не клевал?

Нет, клевал, Косово рядом совсем. Не поняли?

Мы, русские — очень хорошо умеем жить этаким военизированным лагерем. Каждый в нем моментально находит свое собственное место. А тут — не умеют.

И я не знаю, хорошо это или плохо…

Так мы сидели полчаса, может и больше и уже успели заскучать. Потом появились, наконец полицейские, и развели нас по разным кабинетам…

…

Меня допрашивал совсем молодой парень, худой, чернявый, чем-то похожий то ли на турка, то ли на албанца. Он ходил в неуставной кожаной куртке, за карман дужкой были зацеплены очки. Мне он понравился. Я умею отличать случайных людей в полиции от тех, кто там действительно должен быть, от легавых собак, для которых догнать зверя и вцепиться в него зубами — лучшая награда. Этот был как раз из таких, легавых. Может, опыта и знаний у него и маловато, в оперативной тактике слабоват — но если есть желание, можно многого добиться.

— Панин Александр…. — сказал он, смотря на скрепленную степлером распечатку, в которой явно была информация обо мне

— Никитович — подсказал я

— Гражданин Сербии.

— С прошлого года.

— Вы владеете сербским языком? Желаете переводчика?

— Владею. Переводчик не нужен.

Детектив посмотрел на меня

— И сказал бы, добродошли, да не та ситуация.

— Понимаю — сказал я

Детектив посмотрел на меня, потом снова углубился в планшет с рапортом

— Как вы оказались на дороге?

— Да случайно — сказал я — Душан, то есть гражданин Танич — он фермер, живет дальше по дороге. Он ко мне заезжает, утром, когда на базар едет, я у него покупаю сыр, молоко. Вот и сегодня заехал…

— В котором часу?

— В семь.

— Так рано?

— Он на базар ехал. А я рано встаю, я же русский.

Сербы рано не встают

— Хорошо, дальше?

— Ну, дальше, я за компьютером сидел, книгу писал. А через пять часов, то есть без десяти двенадцать, слышу крики. Душан бежит бегом, сам бледный, говорит — там труп в канаве у дороги. У него трактор сломался…

— Трактор сломался? Он вам так сказал?

— Ну, да.

Я понял ход мыслей.

— Да вы что. У его трактора скорость двадцать километров в час, максимум. На таком если и захочешь, человека насмерть не собьешь.

— Ну, хорошо…

…

— А почему он к вам побежал? Почему сразу полицию не вызвал?

— Не знаю. Испугался, наверное.

…

— Мой дом ближе всего по дороге.

— Что вы сделали потом?

— Оделся и с ним пошел. Дошли, смотрим, там, в самом деле, труп.

— А как вы поняли, что это труп?

— Ну…

А в самом деле — как?

Почему я сразу подумал что это — труп? Я не спускался, пульс не проверял. Но почему то я сразу понял, труп.

— … лежит, неподвижная, в канаве. Если бы пьяная была, пошевелилась бы.

— Вы подходили к трупу?

— Нет, конечно.

— А Танич?

— Нет, по крайней мере, при мне. Я запретил. И он мне говорил, что не подходил.

— А почему? Может, человеку плохо…

— Да не двигалась она! А подойти — значит, натоптать, может, уничтожить какие-то улики, помешать полицейскому расследованию.

— Вы специалист по полицейскому расследованию?

— Я телевизор люблю смотреть. Детективы.

Детектив пытался придумать еще что-то, но не получалось. Решив, что пока достаточно, он забарабанил по клавишам. Потом — зашипел принтер, выбрасывая горячий лист бумаги.

— Прочтите и распишитесь. Если что непонятно — спрашивайте.

С моих слов записано верно, мною прочитано…

— Уезжать никуда не собираетесь?

— Пока нет.

— Если соберетесь, дайте знать.

— Непременно.

14 мая 2022 года. Близ города Ниш, Сербия. День пятый

Я подумал, что это всего лишь еще один странный эпизод в моей жизни, в которой их и так было достаточно. Но как оказалось, неприятности мои — только начинались. И не только мои.

История эта с трупом девушки в канаве — начала обрастать подробностями с самого начала. Про нее писали газеты. Как оказалось, это была Аня Никич, семнадцати лет от роду, несмотря на юность уже довольно известная модель. Постоянно проживала в Белграде, хотя сама была как раз из Ниша. У нее был парень, довольно известный футболист, в этом году вышел за Партизан, успел назабивать… в общем будущая звезда.

Про то, что произошло газеты, писали скупо и в чем-то противоречиво. Если верить им, получалось, что перед смертью она встретилась со своим парнем, а потом отправилась тусить на берег Дуная — там полно барж пришвартовано, на которых дискотеки полуночные происходят. Отправилась одна.

Я умею читать между строк, и сделал вывод, что с парнем она серьезно поссорилась. И отправилась «забыть его». То есть, в разгул.

Проблема в том, что после этого ее местонахождение оставалось неизвестным всю ночь, следующий день и еще ночь. После чего ее и нашли. При этом она успела, как то вернуться в родной Ниш, но как — журналисты не узнали.

Короче говоря, дело было темное, усугублявшееся еще и тем, что у народа денег нет, и народ на грани. А Сербия — она похожа на Россию еще и тем, что простых объяснений случившегося тут не ищут. Везде — жидомасоны, всемирный заговор Запада и все такое. Тут — начали ходить упорные слухи о том, что девушку изнасиловали и убили какие-то, то ли косовары, то ли боснийские отморозки — мусульмане то ли шиптари. Вроде как их видели на дискотеке в Белграде. Официальные газеты этого не печатали — но слухи множились…

…

В свое время — у Югославии было свое производство прицелов. Прицелы были скопированы с наших ПСО, но были и отличия, в частности кратность прицелов — шесть, когда у нас четыре. Назывались такие прицелы — ЗРАК. В остальном все тоже самое, даже специальный экран на военных моделях, чтобы засекать ночью излучение ИК — прожекторов. На то время — это было очень круто.

Но прицелы производились в Боснии, и во время войны завод был разрушен. Да так и не восстановился. Производство оружия в Крагуеваце сохранилось, но теперь сербы ставят на свое оружие белорусские прицелы. Я же на свою винтовку поставил довольно редкую «Минуту» — прицел, который перед самым распадом СССР был принят на вооружение как замена ПСО-1. Их не так много сделали, найти такой в хорошем состоянии — большая редкость. Но я нашел…

Было утро, раннее утро, довольно сырое. Здесь, в Сербии климат не такой как у нас, лето намного теплее, но сегодня погода была почти русской, прохладно и сыро, вода буквально в воздухе висит. Такая погода — меняет траекторию пули, хотя 7,92 довольно устойчивая в этом плане. Вообще отличный патрон, лучше нашего и только проигрыш Германии во Второй мировой и последующее распространение патрона 7,62 НАТО не дали ему закрепиться.

А вот в Югославии он стал основным. Причин много, в том числе и нежелание Тито даже в мелочах под кого-то ложиться. Но главное конечно было то, что Югославия стала одной из тех стран, что после войны скупила немалую часть оставшегося бесхозным оружия Третьего рейха. Они и американское покупали, а потом на наш патрон переходили. В итоге — во время Гражданской войны у них было на вооружении только пулеметных патрона — три: наш, немецкий и НАТО. Это создавало большие проблемы в снабжении — сербские четники той войны, с которыми я не раз разговаривал, рассказывали, что у них было немало пулеметов и винтовок под немецкий патрон, а самих патронов не было. Тито перед смертью все же задумал переход на советский патрон 7,62*54 как пулеметный и винтовочный и НАТОвские 5,56*45 как автоматные — но не успел. Кстати, те же четники говорили, что русских патронов у них как раз хватало, и самых новых годов выпуска. Думаю, вывод Западной группировки войск сопровождался еще большей коррупцией, чем это попало в газеты…

Сейчас все это в прошлом. Остались только люди — четники, которым уже по пятьдесят лет, да винтовки — безмолвные свидетели той страшной, одновременно героической и преступной эпохи. Все это — встречается на стрельбище местной стрелковой дружины в горах, куда захаживаю и я. Местные — в основном участники тех бесславно закончившихся войн и им сочувствующие — чужих не особо любят, но к русским это не относится.

Впрочем, к делу.

Мишенью была канистра с водой, синяя. Раньше там тормозная жидкость была. Она была поставлена на стрельбище в пятистах метрах от меня, с небольшим уклоном. Колебания травы, едва видные в этот прицел — подсказывали мне направление ветра…

Палец — в нужный момент сам дожал спуск, винтовка бухнула. Отдача кстати не такая резкая как на нашем патроне, хотя жесткая. Всем хорош этот патрон, всем…

— Правее на фигуру. Высоту угадал.

Это мой корректировщик, зовут его Стефан. Он бывший снайпер, работал на Сараевских высотах. Это сейчас всех, кто там был, считают военными преступниками, хотя там далеко не гражданские были, и что мусульмане творили — о том предпочитают не помнить. Как и о том, с каким трогательным единодушием выступали на одной стороне ЦРУ США и Корпус стражей исламской революции — одни поставляли в зону конфликта оружие, другие — боевиков. В это сейчас и поверить сложно — но ведь было! Впрочем, это хвост долгой, очень долгой исторической тенденции. Запад, прежде всего христианский Запад и ислам находятся в конфликте еще со времен Крестовых походов, захвата Испании и двух осад Вены. Но вот какая интересная штука получается — весь этот конфликт моментально сходит на нет, если речь начинает идти о противостоянии славянам. Тут же, в момент находится общий язык! И неважно, какая на дворе эпоха. Что британцы лезли на наш Кавказ в веке девятнадцатом, и до последнего спасали Османскую империю от полного разгрома соединенными силами славян. Что Бисмарк провозгласил себя защитником мусульман, а Гитлер эту тенденцию в германской внешней политике продолжил. Что весь Запад, в том числе и Британия и США подкармливали афганских моджахедов, а некоторые — как например министр обороны Польши — ехали воевать за них. Что сейчас объединенные силы Запада выступили против Сербии, что в Боснии, что в Косово.

Это даже не политика. Это традиция. Потому не стоит ни осуждать ни ужасаться. Все эти истории про расстрелянных на сараевских улицах мирных — это все в пользу бедных. И смотреть надо в широком контексте. Про изнасилованных, зарезанных, четвертованных, распятых сербов — почему то не говорят. Как и о нынешнем премьере Косово, который ушел от наказания за личное участие в убийствах, потому что все свидетели против него — кто пропал, кто замолчал. И гаагский трибунал это проглотил — это не сербов сажать.

Отвлекаюсь. Значит, на фигуру…

Военный прицел чем и хорош — он позволяет быстро вносить нужные поправки, если ты владеешь методикой. Я внес поправку на глаз, не крутя барабанчики прицела — и выстрелил снова.

— Центр.

Есть. Еще раз.

— Центр.

Пристрелялся…

…

Местная стрелковая дружина — обычное дело: мужики, которые знают оружие, любят его и время от времени собираются вместе. По сути это готовые четы, парамилитарные формирования. В отличие от России — местные власти относятся к такой деятельности с пониманием. Потому что все понимают — рано или поздно война возобновится, и Сербии опять будет рассчитывать не на кого. Кроме как на русских.

Потому то сербы и говорят — с русами нас триста миллионов, а без русов — два грузовика. Ошибаетесь, братушки. Уже сто семьдесят. Если с белорусами — сто восемьдесят. Предала нас Украина. Не Россию — славян предала.

Сербы кстати про это знают — за новостями тут следят. Не то чтобы они ненавидели Украину — они просто не понимают, как так можно. Как можно самим, своими руками — приглашать на свою землю солдат НАТО, как можно принимать в своих портах американские корабли. Для сербов это примерно так же как выйти из дома без штанов и пойти по делам. Это вызовет не то что осуждение — скорее недоумение.

Понятно, что спрашивают меня, я отвечаю, что среди украинцев много католиков и они как поляки и хорваты. Сербы понимающе кивают — для них это понятно. Поляки кстати тоже разные бывают — иногда к нам заезжает Зденек, дальнобойщик. Он не то чтобы любит Россию — но он сильно уважает Путина, а свои власти называет не иначе как придурками. Эта история с нашествием беженцев из Африки и Ближнего Востока — многим дала по мозгам. В Чехии, например уже сейчас видно четкое разделение: ученики старших классов, если спросить, кто они — говорят что европейцы, а младших — что славяне. В Словении — националисты уже фактически у власти. В Латвии — вдруг местные националисты заговорили о том, что если понадобится, они вместе с русскими быстро наведут порядок — вместе с русскими. Итальянцы выходят на митинги с требованием выселить всех чеченцев после того, как трое чеченцев после дискотеки насмерть затоптали местного парнишку. Что касается поляков — они еще в девяностые приняли двадцать тысяч чеченских беженцев, заселили в город Белосток на границе с Белоруссией — и теперь там в некоторых районах опасно даже днем.

Так что, после надежд девяностых и сытости нулевых — все плавно сползает куда-то в конец девятнадцатого века, и выбор, в сущности, прост. Если ты не хочешь, чтобы в твоем городе произошел гей-парад, а сын пришел из школы и рассказал про урок сексуального просвещения, где разыгрывались сценки из жизни гомосеков. Если ты не хочешь, чтобы к тебе соседями заселили семью афганцев, чтобы твою несовершеннолетнюю дочь изнасиловал мигрант, а суд отпустил его на основании того что «он не мог получить сексуальную разрядку иным образом»[1]. То тогда вспоминай, что ты славянин и покупай автомат. Славянин сейчас, в Европе двадцатых годов двадцать первого века — это снова звучит гордо.

Блин, а ведь можно стихи написать…

Если не хочешь, чтобы в твоем городе произошел гей-парад

Если не хочешь, чтоб твою дочь насиловал мигрант,

То тогда вспоминай, что ты славянин

И покупай автомат…

Хреновые стихи?

Или жизнь — хреновая?

В общем, постреляли мы, патронов тридцать я сжег — для тренировки с высокоточкой достаточно. Постоял, посмотрел на облака над горами — уже развиднелось, дождь прошел. И только собрался ехать домой, как ко мне подошел Деян. Он в городе автомеханик и заодно комендант стрельбища. Я подумал, что надо за стрельбище заплатить… так то брали откровенно мало, тут не зарабатывали, но времена сейчас…

— Послушай, Саша.

— Да?

— Тут один человек тебя ждет, поговорить хочет. Он из Белграда.

Я насторожился

— Из полиции?

— Нет, не полиция. Другой человек

Я пожал плечами

— Ну, пусть сюда идет, поговорим.

Но серб не уходил.

— Ты не понял, Саша. Это очень хороший… уважаемый человек.

— И в самом деле, не понял — сказал я

— Та девочка, которую нашли… которую ты нашел. Она ему родственницей была. Горе у него…

Е-мое…

— Сочувствую, но я то чем могу помочь.

— Ты его послушай, он тебе скажет. Ты его пойми, человек он сложный. Но… горе у него, большое горе.

…

— Ты про Аркана слышал?

— Да… но Аркан же мертв.

— Он тогда ему помогал много. И сейчас помогает. А эти шиптары…

И Деян разразился страшными ругательствами. Этого мне только не хватало… мафия.

— Я с ним поговорю. Но обещать ничего не могу.

— Обещать и не надо. Выслушай его.

— Как его зовут?

— Василий его зовут. Василий Никич…

— Хорошо, скажи ему, вечером в городе…

Деян покачал головой

— Он приехал. Тут тебя ждет…

…

Машины стояли на дороге. Примерно в трехстах метрах от стрельбища. Дорога была узкой, горной, утоптанной, две машины разъезжались с трудом.

Я остановил свою, вышел. Бросил пистолет обратно в машину, меня обыскали. Судя по повадкам — неплохие профи, впрочем, сербы на рынке частных охранных услуг котируются, они даже Дональда Трампа охраняли. Кортеж крутой — три машины, Мерседес и два внедорожника. Мафия.

Я сел в машину — и закрывшаяся дверь полностью отсекла от внешнего мира. Чем хороши машины этого класса — внешний мир для тебя перестает в них существовать. Хотя рано или поздно — выйти придется.

Нельзя жить в мире и быть свободным от него.

— Добрый день.

— Добрый.

Сказано было по-русски. Человек на заднем сидении машины, был пожилым, невысоким. Бросились в глаза его руки — покрытые седым волосом, крупные и явно сильные. Не белоручка, пробивался этими самыми руками…

— Говорить по-русски будем? — спросил я

— Можно и по-русски. Я много с Россией работал, знаю русский язык.

— В таком случае разрешите принести вам свои соболезнования.

Человек сделал резкий жест рукой, как будто осу отгонял.

— Пустое! — резко сказал — это вы ее отцу принесите. Пустой человек, только говорить много любит. Был четником, а теперь… болтун.

— Кто она вам была?

— Племянница. Внучатая.

В машине повисло тяжелое молчание. Его прервал хозяин машины.

— Я Василий Никич. Слышал обо мне?

— Нет.

— Все равно. Полиции ты все рассказал?

Я пожал плечами

— Что мне скрывать? И зачем?

— Да, конечно. Зачем…

Снова повисло молчание.

— Месяц прошел — констатировал этот человек — а убийц не нашли. От полиции толку нет никакого.

— Но… — осторожно сказал я — дело как я понял, почти раскрыто. Только этих негодяев найти… мелких.

Никич зло стукнул кулаком по подлокотнику

— Ничего оно не раскрыто! Никто его и не раскрывает, никому не надо! Проще всего сказать — во всем шиптари виноваты!

…

— Аня была хорошей девочкой. Правильной! Она не пошла бы с шиптарями!

Я промолчал.

— Я навел справки о тебе в Москве. Ты в полиции работал. Знаешь, что о тебе сказали?

Я снова промолчал…

— Что ты как бультерьер. Вцепишься — не выпустишь. И что в тебе страха нет.

— Это не так. Страха нет только у дураков.

— Я хочу, чтобы ты нашел убийц Ани. Я тебе заплачу

Я лишился дара речи

— Сколько ты хочешь?

— Нисколько.

— Человек, который говорит нисколько, хочет очень многого. Назови цифру.

— Подождите… вы не поняли. Я не возьмусь за это дело. Потому что не имею права. Я иностранец.

Василий кивнул

— В том то все и дело. Иностранец. То, что нужно. У нас все друг друга знают, покрывают, все родственники. Страна то маленькая. Проше всего сказать — шиптари — и спать идти.

…

— Почему ее выбросили именно здесь? Почему не в Белграде!? Бросили бы тело в Дунай — может, ее совсем бы не нашли. Почему здесь?

В общем, правильный вопрос

— Может, она сама приехала, это ее родной город. Может, ее тут нашли шиптари?

— Что ты глупости говоришь?! Какие тут шиптари?! Их бы тут убили!

И верно.

— Я дам тебе полмиллиона. И еще полмиллиона, если назовешь мне имя убийцы.

— Это невозможно. Делом должна заниматься полиция.

Василий нехорошо улыбнулся

— Правильно, полиция. А если она тебя и попросит о помощи?

— На каком основании? — не понял я

— Никаких оснований не надо. Просто попросит. У нас все по-своему делается, друг. Вот, возьми пока.

Я отверг деньги.

— Никаких денег я не возьму.

— Как знаешь…

Никич постучал тростью по перегородке, отделяющей пассажирский салон от места водителя. Щелкнули внутренние замки — двери открылись…

…

Первым делом, вернувшись домой и даже не почистив винтовку, я залез в компьютер и набрал имя «Василий Никич» в поисковой системе. То, что я увидел, меня не обрадовало.

Никич — еще до войны делал карьеру в СДБ — югославской госбезопасности. Был главой госбезопасности в Пожареваце, что сразу снимало все вопросы о его политических пристрастиях — сербофил, сторонник Милошевича.

История падения Югославии имеет общие черты с распадом СССР — и там и там имелась не афишируемая, но серьезная проблема государствообразующей нации. В партии — был клан интернационалистов и клан националистов, как и в КПСС. У нас расстреляли группу Вознесенского, которые планировали создание в Ленинграде русской компартии. У них — политический крах потерпел Александр Ранкович, не только сторонник просоветского курса, но и сербофил. Но сербофилы остались. В отличие от СССР — у сербов имелась своя компартия, и после смерти Тито — противоречия обострились до предела. Скажу один пример — республики встали стеной, чтобы не допустить строительства в Белграде метро за общий кошт, а сербы вывернулись из ситуации и стали строить… подземную электричку! Этот маршрут, кстати, существует и поныне, и диковато видеть на станции метро электричку. Но уже тогда было понятно, что ничего хорошего в будущем ждать не приходится. Так и получилось — конец восьмидесятых, экономический кризис, дружба народов вспыхнула с удвоенной силой — и страна на сей раз не выдержала.

Никич работал уже в Белграде в госбезопасности до девяносто шестого, потом его попросили. Понятно, почему — Милошевич тогда искал контактов с Западом, а Никич был в числе самых одиозных деятелей режима. Он ушел из СД Б и занялся бизнесом, успешно.

То, что он как то связан с Арканом — в этом ничего удивительного не было. Югославия нашла способ экспорта преступности, уникальный для Европы. У Тито все было просто — ты можешь ехать грабить банки в Германии и зарабатывать для страны твердую валюту. Но ты должен заодно выполнять поручения СДБ и отстегивать долю. И не сметь грабить банки дома. А так — можешь возвращаться, по запросам тебя искать никто не будет.

Если Никич сербофил — он мог и Аркана курировать, и много чего еще. В те времена — полный бардак был и многие рыбку в мутной воде ловили. Например — в восемьдесят девятом из взбесившейся Румынии — именно через Югославию, через эти места ушли тысячи и тысячи оперативников румынской секретной полиции — Секуритаты, боевики спецшкол подготовки бойцов мировой революции, которые курировал Андрута Чаушеску, брат расстрелянного президента. Они уже устроили бойню в Бухаресте — по взрослому, с неизвестными снайперами, бьющими с крыш, с танками — а теперь они уходили. Здесь многие и остались, кто-то влился в ряды СДБ, кто-то оказался среди боснийских мусульман, где быстро нашел себе дело. И к последующей трагедии самой Югославии эти люди имеют куда больше касательства, чем это принято признавать.

Какое-то время он работал в Москве… понятно. Это начало нулевых, тогда комната стоила несколько тысяч долларов. Кстати, люди связанные с Милошевичем, понимая что ничем хорошим то не кончится — в свое время огромные деньги вкладывали в скупку квартир в Москве — и потом ох как хорошо поимели на этом.

Сейчас Никич вернулся в Сербию. Занимается бизнесом, много каким, но ничего конкретного. Спонсирует спорт и политику.

Так значит, Аня Никич была его внучатой племянницей!

Ничего себе. Тогда не завидую тем, кто на нее руку поднял. Сербская мафия и из-под земли достанет.

Но лезть в это я не хочу. Хватит с меня.

Довольно.

Информация к размышлению. Сербский путь часть 2

В девятнадцатый век — век самоопределения — Сербия вошла этаким призраком. В отличие от поляков — у сербов в начале девятнадцатого века не было недавнего опыта государственности, не было интеллигенции, не было собственных феодальных элит. У хорватов, кстати, все это было — они в одиннадцатом веке заключили династическую унию с венграми, и у них был собственный парламент, интеллигенция, элиты и язык. Сербы вынуждены были начинать с нуля, как впрочем, и чехи. Но в отличие от чехов, у которых была своя интеллигенция и она то выступала в авангарде национального пробуждения — у сербов хранителем национального самосознания была православная церковь. Сербство, по сути, и сохранялось только благодаря церкви и песням — плачам, которые исполняли в крестьянских избах. Тем не менее, для возрождения народа этого оказалось достаточно.

В самом начале 19 века — в Османской империи случился кризис, вызванный самоволием янычар. Янычары, некогда отборный корпус турецкого войска, набранный из обращенных в ислам мальчиков с покоренных территорий — постепенно начал превращаться в некое подобие земельных феодалов, произвол которых уже всерьез угрожал султану и его власти. Султан Селим, пришедший к власти, застал страну в разорении и беспорядке — только что была проиграна вторая битва за Вену, бюджет государства был пуст, с севера наседала прошедшая через модернизацию несколько десятков лет назад Российская Империя. Селим решил провести реформы, аналогичные тем, которые провел Петр I в России — и начать с европеизации Империи и замены корпуса янычар (османский аналог стрельцов) на небольшую, профессиональную европейскую армию. Корпус янычар к тому времени был не просто небоеспособен — начались куда более грозные процессы. Янычары стремительно превращались даже не в дворянство — они превращались в многочисленную, хорошо вооруженную и не ставящую ни во что государство и султана шляхту по польскому образцу. Происходило самопроизводство янычар в элитный класс Империи. По Стамбулу шатались готовые на все люди, янычары рекрутировали в свой корпус молодцов за деньги, так как государство обязано было кормить и содержать янычар. Из двенадцати тысяч мужчин состоящих в янычарских списках Стамбула служили только две тысячи. Наконец, в провинциях Империи янычары были близки к тому, чтобы стать классическими европейскими рыцарями — феодалами. В Белграде, например, хозяйничали четверо — Фошич, Джеврлич, Аганлия и Юсуф. У каждого из них в подчинении было примерно по двести — триста всадников, номинально они относились к султанской гвардии, на самом же деле не подчинялись никому кроме этих четверых. Они грабили местных крестьян, и часть добычи отправляли в Стамбул, причем себе они оставляли все больше, а в Стамбул отправляли все меньше. Никакой другой османской власти здесь, кроме как эти четверо и их конники — не было.

Забегая вперед — Селиму просто не повезло. Он и его советники ориентировались на Францию, но именно в тот момент, когда они начали реформы — во Франции полыхала революция. Селим не знал что делать — он не мог просить ни помощи, ни денег, ни присылки советников — там головы летели на мостовую. Если бы французы не начали революцию — то уже через несколько лет, под руководством опытного и мудрого Людовика Шестнадцатого они могли бы сделать Османскую Империю своей колонией, своей житницей и создать империю больше, чем англичане. Но они предпочли свободу, равенство и братство перед ножом гильотины.

В то же самое время — сербское крестьянство переживало что-то вроде возрождения. Белград лежал на самой границе, за пограничной рекой была богатая Австро-Венгрия, скупавшая все, что производилось в Сербии и прежде всего свинину. Сербы специализировались на производстве свинины, потому что любое другое мясо у них бы отняли янычары. С той стороны пограничной реки — были австрийские укрепления Военной границы или Воеводины. Там жили такие же сербы, а их край назывался Воеводиной, потому что Император даровал им автономию, а сам стал Великим воеводой Сербским. Они скупали все, что привозили братья и соплеменники с той стороны реки, а расплачивались все чаще оружием и патронами. Австро-Венгрия щедро снабжала им сербов, потому что не хотела третьей осады Вены.

В Османской империи в этот период продолжалась тайная, но жестокая борьба между султаном — модернизатором и корпорацией янычар. Султан понимал, что только простые люди, помещики, торговцы и крестьяне, в том числе крестьяне — христиане могут служить его опорой в проведении реформ. Когда он издал указ о том, что отныне все крестьяне и все помещики платят лишь фиксированный налог — янычары в открытую убили губернатора Хаджи Мустафу (он был известен как «отец сербов» из-за доброго к ним отношения) и ввели чрезвычайный налог. В ответ — в 1799 году султан издал беспрецедентный указ разрешающий всем, в том числе и христианам — носить оружие.

В 1804 году — из-за неурожая на Балканах — православное крестьянство не выдержало янычарского гнета и подняло восстание против произвола. Началось все с того, что в январе 1804 года некий янычар Мехмет-ага Фошич в сопровождении отряда примерно из двухсот всадников — выехал из Белграда в карательную экспедицию. В деревне Любенино примерно в тридцати километрах от Белграда он схватил местного вождя Александра Ненадовича, обвинил в измене султану и казнил. После чего он и его люди убили еще столько то сербов и поскакали дальше, намереваясь снова убивать — однако, предупрежденные жители сел и городов бежали в лес и брались за оружие. После того, как другой янычар четвертовал популярного сербского священника Хаджи-Рувима — страна взорвалась.

В числе тех, кто спасся во время бойни, ставшей потом известной как «сеча князей» был некий Карагеоргий — бывший гайдук (разбойник) и офицер австрийских добровольческих сил (сербского Фрайкора), ранее уже участвовавший в боевых действиях, а после отставки ставший торговцем скотом. Его предупредили, он перебил посланный за ним отряд турок и скрылся в Австрии. А через короткое время он вернулся с добровольцами, большим количеством оружия и возглавил восстание. Янычары, понимая, что дело плохо — закрылись в Белграде и послали к султану гонцов просить о помощи. Султан выслал помощь, но пришедшие на помощь войска… присоединились к восставшим. Таков бы секретный приказ султана, желавшего расправиться со своевольными янычарами и желательно чужими руками.

В 1805 году янычары — дахи были изгнаны, а сам Карагеоргий был помазан митрополитом на царство. Один из вождей восставших, Петр Ичко был послан в Стамбул, где договорился о выгодных условиях мира — но Карагеоргий отказался от условий мира и предпочел продолжить борьбу за создание Сербии. Будущую Сербию он видел большой славянской страной с опорой на Россию.

Мало кто знает, что в 1805 году Карагеоргий обратился в Вену с предложением принять сербов под подданство Габсбургов. Если бы Габсбурги приняли предложение — вся мировая история пошла бы по другому пути. Но в Европе уже хозяйничал Наполеон, он уже побывал в Вене и вот-вот намеревался побывать еще — и Габсбурги решили не рисковать. Создав в итоге проблему, которая через сто десять лет погубит их империю.

Сербское царство простояло всего шесть лет — в 1812 году Наполеон напал на Россию, Россия заключила поспешный мир с османами, и султан двинул войска против непокорной провинции. Карагеоргий со своими соратниками — бежал в Австро-Венгрию и вступил в союз с другими антиосманскими националистами, борющимися за освобождение Греции и Румынии от османского ига.

В 1813 году султан вернул себе контроль над территорией Сербии, после чего его войска приступили к массовой расправе с сербским населением. Весной 1815 года, что видимо случайно совпало с поражением Франции и вступлением русской армии в Европу — сербы начали новое восстание. Его в отсутствие Карагеоргия возглавил некто Милан Обренович, сам торговец — свиновод. Но в отличие от Кара-Георгия — Милан Обренович не отказался от соглашения с Портой. Осенью 1815 года он заключил соглашение с новым султаном Махмудом (Селим уже умер) о том, что он становится наместником Султана на Балканах и обещает посылать Порте часть собранных налогов — а Порта признает его власть. Когда в 1817 году Кара-Георгий вернулся в Сербию — он был убит людьми Обреновича, а его голову — Милан Обренович приказал положить в сосуд с медом и отправить в Стамбул.

Так началось противостояние Обреновичей и Карагеоргиевичей, определившее судьбу Сербии на сто лет вперед.

14 мая 2022 года. Белград, Сербия. День пятый

Неспокойно было в Нише, неспокойно было в Белграде, неспокойно было везде. Спокойная жизнь как то… улетучилась, незаметно для всех. Если раньше все жили и давали жить другим, то теперь все искали виноватого, крайнего. И никто не желал начинать с себя.

Ну и… плохо было после вируса. Плохо. Вроде как вируса больше не было, никто не болел, не умирал — а жизнь все никак не восстанавливалась. Бизнесы продолжали банкротиться, но главное — не открывались новые. Многие люди как будто бы руки опустили.

А в политике — кипели страсти. Сербия — парламентская республика, и сегодняшний кабинет министров работал всего семь месяцев и уже поговаривали об отставке и досрочных выборах. Все понимали, что голосование будет протестное — но народ можно будет успокоить хоть так. Труба уже прозвучала и политические коверные — готовы были к очередному параду-алле…

…

МВД Сербии — с девяносто девятого года располагалось по адресу бульвар Михаила Пупина, 2, в громадном парламентском комплексе, выстроенном еще при Тито, в бывших помещениях верхней палаты парламента, с развалом Югославии ставших бесхозными. До 1999 года они сидели на улице князя Милоша, но это здание попало под удар авиации НАТО, и не было восстановлено. Здание парламентского комплекса было шикарным, но эти огромные кабинеты, коридоры и интерьеры, долженствующие напоминать о дружбе народов — теперь навевали только тоску. Это было место поражения, исторического поражения югославской идеи. И соседство с парламентом было не из лучших. МВД должно было быть вне политики… да как то не получалось вне политики быть.

Никак не получалось.

Министром внутренних дел Сербии — вот уже три года был Иво Попович. Он был компромиссной кандидатурой, но каким-то образом — уцелел уже при трех премьерах. Он был в молодости полицейским, потом ушел в бизнес, потом вернулся в политику — и вошел в это новое здание уже как политический назначенец. Но в отличие от многих политических назначенцев, ремеслом он в определенной степени владел, а равно владел и навыками выживания в волчьей стае.

Чтобы выжить в ней, надо оказывать услуги. И просить услуги взамен. Но и о деле не стоит забывать. Утром — он как обычно просмотрел сводку за предыдущий день, а так же за месяц в динамике. Сводка показывала тревожный рост преступлений на почве ненависти, а так же безмотивных преступлений. Министр понимал, что в их основе лежит та же ненависть, но безадресная. Но если этим людям дать лозунг, дать цель…

И, кажется, об этом в Белграде не только он об этом думает.

Министр еще минут десять полазал по интернету. Потом обернулся. За его спиной — было панно, на котором изображалась дружба народов — в этот кабинет сам Тито захаживал. А сейчас — все снова готовы передружиться до последнего патрона…

Министр достал телефон, который держал в ящике стола и набрал номер.

— Люба, ты готов? Заходи.

…

— Панин, Александр Никитович, бывший полковник полиции. Федеральное министерство, уголовный розыск. Осужден к двум годам лишения свободы за превышение должностных полномочий. В две тысячи двенадцатом покинул Россию, в две тысячи восемнадцатом получил гражданство Сербии. Согласно налоговым декларациям владеет недвижимостью и на эти доходы живет. Так же — писатель, пишет художественную литературу.

Министр отпихнул от себя досье, которое подчиненный, доверенный человек цитировал по памяти.

— Бред полный.

…

— Как мы его приняли с судимостью, ты выяснял?

— Выяснял. Судимость сняли.

— Каким образом?

— Русские сказали, что судимость снята. В деле есть официальный документ.

— Здорово.

— Все равно миграция судит по официальным документам.

— Что за превышение полномочий?

— В деле этого нет.

— А разузнать не мог?! Плохо работаешь!

— Зато я кое-что другое разузнал.

— И что же?

— В Москве в середине нулевых и начале десятых — появилась такая группа генерала Морозова в министерстве внутренних дел. Генерал Морозов — он генералом стал в тридцать восемь, настоящий фанатик. Они работали в чьих то интересах по верхушке русской госбезопасности.

Министр присвистнул

— Ничего себе. И чем все закончилось?

— Чем и следовало ожидать. Кто-то погиб. Многих посадили. Генерал Морозов получил двенадцать лет. Из той группы — только Панин получил всего два года, да и то судимость потом была снята, и его выпустили из страны. Похоже, что с деньгами.

— И как ты это объясняешь?

— Либо он всех сдал. Либо он с самого начала был шпионом, которого госбезопасность внедрила в группу. Либо он сломался во время отсидки, и опять-таки сдал все что знал, а взамен получил полную награду — свободу.

— И что теперь делать нам?

— Он опасен, Иво. Он опасен даже сам по себе, без этого дела.

Министр оперся кулаками о стол.

Он и сам понимал, что русский — опасен. Но кто сейчас не опасен? Вся ситуация в стране — опасна. Все на грани. С экономикой плохо. Кабинет — коалиционный и проевропейский, но все прекрасно понимают — Сербия идет в Европу, имея в своем составе как минимум тридцать процентов населения, которые Европу люто ненавидят. Про вступление в НАТО уже начали заикаться, только непонятно, как они себе это представляют. Полно людей, готовых стрелять солдатам НАТО в спину, мстя за девяностые.

И как быть? Он сам — правый, сидит в преимущественно левом кабинете, где на него смотрят как на врага? А тут еще это дело, которое из бытового убийства стремительно превратилось в политическое.

Проблема ведь не только в Сербии, проблема в неустойчивости той конструкции, которая сложилась на Балканах после лихих девяностых. Она была создана за счет потерь и уступок Сербии, но сейчас для обеспечения устойчивости нужны новые уступки, на которые никто не пойдет. Недавно так называемый премьер-министр Косово, которого в девяностые называли «Улыбка» за то что он улыбался, когда резал сербам головы — сказал, что никакого регионального соглашения с опорой на Белград не будет, потому что они не хотят новой Югославии, даже тени ее, они хотят в Брюссель, а не в Белград. Вот только сам Брюссель на грани полного развала, они уже не могут ни деньги давать, ни миротворить. Проклятая эпидемия. А если не будет здесь руководящей и направляющей… даже не так — если не будет здесь новой общей мечты, вступить в единую Европу потому что Европы больше единой не будет — все быстро скатится к новым девяностым.

Уже скатывается.

Албанцев — косовских албанцев в том числе — массово вернули домой. До эпидемии они ошивались по всей Европе от Лондона до Милана, но сейчас их оттуда вышвырнули. Все они вернулись на родину, где работы нет даже для тех, кто там постоянно жил. Сейчас даже наркоторговля плохо идет в связи с ограничениями. Вот и живут миллионы людей с африканской рождаемостью — на пятачке земли под названием Косово, где преимущественно горы и зерно бросить некуда. Гуманитарки все меньше — а злобы все больше.

Еще до всего до этого было — во время футбольного матча между Сербией и Албанией — над полем пролетел коптер, к которому был прикреплен албанский флаг. Тут же начались массовые беспорядки, матч был сорван. Как потом выяснилось, провокацию устроил брат премьер-министра Косово — но дело не в этом, а в том, что это все безошибочно угодило в самое больное место. А сейчас еще хуже будет. Если выяснится, что девчонку изнасиловали и убили албанцы — ничем хорошим это не кончится.

Много кто автомат под подушкой держит.

Министр был правым. Но — он был и министром, и суть своих соратников довольно хорошо понимал. Он государственник, а они… если дать им волю, они все Балканы разнесут. И таких в любой здешней стране — пруд пруди!

— Что думаешь?

— Я поеду и поговорю с ним.

— О чем?

— Может ли он подключиться к расследованию уже официально.

— Он не полицейский.

— Он полицейский, бывших не бывает. Ты можешь дать ему лицензию частного детектива.

…

— Ты пойми, в данной ситуации у всех нервы на пределе. Это самая граница. В интернете уже полно постов, что полиция что-то скрывает.

…

— Он русский, Иво. Правые — доверяют русским. По крайней мере, они немного приумерят свой пыл, хотя бы на время.

Министр думал. Потом глухо сказал

— А если это все же албанцы?

— Тогда помоги нам Богородица…

15 мая 2022 года. Ниш, Сербия. День шестой

Веселі, брате, часи настали.

Нове майбутнє дарує день!

Чому ж на небі так мало сонця стало?

Чому я далі пишу сумних пісень?

Веселі, брате, часи настали.

Ми наближаємось до мети!

Чому ж тоді я шукаю іншу стежку?

Чому я далі з ними не хочу йти?

Океан Эльзы

В тот день, меня снова вызвали в Ниш, в полицейское управление. Что-то уточнить.

Я даже подозревал, что именно. Сербия страна небольшая, все про всех знают. Вряд ли мой контакт с лидером мафии и сторонником ультраправых — остался незамеченным. По крайней мере, предостережение мне должны вынести.

В Сербии — политика и преступность идут рука об руку, это обычное дело на Балканах. В Хорватии кстати еще хуже — там ситуация сильно похожа на нашу, приватизацию провели как попало, и образовались мафии, самая главная из которых — сигаретная. Она настолько сильна, что в связях с ней обвиняют бывшего премьер-министра. Есть и мафия бывших участников войны за независимость, потому что у них есть налоговые и таможенные льготы… дальше надо объяснять? Это как у нас — афганцам дали льготы, и в итоге началась бойня.

Сербская мафия занимается примерно тем же, чем и итальянская, они связаны напрямую. Нет, это не наркотики, хотя и наркотики тоже. Сейчас мафия не связывается с наркотиками, оставляя это отморозкам — появились другие темы. Паленые сигареты при сегодняшних акцизах курит половина Европы, и доходность как у наркоты. Немалая часть органических продуктов, которые втридорога продаются в супермаркетах Франции и Германии — выращивается тут же. Там просто надо уметь документы делать — и цена возрастает сразу в три раза. Фермерам от этого достаются лишь крохи, хотя продукты часто действительно органические, просто у фермеров денег нет на удобрения. В некоторых местах на лошадях начали пахать. Многие держат кур, яйцо свободной курицы стоит в три раза дороже. Просто чтобы это подтвердить, нужна дорогостоящая программа сертификации, на которую у фермеров нет денег. А у мафии есть, они продираются через бюрократию, получают сертификат и начинают под него скупать продукты.

Китайскими товарами контрабандными торгуют. Сербия вообще тесно связана с Китаем, даже предельно тесно, и не просто так у сербов есть безвиз с Китаем — ни у одной европейской страны его нет. До сего времени — товар с Китая поставляли в основном по морю, в итальянские порты, но сейчас итальянская полиция смотрит на это совсем иначе, потому что именно от китайских нелегалов — начала заражаться коронавирусом Италия. Потому итальянская мафия начала выносить свои операции в Сербию и вообще — на Балканы. Под Нишем — собирают с грядок настоящий итальянский чеснок. Оживают ткацкие фабрики, заброшенные еще при Тито — там мигранты отшивают Дольче и Габбана по приемлемой цене. Но главный вопрос сейчас — порты. Сербия осталась без портов, и всем на это плевать — но не Китаю, а вот на интересы Китая плюнуть уже никто не может. Я послеживаю за ситуацией… смех иногда берет. Ключевые порты Югославии остались в руках Хорватии, но они не были загружены даже наполовину. Перед эпидемией — в Хорватии разразился туристический бум, потому что именно на хорватском побережье снимали Игру престолов — но сейчас понятное дело, от бума ничего не осталось, а вот есть что-то надо. Хорватские националисты — топили за Европу, но сейчас… Китаю нужны хорватские порты, но только в связке с сербскими, уже построенными логистическими активами. Но проникновение Китая не нужно ни Европе, ни США, они давят на Хорватию, заставляя отказываться от выгодных контрактов, от продажи портов. Только вот взамен ничего не предлагают — у самих денег особо нет. Предлагают отказаться просто из принципа, из-за дружбы. А Хорватия и готова бы, да только безработица больше десяти процентов и никак не спадает. И вот, хорватский националист, одиозный деятель туджмановского режима, выступает и говорит, что Хорватия должна преследовать исключительно свои интересы и не оглядываться всякий раз на Брюссель. И если для этого потребуется работать вместе с Сербией — значит, так тому и быть, пора зарыть топор войны. Чудеса да и только. Оказывается, любой националист мгновенно становится разумным и видящим свои выгоды человеком, стоит только дать денежку.

Ну и особняком стоит футбольная мафия. Знаете, сколько играло до эпидемии сербов в разных чемпионатах? Более шестисот! В самых разных клубах, в том числе и в элитных. А сейчас, как начались все эти дела — более слабые чемпионаты вообще потеряли спонсорскую поддержку, и теперь на футбольном рынке распродажа за распродажей. Все готовы продавать и продаваться за смешные по меркам того, до 2020 года мира — только чтобы уехать. И понятно, что свой куш имеет футбольная мафия — семьи и друзья то остаются, верно?

Но я — вдалеке от всего от этого. Мне не нужен ни футбол, ни мафия, ни местные разборки. По крайней мере, до тех пор, пока они не подступят к порогу моего дома…

Выгнал машину — я не так часто езжу. На всякий случай — окатил из ведра. Все-таки в город еду…

Тот год… тогда и зимы то не было. Считай, всю зиму — как поздняя осень. А потом — как и положено, в високосном году пришла беда…

И вроде сама эпидемия — ничуть не была похожа на мор от чумы или испанки. Страшнее было то, что миллионы и миллионы людей лишились средств к существованию. Карантин — ударил по самым слабым.

А дальше — пришла пора выкладывать карты на стол. По-крупному. У кого какое государство, общество, кто что смог построить и накопить. И получилось то, что все знали и до того… только старались не думать об этом. Что человек человеку волк, особенно когда начинает всего не хватать. Что во власти — каста обнаглевших клептократов. Что соседи — в тот самый день тебе разом все и припомнят…

Но знаете что? Есть в этом во всем и один хороший момент. Вот эта вот банда гламурных подонков, которая нами рулила и смотрела на нас как на кормовую базу — они внезапно прозрели: там их никто не ждет, и при первой серьезной заварухе — их туда не пустят. Что они могут сыздить деньги на строительство больницы в Нише и купить на них квартирку в Лондоне… но если припрет, лечиться придется у себя дома, в Нише. Оттуда — в момент выхерят, хоть ты замок купи! Все это словоблудие про единую Европу без границ — оно до разу, а как жареный петух клюнул, как приперло — в момент вспомнили, кто есть кто. И кому здесь место — а кого здесь не стояло!

И вот сейчас — эти подонки с удивленным видом стоят посреди угробленной ими страны и спрашивают себя — это че, мы всё сделали? Это мы тут так похозяйствовали? И че теперь делать?

А весна опять теплая. Ранняя.

Ох, ранняя…

…

Внизу в местной ментовке — меня ждал ни кто-нибудь, а комиссар полиции. Смотря на меня, как большевик на Ленина — он чуть ли не с поклонами провел меня в свой кабинет, где меня ждал среднего роста человек со светлыми, почти блондинистыми волосами и неприятным, прилипчивым взглядом. Доставив меня, комиссар попятился и спиной вперед вышел из своего кабинета.

Удивительные дела

Человек продолжал разглядывать меня. Здесь он вел себя как хозяин.

— Если вы хотите предложить мне что-то — то спасибо, нет — сказал я

— Почему же?

— Потому что я ни в чем не нуждаюсь.

Человек еще меня поразглядывал, потом ему надоел этот театра одного актера

— Меня зовут Люба Йованич, я помощник министра внутренних дел Сербии

— Панин. Александр.

Человек иронически поднял брови

— И всё?

— А что еще?

— Да много чего. Полковник криминальной полиции, к примеру

— В отставке.

— Из полиции в отставку не уходят.

Я вздохнул

— Ошибаетесь, уходят

Меня принимали на работу полгода, а уволили в полдня. Помните, откуда это?

— Мы навели про вас справки. Вы работали в отделе по расследованию особо тяжких преступлений. Потом вас перевели в специальный отдел. Который занимался выявлением коррупции.

Если бы — коррупции.

В нашей системе — невиновных нет. Но и в ФСБшной — тоже. Правила довольно просты. Если не хочешь, чтобы посадили тебя или кого-то из твоих — копи компромат на тех, кто может тебя посадить.

Это как теория взаимогарантированного уничтожения.

Началось все видимо с Андропова. Он тогда сильно закусился со Щелоковым — великим, непревзойденным и поселе министром, который по сути создал МВД в том виде, в каком оно есть. Шестнадцать лет на министерском посту! А довели его до самоубийства за то что он какие-то половики из министерства на дачу уволок.

Андропов и его ставленник Федорчук — дуболом и придурок — систему сломали. Сорок тысяч опытных ментов и следаков загремели. И с тех пор — нормальный процесс преемственности в МВД был сломан, и не восстановился и поныне. А на улицах — больше не было ни дня спокойно.

Но из этой ситуации — был извлечен урок. Если не хочешь повторения — имей компромат на таких как Андропов — и потенциальные андроповы.

Игра эта — страшная, на лезвии ножа, потому что с той стороны — люди, которые… слово и дело государево, короче. И если они узнают, что на них компру собирают — не простят. Но и переоценивать их не надо. Народ там пошел…

Скажем так — те, кто приходит, чтобы на гелик заработать.

Они меня два года мариновали в зоне. Я не сломался. Потом они поняли, что и не сломаюсь и начали договариваться. Я сдал часть материала — в обмен на реабилитацию и возможность выехать из страны. Меня выпустили…

А мои… коллеги…

Как думаете, кто среди них был стукачок из-за которого мы влетели?

Не знаете? И я вот — не знаю. Так что…

Никто не забыт, ничто не забыто.

— И какой смысл было наводить обо мне справки?

— Это вы сами скажите.

Я сделал недоуменное лицо, долженствующее означать что-то вроде… простите, не понял?

— Вы как-либо связаны с ультраправыми?

Связал ли я как то с ультраправыми? Тоже хороший вопрос.

Знаете, один мужик из числа мне знакомых — ездил в Африку на подработку. Он до того не был расистом, а как вернулся — стал. А я еще совсем молодым сидел в ночном РОВД в одном из районов Чечни, и думал — нас сегодня вырежут или доживем до утра? Так что правым я, по крайней мере, сочувствую. Но сам не состою.

— Я беспартийный.

— Я не об этом спросил.

— Я не состою ни в одной сербской партии. Русской тоже. Я аполитичен.

— Тогда как вы познакомились с Василием Никичем?

Вот оно.

— Он приехал на стрельбище местной дружины. Попросил выслушать его.

— Вы ходите на стрельбище?

— Да

— Зачем?

— Чтобы стрелять.

Помощник министра полистал папку

— У вас много оружия. Зачем вам столько?

— Это граница.

— Но вы не ультраправый?

— Послушайте — сказал я — я какое-то время работал в Чечне, когда там была война. Так что все разговоры про то зачем кому-то нужно оружие — оставьте для кого-то другого. Оружие нужно для того чтобы прожить ночь. Эту и следующую. Может, оно и не потребуется, но если потребуется, лучше чтобы оно было.

— Вы встречались с Василием Никичем. Верно?

— Да. Это преступление?

— Нет, конечно. О чем вы говорили?

— Он спросил меня, все ли я рассказал полиции про ту убитую девушку.

— А вы все рассказали?

Я выдохнул

— Послушайте, к чему вообще этот разговор? А?

Помощник министра помолчал

— Василий Никич человек с большими связями. В том числе в Скупщине. Он не верит официальному расследованию убийства его родственницы.

…

— Он требует, чтобы мы включили вас в оперативную группу.

Вот как.

— Он мне это предлагал. Чтобы я расследовал.

— И что вы ответили?

— Нет.

Помощник министра задумался. Потом заговорил другим тоном.

— Мы действительно наводили о вас справки. Вы опытный оперативный офицер.

— Ну и что?

— Понимаете… все сложно. Есть решение министра… точнее предложение. Мы… могли бы предложить вам вот что. Работу консультанта.

— В каком смысле?

— Посмотреть уголовное дело. Может, мы что-то упустили.

— То есть, расследование в тупике?

Помощник министра ничего не ответил, но явно был недоволен.

А мне это нафиг было не нужно — возвращаться. Но потом я вспомнил, о чем я думал, когда ко мне постучался в дверь Душан и сказал, что в канаве труп.

И как вот рассказать эту правду читателям детектива? Что это за детектив такой — совершено убийство, а Эркюлю Пуаро, например — пофиг, он свою повышенную пенсию на карточку за службу в бельгийской полиции все равно получит, ну а то, что убивают… дело житейское. Все мы смертны, однако…

А? Никакая Агата Кристи до такого сюжетного поворота не додумается…

Получается что и мне пофиг, да? У меня на пороге убивают, а я не ищу убийцу, мне пофиг? Ну и чем я тогда лучше тех, кто в полицию идет на двадцать лет перекантоваться и потом пенсию получать?

Ничем.

— Обещать я ничего не могу. У меня нет здесь доверенных лиц, я не знаю местный криминальный мир.

— Мы это понимаем.

— Хорошо, что понимаете. Дело я посмотрю. Возможно, и не только. Мне нужен напарник. Из молодых, но чтобы дело знал. Желательно, чтобы… а хотя все равно. Тот парень, который меня первый раз здесь опрашивал, из местных. Он как раз и пойдет.

Помощник министра заинтересовался

— Почему он?

— Ему не пофиг.

— Простите?

— Он к работе относится добросовестно, увлечен ею.

— Как вы это поняли?

— Я полковник полиции. Бывший. Научился разбираться в людях.

Помощник министра задумался

— Это возможно. Но он не местный, он из Белграда как раз

Я удивился

— Что же он тут то делал?

— Командировка.

— Чем он раньше занимался?

— Наркомафия.

Я кивнул

— Пойдет…

15 мая 2022 года. Ниш Сербия. День шестой

Парня, который меня допрашивал — его уговаривать не стали, просто вызвали в кабинет и поставили перед фактом… то есть отдали приказ. Но я уже на гражданке, да и да того не погонами, а головой думал, и от того понимал, что приказ можно выполнять по-разному, и от того как именно выполнять — зависит многое, если не всё. Потому — едва мы вышли из кабинета, я кивнул ему и первым пошел вниз.

…

В Нише — много кафе, точнее — было много, сейчас все позакрывалось, но тут — нет, видимо потому что полицейские забегают сюда выпить кофе, а полицейский это такая профессия, которая будет существовать, пока существует человек. Пока есть правила — будут и люди, которые их нарушают, а значит — будем и мы.

Копы.

Сербское кафе называется кафана, там подают только кофе, к нему холодную воду и закуски. Все это турецкое, например популярная закуска к кофе — это несколько маленьких кубиков пахлавы на деревянной шпажке. Но сербы считают это сербским и сильно обижаются при одном упоминании турок. Турок у них ругательное слово, как у нас в прошлом веке были шутки про незваного гостя — татарина. Только тут все еще болезненнее.

Лука появился, когда я уже успел уговорить одну чашку кофе на террасе под чинарой и заказал следующую. Не спрашиваясь, плюхнулся на стол напротив, уставился на меня

— Что происходит? — спросил он

— Ты мне скажи.

— Вы не говорили, что полицейский

— И не обязан был.

…

— Я русский полицейский. В отставке.

…

— Тебя кстати как зовут?

Серб решил, что на конфликт идти не стоит

— Лука меня зовут.

— Опыт расследования неочевидных убийств есть?

— А почему вы спрашиваете?

— Потому что именно такое и произошло. Придется его расследовать.

— Вы то тут при чем?

— Во-первых, меня попросил дядя убитой. Но это не главное. Главное то, что мне на порог дома свалили труп. Я этого не люблю. Это вызов.

— На порог? Вы же сами говорили — дальше по дороге.

— Успокойся, это оборот речи такой у русских. Близко к моему дому.

— Там не близко

— Раз пешком можно дойти — значит близко. В любом случае, я в это дело не лез. Это решение начальства из Белграда.

— Но вы же русский.

— По паспорту уже серб. Эркюль Пуаро тоже был бельгийцем, верно? И преступники — везде одинаковы.

Принесли кофе — первую чашку для Луки и вторую для меня

— Так как? Есть опыт?

— Ну, убийства приходилось расследовать. Но такое…

— Соображай, Лука. Это резонансное дело. Я назвал тебя, потому что тебе добра хочу. Раскроем — будешь на виду, карьера полетит как на крыльях.

— А если не раскроем?

— Тогда плохо. Но я намерен раскрыть.

— Вы же ничего не знаете.

— Ну, вот ты мне и поможешь. Преступления везде одинаковы. И преступники.

Лука отпил кофе, задумался

— Плохое это дело.

— Чем.

— Да всем. Как будто… дьявол поработал.

— Каждый преступник в какой-то мере дьявол.

Я допил свой второй кофе

— Я так понимаю, расследование зашло в тупик. Так?

Лука не ответил. Может и не знал. Но я понимал, что если бы это было не так — МВД никогда не пошло бы на такой отчаянный шаг как приглашение меня.

— Так что же будет плохого в том, что мы посмотрим на дело свежим взглядом

Я допил кофе

— Помощник министра тут был. Назвал твое имя ему — я. Просто потому, что никого больше не знал. А мне кажется, тебе не наплевать. Как и мне.

Я допил кофе. Посмотрел на часы.

— Завтра в шесть утра на дороге. Прямо на выезде. У меня будет джип Паджеро, черный. Я буду стоять на обочине, и ждать тебя. Решай.

Но я видел, что он уже решил. И что я в нем вряд ли ошибся…

…

В доме у меня был тир. Настоящий, пистолетный на двадцать пять метров.

Вернувшись, я взял пару пистолетов, патроны и пошел пострелять. Не то чтобы я маньяк какой-то по части стрельбы — но голову почему то прочищает. Я это называю — по мозгам подолбить…

В отличие от Луки — я понимал и подводные камни всего этого… по крайней мере, думаю что понимал. Произошедшее убийство — вызов правым. Не знаю, есть вообще тут политика или нет… все действительно… как будто дьявол поработал. Но правые испытывают некий пиетет к русским. Потому — согласились с тем, что я поработаю по делу.

Удобно ли будет на меня все спихнуть? Не факт — само то, что меня, не местного копа и даже не серба по крови привлекли — подставляет и МВД и лично министра. Но вот какой, кстати, интересный факт — если бы пригласили помощников из ФБР, вопросов не было бы. Хотя они в Сербии были бы как слон в посудной лавке.

Постреляв немного, я вернулся в дом, засел за компьютер. Конечно, интернет еще та свалка — но и полезного есть немало.

Почти сразу наткнулся на группу на Фейсбуке, посвященную этому делу. Группа была многолюдной — больше семи тысяч. Самодеятельные детективы, провайдеры ненависти, неравнодушные граждане, любопытные и просто подонки, готовые глумиться над чем угодно.

Посмотрел версии… а их, по сути, и не было, только одна.

Межнациональная.

Я не знаю, предусматривал ли это убийца, но если нет — ему сильно повезло. Дела, отягощенные вопросами межнациональных отношений — одни из самых тяжелых в раскрытии. Каждый шаг — как по минному полю. И от тебя ждут не правды, а подтверждения своей ненависти и ксенофобии.

Но здесь это норма. Чем отличаются сербы от русских — так это обостренным пониманием национального, чего у нас не было и нет. Билл Клинтон называл это «древней ненавистью», а настоятельница православного монастыря в Пече — «бунтом злой крови». Но они говорили об одном и том же. История ненависти друг к другу здесь насчитывает сотни лет. Список претензий — длинный и обстоятельный, как «Война и мир». Каждый живет и понимает, что в любой момент он может оказаться под бомбами, сосед может прийти с топором, в любой момент можно стать беженцем, потерять семью. Возникает защитная агрессия. Думать уже никто особо не думает — все сбиваются в стаи и скалят клыки.

Вспышки вражды происходят в каждом поколении, иногда войну удается предотвратить, но иногда нет. Причина проста — каждое новое поколение с детства выслушивает о попранных правах своего народа, о героизме своих предков — но не об ужасе войны, о голоде, о беженстве, о лишениях. Оно жаждет славы. Хочет повторить.

Вот сейчас и возник идеальный момент, чтобы повторить. С девяностых — прошло двадцать — двадцать пять — тридцать лет, то есть ровно столько, чтобы сменилось активное поколение. В этом, в новом поколении — сербы и хорваты считай на одной стороне, по крайней мере, интересы у них пока общие. Хорваты в Боснии не получили самостоятельной республики. Босния и Герцеговина до сих пор разделена в пропорции 49/51 — сорок девять сербам, пятьдесят один объединенной республике хорватов и мусульман, причем у хорватов тогда никто не спрашивал. Их просто поставили перед фактом — или соглашаетесь или становитесь таким же врагом прогрессивного человечества, каким стали сербы. Хорваты согласились и им дали за это право совершить геноцид сербов в Сербской Краине.

Надо сказать, что мусульманам тогда крупно повезло. После 9/11 у них не прокатило бы. Общественное мнение Запада в их пользу склонил по сути один человек — Кристиан Аманпур, тогда журналист, а сейчас директор CNN. Именно она, своими репортажами из боевых порядков муслимских моджахедов сумела доказать недоказуемое — что идет геноцид мусульман христианами, новый крестовый поход. Ее репортажи тех дней сейчас на журналистских факультетах изучают, как пример «побуждающего репортажа». Хотя до сих пор никто не встал и не сказал простую как камень вещь — что в тех репортажах ложь, и с этого надо начинать. Кстати, мы тогда тоже пострадали — взгляд Запада на войну в Чечне формировался тоже под влиянием этих репортажей. Главное то что чеченцы не утерпели и начали снова — а потом некстати случилось 9/11, и Запад стал относиться к мусульманам без понимания.

А кого тут только не было. Настоящий балаган. К Алие Изитбеговичу, которого на Нобелевскую премию мира выдвигали — приезжал Осама бен Ладен, это уже доказано. Стражи исламской революции из Ирана тут были и воевали. Боевики Дудаева тут были и воевали. Афганские моджахеды тут были и воевали. Это девяностые, сынок. В те годы происходило то, что сейчас и представить себе трудно.

Война в Боснии — а она совсем рядом, несколько десятков километров отсюда — была прекращена американцами фактически под дулом пистолета. Всех лидеров противоборствующих сторон привезли на американскую авиабазу и сказали — не выпустим, пока не договоритесь. Договоренности — были написаны под диктовку одного британского лорда, который вряд ли хотел плохого — он пытался составить государство так, чтобы все стороны были вынуждены сотрудничать друг с другом, так как не могли друг без друга обходиться. Но по факту получилось так, как если бы кошку с собакой заперли в одной клетке.

Тем договоренностям в Дейтоне — скоро будет тридцать лет. Сотрудничества не было ни дня и нет сейчас. До сих пор там стоят миротворцы, и вывести их нельзя. Люди тупо не хотят жить вместе и потому каждая община голосует за самых радикальных политиков, каких только может найти. Община боснийских мусульман век назад поставила памятник Льву Толстому, а сейчас молодежь свободно цитирует радикальных шейхов и обменивается роликами с взрывами и отрезанием голов.

Сербы ищут союзников и пытаются сделать таковыми хорватов, которых обделили республикой и которые теперь члены НАТО. Хорватская молодежь снова вспоминает про Герцег-Босну. В хорватской экономике, политике и криминале — важное место занимают хорваты из Боснии, они там как, к примеру, донецкие на Украине. После того, как сопрезидентом Боснии от сербского народа выбрали самого радикального из сербов — Босния и Герцеговина находится в кризисе и фактически не управляется. Это надоело всем и Западу в том числе — и не хватает только повода.

Может, это повод и есть. Молодую сербку — модель — изнасиловали мусульмане, группой, убили и выкинули недалеко от границы. Для любого сербского патриота это как осколком стекла по нервам. Надо воевать. Надо идти к ним и отомстить. Может, это и есть мотив? Ну не надо быть социологом, чтобы видеть — здесь конкретно сидит группа и конкретно долбит по мозгам в одну точку — это сделали мусульмане, мусульмане, мусульмане. О чем бы разговор не шел — рано или поздно появляется один из них и начинает полоскать мозги.

Интересно, а с какой это стати? Какие ваши доказательства? Может, вам проплатил кто? А? А зачем проплатил, какой его интерес?

Я взял блокнот и выписал ники. Надо будет в Белграде отдать на проверку, может и пустой след, а может, и нет. Еще римляне руководствовались правилом qui prodest — кому выгодно.

Еще немного посидел в интернете, потом завел будильник и спать лег. Завтра утром рано выезжать надо.

16 мая 2022 года. Ниш — Белград, Сербия. День седьмой

Как призывный набат, прозвучали в ночи тяжело шаги —

Значит скоро и нам уходить и прощаться без слов.

По нехоженым тропам протопали лошади, лошади,

Неизвестно к какому концу унося седоков.

Владимир Высоцкий

Утром, ни свет, ни заря, мы рванули в Белград…

Лука как я и ожидал — решился.

Расстояния в Сербии маленькие, по сути, вся Сербия — как пара наших областей, так что с рассветом — мы были уже на пороге сербской столицы. Великий в прошлом Белград — что стало с тобой сейчас…

Как то я слышал такое мнение — Югославия бы уцелела, если бы сербы проявили государственную мудрость и перенесли столицу федерации в Хорватию, в Загреб. Потому что не только были бы нейтрализованы главные анти-сербы — хорваты — но и Запад смирился бы с существованием крупного славянского государства, если бы оно было не православным, а католическим. А я вот сижу и думаю — а не охренели ли вы, господа хорошие. Это что это за мир такой, в котором Запад решает, жить или нет славянскому государству? А может, нах… такой мир нужен?

Ну, вот. Становлюсь понемногу сербом.

В министерстве еще никого не было — рано, сербы начинают день с кафе, с чашки кофе, только потом идут работать. Мы зашли в министерство, нам спустили пропуск, мы поднялись к Йованичу, и вместе с ним ждали какое-то время. Потом он повел нас к министру.

…

Министр мне понравился. Может, я и ошибаюсь — но на первый взгляд, понравился. Он был скорее политиком, чем профессионалом, но… знаете такую поговорку: вам помочь или не мешать? Так вот, этот — мне кажется, мешать не будет своими ценными указаниями.

— Полковник…

…

— Рад, что вы у нас.

Мы пожали руки

— До вас информацию довели?

— В общих чертах.

— Ну, что ж…

…

— Кое-что о деле вы знаете. Кое-что узнаете сейчас. О деталях — с господином Йованичем, он же ваш начальник.

— Разрешите?

…

— Я должен прочитать дело и сказать свое мнение? Или мне будет позволено работать?

Министр и помощник переглянулись.

— А что значит — работать?

— Разыскивать преступника. Или преступников.

— Как?

— Как потребуется.

Министр и помощник снова переглянулись.

— Как вы это себе представляете? Вы будете разъезжать по Белграду?

— Я не могу точно сказать, пока не прочту дело. Но по опыту могу сказать — если дело в тупике, это не просто так. И мало какое дело можно раскрыть из кабинета.

— Но у вас нет полномочий.

— У него есть — я показал на Луку — он полицейский. Какая разница, консультировать все министерство или его одного.

— Вы не можете ездить по Белграду и нарушать закон.

— Кто сказал про нарушение? Он и проследит, чтобы его не было.

…

— Разве я здесь не для того чтобы раскрыть дело?

…

— Если я смогу вам помочь, только прочитав дело, я вам так и скажу. Но вряд ли. А если только сидеть в кабинете — зачем время, простите, тратить…

…

Мы спустились в кабинет Йованича и сели там — а он пошел к министру уже один. Вернулся с бумагами.

— Имейте в виду, все рискуют, включая министра.

— Я понимаю.

— Если будете бить морды — все просто взбесятся.

— Я так не работаю.

Я посмотрел письмо. Всем оказывать содействие… понятно.

— Что теперь?

— Теперь — дело.

— Оно в отдельном кабинете. Он закрепляется за вами

— Простите… с чем группа тогда работает?

— У них рабочие материалы. Дело мы позаимствовали у следователя на сутки, не более, имейте это в виду.

— Я понимаю.

Ксерокс я не просил — все интересное на телефон снимем.

…

Дело состояло из трех томов — что для одного убийства не просто много, а очень много. Но это могло значить и то, что сербская полиция тупо «гонит вал» допрашивая малозначительных свидетелей и имитируя бурную деятельность.

Я начал читать уголовное дело, периодически обращаясь к Луке за справкой — и понял, что так оно и есть.

…

Чтобы прочесть все уголовное дело, мне потребовалось больше чем полдня. Лука тоже его читал, потому что прочитанный том перебрасывал ему и брал следующий. Информации для работы было откровенно мало — а для трех томов — вообще ничего.

Но кое-что было.

Спрашиваете, как я понял сербское уголовное дело? Да нормально понял. Существует две крупные правовые семьи — романо-германская и англо-саксонская. Россия и Сербия, как и вся континентальная Европа, относятся к романо-германской правовой семье. К семье, источником которой является право Римской Империи (дигесты Юстиниана) и французский гражданский кодекс Наполеона Бонапарта 1802 года. А значит, юрист одной страны в целом способен понять, что и почему делают его коллеги из другой страны — если конечно в достаточной степени владеет языком. Конечно, право отличается — по-разному прописаны некоторые моменты, связанные с задержанием, с правами, со следственными действиями, с взаимодействием следствия и розыска, с моментом допуска адвоката — но в целом уголовное право в рамках одной семьи очень похоже. Потому-то я хорошо понимал, что делали сербское следствие и розыск. Может, не до нюансов, но в целом понимал.

Итак, сербский угрозыск первым делом сделал то же, что сделал бы наш. Они заказали распечатку звонков с мобильного жертвы, а следствие начало вызывать и допрашивать всех кто оказался в списке. Сейчас практически любое уголовное дело об убийстве с этого начинается, а следователь так тянет время. Вызывает по одному — два человека в день и допрашивает. Типа дело идет, документы подшиваются.

Только тут сербский угрозыск ждал крайне неприятный сюрприз. В ночь с девятого на десятое — сигнал мобильного телефона Ани Никич прервался на набережной. И больше уже не возобновлялся. Это было первым серьезным ударом по следствию — получается, она неизвестно где была всю ночь десятого, весь день десятого и похоже еще в ночь с десятого на одиннадцатое.

Дальше они опять поступили, так как бы и я поступил. Они запросили все сотовые компании страны о том, не оформляла ли Аня Никич на себя новую трубку, и начали искать ее старую трубку.

Все сотовые компании страны ответили, что новую сотовую трубку Аня Никич на себя не оформляла.

Тогда они пошли по следам старой трубки. С того места, где прервался сигнал. А это была набережная Дуная. Они вызвали водолазов и прочесали все дно. И что удивительно трубку они нашли — на дне.

Получалось, одно из двух. Или она сама выкинула трубу, или кто-то вырвал у нее телефон и выкинул. Напрашивалось, что первое. Труба дорогая, одиннадцатая модель Айфона. Кто мог ее вырвать и выкинуть и зачем? Да так что владелица не подняла шум?

Получается, выкинула сама.

Проверив распечатку звонков, полиция нашла подтверждение первой версии — выкинула сама. Последний звонок на трубку поступил от ее парня, Лазаря Михалича. Поговорили, судя по всему так, что она в ярости выкинула в реку дорогую трубку.

Так, где же. А… вот.

Примерно в двадцать один ноль ноль по местному времени я почувствовал потребность позвонить Ане и попробовать еще раз поговорить с ней. Я набрал ее номер, но она сказала, что не хочет больше со мной разговаривать и бросила трубку. Я пытался сказать ей, что для ее ревности нет никаких оснований — но она не хотела даже слушать. После того, как связь разъединилась — я пытался набрать ее номер еще несколько раз, но она не отвечала.

Так…

Я пробежался по протоколу допроса и понял, что следователь допустил ошибку при допросе. Аня и Лазарь поссорились перед тем, как Аня пропала, причем поссорились серьезно, до бросания дорогих телефонов в реку. А следователь — не спросил, что послужило причиной ссоры, насколько обоснованы были претензии.

А зря.

Я пробежал дело, нашел еще один протокол допроса Михалича — к томам уже была опись. Но и там — этот вопрос не поднимался.

Плохо.

Значит, после того, как Аня выкинула в реку трубу, проследить ее оказалось невозможно. А вот ее парня — опера отследили: он пошел в бар, там принял на грудь, потом вернулся домой. Десятого — он поехал на тренировочную базу Партизана и пробыл там весь день, на глазах десятков свидетелей.

Могла ли она у него быть дома ночью? Могла. А трубки тогда зачем бросать?

Камеры наблюдения дома, где снимал квартиру Лазарь — ничего не засекли.

Знаете, сколько раз он пытался набрать ее десятого? Одиннадцать раз.

Заметал следы? Бред. Почти наверняка — нет. Да и времени у него не было. Она явно умерла не в ночь на десятое, позже.

Еще полистал.

Протокол допроса тренера. Михалич появился на базе с запахом, получил замечание. Весь день нервничал, с тренировки ушел раньше.

Так…

Дальше пошли допросы. Подруга, с которой она снимала квартиру. Сокурсники.

Ноль.

Розыск так и не смог ответить на вопрос, где Аня провела весь день десятого.

Господи, они проверяли все камеры в районе. И ничего.

У меня были распечатки с ее телефона, я начал просматривать их, пытаясь выяснить закономерность и определить круг лиц, с которыми она общалась постоянно, и с которыми она перезванивалась время от времени. Списки я делал двумя столбиками.

Потом я заметил еще кое-что. Просмотрел… так и есть.

— Лука… иди сюда.

…

— Вот, посмотри.

— Что?

— Восьмое. Промежуток с тринадцати до семнадцати — ни одного звонка.

— Ну и что?

— Пятое. Примерно то же время — ни одного звонка. Точнее — только входящие. И автоматическая переадресация.

— Ну и что?

— Проверь дальше по списку.

Лука пробежался по списку.

— Ничего себе.

— Два раза в неделю она выпадала из жизни на четыре — шесть часов. Что это значит?

…

— Закажи распечатки за весь последний год. Посмотрим, когда это началось.

— Есть — Лука пометил в записной книжке.

— У ее парня тоже закажи. Посмотрим, совпадет или нет.

Лука посмотрел на меня с уважением

— Где протокол вскрытия?

Лука замялся

— Что такое?

— Я тоже посмотрел, его в деле нет.

П…ц

— Дело об убийстве, а протокол вскрытия не подшит в дело?! Нормально. Выясни, где он. Пусть принесут.

…

Когда Лука пошел искать протокол вскрытия, я продолжил читать дело уже в одиночку и думать.

Дело скверное. Сейчас — все полицейские во всех странах потеряли оперативное чутье, потому что все носят мобильные — заказал распечатку с мобильного, и крути от этого. Но если мобильный ничего не дает, как в этом случае — расследование сразу упирается в тупик, потому что ничего больше не умеем и не знаем. Дело отправляется в висяки.

В данном случае, все усугублялось еще и тем, что убитая не имела никакого отношения к криминальной среде, и потому агентура помочь ничем не могла.

Тем не менее, сербы продолжили выжимать все, что можно из баз данных телефонных компаний. Они заказали справку о том, какие сотовые были в одном и том же месте с сотовым Ани Никич, перед тем как она выкинула его в воду. Из полученного списка отобрали тех, кто до тридцати и начали вызывать на допросы. Это было проблемно, потому что до половины — оказались иностранцами. Белград притягивает дешевый, студенческий туризм, а набережная Дуная — известное тусовочное место.

Просматривая протоколы допросов, я понял, откуда взялись слухи. Сразу трое свидетелей показали, что видели Аню Никич в ночь с девятого на десятое на дискотеке «Кнез» в компании какого-то мужчины лет тридцати, причем двое определили его как итальянца, а один — как албанца. Я выписал имена свидетелей, отметив, что как итальянца его определили немцы, а как албанца — сербка. Все правильно — немцы с албанцами мало общаются. Если не считать, конечно, орудующих в Берлине банд. Если считать разбой формой общения — то конечно, общаются, есть…

Попытка определить неизвестного по базе телефонов — успехом не увенчалась. Ни один не подходил. То есть, напрашивался невеселый вывод — телефон был или записан на левого абонента или ворованный.

С помощью свидетелей составили фоторобот неизвестного.

Глядя на фоторобот, я начал понимать, почему Аня с ним пошла. Горячий южный красавец, все при нем. У нас бабы на грузин клевали, тут — вот такое.

Торговец людьми? Могло и такое быть, сейчас такого хватает — пошла с кем-то, очнулась в африканском борделе без документов. Но убивать-то было зачем? Зачем везти в Ниш?

Тем не менее, этого красавца надо устанавливать. Хоть как.

Напоследок — сербский розыск вытащил за ухо владельца Кнеза, гражданина цыганской национальности, но с сербским паспортом, фамилия — Лукач. В протоколе этого не было, но я понимал, на чем они его прижали — не может быть, чтобы на Кнезе не торговали наркотиками. Ну и, наверное, антисанитария. Прикрыть в любую минуту можно. Но Лукач — клялся и божился, что ничего не видел и не знает.

Думаю, не врал. Нафиг ему встревать в резонансное убийство?

И… и всё.

По сути, расследование на этом остановилось. Неизвестного с дискотеки оперативным путем остановить не удалось, и не факт что удастся. Видимого мотива не было. Подозреваемого — не вырисовывалось и близко. Что делала Аня Никич последние двадцать четыре часа своей жизни — оставалось загадкой.

Я от нечего делать, начал перечитывать допросы близких людей. Ничего. С родными она не общалась. Подруги ничего не знали.

Нет мотива.

Самое главное — нет мотива. Когда установится мотив — установится и круг подозреваемых. Но мотива нет.

В таких делах — мотив обычно установить бывает несложно.

Попытались ограбить, но что-то пошло не так. Зачем в Ниш тогда везти? Василий Никич прав — выбросили бы в Дунай, может совсем бы не нашли.

Изнасиловали и убили? А что, девочка красивая, даже очень. Где протокол вскрытия, кстати? И опять вопрос. Изнасилования в девяноста процентах случаев бывают спонтанными. А убийства после изнасилования — в девяноста из этих девяноста. Вряд ли у преступника хватило бы хладнокровия везти жертву в Ниш. Опять — выбросил бы труп в Дунай и всё.

Торговля людьми? Но зачем убивать то? По пути начала выступать? Смех… все равно незачем убивать. Торговцы людьми люди опытные, и как укрощать семнадцатилетних девчонок — они знают. Зачем им убийство на себя вешать? Они не на этом делают бизнес.

Как вариант, но очень маловероятный.

Из-за модельного бизнеса? Ну… как вариант. Но что такого могло произойти в модельном бизнесе, чтобы из-за этого убили? Не дала кому-то? И что — из-за этого убивать?

Вот и вырисовывается — рак на безрыбье. Футбольный бизнес. Если это убийство — предупреждение, либо наказание ее парня. Лазаря Михалича.

Нельзя сказать, что я был знатоком футбола, но на любительском уровне — интересовался. Как и у нас, еще в Югославии футбол был тесно связан с политикой. Доминировали три клуба. Белградский Партизан — его курировали комсомольцы. Црвена Звезда — армия. И Динамо Загреб — вотчина МВД.

В девяностые годы — местные звезды (а югославский футбол в те годы, поднялся до серьезного уровня, конкурировал на европейском уровне и даже выигрывал еврокубки) начали массово уезжать на заработки в другие чемпионаты. Постепенно мафия смекнула, что выращивать футболистов — бизнес выгодный, даже очень. Самая острая ситуация, сложилась как раз в Загребе, где местный бизнесмен, поднявшийся на приватизации девяностых (а тут она была и не менее лихая, чем у нас) по имени Здравко Мамич подгреб под себя местную жемчужину — загребское Динамо. И рулил ей из-за кулис два десятка лет. Судили его пять лет назад, и то за мелочевку.

Есть такой футболист — Лука Модрич, обладатель Золотого мяча, футболист года — 2018 по версии УЕФА, футболист Реал Мадрид и сборной Хорватии. Как думаете, за какую зарплату он играл? За тысячу евро в месяц — все остальное забирали Мамич и его брат, пока их под суд не отдали. Парень на трансфертном рынке минимум пятнадцать миллионов евро стоил после чемпионата мира в России. Вот, это то о чем я говорю.

В Сербии таких публичных скандалов пока не было, но мафия около футбольных школ крутилась и немало.

Я зашел в интернет, стал просматривать материалы на Лазаря Михалича. Парень совсем молодой, ему двадцать, вот — вот двадцать один исполнится. Тренировался в молодежной команде Партизана, оттуда попал и в основной состав. Перед эпидемией не блистал, хотя свою работу в защите тянул. В этом сезоне он каким-то образом попал из защиты в нападение — и вот тут начал рвать. Двенадцать голов за одиннадцать матчей! То есть он в среднем каждый матч забивал. В одном матче он сделал хет-трик, три мяча забил.

Он еще совсем молодой по футбольным меркам. Сможет играть лет десять на высшем уровне. До этого сезона он почти ничего не стоил, сейчас он стоит минимум пять, даже по нынешним несытым временам. А скорее даже — семь. Почти наверняка скауты ведущих европейских клубов уже обратили на его внимание. И кто-то сильно может заработать на его переходе. Или на том, что он не состоится.

Я еще раз посмотрел оба протокола допроса Михалича. Задавали ему вопросы про футбол? Нет. А смысл? Основания?

А стоило бы.

Ради тех денег, которые получает клуб, агенты в качестве комиссий — могут убить кого угодно.

Да, за неимением другой, пока именно эту версию надо держать как рабочую.

Достал сотовый, набрал номер.

— Лука, ты где ходишь? Протокол нашел?

— Нашел, уже иду.

…

Протокол мне не понравится с самого начала. Несколько листов, скрепленных степлером, явная ксерокопия.

— Это что такое?

— Копия, оригинал в сейфе у надзирающего прокурора.

— Что? Он в деле должен быть.

Лука пожал плечами

— Сказали, и это давать не стоит.

Я открыл протокол вскрытия. Сербским я владею уже на достаточно приличном уровне, хотя медицинская терминология для меня нова. Но понять можно, а что не понять — спросить.

Но я понял. Такое, что аж волосы на голове зашевелились

— Я правильно понял? — спросил я, показывая на место в отчете эксперта

Лука тяжело вздохнул

— Правильно — он заговорил по-русски — половые контакты, по меньшей мере, с тремя разными мужчинами за последние двадцать четыре часа перед смертью.

Информация к размышлению. Сербский путь часть 3

Милан Обренович — был очень незаурядным политиком и человеком. Достаточно сказать, что именно он заложил многие из основ, которыми Сербия жива и сегодня.

Милан собирал налоги с крестьян с такой жадностью и жестокостью, с какой не собирали их турки. В Стамбул он отправлял денег все меньше, а себе оставлял все больше — достаточно сказать, что сам султан все чаще просил у него в долг. Милан давал — и в обмен требовал все больше политических прав и уступок. И султан шел на это — а куда ему было деваться? Если у Милана были излишки денег, он проигрывал их в казино в Монако, женой он взял дочь русского полковника и об их постоянных скандалах — знал весь Белград. К середине 19 века — Милан Обренович был одним из богатейших людей Европы и скорее всего самым богатым человеком в Османской Империи. Но он постоянно боялся появления оппозиции себе среди сербов. Чтобы не допустить этого — он запретил любому человеку в Сербии владеть землей площадью более тридцати пяти гектаров — чтобы не могло образоваться дворянство. Этот запрет, в сочетании с распределением изъятой у мусульман земли меж сербами относительно равномерно — предопределили склонность сербов к социализму, а саму нацию сделали необычайно сплоченной внутренне.

В 1840 году — министр иностранных дел Сербии Илья Гарашанин издал труд под названием «Начертание», в котором изложил внешнеполитическую программу нового государства. Гарашанин — предлагал создать на Балканах крупное государство, которое объединит всех кто говорит по-сербски и по своей территории будет как минимум не меньше, чем империя Душана в период ее расцвета. Мало кто знает, что Начертание — Гарашанин написал под сильным влиянием князя Адама Ежи Чарторыжского, бывшего российского реформатора и министра иностранных дел при Александре I, а теперь живущего в Париже политического изгнанника, координирующего действия антироссийских сил и собирающего поддержку для новых мятежей в Польше. По сути — неопытный Гарашанин попал под влияние Чарторыжского и перенял от него типично польское видение того, каким должно быть государство. При этом, Сербия имела еще меньше ресурсов для такого государства, чем Польша. Так — Сербия прошла очередную историческую развилку и вступила на путь бедствий. Создавая Империю — она неизбежно обрекала себя на постоянное перенапряжение, а так же вступала в конфликты со всеми своими соседями. Один из конфликтов — за Боснию и Герцеговину — оказался для всего мира роковым.

16 мая 2022 года. Белград, Сербия. Белградский университет, институт судебной медицины. День седьмой

Дело Ани Никич — изначально расследовалось как резонансное, и я прекрасно понимал тому причины. Первая — племянница высокопоставленного и богатого человека. Второе — невеста известного футболиста и сама медийная персона, несмотря на молодость. Как сейчас в России такие себя называют — селеба. Ну и третье — после всей этой истории с дискотекой и вскрытия стало понятно, что правда об этом деле способна спровоцировать социальный взрыв и массовые беспорядки на межнациональной почве. А то и войну.

Потому — Аню вскрывали не в обычном бюро судмедэкспертизы, а в Белградском университете, в институте судебной медицины.

Судмедэксперта, который делал вскрытие, звали Биляна Скрибич, профессор Биляна Скрибич. Мы поехали к ней в университет, он был в центральных районах города. Ждать там нас не особо ждали…

Когда мы припарковались — я заметил черный Фольксваген Пассат с лишней антенной. Когда мы припарковались — из Пассата вышли двое. Судя по виду — менты.

— Погоди — я остановил Луку — вон те двое. Знаешь их?

Лука присмотрелся

— Одного знаю. Тот, что справа.

— Кто он?

— Из центрального аппарата. Занимался организованной преступностью

Тогда почему его поставили на убийство?

— А второго?

— Второго не знаю.

Я прикинул муде к бороде.

— Сиди пока в машине. Если меня примут, уезжай. Отзвони Йованичу, скажи что произошло.

— Что значит «примут»?

— Арестуют.

Лука удивился

— Зачем вас арестовывать?

— Мало ли. Для знакомства.

С этими словами — я выбрался из Шкоды и сам пошел навстречу этим двоим.

…

Те двое… хоть и ездят на машине без опознавательных знаков, все равно… рыбак рыбака видит издалека. Интересно, кто им успел отзвонить и сказать, что мы из министерства сюда выехали? Похоже, прослушивают уже наш кабинет. И телефон. А это хреново. Надо иметь в виду.

Тот, что старший — среднего роста, крепкий, явно в молодости спортом серьезно занимался, и не шахматами. Черная кожаная куртка. Второй какой-то… куцый. Среднего роста, без особых примет. Взглянешь — не запомнишь.

Я просто подошел и встал перед ними. Они не знали что делать, рассчитывали на что-то другое (что?), потом тот, что старший — решил ситуацию исправлять и для начала представиться.

— Майор Савич. Иосиф Савич. Криминальная полиция.

— Полковник Панин. Александр Панин. В отставке.

Савич сверлил меня взглядом и ничего не говорил. Я кивнул

— Отойдем?

Мы отошли в тень — тут, рядом с забором росло какое-то дерево с раскидистой кроной, через нее — пробивался солнечный свет. В пыли — купались воробьи, и было уже жарко.

— Представлять нас не представляли… официально. Поэтому я так понимаю, вы сами решили… представиться.

…

— Чтобы вы понимали, я не ваши ошибки ищу — продолжил я

— Речь не об этом. Вы работаете на Никича?

…

— Он и ко мне подходил. Я велел ему убираться.

— Я тоже. Но он упрямый.

Савич снова долго молчал, изучал меня взглядом, потом сказал

— Если вы ищете с кем бы расправиться, я вас посажу. Его — не факт что сумею, но вас — посажу. За бандитизм.

— Я не бандит. Я офицер полиции

— Точно?

Я разозлился

— Я никому и ничего доказывать не обязан. Знаете, уже надоказывался. Если я что-то или кого-то найду — сдам полиции.

Савич снова смотрел на меня, пытаясь понять, можно ли мне доверять. Потом — сплюнул в пыль, достал типичную для сербов сигарету

— Будете?

— Не курю.

Савич закурил

— Дело читали?

— Этим утром.

— Что думаете?

— Что там нет протокола вскрытия.

Савич невесело усмехнулся

— Плохо, не правда ли?

— Плохо.

— Читали?

— В копии. Да, читал

— Вы понимаете, что об этом надо молчать?

Понимаю.

Савич растоптал недокуренную сигарету, взял новую. Но передумал, и сунул обратно в помятую пачку

— Из этой шлюхи малолетней — сказал он — газеты уже лепят народную героиню. Символ Сербии, твою же мать. Чистый, незапятнанный. Если все это дерьмо попадет в газеты, люди выйдут на улицы сносить власть.

— Можно лишить людей еды, но нельзя лишить мечты?

Савич невесело посмотрел на меня

— Точно. Уже были массовые беспорядки. Остановили их с трудом. Люди на пределе. Набережная Дуная, эти все плавучие дискотеки — это место, где можно снять кого угодно дешевле всего в Европе. Круглогодичный бордель. Все прекрасно это знают, все прекрасно знают, куда ходят их дочери и зачем они туда ходят — но молчат и делают вид. Но если народ публично ткнуть в это носом, он пойдет крушить основы и подрывать устои. Потому что терять ему уже давно нечего кроме гордости своей.

— Какая ваша рабочая версия?

Савич посмотрел на меня

— А ваша?

— Футбол.

Савич явно этого не ожидал.

— Какой футбол? Почему?

— За неимением лучшей — пока. Если бы это было спонтанное преступление, совершенное каким-нибудь малолеткой — ее нашли бы в Дунае, а не в канаве под Нишем. Никакого другого мотива кроме футбола я не усматриваю. Ее парень, Лазарь Михалич. Он стоит сейчас минимум пять миллионов евро, а еще несколько месяцев назад не стоил ничего. Это может быть ему предупреждением. Или наказанием.

Савич покачал головой и все же решил закурить

— Зря вы в это лезете — осуждающе сказал он

— Почему?

— Основания так думать у вас какие? Никаких.

— Какая-то же версия должна быть. Пять миллионов евро — солидное основание

— Дело не в этом. Этот город делится на болельщиков Звезды и болельщиков Партизана. Полезете в футбол — огребете по полной.

…

— Там всякие люди крутятся. Могут быть и проблемы.

— Хорошо, а ваша рабочая версия?

— Шиптари.

— И какие основания у вас так думать?

Савич пожал плечами

— За неимением лучшей…

Я понял, что Савич дело сливает. Не понял только — почему.

…

Профессор Биляна Скрибич сильно не походила на типичного судмедэксперта, как мы его себе представляем, средних лет дядьку, пропахшего спиртом, смертью и с мрачным, неуместным юмором. Ей было лет шестьдесят, она приняла нас в своем кабинете. Кабинет уютный, шкафы с множеством папок. На стене фотографии. Предложила нам кофе из кофейника. В кабинете кофе и пахло, лекарствами не пахло совсем.

Лука предъявил удостоверение, а я письмо за подписью министра. Профессор явно ждала наших вопросов.

— Аня Никич? Да, помню.

…

Она проследила за моим взглядом, он упирался в фотографию, где профессор была в военной форме в окружении военных.

— В девяностые я была военным хирургом — сказала она — лечила солдат. Раненых.

— Почему же сейчас не лечите?

Профессор не ответила, но я догадался. Только лучше я не буду озвучивать свою догадку

— Вы помните это дело? Протокол вскрытия, который вы составили — засекретили, его в деле нет.

Профессор только молча усмехнулась

— Вы одна проводили вскрытие?

— Да одна.

— Почему?

— Меня попросили.

Понятно…

— Я читал протокол, но уточню на всякий случай основные детали. Причина смерти?

— Скручивающий перелом шеи. Справа налево. Смерть наступила практически мгновенно.

То есть, из машины она не выпала.

— Время смерти?

— Ночь на одиннадцатое апреля. Первая половина ночи.

…

— Есть так же след удара, он мог привести к легкому сотрясению мозга, но смерть вызвать не мог. Других повреждений нет. Повреждений половых органов, характерных для изнасилования — так же нет, то есть можно предполагать, что во все связи — она вступила добровольно.

О-хре-неть. То есть ее даже не насиловали, получается.

— Токсикология? Наверное, у вас же в институте делали?

— Да.

— И что?

— Легкое опьянение. Примерно один — один и два промилле. Согласуется с содержимым желудка.

— Наркотики?

— Никаких.

Я не поверил

— То есть, совсем никаких?

— Совсем никаких. Даже малейших следов нет.

То есть, она была не под наркотиками. Когда трахалась с тремя мужиками за день. Знаете… я веру в будущее человечества начинаю терять, господа.

— Следы борьбы есть? Подногтевое проверили?

— Следов борьбы нет никаких. Подногтевое тоже брали, насколько мне известно, ни крови, ни кожи, ничего там нет. Это вам лучше в министерстве скажут.

— Хоть что-то вам бросилось в глаза? Что-то странное, необычное.

— Ничего.

— Содержимое желудка?

— Шампанское, мясо жареное, остатки лепешки, икра. И сперма.

Твою мать…

Я досчитал до десяти, прежде чем задать следующий вопрос.

— Что вы обо всем об этом думаете, профессор? Только честно?

Профессор, перед тем как ответить, достала сигарету. По-мужски затянулась.

— Малолетняя шлюшка, снял какой-то мусульманин, поимел ее. Потом дружки его налетели. Потом испугались, убили. Бросили труп в канаву и домой.

Я посмотрел краем глаза на выражение лица Луки. Оно не радовало.

— Большое спасибо за помощь следствию, профессор — я встал — если что, мы с вами свяжемся.

Поднялась и профессор

— Была рада помочь. Вы русский, да?

— Да, а что?

— У вас там такое же?

Я вздохнул

— Если не хуже. Спасибо за консультацию.

…

Потом мы вернулись в свой кабинет, в здание МВД. Я чувствовал себя так, как будто искупался в грязной луже и еще отпил из нее.

Закрыв дверь, я достал фляжку

— Будешь?

Лука страшным взглядом посмотрел на меня

— Ты что? Мы на работе.

— Пофиг. По пятьдесят грамм можно. Стаканы есть?

Лука переместился за стол, достал какие-то маленькие стаканчики, я разбулькал коньяк. Не глядя друг на друга, выпили.

— Если…

…

— Если все это станет известным, стране п…ц. Михалич — новая футбольная звезда, за него порвут. Если станет известно, что албанцы группой изнасиловали и убили его невесту… просто начнется война.

— Ее не изнасиловали — тяжело сказал я — ты, как и я читал отчет о вскрытии. Слушал профессора. Во все связи она вступила добровольно.

— Пофиг — Лука посмотрел на меня больными глазами — никто в это не поверит, потому что не захочет поверить. Ты думаешь, я не понимаю, что произошло? Профессор права, на сто процентов. Она поссорилась с парнем, наверное, изменял ей. Решила отомстить. Пошла на набережную, снялась там на этой долбанной дискотеке. Албанцы ее трахнули, все вместе, потом что-то произошло, и они ее убили. Испугались, выбросили труп в канаву и свалили в свою долбанную Шиптарию. Вот что произошло.

— Лука, Лука…

…

— Самая большая ошибка в нашем деле — делать скоропалительные выводы. Ты уже придумал, как все было, а теперь начнешь искать факты под свою теорию, которая у тебя в голове. Это не расследование. Это профанация.

— А какие еще тут могут быть объяснения?

— Любые, Лука, любые. Жизнь — штука сложная.

Так мы и сидели, пока не позвонил телефон. Лука поднял трубку, выслушал, скривился

— Вызывают. Наверх.

…

Помощник министра внутренних дел Люба Йованич принял нас в своем кабинете. Хоть мы и приняли всего по пятьдесят — но, кажется, он учуял. Ничего не сказал, впрочем. И правильно.

Я коротко доложил о своих выводах по делу и соображениях, Йованич отреагировал так же, как до него Савич.

— А без футбола нельзя?

…

— Послушайте, у вас есть целая опергруппа, которая ведет расследование — и пусть ведет. Зачем мне путаться у них под ногами? В сторону футбола никто не копал. Я и копну.

— А не догадываетесь, почему не копали?

— Догадываюсь.

Помощник министра встал, подошел к большому, до пола окну

— В этом городе, каждый второй юнак — член фанатской группировки. Они так же опасны, как необезвреженная бомба времен второй мировой под зданием. Копнул экскаватором — и тут же взрыв…

— Я должен расследованием заниматься, или делать вид?

Йованич еще какое-то время смотрел на улицу. Потом повернулся

— Теперь я понимаю, почему русские вас уволили

…

— Напишите план оперативных мероприятий. Как можно более подробный. Мне на стол. И от плана — ни шагу.

Я кивнул

— Сделаю.

— О своей активности докладывать будете каждые сутки.

— Есть.

— Идите…

Мы оба повернулись через левое плечо.

— Полковник Панин…

…

— А вас я попрошу остаться.

Твою мать. Мюллер блин, недоделанный.

…

Когда Лука ушел, и мы остались вдвоем, помощник министра молчал чуть ли не минуту. Потом спросил.

— С профессором Скрибич говорили?

— Да

— И что она вам сказала?

— Все как есть.

— А сами что думаете?

— Я не хочу делать скоропалительных выводов. Версию о групповом изнасиловании считаю притянутой за уши. А если секс был по согласию — то зачем убивать?

Помощник министра покачал головой

— Все еще хуже.

— Куда хуже.

— Есть куда. Мы неофициально взяли образец крови ее парня, Лазаря Михалича. Сравнили с образцами… спермы. Из тех троих мужчин, с которыми она вступала в половой контакт перед смертью — ни один из них не был Лазарем Михаличем.

Здорово. Просто — здорово.

— Нам будет нужна ваша помощь.

— В чем?

— Если Василий Никич об этом узнает — он способен нанять людей, чтобы те начали убивать первых попавшихся албанцев.

— Я не скажу.

— Речь не об этом. Вы с ним общаетесь… будете общаться. Если вы поймете или заподозрите, что он знает — скажите нам. Как можно быстрее.

Я принял решение.

— Хорошо, скажу.

— Как можно быстрее — подчеркнул помощник министра — пока не случилось нечто страшное. Мы рассчитываем на вас. Теперь — идите…

…

Вернулся в кабинет. Лука сидел и смотрел в стол.

— Что приуныл? — бодрым тоном сказал я — давай, план опермероприятий составлять. Бумага есть?

Информация к размышлению. Сербский путь часть 4

В истории каждой империи — всегда есть область, обладание которой становится для Империи фатальным. Для России — этой фатальной областью стала Галичина. Для Османской империи — Македония. Для Австро-Венгрии — пропуском на эшафот стала Босния и Герцеговина. Именно с ней связывались надежды Империи на обновление, и именно из-за нее началась война, которая Империю погубила…

К 1878 году, когда Босния фактически перешла в австро-венгерское владение — сама Австро-Венгрия не была единой. Это было «два в одном» — две страны, между которыми была даже граница, два парламента и два правительства — но один император (его звали «Император и Король») и три общих министерства. Две части империи — питали друг к другу застарелую ненависть, национальный вопрос был столь важен, что по сути само существование единой страны последние пятьдесят лет — оправдывалось тем что без Вены как арбитра и усмирителя — народы, составляющие Империю просто уничтожат друг друга.

Вот например, что писал о том времени Зигмунд Фрейд, живший в Вене

…

По всей территории Дуалистической монархии прокатилась тогда волна национализма, вызвавшая бесконечные и бесплодные споры относительно школ, рабочих мест и даже табличек с названиями улиц. Во время переписи вопрос о том, какой язык для человека является родным, стал ключевым при определении соотношения сил между отдельными нациями — а потому различные группировки даже стали вывешивать плакаты, подталкивающие к тому или иному «верному» ответу на него. Часто национальный вопрос сочетался с классовыми противоречиями — например, румыны и русины были по преимуществу крестьянами и в этом качестве противостояли венгерским и польским землевладельцам.

Тем не менее, сила националистического движения была такова, что классы, которые в других странах сплотились вокруг социалистических, либеральных или консервативных партий, в Австро-Венгрии раскололись по национальному признаку.

Поскольку картина чересполосицы населения в Австро-Венгрии складывалась веками, то практически в любом месте можно было обнаружить узел национальных противоречий: в Словении словенцы конфликтовали с итальянцами, в Галиции — поляки с русинами, а немцы, казалось, противостояли всем — и тем же итальянцам в Тироле, и чехам в Богемии. В 1895 г. правительство Австрии пало из-за того, что немецкие представители выступили против создания для словенцев параллельных классов в средней школе. Два года спустя между немцами и чехами вспыхнул конфликт из за права использования чешского языка в официальных документах — в итоге начались уличные беспорядки, а еще один премьер министр был вынужден уйти в отставку. Когда в 1904 г. в Университете Инсбрука дали возможность изучать право на итальянском, это вызвало возмущение и манифестации уже со стороны немецкого населения. Новые железнодорожные станции оставались безымянными из-за того, что не удавалось прийти к согласию по поводу языка, на котором их следует назвать.

Подавленный силой конфликт с Венгрией оставался в жизни Империи этакой грозовой тучей, которая однако никогда не развеется, которая всегда с тобой. Венгры — начали свой национальный проект, но их принудили жить в одном большом государстве силой. Но был жив Кошут, певец этого мятежа, к которому вся Венгрия прислушивалась больше, чем к собственному Королю. И были живы те национальные меньшинства, над которыми венгры издевались, и которые прекрасно помнили, как венгры поступали в период мимолетной своей независимости.

Хорватия, на которую венгры успели за время независимости напасть, и которая сильно поучаствовала в ликвидации венгерского мятежа — заключила с хорватами собственное соглашение об автономии — Нагодбу, которая гарантировала собственный парламент, суды и школы с хорватским языком преподавания. Но это не мешало двум народам продолжать ненавидеть — Вена же в этой ненависти видела своего рода противовес — национальные устремления хорватов вступали в неразрешимое противоречие с венгерскими.

И как будто бы для того чтобы еще усугубить ситуацию — император отдал Боснию управление именно венграм…

В Боснии — исторической османской провинции — земли принадлежали мусульманам, в то время как работники на них (кметы) были христиане. Это было современное крепостное право и провинция нуждалась в изменении этого положения дел и как можно скорее. Но именно венгры — не могли ничего менять да и не хотели, ведь у них тоже было крепостное право. Избирательными правами в Венгрии владели примерно 8 % населения, голосование в сельской местности (но не в городах) было открытым, что позволяло помещикам потом преследовать крестьян, которые не так проголосовали. Венгры как огня боялись демократии — потому что это означало необходимость предоставить право голоса всем, в том числе национальным меньшинствам, права которых венгры никогда не признавали. В Боснии (и в Трансильвании) ситуация усугублялась еще и тем, что элиты и низы принадлежали к разным религиям. Потенциальная война помимо национально-освободительного приобретала еще и религиозный подтекст…

В жизни второй части Империи, Австрии — главной проблемой была Сербия. Молодое и амбициозное славянское государство на Балканах, стоявшее на пути казалось бы неизбежного — перехода бывших европейских владений османов под управление Габсбургов. Именно через Боснию проходил возможный путь Сербии к морю — для Габсбургов же выход Сербии к морю означал крах любых попыток ее мирного сдерживания.

Причин, почему управление Боснией доверили именно Венгрии (чем заложили фундамент катастрофы уже с самого начала) было несколько. В-первых — чтобы Венгрия хотя бы немного больше тратила на общеимперские нужны: согласно договоренностям, Венгрия вносила на общие нужды чуть больше трети от необходимого: каждые десять лет сумма пересматриваась, что неизменно приводило к множеству конфликтов и интриг. Во-вторых — национализму Венгрии Вена систематически противопоставляла национализм других народов, прежде всего славянских — а ведь Хорватия имела не меньше прав на Боснию. В третьих — аграрной Боснией проще было бы управлять выходцам из аграрной Венгрии. В четвертых — надо быо чем-то занять многочисленную венгерскую элиту. Насильственное обучение других народов своему языку — тоже подходило.

Разделяй и властвуй.

Тем не менее — вряд ли Франц-Иосиф мог представить себе, насколько далеко все это может зайти…

Венгерские элиты — прямо бойкотировали любые планы развития Боснии, если они противоречили иньересам венгерских элит. А они противоречили во всем — венгры и боснийцы были конкурентами на рынках зерна и мяса. 95 % населении Боснии были крестьянами. Единственное промышленное предприятие — металлургический завод в Варесе — закрылся. На всю провинцию была одна узкоколейная железная дорога и венгры саботировали строительство новых, так как эт увеличило бы конкурентоспособность местного зерна и облегчило его выход на внешние рынки. Но негативнее всего венгры относились к любым предложениям по земельной реформе — даже просто к предложению разрешить куплю-продажу земли не дворянам. Имея свои огромные поместья, и в большинстве своем не выдерживая конкуренции с русским, немецким, а теперь и американским зерном — в купле-продаже земли они видели свою гибель как правящего класса.

В 1904 году Сербия отказалась продлить выгодное для Австрии торговое соглашение (подписав его с Болгарией) и демонстративно разместила крупный заказ на артиллерийские орудия не на Шкоде, а у французов, на Шнейдер-Крезо. В ответ — Австро-Венгрия заявила, что сербское мясо не соответствует санитарным нормам, и ввело таможенный запрет на его поставки (с тех пор в Сербии начало быстро развиваться консервирование мяса по американскому образцу). Императорское правительство предположило, что через несколько месяцев Сербия встанет на колени. Тем не менее, прошло больше года, но Сербия была занята поиском новых рынков, и вставать на колени не собиралась. Новый министр иностранных дел Эренталь предложил прекратить таможенную войну, так как она потеряла всякий смысл, но наткнулся на жесткое противодействие венгров, чьи фермеры привыкли беспрепятственно повышать цена на свою свинину в условиях «импортозамещения».

В 1908 году Австро-Венгрии удалось обманом получить у России согласие на аннексию Боснии и Герцеговины, пообещав взамен согласие по Проливам, которое ничего не стоило, так как Англия была по-прежнему против. Создалась патовая ситуация — Россия решала вопрос войны и мира. Ситуацию «спасла» Германия, обратившись к России с ультиматумом: или Россия ясно и недвусмысленно подтверждает свое согласие на аннексию Боснии и Герцеговины (не получая взамен ничего), или — война. Столыпин, справедливо полагая, что Россия еще одной войны не выдержит — уговорил Николая II согласиться.

Тем не менее, наиболее дальновидные политики и дипломаты поняли, какую мину они подложили под будущее Балкан и всей Европы. Ни Россия — больше не пошла бы ни на какие уступки, даже разумные. Ни у Австро-Венгрии больше не оставалось никаких рычагов для давления на Сербию, кроме военных.

16—17 мая 2022 года. Белград, Сербия. Дни седьмой и восьмой

Если я в чем-то и убедился за прошлый день, так это в том, что Россия и Сербия очень похожи. Думаете, у нас такого начальства нет? Такое и есть.

От плана ни шагу. Каждый день докладывать.

Козел…

План я составил — перед тем как идти отдыхать. План очень простой — нужно встретиться и поговорить с тремя людьми. Самим Лазарем Михаличем. Его футбольным агентом или адвокатом или кто там у футболистов бывает. И тренером команды. Как только удастся поговорить с ними со всеми — можно будет хотя бы примерно прикидывать — был футбольный конфликт, способный привести к убийству или нет?

В то, что Аню убил Лазарь Михалич — я не верил изначально. Конечно, всякое может быть, но я еще до разговора, по распечаткам видел — вряд ли он. Тем более оперативная группа явно проверила его алиби — а у него оно было. Если бы там было хоть что-то, хоть какая-то зацепка…

Но Лазарь мог знать намного больше, чем он говорил…

Лука с гордым видом тоже расписался в плане и отнес в канцелярию министра. С этим мы покончили с работой на сегодня, и вышли из здания, видевшего много хорошего и еще больше плохого — в теплый белградский вечер.

— По домам — спросил я — или перекусим?

Взяли по плескавице. Плескавица на самом деле это обычная наша котлета. Только больше размером, одной можно наесться. Саму плескавицу подают или на тарелке, или завернутой в некое подобие шаурмы, к ней может быть любой гарнир. Вообще, еда в Сербии и России имеет много общего. Причина — и то, что мы славяне, и то, что мы заимствовали многое с юга. Тут правда выбор богаче намного — у нас, например, кроме свинины, говядины и курятины практически мяса и нет, а тут еще много какое есть — козье, овечье. Страна аграрная, все свежее.

— Женат? — спросил я, откусывая от плескавицы

— А… нет.

— Так вот почему ты ее осуждаешь.

— Кого?

— Аню.

— С чего вы взяли?

— С того что я это вижу.

Лука оставил в покое свою порцию

— А что, это нормально? Идти, трахаться со всякими…

— Лука…

…

— Каким бы человек не был, он не заслуживает смерти.

— Такие как она…

— Ей было всего семнадцать лет. И запомни одну вещь, важную. Если ты хочешь стать хорошим оперативником — ты не должен судить. Судить — это дело суда. Твое дело расследовать. Не суди, да не судим будешь. Твое дело — узнать, как все было. И всё.

Лука подумал. Потом сказал

— Не могу.

— Тогда не станешь хорошим опером.

— Не могу, понимаете. Меня… тошнит от этого. Что ей было нужно? Такая молодая, такая красивая. Парень — о каком мечтает каждая девчонка в Белграде.

— Не пытайся понять женщин. Все равно не выйдет.

— Да но… что-то надо делать. Этот вертеп… набережная…

— Послушай, Лука. Вот тебе задачка для ума — ее последний раз видели в ночь на десятое на этой барже. При этом — видели с одним албанцем, не с несколькими. Допустим, она переспала с ним. А кто были еще двое?

— Его дружки.

— Откуда они? Про них никто не говорил. А где она пропадала весь день десятого и в ночь на одиннадцатое?

…

— Вот тебе еще загадка для ума. Содержимое желудка. Мясо и лепешка — это понятно. Этим мог девушку угощать как раз албанец. Но… шампанское и икра. Этим он ее тоже угостил? Где она ела второй раз? С кем? Когда?

Лука сдался

— А вы что думаете?

— Думаю, что в этом деле концы с концами не сходятся. И что интересно, всех это устраивает. Савич сливает дело, и все нормально.

Я похлопал его по плечу

— Давай. Завтра как штык. Не думай напиться.

…

Поселился я в гостинице Белград. На обратном пути — обнаружил слежку. Хотя может, это охрану негласно ко мне приставили.

…

Номер был на втором этаже. Отделан в стиле обкомовской гостиницы восьмидесятых. Этакий советский шик.

Первым делом я проверил весь номер на жучки. Обнаружил два, но такие старые, что наверняка о них все забыли. Обернул фольгой на всякий случай.

Подпер дверь, достал микро ноутбук, не включая в сеть, запустил. Загрузил базы данных, которые сербское МВД получило от сотовых операторов. Перепроверил еще раз.

Да, два раза в неделю. Каждую неделю. Но не в один и тот же день недели. Один раз и вовсе неделя была пропущена.

Что это может значить? Да все что угодно.

Тогда я решил выделить те номера, с которых на телефон Ани поступали входящие за час до того, как она отключалась и пропадала из мира.

Потом сделал выборку.

Есть!

Каждый раз ей примерно за полчаса звонила некая Биляна Маркич. Кто такая?

Я вернулся в общую базу. Выяснилось, что Биляна Маркич больше в другие дни ни разу не звонила. Аня ей не звонила ни разу.

Кто такая Биляна Маркич?

Я набрал номер со своего сотового.

Абонент временно недоступен…

Ладно…

…

Спал плохо. Так всегда спится, когда попадается по-настоящему серьезное дело. Сначала никак не мог заснуть, лежал, думал, и не хотелось думать, а все равно думал. Потом — организм все-таки сдался, и я провалился в тяжелый, не дающий отдыха сон…

Проснулся утром, привел себя в порядок при помощи крепкого, типично турецкого кофе, который сербы считают свои. Когда Лука подъехал — я уже был на стоянке.

— Машину свою здесь оставь.

— Что?

— Поедем на моей.

— Ладно, как скажете.

— Стой.

Лука остановился

— Так, на будущее. Ни по телефону, ни в кабинете, ни в машине — ни о чем серьезном. Только на воздухе или где-то еще. Все серьезные наработки по делу — копируешь на флешку и уносишь с собой, в компьютере ничего не оставляй.

Лука посерьезнел

— Думаете…

— Я не думаю, я знаю. Вчера за нами следили. Сегодня тоже будут. Кому-то мы сильно мешаем, дружище. Кому-то мы перешли дорогу…

Машина у меня была приличной по местным меркам — довольно старый, но все же последнего поколения Паджеро. Он выпускался в этом варианте пятнадцать лет, потому конструкция отработанная. А так… рамный, движок дизель, машины эти в ралли-рейдах участвовали. И недорогой — среди одноклассников самый недорогой.

— Что на сегодня?

— Сначала на стадион. Там нас Лазарь ждет, и с тренером там же поговорим.

— Про агента выяснил?

— Нет. У самого Лазаря спросим.

— Ладно…

…

Стадион Партизана был тоже титовских времен… о, времена Иосипа Броз Тито, расцвет Югославии и югославизма. Строили тогда не просто много, а очень много, пусть и не всегда качественно. Но был нюанс. Если в СССР обязательным условием для архитектора была внешняя скромность объекта, то здесь наоборот — максимальная выразительность минимальными средствами. Потому — Белград восьмидесятых был практически меккой архитектуры соцреализма, титовский стиль ни с чем не спутаешь — угрюмый бетон в сочетании с самыми причудливыми и необычными формами. Сейчас все это поизносилось, не ремонтируется, а кое-где и разбомблено. Белград не познал времен нефтяного гламура, он так и застрял где-то на стыке девяностых и нулевых и никак не может двинуться дальше. Только Сербия и Косово никак не могут не то что вступить в Европу — но и получить кандидатский статус. Брюссель выдвинул условие — признать Косово, то есть — продать душу. Сербы сказали — нет, и остались при своих, как и Косово. Дело идет к войне, все это понимают. Непонятен только результат… впрочем, если бы у войны был заранее известен результат, никто не стал бы воевать, верно?

Ну и… всякие милые европейские «феньки» типа ежегодного парада педерастов. Единственная попытка провести его закончилась погромами и кровью. Так что министр МВД не шутит, когда говорит, что гей-парад в Белграде возможен лишь ценой человеческих жизней. Впрочем, в Приштине гей-парад проводить даже не пытались.

…

Чтобы встретиться с Лазарем Михаличем — мы поехали не на центральный стадион — а на тренировочную базу, в Земун. Это раньше был отдельный город, сейчас — район Белграда, очень бандитский, тамошний стадион носит название «телеоптика» и там тренируется и основной состав Партизана, и молодежь всех возрастов. Район этот по архитектуре шикарнейший, его почти не затронули строительные экзерциции Тито и он — типичный югославский городок времен Интербеллума или даже раньше. Узкие, мощеные улочки, белые дома с красными крышами, спуск к реке. Странная, для крупного города тишина…

Нет туристов.

Нет туристов — это общее проклятье для десятков стран мира. Нет туристов — мы и не подозревали раньше, как сильно от них зависим. Пока все не накрылось медным тазом.

Унитазом, блин!

Я остановил машину.

— Не спеши! — осадил я Луку, хотевшего выходить

Едет кто-то? Паркуется?

По-моему нет. Тогда почему такое чувство, что за нами продолжают следить? Дело только началось, а уже все донельзя хреново…

Так… если никого нет, то это хорошо. Стоянка… кстати, про клуб можно многое сказать, посмотрев на автомобильную стоянку. Здесь она, мягко говоря, не шикарная, даже ФИАТы стоят. И это говорит о многом. Времена нефтяного, туристического, евросоюзовского и прочего гламура — прошли, настало время суровых будней и неизвестно насколько.

— Ладно, пошли…

…

Понятно, что на стадион нас сразу не пустили. Внизу стояла охрана, к нам вышел менеджер. Переговоры с ним взял на себя Лука, я только осматривался. Бедненько, но чистенько. По стенам фотографии выходцев из клуба, прославивших себя на футбольных полях. Их неожиданно много… у сербов мало гениев футбола, но они выращивают много неприметных футбольных лошадок, которые звезд с неба не хватают, но тащат игру. Но сейчас у клуба, похоже, заблистал настоящий бриллиант — Лазарь Михалич явно не серая футбольная лошадка. За половину сезона — хет-трик, плюс два мяча в ворота принципиальных противников, практически все бьет с игры. Не исключено, что попав в руки действительно серьезного тренера и в сильный, скоростной чемпионат — он будет раскрываться дальше, превратившись в одну из легенд…

Если он не сломался.

Нас пропустили на поле, там — бегали, отрабатывая задание тренера, ребята в черно-белой партизанской форме. Лазарь стоял на краю поля, он занимался индивидуально. Менеджер подозвал его.

— Я Лука Митич, из центральной оперативной группы — Лука показал удостоверение

Лазарь посмотрел на меня

— А вы кто?

— Я полковник русской полиции — отрекомендовался я — здесь в командировке. Надо помочь.

— Русской? А вы то тут при чем?

— Попросили помочь — вывернулся я — нам надо кое-что спросить. Давай, присядем.

Мы отошли к тренерской скамейке, сейчас пустой

— Спрашивайте… только мне уже столько вопросов задавали…

— Таких еще не задавали…

…

— Вы сильно ее любили?

Вопрос действительно был явно неожиданным для него.

— … конечно, сильно! Мы пожениться хотели, как ей восемнадцать будет!

— А она вас?

Этот вопрос был еще неожиданней.

— Да, конечно. Мы любили друг друга.

…

— Очень любили.

Хорошо. Неправда, но хорошо.

— Какие у вас были планы на будущее?

Лазарь задумался. Потом сказал

— Меня должны были уже продать. Если бы не этот вирус…

— С кем велись переговоры?

— Милан… в Англии еще кто-то

…

— С Москвой тоже велись?

— С Москвой? С кем конкретно?

— ЦСКА… по-моему. Об этом надо моего агента спросить…

— Кто ваш агент?

— Иво Хребанович. Здесь, в Белграде.

Лука черканул в блокнот. Я не стал, я запоминаю

— Что было бы, после того как вы подписали бы контракт? Она бы уехала с вами?

— Да, конечно.

— И неважно куда? Милан, Англия, Москва…

…

— Куда она хотела?

— Конечно, неважно. Почему вы меня об этом спрашиваете?! — занервничал футболист

Лжешь ты, потому и спрашиваю. И лжешь не просто так.

— Где вы познакомились?

…

— На дискотеке?

— Нет. На собрании Сербской национально-демократической партии.

Теперь настал черед удивляться уже мне.

— Что вы там делали?

— Был на собрании. Я же член партии, как и мой отец.

Интересные дела. Для меня, русского — это как то было… дико.

— А она тоже член партии?

— Нет… ну, она в группе поддержки была.

— Вы ее сразу заметили?

— Конечно… она там самая красивая была.

— А она вас?

…

— Как вы с ней познакомились?

— Подошел и познакомился. Пригласил… по Дунаю покататься.

— Она пошла?

— Не сразу. Сказала, у нее парень есть.

…

— Но потом пошла.

— Вы давно встречаетесь?

— Несколько месяцев.

— Жили вместе?

— Нет… она отдельно жила… ну, понимаете… до брака… нехорошо как то.

— Последняя встреча. О чем вы говорили?

— Да… о разном. Я ей рассказал, как подписание контракта моего продвигается. Вы же понимаете, после этого чемпионата моя стоимость вырастет в разы.

— Она была рада?

— Конечно, рада.

— Секс был?

Футболист вскочил

— Ну, знаете! Это слишком уже. Убирайтесь!

Поднялся и я

— Тише, тише…

— Я сказал, убирайтесь!

Лазарь, вскочил, демонстративно сплюнул и пошел в поле. Лука тоже встал.

— Нет.

…

— Пусть идет. Пошли, поищем тренера.

…

Главного тренера ФК Партизан звали Сава Луканич, мы долго искали его по всему стадиону. Чтобы поговорить с ним, мы пошли на трибуны, а он, кажется, дал задание просто поиграть, размяться, разделившись на две команды. Он заканчивал свою карьеру игрока в ЦСКА — потому почти свободно говорил по-русски.

— Скучаете по Москве? — спросил я для начала разговора?

Тренер покачал головой

— Нет. По зарплате скучаю… — и пояснил — вы уж извините, жить там у вас очень тяжело. Особенно зимой.

Что есть, то есть. Я пока сюда не переехал, не понимал, почему иностранцы на нашу погоду жауются. А когда переехал — понял. Теперь, пережив здесь сербскую зиму, не представляю, как мы там переживаем свою.

— Вы понимаете, о ком мы пришли говорить?

Тренер невесело усмехнулся

— Еще бы не понять. Этого не хватало… парень совсем молодой.

— Где он был десятого?

— Здесь, на поле. На тренировке.

— Весь день? Когда началась тренировка?

— В девять. Он пришел с небольшим опозданием, еще и с запашком. Я замечание сделал

— Не оштрафовали?

— Нет. Раньше за ним такого не было никогда. На первый раз можно просто словом осадить.

— Сильно пьяный был?

— Да не сказать. С запашком.

— Настроение у него какое было?

— Плохое. Он как это… как будто что-то плохое случилось.

Тренер вдруг сообразил

— Вы, надеюсь, не думаете?

— Нет, не думаю. Во сколько он уехал с базы?

— Около шести.

— Так поздно?

— Ну а как? Врачи, потом первая физика, потом тактика, потом вторая физика. К важному матчу готовились… потом, когда случилось, я его на поле не выпустил. Сильно его не хватало.

— Он сильный игрок?

Тренер задумался

— Знаете… есть игроки, которые будто созданы для футбола. Им не тренироваться надо, им надо не зазнаваться и не терять талант, который у них есть. Но футболу можно научиться. Если сильно хотеть и много работать над собой… то можно добиться очень многого. Гении бывают… два, три в поколении. Может, больше. Но ведь в футбол играют гораздо больше игроков… и отлично играют.

— Но вы не ответили

— Лазарь как раз из тех, кто себя сам сделал. Он же рос у меня на глазах, из нашей молодежки вышел. Звезд с неба не хватал, но играл цепко, упорно, игровую задачу выполнял. Так… он миллион евро стоил бы. Но после этого сезона он стоит в несколько раз дороже, конечно.

— Почему так произошло?

— Тренировки. Он очень работоспособный парень. При подготовке к сезону…

Тренер задумался

— Мы на сборах были. Я как то встал раньше, чем обычно, вышел на пробежку, смотрю, кто-то на поле. Подошел ближе — Лазарь. По воротам бьет. Я потом ему попенял — ты зачем так делаешь, без врача тренируешься, без партнеров, режим тоже не так просто дан, отдых есть отдых. А он так посмотрел на меня, говорит — хочу расти над собой. Я ему — так не растут. А потом присмотрелся, думаю, если у парня такая мотивация…

— Он раньше не в нападении был?

— Да, полузащитник. На бровке, потом в центр перешел. В этом сезоне сразу стал забивать, хотя не должен был. Когда он РАДу забил, я решил рискнуть и его в нападение перевести. Как видно, это полностью оправдалось.

…

— Я его в пример привожу, когда вижу, как кто-то не работает. Парень хотел, работал — и добился.

— Вы его продавать будете?

Тренер пожал плечами

— Как руководство решит. Вы же знаете, наверное, нашу ситуацию?

Я кивнул

— Спонсорства практически нет, всем сейчас тяжело. Мы можем выживать, только продавая футболистов.

— Сколько может стоить Михалич?

— По нынешнему состоянию трансфертного рынка — не менее пяти.

— А максимум?

Тренер пожал плечами

— Как повезет. До эпидемии он легко бы и десять стоил.

— Что вы думаете о его отношениях с Аней?

— Ну, около футболистов много девушек верится, оно и понятно. На пользу им это не идет.

— Вы одобряли эти отношения?

Тренер подумал, потом медленно кивнул

— Да, Аня выглядела… серьезной. Не вертихвосткой. Они пожениться вроде собирались. Лазарь говорил.

— Она сюда приезжала? Сколько раз вы их видели вместе?

— Ну… как то раз видел…

Тренер понял, что это выглядит нелепо и как то оправдывающе сказал

— Она не увлекалась футболом.

— Лазарь врет — сказал я, когда мы вышли со стадиона

— Конечно, врет — с возмущением сказал Лука — ты его Инстаграм видел? Там баб полный вагон, кого только нет.

Я покачал головой

— Не в этом он врет. Он ее любил. Она его нет.

Лука осекся

— Это с чего ты взял?

— С того. Я пятьдесят лет на свете живу. Ложь от правды отличать научился. Он лжет. Подозреваю, что причиной является то, что ему стыдно.

— Почему стыдно?

— Потому что он так и не смог заставить ее себя полюбить. Потому что он из кожи вон лез, но у него не получилось.

— Да с чего ты взял то?!

— Ты его инстаграмм смотрел. Говоришь, там много фоток с бабами. А я вот больше увидел фоток баб, а не с бабами. Знаешь, сколько там фото, на которых они вместе?

…

— Три. И семнадцать, на которых она одна.

…

— Он постил их, потому что фото, где они вместе у него было очень мало.

Лука никак не хотел сдаваться.

— Ты хочешь сказать, что они были не вместе? Ну, это чушь.

— Почему чушь?

…

— Потому что никакая девушка не устоит перед молодым, красивым и стремительно делающим карьеру футболистом? А если как раз устояла? Знаешь, сколько в ее инстраграме фоток с футбола или про футбол?

…

— Ни одной. А сколько с ним. Две.

…

— У них были совершенно разные интересы.

— Это все равно ничего не значит.

— Ты фанат Партизана?

— А что такое?

— Да пытаюсь понять, с чего ты такой упрямый как баран.

Посмеялись.

— Не могу понять — сказал Лука — если ты прав, то это черт знает что. Он вот — вот уедет за границу и будет получать миллионы. Какая девушка не мечтает о таком парне?

— Такая как Аня. Думаю, у нее был кто-то еще.

— Кто?

— Это нам и предстоит выяснить.

Мы вышли на стоянку — и я первым заметил неладное…

— Посмотри-ка!

Лука обошел машину, уставился на капот. На нем, на капоте моей машины кто-то, чем-то острым написал короткое и страшное сербское слово

СМРТ.

Смерть…

Это могло ничего не значить, а могло значить и очень многое. Лука как оказалось, действительно был гробарем, то есть фанатом Партизана. Увидев испохабленную машину, он набрал номер, и стал с кем-то разговаривать на повышенных тонах. Я — сфотографировал капот машины на телефон и спокойно ждал.

Наконец, Лука закончил

— Черт знает что — сказал он — видимо, Делия постаралась, сукины дети. Ничего, с них еще получат.

— Делия?

— Фаны Звезды. Ублюдки. Цыгане, мать их.

— Зачем им это?

— Да просто так, жизнь испоганить. Они и поджечь могут.

Я это принял к сведению. Хотя и сильно засомневался. Если фанаты враждебной команды проникли сюда — неужели им надо было испоганить именно нашу машину? А почему тогда другие не тронули?

…

Найти Иво Хребановича оказалось не так то просто — даже номер телефона, как оказалось, он не раз менял. Лука этим и занялся, а я намеревался засесть в интернет и посмотреть, может, удастся найти что-то еще интересное. Но тут мне позвонили на мобильный, и спросили, обедал ли я. И не то чтобы я был голоден, просто отказываться в данном случае было бы большой ошибкой.

Мы договорились встретиться вечером в министерстве, и подвести итоги дня, Лука отправился искать Иво Хребановича, а я решил пообедать, как следует (обедают тут позднее, чем у нас), потом вернуться в министерство и поработать с документами, а заодно и подумать. Но пообедать мне нормально не дали.

…

Пообедать я пошел в кафе на пешеходной улице Кнеза Милана — еще три года назад тут аренда неподъемная была и толпы туристов, а сейчас кто закрылся, кто выживает из последних сил, самая популярная вывеска на улице — аренда. Заказал суп с обжаренной мукой, турецкий, но сербы считают его своим. В моем возрасте надо уже нормально питаться, с первым — как раньше на сухомятке не проживешь. Язва — и каюк.

Каков промежуточный итог? Итог такой, что этому Лазарю не помешало бы побольше гордости иметь. Не поверю, что он не понимал, что у Ани есть кто-то еще.

С другой стороны — а какое я имею право его судить? Я то сам — когда последний раз любил, а не удовлетворял потребности? Даже и не припомню…

На террасе появились двое… ага, вот похоже и конвой сорок сабель по мою душу. Это шутка, не принимайте всерьез.

Двое из ларца, одинаковых с лица. Служба безопасности посольства, или Газпрома, или Роснефти или еще какая там у них крыша. Здесь полно таких… слово и дело государево. Здесь их не прессуют, как в Англии или Германии, потому они расслабились. Оборзели.

Подошли, один встал подальше, другой сел за стол без спроса. Я посмотрел на него, и продолжил пить кофе.

А он что думал, я спрошу, кто он, что ему надо? Нет, не спрошу. Никогда не начинайте разговор первыми. Не подставляйтсь.

Наконец этот не выдержал

— Господин Панин?

— Нет.

Тот натуральным образом обалдел

— Как — нет?

— Каком кверху.

Вот и понимай как хочешь. Не надо задавать вопросы и не надо давать ответы, которые от тебя ожидают, даже самые простые.

Он решил выкрутиться

— Можно ваши документы?

— Нельзя.

И опять — понимай, как хочешь. В Москве они не церемонились бы. Но тут не Москва. И у некоторых людей есть дурацкая привычка носить ствол.

Законный.

А вы думаете, почему в России не разрешают? А вот, поэтому.

Этот орел переглянулся с напарником, сбросил тон

— Александр Никитич, мы бы просили проехать с нами. С вами хотят переговорить.

Я поставил чашку на стол

— Кто хочет?

— Секретарь посольства.

— Если хочет, пусть приезжает и говорит, а не посылает всяких. Я гражданин Сербии, в посольство не поеду.

…

— Что-то не ясно?

— Александр Никитич, сказали, очень надо переговорить.

— Кому — надо? Это вам надо? Тогда кому надо переговорить, пусть приезжает и говорит. Мне это совершенно ни к чему.

…

— Ну? Что — тормозим? Чешите — отсюда. На легком катере к едрене матери. Я, между прочим, при исполнении. Законопатят вас при попытке вербовки — и больше вы, если и выедете куда-то отдыхать, так только в Абхазию.

…

— А чего? Курица не птица, Абхазия не заграница. Так?

Эти двое поняли, что разговора не получится и надо сматывать удочки. Один попытался оставить за собой последнее слово

— Зря вы так, Александр Никитич

— Зря твои мама с папой познакомились. Давай… дуй отсюда.

Вот так вот. Зачем я так? А затем что мышей не ловят. Одни провалы и у них и теперь видно почему. Дети и внуки Дзержинского мало того что засранцы, так еще и непрофессионалы…

…

Ну и… когда я говорил, что жду кое-кого, я не врал. Я думаю, вы уже догадались, кого именно я жду, верно?

Василий Никич появился после того, как эти двое ушли, телохранители остались на входе, он подошел и сел. Здесь, в белградской кафане — он вдруг начал выглядеть совсем по-другому. Измотанный жизнью больной старик…

С собой на тот свет — ничего не возьмешь…

— Кто были те, кто сейчас с вами разговаривал? — спросил он

— Из посольства — не стал конкретизировать я

— И что вы им сказали?

— Послал подальше.

Подошел официант. Василий Никич попросил принести воду. Просто холодную воду

— Не могу пить кофе — сказал он — врач не дозволяет

Понятно, годы…

— Вы читали дело?

Я кивнул

— Читал

— И что скажете?

— Скажу, что зря вы добились того что меня попросили заняться этим делом.

— Я скоро умру…

…

— И я не хочу встретить… на том свете Аню и сказать ей, что я не знаю, кто ее убил.

Как там… ты, конечно же, сразу в рай. А я — не думаю, что тоже…

— Дело расследовано… — я подумал, какими словами это облечь — не полностью. Односторонне.

— Ты про то, что ее изнасиловали?

…

— Думаешь, я этого не знаю.

— Это не единственная версия.

…

— Вы знаете что-то про футбол? Можете мне рассказать?

— Что ты хочешь знать?

— Для начала — кто собственник Партизана.

— А то ты не знаешь. Спортивная ассоциация Партизан[2].

— А кто собственник Спортивной ассоциации Партизан?

— А тебе это зачем?

— У меня есть предположения, что это может быть связано с Лазарем Михаличем.

— С Лазарем? А он причем?

— Вы следите за футбольными новостями? Парень за полсезона превратился в спортивную надежду Сербии. До этого сезона он стоил хорошо, если сто тысяч евро, сейчас — не менее пяти миллионов. Убийство может быть либо предупреждением, либо наказанием.

— Из-за денег?

— Возможно. Но не обязательно.

Василий задумался — над стаканом с водой. Потом отхлебнул и сказал

— Ты знаешь, у хорватов был такой президент Туджман

— Знаю.

— Он сказал — хорватам нужна партия, а не партии.

Ну, да. До сих пор икается. Кстати, одним из неофициальных условий принятия Хорватии в ЕС — было вымарывание из исторической памяти всего, что было связано с Туджманом. Он дал Хорватии независимость. Но вступив в ЕС — хорваты переименовали обратно все улицы, которые он переименовал, снесли все памятники, которые он поставил, любое чествование Туджмана запрещено. О нем не вспоминают, как о перенесенном в юности триппере.

…

— Слобо[3] разрешил партии и, наверное, зря. Хотя бы, потому что у нас есть только одна партия в головах. А все остальное так… слова… слова.

…

— Когда Слобо скинули, одним из неофициальных условий примирения с Западом было недопущение к власти социалистов. Были созданы новые партии — но во главе их были или военные, или люди из госбезопасности или бывшие социалисты.

Интересно, а почему я не удивлен, а?

Вот когда ЕС или США выставляют такие требования — они о чем думают? Кто — может заменить у власти бывшую партию власти? В их понимании — народ должен выдвинуть новых политиков… каких-нибудь бывших журналистов, бизнесменов, а то и не приведи Бог, неудавшихся художников.

И как они будут править? Например — откуда они возьмут деньги на выборы? Зачем бизнесу их спонсировать, если в бизнесе — те же самые бывшие члены партии власти? А если и нет — зачем ставить на никому не известных, если есть хорошо известные с хорошо известными расценками на политические услуги?

Как надо? А не надо морализаторствовать. И демонизировать не надо. К демократии нельзя прийти за год. Путь этот долгий, на несколько десятилетий, и по пути — надо идти с одной партией, без политической борьбы. Политическая борьба без нормальной партийной системы — это популизм. Идти надо как в Японии. Там либерально-демократическая партия вела страну по пути демократии пятьдесят лет без перерыва.

Но привела.

Движение к демократии — не предмет для дискуссий.

— … наши новоиспеченные демократы ничего не сделали. Ничего не сделали с Косово. Не привели страну в ЕС. Зато довели ее до кризиса. Экономического… да всякого.

…

— Когда этой зимой начались беспорядки в Белграде — в Брюсселе поняли, что если завтра начнется гражданская война, то Европа в стороне не останется. Плохо будет всем. Тогда они согласились на возврат социалистов к власти. Но были два условия…

…

— Первое — в названии партии не должно быть слово социалистическая. Второе — в руководстве должен быть кто-то молодой.

И?

— Эти условия были приняты. Да и выбора у нас не оставалось. Была создана партия… скажем так — работа над ошибками. Партия сербского духа, но социалистическая. Без интернационализма.

— Национал-социалистическая?

— Зря смеешься. Юмор тут ни к чему. Все понимали, что так называть нельзя. Чтобы не раздражать Европу — назвали национал-демократической.

…

— Во главе ее Богдан Жераич. Он бизнесом занимается, владелец прессы. Раньше занимался спортом. Вот, спортивное общество Партизан — сейчас принадлежит ему. Как и еженедельник Политика.

Политика — это местный вариант Огонька времен Перестройки.

А вообще… в Болгарии был такой полицейский в межвоенный период — Никола Гешев. Он бесследно исчез в сорок четвертом, но успел сказать — и через пятьдесят лет мои последователи будут править Болгарией. Он оказался прав. В премьерах у них — генерал ВВС сменяет бывшего тренера по каратэ болгарской госбезопасности.

Суть схемы, которую предложил Гешев для обществ, выходящих из социализма и склонных к политическому насилию очень проста. У власти может быть кто угодно, но только он должен дать расписку о сотрудничестве. Этакая гэбэшная демократия — есть правые партии, есть левые, есть центристы, проходят выборы, партии сменяют друг друга у власти. Но расписочка есть на каждого. И куратор есть у каждого, неважно правый ты или левый. Он подскажет, что делать.

Ничего не напоминает?

Здесь то же самое. В точности.

— Подождите… вы хотите сказать, что… деньгами от продажи Лазаря Михалича может быть профинансирована предвыборная компания?!

…

Вот так — так…

Если это правда, то возможный мотив намного серьезнее. Это уже не просто дербан нескольких миллионов евро за продажу перспективного игрока в топовый клуб. Это уже финансирование большой политики, а там правил отродясь не было.

— Я тебе этого не говорил.

— Я понял.

Василий встал и пошел к выходу. Мне даже жаль его стало. Хотя такую жизнь — он, безусловно — выбрал себе сам.

…

— Ну, что — нашел Хребановича?

— Нет.

Лука с аппетитом поедал плескавицу — мы встретились около министерства

— Как — нет?

— А вот так — нет. Офис закрыт на ключ. Телефон не отвечает.

— Давно?

— Он сидит в высотке в новом Белграде. Его не видели вот уже неделю.

— А аренда?

— Платит аккуратно.

Не похоже, чтобы сбежал от долгов. Не исключено, что Хребанович или убит, или сбежал от больших неприятностей. Тогда убийство Ани и бегство Хребановича — звенья одной цепи

— Объясни мне, дураку. Я правильно понимаю, что вести переговоры по Михаличу может только Хребанович

Лука кивнул

— Верно. У большинства, да что там, у большинства — у всех футболистов есть свои агенты. Контракты регистрируются в УЕФА, обойти это невозможно. Они продвигают своих футболистов, ведут переговоры — там целая мафия. Агенты, скауты клубов. Агент получает прямой процент от любого трансфера игрока, плюс часто он получает процент и от его зарплаты. Он прямо заинтересован.

— Как думаешь, в случае с Лазарем, о какой сумме для Хребановича идет речь?

— Сейчас не меньше миллиона евро.

Я присвистнул

— Тогда ищи его. Через родителей, через футбольную федерацию — как хочешь, ищи. А теперь пошли на ковер.

…

Йованич выслушал наш отчет за день, ничего не сказал. Отправил Луку, я — остался.

— Никич знает.

Йованич занервничал

— Что знает?

— По крайней мере, то, что ее изнасиловали.

…

— Шила в мешке не утаишь.

…

— Почему бы не использовать возможности Никича?

— Вы о чем это?

— Тот или те парни в Кнезе. Владелец Кнеза, который вам в лицо смеется. Думаю, если их порасспросит Никич, они смеяться не будут.

— Вы предлагаете использовать криминал?

— А что делать, если полиция не справляется. Савич месяц работает — он установил фигуранта? Я не говорю, чтобы его задержать — просто установить?

…

— Нет. Так он вообще, чем занимается?

— Вы не вправе нас судить.

— Нет? Так я пошел тогда?

Я начал подниматься

— Стойте.

…

— Вы так ничего и не поняли? Мы должны погасить костер, а не раздувать пламя.

— Да? А я думал, убийцу надо найти.

— Хватит юродствовать. Ситуация и так непростая. Мы балансируем на грани войны вот уже несколько лет. Всем нужен только повод чтобы снова начать — и албанцам он нужен намного больше чем нам. Если Никич и его люди начнут хватать албанцев и бить цыган — тут черти что начнется. У албанцев — у власти форменные бандиты, им совсем немного надо чтобы начать.

— Начать — что?

…

— Знаете, у русских есть такая поговорка — не надо путать политику с б… ством. Я немного переиначу — не надо путать политику с убийством.

— Сейчас даже убийство — политика.

— Как знаете.

Я встал

— Разрешите?

— Если привлечете Никича — пеняйте на себя.

— Я уже лет десять могу пенять только на себя. Извините.

…

Добрался до отеля Белград, чувствуя себя не в своей тарелке… с тех пор, как я приехал, я все время чувствую себя не в своей тарелке. Зря я на все это пошел. Я сам себя взял на слабо, загнал в моральную ловушку. И вот теперь — пожинаю плоды.

Моя проблема в том, что из всех действующих лиц этой истории — меня слить проще всего. И проблемы — будут только у меня.

…

Решил шикануть — поужинать в ресторане, в котором и сам Тито бывал. Сейчас конечно тут все устарело — все как из девяностых, в обкомовской гостинице.

А еще тут убили Аркана.

Жельо Ражнатович, он же Аркан. Уголовник, налетчик, грабитель банков — в девяностые годы он стал одним из лидеров сербского ополчения, делая то, что не могла и не хотела делать армия, мозги генералов которой были капитально промыты пролетарским интернационализмом. Потом — занимался бизнесом, женился на популярной певице. Содержал футбольный клуб. В этот ресторан он пришел поужинать, и его застрелили.

Почему? А какая разница?

Интереснее другое. Сейчас нет войны — но зато… вокруг такое дерьмо, что и не выскажешь. Как говорится — и были хуже времена, но не было подлей.

О. Лука нарисовался…

…

Вместе с Лукой был какой-то парень — молодой, с бородкой. Здесь кстати многие носят бороды, это как бы признак сербскости. Еще одно отличие их от нас.

— Присаживайся — сказал я, потому что слово «садись» менты никогда не произносили — это кто с тобой?

— Это Саша. Один из лидеров фанатов Партизана.

— Тезка, значит?

— Он кое-что знает про Хребановича

Я отложил в сторону приборы

— Слушаю.

— Этот Хребанович… — вы понимаете сербский

— Я говорю на нем.

— В общем, негодяй он.

Я иронически поднял брови

— Да сейчас, куда ни плюнь, одни негодяи.

— Ты не понял. Лазарь, он начинал играть сезон без контракта. Когда его передвинули в нападение, к нему этот Хребанович пришел. Сказал — хочешь играть, подписывай контракт. А не то хуже будет.

Опа…

— Доказать это можешь? Откуда это знаешь?

— Земля слухами полнится.

…

— В тусовке все равно знают.

— То есть, доказать не сможешь.

— Да чего там доказывать — разгорячился серб — Хребанович подонок, он с бывшим руководством клуба связан. Они клуб в такую ж… загнали.

— Как же он свои дела сейчас делает?

— Как-то делает.

Понятно. Одна бабка сказала.

— Не знаешь, где он сейчас?

— Он уехал.

— Куда?

— Говорят, во Францию.

— А точнее?

Саша понизил голос

— Я о чем говорю. В клубе сменилось руководство. Новое начало наводить порядок. Они подъехали к Хребановичу — отдай футболиста. Он сказал — нет. Совсем обнаглел, подонок. А недавно ему морду начистили. Он понял, что плохо кончит и сбежал.

— Погоди. Давно начистили? Когда точно?

— В начале месяца.

А вскоре убили Аню.

— А контракт он отдал? На Михалича?

— Никто не знает.

— Ты же говоришь, тусовка все знает. Можешь выяснить?

— Попробую.

— Вот и отлично. Расскажи про Михалича.

Глаза серба загорелись

— Красавчик! Никто не думал, что он в такого нападающего вырастет.

— А с чего он так рванул?

— Кто знает. Любой талант дается от Бога.

— А серьезно? Тренер? Он сам?

— Ну, он много работает. Тренируется как бешеный, с поля последний уходит, приходит первый. Сейчас много кто в футболе ради денег. А он работяга.

— Его продают, не знаешь?

Серб пригорюнился

— Продадут, наверное…

…

— Но может так и лучше будет. Ему развиваться надо. А тут — какое развитие.

…

Я проводил гостя до дверей ресторана, пожали руки друг другу. Когда он ушел, я спросил Луку

— Давно его знаешь?

— Сашу? Да много лет уже, он с детства за Партизан болеет.

— Что ты ему рассказал?

Лука обиделся

— Ничего лишнего

— Извини — похлопал я его по плечу — просто доверять нельзя никому, а в Сербии все слишком друг другу доверяют. Как думаешь, узнает он?

— Если что-то есть узнает.

— Хорошо. Только меня больше так не подставляй, предупреждай, если придет кто-то. А теперь — пошли спать…

…

Но спать я понятное дело — не пошел. Сидел, думал. Анализировал события прошедшего дня. Подставлял кусок к куску в разбитой мозаике.

Итак, что мы знаем про нового возможного фигуранта — Богдана Жераича.

Как и многие в Белграде — родился в сельской местности. Это важно для здешней политики.

Сербия — до сих пор остается страной, поддерживающей тесные отношения села и города. Сельское и городское население у них — не разорваны до степени несовместимости, как у нас. Село не убито. Если мы, стараясь стать европейцами и сверхдержавой просто угробили русскую деревню, выпили из нее все соки раскулачкой и колхозным строем — то тут этого не было. Здесь даже община сохранилась. При Тито были кооперативы и были задруги — то есть объединения нескольких семей, часто родственных для того чтобы работать на земле. Никакой принудительной сдачи государству зерна за трудодни[4] (хочешь, жни, а хочешь, куй, все равно получишь …), платили налоги, остальное продавали и не обязательно государству. Крупные кооперативы имели прямые контракты с заграницей и продавали за валюту. В город здесь не сбегали от нищеты и безысходности, связь с землей сохранили. Потому местная деревня — не Нищеград, где столетней давности дома врастают в землю и столетние старухи доживают свой век — а аккуратные коттеджи, асфальтированные дорожки, сытая и ухоженная скотина, трактор на каждом дворе, а то и не один.

Когда была Югославия — Сербия находилась в двойственном положении. С одной стороны она неофициально считалась первой среди равных, основателем единой государственности. С другой стороны — она была отнюдь не на первом месте в федерации по развитию промышленности. Именно поэтому первой отделилась Словения — там народа мало, а заводов много — до сих пор у них ВВП на душу вполне европейский. А дальше отделилась Хорватия — с ее десятками километров пляжей, построенными на общий кошт курортами и санаториями и одними из мощнейших на тот момент в мире верфей. И те и другие — презрительно называли сербов деревенщиной и говорили, что не хотят всякую деревенщину кормить.

Богдан Жераич был как раз деревенщиной — я даже нашел клан, к которому он принадлежал. В молодости — он поступил в госбезопасность, но в девяностые — оттуда ушел и стал бизнесменом. Понятно, что ему помогал весь клан. Начал он, как я понял — с того что приватизировал несколько продуктовых магазинов у себя на родине, потом начал открывать продуктовые уже в Белграде. Сеть эту — одну из крупнейших в Сербии — он удачно продал немецкому Метро. Чем он занимался теперь — мало понятно. Открытая часть его бизнеса — это медиа: радиостанции, журналы, в том числе легендарная Политика, ну и телекомпания. В Ютубе он довольно активен.

Так, чего он предлагает?

Ну, понятно, стандартный набор. Сербия является жертвой Запада, трын-ды-ды… мы обкурились конопли

Черт, читаешь программу и не понимаешь — а что человек делать то будет, когда его изберут? Сплошные общие словеса.

Посмотрел ролик — его выступление на митинге. Стандартный набор посткоммунистического политика — словоблуда.

Я не с… здил из бюджета ни динара! (и потому теперь моя очередь п… ить).

Сильная Сербия наш приоритет! (что это означает, кто-то может пояснить?)

Похоже, перед нами типичный политик майданной волны. Дитя общественного запроса на новую искренность. Особые приметы — молодой, потому что старые надоели все до последнего. Умеет говорить и говорить на языке, понятном плебсу. Харизматик — зажигает на митингах, а про то что он конкретно собирается делать, никто не задумывается. Демонстративно показывает, что он часть общества, не часть элиты, что он живет одной жизнью с обществом, горюет одними горестями и радуется одними радостями. Этакий парень с соседнего двора, ставший политиком.

Так… он депутат Скупщины. Позиционируется как независимый, голосует осторожно. От общеевропейских инициатив осторожно открещивается — Европа и до эпидемии была тут непопулярна, а сейчас и тем более.

Могут его избрать? Да запросто. Почему его? А почему бы нет? Народ, желающий сказать власти свое «фе» — проголосует хоть за коня Калигулы, хоть за собаку Путина. Избрали же Трампа, избрали Зеленского, избрали Матовича в Словакии — партия Обычные люди. Изберут и этого. Потом будут думать, да поздно будет.

Ему это зачем? Ну, он же говорит — я не стырил из бюджета ни динара, теперь моя очередь. Всякий по-своему деньги выдуривает…

Теперь вопрос — могло ли быть так, что Жераичу нужен неучтенный серый нал для того чтобы финансировать предвыборную кампанию? А как не нужен? Расходов хватает и не все можно показать в отчетности.

В это дело укладывается наезд на Хребановича — хотя я пока знаю о нем из третьих рук. Надо, надо этого типа найти и расспросить

Допустим наезд был. Футболиста отжали.

Вопрос — кому нужна была смерть Ани?

Ответ прост — тем, кого не устраивал приход Жераича к власти. Кто хотел чтобы Лазарь Михалич сломался, перестал играть — и его никто не купил.

Например, албанцев.

А что — и албанцев тоже. Они понимают, что если Жераич даже не националист — избранный им путь популиста будет толкать его обострять вопрос Косово.

Стоп. А с чего это я решил, что албанцам это не нужно самим? Они и сами его будь здоров обостряют. Куда дальше — избрали премьером ранее судимого в Гааге полевого командира. Который в открытую провоцирует сербов.

Может, Жераич им больше нужен, чем нынешний кабинет — слишком проевропейский и слишком коалиционный, чтобы быть действенным. Два популиста во главе своих стран — верный ход к войне. Не исключено, что албанцы уже договорились в Вашингтоне об очередном демонстративном избиении Сербии. А если и не договорились — могут сами рискнуть. Чем отличаются албанцы — они действуют. Они тупо делают то что им надо и ставят всех остальных переезд фактом своих действий. Не прокатило — не беда, завтра еще раз попробуем. В две тысячи первом они вломились в Македонию. На сей раз Западу это не понравилось, и несколько вертолетов Апач размазали их по горным склонам. Но политические уступки они получили, будь здоров — статус второго государственного для албанского, квоту для албанских депутатов в парламенте. Они отвоевывают жизненное пространство. Завтра они поставят вопрос по Прешево. Или по Нови Пазару — там мусульмане, братья по вере. Все равно получат какие-то уступки, даже если их опять размажут. А может и не размажут…

Так ли им неудобен Жераич? Нет.

А если нет — какой смысл им ломать Михалича?

Тогда кто?

Наверное, кто-то есть. Политика — осиное гнездо. Только как узнать — кто?

Информация к размышлению. Сербский путь часть 5

Политическое убийство — или «убийство ради порядка» — красной нитью проходит через всю сербскую новую и новейшую историю. Начиная с того, как голова отца независимой Сербии Кара-Георгия отправилась в Стамбул отдельно от тела — в сербской политике стало возможно всё. И даже немного больше, чем всё.

Милош Обренович, который приказал зарезать Кара-Георгия — уступил место на троне Милану Обреновичу, а его сверг силой Александр Карагеоргиевич, офицер русской службы. После восстания против него к власти пришел снова Милош и принялся восстанавливать диктатуру, но не проправив и года умер от старости. На его место снова пришел Милан, и проправил восемь лет после чего был жестоко убит. На его место — встал Милан Четвертый Обренович, который запомнился всей Сербии совершенным бесстыдством во всем. Он взял женой дочь русского офицера Наталью, и постоянно изменял ей, а крики во время скандалов из дворца слышала половина Белграда. Он воровал и даже не считал нужным это скрывать — в любом казино Монте-Карло у него был неограниченный кредит, который он погашал за счет казны. Он был одним из немногих Обреновичей, который не был убит. Произошло нечто более худшее — проигравшегося в очередной раз Короля уговорили отречься в пользу сына и покинуть страну в обмен на обещание, что казна в очередной и последний раз погасит его карточные долги. Вряд ли хоть в каком-то королевском доме было что-то подобное. Король уехал в Париж, откуда начал плести интриги, надеясь вернуться…

Александр вступил на престол тринадацтилетним, отец назначил при отречении трех регентов. Отъезд Милана — ознаменовал начало короткой эры демократии в Сербии, за которую все со всеми успели переругаться, а Скупщина — Парламент — оказалась недееспособной.

В ночь на 14 апреля 1893 года, подстрекаемый отцом, Александр арестовал регентов и министров и объявил себя совершеннолетним. Уже в 1894 году в Сербию, в нарушение запрета вернулся Милан, начавший прибирать власть к своим рукам и расправляться со своими политическими противниками. Но и Александр — был не лыком шит. Будучи человеком безвольным, подверженным влияниям, он нашел жену «под стать» — ей стала некая Драга Луневиц-Машина, которая была старше короля почти на 15 лет. Она кстати не была тупой уродиной, как ее потом описывали — при встрече с наследником она была красива, образована, играла на рояле и писала стихи и музыку. Король Милан, который к тому времени получил пост главнокомандующего — пришел в ужас, но на этот раз сделать ничего не смог. Сын лишил его всех постов и выслал в Вену, где тот в 1901 году — умер. Годом ранее — Александр и Драга заключили брак, правительство Владана Джорджевича ушло в отставку, скандальную пару перестали принимать при всех европейских дворах.

Драга пользовалась в Белграде крайне дурной репутацией, но это ее не заботило. Своих братьев — она устроила на высокие посты, и каждый из них был не менее жаден, чем Милан. Родить она не могла и поползли слухи о том, что сербский престол готовят передать Черногорской династии.

Считается, что Александр Обренович был этаким дегенератом, не способным править страной — но это было не совсем так. Он уже подрос. Многому научился у отца — многому дурному. И если так вглядеться — он вполне мог спасти и Сербию и мир от ужасов Первой мировой.

Обренович — как и все Обреновичи — ориентировались на Австрию и Германию. Это была политика, в которой было мало чести — но она была реалистичной. Карагеоргиевичи же исповедовали довольно сомнительный принцип свойственный русской дипломатии — дружи через соседа.

У Александра Обреновича на австрийской стороне был визави. Человек, с которым они реально могли бы договориться и мир избежал бы катастрофы. И это был Франц-Фердинанд. Наследник австрийский. Они были похожи чем-то и внешне и судьбой — и у того и у другого был властный и никак не оставляющий престол отец, брак, который противопоставил их всему высшему свету. Наконец, Франц-Фердинанд был единственным из всей австро-венгерской знати, который мог бы радикально пересмотреть отношение империи к славянам и сделать Сербию своего рода проводником австрийской политики в регионе. Франц-Фердинанд так же бы категорически настроен против венгров, против венгерского засилья на славянских землях и против венгерского влияния в делах Империи. Он твердо намеревался поставить венгров на место, и это могло дать ход решению самой болезненной проблемы Боснии — земельной.

Но ничему этому сбыться было не суждено.

Группа сербских офицеров создала организацию Черная рука — за много лет до Турции в Сербии появилось «глубинное государство». И едва ли не первое, что они сделали — убили Короля.

Из репортажа русского журналиста В. Теплова.

После того как Александр и Драга упали, убийцы продолжали стрелять в них и рубить их трупы саблями: они поразили короля шестью выстрелами из револьвера и 40 ударами сабли, а королеву — 63 ударами сабли и двумя револьверными пулями. Королева почти вся была изрублена, грудь отрезана, живот вскрыт, щеки, руки тоже порезаны, особенно велики разрезы между пальцев, — вероятно, королева схватилась руками за саблю, когда ее убивали, что, по-видимому, опровергает мнение докторов, что она была убита сразу.

О других надругательствах над трупом Драги я предпочитаю не говорить, до такой степени они чудовищны и омерзительны. Когда убийцы натешились вдоволь над беззащитными трупами, они выбросили их через окно в дворцовый сад, причем труп Драги был совершенно обнажен.

Труп короля — валялся несколько дней в саду — его даже не сочли возможным похоронить на территории Сербии. Король и королева обрели покой на территории небольшого венгерского монастыря. Но потом он, вместе с Воеводиной отошел к Сербии — и получилось, что они вернулись в сербскую землю.

С гибелью Александра Обреновича — род Обреновичей прервался. Карагеоргиевичи одержали победу. Королем стал уже пожилой Петр, а наследником тоже Александр. Он учился в России, и уже было договорено, что ему в жены достанется самая красивая из дочерей Царя — Татьяна.

В тысяча девятьсот шестнадцатом году — вся Сербия, все кто к тому времени остался в живых — шли через горные перевалы, направляясь к Салоникам. Во главе бесконечной колонны шел престарелый Петр, он походил на какого-то монаха, со своей длинной седой бородой и в чем-то вроде теплой шинели. Когда кто-то предлагал ему лошадь или осла — он отказывался и так и шел, как в бреду, по зимней горной дороге, ведя свой народ в изгнание. Точнее то, что от него, народа — осталось.

Ни один народ в Первую мировую не пережил таких ужасов как сербский…

Татьяна — не досталась молодому Александру, два года спустя вернувшемуся в Белград с победой. Как и все ее сестры, как отец и мать — она будет зверски убита большевиками в ипатьевском подвале.

Сам Александр — тоже не избегнет своей участи — в тридцать четвертом он будет застрелен в Марселе боевиком по имени Владо-Шофер, чью руку будут направлять болгарские и хорватские нацисты.

Это был последний из Карагеоргиевичей, находящихся на троне…

18 мая 2022 года. Белград, Сербия. День восьмой

Следующий день был куда менее плодотворным, потому что найти Хребановича так и не удавалось — он покинул Сербию и совершенно определенно залег на дно. Мы попытались снова поговорить с некоторыми работниками клуба Партизан — но с ними кто-то провел работу, и они как воды в рот набрали. Понятно, что за этим что-то было, но что именно — мы не знали. И кто именно — не знали. Потому — нам осталось только руки умыть. Первая половина дня не дала вообще никаких результатов.

Я начал понимать, что, скорее всего зря нахамил тем посольским ухарям… просто наглецов не люблю, а особенно — наглецов, которые исполняют свой долг. Ошибки надо исправлять потому то я позвонил в посольство и извинился. Сказал, что погорячился. Меня поняли и пригласили на разговор…

…

Посольство России располагалось в уродливом высотном здании эпохи социалистического конструктивизма, расположенном в университетском квартале — как раз рядом с главными медицинскими центрами Белграда. Никаких особых мер безопасности не было, страна была дружественной, плохого не ждали. Меня попросили подождать внизу — а потом вышел полноватый мужик лет пятидесяти, предложил идти за ним. Судя по тому, как с ним здоровались, и как он на ходу кому-то дал указания — это резидент.

Зачем резидентуре в это дело лезть? Ну, Сербия, по сути, единственный наш актив, оставшийся на Балканах, потому к нему — особо пристальное внимание. А ситуация чреватая, и я, этнический русский во все в это влез. И это плохо.

Ну и еще одна отличительная особенность нашей родины. У нас очень сильно не любят, когда кто-то влезает во что-то не по приказу или просьбе начальства — а по своей инициативе. Американцы, например, спокойно относятся к тому что их граждане делают за рубежом, а вот мы — нет. А мало ли что?

Как-то раз мне довелось иметь беседу с бывшим моряком, так вот он сказал, что в заграничных рейсах самым большим преступлением со стороны советских моряков был «распад тройки». Что это такое? На берег нельзя было сходить по одному, пускали только по трое, причем каждый в тройке должен был следить за другими. Если кто-то отрывался — это и называлось «распад тройки»[5] и за это переставали пускать за границу. СССР больше нет — но люди остались. И вот, смотрят эти люди, как их сограждане поодиночке передвигаются по западным странам, едут куда хотят, делают, что хотят — и у них сердце кровью обливается…

Поняли, да?

Представляться мы не представлялись. Взрослые люди — резидент мое имя знает, а мне его знать ни к чему. Резидент предложил мне сесть, начал заваривать чай.

— Что же вы так то, Александр Никитич? Вам предлагали приехать, поговорить в спокойной обстановке, а вы мало того что отказались, так еще и в хамской форме, как я понял. За что так то? Ребята приказ исполняют.

— Сейчас расплачусь. Для меня спокойное место, это здесь. А никак не кусок далекой Родины в центре Белграда.

Никак не могу с собой совладать — ну не получается лебезить, хотя и надо — как сейчас. Резидент покивал

— Не любите Родину?

— А за что ее любить то? А?

…

— Родина меня на два года в Нижний Тагил упрятала. Потом осознала, что поступила неправильно и даже извинилась — бумажка пришла. Но уже после того, как я два года отсидел. Родина меня выпнула как собаку. За что ее любить то?

— Родину любят не за что-то

— О, да. Кстати, какую родину? Я гражданин Сербии

— Это мне известно. Как и то чем вы занимались в стенах МВД.

— А если известно — не боитесь? А? Что свои же вас стукачиком прозовут.

— Хватит юродствовать. Не стыдно?

— Не-а.

Резидент понял, что на идеологии меня не пронять — и решил что с вводной частью пора побыстрее заканчивать

— Давайте начистоту. О чем мы хотели с вами поговорить

Я кивнул

— Буду только рад.

— Здесь готовится майдан. Подготовка, судя по всему вышла на финишную прямую.

Ну… нельзя сказать, что я этим удивлен… я уже ничему не удивляюсь… вообще ничему. Майдан… значит, Майдан. Такая фейковая революция, способ позволить людям выпустить пар. Люди выйдут на улицы, наделают делов, под шумок сменится власть — и будет делать ровно все то же самое. Так же воровать, так же врать… потому что от перемены мест слагаемых — сумма не меняется.

Майдан — это свидетельство недееспособности общества… как революция — свидетельство недееспособности власти. Когда общество не может обычными средствами контролировать своих избранников, свои элиты — оно время от времени взрывается и выходит на улицы. Чтобы просто напомнить министрам и депутатам, ошалевшим от жадности — алё, мы все еще здесь. Это политическая война народа с властью… бывает гражданская война — а это война политическая. Почти всегда она заканчивается ничем — элиты начинают хапать больше, понимая, что их в любой момент могут от кормушки за ноги оттащить. А народ с каждой итерацией этого политического спектакля звереет от собственной неспособности что-то изменить, и рано или поздно начинается уже полноценная гражданская война.

— Вы думаете, что люди здесь готовы выйти за европейские ценности?

— А кто сказал, что за европейские?

…

— Есть майдан, и есть антимайдан. Действительно не понимаете?

Я покачал головой

— Сербия это пророссийский анклав в самом центре Европы, но нам он ничем не полезен, к нему нет прямого доступа, и он стиснут со всех сторон членами и кандидатами в члены. А Албания вместе с Косово — это проамериканский актив в самом центре Европы. Но он американцам тоже ничего не приносит кроме неприятностей и проблем. Нормального государства там не получилось, это уже очевидно. То как лихо некоторые местные деятели — послали представителя Госдепа, когда речь шла о Прешево и Санджаке — о многом говорит. Американцы понимают, что это просто обуза. Но есть способ сделать полезной и обузу. По-прежнему не понимаете?

— Сжечь?

— Именно! Сжечь! Или принести в жертву высоким целям. Атлантическое партнерство сильно поистрепалось за последние годы. До полной аннигиляции. Америку в Европе уже выносить не могут. Но если, к примеру, в южном подбрюшье Европы вспыхнет пророссийский мятеж, инспирированный, скажем, крайне правыми. А потом и война с соседним государством. То Европа снова убедится в полезности США, потому что только они способны это остановить. Ну и Китай заодно обломают. Потому что Сербия только на вид наша, на деле она уже вся китайская, до кончиков ушей. И американцам вовсе не улыбаются планы нового объединения Сербии и Хорватии, к которому их толкают китайцы.

…

— И вот, происходит резонансное изнасилование и убийство. Жертва — тщательно подобрана — семнадцать лет, сербка, модель, невеста футболиста. Футболиста одного из известных клубов, за которого фанаты просто порвут. Как подобран и злодей — богатый албанский подонок, приехавший в Сербию по итальянскому паспорту покуражиться. А еще знаете что?

…

— Похоже, что и следователя по этому делу кто-то тоже тщательно подобрал. Отставной русский полицейский, с темным прошлым, переехавший в Сербию, общающийся с правыми и крайне правыми, не вылезающий со стрельбища местной дружины, где одни бывшие четники, и нанятые — бывшим четником, который избежал наказания Гаагского трибунала. Все в масть — так, кажется, уголовники говорят.

Проклятье. А ведь он прав.

Я досчитал до десяти, прежде чем ответить.

— Простите, как к вам можно обращаться?

— Лев Иванович.

— Лев Иванович… проблема в том, что никому не хочется разобраться, а что же на самом деле произошло. Всех устраивает эта история о невинной юной сербке, ставшей жертвой албанских отморозков. Вам не кажется, что узнать правду — это лучший способ сломать эти планы, в чем бы они не заключались?

— Да кому она нужна, эта правда — сказал Лев Иванович — люди влюблены в свои заблуждения. Они ведь намного проще, чем реальная жизнь. Не надо думать, надо просто ненавидеть. Все просто — они враги.

Да уж. Они враги.

— Вы предлагаете мне бросить дело? Я этого не сделаю.

— Я предлагаю вам тщательней смотреть, кому вы жмете руки. И кто при этом вас фотографирует.

— Вы что-то знаете про Аню Никич?

…

— Знаете. Не может быть, чтобы не знали. Похоже, пол Белграда знает в отличие от бедолаги Лазаря.

…

— С чем это связано? Торговля людьми? Футбол? Политика?

— Аня…

…

— Аня была весьма продуманной молодой особой. Ее многие знали… ну не в том плане, просто — знали. Она в модельном бизнесе аж с пятнадцати лет. Лакомый кусочек. Но в отличие от таких же мордашек, которые спят и видят, как их позовут в Милан по подиуму ходить, или какой-нибудь футбольный герой сделает ее своей женой или любовницей — у нее были самостоятельные планы.

Резидент пощелкал клавишами, повернул экран ко мне.

— Вот, полюбуйтесь. Предвыборная агитация.

…

— Как думаете, Аня просто так попала на предвыборный плакат национальных демократов? Или за оказанные кому-то услуги?

О как!

Я посмотрел на предвыборный плакат — девушка на фоне национального сербского флага, ее лицо раскрашено как у футбольных болельщиков в цвета национального флага. Подпись — вперед Сербия!

А ведь точно… это Аня

— Спасибо.

Резидент скривился

— Не за что. И не думайте, что нам плевать на то, что произошло. Просто — все время получается так, что Россия виновата, именно тогда когда она говорит правду. Это еще с Ирака началось. Мы говорили, что туда лезть не стоит — и чем все это кончилось? Чем больше мы правы, тем больше нас ненавидят.

…

— Будьте осторожны.

— Видел это?

Лука рассматривал экран

— Видел. Но… не думал… что это она?

…

— Девушка как девушка, мало ли?

— Мне сказали, что это Аня. И я думаю, что это так. Лицо ее, пусть и разрисованное всё.

— Похоже.

…

— И что вы думаете?

— Ты мне скажи, что ты думаешь?

Лука не ответил

— Мне сказали, что Аня светилась. Но не как все малолетние дуры, в Инстаграмме позу пособлазительней, авось кто и клюнет.

…

— Она пыталась лезть в политику.

— Это как?

— Ну… политика дело мужское, особенно в Сербии. Женщинам в ней места мало или нет совсем. А там где много мужчин и мало женщин… объяснять надо?

…

— Давай-ка, дружище, сделаем вот как. Завтра утром двигай в адрес…

— Это как?

— На место жительства выезжаешь, где жила Аня. И — опрашиваешь всех. Если надо — хоть поквартирным обходом. Надо понять, в каких тусовках она вращалась, с кем дружила, с кем враждовала, где снималась.

— Разве опергруппа опросы не провела?

— Провела то провела. Но халтурно.

— Халтурно?

— Плохо, невнимательно, без внимания к деталям. Проведешь опрос, займись ее финансами. Кто платил за ее квартиру. За телефон, интернет? Как она зарабатывала деньги? Сколько вообще тратила?

…

— Что-то чем дальше, тем больше нового…

Ночь на 19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

Когда одного британского премьера спросили, что чаще всего мешало ему все время его премьерства, он ответил — события, мой мальчик, события. Он был прав. Все планирование — в момент разбивается из-за проклятых событий, которые сваливаются на тебя подобно тонне кирпичей с самосвала — и не реагировать ты уже не можешь.

В моем случае, события начались почти сразу. Я едва собрался ложиться спать — как в дверь постучали. Неуверенно как то.

Я не спешил открывать. Вместо этого — я проверил, лежит ли у меня под подушкой пистолет, который я положил туда минуту назад. Да, это паранойя. Но параноиком быть полезно.

Снова постучали.

Это не была полиция — они стучат не так. Это не была и мафия — они вообще не стучат.

Я оставил пистолет в покое и подошел к двери.

— Кто там?

— Это… Лазарь…

…

— Лазарь Михалич…

Лазарь был в плохом состоянии. Он явно принял для храбрости, перед тем как идти сюда — немного, но ему с его спортивным режимом — хватило. Одет он был как то… во все китайское, как шпана, которой хватает в ночном Белграде.

Но мне не надо было ничего объяснять — мне лет уже много и я научился просекать такие ситуации с ходу. Потому — я посадил его за стол, закрыл дверь, заварил кофе, незаметно для него включил запись в цифровом диктофоне и сказал

— Рассказывай. Все как есть. Будешь врать — выгоню.

— Я ведь вам неправду сказал.

Тоже мне новость.

— Знаешь, кто он? — в лоб спросил я

…

— Имя его знаешь? Пытался с ней разговаривать на эту тему? Пытался проследить, куда она ходит?

Лазарь удивленно, обескуражено смотрел на меня

— Откуда вы…

— Парень, я двадцать лет отработал в криминальной полиции в России. Врать мне — все равно, что против ветра плевать. Так знаешь или нет, кто у нее еще был?

— Нет…

Я смотрел на парня… одного из лучших молодых футболистов Сербии… мне было его жаль, хотя он был и дурак. Впрочем… а я то — кто? Я разрушил свой брак, еще в самом начале — среди ментов разводами заканчивается не менее семидесяти процентов браков. Кому нужен муж, которого постоянно нет дома, который приходит с запахом, на нервах, который постоянно неизвестно где. Нормальных отношений у меня не было, все какие-то случаи… иногда и проститутки, которые вовсе были не прочь заполучить крышу в виде полицейского, которому не все равно, жива она или кавказцы на хор поставили и закопали. А парень любит. Реально любит.

Он ведь тренировался как бешеный — ради нее. Понимал, что у нее есть кто-то еще. Не зная кто он, он решил бороться за нее способом, который был ему доступен — тренироваться, играть, добиваться. Потом подписать контакт на много миллионов евро, уехать и увезти с собой Аню из Сербии. И у него ведь почти получилось!

Вот в том то и проблема — почти.

Сварился кофе, хоть и плохой, но кофеина в нем точно хватает.

— Выпей

Лазарь выпил, его чуть не стошнило…

— Рассказывай. А лучше — отвечай на вопросы. Как думаешь, мне плевать, ошибешься ты или нет. Главное не ври. Когда вы в первый раз встретились, это уже было? Как думаешь?

— Нет… думаю, что нет. Не знаю.

— Как вы вообще познакомились? Неужели, в самом деле, на съезде партии?

— Ну… да.

— Что ты там делал?

— Ну, я уже в составе играл. Позвали… это хорошо, когда известные спортсмены вступают в партию, вы же понимаете. У Партизана столько фанатов.

— А она что там делала?

— Была в группе поддержки. Мне кажется, это дядя ей устроил.

— Дядя?

— Василий Никич. Она его племянница, все знают.

Так…

— Когда ты понял, что что-то неладно, и как?

— Месяца три назад.

— И как?

…

— Лазарь. Чем больше ты скрываешь, тем больше шансов, что убийца уйдет. Это не нужно ни мне, ни тебе, верно?

— Один парень в раздевалке… сказал… что она с кем-то… ну, что я рогоносец короче. Я… короче, подрались мы. Но потом я подумал, что он может быть прав.

— А почему ты так подумал?

…

— Что-то было до этого, верно? Что-то, чему ты не нашел объяснения.

— Как-то раз, я ее набрал, ее не было. Ну, иногда такое бывает, я ее еще раз набрал, через час. Ее снова не было. На следующий день я спросил, где она была, и что случилось, она сказала, что у нее были съемки. Но я как-то понял, что это неправда.

Я кивнул

— Почувствовал. Так бывает, когда любишь. Вы часто говорили о будущем? Ты рассказывал ей про возможные контракты, про отъезд за границу.

Лазарь смотрел в пол

— Да.

— А она?

— Понимаете…

…

— Мне иногда казалось, что она не со мной. Вот она здесь, улыбается, смеется… но она не со мной, она не здесь.

— Как думаешь, он старше ее?

— Да…

— Подозреваешь кого-то?

Я пододвинул ближе стул, сел

— Знаешь, что, парень. Я бы тебе мог сказать — забудь, у тебя столько их еще будет. Но мы же оба понимаем, что это неправда.

Лазарь вдруг заплакал. Это было страшно… видеть здорового молодого парня плачущим. Но лучше так. Лучше пусть он поплачет.

— Почему она так? Почему она так, а? Я… я столько сделал. Я бы все для нее сделал. Почему ей было плевать. Почему ей было плевать!?

— Ну, с тобой она все-таки была, верно?

…

— Ей было семнадцать лет. В таком возрасте мало кто думает о том, какую боль он причиняет другим. У нее был отец — алкоголик. Это проблема. Женщины вообще большая проблема, сложно сказать, как они выбирают.

…

— Вопрос был не в деньгах. Она искала кого-то… ты и сам предположил, что он старше. В русском языке есть такое понятие — матерый. То есть, опытный, много испытавший. Думаю, он был таким. Конечно, он ей пользовался, не более того. Думаю, она и сама это в глубине души понимала. Понимала, что будущего нет. Иначе бы не была с тобой.

— Вы… его найдете?

— Найду. Возможно, не сразу. Но найду.

…

— Не уйдет он.

Разговор наш прервал новый стук в дверь. Я прижал палец к губам. Стук повторился, причем такой, что я понял, будут стучать и дальше. Пока или рука не отвалится, или дверь не проломит.

Я достал из-под подушки пистолет. Пряча его за спиной, подошел к двери, так чтобы не стоять прямо перед ней.

— Кто там?

— Пан полковник!

Лука. Я отомкнул дверь. Увидев в моем номере Лазаря Михалича, да еще в таком состоянии, Лука оторопел

— Что… до утра не ждет?

— Э… нет. Беда. Большая беда. Я за вами, надо ехать в министерство.

Черт, мне казалось, что лимит на беды исчерпан.

— В министерство я и сам доеду, дорогу знаю. А ты…

…

— Бери этого парня, и дуй к себе. Возьми у него показания, под протокол. Все как положено. И как можно подробнее. Но в дело пока не подшивай. Понял?

— А он…

— К черту! Давай, бегом! Чтобы до утра протокол в полном ажуре был, понял?

В министерстве — действительно горело больше окон, чем следовало, в холле толклись несколько человек с автоматами. Но защитной стенки не было, и делать они явно не знали что, плана действий при ЧС, типа нашего «Зарева» у них не было. Говорю же — жареный петух не клевал.

Я предъявил пропуск, меня пропустили. Направился сразу к министру, приемная — настежь, дверь в кабинет — настежь. Толкутся люди, многие в форме, с большими звездами и явно не знают, что делать.

Последний день Помпеи.

Я зашел, стараясь не бросаться в глаза, нашел взглядом Йованича — он был там. Он заметил меня, пробрался на выход из этого столпотворения.

— Идемте…

Ах, Люба, Люба…

Звезда Ютуба…

Ночь. Какие-то отсветы от иллюминации что ли. Снимают на мобильный. Дискотека… ага, вот. Это Аня — в том самом платье, она танцует, вся отдаваясь музыке, потом как бы прогибается к телефону, имитирует поцелуй.

…

Еще один ролик. Машина, намного темнее, телефон едва тащит съемку. На переднем пассажирском сидении — опять Аня, она что-то говорит в камеру, улыбается. Потом вдруг начинает расстегивать платье сверху, обнажая грудь.

Ролик обрывается.

К ролику подпись: Сербские шлюхи — лягут с кем угодно, когда угодно и как угодно.

Ролик в Ютубе разместил некий Шиптар114. Несмотря на то, что размещено сегодня — уже три десятка тысяч просмотров и Бог знает, сколько скачиваний.

Твою мать…

— Похоже, футболом здесь и не пахнет — заявил Йованич

— Я пока ничего не увидел в этом ролике. Даже то, кто это снимает — непонятно. Ничего криминального нет.

На самом деле, я так не думал. Все это сильно походило на хорошо спланированную информационную диверсию с целью спровоцировать войну.

— Ай, бросьте! Это дело с самого начала было политическим!

Я счел за лучшее промолчать.

— Посмотрели? Теперь идемте.

Мы снова зашли в приемную министра. Мне вдруг бросилось в глаза — Савича нет. И не похоже, чтобы у сербов был отработанный и неоднократно отрепетированный план действий на этот случай. У них хоть и была война — а все же выводов не сделали.

Несколько минут стояли, потом министру удалось вырваться из всеобщей круговерти. Зашли в соседний кабинет, пустой…

— Это провокация — сказал министр — только что прошло сообщение, с территории Косово обстреляли нашу территорию из автоматического оружия. Президент собирает Совет безопасности…

За окном — взлетела осветительная ракета, на мгновение высветив пустой ночной кабинет. Мелькнула мысль — мы как в Берлине сорок пятого, только штурмуют свои.

— … бросайте все. Поезжайте к Василию Никичу и сидите у него. Не допустите, чтобы начались убийства, а если получится — уговорите его обратиться к митингующим, чтобы ушли с улиц. Он ее родственник и большая фигура в националистических кругах. Если мы сейчас начнем пороть горячку… конец всему будет.

Горячку пороть…

Вот в этом вот и разница между нами и ими. Они то — как раз и порют — горячку. Так что разбойный посвист аж до самого Брюсселя, Москвы, Лондона, Парижа — доносится. У них никто на тормоза давить не будет. Без тормозов они. Совсем.

Как то раз мне рассказали, почему в Чечне наши ребята гибнут. Из милицейского спецназа. Рассказывал человек, который до этого похоронил одиннадцать своих бойцов. Он сказал — у нас учат перед тем, как жать на спуск определить цель, опознать ее, установить, имеешь ли ты право по ней стрелять. Это как рефлекс — вбивается на стрельбищах — упражнениями с мишенями, часть из которых держит оружие, часть — нет. У боевиков не так. Он стреляет не думая. Ему плевать, кого он убьет, кто окажется на линии огня. Потому то — не раз и не два были случаи, когда молодые отморозки выходили победителями из перестрелок даже с Альфой. Именно потому, что в них этого блока нет, они стреляют не думая. Просто стреляют.

Министр посмотрел на своего помощника

— Дай ему номер.

Йованич продиктовал номер

— Запомнили?

— Да.

— Если вы поймете, что дело плохо, позвоните или хотя бы СМС скиньте по этому номеру. Мы отследим звонок и пошлем группу захвата…

Ночь на 19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый

Василий Никич жил в деревне недалеко от Книна. Там жили и многие его сторонники. Я домчал до деревни менее чем за час — в Сербии теперь расстояния маленькие, хотя по местным меркам считается далеко.

У него был дом, по нашим меркам — дом огромный. Дело в том, что в Сербии много домов, построенных не на одну семью, а на несколько — это «задруга» называется. Сербы — они хоть и христиане, а переняли многие мусульманские привычки, в том числе, и жить одним домом на несколько родственных семей — в Каире, например, так же живут. Но Василий жил в этом доме один, разве что сторонников принимал…

Кто такой Василий Никич — это я тоже выяснил. Типичная карьера для девяностых — партия, потом чета, потом приватизация и бизнес. Понятно, что много крови, много грязи, была у него и судимость. На склоне лет — он задумался о великом, о сербском, присоединился к правым. Приобрел вес в правых кругах, потому что он на самом деле воевал, а не как некоторые.

Интересно, почему мне он кажется морально чище, чем большинство из тех правильных и рукопожатных политиков, которых принимают в Брюсселе и с которыми не брезгует ручкаться сам бундесканцлер?

Вопрос, верно?

Меня остановили — несмотря на темноту, машин было достаточно, и я понимал, что оружия у них тоже достаточно, и что они в любой момент могут направиться или в Белград и там начнут убивать — или к албанской границе. Там вообще нет проблем — подъехал к мосту и тра-та-та. С той стороны с ответом не замедлят.

Позвали Василия, он вышел. Он был трезвый, оружия при нем не было. По крайней мере, на виду, в то время как у других — было

— Добродошли — поприветствовал он меня

— Добродошли — ответил машинально я — знаете уже?

— Не здесь… зайди в дом.

Мы пошли в дом. Сначала прошли через мощеный кирпичом двор… мне это напомнило дом, где жил в свое время Дудаев… на Льва Толстого, я это до сих пор помню, как и многое другое. Ночь, все из кирпича, и забор и даже на земле кирпич, вооруженные люди, отблеск пламени из костра. Не хватает только подвала с тюремными камерами, где сидят заложники, на деньги от выкупа которых кормят боевиков. Я участвовал в переговорах по освобождению еще до второй войны, знаю как все это…

Бросился в глаза мужчина у костра — он плакал, не скрываясь, на него старались не смотреть, рядом с ним никого не было

— Кто это?

Никич понизил голос

— Это родной отец Ани. Мой брат Милан

О как!

— Он пьян?

— Для него — нет, просто выпил немного.

— Я могу с ним поговорить?

— Поговори, сделай милость. Я уже не могу.

Василий хлопнул меня по плечу и направился по коридору. Я подумал — эти придурки, когда говорили что я должен контролировать Василия — они чем думали и о чем? Сами бы и попробовали — контролировать. Контролеры… хреновы.

Милан Никич…

Ненавижу разговаривать с родственниками жертв — но никогда не уклоняюсь от этого. Это не моральный долг, нет. Это — плата. Цена.

— Извините…

…

— Я полковник Панин, один из тех кто ведет расследование. Мы можем поговорить?

— Сейчас?

— Можем завтра

— Нет… давайте сейчас

Где-то я его видел…

Так вот — это цена, которую платят все, кто занимается розыском. Любой психолог вам скажет — не принимай в себя чужое горе, сгоришь.

Но как — не принимать?

Мы вышли на улицу. Там было попрохладнее. Я думал, что Милан пьян в дрезину — но как оказалось, на ногах он держался

— Как вас зовут?

— По-русски Алексей.

— По-русски… у нас в чете были русские

— Вы воевали?

— Конечно. Как и все…

Я решил эту тему не продолжать

— Скажите, вы были против того что Аня жила и работала в Белграде?

— Против… да, против

— Что она говорила?

— Я… не говорил ей об этом

Милан помолчал

— Права не имел. Кто я такой для нее…

— Отец

— Чем иметь такого отца лучше быть сиротой… я сидел долго, вы знаете?

Вот как

— В чем вас обвиняли?

— В бандитизме…

Понятно, жертва девяностых вдобавок.

Знаете… у меня нет особого сочувствия к этим браткам, которые в девяностые куролесили по городам и весям, а потом — кто лег, кто сел на долгие срока. Каждый все-таки сам распоряжается своей жизнью. Но мне жаль их семьи, которые они успели создать… я примерно знаю, как они живут. Быть семьей сидельца — дело нелегкое, а когда сиделец возвращается — все становится еще сложнее.

— Аню… воспитала бабушка. Меня рядом с ней не было.

— Я могу поговорить потом с бабушкой?

— Ее нет с нами. Уже год…

Мелькнула мысль — исходя из того что мы знаем, Аня покатилась по наклонной как раз примерно в это время. Может, стыд перед еще живой бабушкой ее от чего-то удерживал? И как только ее не стало…

Да, кстати…

— Простите… а где ее мать?

— Где? А хрен знает, где!

…

— Уехала. Дочь ей мешала, она ее тут бросила.

Мда… вот Достоевский бы тут развернулся. Какая-то… обыденность зла. Даже не зла, а какой-то распущенности… когда люди вдруг забывают о Боге, о наказании и с жуткой обыденностью делают по-настоящему дерьмовые вещи.

— Как же она росла?

Мужик этот вдруг снова заплакал… нет, он не зарыдал, просто слезы вдруг потекли по щекам. Даже мне стало не по себе.

— Аня… доченька…

Я молчал — а что тут скажешь.

— Извините.

— Ничего…

— Вы… его найдете? Найдете того кто это… сделал

— Найду — привычно сказал я, беря на душу еще один груз. Как будто у меня их там мало было…

…

— Аня часто с вами созванивалась?

— Никогда.

…

— Она меня… не любила.

— А с Василием?

— Он помогал ей…. Немного. Белград город опасный.

Понятное дело.

— Вы что-то знаете про ее отношения?

— Ну… у нее парень был. Футболист этот.

— А кроме него?

— Не было — Милан посмотрел на меня — вы куда клоните?

— Я пытаюсь понять. Она с вами чем-то делилась?

…

— Когда вы последний раз с ней разговаривали?

Милан припомнил

— Полгода назад.

Здорово…

— Ну? Поговорили?

Я кивну

— Поговорили.

Василий сделал неопределенный жест рукой

— Мой брат… человек ненадежный, да. Нельзя на него полагаться.

Мне вдруг стало неприятно. Каким бы ни был Милан — неужели он таков, что даже брат не найдет про него доброго слова? Дочь его не любила, жена бросила, мать умерла. Теперь и брат. Неужели этот человек такое заслужил?

— Я бы хотел поговорить и с вами

— О чем?

— Об Ане. Вы, наверное, знаете о ней больше.

— А зачем?

…

— Шиптари выложили это видео. Все же понятно

— Ничего не понятно.

Я надавил

— Василий, вы наняли меня. Дали мне денег за то чтобы я сказал вам правду. Так дайте мне делать свою работу, не делайте ее за меня.

Василий подумал. Через открытое окошко — тянуло запахом костра и запекаемой на нем крови. Свой танец у костра — плясала ночь.

— Ну, спрашивай

— Как близки вы были с Аней? Вы помогали ей в Белграде?

Василий задумался. Потом — неуверенно покачал головой

— Но почему? Она же ваша ближайшая родственница!

— Почему…

…

— Знаешь, ты опытный человек, взрослый. Много повидал. А иногда такие вопросы задаешь… моя жизнь не простая. У меня много друзей, но еще больше у меня врагов. А враги сейчас… для них слова честь не существует. Если можно нанести удар — они его наносят.

— Аня могла погибнуть от рук ваших врагов?

Василий снова задумался

— Вряд ли

— Почему?

— У меня сейчас… нет таких конфликтов, из-за которых могло бы произойти… что то такое. Все понимают, произошедшее — вызов лично мне. На такое непросто пойти.

— Если ты не шиптар.

— Шиптари общие враги. Они делают все, чтобы унизить нас.

…

— Ты же здесь живешь, все это видишь. Помнишь, как на футбольном матче запустили квадрокоптер с флагом УЧК[6]? Кто это сделал? Так и тут…

— Как думаете — спросил я — если это были шиптари, что им мешало перерезать ей горло и пустить плавать по Дунаю. Зачем было везти через всю страну?

Вопрос был нелегким, признаю. Но Василий справился

— Ну а ты что думаешь?

— Думаю, не все в этом деле чисто. Как часто вы общались с Аней?

— Ну… раз в неделю, раз в две

— Деньги ей давали?

— Пару раз… у нее были

Откуда?

— Я ей машину подарил[7]

— Какую?

— Мерседес. Маленький

— Вы одобряли ее отношения с Лазарем?

— Да… хороший парень.

— Вы его проверяли? У него проблемы с наркотиками были?

— Нет… хороший парень.

— Как думаете, она ему не изменяла?

Василий пожал плечами

— Не знаю… а зачем?

Да… женщины для нас — загадка. Вроде прохаванные мужики… но простейшие трюки со стороны женщин — ставят в тупик. Мы ведь на самом деле не знаем, зачем женщины изменяют. И думаю, они сами часто не знают.

Но изменяют.

— Вы одобряли ее активность в политике?

Василий улыбнулся

— А то она спрашивала одобрения…

…

— Аня была девочкой… правильной.

— Это в каком смысле?

— В таком. Сейчас ведь молодежь понимаете какая. Вот останови любого, спроси, что он думает о стране?

…

— Ничего он не думает! Это в лучшем случае! Для большинства лучший политик — тот, кто обеспечит безвиз, чтобы выехать в Амстердам и травку там курить!

…

— А Аня не такая! Она не раз задавала вопросы… такие… что не знаешь как и ответить

— Например?

— Ну всякое. Почему, например, в девяностые Слобо не начал террор против НАТОвцев…

Интересно. Подлизывалась — или?

Денег она почти не брала. Это кто интересно поселил в голове семнадцатилетней девчонки мысли о терроре?

Кто-то ведь поселил…

— А когда она вообще начала интересоваться политикой? Год назад? Меньше?

— Ну… поменьше.

То есть, примерно тогда же, когда начались эти странные звонки с левого номера, после которых она пропадала.

— Она снималась на плакат национальных демократов…

— Я знаю…

Я решил сменить тему

— Ее не приглашали в Милан… в Париж?

— Я не знаю.

— А вы были бы за, если бы пригласили? Могли бы помочь?

Василий задумался, потом покачал головой

— Нет.

— Но почему?

— А то вы не знаете, что в этой отрасли делается. Там все через постель…

Ой, ей ей…

— Лучше уж тут. Поближе…

— Вам что-нибудь известно о друзьях Ани? Может, кто-то был ближе других?

— Обычные друзья

В который раз уже убеждаюсь — Аня была скрытной, даже самые близкие люди почти ничего не знали о ней.

— Если она интересовалась политикой, как она относилась к шиптарям, ко всему что происходит в Косово?

— Плохо относилась. Как и все сербы.

— Значит, добром она с шиптарем не пошла бы?

Василий понял, куда я клоню. И молча ждал продолжения

— В этом деле не все чисто.

— Ты хочешь мне сказать, что это были не шиптари?

— В этом деле не все чисто — повторил я — вы меня попросили найти правду, и я ее ищу. И найду. Но если вы уже знаете правду — какой смысл ее искать. Это же так просто — шиптари виноваты.

Василий покачал головой

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

— Я знаю, что я делаю. Я ищу. Я сыскарь, был таким и остаюсь. Но если вы мне будете говорить, кто виноват — мне делать нечего.

— Я тебя понял

— Вряд ли. Сейчас обвинить шиптарей просто. А если что-то сделать — они сделают в ответ, и так покатится, и всем уже будет плевать, с чего все началось, и никому не нужна будет правда.

— Я сказал, я тебя понял. Иди…

Надеюсь…

Информация к размышлению. Сербский путь часть 6

Начало октября 1912 года. Сербский городок Прокупле на самой границе. Непролазная грязь, свиньи, лежащие в лужах, серые дома. Пасмурно. Усталые пехотные полки пытаются отчистить себя от грязи или, по крайней мере, не слишком запачкаться.

Сербия готовится к решительному наступлению. Ее цель — стратегический порт Драк, или Дуррес, как его сейчас называют — одно из немногих оставшихся владений Османской империи в регионе. Захват порта Драк позволит Сербии начать прямую торговлю со всем миром и больше не зависеть от Австро-Венгрии — таможенная война 1906 года не должна повториться. Для Австро-Венгрии это означает крах попыток сдерживать Сербию, для Германии — провал планов строительства железной дороги Берлин — Багдад.

Два молодых человека, один повыше и посильнее, другой совсем подросток — стучатся в дверь избы, где квартирует майор сербской армии Воислав Танковсич, он же член сербской организации заговорщиков Черная рука. Вышедшему на стук майору они говорят, что хотят вступить в чету. Майор осматривает их — один вполне годится, зато другой… Он спрашивает того другого — как его зовут. Тот отвечает — Гаврило Принцип. Он один из пятерых детей сербского крестьянина, болен туберкулезом и слаб. Он уже пытался вступить в армию в Белграде, но его не взяли, так как он слишком маленького роста и не может нести винтовку и пехотную выкладку. Майор Танкосич думает так же — он говорит ему «Ты не годишься, ты слишком мал и слаб!» и грубо приказывает ему убираться. Молодой человек плачет и кричит — я все равно найду способ послужить Сербии!

Второй молодой человек, Симо Милич, которого взяли — погибнет в 1937 году в подвалах НКВД…

Через несколько дней — сербская армия войдет в порт Драк, но вскоре вынуждена будет убраться оттуда под соединенным давлением всех великих держав за исключением России, которая ничего не сможет сделать. Это унижение — породит в Сербии волну лютой ненависти, а в России — чувство очередного унижения, следующего после аннексии Боснии в 1908 году. Император Николай говорит себе то же что и сербы — никогда больше.

Двадцать месяцев спустя. Сараево. Гаврило Принцип идет по улицам Сараево, направляясь в кондитерскую Джуро Влажнича на улице Кумуруджа. Туда уже пришли Трифко Грабич, Данило Илич. Третьим пришел Неделько Чабринович, он принес яд и оружие. Все они — террористы. Они заказывают три пирога, кофе и занимают столик в зале.

Принцип заходит в кондитерскую. Одет он как все — черный костюм, белая рубашка, он плохо пострижен, бледен и на вид не совсем здоров. Садится за стол. Под столом — они делят между собой пистолеты и ампулы с цианидом, после чего выходят из кафе. От кондитерской до набережной Аппеля метров сто, они выходят на набережную — она украшена, народ размахивает флагами: черно-желтым австрийским и красно-желтым боснийским. Латинский мост дальше по улице, туда идет Принцип. Грабич идет с ним — он займет позицию еще дальше, на Императорском мосту. У моста Кумуруджа остаются Чубрилович и Попович. Остальные — идут в противоположную от него сторону к началу улицы — откуда и должен показаться кортеж…

Кортеж Наследника престола выезжает с Табачной улицы и движется по набережной реки Миляцки — набережная Аппеля. Жарко — настолько, что открытый верх автомобиля откинули. Солнце печет как безумное. Путь предугадать нетрудно — другого, в общем-то, и нет. Бургомистр Чурчич приказал украсить улицы, по которым будет двигаться кортеж и обеспечить присутствие ликующих горожан — что сводит на нет все усилия по обеспечению секретности маршрута. Машины открыты, по обе стороны — ликующие толпы. Гремят пушки в старой турецкой крепости — салют, двадцать четыре выстрела. Эрцгерцога приветствуют искренне, он машет рукой и улыбается людям, не зная, что впереди его поджидает смерть…

Примерно в десять часов по местному времени — кортеж достигает первого террориста — Мехмедбашича. Он стоит у Деревянного моста, рядом с филиалом Банка Австро-Венгрии и…. не бросает гранату и не стреляет. Испугался.

Второй террорист, Чубрилович стоит рядом с полицейским управлением. Но и он не бросает свою бомбу.

Дальше, у ресторана Мостар, стоит третий террорист, Неделько Чабринович. Он бросает бомбу, но неудачно — она скатывается под колеса идущего четвертым Мерседеса. Гремит взрыв. Ранены подполковники граф Эрих фон Меррицци, и граф фон Боос-Вальдек помощники эрцгерцога. Многие ничего не поняли, как потом утверждал Потиорек, он подумал, что это салют из крепости. Машины кортежа увеличивают скорость. Дальше стоят Принцип и Грабич, они не знают что произошло, и решают уходить. Покушение как будто провалилось.

Неделько Чабринович прыгает в реку с шести метров высоты с криками «я — герой Сербии» и пытается раскусить капсулу с ядом. Яд не действует! Разъяренные жители прыгают за ним, гоняются по зловонной грязи, наконец, они ловят Чабриновича, и начинают его бить. Только полиция спасает его от самосуда.

В этот момент — Принцип стоит на Латинском мосту и думает — а не выстрелить ли в Чабриновича, который ведет себя как идиот и до того еще всем надоел, рассказывая, что они собираются сделать. Но он не решается на это.

Осколком стекла легко ранена София.

Через несколько минут — колонна машин останавливается у здания муниципалитета. Бургомистр Фехим Эфенди Чурчич начинает произносить заготовленную приветственную речь, говоря о любви и преданности жителей Сараево, эрцгерцог перебивает его словами «о какой преданности вы говорите, вы что не знаете, что в нас только что кинули бомбу»? Бургомистр, ехавший во второй машине, слышал взрыв — но ничего не понял, он подумал, что это салют. Приветствие скомкано…

Все террористы, кроме Грабича и Принципа — либо пойманы, либо разбежались.

На ступенях мэрии — эрцгерцогу передают текст речи, она забрызгана кровью. София пытается успокоить мужа, ей это удается. Эрцгерцог начинает экспромтом читать ответную приветственную речь…

Я благодарен за те овации, с которыми встретили меня и мою жену жители города, и тем более за ту радость, которую я вижу на их лицах после неудавшегося покушения. Я испытываю глубокое счастье и удовлетворение, которые получил за время краткого пребывания в вашем городе, и полностью удовлетворен развитием этого великолепного края, к процветанию которого я всегда проявлял самый живой интерес…

Согласно правилам — эрцгерцог не имел право даже упоминать свою жену в речах — но сегодня плевать на правила…

Все быстро проходят в здание мэрии. София идет на второй этаж, там у нее своя встреча с женами местной знати, Франц-Фердинанд идет в кабинет мэра, диктует телеграмму о покушении. Там его застает звонок из больницы — раненых отвезли в госпиталь, с ними все будет в порядке.

Румерскирх и Бардольф, из свиты эрцгерцога начинают скандал с Потиореком, обвиняя его в плохой подготовке визита и в том, что на улицах его города полно убийц. Потиорек отбивается от обвинений, он согласен отменить визит в Государственный музей, но настаивает на обеде с Высокой четой в Конаке, своей резиденции. Тут вмешивается Франц-Фердинанд и заявляет о том, что они должны посетить раненых в больнице. Губернатор Потиорек возражает, но Франц-Фердинанд отметает его возражения — это мои люди, и я не могу их здесь бросить.

Водители — не знают даже маршрута ведущего к больнице, не говоря уж о полицейских постах, которых на улицах и так негусто.

Румерскирх спросил Потиорека, как добраться до госпиталя. Потиорек предложил маршрут снова по набережной Аппеля, утверждая, что это короткий путь — это было ложью. Румерскирх спросил, нет ли возможности вывести на улицы солдат гарнизона. Потиорек ответил, что у них нет парадной формы. Тогда Румерскирх предложил разогнать толпу полицией, но Потиорек снова отказался.

Никто и никогда не проверял возможную причастность губернатора Потиорека к убийству.

В разговор вмешается начальник сараевской полиции Эдмунд Герде, тот говорит примерно тоже, что и Румерскирх — ехать нельзя. Однако, губернатор Потиорек в ответ грозит ему увольнением. В кабинете бургомистра наскоро прокладывают новый маршрут, при этом забывают ознакомить с ним… водителей. Скандал с губернатором так потряс Герде, что он в шоке и не вполне способен выполнять свои обязанности.

Франц-Фердинанд предлагает Софии ехать сразу в Конак или хотя бы пересесть в другую машину — но она наотрез отказывается.

В 10.45 машины снова трогаются. Водители не знают маршрут движения. Граф фон Гаррах становится на подножку, чтобы защитить Франца Фердинанда, за рулем снова оказывается водитель Лойка, который не знает эту машину. Кортеж проходит по набережной Аппеля, там стоит Грабеч, но он ничего не делает.

Гаврило Принцип после провала покушения заходит в магазин — кондитерскую Moritz Schiller’s Delicatessen на углу улицы Франца Иосифа (все здание так же принадлежит еврею Шиллеру, он держит городской универмаг), чтобы купить поесть. Он голоден.

В этот момент, начинает сказываться несогласованность действий. Водителям ничего не сказали о том, что маршрут изменен и надо ехать в больницу. Головная машина сворачивает на узкую улицу Франца Иосифа, к музею, как и предусмотрено первоначальным планом. Второй идет машина эрцгерцога. На переднем сидении Потиорек, увидев, как машина сворачивает следом за первой на улицу Франца Иосифа, он кричит на водителя — что ты делаешь, это не тот маршрут! Поворачивай обратно, на набережную!

Лойка тормозит, глохнет двигатель. В этот момент — из магазина деликатесов выходит Принцип. Двигатель снова удается завести, автомобиль начинает разворачиваться буквально в двух метрах от Принципа.

Принцип выхватывает пистолет Браунинг и начинает стрелять. Машина развернута так, что все в салоне видны ему, с его стороны находятся София и Потиорек. Граф Гаррах защищает эрцгерцога, но не с той стороны! Если бы машина сейчас не разворачивалась — скорее всего, Принцип не смог бы выстрелить в эрцгерцога и стрелял бы в Потиорека, который был давней целью сербских экстремистов и сидел как раз со стороны Принципа.

Первый выстрел — пуля пробила кузов машины и попала в графиню Хотек, в живот. Принцип потом утверждал, что он целился в Потиорека, но кто-то ударил его по руке, и пуля попала в графиню Хотек. Он даже промедлил пару секунд перед выстрелами, решая, может ли он подвергнуть опасности женщину. Но выстрелил.

Вторая пуля летит выше — в шею эрцгерцога. Мало кто знает, что на эрцгерцоге в этот день был пуленепробиваемый жилет (они уже существовали тогда) и если бы Принцип целился чуть ниже — пуля попала бы в жилет. Но из песни слов не выкинешь…

Больше Принцип сделать ничего не успел — люди бросились на него и стали избивать. Барон Морсей выхватил саблю и ударил по руке, в которой был пистолет — потом эту руку пришлось ампутировать. Принцип успел проглотить яд — но и на него он не действует!

Граф Гаррах склонился к эрцгерцогу — больше он ничего не мог сделать. Герцог произносит — все же это случилось! София — она в первые секунды даже не поняла, что в нее попала пуля — оборачивается к эрцгерцогу и видит кровь — пуля попала с ее стороны. Она кричит — ради Бога, что с вами случилось!? У эрцгерцога изо рта начинает идти кровь, София падает на колени мужа — Гаррах и Потиорек думают, что это обморок. Эрцгерцог произносит: «Софи! Софи! Не умирай! Останься жить ради наших детей!». После чего он начинает клониться вперед, теряя сознание, Гаррах пытается поддержать его. С головы эрцгерцога падает шлем.

И тут Потиорек кричит водителю — в Конак, живо! Через несколько мучительно долгих секунд машина трогается.

Это еще один момент, который не поддается никакому нормальному объяснению. Машины ехали в госпиталь, они были на полпути к нему. Госпиталь, который был недалеко от вокзала — находился в неспокойной, приграничной области, где часто случались перестрелки, там были врачи имевшие опыт лечения огнестрельных ранений. И если София была ранена куда тяжелее, она умерла по дороге в Конак — то эрцгерцога, скорее всего еще можно было бы спасти, если бы он вовремя попал на операционный стол. Но именно Потиорек приказывает ехать в Конак, где нет ни нормального хирурга, ни операционной.

Водитель Лойка толком не знал даже, где находится Конак и Потиореку пришлось подсказывать ему направление. Автомобиль промчался по Латинскому мосту, его бросало на ухабах. Гаррах поддерживал эрцгерцога, который был в сознании, прижимая платок к его шее. Он спросил: Ваше Императорское Высочество, очень больно? Эрцгерцог ответил — ничего. Это слово он повторял в полузабытьи несколько раз, когда они ехали в Конак.

Прошло не менее получаса, пока машины мчались в Конак — все это время эрцгерцог был еще жив. Сильно трясло, что только усугубляло состояние раненых. Когда прибыли в Конак, Бардольф, полковой хирург Эдуард Байер, доктор Фердинанд Фишер, лейтенант Людвиг Хессхаймер внесли эрцгерцога в кабинет Потиорека и положили на диван. Он был еще жив. Румерскирх и Бардольф на руках внесли Софию, на ступенях были следы крови. Они думали, что София в обмороке и не понимали, что она умерла. Эрцгерцог был еще жив, но без сознания и на вопросы не отвечал, его рот был полон крови. Никак не удавалось расстегнуть воротник рубашки, его, в конце концов, просто разрезали. Барон Морсей спросил, не хочет ли Франц-Фердинанд передать что-то детям — но эрцгерцог не ответил. Он отошел в мир иной. Было примерно одиннадцать часов по местному времени.

Нет никаких свидетельств того, что наследнику австрийского престола после ранения оказали хоть какую-то квалифицированную медицинскую помощь.

Через месяц — начнется Первая мировая война…

Ночь на 19 мая 2022 года. Милан, Италия. День девятый

На самом юге Европы, укутавшись шапками снегов, вековым сном спят Альпы. У подножья гор, между герцогством Савойским и Венецианской республикой — привольно раскинулся громадный, никогда не спящий город. Это Милан. Крупнейший город Италии[8].

Милан это больше чем просто город. Это южная оконечность так называемой «голубой ленты» — европейской территории, начинающейся в Лондоне, и заканчивающейся здесь, в Милане, где производят две трети всего европейского ВВП. Это перекресток миров, путей, цивилизаций. Это конечная точка для молодых и амбициозных с десятка стран, начиная от Греции и заканчивая Албанией, это место, где строят небоскребы. Здесь много работают, здесь практически каждый встречный знает английский, здесь нет предела разврату ночью и нет ничего невозможного в работе днем. Сюда едут работать, учиться, пробиваться. Зарплаты здесь самые высокие в стране, недвижимость самая дорогая, крупнейшие банки, страховые компании, лучшие бизнес-школы — все здесь. Здесь хорватские мафиози продают паленые сигареты, а сербские поддельную водку и оружие, а албанские наркотики, здесь китайцы продают оптом контрабанду, а русские ее покупают, Здесь можно купить Дольче и Габбана за пять тысяч долларов, а можно за пятьдесят — и внешне они отличаться не будут. Здесь за столиком в кафе можно встретить приехавшую шопиться москвичку, вкладывать наворованное грека, присматривающего кого бы ограбить албанца. Здесь все тусуются, вкладывают деньги и делают деньги. Неофициальный центр Балкан теперь переместился из Вены сюда[9].

Жизненную силу этого города чувствуешь на кончиках пальцев.

Так вот, в один и миланских вечеров, когда работать уже поздно, а идти клубиться еще рано — в одном из домов на площади Сан Бабила на четвертом этаже стоял у окна молодой человек, попивал харам и смотрел на площадь взглядом хозяина, смотрящего, чтобы рабы на плантации не отлынивали от работы…

Его звали Спиро Леши. И он, несмотря на типично итальянскую внешность, был стопроцентным албанцем.

Как сказал один кабульский таксист американскому журналисту по пути в город: «Да, сэр, я понимаю, что не все пуштуны плохие, просто большинство из них». То же самое можно было сказать и об албанцах. Албанцы в сегодняшней Европе — выполняли роль чеченцев в России 90-х. Они распространились по всей Европе, албанские банды орудовали даже в Лондоне. Они проявляли демонстративную жестокость — например, в Лондоне, они зашли в дом грабить, их случайно застала хозяйка — они зарезали и её и её дочь. Они ничего не боялись, потому что если вляпывались всерьез, то уезжали в горы, и там их никто не искал. Они переправляли через Албанию контрабанду и по всей Европе похищали людей. Традиционные мафии Европы предпочитали с ними не связываться, а полиция не справлялась. Например, тех двоих, что вырезали семью в Лондоне, поймали, одному дали пожизненное. Они сейчас сидели в тюрьме, находились на положении авторитетов, и даже из тюрьмы вели странички на Фейсбуке, где размещали то фото из тюремной качалки, то угрозы совершить новые убийства. Судя по их страничкам — они не то, что не исправились — они процветали за решеткой[10].

Спиро Леши родился в точно такой же среде, но так как его отец был богат, он не должен был зарабатывать на жизнь разбоями. У него был диплом хорошего западного ВУЗа, в котором он приобрел не знания, а бесконечное презрение к западному обществу, у него была квартира в Милане, он вкладывал здесь семейные деньги. У отца были плантации на месте бывших госхозов, он держал рабов, выращивал органические продукты, а Спиро договаривался с итальянскими торговыми сетями о поставках.

Спиро был не то, что преступником, нет. Просто его система морально-этических ценностей в корне не соответствовала общепринятой. Он презирал любого, кто не мог силой добиться своего — избить, ограбить, убить, у кого за спиной не было поддержки клана, боевиков с автоматами. Он не совершал преступления просто так, от нечего делать — но время от времени он делал нечто такое, что бы могло выразить его презрение ко всем окружающим. Например, как-то раз он заставил своего должника выпить стакан его мочи.

Но совсем недавно, он вытворил такое, что заставило забеспокоиться его отца в Тиране и родственников в Приштине. И не просто так они послали к нему гонцом какого-то бедного родственника, передать волю клана

— Отец просил передать, ты плохо поступил. Неосмотрительно.

Спиро хотел послать его и отца заодно, это у него на языке крутилось. Но так делать было нельзя — в самом деле, нельзя, тут без шуток. Если проявить неуважение к отцу — клан откажется от тебя. И тогда ты останешься как голый — один против всех.

И потому он сказал примирительно

— Ну и что я такого сделал. Трахнул сербскую шлюху, она сама напрашивалась.

— Отец сказал, ты поступил неправильно.

— Что сделано, то сделано.

— Отец сказал, тебе надо немедленно ехать в Тирану.

Это еще зачем?

— Передай отцу, у меня тут много дел.

— Отец сказал, что у тебя больше нет никаких дел. Ты подставил всех. Ты должен ехать в Тирану, немедленно.

— Скажи отцу — Спиро печатал каждое слово — что я приеду, как только завершу здесь все дела. Ты понял меня?

…

— Ты все понял из того что я тебе сказал?

— Да.

— Тогда иди. Быстро.

…

Когда Спиро закрыл за соплеменником дверь — то не забыл и запереть ее, что обычно не делал. Подумав, прошел в залу, пошарил под подушкой и достал совершенно новенькую Беретту М9АЗ песочного цвета. Оттянул затвор, задумчиво посмотрел на патрон, потом отпустил его. Затвор с сытым лязгом встал на место.

Беретта, которую купил Спиро на черном рынке — не была настоящей. Это была хорошая копия от Darra arms, родом из Пешавара, Пакистан, привезенная вместе с китайской контрабандой из Пакистана и проданная здесь. Спиро заплатил за нее три тысячи евро, и учитывая то что это была копия переплатил по крайней мере впятеро. Его отец — никогда не спутал бы настоящую Беретту с пакистанской подделкой. И дядя тоже. И брат, который остался в Тиране и занимался там рэкетом.

А вот Спиро — спутал.

Это все потому, что его отец был крутым, а он — только думал что он крутой. Его отец как то в молодости взял кувалду и размозжил голову своему должнику, который не отдавал долг. А Спиро уже не мог такого сделать. Хотя Спиро считал своего отца лохом.

А себя умным.

Вооружившись, Спиро почувствовал себя увереннее, хотя из пистолета не стрелял больше полугода. Он пошел и включил свой ноутбук, чтобы посмотреть, как поживает видео, которое он выложил на форум националистов, с комментариями, оскорбительными для сербов. Видео стало вирусным — его скачивали, переписывали, удаляли и снова выкладывали. Со страниц, на которых оно было, из комментариев — радиационным излучением сочилась ненависть…

Кто-то считал его крутым пацаном и вообще — красавчиком. Кто-то обещал кастрировать или посадить на кол.

Спиро довольно улыбнулся. Именно этого он и хотел — просто от скуки. Бросить камень и посмотреть, что будет с болотом.

Болото зашевелилось…

Спиро стал просматривать дальше интернет — а дальше ему улыбаться расхотелось.

В-первых — он думал, что его не найдут, по крайней мере не сразу. Но его нашли и за последние двадцать четыре часа он получил тысячу двести писем. Во-вторых — он наткнулся на комментарий о том, что полиция Италии обещала оказать помощь Сербии в поиске и задержании автора ролика, размещенного в интернете с целью разжигания ненависти.

Италии.

Он разместил это из интернет-кафе в Милане, заплатил наличными за интернет. Но он хорошо понимал, что если полиция Италии захочет его найти — то, скорее всего, найдет и быстро. Здесь умели работать.

И придется отвечать. А он не любил отвечать за свои поступки. Он вообще считал, что того кого наказывают — тот лох. Настоящего мужчину нельзя наказать, что бы он не натворил.

Спиро начал думать, что делать дальше. И ничего не смог придумать, кроме как обратиться к дону Винченцо, старому другу их семьи. Именно с этой семьей имел дело его клан, именно через связи этой семьи — экологически чистые продукты, выращенные на органических фермах, где все было как во втором веке нашей эры, включая и рабов — попадали в итальянские супермаркеты. Причем как с гордостью сообщал производитель — он придерживался стандартов этичного бизнеса, и не менее семидесяти процентов стоимости продуктов — получал фермер. В какой-то мере это так и было — рабы то работали бесплатно.

Дон Винченцо давно знал их семью. Его сыновья — закончили британскую школу, поступили в Школу управления Миланского политехнического университета и закончили ее. Он и его устраивал в эту одну из лучших европейских школ менеджмента. Сейчас его сыновья уважаемые люди, бизнесмены.

И он — молодой бизнесмен.

Да, надо к дону Винченцо ехать. Он давно перестал торговать наркотиками — но он торгует влиянием. Связями. Советами. Дон Винченцо — тайный казначей системы. Если ты хочешь избраться в депутаты, а денег на предвыборную кампанию нет — прояви уважение, приди к дону Винченцо — и тебя изберут. Дон Винченцо — вкладывает не свои деньги. Все бизнесмены понимают, что рано или поздно им может что-то потребоваться от власти. Они бы и сами может, спонсировали бы кого-то в депутаты — но не знают, кого, да и дорого — в одиночку. Потому они приходят к дону Винченцо и приносят ему деньги. Ради уважения. А не за что-то конкретное. А если им что-то надо бывает, то они опять приходят к дону Винченцо и просят об услуге. С уважением. И тоже бесплатно. Понятно, что о криминальной услуге дон Винченцо и слышать не захочет, прогонит. Но мало ли надобностей. Вот например, надо кому-то получить землю под застройку — и он давал дону Винченцо деньги. Теперь он приходит и просит об услуге, а дон Винченцо передает просьбу наверх — и к нему прислушиваются. И землю дают.

И это не взятка, нет. Вот если бы этот бизнесмен пришел с чемоданом денег к магистрату и сказал — дай мне землю под застройку, а я тебе чемодан денег — вот это была бы взятка. А дон Винченцо — это не взятка. Это уважение.

Понятно, что о такой практике власти знали. И боролись. В Италии местные органы управления называются магистратами — так вот, в некоторых коммунах магистраты не избирались годами. Доказать взятки было невозможно, потому что никто не передавал чиновнику конкретных денег за конкретное действие. Потому центральные власти шли на откровенно антидемократические меры и брали коммуны под прямое управление. Но рано или поздно приходилось проводить выборы — и все начиналось заново. Потому что еще никто не придумал, как проводить предвыборную кампанию без денег.

И вот сейчас — именно такой человек и мог дать добрый совет Спиро. Хотя Спиро понимал, что дон Винченцо будет сильно недоволен. Но он рассчитывал на дружбу с его сыновьями, потому что семья для дона Винченцо — святое.

Итак, Спиро засунул пистолет за ремень и вышел из квартиры.

Спустился вниз, вышел на улицу. Стемнело уже, народа не так много — но есть. И какие-то отморозки у его Феррари!

— Эй!

Вскрыть пытаются…

— Эй, а ну пошли!

Спиро побежал к ним — и они как то нехотя побежали. Он наткнулся на какого-то мужика, налетел на него, с проклятьем оттолкнул…

— Пошли отсюда! Моя машина!

Эти негодяи — точно пытались машину угнать — перестали делать то что они делали, и пошли по улице, но почему-то пошли, а не побежали. Совсем обнаглели. Спиро попытался догнать их, но почему то — ему казалось, что он бежал, изо всех сил бежал, даже дышал так тяжело, запыхался, а машина не становилась ближе. Потом он устал и запыхался настолько, что ноги перестали его держать, и он упал.

Рядом остановилась машина, и кто-то громко сказал

— Ты чего, дружище? Вся ночь впереди, а ты уже набрался так…

Его с двух сторон подхватили под руки, и начали усаживать в машину.

…

Спиро осознал, что происходит, только когда они куда-то приехали и его вытащили из машины, держа под руки с обеих сторон.

Была ночь. Здесь было тихо — но на горизонте — неугасимым заревом тлел огромный, никогда не спящий Милан. Они были на какой-то взлетной полосе одного из бесчисленного множества аэропортов в окрестностях Милана, которые никогда не простаивали, как не простаивали маленькие швейцарские аэропорты как в светлой памяти восьмидесятых, когда американцы еще не задолбали всех своей открытостью.

На темном горизонте появилась маленькая звездочка, она быстро приближалась — чтобы превратиться, в конце концов, в свистящий моторами небольшой бизнес-джет. Никакие документы не оформлялись, бизнес-джет развернулся, готовясь к немедленному взлету, открылась дверь. Спиро потащили к двери

— Вы что творите? — проорал он, стараясь перекричать шум моторов — я Спиро Леши. Мой отец всех ваших родственников на мясо пустит!

— Рот закрой!

…

— Василий сказал, он живым нужен. Если он по пути из самолета вылетит, ты следом полетишь. Все понял?

Спиро втащили в маленький, с салоном всего на несколько мест самолет и закрыли дверь

— Ну, с Богом.

И Спиро понял, что его отдали сербам…

19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый

Мне надо было следить за Василием. Не отрываться от него по возможности. И даже не потому, что мне поручил Йованич — скорее потому что так есть шанс его остановить в самом начале, если он все же решит натворить дел. Это доброе дело… остановить человека, пока он не натворил дел. И я его выполнял. Как мог.

Но Василий, судя по всему, и не собирался творить — вообще, он был до ужаса спокоен, настолько спокоен, что мне было не по себе. Спокоен как человек, который все для себя уже давно решил и никто в мире не способен сбить его с пути. Но я не мог его спросить, что он задумал, я вообще в этом доме был чужой. Потому я мог просто быть настороже.

И был.

Я так и не уехал от Василия. Остался у него в доме на всю ночь, чтобы утром ехать в город и звонить в министерство. Думаю, если он сейчас ничего не натворит — то и потом у нас будет какое-то время. Конечно, если это видео останется единственным, и у подонка, что его выложил — не окажется еще одного.

Сербы поставили большой чайник с водой на огонь, оттуда постоянно отливали кипяток и подливали воды. Кипятком заваривали кофе и пили. Я пил вместе со всеми, хотя у меня уже глаза на лоб лезли от количества выпитого кофе.

Потом принесли какой-то музыкальный инструмент, подобный гуслям. И я пел вместе со всеми под него, каждое второе слово не понимая. Пел печальные, протяжные песни…

Кстати, вы знаете, что у сербов веселых народных песен нет?

Есть современная стилизация под народные — это пресловутый турбофолк, под который сейчас половина Белграда танцует. Но они современные, это именно что стилизация. В прошлом таких песен не было.

Кто-то пихнул меня в бок

— Нравятся песни, русский?!

— Да

— Давай, выпьем.

На серба зашикали со всех сторон. Пить не стали.

И все же — какая страшная судьба у этого народа…

И какое чудо, что этот народ еще сохранил способность улыбаться…

По-хорошему — всем было бы лучше, если бы сербы и поляки поменялись землями. Поляки подальше от нас, а сербы — наоборот, поближе. И все были бы счастливы.

Включая даже османов.

Кстати, вы знаете, что после раздела Польши только одна страна так и не признала исчезновения Польши с политической карты мира? И этой страной была… Османская Империя. Здорово, правда?

Та самая Роксолана, о которой фильм сняли — была дочерью мелкопоместного польского дворянина. Но это знают многие, а как насчет того, что ее сын, которого она усадила на трон — оказался слабаком и алкоголиком и немало сделал для ослабления Османской Империи?

Снова кофе. Крыша поедет…

…

Ночь продолжалась. Это была одна из самых длинных ночей в моей жизни.

Я был в каком-то полузабытии — где-то между сном и явью. Кофе не давало мне уснуть, а смертельная усталость — бодрствовать.

Но в какой — то просвет своего сознания я понял, что сербы уже не сидят на месте, не поют. Они собираются.

Вошел Василий. У него был автомат

— Собирайся — сказал он — с нами поедешь…

…

Ну, вот и что делать? Вы бы что — сделали?

В кармане телефон, на одной из кнопок — сигнал тревоги. Нажать — и жандармерия выдвинется в район.

Только вот… а это не предательство, нет? А как — нет? Оно и есть. А я человек еще того, старого воспитания. Не из тех, кто с детства, с молоком матери всосал одну из истин нового века: вовремя предать, значит, предвидеть.

Б…

А как быть с долгом? С долгом каждого правильного мента: если увидел, что преступление совершается или вот-вот совершится — не проходи мимо.

Вот они сейчас выедут на набережную, достанут стволы и…

Стоп!

Какая набережная, там сербы.

Ну, хорошо. А если мы едем, скажем, в район границы. Там — встанут на сербской стороне, достанут автоматы и…

И что, они будут так уж сильно неправы?

А что — правы? А что будет, если каждый в ответ на убийство будет покупать ствол и идти мстить — это что будет? С обществом, со страной? Это не страна уже будет — как зверинец какой-то беспредельный.

Да, а как в таком случае быть? Хотите сказать, шиптари выдадут этого урода? Да они его героем национальным сделают! Для них тот, кто убил сербку — национальный герой, они же звери настоящие. Для них это самоутверждение, а женщина — как мяса кусок.

И все равно — если в обществе каждый будет разбираться с врагами автоматом и в меру своего разумения — это средневековье будет, если не хуже. Лучше уж тогда всем снова начать шпаги носить — по крайней мере, при разборке по вопросам чести невинные граждане под случайную пулю не попадут.

Ох, с…а.

Зря я родился русским, зря. Это типично наше — сомневаться и не знать, как правильно поступить…

Не могу я быть предателем. Не могу!!! Это все равно как… своих в дворовой игре предать. Даже не представится такое…

С..а.

…

Белград мы проскочили — я понял по дороге. Потом куда-то свернули — и я с облегчением выдохнул — не граница. Зря выдыхал — к нам присоединился какой-то фургон, и мы снова куда-то поехали. Заполошно, как затравленный зверь метнулась мысль — может, там взрывчатка в машине? А что нет? Жизнь пошла совсем дикая…

…

Снова ехали — недолго. Потом отъехали на какую-то сельскую дорогу и встали. Тут обзорная площадка была, но по случаю ночи она пустовала. Машины встали полукругом, выбравшиеся из них сербы начали надевать маски. У кого было оружие, у кого нет.

Я прикинул — точно не граница

— Что происходит?

— Сейчас узнаешь, рус…

Кто-то из сербов достал камеру, потом двое открыли фургон и вытряхнули из него молодого парня, неуместно кричаще одетого, как то… наспех что ли. Он был какой-то заторможенный, озирался…

— Давай сюда…

— Погоди…

— Э, вы чего?! — парень закричал почему-то по-английски, чем еще больше озлобил сербов — я Спиро Леши из клана Леши!

— Ишь, какой…

Один из сербов достал канистру, второй приготовился снимать.

— Подождите… — от машин подошел Василий, он, несмотря на возраст, держался прямо, шел почти молодой походкой — ты значит, мою племянницу насиловал?

— Что?

— Забыл уже?

— А, ту шлюху.

Я не знаю, о чем думал этот парень… у него совсем мороз в голове или как. Последние слова взбесили сербов настолько, что они кинулись на него, повалили и начали бить ногами.

— С..а!

— Получи!

— На кол его!

— С..а…

Лязгнул пистолетный затвор

— Подождите! — громко крикнул я

Василий сделал жест рукой

— Его надо допросить.

— Зачем? Он тот самый, который видео выложил. Чего его допрашивать. Сейчас разберемся с ним, и домой поедем.

— Дай мне час! — взмолился я — я должен его допросить. Он может многое знать!

Василий недолго раздумывал

— Полчаса

Б…

— Отойдите все!

Сербы подчинились. Я выдохнул — хорошо, что они Василию подчинялись, по крайней мере, пока.

Я присел рядом с парнем на корточках. Он и сейчас, по-моему, не въезжал, где он оказался и что с ним сейчас сделают. Просто уникальный отморозок…

— Как твое имя?

Молчание. Нет контакта.

— Я тебя буду Ваня звать, пока ты имя свое не скажешь. Хорошо. Язык английский, вижу, ты понимаешь…

…

— Так вот, Ваня. Чтобы ты понимал… в радиусе сто метров в любую сторону отсюда, есть только один человек, который не мечтает облить тебя бензином и поджечь, потом снять на видео, как ты сгораешь заживо и выложить на Youtube в пару к ролику, который выложил ты. И этот человек — я.

…

— Если ты и дальше будешь строить из себя несгибаемого партизана… бойца УЧК на допросе, твою мать…

…

— То я сейчас встану. И уйду. И между ними и тобой — больше не останется никого. Разбирайся сам с тем, что натворил.

…

— Так что хватит, б… молчать. Я считаю до пяти и ухожу. А что будет с тобой — мне пофиг. Раз.

…

— Два.

…

— Три.

— Вы кто?

— Уже лучше. Но вопрос неправильный. Полиция. Вопрос — ты убил Аню Никич?

Парень вытаращил глаза

— Нет!

— Точно? Кто был с тобой?

— Аллахом клянусь, нет.

Дурака из меня держишь? Клятва Аллахом неверному — ничем не обязывает.

— Поклянись жизнью отца, что не убивал Аню Никич.

…

— Мне уйти?

— Хорошо, клянусь.

— Клянешься в чем?

— Что не убивал. Не убивал я ее.

Так…

— Но ты был с ней? Откуда у тебя видео?

Информация к размышлению. Сербский путь часть 7

В марте 1919 года — регент Александр Карагеоргиевич поручил своему начальнику Генштаба, воеводе Живоину Мишичу лично объехать Хорватию и понять тамошнюю ситуацию. Воевода Мишич выполнил приказание — он посетил все значимые города Хорватии и побеседовал со многими политиками и простыми людьми. Вернулся он глубоко разочарованным и обеспокоенным человеком. И когда Король призвал его к себе, он сказал следующее:

— Все, что я видел и слышал, заставило меня сильно пожалеть, что мы, по Божьей воле, обманывались разными идеями о братстве и общности с хорватами. Все они мыслят одинаково. Это отдельный мир. Что ни предложишь, все без толку. Ничего сделать не получится. Это не те люди, на чье слово можно положиться. Это самый отвратный сброд на свете, который не будет доволен ничем, что ему не предлагай.

Александр удивился и спросил: «Воевода, что, по-вашему, нужно сделать?»

И воевода Мишич ответил:

— Я бы с этим покончил сейчас. Неминуемо нам предстоят полностью от них отделиться, дать им государство, независимое самоуправление, и пусть ломают голову как умеют. Рано или поздно это произойдет.

— А границы? — спросил регент

— Границы будут там, где мы их проведем. Не там, где того потребуют наши амбиции, но там, где об этом говорят история и этнография, язык и обычаи, традиция и, наконец, где народ сам своей свободной волей определит, и это будет справедливо и Богу приятно».

Регент расстроился от сказанного и мрачно констатировал:

— Итальянцы бы двумя руками это поддержали. Мы тогда хорватов просто бы толкнули в объятия итальянцев.

И на это воевода Живоин Мишич ответил:

— Что ж, удачи им. Пусть они будут счастливы с хорватами. Я глубоко уверен, что мы с ними счастливы не будем. Эти люди, все без исключения до того лживые и двуличные, что сомневаюсь, есть ли на земном шаре еще большие подлецы, обманщики и эгоисты чем они. Не забудьте, Ваше Высочество, мои слова. Если так не поступите, уверен, что будете потом жестоко раскаиваться»

Регент, ставший королем — не прислушался к мнению своего воеводы — и напрасно. Сам король был убит в 1934 году в Марселе в результате заговора, организованного усташами и болгарской ВМРО.

Воевода Мишич этого не увидел. Он умер в 1921 году, еще довольно молодым — и не видел ни смерти своего Короля, ни того как усташи в период с 1941 по 1945 год вырезали больше миллиона сербов…

10 мая 2022 года. Белград, Сербия

Калашников!

Вот то единственное, что объединяет сербов и албанцев — это Калашников. У каждого настоящего мужчины должен быть Калашников.

Но Спиро Леши мог бы авторитетно заявить вам, что все это фигня. У настоящего мужчины должен быть не Калашников, а люди с Калашниковыми. Которые по твоему приказу готовы сделать все что угодно.

И тебе за это ничего не будет.

Он мог бы сказать вам, что настоящий мужчина — это хищник. Он рыскает подобно волку. Если он видит, как что-то плохо лежит — он это крадет. Если он видит красивую женщину, он обращает ее в свою собственность, и плевать, что она думает. Если он видит слабого — он делает его своим рабом.

И тоже плевать, что он думает.

Воровать это хорошо. Плохо только если у своих или у хозяина. У всех остальных воровать хорошо.

А религия… фигня все это. Как например он должен назвать братом того кто в помойке роется, если он тоже верит в Аллаха? Но если кстати эта религия снабжает его теми, кто готов нацепить на себя бомбу и пойти подорваться или взять автомат в руки — это хорошо. Такая религия нужна.

Спиро Леши верил в Аллаха. Но верил своеобразно. В то во что хотел — он верил. А в то, что не хотел — он не верил. Например, если в Коране сказано, что жизнь и имущество неверных разрешены — то это хорошо. А если, например, сказано, что за грехи грешников ждет огонь — то это плохо.

Аллах щедро зачерпнул красоты, когда лепил Спиро Леши. Он совершенно не был похож на типичного албанца, коротконогого и с грубыми чертами лица. Дело в том, что раньше в Албании стояли итальянцы, одна из его прабабок — родила от итальянца из оккупационных частей, хотя оккупацией это мало кто считал. В нем — взяли верх именно итальянские гены — он был высоким, стройным, с правильными чертами лица. Его отец, когда Спиро был совсем маленьким, ругался на мать, что младшего сына не отличить от девчонки, и он и играет с девочками, а не носится по улицам как старшие братья. Об этом никто не говорил, но отец боялся, что младший станет гомосексуалистом…

Но Спиро не стал гомосексуалистом. От женщин он набрался скрытности, цинизма и подлости, умения выживать в семейном аду, какой была жизнь большинства албанских женщин и манипулировать людьми. Он был умнее всех своих братьев…

А сам себя он считал умнее всех.

Если бы Спиро нужны были деньги, он легко бы устроился манекенщиком или подтрясывал бы богатых синьор, которых в Милане полно. Но ему не нужны были деньги. Ему было скучно, и он разгонял скуку как мог.

Он вращался в деловых кругах Милана, устраивал сделки в интересах своего отца. Многие деловые партнеры отца не знали, что их жены переспали с молодым и смазливым албанцем, и некоторые не по разу. Отец Спиро тоже не знал — иначе, наверное, убил бы. За проявление неуважения. Но Спиро на самом деле никого не уважал. Он уже думал, как устроить так чтобы убили отца. Пока не придумал, правда.

Но отец мешал.

Сейчас Спиро Леши приехал в Белград, чтобы реализовать прикол, который придумал у себя в Милане. Прикол простой — он намеревался создать что-то вроде клуба настоящих албанских мужчин. Условием вступления было бы такое — снять сербку, трахнуть ее, выложить в сеть с глумливым комментарием, что все сербки…

Ну, понятно.

Зачем он решил так сделать? Ну, мысль пришла ему в голову достаточно случайно, он смотрел ролик, как над сербским стадионом летит коптер с албанским флагом, как дерутся люди, и подумал — а почему бы ему не замутить что-то подобное. Кто знал брата албанского премьера до того как он это вытворил?

А сейчас в Ютубе два миллиона просмотров.

Так почему бы ему не замутить что-то в этом роде?

Спиро Леши прилетел в Белград. Надел лучший костюм от Версаче, который вообще-то был не от Версаче, но точная копия — мафия преподнесла в знак уважения. Нацепил на запястье Ролекс, который тоже был не совсем Ролексом. Но точной его копией.

Посмотрел на себя в зеркало и остался доволен собой.

Внизу его ждала машина. Мерседес, один из лучших в Белграде, который можно взять в аренду. И жил он в номере, в котором по слухам когда-то ночь переночевал сам Иосип Броз Тито. И сам он был крутым чуваком, которому не было еще и тридцати, но которому был покорен весь мир, который он видел.

И к черту войну! Какой смысл был в тех кровавых делах в призренских лесных массивах, какой смысл был в смертях, изгнаниях, геноцидах, какая разница, кому принадлежит Приштина или Тирана или даже Белград. В конце концов, любой город принадлежит и будет принадлежать тем, у кого есть доллары или Калашниковы или и то и другое…

…

На набережной — разгул, но не декадентский, как в Милане — а настоящий, живой разгул. Царство молодости. Отовсюду гремит музыка, цыганская и всякая, вся суть песен сводится к одному и тому же — она меня бросила и я запил. Турбофолк берет свои корни не только в сербской, но и в цыганской музыке, большинство текстов — бред полный. Но если ты сидишь в кафане пьяный вдрызг, или ты немец и не знаешь ни слова по-сербски — самое оно…

Он заплатил за вход, зашел на одну из барж, где было подороже, прислушался

Пела Цеца, этакая местная Алла Пугачева. В юности она вышла за Аркана, командира сербских четников, вскоре овдовела — но с тех пор стала едва ли не интереснее — некоторые женщины интереснее в бальзаковском возрасте. Раскрываются как хорошее вино

И песня была в тему — Пять минут…

Когда женщина воспламеняется,

тогда воспламеняется все!

Когда ей говорят: «Полегче!», она сносит и крушит все.

Не один раз, а сто хочу я,

Я хочу быть сумасшедшей

Хотя бы 5 минут, хотя бы 5 минут!

Я все ещё хороша для ночных игр,

Это чувство вернулось.

Слишком долго я была нормальной,

Именно такой ты меня помнил.

Женщине этой теперь конец ай-ай-ай, ай-ай-ай!

Долго я держалась, но теперь с этим покончено

Теперь смотри на меня и наслаждайся!

Пять минут, твою мать…

Я хожу по пламени и пью до головокружения

И от воды меня уже тошнит,

А ты, а ты, а ты, за талию кружи, кружи, кружи меня!

Он знал, что для того чтобы снять большинство из присутствующих здесь телок, пяти минут даже много

Но простушка ему была не нужна. К черту, девица из райцентра — слишком просто.

Он оглядывал веселящихся девиц, как волк оглядывает овечье стадо, пытаясь найти больную или слабую овцу.

У Спиро было еще одно качество, делавшее его идеальным ловеласом. В детстве он предпочитал общество девочек — и потому научился их инстинктивно понимать. Их невербальные реакции. Их ложь. Их непостижимую логику.

Если мужчина говорит да — это означает да. Если женщина говорит да — это может означать что угодно. Нет — может иметь еще больше значений.

Вот!

Он заметил девчонку в платье — совсем юную

Первое — слишком красивая, чтобы быть просто девчонкой пришедшей потанцевать. Модель наверное.

Второе — слишком молода для тусовки.

Третье — какой-то в ней вызов, в том, что она делает. Неестественна она

Мстит?

Женщина, которая собралась мстить — опаснее гремучей змеи. Если ей пришло в голову отомстить — она не успокоится, пока не сделает то, что задумала…

Да. Она. В самый раз…

Он достал Айфон (тоже левый, китайский, но он в таких вопросах был не слишком щепетилен, выглядит как Айфон — значит Айфон) и сделал селфи на фоне клубящейся молодежи. Затем — подошел к ней, выждал момент, когда их взгляды встретятся…

— Он козел — сказал он по-английски.

— Кто? — удивилась она

— Тот, кто причинил тебе боль

Она усмехнулась… как то по-взрослому

— С чего ты взял?

Он улыбнулся своей фирменной улыбкой

— Сделаем ему больнее?

…

Примерно часа через два — Спиро Леши осторожно выдохнул, чтобы не спугнуть то чувство насыщения, которое у него было не так то часто — и начал застегивать джинсы…

Мелькнула мысль — она что, профессионалка? Эскортница?

Если все сербки такие, то разрушать Югославию было плохой идеей.

Конечно, он не писал на Айфон — не дурак. Он купил специальные очки, которые записывали видео и звук, еще лет двадцать назад это было шпионское оборудование, а сейчас можно в Китае купить. Он как то смотрел порнуху — там парень такие же очки использовал. Просто он в своей стране это делал — но у кяфиров это нормально, это у них у каждой девушки есть отец, братья, другие родственники.

Ему было как то не по себе… хоть и совести у него не было, но он умел ценить вещи… и сейчас понимал, что получил нечто больше, чем пьяный секс после вечеринки, получил даже сам того не ожидая. И если бы можно было отмотать на два часа назад — он не подошел бы к ней. Нашел бы кого-то попроще.

Но и отступать он не привык.

Он нащупал в кармане приготовленные деньги, двести евро. Снова мелькнуло в голове — если бы знал заранее, положил бы в карман пятьсот…

— Вот, возьми. Купи себе подарок…

Она взяла деньги, а потом… неожиданно швырнула их ему в лицо

— Да пошел ты!

И открыла дверь, прежде чем он успел ее заблокировать.

Кровь вскипела

— Эй!

Он тоже выскочил из машины.

— У тебя что, претензии какие-то?

Она показала ему неприличный жест, оставив ощущение как будто это не он ее, а она его поимела — и пошла в ночь.

Кто знает, что бы сделал он… может и побежал бы, он болезненно относился к оскорблениям, а тем более к оскорблениям со стороны женщины. Но тут из тьмы появилась шумная компания, и он моментально оценил — там семь или восемь парней и все сербы. Лучше не рисковать.

Он поспешил обратно в машину. Подумалось — ну и черт с тобой, с..а. А видео я смонтирую, лишнее обрежу…

19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый. Продолжение

— Значит, ты просто с ней видео записал и все, так?

— Так, мужик. Ну, пойми ты, она сама хотела…

— Рот закрой. Ты хочешь сказать, не насиловал ее?

— Нет!

— То есть, она сама.

— Аллахом клянусь, сама…

— Ты знаешь, какая ты гнусь в глазах Аллаха?

Албанец выпучил глаза

— Это почему это?

— По кочану. Видео зачем выложил?

— Ну…

…

— Было, потому и выложил.

— Вот поэтому ты и гнусь. Ты хочешь, чтобы лилась кровь. Но если твои отцы может и хотели больше свободы — то ты просто с жиру бесишься, тварь. Понимаешь? Ты хочешь, чтобы была война, но сам на нее не пойдешь. Это лохи должны друг друга убивать из-за того что ты натворил, а ты будешь в баре пивко попивать, и еще ржать, паскуда. Это для тебя как игра в солдатики, только солдатики — живые.

— Да что ты говоришь, мужик!? Я просто трахнуть кого-нибудь хотел и всё!

— А видео тебя шайтан заставил выложить? И оскорбления под ним написать — тоже? Тебя просто не пороли, как следует в детстве. А стоило бы.

— Ладно, русский… понятно все — подал голос Василий — все всё слышали…

— Я не закончил

— Тут нечего заканчивать, отойди…

— Ладно…

Вот только… не просто так я с собой пистолет всегда носил… как момент выдался, я его и достал, а патрон уже был дослан — и сейчас пистолет смотрел на сербов с Василием во главе.

А вдали — уже били в небо синие сполохи. Потому что кнопочку ту предательскую, жандармскую на телефоне — я нажал…

— Я не хочу стрелять — сказал я — но выстрелю. Ты можешь уйти, или мы тут все поляжем.

Василий посмотрел на меня. Потом на пистолет. Потом на синие всполохи вдалеке. Времени у него не было.

Да и понимал он, что я выстрелю. Тот, кто войну прошел, понимают, кто выстрелит, а кто — нет.

— Зачем ты это делаешь, русский? — спросил он

— Затем что так будет правильно — ответил я

— Он мой кровник.

— Ане нужно правосудие. Не месть.

Мигалки приближались. Василий снова посмотрел на мигалки, сплюнул

— Нет тут никакого правосудия. Нет, и не было никогда. Зря ты лезешь в наши дела.

…

— Уходим!

Сербы — отступали к машинам, одна за другой — они стартовали с места, обдавая меня и Спиро пылью из-под колес — а полицейские машины были все ближе и ближе. Я опустил пистолет… если вы думаете, что я уверен в том что я прав — это далеко не так. Просто… не могу я по-другому. Не получается.

19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

То, что я был не прав — мне сказали практически сразу, и сделал это Люба Йованич прямым текстом. Но обо всем — по порядку.

Нас обоих арестовали прибывшие полицейские, привезли сначала в комиссариат районный, а потом, созвонившись с министерством — повезли в министерство. Караваном полицейских машин, с мигалками и сиренами, по ночным улицам Белграда. В министерство прибыли в середине ночи, началась суета, начали оформлять задержание, а дежурный с моей подачи поднял задницу от кресла и начал звонить по всем экстренным телефонам. Первым прибыл на место министр, через несколько минут — его помощник. Они проскочили ровно перед тем, как перед зданием начали появляться первые группы протестующих…

Срочно вызвали и жандармов для охраны. Ситуация была такова, что можно было ждать штурма здания МВД.

Меня подняли к министру — он пожелал лично все выслушать. Я коротко рассказал, потом ждал в пустой приемной, пока они там совещались. Потом вышел Йованич, коротко кивнул — мол, за мной. Мы спустились к его кабинету.

Закрыв дверь, он включил чайник для кофе. За окном — уже метались обезумевшие от предвкушения призраки, тлело зарево — внизу уже подожгли шины. Горела шина, пылала — с наступлением дня все будет еще хуже.

— Лучше бы вы позволили Василию его пристрелить — в сердцах сказал Йованич

— Простите?

— Что слышали! Так у нас появилась бы возможность обвинить Никича в убийстве, и с этим типом не пришлось бы разбираться.

— Знаете, он тоже хотел его пристрелить. Я угрожал ему пистолетом, чтобы этого не произошло.

— И зря.

— А почему? Мы тут расследованием занимаемся — или чем-то другим?

— Хватит демагогии! Вы выкрали человека из Италии.

— Никич выкрал, я то тут при чем?

— Без разницы!

— А то, что этот человек подозревается в убийстве, это как? Американцы в таких случаях не церемонятся.

— Это американцы. Где американцы, а где мы.

…

— Этот парень, Спиро Леши — знаете, кто такие Леши?

— Нет.

— Это род крупных феодалов. При короле Зоге они были князьями. При Энвере Ходже — они возглавляли местные колхозы и партийный аппарат, потому что никто иной с горными жителями не справился бы. Сейчас, при демократии — они занимаются бизнесом, но суть та же самая. Отец Спиро Леши — крупный рабовладелец. И мафиози.

А Албания — кандидат на вступление в ЕС и член НАТО.

— Когда он узнает, что сына его похитили сербы — он просто взбесится. Начнется кровная месть. Мы вынуждены будем ответить и возможно, дело кончится войной.

Я подумал, что может, так и было задумано. Может, и Василий и я — уже играем по невесть кем написанному плану.

— Но и отпустить мы его не можем.

Вскипел чайник. Разливая его по чашкам, Йованич с горечью заметил

— Надо будет его к судье везти, а как это сделать? Его не вывести из здания — убьют на месте, если попытаемся. И его и конвой.

— Привезите судью сюда.

Йованич грустно посмотрел на меня и подвинул чашку с растворимым кофе

За окном — мелькали призраки…

Информация к размышлению. Из книги А. Шарого «Балканы»

…

ХХ век и сербское возвращение оказались периодом системной колонизации. В первой Югославии косовских албанцев объявили принявшими ислам славянами; многие из них по своей воле или под давлением обстоятельств «записывались турками» и уезжали за Босфор; еще одна мощная волна эмиграции последовала после Второй мировой войны, в первое, самое жесткое коммунистическое десятилетие. Сербов в область завозили и при королях, и при маршале — администрация, партийный и чиновничий класс, военные и милиционеры, бюджетная и промышленная сферы были в значительной степени славянскими. Албанцам оставались труд на полях и в шахтах, мелкие торговля и предпринимательство да демонстрация достижений в науке, спорте и культуре. Ни одна из кампаний переселения не оказалась до конца успешной: многих, кому предлагали обосноваться в этих краях, отпугивали трудные условия жизни; другие с опаской относились к местным укладу и традициям; в Косове своеобразно действовала система социальных лифтов, если они ходили между этажами вообще. Никогда, даже в благоприятные для центральной власти демографические периоды XX столетия, число южных славян здесь не составляло и трети населения. Кинорежиссер Экрем Крюизиу пояснил мне настроения 2 миллионов албанцев так: «Важно не то, кто первым пришел на эту землю. Важно то, что мы уже на этой земле живем».

В социалистическое время символом дружбы народов Югославии считался пример двух молодых активистов антифашистского движения, черногорца Боро Вукмировича и албанца Рамиза Садику. В 1943 году их схватили и пытали враги, но Боро и Рамиз даже под угрозой казни не выдали боевых товарищей. Согласно партийной легенде, перед расстрелом они выкрикивали лозунги во славу своей борьбы. «Мы два листа с одной ветви, два камня из одной реки, два тела с одинаковой кровью» — такие стихи разучивали школьники Косова и Метохии. В Приштине именем Боро и Рамиза назвали построенный в конце 1970 х универсальный спортивный комплекс. Теперь этот комплекс просто Дворец молодости и спорта.

…

В разговорах с сербами о потерянном Косове почти всегда сквозят горечь и растерянность. Есть у меня подозрение, что белградский политический класс не готов отказаться от выглядящей сейчас со стороны утопией надежды на возвращение области. Как знать, может, сербы просто затаились в ожидании новых обстоятельств? Они ведь веками жили на этой земле, они уже не раз приходили сюда в том числе с намерениями завоевать, освоить, колонизировать, заселить, прогнать других. Затем, и тоже уже не раз, сами бывали изгнаны, но всегда сохраняли при этом пусть иллюзорную веру в свое косовское право. В конце концов, что такое два десятилетия международного протектората в Косове, что такое на 60 % признанная международным сообществом независимость по сравнению с почти пятью веками османского ига? В дружеских сербских компаниях я не раз слышал такой вот последний тост, аналог русской «стременной»: «Увидимся через год в Косове, если Бог даст!»

Всевышний пока не дает, но, вот представим себе, многие сербы думают так: пусть даже не при жизни сегодняшних поколений, пускай не завтра, но когда-нибудь все же настанет этот светлый день. И танк с сербским гербом на башне притормозит в древнем Призрене возле горящей огромным костром мечети Гази Мехмета паши. И заглушит механик водитель фырчащий двигатель, и вылезет из люка боевой машины симпатичный молодой капитан по имени Джордже или Йован. И прекрасная скромница в пышном народном наряде, в волосах которой заиграет в лучах солнца алый весенний цветок, поднесет герою кувшин со студеной водой из Быстрицы. И стянет капитан с головы пропотевший шлем, отведает ледяной водицы, от которой ломит зубы, улыбнется девушке ласково и скажет от всей души всем албанцам на свете: Mirupafshim! Давай, до свидания!

Ночь на 19 мая 2022 года. Косовска Митровица. Частично признанное Косово. День девятый

Призраки…

Все проблемы этой земли начинаются с того что тут живут призраки и их слишком много…

Человек здесь никогда не умирает до конца — по крайней мере, тот, кто умер во славу нации или во имя Аллаха, что тут почти одно и тоже. Он продолжает жить, как и его кровавое дело[11]. Его помнят, его дела изучают, молодое поколение принимает из окровавленных рук оружие и бросаются в бой — чтобы тоже погибнуть рано или поздно и стать призраком. Иногда место смерти становится музеем — как случилось с домом клана Яшари в селе Преказ в Дренице. Когда сербские подразделения специальной полиции окружили дом — его обитатели, клан Яшари, глава которого, да и не только он и воевали в УЧК и промышляли всяким — решили драться до конца. И погибли — все пятьдесят девять человек из тех, кто оказался на тот момент в доме. Их расстрелянный из пулеметов дом теперь музей и туда водят школьные экскурсии, чтобы облегчить обитающим там призракам работу…

Призраки — живут здесь наряду с обычными людьми, подбивая их на разные безумства, напоминая о непреходящей ненависти. Так то люди давно забыли бы обо всем — большая часть населения Косово выехала в Европу на заработки, кто-то трудится, кто-то уже сидит. Строятся все новые и новые дома, угнанные машины находят своих хозяев — но призраки здесь, они не уходят. Любому они могут шепнуть на ухо — иди, ратуй.

И он идет и ратует[12].

Кстати, Россию тут ненавидят. Эта ненависть основана на непроходящем страхе, оставшемся в памяти народа — кстати, настоящие, албанские албанцы — ничего подобного не испытывают, и в этом отличие. Просто — многие тут помнят о том, что где-то есть великая славянская страна. Больше чем Сербия в десятки раз. Страна, которая сломала Великую степь. Страна, которая сломала Османскую империю. Там живут люди такие же, как сербы. Но их больше в десятки раз. С ними не договориться. Их не победить. Их тысячи тысяч. Они могут прийти, как пришли в Сирию.

И тогда конец.

Караван машин из Албании — ворвался в Косово ночью и покатил по направлению к Приштине, столице этого непризнанного государства. Дороги были хорошие, потому что ЕС неофициально отправляло целевые средства на ремонт дорог, а ЕС свои средства контролировало. Куда хуже контролировались границы, через которые шел наркопоток, шли беженцы, шли мафиози. Этакое Эльдорадо двадцать первого века…

По обочинам дорог мелькали разросшиеся поселки, хаотично настроенные дома по три, по четыре этажа, обделанные сайдингом. Ни одного промышленного предприятия — Косово отделялось не для того чтобы работать. Здесь весь бизнес — или стройка, или торговля. Нет ни одного товара, который бы производился в Косово для внешнего рынка. Если не считать человеческих органов например, для черных трансплантологов…

Караван шел на большой скорости, стараясь нигде не задерживаться. Те кто ехал в нем, хорошо понимали, что Албания и Косово — это разные страны, и у каждой свой кусок, и никому не понравится, что у тебя соседи по ночам разъезжают. Чужие проблемы — это чужие проблемы, и потому важно проехать быстро пока местные не опомнились.

Но трасса на Сребреницу была перекрыта и поверх полицейских машин с мигалками — утесом высился бронетранспортер международных сил стабилизации, а с прожектором, который освещал дорогу — была спарена автоматическая пушка.

Конвой остановился. Один из джипов поехал вперед и остановился рядом с офицером сил самообороны, этническим албанцем на службе в силах стабилизации.

Поползло вниз стекло…

— Дай мне проехать

Офицер покачал головой

— Я стою здесь, чтобы ты не проехал, разве ты не видишь?

— Дай мне проехать — упрямо повторил глава клана Леши

— Ты не проедешь. И никто не проедет.

Глава клана Леши, не выходят из машины осмотрелся. Было темно — но белое в темноте хорошо видно. Как вон тот белый джип на обочине

— Кто отдал приказ.

— Мое начальство.

— Которое?

…

— То, что сидит в джипе?

— Начальство — оно и есть начальство

Глава клана Леши посмотрел на военного, потом достал телефон. Набрал номер, который помнил наизусть

— Дэвид? Алло, Дэвид?

…

— Это ты сидишь в белой машине на обочине и не даешь мне проехать?

— Ночью люди должны спать, уважаемый Али. Поворачивай назад.

— Я не могу спать. Сербы похитили моего сына, я должен ответить.

— Ты не должен отвечать. За него ответим мы.

— Это не по Кануну.

— Зато по закону.

— Для меня закон — Канун.

— Скажи, уважаемый Али, а кто ответит за рабов, которых ты держишь? За наркотики, которыми ты торгуешь

— Я не торгую.

— Если я скажу, ты будешь торговать

…

— Не пытай судьбу Али, она не на твоей стороне. Интересы нации выше твоих личных. Мы сами разберемся, а сейчас — уезжай.

— Сербов на свете много.

— Как и полицейских, Али. Схватишь серба, любого — и полицейские всего мира будут мечтать схватить тебя.

…

— Смирись, Али. И поезжай домой

Али с трудом проглотил гнев

— Ты пожалеешь о том, что сделал. Отныне нет дружбы

— Она есть. Пока есть доллары, есть и дружба. Или ты хочешь жить и не иметь доллары?

19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

День начинался с гари покрышек, с криков за окном, с кислого привкуса во рту и ощущения совершенной непоправимой ошибки.

Короче, плохо он начинался…

Утром — меня разбудил Лука, он прорвался через кордон протестующих у министерства. Здесь было не так плохо как вчера, основной митинг переместился к «Центральному затвору» — главной сербской тюрьме, тоже еще времен Тито. Собравшиеся там люди — жаждали не правосудия, а мести…

— Пан полковник…

Я пошевелился… потом посмотрел на часы. Все тело затекло…

— Черт… девять уже…

— Я кофе сварю

— Меня от кофе вырвет…

Потянулся, чувствуя в теле какую-то тяжелую, ноющую пустоту. Не заболеть бы… не мальчик все-таки

— Я слышал, вы Спиро арестовали.

— Я его не арестовал.

…

— Я его забрал у Василия. Угрожая ему пистолетом.

Лука поцокал языком

— Это плохо. С такими, как Василий лучше не связываться.

— Это так надо. Полицейский должен всегда оставаться полицейским. Ты футболиста того нашел? Ну что оскорбил Михайловича?

— Нет пока.

— Поехали вместе искать.

— Только кофе выпью. Вы не будете?

Я прислушался к себе

— Нет.

…

В машине — разговор продолжился

— Что Спиро? Признался?

— Нет. Сказал, что просто трахнуть кого-то хотел.

— Ну да, еще бы он признался…

— Мне кажется, он не врет.

— Это почему?

— Где Аня провела весь день? Он что ее целый день насиловал с дружками перед тем как убить?

— Может и целый день.

— А где он это делал? У него ни квартиры и дома тут нет. Он здесь чужак. Если бы не было этого целого дня между тем, как Аня пропала с экранов радаров, выбросив телефон, и временем ее смерти — может я и поверил бы. Но так… нет.

…

— Полицейский, Лука — это не профессия. И даже не образ жизни. Это состояние ума. Если полицейский смиряется с тем, что у него нет ответа на какой-то вопрос, который бы объяснял все без изъяна — он не полицейский.

…

— И полицейский не часть своего народа. Он страж своего народа, а это другое.

Лука вздохнул

— Тяжело быть полицейским.

— Еще бы…

…

Сегодня футболисты Партизана были на своем стадионе, не на тренировочной базе. Вечером туи должен был состояться матч, но уже сейчас, с утра — сербская специальная полиция готовилась к отражению угрозы массовых беспорядков. Водометы, черное обмундирование из пластика, щиты и все такое.

Болельщики — кучковались, стараясь не показываться на глаза. Это не настоящая торсида, настоящие разборки начнутся на прилегающих улицах. Удачные драки становятся легендами, их помнят десятилетиями.

На стадион не пускали никого — во избежание. Пришлось звонить тренерам, а он позвонил службе безопасности, чтобы пустили.

— Куда? — спросил Лука

— К игрокам зайдем…

К игрокам зайти не получилось — готовились к матчу. После переговоров с секьюрити нам вызвали Лазаря. Тот был смурным — но держался, насколько это вообще возможно в такой ситуации?

— Тот парень, который в раздевалке оскорбил плохими словами Аню. Его кстати напомни, как звали?

Михалич помрачнел

— Радослав его звали. Радослав Илич.

— Он здесь? Можно с ним поговорить?

Михалич замялся

— Это вам лучше с тренером поговорить.

— Что такое?

— Лучше с тренером поговорите, да…

Опять тайны мадридского двора

…

— Радослав…

Главный тренер помрачнел, точно так же как до него Михалич

— Что не так?

— Да…

— Мы расследуем убийство, напомню.

Тренер покачал головой

— Плохо.

…

— В общем, этот Радослав — талантливый парень был. Даже талантливее Лазаря. Но лентяй. Лазарь сам себя сделал, а он…

…

— Знаете, иногда деньги портят людей. Первые же деньги.

— Понимаю, и?

— Я выгнал его из команды.

Я заподозрил неладное.

— Из-за лени?

— Нет. Из-за наркотиков.

О как!

— Он употреблял?

— Хуже. Я нашел наркотики в раздевалке. Он предлагал парням травку. А может и что похуже. Я дознаваться не стал — сразу выгнал. Пусть на дворе мяч пинает.

Здорово

— Личное дело его где?

19 мая 2022 года. Сомбор, Сербия. День девятый

Как оказалось, Радослав Илич был с Сомбора, городка на самой границе, который длительное время был в составе Венгрии и отошел к Сербии только по итогам Первой мировой войны…

Теперь за руль сел Лука, я же смотрел досье Илича. Он был воспитанником ЖАК — местного Железнодорожного атлетического клуба. Попал на просмотр, показал себя, его пригласили.

Зашел на его странички, посетил инстаграм. Полный набор красивой жизни — тачки, телки. И как то это надо оплачивать.

Вот он и выбрал как — торгуя наркотиками.

Потом я заметил еще кое-что.

— Давай-ка, встанем…

Мы остановились, прямо у обочины. Я протянул Луке телефон

— Посмотри, и скажи, что ты видишь?

Лука смотрел, смотрел…

— Понятно, пацан поехал на красивой жизни…

— А еще? Внимательней…

…

— Тематика его Инстаграма резко меняется два месяца назад. Присмотрись как именно.

…

— И снова не видишь. До этого момента — он в основном публиковал фото о чужой красивой жизни. А вот два месяца назад начал публиковать — о своей. И это было за три месяца до убийства Ани.

…

— Что это значит?

— Что у него появились деньги.

— Верно. Именно тогда он каким-то образом реализовал свою мечту о красивой жизни. Значит, именно тогда ему кто-то предложил распространять наркотики в клубе, и он именно тогда получил свой первый наркогонорар. И потом он сказал лишнее об Ане, и поссорился с Лазарем по этому поводу. Значит, он либо увидел Аню в клубе с кем-то в этот период, или услышал что-то о ней, чего раньше не слышал.

…

— И услышал именно в той среде, где ему и предложили распространять наркотики в клубе.

…

— Поехали…

…

Сомбор — место в приграничье, красивое, в стиле австрийского бидермайера и более позднего модерна. Это часть Воеводины, той части Сербии, которая долгое время была под властью Австро-Венгрии и отличается от остальной страны даже сейчас. Это кстати неудивительно — до сих пор те части Австро-Венгерской империи, которые вошли в состав национальных государств — сохраняют свою общую идентичность и довольно сильно отличаются от материнских стран. Краков, Загреб, Клуж-Напока, Сомбор, Львов — до сих пор имеют больше общего между собой, чем с остальными частями своей страны[13]. И что там говорить о мелких странах — Милан может быть так сильно отличается от всей остальной Италии именно потому, что он тоже входил в состав Австро-Венгрии и не участвовал в итальянской революции, а был захвачен позже?

Мы нашли адрес, где жил Радослав Илич — это был старый дом, но не титовский, а еще старше, имперский. Два этажа, красная крыша, чем-то похоже на сталинку.

— Придержи коней — сказал я, когда мы входили в подъезд — не свети удостоверением.

На стук — дверь открыла пожилая, подслеповатая женщина

— Здравствуйте…

— Добрый день — я улыбнулся — мы ищем вашего сына, он дома?

— Нет его. А вы кто?

— Я футбольный агент. А он — коммерческий директор клуба

Женщина расцвела

— Мы слышали, что его из Партизана уволили. Вы не знаете, контракт с ним расторгли?

— Так это он вам скажет, он как раз играть пошел. Он сам тренируется, чтобы форму поддерживать. Да вы заходите.

— У нас нет времени, вы извините. Где он тренируется?

— Так на старом стадионе, заброшенном… дальше по улице.

— Хорошо, извините, что побеспокоили…

— Так вы заходите, я кофе как раз сварила…

— Извините, нет времени. Извините…

…

Стыдно, но иногда приходится врать. Делать нечего.

— Матери он про наркотики не сказал — сказал я, когда мы вышли.

Лука фыркнул

— Кто ж скажет…

— Бывает что говорят. Бывает, что пенсию отбирают, чтобы купить…

…

— Он, похоже, не употребляет, только продает. Страхуй меня. А то он бегает быстро, а мне бегать за ним неохота…

…

Дальше по улице — остановился черный Фольксваген Туарег. Водитель посмотрел на телефон

— Ничего пока…

— С…а.

Он достал сигареты, закурил, сбрасывая пепел за окно.

— Давно надо было…

— Рот закрой.

…

— Хозяин говорит, мы делаем. И никак иначе

— Выходят…

Водитель поднес к глазам бинокль.

— Они.

— Че за адрес.

— Погоди… так это город, где футболист живет.

— Точно?

— Точняк, он сам распрягался…

— Понятно. Ну, два дела сразу сделаем…

Сидевший на заднем сидении — перегнулся через сидение и достал автомат.

…

Понятно, что клуба под названием ЖАК уже не существовало — обанкротился. Хотя и до коронавируса — жизнь тут едва теплилась.

Мы остановились около бывшего входа на стадион, заросшего травой — и я подумал — а что с нами не так? Таких стадионов полно в Сербии, полно и по всей России. Вопрос тут не в отсутствии денег, отнюдь. Раньше их было никак не больше. Просто раньше это было нужно людям. А сейчас никому ни хрена не нужно.

В Великобритании существует, чуть ли не восемь лиг, а может и больше. И все играют, в низших лигах и зарплат нет — ради удовольствия играют. А здесь — уже в первой лиге почти ничего нет — пустота…

Какая-то пустота поселилась во всех в нас. Поселилась — и никак не выгонишь ее оттуда. Наш мир — скукоживается, исчезает, проваливается куда-то в небытие. Дефицит сущности.

…

Я заходил через главный вход — там был выход на поле, через который проходили команды перед игрой. Все исписано граффити, много матерного — говорят, что раньше на трибунах за мат побили бы. Через асфальт обильно проросла трава, в пустоте стадиона — звонко, хлестко слышались удары мяча — Илич тренировался один. Увидев меня, он подхвати мяч и рванул к другому выходу — но там показался Лука, и он остановился, смотря то в одну сторону, то в другую. Потом — он побежал, пытаясь обойти меня и прорваться к выходу.

— Стой… да стой тебе говорю. Полиция!

Радослав остановился

— Вы кто?

— Полиция. Поговорить бы надо.

— О чем?

— Много о чем. Не о наркотиках. Хотя и о них тоже.

Радослав покачал головой

— Я ничего не знаю.

— Знаешь. Выбирай, или тут говорим, или в участок поедем.

Я подошел ближе

— Маму твою в участок привезем. Она кстати знает, за что тебя из клуба выперли, а?

— Маму не трогайте.

— А когда торговал, про маму не вспомнил? Пошли, поговорить надо…

…

В подтрибунных помещениях — футболом уже не пахло. Пахло мочой. Через выбитые стекла — сочилась пустота, и было ясно, что рано или поздно она тут все захватит и будет пустырь…

— Сам не употребляешь? — спросил я

— Нет.

— Взял где?

— Да поймите! — Радослава прорвало — я ничего такого не хотел. Я просто принес немного попробовать.

Я покачал головой

— Не, парень, не катит. Каждый наркоман начал с того что он «просто попробовал». Давно футболом занимаешься?

— С семи лет.

— Любишь футбол?

— Люблю.

— Так что же ты, сукин сын, все на наркотики то променял, а? Тренер говорит, ты талантливее Михалича был.

Радослав опустил голову

— Не знаете, не говорите…

…

Трое — припарковали Туарег за стадионом. Тот, что сидел сзади — достал сумку и упаковал в нее автомат. Еще один — привел в готовность пистолет

— Сиди. Два подряд — сразу газуй, понял?

За Туарегом, близко к бамперу остановились БМВ и Вольво…

…

— У тебя конфликт с Лазарем Михаличем был?

— С чего вы взяли?

— С того что это так. Ты завидовал ему, верно?

— Чего завидовать. Он бревно.

— Ну, это как сказать. Кстати, мне ваш главный тренер сказал, что ты его талантливей. Но он работал, а ты по клубам шлялся. Почему вы подрались?

— Да он психанул…

…

— Это он на меня тренеру настучал

— И правильно сделал. Ты Аню в клубе видел, или где? Только говори честно, а то в полицию поедем.

— Ну, видел.

— В каком?

— В Рае видел. Еще…

— Когда

— Не помню

— Вспоминай!

До меня вдруг дошло.

— Ты к ней подкатить хотел. А она тебя послала, так?

— Да не так все было.

— А как? Говори правду.

— Не так… мы короче в клубе сидели. И она там была, я ее узнал. Я ее снять хотел, а Иво сказал не надо. Таких неприятностей огребешь, мало не покажется.

— Фамилия и адрес Иво.

…

— Фамилия и адрес Иво! Он тебя подписал наркотики распространять, верно?

Зазвонил телефон. Как невовремя…

— Да!

Голос Луки

— Тут какие-то… на трибуне…

По голосу я понял — худо дело.

— Сколько?

— Я троих видел.

— Они тебя видели?

— Нет.

— Уходи и звони в полицию. Быстро.

…

Я оборвал связь, выглянул в коридор. Стадион конечно большой, не такой как топовые — но все же большой, со множеством помещений. Но если их несколько — то они найдут нас быстро.

— Там на улице какие-то люди. Бандиты.

В глазах Радослава плеснулся страх.

— Твои друзья?

— Нет!

— Поклянись!

— Богородицей клянусь.

— Значит, они тебя убить хотят.

Про себя я прокручивал ситуацию. Пистолет есть — это плюс. В нем пятнадцать. В запасном магазине еще пятнадцать и коробка на пятьдесят с собой — это плюс. Все остальное минусы. Бронежилета на мне нет. Город незнакомый. Стадион тоже.

А вот они, скорее всего местные.

Они не были местные. Но я это не знал.

— Ты этот стадион знаешь?

Радослав закивал

— Хорошо знаешь?

— Я тут учился

— Есть какой-нибудь малозаметный выход на улицу? Только подумай.

— Там… через тренерскую.

— Куда он ведет.

— В проулок…

— Там продукты привозили… мячи… форму.

— Понял. Дорогу помнишь?

— Да

— Веди… да погоди ты. Если увидишь людей с оружием — кричи и падай, героя из себя не строй. Понял?

Радослав покивал. Я выглянул в коридор.

— Пошли. И тихо.

…

Все это напоминало компьютерную игру — только вот кнопки ресет нету.

Когда под ногу попала пустая бутылка — сто процентов булик, к гадалке не ходи… у меня чуть сердце не остановилось, когда он хрустнул.

— Тут — Радослав показал на дверь.

— Погоди

Я толкнул дверь стволом пистолета.

Никого.

— Заходим.

На полу какие-то бумаги, на стене расписание игр — пятнадцатый год. Тогда все это было еще живо…

— Помоги…

Вместе мы подвинули стол к двери — теперь снаружи не зайдешь.

— Подожди.

Я осмотрел дверь — вот она, ведущая на улицу дверь — была закрыта на совесть. Вскрыть тихо невозможно, ломать — нашумим, да и время потеряем.

Но рядом — окно… и оно заколочено отнюдь не на совесть.

— Сейчас я выломаю вон те доски. Я выйду первым, ты вторым. Не беги, пока я не скажу. И держись у стены…

Черт, кто же за нами охоту то начал? Желающих понятно, хватает — но как они тут оказались? Следили за нами от самого Белграда?

Ладно, с этим потом.

Чтобы не пораниться — ставни я открыл, после чего навалился на доски. Хорошо, что доски сломались… треск, наверное, и в Белграде был слышен. Я выглянул — никого. Тупик, только грязь, дерьмо какое-то и граффити — тут все граффити разрисовано. И — солнышко светит.

Солнышко…

— Давай!

Выбрался и Радослав. Если честно — у меня на него нет сил даже злиться. Дурак он. Как и все молодые. Они не понимают последствий того что они делают. Непуганые они. Вот мы — пуганые, как вороны — а эти… Подкатили к нему в клубе, навешали лапши, потом предложили — давай, толкай наркоту в своем клубе, купишь себе тачилу крутую и вообще будешь в шоколаде. Все телки будут твои. Он и согласился. Даже не подумал о том, что наркомафия может его убить.

Вот сейчас говорят некоторые — это хорошо, что молодое поколение такое непуганое, что над ним не довлеет груз наших ошибок, а порой и преступлений, что они смогут изменить то, что не смогли изменить мы. Но вот смотрю я на Радослава и вижу — ни хрена он не сможет. Нет в нем ничего. Не воспитали его как должно — что-то менять.

Вот выведу его — и что дальше с ним делать? Торговля наркотой — серьезная статья. С другой стороны — у меня давно пионерские костры в ж… отгорели, и я прекрасно понимаю, что если его посадить — он не перевоспитается. Или озлобится и станет профессиональным преступником — а мафия как раз таких вот сразу на прицел берет и перевоспитывает — будь здоров. Или просто сломается…

Тюрьма не место исправления, а школа новых преступлений. Страшно — но так оно и есть. Почти всегда — так.

Он тоже жертва если уж на то пошло. Жертва системы, которую мы создали и общества, в котором мы живем. Он уже выше крыши получил — сломал себе карьеру, посадил пятно на всю жизнь и максимум что ему теперь доступно — мяч во дворе пинать.

А ведь талантливый, говорят, был парень.

— Так, давай. И тихо.

Мы добрались до угла, я выглянул. Тихо, никого. Все явно на стадионе.

Ушли…

Машины нет, машина у Луки, но это ничего страшного. Улицу перейти, скроемся во дворах — ищи ветра в поле. Весь город средь бела дня обыскивать они не будут.

— Так, Радослав — давай. Ты бежишь через улицу вон до того двора. И ждешь меня, понял?

— Эй!

Я обернулся, поднял голову. Чуть ли не над нами — стоял на верху трибун какой-то деятель… я плохо видел его из-за солнца. Видно было только что у него автомат…

…

В полиции — просто так оружие не применишь, и не счесть тех хороших оперов, которые загремели в Нижний Тагил за то, что в недобрый час применили оружие. Первое что рассказал нам наш первый препод по ОРД в совсем еще лохматых годах — как загремел в Нижний Тагил его друг, когда они втроем, ночью, в Парке культуры и отдыха нарвались на восьмерку пьяных хулиганов с дубьем и ножами. Его тогда по башке огрели, а друг — двоих застрелил. И — сел. Времена были андроповские…

Только вот сейчас времена — совсем другие. Лихие времена. Когда не только у бандитов — но и у ментов в ходу поговорка: чужая шейка копейка, а своя — рупь. Это раньше жизнь ценилась, а сейчас если и ценится — то своя, да и то — не очень.

И потому, мгновенно поняв, что у неизвестного ствол — я не стал орать «стой, стрелять буду» или что там полагается орать. А просто вскинул пистолет и нажал на спуск прежде — чем он нажмет на спуск и прошьет нас одной очередью.

Попал — просто не мог не попасть. Бандит рухнул вниз как мешок картошки, автомат ударился об асфальт и отлетел с металлическим звуком. Это был УЗИ, я не взял его — и это видимо было моей ошибкой…

— Бежим!

Выстрелы не могли не слышать, сейчас они тут будут.

Мы выскочили на улицу.

— Беги!

Я обернулся, лицом к трибунам, чтобы прикрыть Радослава, я думал, что они все на стадионе. И просчитался.

Из-за угла вывернула БМВ, застрочил автомат. Я успел развернуться, увидев, что Радослав лежит — а дальше огонь открыли по мне и все что я успел — спрятаться за машиной.

БМВ рванула вперед, меня осыпало битым стеклом от той машины, за которой я укрывался. С колена я начал стрелять по уходящей по улице БМВ, понимая, что, скорее всего, зря…

Дальше по улице — вдруг отрывисто ударил другой автомат. Я увидев Луку — он был в черном бронежилете и бил по БМВ метров с десяти. Машина с убийцами — вильнула и уже неуправляемая врезалась в другую, стоящую у обочины со страшным грохотом…

Пуля ударила совсем рядом, я снова повернулся — на трибунах, сверху был стрелок. Не знаю, кто первый в него попал — я или Лука из автомата. Но он выронил свое оружие и упал назад…

Это стало переломом. Бандиты — они ведь не воины, войны не ведут. Где-то уже были слышны сирены, да и вообще видимо стремно было. Больше никто не рисковал.

Выбравшись из-за машины, за которой я укрывался — я подошел к Радославу. Лучше… в детстве я видел, как машина сбила человека… и лучше бы мне этого было не видеть. Совсем.

Зря я эту профессию себе выбрал. Зря.

Подбежал Лука, у него был не только автомат, но и бронежилет на нем.

— Что?

— Готов. Ты зачем автомат с собой возишь?

Лука как то смутился

— Я же бандами занимаюсь. Наши бандиты по-хорошему не понимают.

— Бандиты везде по-хорошему не понимают. Я твой должник.

Сирены были все ближе…

…

Жестокая перестрелка в Сомборе посреди бела дня попала на ленты всех сербских информационных агентств. Повеяло событиями весны 2000 года — временем перед падением Милошевича, когда шла мафиозная война, и стрельба в городах приобрела совсем уж фронтовой характер.

Нас сначала доставили в местный участок, потом переправили в Белград. В Белграде нас разделили, и я сидел один в запертом кабинете целых пять часом. Потом — открылась дверь, вошел майор Иосиф Савич, который возглавлял опергруппу по делу Ани.

Он сел на стул для посетителей — а я сидел за пустым столом, за которым раньше сидел какой-то чиновник местной компартии. Оба молчали.

— Вы знаете, что такое диаспора? — спросил, наконец, Савич

Я чуть не рассмеялся — были бы другие обстоятельства… Сейчас понятно, что не до смеха совсем

— Знаю.

— Диаспора — это высший криминальный совет лидеров этнических преступных группировок с вашего Кавказа. Чеченцы. Дагестанцы. Грузины. Азербайджанцы. Курды. Лезгины. Талыши. Кого там только нет. Это как Копполо — только намного круче.

Я подумал — немудрено, что вы с мафией справиться не можете, с такими-то знаниями.

— Тот, которого вы застрелили на трибуне — его зовут Лечи Мураев. Чеченская часть диаспоры. Он стремленец.

— Стремящийся — поправил я

— Что?

— Правильно стремящийся. Это либо тот, кто хочет войти в банду. Либо тот, кто хочет получить звание «вор в законе». Мураев к какой категории относился?

Савич не ответил, он гнул своё.

— А вот те, что в машине — намного интереснее. Они из албанского криминального клана, орудующего в Сараево. Один из трех крупнейших албанских криминальных кланов — банда Джукагини. И водитель и пассажир. Пассажир кстати в розыске Интерпола за двойное убийство.

Я не отреагировал

— Не поняли?

— Нет.

— Диаспора и албанские криминальные кланы — смертельные враги. У них один и тот же товар — героин, а вот маршруты разные. Одни везут через Кавказ. Другие — через Турцию, Средиземное море…

И через американскую авиабазу.

— … они конкуренты и враги. Воюют по всей Европе. В Берлине, например, они дерутся иногда по тысяче человек, разнимать армия приезжает. Представить себе, что они будут за одну сторону в каком-то деле — невозможно.

…

— Точнее, было невозможно. До вчерашнего дня.

…

— Вы не знаете, кого и чем вы так обидели, что теперь против вас и диаспора и албанцы?

Хороший вопрос.

— Может, это потому что я работаю?

— Простите?

— Работаю. Знаете, есть такой анекдот про ковбоя? Не знаете?

…

— Дикий Запад. Из салуна выскакивает ковбой, дико озирается, держа руки на рукоятках револьверов, потом — на лошадь, и галопом — из города. Два других ковбоя смотрят на все на это, один другого спрашивает — а это кто? О, а это Неуловимый Джо, местная достопримечательность. Его двадцать лет поймать не могут. Почему не могут, вот же он, только что тут был. Да кому он нахрен нужен?!

Савич хватил кулаком по столу. Что-то треснуло

— Хватит ерничать. Четыре трупа на вас.

— Пять.

— Что?!

— Пять. Радослава убили из-за меня.

…

Общего языка с Савичем мы не нашли — да и не могли найти наверное. Я ведь, в самом деле, не знал, почему на нас совершили столь массированное нападение, да еще и члены двух конкурирующих преступных группировок. Так что кулаком стучать по столу можно было до морковкина заговения, я все равно ничего не знал. Савич ушел, а через какое-то время — пришел Йованич. Предложил пойти покурить…

— Здорово вы влипли, — заявил он, когда мы вышли во внутренний дворик здания. — Откуда у вас пистолет?

— Мой, личный, — буркнул я. — Лучше бы выяснили, откуда оружие берут бандиты.

— Выясним. Вы кстати, зря огрызаетесь. Министр сегодня был у президента. Чего только не выслушал. Горой за вас стоял и отстоял.

— Не за что.

— Не спросите, почему?

— Спрошу.

Люба Йованич затушил наполовину выкуренную сигарету и подкурил тут же новую.

— Расследование вышло на новый уровень. Куда более высокий.

— Это как?

— Так.

…

— Все что я вам скажу — строго секретно. Ото всех.

— Понял.

— Помните, список телефонов? Тот подозрительный телефон, с которого время от времени звонили Ане?

— Да.

— Так вот, его расшифровали. Что не так, то просто оказалось, телефон в специальном списке. Выяснились интересные вещи. Настолько интересные, что теперь расследование взято под личный контроль.

…

— Телефон этот куплен пять месяцев назад. На него положили предоплату, причем наличными — и больше его не пополняли. Звонили с него только на телефон Ани, больше никому. И сразу выключали. А вот места, откуда абонент выходил на связь — интересны сами по себе…

Я пробежал список.

— Вот этот адрес. Рядом с американским посольством!

— Именно. Но вот этот еще интереснее. И этот. Вот этот — здесь рядом живет Богдан Жераич, депутат Скупщины и основной кандидат от оппозиции на будущих выборах. Он кстати, ваш, ездил в Москву, фото с Путиным у него есть. А вот эта вышка — в этом квартале штаб-квартира сербских национал-демократов. И отсюда, из этого квартала звонили трижды.

…

— Все поняли?

— Аня снималась на предвыборную рекламу национальных демократов — сказал я

— Вот именно. С футболом завязывайте. Там ничего нет, это ложный след. Отныне вы действуете автономно. По личному указанию уже не министра. А сами понимаете кого. Ваша задача — негласно проверить причастность к совершенному преступлению Богдана Жераича, депутата Скупщины.

— У него депутатская неприкосновенность — сказал я.

Йованич покачал головой.

— Плевать. Вы не полиция. А если удастся доказать…

— Но к ответственности его все равно не привлечь, так.

— Не привлечь — согласился Йованич — но наказание бывает разным. Если он это совершил и всем это станет известным — его политической карьере конец. Думаю, это будет самым страшным наказанием для этого сукина сына.

Йованич достал из дипломата сверток и протянул мне. Я развернул — там был пистолет, который забрали у меня

— Вот. Думаю, вам пригодится.

Пистолет был доказательством по уголовному делу, в котором я мог быть и обвиняемым. То, что мне его вернули — в нарушение всех законов — говорило о том, какие теперь ставки в игре.

Власть вышла на тропу войны.

…

Вечером — я взял кофе в кафане на вынос. Сидел в машине и думал.

Жераич — идеально подходил под возможное описание подозреваемого, какое я нарисовал себе в голове. Чтобы раскрыть преступление — нужно понимать мотивацию задействованных в нем лиц. Безмотивные преступления редки, обычно мотив есть и серьезный. Мне не давало покоя поведение Ани — почему она отвергала Михалича. Нет, не до конца отвергала, спала с ним время от времени — но нормальными отношениями это было назвать нельзя. Если она его держала в качестве запасного аэродрома — то какой должен был быть основной?

Богдан Жераич под него подходил идеально. Депутат Скупщины, кандидат в президенты.

Не вязалось только вот что — неужели Аня хоть немного не могла подумать головой и понять, что у кандидата в президенты не может быть семнадцатилетней любовницы?

А много ли мы думаем в семнадцать лет?

Да и… почему не может то? Вон, пример рядом — Сильвио Берлускони. С ним, по-моему, все итальянские теледивы, по крайней мере, хоть раз переспали. И что? Да ничего. Сейчас все по принципу — что естественно, то не безобразно…

В принципе, он вполне мог позволить себе эту связь, если не светиться на людях.

Мог он убить? В принципе, мог. Если Аня, например, начала угрожать что пойдет в прессу. Зачем? А черт его знает, если ее понесло…

И что теперь делать? Йованич мне четко дал понять, какого результата они ждут. Если надо будет — то и сфабрикуют.

Но, а если Жераич действительно причастен?

В стекло постучали. Я открыл дверь

— Садись.

Лука сел на переднее сидение

— Как вы?

— Пока жив как видишь. Как ты выскочил?

— Дело о стрельбе закрыли. Даже быстро как то…

…

— У меня новости есть.

— Какие?

— Ребята нашли Хребановича.

— Ребята это болельщики?

— Они самые. Он в Минске скрывается.

Здорово

— Зачем он скрывается?

— Они не знают. Но это точно он. Они сейчас отправились туда, чтобы найти его.

Круто

— А если они его изобьют? Тогда его показания ни черта стоить не будут.

— Сказали, просто поговорят.

Ладно. Все равно в этом деле все через ж…

— Ты Богдана Жераича — знаешь? Кто он такой?

— Конечно.

Я кратко пересказал Луке содержание разговора с Йованичем. Только не упомянул про высочайшие интересы.

— … вот так вот.

…

— Дело стало политическим. И сильно политическим. Лучше тебе сойти с поезда.

— Это как?

— Так. Я уехать могу, если что

— Я тоже могу. Нам, сербам не привыкать, уезжать.

— А семья твоя тоже уедет?

…

— Если хочешь идти дальше — иди. Но скажи — зачем. Правду скажи.

Лука задумался

— Знаете… сербам одно дерьмо достается.

— Это как?

— Да так! У нас ни одного нормального политика не было!

— А Милошевич?

— Дерьмо! Знаете, что он со Стамболичем сделал[14]?

— То есть, ты хочешь идти до конца, так?

— Да — угрюмо сказал Лука — много всего сделалось… я не остановлюсь.

— Тогда вот что. У тебя есть, где переночевать?

Лука вытаращил глаза

— При чем тут это?

— При том. Больше домой не возвращайся. Я тоже съеду с гостиницы, найду, где переночевать. Может, эту ночь даже в машине.

…

— Телефон свой оставь у друзей. Купи какой-нибудь с рук…

— Так нельзя. А если что… у нас схема оповещения… я же офицер.

— Мы работаем по указанию сверху. Никакие оповещения больше нас не касаются. Как думаешь, они нас нашли в Сомборе?

…

— Выследили по твоему сотовому, иначе никак. Про сотовый забудь. Как и про звонки родным. Мы уходим в автономку.

Информация к размышлению. Сербский путь часть 8

История межвоенной Югославии — это история маленьких побед и больших разочарований, это история людей, которые как деревья — были вырваны с корнем из родной почвы и теперь как то приспосабливались жить без нее. Было создано государство, которого до того никогда не было и которое теперь как то должно было жить.

Были и победы. Кто, например помнит что до войны — между Загребом и Белградом пустили одну из первых в мире скоростных магистралей, поезд, построенный при помощи немцев — развивал до ста шестидесяти километров в час. Но построить железную дорогу проще, чем единую страну — и строители о том не раз убеждались.

28 июня 1921 года, в день Видовдан была опубликована Конституция сербо-хорвато-словенского королевства. Для сербов это был святой день. Для хорватов, словенцев, а тем более мусульман — он ничего не значил.

Возмутителем спокойствия был Степан Радич. Его Хорватская республиканская крестьянская партия (HRSS) была самой крупная оппозиционной политической силой в Хорватии, и она призывала к бойкоту выборов в учредительное собрание, так как осуждала «централизаторов» и «великосербистов». Это подложило бомбу под государство с самого его начала — так как партия не участвовала в первых выборах, она не была услышана, но ее влиятельность — всегда подрывала легитимность любого парламентского собрания без нее. Радич был крайне упрям. И обидчив. Но у его упрямства имелись основания. Хорваты — имели давнюю традицию автономии, свой парламент, иллиристы (сторонники единства) составляи лишь часть общества. В Хорватии было много людей, которые во время войны воевали на стороне Центральных держав — и сейчас они чувствовали себя проигравшими. Сербы же, понесшие в Первую мировую войну потери большие чем любой другой народ (погиб каждый пятый серб) имели на все претензии один ответ — : «Али ми смо ратовали!» — «Но мы воевали на войне!». Кроме того, сербы имели опыт независимости, а хорваты — нет.

Радич был истинным лидером хорватов — первые же выборы, в которых его партия приняла участие, она выграла. Он призвал к созданию хорватской республики, чем навлек на себя обвинения в измене (Радич в итоге попал в тюрьму). На стороне сербов — ему противостоя легендарный премьер еще довоенных времен Никола Пашич, который изрядно коррумпировался и продвигал своего сына в политику. Но и в Хорватии — не все были согласны с Радичем, пугаясь его публичных истерик и явной склонности к коммунизму (Радич всупил в инициированный большевиками Крестьянский интернационал, Крестинтерн).

В 1925 году обеспокоенный нестабильностью король — провел с сидящим в тюрьме Радичем переговоры. По их итогам — племянник Радича, депутат парламента заявил ошеломленным парламентариям, что отныне все хорваты должны принять как факт конституцию 1921 года и то что Карагеоргиевичи являются правящей династией. Сам Степан Радич после этого был освобожден из тюрьмы и приглашен Королем к формированию правительства. Сам он стал министром образования…

В декабре 1926 года Король, отклонил просьбу уже восьмидесятилетнего Николы Пашича о формировании правительства — старика в ту же ночь постиг удар от которого он уже не оправился. Тем временем в Хорватии — состоялось примирение Степана Радича и лидера хорватских сербов Светозара Прибичевича. Примирение состоялось на антибелградской платформе — Прибичевич больше не хотел быть марионеткой Белграда и сторонников Пашича. Вероятно, он рассчитывал на то что возглавит всех сербских радикалов после смерти Пашича — но не получил желаемого.

Как бы то ни было, уже к 1928 году — не хорваты, а сербы начали чувствовать себя загнанными в угол. В январе 1928 года уже Прибичевич и его сербские последователи были такими же озлобленными противниками белградского централизма, как и Радич и его хорватские сторонники. Но при этом — от Радича отвернулись многие хорватские интеллектуалы, такие например как писатель Иво Андрич.

19 июня 1928 года Степан Радич во время сессии Скупщины выступил с речью, обвинив сторонников правительства — сербов в том, что сейчас называется «кнопкодавство». В том что сербские депутаты не ходят на заседания, сидят по кафанам, а приходят только на голосование. При этом в своем обычном стиле Радич обозвал их скотами…

Депутаты — сербы Рачич и Тома Попович стерпеть этого не смогли и ринулись на Радича с кулаками. Драку разняли, при этом Рачич выкрикивал угрозы убийством, но на это никто не обратил внимания — обычное дело для Скупщины. Политика, влиятельная белградская газета, посвятила этому скандалу большую статью, заголовком которой стали слова Радича «Вы спикер парламента или пастух?».

Утром следующего дня, 20 июня 1928 года Степан Радич вышел из дома и пошел в Скупщину, где только что у него произошел очередной скандал со спикером. Вместе с Радичем шел депутат Дрлевич, который пробыл с Радичем все утро и взял с него обещание помалкивать.

Примерно в это же самое время — из Конака (королевского дворца) вышел и пошел по направлению к Скупщине Пуница Рачич, депутат Скупщины от сербской радикальной партии, которого покойный Никола Пашич считал своим приемным сыном. Это был молодой, но уже сильно озлобленный человек, отметившийся кровавыми расправами в Македонии с болгарами, некоторые из которых были террористами, а некоторые — нет. В кармане у него был револьвер. Перед тем как идти в Скупщину, он зашел к Королю, и то о чем они говорили, остается тайной. Хорваты думают, что король отдал приказ сделать то, что Рачич сделал — или, по крайней мере, он знал о том, что Рачич собирается сделать и не остановил его. Но есть предположения, что Рачич мог в то утро застрелить и Короля, но не решился. Все-таки это был его, сербский монарх.

В этот день 20 июня заседание Скупщины началось с того что хорватский депутат Любомир Маштович произнёс речь с протестом против угроз смертью, которые выкрикивали Тома Попович и Рачич в адрес Радича, и заметил, что председатель парламента Нинко Перич никак не отреагировал на эти угрозы. Следующим выступил Тома Попович, но не отказался от своих прежних слов, а напротив, заявил: «если ваш лидер, Степан Радич, который позорит хорватский народ, продолжит свои оскорбления и дальше, я гарантирую, что его голова упадёт здесь». Когда Тома Попович закончил свою речь, вызвавшую возмущение оппозиции, Нинко Перич объявил 5-минутный перерыв и вышел из зала в министерскую комнату, а вслед за ним вышел Рачич.

Когда Нинко Перич вновь открыл заседание, он дал слово Рачичу. Речь Рачича вызвала бурную реакцию оппозиционной коалиции крестьянской партии и демократов, однако Радич хранил молчание на протяжении всего заседания. Наконец Рачич заявил: «Я тоже проливал кровь за мою страну!». Когда он вернулся на свою скамью, Иван Пернар громко ответил: «Скажи нам, сколько ты пролил, мы заплатим тебе золотом!». Согласно другим свидельствам, он бросил в лицо Рачичу обвинения в массовых убийствах 1921 года и мародерстве в Македонии. После чего он продолжил громко выкрикивать обвинения сербам: «О, мы знаем о депутате Косте Пеканац! Он убил двести мусульманских детей и стариков! Он зарезал их как овец. Вы убили их как цыплят. Не правда ли, что воевода Пеканац убил двести мусульман в 1921 году? Просто скажите нам, что это неправда!»

В этот момент Рачич встал с места, подошёл к трибуне, вынул револьвер и открыл огонь. Его пытались остановить: министр Вуйчич хватает его за плечо, бывший министр Обрадович за руку — но оба они разлетаются в стороны, ибо ярость придает Рачичу сил. Первым он застрелил депутата Пернара, затем выстрелил в Степана Радича, который сидел и молчал, так как дал слово. Первая пуля попала в руку Гранды, который пытался закрыть Радича, но вторая попала Радичу в живот. Оба упали. Затем Рачич прицелился в Светозара Прибичевича, но тот пригнулся, и вместо него Рачич попал в Джуро Басаричека, который бежал вперёд. Павле Радич тоже выбежал вперёд с криками: «Боже, что ты делаешь!» Когда Павле повернулся к Степану Радичу, Рачич крикнул «Именно тебя я и искал» и выстрелил ему в бок…

Степан Радич получил пулю в живот, но был быстро прооперирован, все ждали, что он выживет. Но ему неожиданно стало плохо и он скончался восьмого августа того же года.

Пуница Рачич получил пожизненное заключение, но отбывал его в своей роскошной вилле. В 1941 году он был освобожден. Тома Попович был оправдан. В октябре 1944 года Рачич был арестован партизанами и расстрелян.

Король распустил парламент и ввел диктатуру, новое правительство он поручил сформировать словенцу Антону Коросичу. Через пять лет террористы убьют и Короля.

Во время Второй мировой войны хорваты совершат геноцид сербов: лидер Хорватской папртии права Павелич окажется куда хуже Радича.

По опросам уже в независимой Хорватии — а глазах хорватов Степан Радич остается самым популярным хорватским политиком ХХ века.

20 мая 2022 года. Белград, Сербия. День десятый

С Богданом Жераичем, депутатом Скупщины и лидером национальных демократов — встретиться оказалось не так то просто. Как и всякий политик — он держал дистанцию, и с плебсом был близок только на предвыборных митингах.

В конце концов, удалось договориться о встрече в теннисном клубе, на самом берегу Дуная…

Место это было красивое, ухоженное, одна из отдушин местной элиты. Все под охраной. Зеленое покрытие кортов, невысокие, прикрытые тентом трибуны…

Перед кортами — нас встретил среднего роста человек, хорошо, дорого, но не слишком дорого одетый, аккуратный. Я заметил его часы — местное производство, не Швейцария. Он был… ну знаете, в старых фильмах снимают таких в положительных ролях. Тракторист там… или врач.

— Паны?

— Полковник Панин — сказал я

Лука молча предъявил удостоверение.

— Пан Богдан пока играет, думаю, это еще минут на двадцать. Пока предлагаю пройти на трибуну.

На трибуну так на трибуну.

Мы прошли на трибуну — там, кстати, охранник стоял. Несмотря на то, что это был Белград — было на удивление тихо и в прохладном от близости Дуная воздухе слышались лишь щелчки мяча об ракетку, да резкие выдохи игроков.

Ну, что, пан Богдан? Сам убил — или помогли?

Это только в книгах преступления раскрываются с каким-нибудь драматизмом, так то это происходит довольно буднично. Ты в какой-то момент понимаешь, кто это сделал — и начинаешь собирать улики уже целенаправленно.

Вот, он и сделал…

Вы и убили-с…

Зачем? А выхода я думаю, у него не было. Аня приперла его к стенке. Ей не нужен был Лазарь, она нацелилась на куда более крупную рыбу. Только вот… малость сглупила. Для Богдана — главное власть.

Верно, пан Богдан?

— Ваше имя?

— Зоран Божаич. Я помощник пана депутата.

— Вы давно работаете на Жераича?

— Восемь лет.

— Знаете Аню Никич?

— Ту, которую убили?

— Да.

— Пару раз встречал.

…

— Она у нас на плакат снималась.

— А пан Богдан?

— Пан Богдан?

— Он знал Аню Никич?

— Да, разумеется. Она же снималась на плакат.

— Как ей платили?

— Не ей, а агентству. Все платежки имеются. Все официально.

И ты все это помнишь?

Я кивнул

— Кажется, заканчивают.

Божаич тоже кивнул

— Да, вероятно. А вы — еще раз как вас…

— Панин.

— Вы русский?

Я отрицательно покачал головой

— Уже сербский. У меня гражданство.

…

Жераич переодевался у скамейки. Явно торопился. Держит себя в форме, на десяток лет моложе меня — но выглядит еще моложе. Включает мальчишеское обаяние если надо.

— Мы из полиции — я не стал полностью представляться

— Это не может подождать?

— Всего несколько вопросов.

Политик взял со скамейки полотенце, вытерся. Бросил обратно.

— Хорошо. Но давайте быстрее, у меня встреча в русском посольстве

Сейчас придумал?

— Я вас долго не задержу, — уверил его я, — вы знали Аню Никич?

— Это ведь ее убили? Да… немного знал.

Переигрываешь…

— Немного? Как именно?

— У нас был контракт с ее модельным агентством. Она снималась для политической рекламы. А в чем дело, к чему эти вопросы?

— Простая формальность. Только политическая реклама?

— Да… к чему все это?

— Простое любопытство. Лазаря Михалича тоже знаете?

— Да, футболист.

— Агентский контракт на него у кого?

— Не знаю. Я не занимаюсь повседневной работой в клубе, спросите менеджера.

— Хорошо, спрошу. Какой у вас провайдер мобильной связи?

— У меня несколько телефонов. Теленор, кажется.

— Ноль тридцать семь Триста семнадцать девятьсот двадцать семь — этот номер вам не знаком случайно?

— Нет.

— Вы связью тоже не занимаетесь.

— Послушайте, спросите Зорана. Он знает обо мне больше чем я сам.

…

— Ну, что думаешь? Голосовать за него будешь?

— Вряд ли — ответил Лука

— Почему?

— Мутный какой-то.

— Нюх есть, молодец. Вот, глянь.

Я показал полотенце со следами пота Жераича. Мне немало труда составило незаметно украсть его.

— Как думаешь, для взятия проб ДНК пойдет?

— Вы думаете…

— Думаю, Лука, думаю. Пока доказать не могу — но черт побери, думаю.

На наших глазах — Богдан и Зоран вышли из клуба, сели в машину и отъехали. Машина БМВ, темно-синяя. Причем Божаич сел за руль, а Зоран — рядом, у них не было водителя.

— А как же вы поняли?

— А догадался. А догадки — надо проверять.

Да нет, Лука не удивляйся… не стоит удивляться. Тут ведь еще одно. Вон та БМВ, на которой похоже ездит Жераич — что-то сильно похожа на ту, которую я видел в ту ночь. Номера понятное дело я не заметил — но модель и цвет совпадают.

Интересные дела, верно?

— Поехали…

Работать без телефона — это не каждый сейчас сможет. Каким-то образом эта маленькая коробочка стала едва ли не вторым нашим «я», без которого мы просто физически не можем. Молодое поколение просто не может понять, как раньше было — например, человек уехал на дачу и он недоступен, только ехать, если — целыми днями недоступен. Как можно жить, не выворачивая всю жизнь наизнанку перед сетью, не постя постоянно фотки, не «чекинясь», где ты был, не «пиля селфи» на каждом шагу. Это кстати, ненормально, вы так не считаете? Этакий эксгибиционизм, выворачивание себя, своей жизни наизнанку перед всем миром — ты как бы отчитываешься перед всеми, кто ты такой, чем увлекаешься, где ты бываешь, с кем прости, спишь. А с другой стороны — благодаря этому каждый человек, особенно молодой — начинает чувствовать себя этаким пупом земли, его эго раздувается просто до небес. А ведь это хреново. Потом падать бывает — очень и очень больно.

Сейчас существуют такие программы — можно весь трафик с телефона перенаправить в интернет, что Лука и сделал. Сейчас он завернул в интернет-бар, посмотреть, что пришло срочного — а я сидел в машине и перекусывал. Потом — Лука выбежал как ошпаренный и подбежал к машине.

— Что?

— Ребята нашли Хребановича, он готов говорить.

— Сильно?

— Что?

— Сильно избили, спрашиваю?

— А… не. Нормально.

— Ну, раз нормально — давай телемост организовывать.

…

Рядом с вокзалом купили карточку предоплаченную, потом на Неманина купили планшет за наличные. Кстати, в Сербии мало национальных сетевых магазинов, либо иностранцы, либо свои — но лавчонки. Не знаю, почему так — но многие сербы как бы боятся роста своего бизнеса, если он у них есть. Им бы что-то небольшое, что можно передавать в семье из поколения в поколение. Это видимо наследие турецкого ига, когда любой турок мог отнять у христианина — кмета все что ему вздумается…

Остановились у набережной. Меньше чем в километре, кстати — то место, откуда, пропала Аня, где ее видели последний раз. А мы до сих пор не знаем, где она провела последний день своей жизни — и с кем.

И это хреново…

Поставили Вайбер, сделали видеозвонок в Минск. На экране появилась рожа Хребановича. Именно рожа — мне он сразу не понравился внешне, хотя внешность понятное дело — не главное в человеке. Какая-то вытянутая, лошадиная, маленькие глазки…

Кстати, Хребанович — тот еще фрукт, это Лука выяснил. Он по документам серб, но у него корни по факту — в месте под названием Герцеговина, это горная провинция, на самой границе с Хорватией. Герцеговинские хорваты в самой Хорватии — это примерно как донецкие на Украине или лица кавказской национальности в России. Связываться с ними опасно, они опасны в масштабах всех Балкан. Там же — родина хорватского фашизма. Расхожая поговорка гласит — в Герцеговине всегда хватает трех вещей — змей, камней и усташей[15]. Судя по всему — Хребанович может быть связан с сигаретной мафией, которая в Хорватии даже влияет на политику…

— Добрый день — я пока не включал запись

Хребановича не били — но видимо, пару плесней все же дали — для настройки перед беседой. Щеки у него красноватые…

— Вы кто такие. Я вас не знаю.

— Да так. Трудяги — бродяги. Поговорить бы надо.

— О чем? Мне с вами не о чем говорить.

— Не о чем, а о ком. О Лазаре.

— Вам чего надо? Я все подписал, что вам еще надо?!

Ага…

— Я же говорю, поговорить надо. Контракт у тебя силой отняли, так? Об этом и поговорим. Тебя миллиона лишают, а ты трясешься как лист. Мужик ты или нет?

…

— Дружище, удостоверение ему покажи.

Лука ткнул в экран ксивой

— Вот, видел. Если ты думаешь, что у Богдана нет врагов — ошибаешься, есть они. Не всех устраивает, как он себя ведет. Не всех устраивает, куда он наметился, с. а такая. Поговоришь с нами, поможешь нам — а мы глядишь, тебе поможем. Ну?

…

— Молчание знак согласия. Или трусишь?

…

— Будь мужиком. Ты же футболиста открыл так? А у тебя его отняли. Борись, мать твою.

Хребанович как то странно всхрапнул

— Это сказать легко. Борись. Убьют.

— Это еще как сказать. Уже пытались — трое в морг поехали. Ты лучше мне вот про что расскажи, про Лазаря и про Аню…

…

Профессор Биляна Скрибич уже запирала свой кабинет, когда мы показались в коридоре. Правильно, рабочее время закончилось, надо идти домой.

— Одну минутку, профессор.

Она резко повернулась.

— А, это вы. Что вам надо?

— Есть разговор.

— О чем?

— Зайдите в кабинет, в коридоре не поговорим…

Профессор как то по-мужски усмехнулась, звякнула ключами

— Заходите.

Мы прошли в кабинет. Все на своих местах — компьютер, стол, фотографии на стенах. Люди в форме, давно прошедшая и никому не нужная война…

— А вы нас кое в чем обманули, профессор — почти весело сказал я

— В чем это?

— Вы не сказали, что Аня была беременна.

— С чего вы взяли?

— Мне что, повторное вскрытие организовать? Уже комиссионно? Я могу.

Профессор долго смотрела на нас, потом как то обреченно села на стул. Достала из сумочки фляжку, отвинтила крышку

— Вам не предлагаю, вы на работе…

…

— Знаете, я ведь закон не нарушила. Вам известны правила написания экспертного заключения?

— Да.

— Эксперт отвечает только на те вопросы, которые поставлены — и так как они поставлены. От себя он писать ничего не имеет права.

…

— Там этого вопроса не было.

— Родным тоже не сказали? А как же человечность? И разве убийство беременной не отягчающее вину обстоятельство? Кто-то прервал не одну жизнь, а как оказывается, две…

— Две…

…

— Знаете, в девяностые… мне доводилось встречать женщин, которых наши освобождали из лагерей, из рабства. Почти все они были беременными… это была такая программа у мусульман. Видимо, подцепили где-то на востоке. Всех сербок, попавших в плен, насиловали, пока они не беременели. Это была именно программа, насиловали всех, даже некрасивых.

…

— Я встречала их. Пыталась помочь — но что я могла. Многие просили сделать аборт, но я отказывала, я же христианка. Четники считали их предательницами, я не могла их переубедить. Некоторые покончили с собой…

— И что вы этим хотите сказать?

— То, что это трагедия. Трагедия страны, трагедия народа. А когда семнадцатилетняя сучка залетает неизвестно от кого — трагедию из этого делать не надо. Хорошо, я перепишу отчет. Беременность, примерно вторая неделя, может, третья. Вам это сильно поможет?

— Мне — нет. Вы… беретесь судить, профессор. Это плохо. Очень плохо. Помните, что сказано в Библии? Каким судом судите, таким и будете судимы и какой мерой меряете, такой и вам будут мерять…

— Не смейте…

— Вы меня не дослушали, профессор. Судить — очень любят все. Судить проще простого. Судить других. Гораздо сложнее — судить себя.

…

— Шестнадцатилетняя девочка приехала в большой город. В столицу своей страны — заметьте, своей страны. И что? Кому она тут была нужна? Да никому. Кому-то нужно было ее тело, просто попользоваться. Кому-то надо было снять ее на предвыборный плакат, чтобы в очередной раз надурить сограждан обещаниями, которые никто и не собирался выполнять. Кому-то надо было продать ее в Милан — ходить по подиуму. Больше она — никому не была нужна.

…

— Я иностранец, не этнический серб, не мне вас судить. И все же — вы виноваты, все вы, без исключения — в том, что произошло и происходит. В вашей стране, в вашей столице, в вашем городе. Таких как Ань — вокруг сотни, тысячи, просто не всех убивают. Но наплевать на них — всем. Вам — всем. Они не ваши дети. А когда они умирают в семнадцать, как Аня — вы их осуждаете. С высоты своей безукоризненной морали.

…

— Пошли, Лука. Профессор завтра перепишет отчет…

…

— Напиться бы

Лука смотрел перед собой больными глазами. Мы сидели в машине рядом с Белградским университетом. Темнело.

— Так напейся. Что мешает.

— Нет, нельзя. Нельзя. Напьюсь, когда раскроем. Когда этих упырей…

— Молодец.

— Да что молодец. Вот что делать, а? Что — делать?!

Эх, Лука. Если бы я знал…

— Откуда мне знать? Мы продали право первородства за похлебку. Так же как и вы.

— Да, но коммунисты…

— Да при чем тут коммунисты. Не обязательно быть коммунистом, чтобы быть человеком. Мы все не коммунистами перестали быть. Мы перестали быть людьми.

…

— Я не знаю, как быть, Лука. Я знаю только одно — те, кто меня учил, когда видели зло никогда не отворачивались. И я стараюсь так же. По крайней мере, стараюсь. Это и есть тот вклад, который ты и я можем внести.

…

— Поехали, куда тебя отвезти?

21 мая 2022 года. Белград, Сербия. День одиннадцатый

Утром мы поехали встречать самолет из Минска. На нем должна была приехать группа ребят, которых я даже не знаю как — подписал на это дело Лука — и привезти Хребановича.

Я решил подбираться к Жераичу кружным путем, потому что нормальной доказательной базы на него — у меня так и не было. Но возможности были. Первым делом надо было «закрепить» Хребановича, то есть добиться, чтобы он официально дал показания, на основании которых можно было идти к прокурору и возбуждаться. Там как минимум вымогательство. Дальше — как только на руках будет постановление прокурора о возбуждении уголовного дела— можно будет задерживать Зорана. Он правая рука Жераича и засветился на вымогательстве. Именно он заставил Хребановича переписать контракт на перспективного футболиста. Как только он будет в наших руках — можно будет намекнуть, что на вымогалово можно будет и глаза закрыть. Может, Зоран не так что понял. Но в ответ — надо будет дать показания на шефа.

В том числе и по Ане Никич.

Интересно, даст или нет? Я думаю, даст. Потому что он шефа ненавидит. Он шнырь. Знаете, кто такой шнырь? Это порученец по делам. Шнырь не просто обслуга — он как бы старшая, доверенная обслуга, он делает для шефа дела — получает за него благодарности, организует написание левой диссертации, улаживает дела с любовницами, тещу, если надо к доктору свозить — свозит на служебной. Такие шныри знают много, больше, чем кто бы то ни было. И они все — свое начальство ненавидят. Потому что они не понаслышке знают, какое оно дерьмо. А сами они, понятно, умнее, и без них вообще все рухнет.

Так что думаю, расколется это дерьмо — и у нас будут прямые показания на Жераича, на основании которых можно будет брать уже его…

Белградский аэропорт был назван именем Николы Теслы — сербского по происхождению ученого, которого знали во многих странах мира. Причем он был одним из тех немногих сербов, которого знали не с отрицательным знаком. Этакий реверанс в сторону Запада. Лично я думаю, что все это напрасно. Я бы назвал аэропорт именем Кара Георгия, фактического отца новой независимой Сербии. Или Иосипа Броз Тито — последнее было бы восстановлением справедливости, так как Тито построил аэропорт. И не только аэропорт — практически всё современное, что есть в Сербии, построено Тито, после Тито ничего не строили, ломали только. Весело и с гиканьем. Местные националисты, кстати, ненавидят Тито, потому, что он был хорват. Придурки.

Аэропорт был… ну примерно как Шереметьево в конце девяностых — начале нулевых. Полупустой — туризм так и не восстановился, я помню аэропорт Минска в девяностых — хоть в футбол играй. Перед тем как идти — я достал пистолет, бросил в бардачок. Там рамка на входе, а у меня нет нормальной местной ксивы…

— Надеюсь, он не побитый прилетит…

— Да нет…

— Значит, берем его за шкирятник, и к следователю. Ты уже со следователем договорился?

— Договорился. Все будет.

— Доверять ему можно?

— Ей. Конечно, можно.

Ох, чувствую, Лука, что не просто так ты в этом уверен. Хотя то же самое и у нас было. Это сейчас менты (хотя какие они менты) проституток крышуют, и получают не только деньгами, но и натурой. Раньше за такие фокусы старшие товарищи бы первыми наказали — не принято было так. Вот и оставались — прокурорши да следачки на каком-нибудь диване в кабинете. Тоже бабы с искалеченной работой судьбой, которую ни один нормальный мужик терпеть не будет…

Зашли в аэропорт. Грязно, видимо не убирают из-за того что денег нет. За два года в третий мир свалились. Какой-то цыганский табор — их сейчас везде преследуют. Типа от них было немало случаев заражения вирусом…

Мы пошли к стойке, узнать когда будет самолет, вовремя ли — оказалось вовремя. А когда отошли от стойки — то увидели, как в нашу сторону направляется ни кто иной, как майор Савич, и не один, а с ним еще полицейские, и несколько человек, явно из специальной полиции…

Жизнь сегодня вламывается к тебе чуть ли не с разбойным посвистом…

Делать вид смысла не было — они тоже нас заметили. Потому я — а затем и Лазарь — не успев сесть, встали и пошли к нам навстречу…

— Какие люди… — поприветствовал нас Савич — в отпуск собираетесь?

— Ага. На море. А вы?

— Да тут один тип прилетает. Мы его как раз ищем.

— Можно поинтересоваться?

— Можно и поинтересоваться. Иво Хребанович…

Так и есть. Я повернулся к Луке

— Я ничего не говорил! — сказал он

Или слушают — причем я не могу понять, как именно. Или Йованич, а значит и министр — ведут двойную игру, только я не пойму какую.

— А вы тут тоже за ним? Извините, в очередь.

— Давайте проясним, кто за кем?

— Давайте, — Савич достал из папки бумагу. — У меня ордер на арест, а у вас?

А у нас хрен…

— Могу я узнать, в чем его подозревают?

Савич явно банковал.

— Вообще-то нет, но как коллега коллеге… в убийстве Радослава Илича.

Мне с большим трудом удалось сохранить нейтральное выражение лица.

— В убийстве Радослава Илича?!

— Именно. Мы взяли одного из исполнителей, которому удалось уйти. Албанец из банды Джукагини. Он показал, что его группировка сотрудничала с Хребановичем. И именно Хребанович приказал расправиться с Иличем по мотивам мести.

— Мести за что?

— За то, что тот не смог наладить сбыт наркотиков в клубе Партизан, не отработал аванс и стал не нужен.

— Да это чушь собачья! — взорвался я — большего бреда я в жизни не слышал! Хребанович сбежал из страны, зачем ему все это?

— Ну, вот мы его и спросим.

…

— Как вы там говорили? Мы работаем…

…

Предупредить мы никого не могли. Да и смысл? Только попробуй — и этот Савич тут же тебя припишет в соучастники. И не сказать, что будет не прав.

И что делать?

Я начал звонить из кабинки в аэропорту Йованичу. Сбрасывает. Никич просто не взял трубку.

Лука метался по аэропорту, на него было жалко смотреть. Понятно, что как только все вышли — их всех и приняли. Я ему не завидую — там друзья его, теперь его все предателем будут считать.

Как нас выкупили? Как они узнали? Про Хребановича и аэропорт — я даже Йованичу ничего не говорил?!

С..а

Луку чуть самого не положили лицом в пол — но решили не обострять, сотрудник все-таки. Футбольных болел повели в местный околоток — понятно, подержат и выпустят, на них ордера нет. Хребановича — повели к машинам.

Лука подошел ко мне, он чуть не плакал

— Как так?

— Спроси сам себя.

…

— Я никому не говорил. Совсем никому за себя я знаю. Кому сказал ты? Йованич ничего не знает, я не говорил ему в этот раз.

— Да никому я не говорил, Христос свидетель!

— Хорошо подумай, это не первый раз. Кому? Матери, другу, следачке своей? Может, он и не предатель — просто где-то дальше сболтнул. Может, телефон прослушивается или квартира. Думай. Это не первый раз, когда нас опережают.

— Нет. Никому.

Черт.

— Ладно, пошли.

…

— Проследим, куда его повезут. Потом наберем Йованича. Если он на нашей стороне, пусть пошевелится. Давай-ка, поднажмем…

…

Мы выбежали на стоянку, когда машины с Хребановичем уже выруливали — полицейская Шкода, а за ней фургон жандармерии. Без мигалок.

— Давай ты за руль!

Мы бегом добежали до своей — к счастью, она завелась сразу. И так хватает неприятностей.

— Куда они?

— Сейчас до развязки на семидесятой. Потом — либо по ней же в город. Либо — в обратную сторону до Петли[16]. И там где-то съедут.

— Не отставай…

Но Лука и так не отставал. А когда мы вырулили на дорогу — впереди глухо громыхнуло, как громом, только еще громче и столб черного дыма встал над дорогой…

— Автомат с собой? — спросил я — не забрали?

…

Дорога от аэропорта до семидесятой, ведущей в город — была так себе, плохенькой. Всего лишь две полосы в каждом направлении со следами кусочно-ямочного, между ними широкая зеленая полоса с подстриженным газоном. Примерно как у нас в областном центре. Много рекламы, а вот заправок, кафешек и всего прочего — мало. Что удивительно — у нас бы возле трассы в аэропорт всю землю раскупили бы, а тут — поля…

Машину пришлось остановить — дальше была пробка, не проехать. Оттуда бежали люди, гремели автоматные очереди…

— Пошли…

Мы побежали мимо ряда машин. Оттуда, где произошел подрыв — бежали люди, водители, которым повезло не оказаться так близко к месту боя — с любопытством высовывались из машин, смотрели что происходит. Потом — засвистели пули…

— Полиция! — заорал я — всем залечь за машины! Быстро!

Хлопок — и новый подрыв. Это не бак, это гранатомет применили…

П…ц.

— Осторожно…

Фургон был высоким, мы его увидели первым. Он горел как факел…

Больше не стреляли — видимо, сделали свое дело и ушли.

— Дай!

Я вырвал у Луки автомат, побежал, уже не скрываясь — успеть бы. Только бы успеть… и мне плевать было пристрелят или нет — просто у меня в руках был автомат, а в душе — злость, гнев, ярость, очень много гнева на всех, на идиота Савича, на болтуна Луку, на всю эту долбаную страну — балканию…

И — успел. Я заметил машину боевиков… Фольксваген Мультиван серебристого цвета. Его плохо было видно, из-за дыма, из-за черной гари, из-за колеблющегося от жара воздуха. Но все же было видно. Я вскинул незнакомый автомат, стараясь принять как можно более устойчивую стойку, и короткой очередью поразил одного из суетящихся около микроавтобуса террористов. Видел, что попал — он выронил автомат и начал цепляться за дверь. Второй повернулся… у него был не автомат, что-то длиннее, как бы не РПК. И я упал — ровно до того, как свистнула первая пуля. А потом — по соседней машине долбанул гранатомет, и меня, уже лежащего на асфальте обдало жаром и осыпало стеклами…

…

Геройствовать я не стал. Террористы тоже. Террористы — а это были именно террористы, бандиты такого не сделают — уже человека потеряли, но терять время и добивать меня — не стали. Им вряд ли надо было столкнуться с военизированным отрядом полиции охраны аэропорта или группой жандармерии. Потому — они подобрали раненого или убитого, сели в микрашку и рванули…

А я лежал на асфальте… жара была такая, что потрескивали волосы… плавилась краска на металле, черным дымом истекала резина. Лука подоспел, стащил меня с дороги. Не побоялся — с одним пистолетом.

— Целы?

— Встать… помоги…

Лука мне помог встать. Шкоду буквально разорвало… на развилке кто-то подложил на обочине взрывное устройство направленного действия и активировал, как только увидел конвой… тут все притормаживают. Представить, что кто-то выжил в машине — просто невозможно, там моторный отсек оторвало и бросило взрывом метров на десять. Потом открыли шквальный огонь из нескольких стволов по машине жандармерии. Такая огневая мощь им была нужна на случай если намудит подрывник и подрыв произойдет не по плану или не произойдет вовсе.

Но фугас отработал штатно.

Это Европа на минуточку…

Собирались какие-то люди… водители с машин, кто-то бежал с огнетушителем — тушить. А мне уже ни до чего было.

…

— Господин Панин…

Министр был смурной, уставший, на вид даже постаревший. Дело было в здании Министерства, вечером. Через окна я видел закат. Волшебное время, называемое «навигационные сумерки» — это когда солнце уже зашло, но можно еще увидеть линию горизонта. Очаровательное время, время тишины, время, когда все как будто замирает перед ночью.

Это все я видел в окно. Через которое смотрел. Не помню, сколько…

— От имени Сербской республики мы приносим вам благодарность за ваш личный вклад в обеспечение правопорядка. Мы всегда знали, что на русского брата можно положиться, и вы это нам доказали…

Меня увольняли…

…

Понятно, что министр об меня руки марать не стал бы — он наоборот должен был меня поблагодарить за самоотверженный труд и все такое. Увольнять меня должен был Йованич.

— … Дальше это следствие не может быть, возможно, поймите. Мы благодарны вам… но это все зашло слишком далеко. Погибло десять человек. Из них восемь — сотрудники полиции. Такого не было даже в 90-х.

— Так почему же вы закрываете дело?

— Потому что теперь это дело государственной безопасности. Такое мог сделать только Василий Никич. Пусть теперь госбезопасность этим занимается.

— Здесь что, все соревнуются в том, кто придумает самую бредовую версию происходящего? При чем тут Василий Никич, зачем ему устраивать бойню сербских полицейских?! Он националист в конце то концов.

— Хребанович был хорват.

— Да при чем тут это?! С Савичем я говорил в аэропорту перед смертью. Он сказал, что арестовывает Хребановича по подозрению в организации убийства Илича. Это же бред полный. Откуда это всё взялось? Как Савич получил ордер на арест Хребановича?

— Всё, хватит. Дело закрыто, как вам и сказано.

…

— Мы не хотим выдворять вас из страны.

Вот даже как.

— Я сербский гражданин. Вы не имеете права меня выдворить, здесь теперь мой дом.

— Вот и ведите себя как сербский гражданин. Гражданин должен подчиняться распоряжениям властей своей страны.

— А как же убийство Ани?

— Дело не закрыто. Оно будет продолжено, но другой оперативно-следственной группой. Привлекать вас было опасно с самого начала, вы знаете, почему мы на это пошли. Но Василий Никич сам теперь подозреваемый.

— Подозреваемый в чем? — спросил я — в этой бойне? У него убили племянницу.

— Мне вас арестовать?

Я помолчал

— Да нет. Не надо. Да вы и права не имеете, верно? Вы хоть раз в жизни кого-то арестовывали?

Молчание и было ответом. Я встал

— Знаете… есть такой фильм русский, там один полицейский говорит, меня принимали на работу полгода, а уволили за полдня. А сербский такой же фильм есть?

— До свидания.

…

До свидания…

Я все-таки позволил себе. Хоть и зарекся. Мне нельзя, если сорвусь, то уже не остановлюсь. Но я сорвался не сейчас, я сорвался тогда, когда согласился расследовать это дело. Надо было отказаться. И пофиг, что бы я думал о себе потом.

Ментовская жизнь — это и есть мой кайф. А я — кайфолом.

С..а.

Это наверное психоз какой-то. Не описанный медициной. Когда становишься зависимым от всего этого.

От чужого горя, которое привлекает тебя и на фоне него твои собственные косяки и проблемы кажутся такой мелочью…

От чужих тайн.

От преследования, от азарта охотничьей собаки.

От власти над чужими судьбами.

Человека, который во все в это втянулся — уже нельзя считать нормальным. У него повернута наизнанку шкала ценностей. Причем навсегда. Он настолько привыкает жить чужими жизнями и чужими бедами, что отвыкает жить своей.

Я так разрушил свою семью. Я теперь понимаю, как это произошло и почему. То, что происходило на работе — было… это было столь важным, что на этом фоне происходившее в семье, с подрастающим сыном, то, что говорила жена — казалось раздражающими мелочами. Я не испытывал ничего кроме раздражения, когда мне напоминали о семейных, отцовских, супружеских обязанностях, и так как то незаметно мы докатились до развода.

Это все в прошлом. Я даже не пытался ничего восстановить — разбитую чашку не склеишь и взрослого человека не изменишь, лучше не усугублять и попробовать сохранить хоть что-то, что еще возможно сохранить. А вот работа… работа раз за разом возвращалась ко мне, эта бешеная гонка за призом, который и не приз вовсе…

И переезд в другую страну, смена профессии — ничего не решили.

Я выпил еще. Потом еще. Потом я обнаружил, что рядом со мной сидит Лука и стоит чашка крепкого кофе…

Кофе на ночь. Бр…

— Выпейте…

Я выпил… меня чуть не стошнило. Я выругался

— Пейте, пейте…

Лука был трезв. Странно… еще две недели назад мы не знали друг друга, а сейчас мы — почти друзья. Это чертово дело объединило нас.

Чужая беда всегда объединяет. Хотя бы тем что она произошла не с тобой…

— Еще?

— Не… меня кондратий хватит…

— Кондратий?

— Сердечный приступ. Учи русский.

— Мы, сербы и так понимаем. Незачем учить.

Оно так. Русский и сербский конечно не то, что русский и украинский, но при желании понять друг друга без переводчика можно. Мы же понимаем, если надо.

— Ты как?

— Я нормально…

— Тебя не привлекают?

— За что? — удивился Лука

Ну, да. Вот тут полицейская практика нашей страны и Сербии сильно различается. У сербов если полицейский применяет оружие — это просто принимается как есть, он не проходит семь кругов ада, не пишет объяснительные. Здесь видимо, нет надзирающего прокурора, которому за счастье тебя в Нижний Тагил закатать. Сербским полицейским просто не понять некоторых аспектов нашей реальности — что например, получить оружие на постоянное ношение может далеко не каждый полицейский, что это зависит от хороших отношений с начальником РОВД, а так ходи безоружный, оружие выдадут, только если задержание, а противоправное поведение будь любезен пресекай. Как хочешь, голыми руками. Нигде в Европе такого нет, а у нас есть. У нас менты, опера, из тех, кому не пофиг — покупают травмат получше за свои деньги и с ним ходят. Это ни в сказке сказать, ни пером описать. Но и те, кому положен пистолет на постоянку — тоже покупают травмат, потому что любое применение оружия обставлено таким количеством бюрократических рогаток, что шанс попасть в Нижний Тагил очень велик. А если применил травмат — даже рапорт писать не надо, это вообще не считается применением оружия.

Вот такая вот… фильдиперсия

— Проехали. Ты кстати в курсе, что нас отстраняют?

— Сказали…

— Тебя назад, в Ниш?

— Нет. Меня в США отправляют. Академия ФБР. Специальные курсы.

— Поздравляю.

— С чем?

— Тебя повышают.

Это кстати давний прием бюрократии — оказывается, она здесь такая же, как и у нас. Хочешь избавиться от человека — повысь его. Немалое число подонков в генеральских погонах оказались наверху именно так.

— Дело закрывают.

— Его не закрывают. А передают другой оперативно-следственной группе.

— Вы же понимаете, его хотят утопить.

— Лука… ты мне веришь?

— Вам — да.

— Тогда послушай человека, который дослужился до полковничьих погон — я выругался матом и продолжил — у нас и у вас все одно и то же, я в этом убедился. Такое же дерьмо. Ты сейчас никто. Так, мелочь. Тебя что сдать, что посадить, что оболгать и уволить, что даже посадить — вообще никаких проблем. Потому что ты не генерал. Но тебе предлагают встать на дорожку, которая тебя к генеральским погонам приведет. Так встань на нее. И иди по ней. Не бузи, ничем себя не выдавай, прислуживайся, когда надо. Играй по правилам этой системы — клюй ближнего, гадь на нижнего, смотри в задницу верхним. Но помни — помни это дело, помни все дерьмо, что произошло. Когда ты станешь генералом — ты сможешь отомстить. Но пока — не рыпайся. Сделай вид что смирился. И главное — помни.

Лука не сразу все это в себе переварил

— А как же… дело.

— А что — дело. Дело раскроют. Или не раскроют. Зло уже сделано. Убитых не вернешь. Но убийц — ты сможешь и наказать. Но не сейчас. Когда станешь генералом. Месть — это блюдо, которое подают холодным.

Не знаю, прав ли я был, когда стал учить этому человека, который сохранил еще какие-то остатки идеализма. Жить как мы тяжело, жить, как живем мы — страшно. Ждать, ненавидеть, бояться удара в спину и наносить такие удары самому. Мы давно уже потеряли смысл всего… смысл работы полиции в том числе.

Но может быть, он выживет. И сможет, поднявшись наверх не только отомстить сливающим дело подонкам — но и вспомнить, ради чего все это. Вспомнить, и заставить вспомнить других.

В конце концов, только на это и остается надеяться…

…

Короче говоря, из кафаны вышел я уже изрядно во хмелю… кафана вообще-то не предназначена, чтобы бухать, но мне было ни до чего, а сербы постеснялись сделать мне замечание. Было уже темно, и над Белградом — в какой-то дымке висела полная луна, тоже пьяная, наверное.

Пошла ты нахрен, Луна…

Я пошел к машине — и из-за того что был пьян и потерял в итоге бдительность (с какими насмешками мы еще в милицейской школе встречали рассказы преподавателей о потерянном по пьянке оружии и прочих неприятных вещах) — и не заметил, как меня взяли в кольцо. Понял только, когда рядом остановилась БМВ и опустилось заднее стекло.

— Садитесь, прокатимся…

Это был Божаич…

…

Приехали мы — на берег Дуная, там где Дунай сливается с Савой — но с противоположного берега, не с того на котором построен Белград. Белград вообще интересно построен — почти все на одном берегу, а на другом — застройка типично сельская. Это было связано с тем, что еще сто лет назад Дунай был пограничной рекой, и с той стороны была Австро-Венгерская Империя. Сейчас уже давно не так — но с той стороны застройка сохранилась откровенно сельская, не коттеджная даже. Вот с той стороны — мы и были…

Пистолет у меня отобрали. И я знал, что велик шанс того, что сейчас я поплыву по Дунаю с перерезанным горлом. Меня как Аню через полстраны везти не будут…

Божаич подошел к берегу, какое-то время смотрел на Дунай. Потом повернулся ко мне

— Я так полагаю, отступать в этом деле вы не намерены. В деле Ани Никич.

Хмеля ни в одном глазу не осталось

— С чего вы так решили? Меня отстранили — ваша работа?

— Не совсем. Хотя мы были заинтересованы. Надо сказать, вы оказались намного опаснее, чем мы думали…

— Сочту это за комплимент.

— Зря. Но я знаю ваш тип. Вы не успокоитесь. И отстранение — это… не решит проблему. Проблема в том, что вы не там копаете. А у нас выборы на носу и скандал мы себе позволить не можем. Хотите знать, как все было на самом деле?

— Хочу.

Божаич задумался

— Богдан он… неплохой человек. Даже отличный. Великолепный лидер для Сербии будущего. Ему просто не хватает некоторых важных качеств. Например, самоотверженности. Бизнес испортил его в этом плане. Он… весьма чувствителен как к вопросам бытового удобства, так и ко всяким… приятностям. Жить как Тито во время войны в пещере он не готов.

…

— Аня… она, конечно, та еще особа оказалась, надо сказать. Она работала в модельном агентстве. Нет, это был не эскорт в общепризнанном понимании. Просто… каждая моделька, что работала в этом агентстве… и в любом другом в Белграде, понимала, что есть несколько путей личностного или карьерного роста. Если тебя продадут в Милан или Париж — но этот путь далеко не для каждой. Есть способ продвинуться через шоу-бизнес, засветиться в рэпе или турбофолке. Но певицей турбофолк может стать тоже далеко не каждая. Ну и наконец, третий путь, самый простой. Найти себе папика. Чем все эти модельки и занимались…

…

— Аню мы наняли… господи, она была дочерью известного четника той войны, казалось, что мы поступили правильно. Преемственность, символизм, и все такое. На съемках был и Богдан, он должен был речь записать. Она на него смотрела… рот открыв. А Богдан… просто оказался дураком.

…

— Потом все это превратилось в связь, в роман. Я говорил Богдану, что надо выбирать, или политика, или такие как она. Что рано или поздно это все станет известно…

…

— Богдану она через пару месяцев надоела… но не он ей. Она была умной… денег не требовала, приставала, чтобы он ей что-то рассказывал про политику… я понимал, к чему дело идет. Когда я узнал, что у Ани есть поклонник — я все делал для того чтобы способствовать этой связи, даже за спиной Богдана…

…

— Богдан начал понимать, что надо заканчивать только когда опросы стали ставить его не ниже второго места и он понял, что есть реальный шанс победить. Все-таки власть… он пытался поговорить с Аней, но она не хотела ничего слышать. Когда он предложил ей контракт в Милане — настоящий контракт в Милане — она закатила истерику. Богдан ее выгнал, но сам потом об этом жалел. Уже через неделю она снова позвонила…

Бред… и в то же время может быть и правда. Какое же г…о идет в политику, господи… какое г…о

…

— В тот день… точнее уже ночь — мне позвонил Хребанович, это агент Михалича, парня Ани и сказал, что Аня у него дома. Несет какую-то ересь. Я приехал… она была пьяная… потасканная… не знаю, что с ней было. Сказала, что ей надо попрощаться с Богданом, что она все поняла. Богдан ночевал в офисе… приказал ее везти. Лучше бы я этого не делал…

…

— Я ее привез домой, как смог привел в порядок… потом повез в офис. Там она бросилась на Богдана, кричала, что покончит с собой, что беременна от него. Трясла какими-то тестами, говорила, что забыть его не может, что он виноват во всем…

…

— Богдан ее успокоил, как смог. Она примерно до конца дня просидела в партийном офисе. Потом я отвез ее домой к отцу — Богдан сказал ее туда отправить. Когда я вернулся, Богдан сразу позвал меня и сказал, что надо решать вопрос. Что дальше так нельзя.

…

— На следующий день я позвонил, кому надо. Мне дали телефон швейцарской клиники, которая решает подобные вопросы. Я позвонил им и обо всем договорился.

…

— Это кстати легко проверить, если нужно. Звонок зафиксирован. Если нужно — я могу договориться с клиникой, они подтвердят — я дал им все данные Ани. Мы в тот же день перевели первый платеж — десять тысяч швейцарских франков за оплату операции. Конечно, лишние люди это знать не должны — ни к чему всем знать, что кандидат в президенты, депутат Скупщины обрюхатил семнадцатилетнюю. Богдан позвонил этому… агенту Лазаря Михалича и сказал, что он готов доплатить лично ему агентские, только бы Лазарь отправился играть куда-нибудь в Европу и увез с собой Аню подальше от Белграда и от Богдана. Понимаете, это все были решаемые вопросы. Ее бы почистили в клинике, после чего она бы уехала с Лазарем — и всё. Мир да любовь. Зачем нам было ее убивать, если вопрос был уже решен?

Я не нашелся что ответить.

— Все это — чудовищный. Несчастный. Случай.

Я покачал головой

— Ее убили. Это не несчастный случай.

— А как вы думаете, кто ее убил?

…

— Я вернул ее отцу. И сейчас жалею, что это сделал. Вы меня понимаете?

…

— Ее отец — псих. С посттравматическим синдромом войны в Косово. Он по слухам пинал в живот сербок, которые возвращались из плена с животом. Я этого вам не говорил… этого не было просто потому, что не могло быть. Но лично я хорошо понимаю, кто ее убил. Не знаю только что делать с этим… да и можно ли с этим что-то сделать…

Я снова не нашел, что сказать.

— Этот вопрос надо закрыть. Так получается, что закрыть его можете только вы. Василий Никич нанял вас для того, чтобы провести расследование. Вот, считайте, что вы его провели. Я готов предоставить доказательства того что я только что сказал — доказательства моего звонка в Швейцарию, платежка — перевод первого платежа в клинику. А вы… как профессионал — оцените доказательства и напишете отчет Никичу. Перед этим, понятно, показав его нам.

…

— Но не бесплатно. Сколько платит вам Никич?

…

— С учетом обстоятельств мы готовы заплатить вам двести тысяч евро. Сто хоть сейчас. Оставшиеся сто — в обмен на запись вашего разговора с отчетом Василию Никичу. Думаю, это хорошая сделка.

Ну, вот.

Что бы вы сделали на моем месте?

Я посмотрел на воду. На боевиков, на самого Зорана. И сказал.

— Четыреста. Двести — сейчас.

Зоран помолчал. Потом сказал

— Не ожидал. Вот вы оказывается какой.

— Какой?

— В любом случае… так проще. Но четыреста… вы понимаете, какие эти деньги?

— Проще меня убить, верно?

…

— Но тогда Василий будет продолжать задавать вопросы. Он может поверить мне — но не вам. А если он продолжит задавать вопросы — найдутся и ответы. Не бывает вопросов без ответов.

Зоран достал платок и вытер лицо

— Логично. Но… триста. Пополам.

…

— Поймите, у нас и так большие расходы. А Сербия — не Россия, это страна бедная.

— Триста. Но двести сразу.

Зоран принужденно улыбнулся

— Договорились.

…

Весь Белград — изрисован граффити. Это город орущих камней, практически с каждой стены доносится безмолвный крик безымянного оратора, потому что в реальной жизни безымянных художников никто не слышал, не слышит и слушать не собирается.

На моей стене был по-сербски написан великий русский вопрос.

Кто виноват?

Для меня — вполне резонный вопрос, согласитесь.

Дом был под снос, к нему вела полуразрушенная лестница. Я отсчитал шесть ступенек снизу, сунул руку под лестницу, нащупал сверток.

Деньги, немного, но все же. И пистолет — такой же, как у меня отняли, Застава-9. Если кто-то подумает, что теперь я безоружен — то сильно ошибется.

Сунул пистолет в пустую кобуру. Огляделся. Никого, только пацаны мячом стучат ниже.

Кто виноват…

Надо сказать, что Зорану удалось посеять во мне сомнения. До разговора с ним я почти не сомневался, что Аню убил Жераич.

Впрочем, он имеет отношение к ее убийству в любом случае.

Утром — я зашел в первый открывшийся интернет-клуб и сделал то, что должен был сделать с самого начала. Покопался в прошлом не Ани, а ее отца. Дело в том, что часто — безмотивные убийства совершают ближайшие к жертве люди. Я допустил ошибку с самого начала — посчитал, что если Аня уехала в Белград и не поддерживала отношения с отцом, то и подозревать его нет смысла. Но я сильно ошибался. И теперь, чем глубже я рыл, тем сильнее осознавал допущенную мной ошибку…

И тем сильнее понимал всю возможную подоплеку трагедии…

Есть такая республика, называется Босния и Герцеговина. Бывшая Югославия вообще состоит из трех основных частей. Это те земли, которые ранее входили в состав Австро-Венгрии — Хорватия, Славония и часть Сербии — так называемая «Воеводина», где сербы довольно сильно отличаются от шумадийских сербов. Это собственно Сербия, та часть, которая первой освободилась от турецкого ига и заложила основу государства — включающая и сербов так называемой «военной границы». И это мусульманская часть, которая вообще не вписывалась в каноны. Мусульманская часть — это Босния и Герцеговина и место компактного проживания албанцев — Косово. Эти места отличаются тем, что там идет долгий конфликт между христианством и исламом, усугубленный и имущественным: в начале 20 века все землевладельцы Боснии были мусульмане, а все издольщики, так называемые «кметы» — христиане.

И если ненависть между сербами и хорватами пришлось разжигать искусственно (с чем усташи вполне справились[17]) то ненависть к мусульманам родилась за долгие годы ига. И если турки ушли — то мусульмане — остались. Немалая их часть — была такими же сербами, просто принявшими ислам.

И началось…

Первоначально — территорию современной Югославии вообще делили меж собой сербы и хорваты. Ну, македонцы может еще, хотя нет — там шел спор, кто они такие, сербы или болгары. Мусульмане вообще не считались нацией, и в какой-то степени это было правильно. Шел спор, кто они — сербы или хорваты. Причем самим мусульманам слова не давали.

Все это — обернулось тем злополучным выстрелом в Сараево, совершенным чахоточным студентом по имени Гаврило Принцип. Он отчаянно хотел быть полезным для нации, а озлобился, когда его в 1912 году не взяли в четники по причине худосочности и болезненности. Он просто не мог носить винтовку — пистолет же носить сил хватило, и выстрелить тоже. Это злосчастные выстрелы — пришлись в сердце всему человечеству и непоправимо искалечили всю мировую истории. И мало кто вспоминает, например, что других неудавшихся террористов изловили и сдали в полицию сами граждане, а после того как стало известно, что Наследник мертв — местные устроили антисербский погром в Сараево. Они отнюдь не жаждали освобождения.

Потом свою роль сыграла и Вторая мировая — фашисты навербовали из мусульман дивизию СС. Опять-таки — не любят сейчас вспоминать о том, сколько из нее было дезертиров, и что в рядах партизан Тито были те, кто из нее дезертировал, или просто пришел воевать.

Тито… он был масштабной личностью… его сейчас не знают, недооценивают — а это был человек, не уступавший Ленину. При нем страна действительно держалась вместе. Югославия — как бы воплощала идеал простого советского обывателя — вроде и социализм, но и в Европу ездить можно, и товары европейские есть на полках, и иностранцев полно, и торговать можно как угодно. Но страшная правда была в том, что когда нарастают трудности — проще обвинить в них другого, потому что он не той национальности, религии или у него не та форма носа или цвет кожи. Гораздо проще и сказать — вот, мы даем больше, чем получаем, отделимся, и все наше будет. Этакая крысья натура…

И понеслось…

В отличие от сербов и хорватов, конфликт которых начинался с самого низа и был во многом поддержан народом — конфликт в Боснии и Герцеговине начинался сверху, она как бы пала жертвой политики. Республика — была не такой и бедной, тут недавно прошла олимпиада, Сараево привели в порядок, многое построили. Далеко не все местные принимали новый язык ненависти — в конце концов, они не были другими, как албанцы в Косово. Просто в конфликте в Боснии были заинтересованы слишком многие. Сербы. Хорваты, которые были совсем не прочь перенести основной конфликт в сторону от своей территории. Исламские страны, которые после Афганистана искали место для нового джихада. Американцы. Тут происходили удивительные вещи — в хорватских аэропортах приземлялись Боинги из Ирана с оружием, и стражи исламской революции — раскланивались с сотрудниками БНД и ЦРУ. Общая вражда сближает как ничто другое.

Сербы во главе с бывшим врачом Караджичем — сформировали ополчение, куда пришел и отец Ани, Милан — его звали как недоброй памяти князя Милана Обреновича. До войны он был просто фермером. А уже через несколько месяцев — он ловил на прицел первого мирного жителя в Сараево.

А после этого — остаться самим собой было уже невозможно.

Я листал фотографии — и на некоторых из них без труда опознавал отца Ани. Какой смысл был — отстреливать гражданских с сараевских холмов? А никакого. Как не имеет смысла любая гражданская война. Если в начале и есть смысл — то потом он теряется…

Просто убивай — пока тебя не убили. Всё.

Листая дальше, я понял, почему отец Ани не попал в Гаагу и не был никак вообще наказан за Сараево. После Дейтонских соглашений — он переехал в Сербию и присоединился к банде. Участвовал в сейчас уже легендарных разборках двухтысячного года, прямо перед падением Милошевича. Когда новая власть разгромила основные банды — двое из троих криминальных лидеров были просто застрелены спецназом при задержании — он попал на скамью подсудимых и получил одиннадцать лет за бандитизм. Видимо, так он избежал куда более тяжких обвинений — решили, что если он сидит — то и пусть сидит. Он уже наказан.

То есть, отец Ани — бандит.

А я еще ни разу в жизни не видел исправившегося бандита.

И все равно что-то не давало мне покоя. Неужели он поднял руку на дочь? Обычно, бандиты как раз тепло относятся к своим семьям, это то немногое, что соединяет их с обществом.

Я попытался посчитать — и понял, что возможный мотив все же есть. Аня была зачата, когда Милан сидел в тюрьме. Конечно, есть такая вещь как длительные свиданки. Но она могла и не быть его родной дочерью…

22 мая 2022 года. Белград, Сербия. День двенадцатый

Вы, наверное, думаете, что я такой герой… я никакой не герой; еще со времен работы в Москве я понял, что героем быть глупо.

Но я и не подонок как некоторые. Подонки — это те, кто приходят на полицейскую работу, чтобы зарабатывать деньги. Или просто иметь деньги — потому что то что они творят, нельзя описать словом «зарабатывать», скорее это рэкет. Просто я помню о цели, о том, ради чего все это. Цель — найти убийцу и воздать ему по заслугам…

Зоран — ждал меня со своими людьми недалеко от «Петли», того места, где произошла бойня. Он на сей раз был за рулем недорогого Фольксвагена, а братки, или охранники, или кто там у него — припарковались на противоположной стороне дороги на джипе. Зоран был в костюме, выглядел уставшим. Мне вдруг пришло в голову, что он мог быть неплохим разведчиком — на улице посмотришь, не запомнишь.

— Деньги получили? — спросил он

— Да.

— Отлично.

— Вот — я протянул папку с отчетом.

Зоран принял отчет, начал читать. Я заметил, что он владеет техникой скорочтения.

— Пойдет. Это вы и отдадите Василию.

— Да.

Я кивнул в сторону аэропорта. Там еще не все прибрали.

— Кто устроил бойню? Кто убил Хребановича?

— Во всяком случае, не мы.

— Он что-то знал.

— Что-то знал… вы влезли в дела наркомафии, а она этого не любит.

— На кого работал Савич?

— Вы разве не получили свои деньги?

Да, конечно, получил.

Как мне говорил первый мой начальник и учитель, Алексей Алексеевич его звали — преступники не рыба, сетью не выловишь. Лови по одному.

— Сегодня я встречаюсь с Василием. Через… три часа.

Божаич кивнул

— Удачи. Как пройдет отзвонитесь.

Я хотел еще кое-что сказать. Но промолчал…

…

У Василия — в доме было многолюдно, как и тогда — но меня пропустили, знали уже. Среди охраны были и те, в кого я целил тогда своим пистолетом — но они встретили меня без особой злобы…

Василий спустился со второго этажа, дал знак следовать за ним. Мы прошли двором — и вышли на улицу. Было уже темно.

— Вон там сядем — Василий снял со стены старомодную керосинку — там нам никто не помешает…

Место, куда меня привел Василий, было беседкой для шашлыков с летней кухней. Там и в самом деле было тихо. Он поставил лампу на стол — и свет снизу вверх сделал его лицо похожим на лицо Дракулы.

Моё, наверное, тоже

— Я слышал, вас… попросили из министерства?

Я кивнул

— Это так.

Василий покачал головой

— Жаль.

— Нет смысла жалеть. Дело практически раскрыто.

— Мне жаль вас.

— Меня?

— Вас.

Василий Никич смотрел на меня — старый и мудрый убийца

— Кому вы служите?

— Я? Никому.

— Вот именно. Потому мне вас и жаль.

…

— Я служу нации. Вы можете понять, что это значит, служить нации?

Я прислушался к себе — нет, не могу. Даже если отнять то что я полицейский, и по долгу службы вижу людей в самых неприглядных ситуациях и никаких иллюзий насчет них не испытываю… и даже с учетом того что мне почти полтинник, и пионерские костры давно отгорели, так давно, что я и не помню, были ли они когда-то… и все равно — нет.

Я не могу это понять. Почувствовать — не могу.

Как то я читал одного автора на русском, так вот — он сказал, что может сразу отличить те нации, в которых в истории была гражданская война — и те, у кого ее не было. Он прав. Гражданская война делит жизнь народа на до и после. И после — будет после. Как раньше — уже не будет.

Никогда.

У сербов — никогда в истории не было гражданской войны сербов с сербами. А у нас была.

— Нет.

— Спасибо за честность.

…

— Я знал русских… они приезжали воевать за нас. Один из них как то сказал мне, что воевать за русских так, как за сербов, он не смог бы.

…

— Что вы принесли?

— Вам не понравится.

— И все же.

Я достал телефон, нашел нужную запись.

— Это запись показаний Иво Хребановича, футбольного агента Лазаря Михалича. Он дал их до того, как был убит.

— Про Лазаря и про Аню? А это тут при чем?

— При том. Ты знаешь, что Аню убили?

— Знаю. Доигралась, с. а малолетняя.

— Доигралась с Богданом? Богданом Жераичем?

— Да какой Богдан… у Богдана таких как она… Богдан и на меня выходил, он хотел чтобы Лазарь забрал Аню, чтобы они поженились. Надоела она уже ему. Хотел спихнуть, и Лазарь был не против. Все были бы только за. Кроме Ани. Она к нему бегала… доставала. Еще придумала сказку… с беременностью.

— С какой беременностью?

— Что она беременна от Богдана. Дура, кого она обмануть хотела. Вбила себе в голову, что он на ней женится. Ага, как же.

— Продолжай. Лазарь знал?

— Да не знал он.

— Точно?

— Точно. Я его как мог от этого оберегал… Богдан Ане давал деньги через Зорана, он ее сам уже видеть не хотел. Она проблемой для него была. Он когда был депутатом — еще мог себе позволить. А сейчас знаете, кто он.

…

— Богдан готов был платить за контракт Лазаря, только бы он уехал и забрал Аню из Сербии. Зоран передал мне деньги от Богдана, много денег — сказал, найди для него клуб, любой, только от Сербии подальше. Если мало будут давать — я доплачу

— Много денег было?

— А… двести.

— Двести чего?

— Двести евро. Двести штук евро. Ты что, цены не знаешь?

— Примерно представляю. Ты должен был примерно миллион получить за агентский гонорар Лазаря, так?

— Ну, лимон не лимон… может и так, примерно. Ты же понимаешь, этот Богдан, он в футболе — дуб дубом, для него что хавбек, что голкипер. Он клуб купил для политической репрезентации, его больше ничего и не интересовало. Я там рулил, еще люди.

Рулил он, как же. Рулевой нашелся.

— … короче, все на мази было уже, только от Ани все больше и больше проблем было. Я ей вдалбливал как мог — забудь ты эту хрень с Богданом, вот — нормальный парень, тебя любит, скоро контракт подпишет, на миллионы. Она вроде как то умная, кивает — то ее срывало, она опять к Богдану бежала истерики ему устраивала…

— Она употребляла?

— Кто?

— Аня?

— А… не знаю. Серьезное вряд ли, а так… кто сейчас не употребляет.

— А Лазарь?

— Нет, он — нет. Я бы его прибил, если бы заметил.

— Почему Аня так зациклилась на Богдане? Она его что — любила?

— Не знаю. Баб не разберешь, что у них в голове. Может и любила. У нее семья плохая, она без отца выросла. Отец в тюрьме сидел, пока она маленькой была — бандит настоящий. Может, искала себе таким образом отца. Богдан… мы с ним как то пили, он спьяну сказал — чтоб я еще раз с малолеткой…

— Зарекалась ворона г…о клевать.

— Что?

— Неважно. Деньги как я понял, передавал от Богдана Зоран Жераич, так?

— Ну. Он вообще у Богдана как правая рука. Если Богдану чем-то в лом заниматься, он все это на Зорана спихивает. А Богдану всем в лом заниматься, кроме как в телеке рожу свою светить, да жить красиво. Зоран это и есть настоящий Богдан, если Богдану звонить — ни один вопрос не решится, а Зоран все в момент решает. Я только с ним дело и имел, если по какому серьезному. Аню тоже он забирал, привозил — отвозил. Богдан ему доверял…

— Вы Аню когда видели последний раз?

— Видел — не припомню, кажется в клубе, а вот слышал — утром одиннадцатого.

— Подробнее.

— Мне один друг позвонил. У него дискарь на набережной. Он через меня сиги оптом берет, ну и так… держим связь. Он немного в футболе сечет, темы знает. Позвонил, сказал так и так — тут на набережной телка подгулявшая, похожа на невесту твоего игрока. Забери, пока журналисты не налетели…

…

— И?

— Время пять часов было, я только приехал домой — и опять ехать? Не, в лом. Я позвонил Зорану, сказал — так и так. Он сказал, что решит вопрос.

— И решил?

— Не знаю я, что он там решил. Только через день по телеку сказали, что Аню мертвой нашли. Я сразу понял, что дело плохо. Но свалить не успел — меня в аэропорту перехватили.

— Кто?

— Зоран был и еще с ним какие-то. Отморозки, б…

…

— Он сказал — валишь так вали. А контракт Лазаря нам передай, он тебе уже ни к чему.

— И ты передал?

— А как нет? Там с ним какие-то амбалы были… не сербы даже. Говорили на каком-то своем. Я думал, вообще в лесу закопают. Но нет, отпустили…

— У Ани, судя по всему, произошел конфликт с ее парнем, Лазарем Михаличем. Конфликт был связан с тем, что все ждали от нее того что она будет с Лазарем. А она имела тайные отношения с депутатом Скупщины и кандидатом в президенты Сербии Богданом Жераичем и хотела их продолжения. Против этого были все, в том числе и сам Богдан.

Я показал отчет немецкой ДНК-лаборатории.

— Поступил сегодня. Я украл полотенце со следами пота Богдана Жераича в теннисном клубе и сдал его на генетическую экспертизу. Чтобы вы понимали, вероятность того что ДНК — анализ ошибется — один из ста миллиардов. Вот пришел результат…

…

— Первый мужчина, который был с Аней в ту ночь — это Спиро Леши, албанец с итальянским паспортом. Он приехал в Сербию поразвлечься, и в ту ночь на набережной — наткнулся на Аню. Которая тоже хотела поразвлечься, а главное отомстить. Лазарю, другим мужчинам, всему миру…

…

— После того, как она отомстила — с его помощью — ее нашел Зоран Божаич, помощник Богдана Жераича. Он отвез ее к Богдану, и вот именно Зоран Божаич, бывший сотрудник спецслужб — забрал и выбросил в Дунай ее телефон. Потому что он не первый раз организовывал встречи и свидания своего босса с Аней, и вероятно, не только с Аней — и прекрасно знал, на сколько опасен сотовый рядом с охраняемым объектом и как по перемещениям сотового можно отследить человека…

…

— Божаич отвез Аню к Жераичу. Там между ними произошел секс, потом очередной скандал — в каком порядке я не знаю. Судя по тому, что Жераич все же приказал разыскать и привезти ее — их отношения… скажем так, постелью не ограничивались. По крайней мере, с ее стороны.

…

— Он успокоил… — я усмехнулся — ее, как смог — а потом приказал Божаичу отвезти ее домой, в Ниш. Вывезти ее из Белграда на какое-то время. Когда Божаич вернулся — Богдан сказал ему, что Аня беременна и это надо уладить. Божаич связался с швейцарской клиникой, где делают аборты, назвал им имя Ани как будущей пациентки и проплатил им первый платеж. Все доказательства этого есть в отчете, я проверил — они подлинные.

Василий Никич молчал, потом спросил

— А… кто ее убил?

— Пока не знаю.

…

— Видите ли. Я вообще не думаю, что это дело можно до конца раскрыть при существующей в Сербии системе политических и общественных отношений. Слишком много лжи. Слишком много цинизма и лицемерия.

…

— Божаич клянется, что отвез Аню в Ниш и вручил ее отцу.

…

— Я не знаю, врет он или нет. Пока не знаю. Что произошло между Аней и ее отцом, когда Божаич отвез ее туда — я не выяснил. И вряд ли смогу выяснить.

Никич молчал, явно сдерживая гнев. Потом сказал

— С Миланом не говорите. Я сам с ним поговорю.

…

— Кто еще знает о Жераиче?

— Пока только я. Подозревает мой напарник — но не более того.

…

— ДНК оплачивали вы. Тем счетом.

— Не говорите никому. Я сам поговорю с Богданом. И с Миланом.

Никич вдруг стукнул кулаком по столу

— Мразь…

…

— Знаешь, кто он?

…

— Его отец был известным сербским патриотом в армии, генералом. Он первый начал оказывать нам помощь. Добровольцы молились на него.

Богдан Жераич…

— А теперь…

И были времена похуже.

Но не было времен подлей.

— Я думаю, что он любил Аню — сказал я.

Никич ничего не сказал. Он просто встал…

— Хорошо.

— В связи со всем произошедшим — больше официальных возможностей задавать вопросы у меня нет.

— И не надо. Все вопросы, какие надо заданы.

…

— Ответы буду получать уже я.

Никич посмотрел на меня при свете лампы.

— Вам же не надо напоминать о пользе молчания?

— У русских больше поговорок о пользе молчания, чем у любого другого народа на земле.

…

— Я собираюсь в отпуск. Подальше от Греции…

— Это хорошо…

Василий вдруг опустился на свое место. Махнул рукой.

— Идите. Вас пропустят. А я тут… посижу.

— Может врача?

Василий вдруг оскалился:

— Да иди ты! Быстро! Пока не передумал…

23 мая 2022 года. Близ Ниша, Сербия. День тринадцатый

Одно из правил нашей профессии — никогда, ни при каких обстоятельствах не жалеть преступников. Никогда.

Сами преступники — они обожают давить на жалость, но только тот, кто работает с ними не первый год — понимает, сколько во всем в этом правды. Нисколько. Это как дуры — заочницы. Приезжают в колонии на свиданки к сидельцам, браки регистрируют — и невдомек им, что те письма пишет пара умельцев за пачку чая…

Но вот сейчас — мне было реально жаль Никича. Он на склоне лет — получил своё… и всё сразу. Вопрос ведь не в том, что сделал его брат и что сделал он сам. Вопрос в том, что он один из тех, кто шатал страну и дошатал, один из тех, кто сражался за нацию и страну, один из тех, кто потом круто, как водку с виски смешивал криминал и политику… и вот он получил. От брата. От политического крестника.

От всего мира.

Он умрет скоро — и он умрет со всем с этим. Понимая, в душе — что это и есть то, что они построили. То, что в итоге получилось.

А остальные останутся в этом жить.

Но не я. Я получил от Никича деньги. И от Зорана первую часть. И теперь мне надо было валить…

Когда я выбрался от Василия — я позвонил Зорану. Отчитаться и спросить где вторая часть. Он ожидаемо не ответил. Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети…

Ожидаемо мерзко. А вы думаете, я просто так взял двести — вперед?

Теперь надо было валить.

Я переночевал в машине — неудобно, но привычно. Утром — утро красит нежным цветом, блин — хотел выпить кофе, заправиться и ехать зазвонил телефон. Номер не определен — высветилось на экранчике.

Ответить или послать?

Ладно…

Нажал — принять.

— Алло.

— Где вы?

Йованич…

— Поезжайте в Книн, быстро. Встретимся там

— Вы меня уволили, забыли?

— Нет, не забыл. Василий Никич убит.

…

До Книна я добрался так быстро, как только мог.

Половодье синих и красных огней у дома, белый микроавтобус следственно-оперативной группы, растерянно стоящие неподалеку соседи. Все признаки беды.

Из уже знакомых ворот вышел Йованич, наткнулся на меня взглядом, кивнул

— Что произошло? — спросил я — известно, кто убийца?

— Да. Судя по всему, брат…

Твою мать. Твою же мать.

— Есть показания обслуги, они говорили на повышенных тонах, потом раздался выстрел. Видели, как Милан садился в машину и отъехал. Сейчас решается вопрос по объявлению его в розыск.

Есть ли предел у зла? Не знаю…

Наверное, нет

— Не знаете, что тут могло произойти?

Я покачал головой. Йованич достал сигарету, задумчиво прикурился

— В какой-то степени это даже хорошо — сказал он — Никич был проблемой для всех. Конечно, обвинят в этом во всем нас… но мы переживем. А что касается вас…

…

— Вы уезжать из Сербии не собираетесь?

— Не планировал.

— А вот я бы уехал. Как можно дальше. Куда угодно, хотя бы даже в Сибирь. Месяца на три. Во всяком случае, туда, где нет журналистов.

Я медленно кивнул.

— Намек понял. Могу идти?

— Конечно…

…

— Полковник…

Я обернулся.

— Я думаю, мы поняли друг друга, верно?

— Опасно людям правду говорить. Я больше мыслей никогда не выдам, Когда они ведут к таким обидам — процитировал я.

— А я и не знал, что вы оказывается либерал, — сказал Йованич.

— Я не либерал. Просто меня тошнит.

…

— И это кстати Шекспир. Вильям Шекспир.

…

В придорожной харчевне я купил домашней сливовицы. В бутылке, попросил не открывать. Сейчас я сидел в машине на обочине, смотрел на бутылку со сливовицей и думал. Как было бы хорошо свернуть сейчас крышку, выглотать эту обжигающую жидкость до донышка, а потом сидеть и ни о чем не думать.

Совсем ни о чем.

Как я уже сказал Василию — я сильно сомневаюсь, что это дело можно раскрыть при существующей в Сербии системе политических и общественных отношений. Но дело не только и не столько в политике. Дело — в обществе как таковом. Девяностые не просто сделали нас кого-то нищими, кого-то убийцами, а кого-то жертвами. Они напрочь сломали всю систему моральных ценностей, которая еще существовала как то в обществе — хотя квартирный вопрос испортил уже не только москвичей. И что самое плохое — это все передалось нашим детям. Вот эта готовность на всё, ради того чтобы пробиться, урвать в этой жизни кусок… раньше тоже такое было. Но таких было намного меньше, они были меньшинством. И что самое главное — это не было социально приемлемым. Этого стыдились, это скрывали, про это писали юмористические фельетоны, это было темой проработок на партийных и комсомольских собраниях. А сейчас это не просто есть. Это новая норма. Этому учат с детства. Про это пишут книжки — как пройти по головам к успеху. Пацанов и девчонок, которые до тридцати стали миллионерами показывают по телевизору — нет, я не против, но вопрос, а как они пришли к успеху. В голову вбивается, что ради успеха — можно пойти на что угодно.

Вот, на что угодно — пошла и Аня. Девочка из неблагополучной семьи, но которую Бог одарил красотой, и которая решила использовать ее для того чтобы пробиться. Хоть как. Любой ценой. А ценой оказались жизни. И она, наверное, когда все это творила — понятия не имела, чем все это кончится. Что в итоге ее отец застрелит ее дядю. Брат на брата… твою же мать…

И проще всего назвать ее шлюхой. Гораздо сложнее — понять, что виноваты мы все. Потому что мы так живем. И смирились с этим. Потому что мы видим, чему учат наших детей. И тоже смирились с этим.

Как же все-таки хочется выпить. Но нельзя. Надо валить из страны. Йованич был прав — сейчас тут такая свистопляска начнется… и разобраться со мной захотят уже многие. Потом — можно будет и нажраться.

Хоть в хлам…

Хоть в дрова…

А сейчас надо ехать

…

Мой дом — стоял на том же месте, где я его оставил — а где же ему еще было быть? И первое, что я заметил, когда подошел — это то, что дверь гаража вскрыта. Причем вскрыта неумело, так что я вижу отсюда…

Аж так даже…

Решил заходить со стороны огорода… тут у меня есть небольшой сад и огород, от предыдущих владельцев остался. Задняя часть дома — наиболее безопасна, там всего одно окно, стрелять если что неоткуда. Да и знаю я дом — а они вряд ли дворовые постройки пошли обследовать…

Снаружи — там секретный замок, я сам врезал как раз на такой случай — я открыл заднюю дверь. Держа пистолет наготове, пошел вперед. Хоть я и не мастер в обращении с пистолетом — но и они, думаю, тоже. А я у мастеров учился. Которых на Балканах и поныне — предостаточно…

Двор. Никого.

Шаг за шагом.

Тишина. Можно даже по воздуху иногда определить, есть ли кто-то впереди — или нет. Но что-то подсказывает — никого.

Были и ушли.

Дверь вскрыта. Дверь в комнату, в которой у меня сейф.

Я еще не зашел в комнату, а уже знал, что там увижу. Они вскрыли и сейф. И украли винтовку. Ту самую. Заказную. Опытно-экспериментальную.

Только для меня.

Я не мог сразу осознать… осознал только сразу, что меня подставили и подставили мощно… я не знал как — но то что украли оружие, мое, зарегистрированное на меня — это не могло быть ничем иным, подставой только. Надо было звонить… хотя бы тому же Йованичу, сообщить быстрее, что у меня украли винтовку и тем самым попытаться хотя бы сделать так, чтобы потом то, что произойдет, труднее было спихнуть на меня.

Но когда я решил, что надо звонить — телефон зажил собственной жизнью и завибрировал в кармане.

Я достал телефон, и посмотрел, кто звонит.

Звонил Василий Никич.

Мне стало плохо. По-настоящему плохо… дыхание перехватило, это не фигура речи, это так и есть и хотя все там будем — не дай вам Бог…

Мне звонил человек, которого вот уже почти сутки назад убили

И в смерти которого я был хоть и косвенно — но виновен.

И я испугался. Балканы отличаются от России еще и тем, что здесь до сих пор верят в чертей, оборотней, упырей… особенно в сельской местности — и верят всерьез, без шуток. И когда мне позвонил мертвец — я испугался.

Я стоял и молился, чтобы телефон замолчал.

Но он не замолкал. Звонил и звонил.

Наконец я решился — включил на громкую связь. Поднести телефон к голове я банально побоялся.

— Алло…

Голос был не Василия.

— Алло.

— Кто это? — спросил я и понадеялся, что голос мой не дрогнул.

— Это Милан.

Я вдруг понял — он почти наверняка сейчас сидит со снайперской винтовкой у дома и ждет меня. Терять ему нечего, он брата застрелил.

И я упал на пол, прежде чем сообразил, что там, где я стою — окон нет.

— Алло…

…

— Алло.

— Милан. Ты где?

Щелчок. Дыхание. Какой-то далекий, непонятный шум.

— Милан…

…

— Ты и вправду подумал, что я — изнасиловал и убил свою дочь? А потом выбросил ее в канаву?

Я не знал, что ответить.

— Ты и правда так подумал?

— С чего ты взял?

— Значит, так решил мой брат…

У него был какой-то голос… я не знаю… какой-то спокойный, без подковырки. Наивный. Мне стало так тошно от его слов — не передать.

— Мы с ним никогда не понимали друг друга.

— Милан, ты где? — осторожно спросил я — мы можем встретиться и поговорить?

— Зачем?

— Ты расскажешь мне, как было.

— Как было уже никто не узнает. Да и смысла нет.

…

— Я звоню тебе русский, чтобы сказать спасибо. Ты нашел убийцу моей дочери. Спасибо тебе за это.

Я вдруг понял. Дошло до меня. Он не меня собирается убить.

— Не делай этого Милан. Слышишь? Не делай.

— Почему?

Голос был усталым. И спокойным. Как у человека, который все для себя решил.

— Потому что Ане нужно правосудие. А это не правосудие. Это еще одно преступление. Выстрелишь в него — и станешь убийцей. Таким же, как он.

— Мне плевать.

— Не надо. Не становись убийцей.

— Я давно им стал. Еще тогда. Просто, забыл, как это делается. Но взял винтовку в руки и… вспомнил.

…

— Ты ведь для этого купил винтовку, русский? Чтобы помнить? Извини, что я взял. Мне больше было негде.

…

— А я ведь знаю тебя, русский. Там на стрельбище, помнишь?

…

— Ты и не знал, что это я, верно? Ты расследовал убийство Ани и не знал, кто я такой…

— Не надо, не становись убийцей.

…

— Убери винтовку. Клянусь своей кровью, всей какая есть — я его посажу. Я добьюсь, чтобы он сел.

— Ты ничего не добьешься, тебе никто не поверит. Ты чужак, иностранец. А если бы был сербом, тебе все равно бы не поверили. Вот так у нас делаются дела.

— Не стреляй.

— Я все для себя решил. Спасибо тебе, русский. Ты хороший человек. Но это наше дело.

— Я сейчас буду звонить всем и говорить, что ты задумал.

— Уже поздно. Да и не станешь ты этого делать.

…

— Прощай, русский…

Милан отключился. Я какое-то время стоял, пытаясь прийти в себя. Потом — прошел в комнату, взял большую сумку, на которой были лямки, и ее можно было носить как рюкзак. Начал бросать в нее вещи, которые могли понадобиться в бегах.

23 мая 2022 года. Белград, Сербия. День тринадцатый

Богдан Жераич не был плохим человеком. Он просто был современным политиком…

А любое понятие «морали» для современного политика — глубоко чуждо.

Он был выходцем из влиятельной семьи, негласно входившей в элиту страны. Как и во всех посткоммунистических странах — люди в стране делились на население и номенклатуру, и разделение это было негласным, но определявшим все. Он не стал делать военную карьеру как его отец, но он получил отличное образование и впитанное с молоком матери, с детства впитанное понимание того, что он может позволять себе больше чем другие, и принятая для «населения» мораль — не для него. Мораль, нравственность, даже закон — это все для тех, кому не повезло быть частью номенклатуры.

Тем не менее, он не был дураком. И он понимал — история Ани Никич глубоко чревата для него, для его политического и даже личного будущего. Это как раз та самая история, от которых надо держаться подальше, та самая, которая может погубить политическую карьеру на корню.

В машине было тихо. Предпоследняя модель БМВ даже лучше последней — электроники поменьше, а вот комфорта столько же, если не больше.

Они ехали по белградским улицам — Жераич и его верный оруженосец, конфидент, специалист по улаживанию любых проблем и в максимально короткие сроки Зоран Божаич. Ехали и разговаривали.

И разговор был нелегким.

— Как это произошло? — спросил Жераич — как?

…

— Ты точно отвез Аню в Ниш и отдал отцу?

— Точно, точно.

— Поклянись.

Божаич про себя улыбнулся — взрослый мужик, а говорит наивные вещи. Как подросток, право слово.

Но он серьезно ответил.

— Клянусь Богородицей.

— Тогда кто ее убил?

…

— Кто, Зоран?

…

— Зоран. Если ты что-то сделал, скажи сейчас…

— Да хватит уже!

Жераич онемел от удивления — его подчиненный ни разу еще так с ним не разговаривал.

— Что ты как пацан сопливый, заладил? Сколько раз я должен повторить: — я отвез Аню в Ниш и отдал отцу, как ты и сказал.

— Но ее кто-то убил, верно?

— Верно. А сам не догадываешься?

Жераич посмотрел на помощника

— Милан ее и убил. Покарал.

— За что.

— А ты думаешь, не за что? Она была шлюхой.

Вместо ответа — Жераич схватил помощника за грудки

— Слушай меня. Я запрещаю тебе так о ней говорить, даже о мертвой, понял?

— Запрещаешь? И что ты сделаешь?! А?

…

— Уволишь меня?

— Не провоцируй меня.

— Да пошел ты. Кто ты такой, чтобы тебя провоцировать, а? Демагог, и не более… если бы не я…

— Выбирай слова.

— Я говорю правду. Если бы не я, сейчас бы ты сидел в полиции и давал показания. А сейчас? Василий мертв и долги ему отдавать не надо. Милан в бегах — и согласись, он нам услугу оказал. Эта твоя шлюха лежит в морозилке, как мороженая курица. А ты — в нескольких шагах от президентского кресла…

…

— Отпусти. И больше так не делай. Иначе следующий раз — я уже не помогу.

Богдан отпустил помощника.

— Мне не нравится то, что ты говоришь. И то, что ты делаешь.

— А мне плевать. Хочешь, уволь меня и делай всё сам. Что, кишка тонка? Тогда сиди и не вякай.

— Ты ее убил, — сказал Жераич как о чем-то решенном: — Ты.

— Зачем мне руки марать об какую-то шлюху? Ты вроде взрослый мужик, а несешь какую-то ерунду. Думаешь, тот ребенок — от тебя что ли? Ага, держи карман шире. Когда я ее нашел, она только что трахнулась с албанцем. Может и не с одним.

…

— Держи себя в руках, тебе перед людьми еще выступать…

…

Митинг сербской национально-демократической партии был намечен на площади рядом с отелем «Москва». Место надо сказать, знаковое.

У сербов нет традиции массовой политической мобилизации; события 2000 года, в результате которых слетел Милошевич — были все-таки необычным делом… и из тех, кто тогда был на улице, большинство было даже не из Белграда.

Но сейчас полна была не только площадь — полны были и прилегающие улицы. Сыграли роль несколько факторов. С одной стороны — только недавно были карантинные ограничения, сейчас они были сняты и все наслаждались общением и в целом — свободой. С другой стороны — Жераич представлял новый, необычный для Сербии национализм. Сербский национализм всегда был сельским, с бородами и тракторами, он никогда не был фашистским. Сербия в межвоенной Европе была одной из тех немногих стран, которая не смогла сформировать даже небольшого домашнего фашистского проекта, сербы все как один восстали против соглашения их короля с Гитлером.[18] Сербы же были первыми, которые ушли в партизаны, создав первую в Европе подпольную армию, сражающуюся против нацистского геноцида, против концлагерей и этнических чисток. Сербы вышли на бой с фашизмом, когда фашизм был на пике силы, и казалось, что его вообще невозможно остановить. Но сейчас — те времена прошли, и уже четники казались сербской молодежи этакими бородатыми мудаками.

Но Жераич предлагал этим людям новый национализм, демократический национализм, национализм городов. Он был таким же, как вожди украинского майдана, бросившими свой народ в геноцидальную бойню. Но собравшиеся тут сербы об этом не думали. И слово на букву «ф» — молодежь уже не помнила.

Они просто хотели чего-то нового. Новых лиц. Молодых. Политиков одного возраста с ними — или, по крайней мере, говорящих с ними на одном языке. Они хотели верить, доверять — и искали тех кому можно было доверять. Искали искренности — или по крайней мере того что может сойти за искренность. Хотели, опуская свой бюллетень верить, что это что-то новое, а не в который уже раз перепев старого и надоевшего.

А если все подытожить — собрались тут люди, которые были за самое разное. Многие не смогли бы сказать, за что они выступают — но каждый знал, против чего он выступает.

Национальные демократы — для популяризации применяли прием, который не был запрещен — но нормальными политическими партиями не применялся. Они совмещали политический митинг с каким-нибудь мероприятием из шоу-бизнеса. Сначала — пела какая-нибудь певица турбо-фолка, причем бесплатно, или был какой-нибудь вечер, с популярными актерами или футболистами. И только потом начинался митинг. Помимо майданных партий — этот прием применяли религиозные секты.

Сегодня пела Лоэлия. Одна из самых популярных певиц Белграда, поющая в стиле турбо-фолк, становящемся вновь популярным и на дискотеках Европы. Это попытка соединить рок, попсу и фольклор, нарочито простые тексты про обычную жизнь, но не рэперские, скорее такие, в стиле деревенского наива. И гитарно-барабанная обработка фольклора.

Тот, кто хоть раз слушал Горана Бреговича с его свадебно-похоронным оркестром — балканскую музыку уже ни с чем не спутает. У русских есть короткое, но очень емкое выражение — смех сквозь слезы. Это — оно. Или как говорил, кажется, Никулин — я спешу посмеяться над всем, иначе мне пришлось бы заплакать…

Белград был столицей этой музыки. В Любляне и Загребе — от нее воротили нос, хотя она и звучала на дискотеках — к ней относились примерно так же, как в России к шансону — слушали, хотя и воротили нос. Хорваты вообще готовы были с пеной у рта спорить, что они не балканцы, а центрально-европейцы. А в Любляне в рождество по телевизору давали трансляцию торжественного концерта из венской Оперы. И все слушали Голубой Дунай и марш Радецкого.

Хотя не факт, что все.

Лоэлия закончила свое выступление — и на сцену быстрым, почти мальчишеским шагом поднялся человек, которого все собравшиеся считали будущим президентом Сербии. Лоэлия не удержалась и, уходя со сцены, чмокнула его в щеку. Толпа взорвалась восторженным ревом…

* * *

Мы ногами вышибли дверь твою,

а в углу — икона на полке.

Скоро, скоро будешь в своём раю,

ты — последний русский в посёлке.

Мы из шкафа вышвырнули тряпьё —

ничего не нашли — обидно…

Говорят, что есть у тебя ружьё,

да стрелять не умеешь видно.

Это наша земля, на ней конопля,

виноградники, горы, волки.

А тебе на выбор — кинжал? Петля?

Ты — последний русский в поселке.

Для тебя нам жалко глотка воды —

лучше вылить на землю воду.

Хлеба жаль, и воздуха и звезды,

а куда уж делить свободу?

Не ищи закона и правоты,

так в стогу не найти иголки.

А вождям все равно как подохнешь ты,

ты — последний русский в посёлке.

Марина Струкова

Примерно в трех сотнях метров от сцены — человек на крыше выдвинул бленду оптического прицела винтовки и включил подсветку прицела. Темнело… быстро темнело — а у него был не такой верный глаз и твердая рука как раньше.

Триста семидесятый — пробежало в голове.

Когда его спрашивали, сколько людей он застрелил — он говорил, что не помнит. Но это была ложь, он прекрасно все помнил. Память была его наказанием.

Он прекрасно помнил, как тогда выстрелил по коляске, которую катила женщина. Это было потому, что парой дней назад вернулась разведка и сказала — мусульманские женщины используют детские коляски для того чтобы доставлять бойцам на позиции оружие, боеприпасы, продовольствие. Он выстрелил по коляске, и хотя в прицел он того не видел — он каким то шестым чувством понял, что не было в той коляске ни оружия ни боеприпасов. А был грудной ребенок, которого он застрелил. Он потом хотел застрелить одного из разведчиков — но пистолет отобрали товарищи.

Он помнил то, как стрелял в подростков — потому что они использовались мусульманами для разведки и доставки донесений. Любой подросток мог иметь пистолет, поставить мину. А были так же и такие, кто просто шарился в развалинах Олимпийской столицы 1984 года в надежде найти что-то, что можно толкнуть на базаре и купить на вырученные деньги хлеб для семьи. И еще хоть несколько дней продержаться.

В прицел было не видно.

Еще пять лет назад он бы с ужасом отверг возможность стрелять в женщин, детей, подростков. Но жизнь брала своё.

Он только чудом не пошел на ту расстрелянную сербскую свадьбу — отравился чем-то накануне и маялся животом. Иначе, скорее всего, лег бы, как и многие другие.

Потом он слушал рассказы беженцев и тех, кто уцелел в этнических чистках. Его поразил один факт — многие беженцы говорили, что именно мусульманские женщины и подростки проявляли наибольшую жестокость во время этнических чисток. У сербов женщины участия в войне не принимали.

Потом — он видел допрос одного мусульманина… он его знал до войны, имел с ним дело. Он спросил его — зачем ты пошел убивать? Разве до войны было плохо? А мусульманин ответил — да, плохо. У меня не было своей земли, а у тебя, серба — была. Мы отвоевываем свою землю для себя и не хотим ее ни с кем делить. Вы сербы — вот и убирайтесь в Сербию.

Так он постепенно понял одну вещь про эту войну. Есть война по приказу. Такая, к которой они все готовились в армии. Есть армия, есть генеральный штаб, есть Верховный главнокомандующий. Отдадут приказ и надо его выполнять — приказ. А есть война — народная. Там нет ни штаба, ни главнокомандующего, ни приказа. Там есть свои и чужие.

И потому он убивал и женщин и подростков и детей. Не стрелял только стариков — сами умрут. Все остальные были врагами. Женщина — если она не твоего народа — родит чужакам либо мальчиков, которые подрастут и станут воинами, либо девочек, которые станут женщинами и родят воинов. Дети — подрастут и станут либо воинами, либо рожать воинов. Подростки — мусульманские подростки воевали наряду с взрослыми моджахедами.

Так он по одному — застрелил больше трехсот человек. Потому что надо было, чтобы людей другого народа было меньше, чем людей его народа.

Потом — Милошевич подписал предательский Дейтонский мир, и война закончилась и он вступил в банду. И там он застрелил еще сколько то людей. Просто потому, что убийство приобрело для него обыденный характер. И теперь большинство убитых были уже людьми его народа.

Сербами.

Триста шестьдесят девятым был его старший брат. Он и сам не понял, как получилось, так что он его застрелил. Просто потемнело в глазах, а когда он пришел в себя — то увидел, что брат лежит на полу в крови. А у него пистолет.

Брат сказал ему ужасные вещи. Когда умерла Аня — он смирился с этим. Потому что понял — это наказание. Бог отнял у него дочь за то, что он сделал. Он принял это наказание. Он спокойно ждал, что Василий, который нанял русского для расследования — узнает имя убийцы. Тогда он исполнит свой долг и уйдет к Ане. Ему больше незачем жить.

Но брат сказал ему — что это он изнасиловал и убил Аню. Брат не сказал, брат спросил — но у него потемнело в глазах. Как он только мог выговорить такое?!

А когда темнота ушла — брат был уже мертвый.

Он боялся темноты. Она все чаще приходила к нему. Он боялся, что темнота снова застит глаза, и он не сможет выстрелить.

Он лежал на крыше дома. Под цевье винтовки он подложил рюкзак, в который он сложил гражданскую одежду. Сейчас он был одет в свою старую армейскую форму с опознавательными знаками Девятого армейского корпуса Югославской народной армии. Надел он и награды…

В отличие от брата — он сразу понял, кто убил Аню.

И теперь должен был рассчитаться.

Он позвонил русскому, чтобы извиниться. Да, он знал, что это русский подумал, что это он, Милан изнасиловал и убил свою дочь. Но он не был в обиде на это на русского. Он ведь не знал его и никогда не видел — а брат знал. Хотя русский распутал ту паутину лжи, которая была вокруг смерти Ани. Просто он и сам повелся на ложь.

Богдана Жераича он знал. Лучше, чем того хотел бы. Его дядя в девяностые и был тем человеком, который занимался бизнесом и отдавал приказы на совершение заказных убийств, которые Милан выполнял. Богдан видел Аню еще во младенчестве, они не раз бывали дома у Жераичей еще до того, как он ушел из семьи.

А потом он Аню соблазнил и убил.

И за это теперь должен был поплатиться.

Богдан что-то там разглагольствовал на трибуне — но ему было все равно, до него доносились отголоски, усиленные громкоговорителями. Он смотрел не на Богдана, а на флаг. Ожидал, пока утихнет ветер — и тогда можно будет стрелять.

Сербский флаг, многократно облитый грязью такими политиками как Богдан сербский флаг — нервно дергался, словно чувствовал взгляд снайпера

А вот Богдан ничего не чувствовал. Он привычно думал, что ему и сейчас все сойдет с рук. Его с детства не наказывали.

Флаг за его спиной — повис тряпкой, и Милан дожал спуск. Кровь — брызнула на флаг, оставляя чудовищный узор в виде короны там, где только что была голова будущего президента Сербии — и толпа многоголосо охнула. Но ему было все равно. Он чуть опустил ствол, нащупал прицелом то место, где должен был лежать Богдан Жераич и выпустил одну за другой еще девять пуль.

…

Он не собирался бежать. Ни к чему это. Вместо этого — он повесил винтовку за спину, и как был, в форме — начал спускаться вниз.

В здании никого на этажах не было, внизу кто-то был, от него шарахались. Он вышел на улицу. От площади бежали люди, какая-то тетка, увидев его — на ходу упала, потом начала отползать.

Он пошел по улице…

— Стой, ни с места!

Он обернулся. Увидел полицейские автоматы. Несколько секунд стоял, словно раздумывая, а что дальше делать. Потом начал снимать винтовку с плеча, не обращая внимания на окрики и команды копов.

Когда он ее взял в руки, полицейские открыли огонь.

Информация к размышлению. Сербский путь часть 9

Усташи.

Усташество — малоизвестная и страшная страница европейской истории, их злодеяния померкли на фоне злодеяний нацизма, историю их страны НГХ (независимое государство Хорватия) почти никто не изучает. Усташество считается разновидностью нацизма, хотя если всмотреться, с нацизмом его разделяет многое. Усташи виновны в гибели почти миллиона человек (если не больше) за короткий промежуток времени.

Признанного определения усташества не существует. Его сложно дать, потому что усташество очень бедно в идеологическом плане. Милован Джилас, партизан, публицист философ, диссидент — попытался объяснить, кто такие усташи: «Они были и современной тоталитарной, террористической организацией, и консервативными традиционалистами, и римско-католическими клерикалами, борющимися против православия, евреев и безбожников-коммунистов, а также примитивными, крестьянско-популистскими смутьянами.»

Вот вам некоторые факты об усташестве, ставшем первопричиной катастрофы построенной Тито Югославии:

1. Усташество никогда не имело ничего подобного Майн Кампф или Манифеста коммунистической партии. Оно очень бедно идеологически, какой-то программы усташества не существует. Все что хотели усташи — независимая Хорватия и убить или перекрестить всех православных. Усташество — крестьянская идеология, в ней очень мало городского.

2. Лидер усташей Анте Павелич — не был «чистым» по расовой линии, его жена была еврейка, а следовательно по еврейским законам и его дети были евреями (что не помешало ему истребить десятки тысяч евреев). Он был крестьянским сыном, пробившимся на самый верх, он окончил юрфак Загребского университета и защитил кандидатскую диссертацию. Но при этом — он был потрясающе безлик для руководителя государства. У него нет крупных теоретических трудов, у него никогда не было харизмы, он даже не пытался публично выступать. Это был твердый, убежденный в своей правоте обычный человек, крепкий семьянин и католик. Каждую субботу он приходил на мессу, а каждый понедельник — он снова и снова отдавал приказы убивать.

У психопата Евгена Кватерника, возглавлявшего лагерь смерти Ясеновац, сына «фельдмаршала» Квартерника — мать так же была еврейкой.

С двадцать седьмого года Павелич депутат Скупщины, в двадцать восьмом начал формировать боевую организацию, в январе двадцать девятого бежал в уже фашистскую Италию, в том же году призвал (из Италии) к свержению режима и был заочно приговорен к смерти. С тридцатого года — он перешел к террористическим методам, под покровительством Муссолини создал террористическую организацию, под псевдонимом Хаджия был комендантом усташского лагеря в Бовеньо), где готовил террористов для совершения политических убийств. Организатор убийства в Марселе короля Югославии Александра I (1934) и французского министра иностранных дел Луи Барту. После этого резонансного теракта под давлением мировой общественности он был арестован.

Павелич никогда, начиная с 1929 года, с его бегства в Италию — не был больше чем предателем, изменником Родине и террористом. Он и его люди между собой говорили по-итальянски, потому что забыли родной язык. Он никогда не выигрывал ни одни выборы. Даже большая часть собственного народа не поддерживала его, а один из его оппонентов, тоже хорват Иосип Броз Тито сделал все, чтобы уничтожить его самого, его режим и все что он сделал, включая и независимую Хорватию. В армии партизан Тито хорват было никак не меньше чем сербов.

3. Усташеская Хорватия — была единственным в этот период нацистским государством, которое не завоевало, а отдало территорию. Причем добровольно — Павелич передал Муссолини часть территории Хорватии. Вообще, сам Павелич встречался и с Гитлером и с Муссолини, но скорее всего он не принял нацистскую идеологию ни в немецком ни в итальянском ее варианте. Он бы типичным «хитрым крестьянином» — говорил то, что от него желали услышать Гитлер и Муссолини, просил у них помощи, но никогда не верил в то, что они провозглашали — и не мытьем так катаньем, но добивался своего, тихо, но неуклонно шел к своей цели: независимой, католической, свободной от сербов Хорватии.

4. Усташи никогда не выигрывали выборы, они всегда были в меньшинстве в хорватском обществе. Для Хорватской партии права проблемой было получить на выборах хотя бы пять процентов голосов.

5. Усташи находились в конфликте как с германскими оккупационными войсками, так и с итальянскими. Полномочный представитель Рейха в НГХ генерал Гляйзе фон Хорстенау бомбардировал Берлин сообщениями о том, что усташи совсем обезумели, и что все может закончиться всеобщим восстанием на Балканах, если это не остановить. Павелича он называл «лживым и жестоким человеком», а Дидо Кватерника он именовал «патологическим сыном патологического маршала», а его мать — «полуеврейкой, но тем не менее единственным достойным членом этой семьи». Войска СС эксгумировали могилы казненных усташами людей и направляли в Берлин ужасающие отчеты, а некоторые хорваты были казнены по приговору германских полевых судов за жестокость в отношении мирного населения (!!!). Итальянские войска были в конфликте с усташами и спасали, кого и как могли от их ножей. Командующий итальянским оккупационным контингентом поставлял оружие четникам и партизанам, чтобы те могли бороться против усташей.

6. Усташи вовлекли в политику этнической чистки намного больше людей, чем немцы. Если у фашистов вопросом уничтожения евреев занимались специальные айнзац-группы, в которых было немного людей, а сами эти действия держались в тайне — то у усташей массовые убийства совершались местными бандами, часто сербов убивали их же соседи. Если большинство немцев могло только догадываться что происходит — то хорваты в большинстве своем знали и одобряли происходящее. Это больше напоминало еврейский погром, чем организованную чистку, но это всецело поддерживалось властями.

7. Усташи не признавали расовой теории. Усташ например мог жениться на сербке мужа или отца которой он зарезал. У лидеров усташей жены и матери были еврейками. Усташи не считали сербов «расово неполноценными» и если серб соглашался перейти в католичество и признать себя хорватом — его не убивали.

8. Усташество тесно связано с католической религией. Сам Павелич и все его люди были истовыми католиками, по всей же Хорватии — в соборах читали молитвы во здравие Павелича, за отказ их читать был тюремный срок. Католические отцы — благословляли усташевские банды на убийства, а некоторые эти банды возглавляли. Шесть действующих хорватских католических священников были одновременно палачами в лагерях смерти и убивали сербов и евреев.

9. Усташеское государство — никогда не знало внутреннего сопротивления, в нем не было большого количества саботажников и антифашистов. Усташи сражались с партизанами и войсками союзников до последнего и часто подрывали себя гранатой, чтобы не попасть в плен. На Восточном фронте — немцы считали хорватские части лучшими своими союзниками, они участвовали в Сталинградской битве, где стояли насмерть и почти полностью погибли.

Большинство усташей прекрасно понимали, что они делают и что их за это ждет. Из воспоминаний лидера Крестьянской партии Мачека, политзаключенного (заметил, что один из охранников лагеря очень набожен)

Я спросил его, не боится ли он божьей кары.

Не говорите со мной об этом, — ответил тот. — Я ведь прекрасно понимаю, что меня ожидает. За мои прошлые, сегодняшние и будущие прегрешения я буду гореть в аду, но, по крайней мере, я буду гореть ради Хорватии.

После Сталинградской битвы — усташи распевали:

О, Россия, все в мире будет твоим.

Кроме сербов, которых почти не останется!

10. Наконец, усташеское государство — единственное, которое пережило крах нацизма и возродилось. Современная Хорватия живет в тех же границах и под тем же флагом, большинство зверств против сербов и мусульман в девяностые — совершили внуки и правнуки тех кто зверствовал в сороковые. Усташи и их последователи — существуют и поныне.

Почему же усташи творили то, что творили? И с такой жестокостью?

Усташи в отличие от нацистов понимали, что они меньшинство. Они не представляют хорватский народ. Большинство народа не разделяет их идеалов независимой Хорватии, многие их ненавидят. Интеллигенция готова договариваться с сербами.

Усташи представляли собой низы хорватского общества, которые никто не слышал и не принимал в расчет. Это были (словами Джиласа) неудавшиеся конторские служащие, парикмахеры, официанты, великовозрастные балбесы, изгнанные из учебных заведений, и деревенские дебоширы. У них не было особой идеологии, их идентичностью было католичество. Сербов они воспринимали как конкурентов на рынке труда, земли и прочего. Всю их идеологию можно уместить в слова Тараса Шевченко «В своем доме все свое — и правда, и сила, и воля.»

Усташи понимали, что они изгои в своей стране. И они решили повязать хорватский народ сербской кровью. Сделать так, чтобы пролитой крови было так много, чтобы оба народа так больше никогда и не смогли простить друг друга и жить вместе. Только этим можно объяснить усташескую жестокость.

И им удалось задуманное — хотя в сорок пятом они проиграли и многие — остались на хорватской земле навсегда, а их дети — плевали на их могилы. Сам Анте Павелич скрывался в Аргентине, потом переехал к Франко в Мадрид, но вскоре скончался от последствий ранений, полученных от покушения на него четников в Аргентине.

В девяностые — потомки усташей во главе с бывшим генералом милиции Франьо Туджманом выбороли для Хорватии свободу. Туджман — придя к власти, первым делом установил авторитарное правление, поставил сына во главе спецслужб, предал своих политических соратников и объявил приватизацию. И выиграл для Хорватии войну за независимость.

Один из бывших соратников Тужмана, Степе Месяц, ставший президентом Хорватии после его смерти, сделал все, чтобы разрушить созданное Туджманом. Улицы были переименованы заново, так как это было до Туджмана. Многие соратники Туджмана сели в тюрьму. Все памятники Туджману были разрушены.

На предпоследних выборах в Сабор националистам удалось провести в парламент одного депутата. На последних — ни одного…

24 мая 2022 года. Земун, Сербия. День четырнадцатый

Машину я бросил в белградском пригороде. Меня будут искать, сто процентов будут меня искать, и найти по машине — проще всего. Телефона у меня давно не было — пусть ищут. Ветра в поле.

Сумку я спрятал, большую, а малую оставил при себе. В сумке — доказательства того, что во всем этом дерьме виноват кто-то другой, не я. Если конечно они еще, хоть кому-то интересны.

Белград после убийства Богдана сильно изменился. Уже появились граффити с его портретом — а ведь суток не прошло, и кто-то уже набил. Над улицами — как атмосферное электричество висит напряжение, а вот людей на улицах немного. Особенно молодежи. Все — в центре, на митинге. Полиция тоже там.

Ага, вот…

Граффити на стене дома, который нуждается в ремонте уже лет сорок. Лицо Богдана в перекрестье прицела, и подпись: власть — убийца.

Я знаю, как такие набивают. Из поролона вырезается макет, что-то вроде печати, прыскается на него из баллончика и делается отпечаток на стене. И кто-то успел все это сделать менее чем за двадцать четыре часа после того как основной кандидат от оппозиции на будущих выборах был застрелен….

…

Я знал, где живет Лука. Он жил вообще не в Белграде — он жил в Земуне, на том берегу Дуная, раньше этот город принадлежал Австро-Венгерской Империи, а теперь — Сербии. Там квартиры подешевле и сам город более молодежный — но между собой они примерно как правый и левый берег Киева. Лука жил в старом районе, в доме еще австро-венгерской постройки с милым двориком — и мне оставалось только надеяться, что он вернется сегодня домой, а не решит заночевать в Белграде, потому что звонить ему нельзя, и искать его тоже нельзя, потому что я засвечусь и засвечусь капитально. А меня не могут не искать.

Почему Лука? Потому что в одиночку я ничего не сделаю. Потому что у меня теперь нет официального статуса, и я не могу задавать вопросы. И потому что я надеюсь — если он сейчас и не настоящий полицейский детектив, то имеет шансы им стать. А настоящий полицейский детектив не остановится, пока не докопается до правды. Даже если начальство приказывает ему остановиться…

Я сидел в машине и ждал. Перед этим я не только проехал, но и прошел соседние дворы и признаков наблюдения не заметил. Ни срочного ремонта, ни машин с лишними антеннами — ничего такого…

Мне вдруг пришло в голову, что убийство Ани Никич, как бы это дико не звучало — напоминает убийство эрцгерцога Франца Фердинанда. Конечно, где Аня и где эрцгерцог — но и то и это убийство словно стронуло лавину. Словно громадная масса снега пошла вниз, снося все и всех на своем пути, но главное не то что она оставит после себя — а то что открылось на том месте, где был снег. Сараевские снайперы, беременные, которых пинают в живот, лихие девяностые, которые тут были еще более лихими чем у нас — но обществу они повредили меньше. Почему? А потому что здесь — воевали с чужими, те кто у нас становился братками и рекетировал своих — тут уходили на фронт. Но суть мало отличается, и тут и там целое поколение, и не худшее поколение — оказалось перемолото в мясо лихим временем. Те кто должен был стать покорителями Марса — стали братками…

Я мент. Я уже говорил, ментом нельзя быть, если не ненавидишь братву — точно так же сторожевая собака не может таковой быть, если не ненавидит волков. Но последнее что я прочитал на русском — это воспоминания Михаила Орского, бригадира братков тогда, а сейчас именующего себя конфликтологом. Странно, но я не почувствовал ненависти, когда читал все это — хотя прекрасно знал и видел, что тогда творили братки. В этих воспоминаниях не было какой-то особенной блатной романтики — просто жизнь. И не то, что кто-то раскаялся в содеянном, и не то, что я разочаровался… просто я лучше стал понимать, какое значение в жизни людей имеет время, в котором они живут. Из ямы с дерьмом не выбраться с запахом роз. А время, в котором мы живем — зависит от всех нас. От каждого. И обвинять скажем того же Орского и его братков в том что тогда творилось — значит, забывать о своей доле вины. В том, что произошло с нами в девяностых — виноваты мы все…

Ага, вот и Шкода…

Лука вышел из машины, не огляделся. Это плохо — парень нормальной жизнью живет, а у копа такой — нет.

— Лука!

Лука обернулся и увидел меня. Он ничего не сказал, и пистолет не достал. И я тоже не достал. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.

— Тебя ищут, русский — сказал Лука

— Я знаю.

— Винтовка была твоей.

— Он украл ее.

— Мы проверили его телефон. На нем был звонок на твой номер, прямо перед выстрелом.

— Я пришел в дом. Увидел, что в нем кто-то побывал. Винтовку украли. Я сразу понял, кто это сделал.

— Почему не позвонил мне?

— Он позвонил мне. Времени не было.

…

— Я пытался его отговорить. Честно пытался. И не смог.

…

— Ради Бога, ты что, думаешь, я отправил его стрелять в кандидата в президенты? И дал ему зарегистрированную на мое имя винтовку?

Лука помолчал…

— Все плохо…

…

— Пошли, я спрячу тебя. Как все уляжется, вывезем тебя из страны.

— Подожди…

…

— Телефон. Оставь его здесь. Иначе они нас найдут…

…

В Белграде, если у тебя есть друзья — ты всегда найдешь, где спрятаться.

Тут полно всяких дешевых гостиниц, молодежных хостелов, дормиториев, квартир на сдачу — сейчас все это стоит полупустое из-за упадка туризма. Лука отвез меня в один из полупустых хостелов, там его друг работал. Он поселил меня без регистрации — одна ночь, завтра надо куда-то перебираться. Теперь оставаться где-то больше чем на одну ночь очень опасно.

Комната раньше была явно жилой. Ободранные стены. Занавески в оранжевом колере. На стене вырезка из журнала с Гораном Бреговичем.

Если бы не интернет — можно было бы подумать, что мы провалились в девяностые.

— Что произошло? — спросил я, когда мы хлебали кофе, любезно сваренный другом — ты что-то знаешь?

— Все знают…

…

— Был митинг. У отеля Москва. Все об этом знали, об этом было объявлено по всей Сербии. Богдан выступал на митинге, когда его застрелил снайпер.

— Милан пытался скрыться?

— Нет

По радио говорили, что покушавшийся убит, но не говорили что при каких обстоятельствах. Не сказали.

— Он ждал полицейских. Даже скрыться не пытался. Поднял винтовку и они стали стрелять.

Даже не пытался убежать. Решил покончить со всем таким вот способом. И с собой и со своим врагом.

Лука помолчал и спросил

— А ты точно не давал?

— А ты думаешь, давал?

— Зачем?

— Ну… отомстить.

…

— Мы же знаем, что Жераич убил…

— Лука. Я офицер полиции…

…

— Был им и до смерти им останусь, это — крест мой. Я знаю, что такое преступление и что такое наказание за него. Мне пофиг, что думают другие. Но мы с тобой работали над этим преступлением. Над тем чтобы поймать преступника. И ты не мог меня не узнать как человека. Так неужели ты думаешь, что я дал свою винтовку больному на голову человеку и отправил его в центр Белграда стрелять!? Ты и в самом деле так думаешь?!

Последние слова я прокричал

— Я так не думаю — сказал Лука — но многие могут подумать. Да и… Милан отомстил за дочь. Это можно понять. Если иначе никак — то, как иначе?

Я вздохнул

— Нет, Лука. Я сказал это Милану в трубку хоть он и не послушал. Это не правосудие. Даже близко нет. Это просто еще одно преступление. Вот и всё.

…

Договорились встретиться завтра. Когда Лука ушел — я выждал немного, потом вышел из комнаты, перед этим свернув одеяло так, чтобы оно было похоже на лежащего человека. Осмотрелся… ага, туалет.

Из туалета — было окно, оно выводило на крышу соседнего здания, которое было ниже. Я выпрыгнул, стараясь не шуметь.

Если Лука предатель, этой ночью он приведет либо полицейских или убийц. Но меня там уже не будет. А я — буду наблюдать всю ночь…

Информация к размышлению. Сербский путь часть 10

28 июня 1989 года — десятки тысяч людей собрались на Косовом поле праздновать пятисотлетие трагедии — страшной Косовской битвы. Там были сербы из Боснии, из Хорватии, из самой Сербии — отовсюду. Время тогда было уже тяжелое, инфляция зашкаливала, экономика была на последнем издыхании — а экономические трудности пробуждали у самых разных людей нехорошие мысли — зачем нам кормить этих и тех, лучше отделиться и выплывать в одиночку. Немудрено, что у первых — такие мысли появились у словенцев, чья республика была самой экономически развитой (бывшая провинция Австро-Венгрии) и хорватов (лучшие куски побережья, построенные на общий счет санатории, одни из лучших в мире на тот момент верфей).

Перед собравшимися людьми — встал на трибуне невысокий, уже седой человек. Он простер руку куда-то на юго-восток и громогласно сказал в микрофон — они больше никогда так с вами не сделают. Никто больше не сможет вас победить. И толпа взорвалась восторженным ревом.

Так было положено начало легенды о Слобо.

Слободан Милошевич. Человек, которого многие в России считают героем. Но на самом деле — он преступник и несет немалую долю ответственности за то что произошло с Югославией и Сербией.

Он родился в неблагополучной семье. Отец бросил семью. Мать покончила с собой. Он окончил юридический факультет Белградского университета и вступил в Союз коммунистов Югославии. Руководил нефтяной компанией, банком, относился к технократом. Его политическим крестным отцом был тогдашний глава сербской компартии Иван Стамболич, которого Милошевич потом прикажет убить.

После смерти Тито, который каким-то образом держал противоречия, раздиравшие страну под контролем — ситуация в отношениях между республиками начала обостряться. Югославия не была похожа на СССР, это была настоящая федерация с конфедеративными элементами — у республик были даже собственные небольшие армии. И Сербия — не могла доминировать в Союзе в отличие от России — она не была больше, чем все остальные республики вместе взятые. По экономическому потенциалу она находилась посередине: Словения и Хорватия были богаче, а все остальные — беднее…

В 1986 году — сербская академия наук опубликовала манифест, в котором анализировалось положение сербов в Союзе и ставился вопрос о приниженном положении сербов по отношению к остальным. Это стало первым открытым проявлением сербского национализма, и Милошевич, тогда глава сербской компартии — начал понимать, как ему и его партии удержаться у власти. Нужно всего лишь взять на вооружение националистические лозунги, раз не работают коммунистические.

Первой пошла на выход Словения. Это можно было понять — самая развитая республика в Союзе. От словенцев — в высшем руководстве были Эдвард Кардель и Стане Доланц, многолетний глава МВД. Он с пониманием относился, когда его соотечественники словенцы хотели что-то перенести через границу из загнивающего буржуазного мира…

Оставшуюся территорию Югославии — можно было условно поделить на сербскую и хорватскую. Хорваты могли получить Герцеговину или горную Хорватию — местность, откуда к слову родом большая часть хорватских криминальных лидеров. Остальное вполне могла забрать себе Сербия. Никто не нашел доказательств того, что Милошевич сговорился с Туджманом, бывшим генералом милиции, который на посту директора института истории сначала осуждал усташей, а потом сам примкнул к ним. Но никакая другая версия не объясняет того, что произошло потом. Правда, такой сговор — делиться не по существующим границам, а по национальному признаку — был мертвым с самого начала, потому что в составе Хорватии были обширные сербские области, так называемая «военная граница». Что делать с ними с учетом того что Хорватия явно не собиралась отдавать ничего из своей территории, она собиралась только забирать. С событий в Борово село, когда был расстрелян местными четниками отряд хорватской специальной милиции — заканчивается относительно цивилизованный раздел Югославии «по границам» (а именно так ушла Словения) и начинается бойня.

Дальнейшее — стоит ли пересказывать? Милошевич всегда придерживался двойственной позиции. Он и боялся националистов и поддерживал их. Но поддерживая — всегда боялся того, что его назовут «перевертышем» и выгонят вместе с остатками бывших коммунистов, обанкротившихся и проворовавшихся. Потому то он мало что сделал и для Сербской Краины и для Республики Сербской в Боснии. Он боялся настоящих лидеров. И воровал. Словосочетание «Бизнесмены из Пожареваца» стало нарицательным.

Так что ко времени, когда пристала пора воевать по-настоящему, уже за «материковую» Сербию, за Косово — Сербия подошла к этому испытанию уставшей от почти десяти лет войны, дискредитированной перед международным сообществом, изверившейся. Хотя в том что началась война в Косово — вряд ли много сербской вины. Просто в соседней Албании восстал народ и разграбил склады с оружием. Пришедшее к власти правительство должно было отправить куда-то всех вооруженных пассионариев, если оно желало править — и желательно отправить на смерть. И отправили — в соседнее Косово, освобождать братьев — албанцев. Если бы не Косово — в Албании, скорее всего, началась бы гражданская война.

Проиграли и Косово.

25 мая 2022 года. Белград, Сербия. День пятнадцатый

Лука никого не привел. Ни полицейских, ни исполнителей мафии, ни службу безопасности. Я замерз, все тело ломило — но, по крайней мере, я теперь почти был уверен в том, что Лука не предатель.

Но оставался вопрос — кто?

Например, кто и как узнал о том, когда прилетит в Белград Иво Хребанович?

Савича явно разыграли в темную — он и понятия не имел, что эта история закончится засадой на шоссе.

И опять — кто?

Кто мог разыграть опытного офицера сербской полиции?

И снова — вопрос, на который как не было ответа, так и нет. Судя по ходу расследования, кто-то сливал информацию. Ответ может быть только один — Лука. Но он прошел все мои проверки. И нет ответа на вопрос — а зачем?

Вообще в этом деле неясного было хоть отбавляй. Что мог знать Хребанович что для того чтобы он не доехал до здания МВД, не успел дать показания — отправили целый отряд профессиональных убийц. Почему на Радослава Илича, который всего то попытался толкать наркотики в своем футбольном клубе — было совершено такое массированное нападение? Даже если он остался должен наркомафии — все равно, такие силы против него не направили бы.

Это разные с убийством Ани истории?

Или все же одна?

Почему и Илича и Хребановича убили именно тогда, когда ими заинтересовались мы?

Купленная СИМка принесла новости. В Центральном затворе обнаружен труп Спиро Леши, предположительно покончившего с собой. Или его таки достали мстители за поруганную честь сербских девушек — а я помню, он должен был содержаться в спецблоке, в одиночке. Или кто-то зачищает концы.

Практически все, кто имел отношение к Аниной смерти — вскорости умерли и умерли насильственной смертью. Пока жив только ее парень, Лазарь. И Зоран Божаич. И — по сути, и всё.

Я выбросил СИМку — у меня есть еще. На общественном транспорте доехал до конечной, и пошел к Дунаю. Надо было подумать. Еще раз все взвесить…

Чего я не вижу?

Итак.

Для Ани мужчиной всей ее короткой и так трагически оборвавшейся жизни — был, конечно, Богдан Жераич. Если все это всплывет, все конечно поделятся на два лагеря. Одни будут говорить, что обнаглевший политик совратил юную семнадцатилетнюю наивную девочку. Другие — что вконец распоясавшаяся шлюшка малолетняя решила устроить себе красивую жизнь за счет богатого папика. Люди вообще — любят судить.

Думаю, ни то ни другое — неверно. Эта связь не продолжалась бы несколько месяцев если бы того не хотели обе стороны. Аня росла без отца — и видимо подсознательно себе искала такого отца. Ей нужен был не Лазарь, ее сверстник — а взрослый мужчина. Она его нашла и вцепилась мертвой хваткой.

С другой стороны — Богдан Жераич был взрослым мужиком, бизнесменом, политиком, кандидатом в президенты страны. Он не мог не понимать здравым умом, что не может позволить себе связь с семнадцатилетней моделью.

Но ведь позволял!

Одной глупостью это не объяснишь.

Если верить тому, что узнали полиция и что рассказал Зоран — Аня пустилась во все тяжкие, ее снял на набережной, на дискотеке Спиро Леши и у них видимо был секс. Спонтанный. Я даже не хочу думать о том, что творят бабы, когда у них сносит крышу. Я сам с этим сталкивался. Иногда так и хочется взять за шкирятник и потыкать носом как щенка напаскудившего — вот, посмотри, что ты дрянь наделала. Но и это бесполезно. Женщины обладают удивительной способностью придумывать оправдания своему поведению и искренне верить в них. Ты не уделял мне достаточно внимания, потому я завела себе любовника. И пофиг, что ты как папа Карло пашешь, чтобы ты и дети были упакованы не хуже других. Ты мне нахамил, поэтому я пошла на улицу и отдалась какому-то мужику. Это тебе будет уроком.

Каким б… уроком?!

Я неплохой психолог, хоть и доморощенный — все, кто в розыске дослужились до полковника неплохие психологи. Я понимал, что Аня была в постоянном стрессе, разрываясь между двумя мужчинами, между тем чего хотела она сама и чего хотели от нее все остальные: общество, Лазарь, даже сам Богдан. Я думаю, она понимала, что из двоих ее любит только Лазарь. И окончательно она сорвалась, наверное, тогда, когда стало известно, что Лазаря вот-вот продадут в европейский клуб первой величины с миллионной зарплатой. Потому что тогда исчезло ее последнее оправдание, почему она предпочитала Богдана — Лазарю. Лазарь был нищим футболистом, а Богдан — взрослым, состоятельным мужчиной. Но теперь Лазарь вот-вот должен был стать богатым и известным футболистом, звездой. И он должен был увезти ее в европейскую столицу, где пробиться сможет уже она. И все были за это и никто против. А она не хотела. Потому что любила другого, хоть и понимала, что он не любит ее.

Вот поэтому — она взбрыкнула и сорвалась. Отправилась на берег Белграда, чтобы отдаться первому более — менее симпатичному встречному. Видимо, это было… местью что ли. Б…, а могло быть и местью. Лазарю. Ах, так, ты меня любишь, в то время как я тебя нет? И не хочешь отступать? Ну так ты получишь меня — но только после того, как я пошоркаюсь на набережной с мужиками. Чистую ты меня не получишь.

Так было? Или нет?

Может и так. Может, нет. Предложите свою версию, если есть.

Потом ее заметил мутный владелец дискотеки, и позвонил Хребановичу, потому что Хребанович был агентом Лазаря. А Хребанович вызвал уже Зорана Божаича.

Стоп.

А почему Иво Хребанович вызвал Зорана Божаича?

Стоп, стоп, стоп.

Почему он сам не решил проблему? Почему не попытался найти кого-то из клуба. Почему Зорану?

Хребанович не мог знать о связи Ани и Богдана.

Или знал? Но откуда?

С чего Иво Хребанович оказался в числе тех, кто знал о связи Ани и Богдана? Ведь футбольный агент — по определению тот еще тип, всегда себе на уме. И этой информацией он может ох как хорошо шантажировать фактического владельца Партизана Богдана Жераича, вытрясывая из него ох какие хорошие деньги в виде футбольных комиссионных.

Так может это и произошло?

А что — могло быть и такое. Только никак в это не укладывается тяжесть последствий. Хребанович оказался трусом. Он отдал сулящий ему миллион евро комиссионных контракт и сбежал из страны. И такой человек решился шантажировать Жераича?

Зачем убивали то? Можно было бы морду набить, как и сделали — он бы и сломался.

Ладно, дальше. Вызвали Зорана, он вывез Аню, как смог протрезвил, отмыл от ее блядок, после чего повез…

К Богдану.

Зачем?

Ведь Зоран до того говорил мне что он был против этой связи и делал все чтобы свести Аню с Лазарем и чтобы он увез ее из Белграда надолго.

Но теперь он делает прямо противоположное — везет Аню к Богдану, причем там у них судя по всему происходит последний в их отношениях секс — то есть Богдан таким образом пытается успокоить Аню. Это не я придумал, это Зоран так сказал.

Опять не вяжется. Так Богдан хотел прекратить отношения или продолжать их? Или он не мужик и у него семь пятниц на неделе? Есть кстати такие — мужики, а характер как у бабы. Дорогой, я передумала…

Потом Зоран по его словам — отвез Аню к отцу. За пределы Белграда, хотя мог бы ее опять привести в порядок и спихнуть на дурака Лазаря — на тебе, твою ненаглядную.

Когда именно?

Кто был третий мужчина?

Я смотрел на камыши. Камыши шептали мне о чем-то, хотя я и не мог разобрать, о чем. Но теперь, после этого «прогона» всей цепочки в голове я понимал, что Зоран мне тогда наврал и наврал сильно.

Так как он сказал — почти наверняка быть не могло.

И еще вопрос — а что мне теперь делать? Богдан погиб. Меня подозревают в соучастии. Василий мертв. Милан, отец Ани — убит полицией. Спиро Леши погиб. Радослав Илич убит. Савич, который вел расследование — убит. Иво Хребанович убит. Про дело Ани сейчас никто и не помнит — погиб кандидат в президенты. Милана уже не спросишь, хотя из последнего разговора я понял — он отрицает то, что изнасиловал и убил дочь. Зачем ему врать? Судя по тому, что он сделал — в этом преступлении он обвинял Богдана. Сам вынес ему приговор и привел в исполнение. И над собой тоже.

В доме Милана спецслужбы. Если я туда сунусь — моментально окажусь в Центральном затворе. Живым я оттуда не выйду — Спиро Леши достали именно там. Достанут и меня.

Надо идти обратно.

* * *

На остановке я купил газету — у сербов до сих пор немало газет печатается на бумаге, это тут традиция, да и интернет не слишком хороший. Местная традиция — в газетах печатают и на стенах расклеивают так называемые «смертовицы» — объявления о смерти, чтобы знавшие покойного могли прийти на поминки. Это местная, не встречающаяся кроме Балкан нигде особенность. Сам не знаю, зачем я решил посмотреть объявления о смерти — может, подсознательно искал объявление о смерти Милана?

Но от того что я там увидел на этой странице — спина начала покрываться холодным потом.

Вчера скоропостижно скончалась профессор Белградского университета Беляна Скрибич. Та самая, которая делала вскрытие…

Это уже точно — не было совпадением. Добрались и до нее…

Скорее всего, те, кто это сделал, сейчас ищут меня. И два пистолета, которые при мне — их вряд ли остановят.

…

С Лукой мы встретились в одном из новых районов — просто у магазина. Перед этим я минут двадцать кружил, проверяя, нет ли за ним хвоста.

Не было.

— На почитай — я ткнул в объявления о смерти в газете — профессор Беляна Скрибич. Вчера умерла.

Лука не нашел, что ответить

— Что нового узнал?

— Твой дом обыскали.

— И?

— Много чего нашли…

— Это не новость. Все законно.

— Нашли следы вскрытия.

— И?

— Написали, что ты имитировал взлом.

Зашибись!

— Слушай, Лука. Скажи мне такую вещь — вот есть агент. И есть футболист. Контракт между ними как то регистрируется?

— Конечно. В УЕФА есть реестр.

— И это никак не обойти?

— Конечно никак. Нет в реестре — нет вообще. Здесь все строго, если УЕФА накажет, иди, пинай мяч во дворе.

— А ты сможешь узнать, на кого был переписан контракт Лазаря Михалича и когда?

— Думаю, что да.

— Тогда рули.

…

Остановились где-то в районе Скандарлии, Лука ушел спрашивать — я на всякий случай покинул машину, зашел в местную булочную — в Сербии отличные булочные. Заказал что-то из турецкой выпечки, вышел на улицу.

На глаза попалась парочка, парень и девушка. Хорошо если тридцать есть — на двоих. Миловались, не обращая внимания на то что происходит вокруг. Наверное так и правильно — когда влюблен. Наверное, так и должно быть.

Снова вспомнилось — дело.

Аня… ее фото я поставил на телефон — чтобы помнить. Она победила на конкурсе красоты для юных — в шестнадцать…

В семнадцать — умерла…

Интересно, а как было раньше? Наверное так — не было. И не Запад причина нашей порчи — кто из нас не мечтал о джинсах и не слушал западную попсу. Кто не смотрел видеокассеты с плохим переводом.

Но так — не было.

Раньше люди… добрее, что ли были. По крайней мере, в молодости. Может… и надо было меньше? Ну не мечтали в семнадцать о Мерседесе! И не вставали ради этого раком…

Ай, ладно. Полтинник на носу и я старый брюзга. Признаю.

Из подворотни вышел Лука, я махнул ему. Лицо у него было озадаченным…

— Ничего не понимаю — признался он

…

Вечером — и я и Лука застряли на какой-то хате. Ее снимали футбольные фанаты, и она была как бы общей. Кстати, по тому инциденту в аэропорту — нам никто не предъявлял, все всё поняли.

Кроме нас.

Почему контракт с Михаличем был переподписан — а потом еще раз. Что это все, черт возьми, значит?

Откуда там еще болгарская мафия?

Что-то не так. Что-то не давало мне покоя.

Я поставил ролик на начало. Еще раз.

Вот Жераич, на трибуне. Вот, он к чему-то призывает, жестикулирует… господи, как он похож на Муссолини!

Выстрел…

Еще раз…

Жераич, на трибуне. Вот, он к чему-то призывает, жестикулирует…

Правой рукой.

Твою мать!

Правой!

— Саша?

— А?

— Хватит в футбол рубиться. Ты левша или правша?

— Бью с правой.

— А рукой?

— Правша.

— Попробуй мне шею свернуть.

Саша вытаращил на меня глаза

— Ты чего, русский? Зачем это?

— Просто сделай вид, что ты сворачиваешь мне шею. Давай, только осторожней.

Он, наверное, подумал, что я рехнулся. Зашел мне за спину. Обхватил.

— Стоп!

Так и есть.

— Лука! Лука, иди сюда!

Появился Лука, я указал на экран монитора, поставленный на стоп-кадр

— Это не он.

— Что!?

— Это не он убил Анну. Жераич не убийца.

Лука сел на кровать.

— Как это понимать?

— Мы упустили самое главное. Я упустил. Жераич правша. Правша скручивает шею слева — направо.

Я показал.

— А в экспертизе было написано — справа налево. Он левша. Убийца — левша, а не правша.

…

— Зоран Божаич до сих пор работает на службу безопасности. Он собирался убить Богдана с самого начала. Таков был план.

И вдруг я понял. Так бывает… иногда копаешь месяцами, на первый взгляд все без толку — но ты подбираешь кусочки головоломки и думаешь, думаешь, думаешь. И вдруг в какой-то момент каждый кусочек становится на своё место, и все становится понятным.

Все обретает смысл.

— Лука… это Божаич убил Аню.

…

— Но убил ее не по приказу Богдана. Он убил ее по другой причине.

…

Это я виноват. Должен был понять еще несколько дней тому назад.

Помните? Показания Иво Хребановича? Давайте еще раз послушаем.

— Про Лазаря и про Аню? А это тут при чем?

— При том. Ты знаешь, что Аню убили?

— Знаю. Доигралась, с. а малолетняя.

— Доигралась с Богданом? Богданом Жераичем?

— Да какой Богдан… у Богдана таких как она… Богдан и на меня выходил, он хотел чтобы Лазарь забрал Аню, чтобы они поженились. Надоела она уже ему. Хотел спихнуть, и Лазарь был не против. Все были бы только за. Кроме Ани. Она к нему бегала… доставала. Еще придумала сказку… с беременностью.

— С какой беременностью?

— Что она беременна от Богдана. Дура, кого она обмануть хотела. Вбила себе в голову, что он на ней женится. Ага, как же.

— Продолжай. Лазарь знал?

— Да не знал он.

— Точно?

— Точно. Я его как мог от этого оберегал… Богдан Ане давал деньги через Зорана, он ее сам уже видеть не хотел. Она проблемой для него была. Он когда был депутатом — еще мог себе позволить. А сейчас знаете, кто он.

…

— Богдан готов был платить за контракт Лазаря, только бы он уехал и забрал Аню из Сербии. Зоран передал мне деньги от Богдана, много денег — сказал, найди для него клуб, любой, только от Сербии подальше. Если мало будут давать — я доплачу

— Много денег было?

— А… двести.

— Двести чего?

— Двести евро. Двести штук евро. Ты что, цены не знаешь?

— Примерно представляю. Ты должен был примерно миллион получить за агентский гонорар Лазаря, так?

— Ну, лимон не лимон… может и так, примерно. Ты же понимаешь, этот Богдан, он в футболе — дуб дубом, для него что хавбек, что голкипер. Он клуб купил для политической репрезентации, его больше ничего и не интересовало. Я там рулил, еще люди.

…

— … короче, все на мази было уже, только от Ани все больше и больше проблем было. Я ей вдалбливал как мог — забудь ты эту хрень с Богданом, вот — нормальный парень, тебя любит, скоро контракт подпишет, на миллионы. Она вроде как то умная, кивает — то ее срывало, она опять к Богдану бежала истерики ему устраивала…

— Она употребляла?

— Кто?

— Аня?

— А… не знаю. Серьезное вряд ли, а так… кто сейчас не употребляет.

— А Лазарь?

— Нет, он — нет. Я бы его прибил, если бы заметил.

— Почему Аня так зациклилась на Богдане? Она его что — любила?

— Не знаю. Баб не разберешь, что у них в голове. Может и любила. У нее семья плохая, она без отца выросла. Отец в тюрьме сидел, пока она маленькой была — бандит настоящий. Может, искала себе таким образом отца. Богдан… мы с ним как то пили, он спьяну сказал — чтоб я еще раз с малолеткой…

— Зарекалась ворона г…о клевать.

— Что?

— Неважно. Деньги как я понял, передавал от Богдана Зоран Жераич, так?

— Ну. Он вообще у Богдана как правая рука. Если Богдану чем-то в лом заниматься, он все это на Зорана спихивает. А Богдану всем в лом заниматься, кроме как в телеке рожу свою светить, да жить красиво. Зоран это и есть настоящий Богдан, если Богдану звонить — ни один вопрос не решится, а Зоран все в момент решает. Я только с ним дело и имел, если по какому серьезному. Аню тоже он забирал, привозил — отвозил. Богдан ему доверял…

— Вы Аню когда видели последний раз?

— Видел — не припомню, кажется в клубе, а вот слышал — утром одиннадцатого.

— Подробнее.

— Мне один друг позвонил. У него дискарь на набережной. Он через меня сиги оптом берет, ну и так… держим связь. Он немного в футболе сечет, темы знает. Позвонил, сказал так и так — тут на набережной телка подгулявшая, похожа на невесту твоего игрока. Забери, пока журналисты не налетели…

…

— И?

— Время пять часов было, я только приехал домой — и опять ехать? Не, в лом. Я позвонил Зорану, сказал — так и так. Он сказал, что решит вопрос.

— И решил?

— Не знаю я, что он там решил. Только через день по телеку сказали, что Аню мертвой нашли. Я сразу понял, что дело плохо. Но свалить не успел — меня в аэропорту перехватили.

— Кто?

— Зоран был и еще с ним какие-то. Отморозки, б…

…

— Он сказал — валишь так вали. А контракт Лазаря нам передай, он тебе уже ни к чему.

— И ты передал?

— А как нет? Там с ним какие-то амбалы были… не сербы даже. Говорили на каком-то своем. Я думал, вообще в лесу закопают. Но нет, отпустили…

Вы ничего странного не заметили? Я тоже сначала не заметил, и это плохо.

Вот, еще раз…

Богдан Ане давал деньги через Зорана, он ее сам уже видеть не хотел…

Зоран передал мне деньги от Богдана, много денег — сказал, найди для него клуб, любой, только от Сербии подальше.

Деньги как я понял, передавал от Богдана Зоран Жераич, так? Ну. Он вообще у Богдана как правая рука

Зоран это и есть настоящий Богдан, если Богдану звонить — ни один вопрос не решится, а Зоран все в момент решает. Я только с ним дело и имел, если по какому серьезному. Аню тоже он забирал, привозил — отвозил. Богдан ему доверял…

Я позвонил Зорану, сказал — так и так. Он сказал, что решит вопрос.

Зоран был и еще с ним какие-то.

Скажите, а где в этой истории вообще Богдан Жераич, депутат Скупщины и ловелас неисправимый, мать его…

А его нигде нет.

Давал деньги через Зорана. Зоран передал деньги от Богдана. Зоран все решает. Зоран сказал что решит вопрос. Зоран был и с ним еще какие-то…

Везде Зоран.

В таком случае напрашивается вопрос — а вообще, Богдан знал о том, что делает его помощник?

А Богдана уже не спросишь. Он тоже убит.

И это как то выбивается из привычного детективного канона — тот, кто назначен на должность главного злодея, убит, как и все остальные.

Не вяжется…

26 мая 2022 года. Белград, Сербия. День шестнадцатый

Новый день принес новые потрясения.

В Белграде — еще со времен Милошевича выходит самый популярный еженедельник о политике — он так и называется «Политика». В девяностые — он критиковал Милошевича, и Милошевич его не закрыл. Хотя, например при Туджмане — подобные издания в Хорватии не имели никакого шанса, и вообще Туджман говорил, что хорватам нужны не партии, а партия. Но Милошевич диктатор, и его довели до смерти в Гааге, а Туджман умер своей смертью[19].

Так вот, новый номер Политики принес сенсацию — в нем была опубликована большая статья известного правого журналиста Деснича. Из которой следовало, что поимка Спиро Леши — это не операция сербских спецслужб, как до того негласно считалось. Это частная инициатива, и инициатор ее — скромный соратник ставшего жертвой убийцы Богдана Жераича — Зоран Божаич.

Я… не вчера родился. И я родился не здесь. Я родился в стране, где дети с молоком матери впитывают способность читать между строк и делать выводы. И я достаточно циничен, чтобы выводы эти делать.

Одна фотография — сказала мне всё. Зоран Божаич был изображен в скромном костюме, со скромной прической, на фоне стены в каком-то кабинете, за его спиной был сербский флаг — сине — красно-белый, это цвета славян. И я прекрасно понял, что хотел сказать Зоран Божаич этим снимком и на кого он хотел быть похожим.

Путин…

Путин в Сербии больше чем иностранный политик и больше чем президент России. Когда Путин как-то раз приезжал в Белград — люди поднимали плакаты с надписями «Волимо тебе, Император». Это не было акцией власти, властям было как раз не по себе. Это были простые люди, которые высказывали свое мнение.

Путин в глазах простого серба — это человек, который не гнется перед Западом и навязанным США миропорядком. Более того, это человек, наверное, единственный в мире, который способен Запад согнуть. Сломать.

Это всё не просто так. Не просто так Китай не только стал крупнейшим в Сербии иностранным инвестором и вкладывается в инфраструктуру. Не просто так Россия тихой сапой — но поставляет в Сербию кое-что из оружия — пусть понемногу, но постоянно. Мир поделился на два враждующих лагеря, хотим мы того или нет.

До сего времени — в Сербии было умеренно прозападное правительство. Ключевое слово — умеренно. То поколение политиков, которое было у власти — оно не видело другой альтернативы как вступление Сербии в ЕС и возможно даже — в НАТО. Они пошли на то, на что смогли пойти навстречу Западу. Даже назначили премьером открытую лесбу[20], если уж никак не провести в Белграде гей-парад. Но они потерпели поражение. Это уже понятно сейчас — они проиграли, как проиграли реформаторы в России 90-х.

Запад ничего не дал Сербии в экономическом плане — это не девяностые, все и так в долгах как в шелках, а от исторического оптимизма того времени и следа не осталось. Не дали кредиты на фронтальную модернизацию, не открыли рынки. Трагедия европейской Сербии — слишком поздно. Надо было в девяностые. Сейчас все возможные ниши заняты теми, кто успел раньше — Польшей, прежде всего.

Запад ничего не дал Сербии и в политическом плане. Я думаю, теоретически был возможен вариант с неким переизданием Югославии, только под эгидой Европейского союза. Все республики бывшей Югославии вступают в ЕС, после чего открывается перспектива «четырех свобод», то есть фактически образуется единое пространство, и для жителей бывшей Югославии в бытовом плане все возвращается на круги своя — то есть, никаких границ, единая валюта, живи и работай, где хочешь. Это могло бы во многом сгладить напряженность, которая не проходит на Балканах с момента развала единой страны и успокоить раненую сербскую гордость. Особенно, если ЕС начнет размещать региональные структуры в Белграде, как бы воссоздавая югославскую модель управления, но уже на европейских принципах и ценностях. Но ЕС уперся с решением косовского вопроса — обязательным условием вступления в ЕС для Сербии было признание независимости Косово, на что сербы не смогут пойти еще минимум лет пятьдесят. А масла в огонь добавили сами косовары. Это очень было удобно в свое время — сделать лидером нации Ибрагима Ругову, Ругова — диссидент, писатель, интеллектуал, человек понятный для Запада. Своих отморозков он никогда не контролировал, а те подчинялись ему только для вида, с умным видом произнося правильные слова про нацию и продолжая грабить и убивать. Ругова был стар, а когда он умер — его сделали героем Албании, потому что мертвого уважать безопасно, как и клясться его именем. А сейчас — косовары проголосовали за радикалов, и премьер-министром избрали Рамуша Харадиная, который во время войны лично участвовал в расправах над пленными сербами. И не попал в Гаагу только потому, что все свидетели против него — либо погибли либо пропали без вести. Так вот. Харадинай открыто сказал, что интерес Косова в присоединении к Албании, к матери-родине. И что ни о каком подчинении Белграду не может быть и речи, мы идем в ЕС, чтобы подчиняться Брюсселю, а не снова Белграду — заявил он. И его никто не оборвал[21].

А еще Харадинай[22] — предпринял ряд провокаций на границе, которые только чудом не привели к войне. Во время одной из них был ранен наш дипломат.

И все это — инфляция, безнадежность, растерянность, угроза бунтов, война на границе, откровенно ухмыляющиеся в лицо бандиты — все это сильно напоминает конец девяностых в России. А раз так — нужен Путин, верно?

Проевропейские силы делали все что могли — да и делают все что могут, наверное. Но они одиноки — были и есть, они трагически одиноки. Они делали все что могли — но им нечего было предъявить сербам. Не было достижений. Не было движения вперед. Все чего они могли предложить — ждать, терпеть новые унижения, показывать смирение — в надежде, что это заметят и оценят. Но — нет.

Рано или поздно — народ должен сказать — нет!

Но чтобы народ сказал нет, должен быть кто-то, кто предложит альтернативу. Кто-то, кто встанет и скажет — хватит. Вот — Зоран Божаич и встал.

И сказал.

Я не такой дурак чтобы не понимать — это заявка на выборы. Такие статьи просто так не появляются. Жераич погиб — значит, должны быть выборы в Скупщину.

Мысли… мысли… мысли… и горечь в душе от того что недосмотрел, просмотрел, от того что так ошибался.

Знаете, в чем причина моей ошибки? Будете смеяться, но опять в Агате Кристи. И в моих потугах стать классическим писателем — детективщиком. Еще в прошлом веке — уважаемые авторы детективов, уровня как раз Агаты Кристи — сформулировали правила написания детективного романа. У меня был перевод одного из романов Агаты Кристи на русский — там они были как бы приложением, и я их там прочитал и запомнил. Одно из правил классического детектива — убийцей не должен быть слуга, убийца должен занимать довольно значительное положение в обществе.

Вот я и повелся. И забыл весь свой предыдущий опыт, который говорил совсем об ином.

Это в Великобритании, где не было 1917 года, а потом и 1991 года, где общество не вставало с ног на голову, а потом обратно дважды за век — на каждом шестке сидят исключительно правильные сверчки и каждый знает свое место. Ты можешь разбогатеть и купить дом в Белгравии — но ты так и будешь сидеть в четырех стенах один, на чай тебя не позовут. Хоть ты зажертвуйся на благотворительность как некоторые наши олигархи.

А у нас — все иначе. И если кто и будет убивать — так это слуга, решивший стать хозяином. Хозяевам нечего делить, у них своя свадьба, они вместе в баню ходят и курорты строят — в пополаме, а политическая вражда это так, для электората. Но любой слуга — втайне мечтает стать хозяином, это аксиома. Возможно, что это наша настоящая национальная идея — нет такой грязи, которая не мечтала бы — в князи.

И ради этого — кто-то встает на колени, и раком как Аня Никич. А кто-то готов идти по трупам — как Зоран Божаич.

Я вспомнил свою службу в МУРе. Полковник Касатонов — как то напившись, он стал поучать меня жизни, и сказал такое, что я помню до сих пор. Он в общем то неплохой мужик был — Игорь Ильич Касатонов. Мудрый. Я у него спросил — а почему у вас учеников нет? Он засмеялся и сказал — когда на пенсию выйду, тогда посмотрим — а сейчас — не… И хитро так посмотрел. Я не отставал, спросил — но почему же. И тогда он мне сказал — ты что, же думаешь, что твои ученики не сожрут тебя после того, как ты всему их научишь? Ведь после этого ты будешь уже не нужен.

Думаете, тут не так? Ага…

Зоран убрал своего хозяина после того, как почувствовал что может рулить сам. Он ему стал больше не нужен.

Меня посетила еще одна мысль, которая до того не приходила мне в голову. Хребанович то и дело упоминал, что Зоран давал какие-то деньги от имени Богдана. Но это выглядит разумным только до того момента, пока ты не поймешь, что Зоран ведет собственную игру, и Богдана скорее всего он и убил… устроил чтобы убили. А если это так — то надо задать еще один вопрос — когда Зоран давал кому-то деньги, это были его деньги или деньги Богдана?

Откуда у Зорана деньги? А это другой вопрос. Но если у него были планы занять место Богдана — то могли быть и деньги…

24 мая 2022 года. Берлин, Германия. Станция ЦРУ

Несколько лет назад — это было еще до две тысячи четырнадцатого года — американская разведка вступила в период болезненных реформ. В частности, было сменено даже название — теперь она называлась «Национальная тайная служба», хотя ЦРУ в каком то виде оставалось — как центр координации.

В порядке оптимизации сети станций — было принято решение значительно сократить (порой в несколько раз) штат станций в мало значимых с точки зрения безопасности США странах. Например, в Лондоне — туда всегда стояла очередь, это тебе не Кандагар. В обмен — увеличили штат в более значимых странах. А для того чтобы все-таки закрывать интересующие регионы (в США зоной своих интересов считали весь мир) — сделали усиленные станции с полным штатом и разведпункты на два три человека, чтобы просто вести черновую работу, которую нельзя сделать дистанционно. Большую часть работы дистанционно делать все же можно — например, какой смысл в тайниках и закладках, если есть десятки способов тайно передать информацию через интернет и так же тайно получить оплату?

Рауль Перес, сын израильского врача и колумбийской медсестры — раньше работал в Белграде, потом начались пертурбации, его должность сократили — но уехал он недалеко. Базовой станцией сделали Берлин, и ему удалось попасть туда — в группу, занимающуюся борьбой с Россией. Работа была непростой — это мягко говоря. Германия была настоящим шпионским эльдорадо для русских. Десятки тысяч туристов, десятки тысяч этнических немцев, переехавших в девяностые на историческую родину, и сейчас страдающие от двойной лояльности. Среди немцев, особенно восточных — было полно тех, кто не принимал демократические ценности и симпатизировал Путину. Недавно была демонстрация против мигрантов после изнасилования и убийства мигрантом маленькой девочки — так немцы подняли российский флаг и портрет Путина и под ним шли. Полиция обнаружила на одном из памятников советским солдатам надпись на немецком — «Оккупируйте нас еще раз!».[23] К этому ко всему — прибавить мощнейшие лоббистские возможности немецкого бизнеса, год из года добивающегося отмены санкций, огромные диаспоры выходцев из бывших советских республик, многие русскоговорящие и с двойной лояльностью. Чеченская диаспора — там вообще невозможно понять, кто есть кто, кто мирный, кто бандит, кто возможный ликвидатор, просочившийся в Европу, чтобы кого-то убрать в угоду Кремля — а кто просто наркотиками торгует. К этому прибавить общую нездоровую обстановку в стране и в столице — тысячные диаспоры чеченцев, албанцев, турок, афганцев, сирийцев, непрекращающиеся криминальные разборки, вызывающее поведение криминальных лидеров при том что немецкие законы составлены так что ничего с этими отморозками не сделаешь. Целые отрасли, такие как такси или общепит — под контролем криминала. Массовые драки по тысяче и более человек — прошлый раз дрались всю ночь, пока не приехала полиция с соседних городов. Среди всего этого — все больше молодых людей, в том числе этнических немцев — принимают радикальный ислам. И можно себе представить, что с этим со всем может поделать группа, в которой всего восемь оперативников и трое в длительных командировках.

Так что — станция ЦРУ в Берлине мало того что с трудом справлялась с работой по самой Германии — но традиционно ей поручили и северную часть Балкан. А после того скандала, когда из Афин попросили иностранных дипломатов — и все Балканы…

Но Перес работал по России…

Сейчас его вызвал сам начальник станции. Роберт Зентес, матерый волк, он работал в Екатеринбурге — но его оттуда попросили, когда русские начали перекрывать кислород в связи с взаимными высылками и всякой такой хренью в духе Холодной войны. До этого он всего пару раз был у шефа — традиционно, русская линия замыкалась напрямую на Лэнгли, и шеф станции просто знакомился с информацией. Это было сделано еще и для того чтобы отделить потоки информации касающиеся непосредственно Германии — и косвенной, по диаспорам и всему такому…

В кабинете шефа работал кондиционер — он был старым и работал шумно, а деньги на новый не выделяли. Компьютера не было — шеф был старой школы и опасался утечек. Обстановка кабинета была старой, ее как сделали в девяностые, когда ведомства переезжали из Бонна в Берлин, так с тех пор она и осталась.

Шеф был один.

— Присаживайся Рауль.

Перес настороженно сел

— Ты телевизор смотришь?

— У меня нет времени его смотреть?

— Даже CNN?

Рауль кивнул

— Это плохо. Ты знаешь, что в Белграде убили кандидата в президенты Жераича?

— Что-то слышал такое, сэр

Начальник станции и подчиненный смотрели друг на друга. Пульс в норме, глаз никто не отводит, никакой повышенной потливости

— Убил какой-то крайне правый псих. Возможно с ПТСД.

…

— Ты что-то знаешь об этом?

— Нет, сэр.

Начальник станции покачал головой

— Это плохо.

— Простите, сэр?

— У тебя же были связи в крайне правой среде, верно?

— Были. Но я все передал.

…

— Как и положено

— Чем ты сейчас занимаешься, Рауль?

— Чеченская община, сэр.

…

— Есть выходы на сеть, которую предположительно контролирует ГРУ.

— Ясно. Это может пару дней подождать?

— Думаю, что может, сэр.

— Тогда вот что. Садись за стол. Отсмотри все, что есть в интернете по ситуации в Сербии и напиши мне меморандум. Политическая ситуация, мотивы убийства, возможные заказчики, варианты развития событий. Листов на пять. Сможешь?

— Да, сэр.

— Вот и отлично. Пару дней тебе хватит?

— За глаза, сэр.

— Тогда я тебя больше не задерживаю.

* * *

Когда за Раулем закрылась дверь, в стене открылась другая, тайная — и в кабинет шагнул пожилой, седовласый человек, больше похожий на университетского профессора. Это был Саул Рабинович, сын мигрантов первой волны с Брайтон-Бич, а сейчас — начальник департамента в Лэнгли и возможный сменщик нынешнего ЗДР — заместителя директора по разведке. Рабинович был одним из самых умных и результативных аналитиков в Лэнгли, потому что имел совершенно не американский менталитет. Он был немного русским, немного евреем из местечка, немного европейцем — и ни на грамм американцем. В США он был иностранцем, эта страна для него продолжала оставаться чужой. Он даже среднюю школу умудрился закончить в Австрии…

Если человек, ходивший в американскую среднюю школу, начинал заниматься разведкой — ничем хорошим это обычно не заканчивалось.

— Ну, что думаешь?

— Не знаю…

— Ближайший сотрудник Жераича — Зоран Божаич был в списке контактов, который он нам передал. От дальнейшей работы Божаич отказался. Почему?

— Так бывает.

— Или отношения с куратором у него были какие-то… особые.

— Это лишь догадки.

— Догадки… догадки… все, что у нас есть.

…

— Жераичем занимался Госдеп. Они и понятия не имели, чем все может обернуться. А теперь все кувырком.

— А может, им пора повзрослеть?

— Это ты мне говоришь?

…

— Мы должны послать кого-то в Белград подтирать, после того как эти идиоты наследили. Но в этом человеке мы должны быть уверены? А в нем ты уверен?

— Посмотрим, что он напишет?

— Напишет… знаешь, я часто задаюсь вопросом — если мы учим их профессионально врать, почему они должны быть честны с нами?

— Потому что мы их начальство.

— Ты уверен. Помнишь, Молдавию?

…

— Та история с выведенными деньгами. Как оказалось, в нее были замешаны наши посольские. Когда такие суммы на кону…

— Ради Бога, Саул. Не ворчи.

— Я не ворчу. Я просто пытаюсь ухватиться за что-то в мутном потоке. Ухватиться, пока не нахлебался воды

Начальник станции улыбнулся.

— Посмотрим, что он напишет…

* * *

С середины дня результативность работы Переса резко упала, хотя ее никто и не проверял. Он с трудом закончил одну страницу, и выскочил из здания, едва только пришло время. Станция ЦРУ в Берлине была расположена все-таки в Германии, и определенные правила, в частности по нахождению на рабочем месье в рабочее время — тут соблюдались намного жестче, чем скажем в Белграде, где можно было час пить кофе в кафане и никто этого не заметит.

У Переса была БМВ-530, черная, последняя модель. Для сотрудника ЦРУ — на самой грани, дальше контрразведка начинает интересоваться источниками происхождения средств. Зима давно отступила, весна готовилась, на улице было тепло и первые неоновые рекламы — уже включились, мягко расцвечивая надоевшую серость огромного немецкого города. Дальше на углу — стояли трансвеститы, раньше там было какое-то образовательное учреждение, а теперь его закрыли и открыли бар для трансвеститов с номерами на втором этаже. Трансвеститы, увидев бандитскую тачку, помахали — но Перес не остановился.

Он ненавидел трансвеститов…

Приехав домой — Перес переоделся. Кожаная куртка игривой, глубоко сиреневой расцветки, пара наручников с розовым мехом, свисающих с пояса. Все готово для ночного загула…

…

Путь его лежал в Шенеберг — это настоящий эпицентр гомосексуализма в городе. Довольно известный ресторан и бар Блонд на углу. Место приличное, совсем не ночное — но и закрывающееся не с закатом. Сюда заходили приличные люди, прилично пообедать, пофлиртовать, найти партнера, а то и спутника жизни. Владельцы заботились о репутации и проститутов сюда не пускали…

Перес — кивнул Альфонсо, бармену, заказал коктейль. Выпил не спеша — за ним никто не зашел.

Какой-то местный решил попытать счастья

— Милый, тебя угостить?

— Спасибо, я в отношениях.

— Ты такой однолюб, да?

Перес подмигнул несчастному

— Еще какой…

И, еще раз кивнув бармену — нырнул в заднюю дверь.

…

Через полчаса, изрядно поплутав по проходнякам, Перес зашел в другое место, куда менее респектабельное. Но там ему просто кивнули и пустили наверх. В номера…

В номерах был компьютер. Это для тех, кого возбуждает гей-порно, некоторые просто без него не могут. Перес закрыл дверь, включил компьютер, перед этим на всякий случай продезинфицировав клавиатуру спреем, который у него остался от эпидемии коронавируса. Мало ли кто какими пальцами за нее хватался…

Ага, гей-чат Одинокие сердца — форум Блю Систем.

Место знакомств для педерастов…

Перес ненавидел и педерастов. Просто — быть педерастом или, по крайней мере, считаться таковым — давало преимущества. Во-первых — гомосексуалиста было сложнее уволить, в ЦРУ, как и в любом государственном учреждении — создали отдел равных возможностей и теперь если ты нетрадиционной ориентации и тебя увольняли — можно было пожаловаться туда, и часто это приносило результат. Начальство же — предпочитало лишний раз с такими не связываться…

Во вторых это хорошая отмазка для контрразведки. Если человек ведет себя подозрительно, что-то всплывает, но выясняется, что он гей — это хорошее объяснение многому подозрительному. Далеко не каждый готов открыто признаться в том, что он гей и к этому относятся с пониманием.

Ну и третье. Субкультура геев специфическая и закрытая и если кто-то полезет что-то выяснять, задавать вопросы, не принадлежа к этой субкультуре — то ответов он не получит, а скандал будет до неба. Тут чуть ли не десяток законов по борьбе с гомофобией. И неважно, кто попадется — немецкий чиновник или американский…

Гомофобия — может сломать карьеру любому.

Он набрал свой номер — и стал ждать. Через секунду к нему постучался некто «Малиновка» — но это был не тот кого он ждал, потому он нажал «отказать». Счастья тебе, Малиновка, настоящего, мужского счастья — но пой где-нибудь в другом месте…

Ага, вот и нужный человек. Мятущаяся душа по имени Милан, страдающая от постыдных проявлений гомофобии в авторитарном сербском обществе. Вот с этим мы початимся…

Он нажал «принять»

На экране появилось лицо человека, которого никак не ожидаешь увидеть в гей-чате…

— Зоран…

…

— Мои соболезнования по Богдану…

— Да…

— Он был настоящим…

— Дерьмом.

Перес рассмеялся

— В разведке нет дерьма. Если у тебя есть дерьмо, используй его для удобрения. Коллега.

— Это точно.

— Что-то известно по тому, кто его?

— Псих. С ПСД. Гораздо интереснее, кто за ним может стоять

— И кто же?

— Русские.

— Русские — удивился Перес — а как насчет Юрия?

— Он тут не при чем. Это похоже, русская мафия. Они используют криминал для решения политических задач

— Хорошо. Моя помощь нужна?

— Нет, пока нет. Здесь справятся.

— Это хорошо. Потому что мне твоя нужна.

…

— Меня вызывали наверх

— И?

— Поручили написать меморандум по Сербии. Два дня.

Божаич хлопнул в ладоши.

— Так это отлично, друг мой. Покажешь завтра? Оговорим акценты.

— Моему шефу не нравится то, что у вас происходит. И мне тоже.

…

— Обязательно было убивать? Договаривались по-другому.

— Кого — убивать?

— Ты черт возьми, знаешь. Думаешь, я поверю в психа с ПТСД и русскую мафию?

Божаич перестал улыбаться

— Что-то я не пойму о чем ты.

— Зоран, ты все прекрасно понимаешь. Когда на мостовую начинают валиться трупы, Госдеп начинает дергаться похлеще локтя скрипача. И не только Госдеп. Начинают задавать вопросы. А ты знаешь — у нас не ждут ответов. У нас их придумывают сами.

— Так тебе и поручили их придумывать, верно?

— Да, и еще. Твоя доля за прошлый месяц уйдет сегодня. В двойном размере.

— Ты меня что, купить собираешься?

Божаич улыбнулся.

— А разве я этого еще не сделал?

25 мая 2022 года. Штутгарт, Германия. Станция ЦРУ

Закончив на сегодня работу — Перес рванул по прекрасной автостраде в Штутгарт. Вопрос, который надо решить — должен быть решен и никак иначе.

В Штутгарт он приехал как раз к ночи — дороги в Германии были таковы, что до любого крупного городского центра Германии можно было добраться даже не за сутки — а за пару часов. Штутгарт, промышленный мегаполис — на сегодня закончил свою работу и собирался развлекаться до утра. Немцы любят работать так же как и развлекаться — без тормозов, без границ, без лимитов. Как автобан — конец всех скоростных ограничений.

Центр города — настоящий ад. Проститутки, женского и мужского пола, трансы, двухметровые негритянки в мини, арабская и албанская шпана с полными карманами колес, дикая музыка из всех щелей, неон. Здесь можно за одну ночь совершить все смертные грехи, какие только существуют, и парочку из тех, что в Библии не упомянуты. Вон там, например, в том здании — клуб для скотоложцев. Они не имеют вывески, потому что если найдет полиция — будет дело за жестокое обращение с животным. А вот недавно судили педофила, так его оправдали, потому что он давал деньги детям — и как отметил судья в своем решении — для многих из детей это был основной источник денег.

Но веселый хаос — является таковым только на первый взгляд. Вон стоит Мерседес с подсвеченным неоном днищем — это албанские дилеры. Они следят за порядком, это их улица. Тут без их ведома ни один чек не уйдет…

Но Пересу нужно было дальше, потому он проехал всю улицу и свернул в бывшую промзону. Когда то тут делали телевизоры, хорошие немецкие телевизоры. А потом телевизоры стали делать в Китае, завод обанкротился, бывшие производственные корпуса стояли какое-то время — а потом их переделали под всяческие развлечения…

Он подкатил к клубу, носящему название «Воу». Немцам это слово ничего не говорило, только свои знали, что так называется чеченская боевая башня.

Ему преградил путь бодигард.

— Ле, ты к кому?

Перес остановился

— Адама позови?

— А кто ты такой чтобы звать Адама?

Перес показал поддельное полицейское удостоверение

— Живо, а то завтра вы все в иммиграционный суд поедете…

Качок напряженно размышлял. С одной стороны — он привык презирать служителей закона, для него это были «лохи». С другой же стороны — его род немало денег вложил в то, чтобы отправить его в Европу. И не просто в Европу — в саму Германию. И в горах немало рассказывали про то, что тут полицию не купить, и если вести себя неподобающим образом — то вылетишь отсюда, и больше уже не заедешь. И все деньги, которые с трудом собирала родня — будут потеряны.

Просили не его, просили Адама. И качок решил не обострять лишний раз… в случае чего, это ему отсюда ехать, не Адаму

Он достал рацию с эмулятором Зелло…

— Брат, это я. Тут полиция, Адама просят. Нет, один…

…

Адам вышел через десять минут — это был здоровый, бородатый, бритый налысо здоровяк. Он уже понял, что здесь к чему, помимо этого клуба и еще другого у него три жены были, рожали они исправно и пособие тоже получали исправно. Но руки он лишний раз не распускал.

— Ты кто? — спросил он — если вопросы есть, все в рабочее время. Я законы знаю — ночью допрашивать нельзя.

— А у нас разве допрос? У нас беседа.

— Все равно. Я сейчас адвоката вызову, с ним и говорите!

Перес кивнул. Только достал телефон

— Вызывай. Только сперва сюда посмотри.

Адам посмотрел, изменился в лице.

— Это чо? Это Зелимхан что ли?

— Ага. Позвони ему и спроси, кто я такой.

…

Разговор с Зелимханом был недолгим, и после этого с Пересом говорили уже совсем по-другому.

— Извините, эфенди, не признали вас. Если бы знали, что вы друг Зелимхана. Заходите, я вам стол накрою…

— Стол не нужен.

Перес нашел в телефоне другую картинку

— Знаешь его?

— Первый раз вижу. Это кто?

— И немудрено. Зовут его Панин, полковник Александр Панин. Он в Белграде проживает.

— Вояка что ли?

— Нет, мент. Его надо убрать. Как можно быстрее.

Адам хищно улыбнулся

— Г…о вопрос

…

— Ле, а деньги?

— Деньги Зелимхану. Спросишь у него.

Чеченец кивнул, хотя он был явно разочарован

— Хорошо…

Ничего этого я не знал — но эта история спасла мне жизнь. Жадность заказчика сыграла мне на руку — чеченец из диаспоры, которого припахали «за спасибо», назло медлил с отправкой бригады — и киллеры по мою душу прибыли в Белград, когда было уже поздно.

26 мая 2022 года. Белград, Сербия. День шестнадцатый

Несколько телефонов с заранее оплаченными картами — были куплены давно, еще в самом начале Игры. Теперь один из них пошел в дело.

Люба Йованич взял трубку сразу.

— Да?

— Так не отвечай. Мошенники запишут и деньги с карты украдут.

— Это вы, полковник?

— Да. Нас слушают?

— Не знаю.

— Помните, где мы разговаривали последний раз. На улице?

— Да.

— Скамья справа. Там подарок.

— Понял. Большой?

— Пара СИМок. Давайте быстрее.

— Понял.

…

Люба Йованич — не был плохим человеком. Он не был и хорошим человеком.

Он был обычным человеком. И это и было самым страшным…

Он родился в Белграде, его отец был полицейским, мать — работала и смогла завести свой маленький бизнес — к тому времени родители уже развелись. Он родился и вырос в девяностые, сформировался как личность в те времена когда любой пацан на районе мог сказать, какая группировка контролирует этот район. И то, каким было время тогда — определяло то, каким он стал сейчас…

Машина, в которой он сидел — стояла в районе Петли, самой известной многоуровневой белградской развязки. Зоран Божаич, вставив в ухо наушник, слушал запись.

Прослушав ее до конца, он презрительно хмыкнул:

— Бред. Паранойя…

— Я и не сомневался — поддакнул Люба.

— Кто еще это слышал?

— Кроме меня — никто.

Божаич вопросительно посмотрел на Йованича.

— Видите ли… министр был у президента несколько дней назад. Была дана команда обвинить Божаича по делу Никич, не допустить его участия в выборах.

…

— Это было поручено русскому. Полковник Панин. Его нанял Василий Никич, но я думаю, он связан с ФСБ.

— Продолжайте

— А эту запись — он мне передал вчера.

— А почему вы не передали ее министру?

— Именно потому, что он — министр.

Божаич понимающе кивнул

— Ста достаточно будет?

— Не совсем.

— Чего же вы хотите?

— Должность министра.

Божаич вопросительно поднял брови

— Когда вы станете премьер-министром.

Божаич засмеялся

— Вы мне положительно нравитесь.

— Что ж, похоже, что вы — нравитесь мне.

— Тогда по рукам. А эта запись — будет вашим вкладом в предвыборный фонд, скажем так.

Йованич понял, что денег не будет. Но если он и был разочарован — то не показал этого. На посту он заработает куда больше.

— Остается еще русский. Он может десяток таких записать.

…

— Он мне доверяет.

Божаич кивнул

— Тогда это не проблема…

* * *

Йованичу я не доверял. Я вообще больше никому не доверял. Тем более — помощнику министра, который назначил мне встречу в очень подозрительном месте — рядом со строительной площадкой прямо у Дуная, где костистым скелетом торчал второй небоскреб комплекса Белград-Сити. Их должно было быть как минимум три — небоскреба в новом деловом центре Белграда, первый даже успели достроить на китайские и арабские деньги. А потом — грянул коронавирус, упали цены на нефть — и второй небоскреб так и остался недостроенным остовом, изуродовавшим белградский пейзаж…

И снайперу там — было укрыться проще простого…

Он там и был — снайпер. На уровне четырнадцатого этажа.

Я видел его в китайский наблюдательный прибор, купленный по сходной цене. Борода, черная ветровка с капюшоном. Я видел его винтовку — СВД.

Наощупь достал телефон, набрал сто девяносто два…

— Полиция?

…

Переместившись в другое место — я видел все своими глазами, и даже снимал издалека — с насадкой. Как появился мобильный отряд жандармерии, как снайпер бросил длинную, слишком длинную, чтобы ее можно было скрыть, винтовку, как он попытался скрыться и ему это удалось. Как появился Люба Йованич и на повышенных тонах начал что-то объяснять жандармскому офицеру. Как в этот момент обыскивающие стройку жандармы вынесли винтовку, и Йованич буквально взбесился, он даже попытался ее вырвать — это он зря, кстати.

И все же — какая мразь… и этот решил — из грязи в князи…

Но теперь им пару дней будет не до меня. А мне больше и не надо…

27 мая 2022 года. Белград, Сербия. День семнадцатый

Ну, вот, собственно и всё.

То бишь — хватит с меня. Я сделал для этой страны все что мог. Но сербы в очередной раз сами выбирают себе судьбу. Зоран Божаич еще в начале года был никому не известным скромным политическим клерком, а сейчас он возглавил партию вместо погибшего на боевом посту соратника — и опросы показывают, что они гарантированно в парламент проходят. На четвертом или даже на третьем месте.

Учитывая динамику и вообще все то, что в мире происходит — через несколько лет они неизбежно победят.

И потом не надо хвататься за голову и гадать, откуда что взялось. Вы человека в политике знаете меньше года, вы вообще о нем ничего не знаете, кроме того что он вам втирает — но уже готовы отдать ему десять процентов голосов в Скупщине, человеку, о котором ничего не известно. Ребят, это даже не популизм. И уж точно не политика. Это инфантильность. Вы как пятилетняя девочка, к которой подошел взрослый дядя и сказал, что отведет ее к родителям, которые там за углом ее ждут. И она доверчиво дает руку…

Есть еще один анекдот… неприличный правда. Пошел охотник в лес, увидел медведя, выстрелил, промахнулся. Медведь его за это изнасиловал. Мужик снова взял ружье, пошел в лес, увидел медведя, выстрелил, промахнулся. Медведь его за это снова изнасиловал. Потом еще раз. На восьмой раз пошел охотник в лес, увидел медведя, выстрелил, промахнулся. Медведь схватил и спрашивает: — «Мужик, я не понял. Так ты охотник или п… рас?»

Если нас нажаривают раз, потом еще раз, еще раз и еще — то надо задуматься. Проблема не в них, а в нас, верно? Вот есть такое понятие, государственный муж. Верно? А никогда не задумывались, а кто тогда жена? А жена это мы с вами, дорогие мои. Общество. Народ. И то, что тут между нами происходит из года в год, из одного выборного цикла в другой между нами — это даже не секс с обещанием потом когда-нибудь жениться. И не изнасилование, как мы потом вопим. Это политическая педофилия. Мы, общество, из раза в раз, из одного выборного цикла в другой, опять и опять доверчиво даем руку очередному политическому педофилу, готовому по полной программе воспользоваться нашей наивностью. Но с начала девяностых, когда стали возможными конкурентные выборы — прошло три десятка лет. Взрослеть пора, верно?

Но так и не взрослеем.

Но была еще одна страна. Которая посадила меня за решетку, а потом выпнула вон. И к которой тем не менее, я все еще испытывал чувство родины.

Да, именно так. Испытывал чувство родины.

* * *

Резиденту российской разведки в Белграде я назначил встречу на Ташмайдане, это рядом с памятником Николаю II. Посольство было недалеко, я позвонил и сказал, что у него есть полчаса на то чтобы добраться до места и получить информацию, которую я собираюсь ему передать. Или так или никак.

Он согласился. За такое время покушение никак не организуешь — тем более что тут что-то вроде городского парка, а доминант нет, снайпера нигде не посадишь. Не на храме же сажать — тем более что и времени нет.

Место тут приметное, один из лучших в Белграде парков. Довольно диковатый, камни, на которых удобно сидеть, большой, старинный храм и памятник — человеку, который спас Сербию и все сербов, и которого на родине считают неудачником и тряпкой. Да, это Николай II, последний русский самодержец. Изучая историю на сербском, начинаешь кое-что понимать… когда немцы перебросили на помощь австро-венграм мобильные ударные силы, а Болгария ударила Сербии во фланг — союзники не слишком то спешили на помощь, несмотря на то что контролировали Средиземное море и могли высадиться в Салониках, это была бы никак не высадка в Галлиполи[24]. И тогда Николай Второй направил союзникам ноты с угрозами — если Сербии не помогут, Россия заключит сепаратный мир и выйдет из войны. Именно отсюда кстати эта история с сепаратным миром и идет. Союзники помогли, они не могли не помочь. Но когда год спустя Николаю самому потребовалась помощь — эти угрозы ему припомнили. Николай II в Сербии так же популярен, как в Болгарии его дед, Александр II — болгары считают его и своим царем и называют Освободителем. Николай II, как думают сербы, повторил выбор их князя Лазаря перед битвой на Косовом поле выбрав Царствие Небесное вместо земного. А у нас Николая II как только не проклинают внуки и правнуки тех, кто расстреливал русских людей…

— Недавно поставили.

Я повернулся. Это был резидент

— Присядем…

Мы присели рядом на крупные, теплые от дневного тепла камни

— Вы просили встречи?

— Да, верно.

Резидент сел рядом, прямо на оградку

— Вы знаете, что вы в розыске?

— Да, знаю. И знаю за что.

— Не хотелось, бы говорить, что я вас предупреждал…

— Так и не говорите. Сегодня — завтра я покину Сербию, вероятно — навсегда. Но перед тем как я это сделаю, я должен сообщить вам, а точнее вашей службе нечто очень важное. Нечто, что может повлиять на российскую политику здесь, на Балканах.

Резидент кивнул.

— Начнем с того, что многое из того что я скажу — это мои догадки. Оперативным путем многое установить не удалось, нужно полноценное уголовное расследование. Я его провести не могу, я сам в розыске, да и это вышло за рамки того дела, что я вел изначально. Но это единственная непротиворечивая версия произошедшего.

Резидент кивнул.

— Итак, депутат Скупщины и кандидат в президенты Сербии Богдан Жераич. Молодой, харизматичный, вроде как евроориентированный. Но это только на первый взгляд. Родственники у него связаны с организованной преступностью. А сам он — под давним колпаком спецслужб.

…

— Его куратор и одновременно человек, который присматривает за ним от имени тех, кто все это организовал — а это организованное подполье из бывших и действующих сотрудников спецслужб — это Зоран Божаич. Его нормальной биографии мне так и не удалось найти, большинство из того что известно о нем — липа. У него есть свои кураторы — но они и не подозревают, что у Зорана далеко идущие планы. Он и сам метит в премьер-министры или президенты Сербии.

…

— Я не знаю, случайно или нет встретились Богдан Жераич и Аня Никич — или Зоран сначала нашел ее, обработал, а потом подложил под шефа. Важно то, что в какой-то момент Аня стала работать на Зорана, не знаю на идеологии, деньгах или чем ином, как он ее завербовал. Может, подстроил арест, потом вытащил. Важно то, что он и сам ее трахал время от времени. Доказательств у меня нет, но это единственная версия…

…

— Я сам работал опером. Долго. И сам грешен, и много грешен. Агентов — женщин как то надо мотивировать. Это едва ли не лучший способ. Раньше если всплывет — за такое пинка под зад и из органов. Моральное разложение это называлось. Если уж очень нужен — на партийном собрании так вмандюрят! Но это раньше. Нас так учили. А наше поколение — уже творило что хотело.

Я вздохнул.

— Раньше все со смехуечками воспринимали этот бред — парткомы в оперативных подразделениях, проработки по части морального облика — ну бред же. Понятно, что никто этому облику соответствовать не мог. А начальство пользовалось — все кто работал, гарантированно под статьей ходили. А вот теперь я понимаю, как советское государство было тогда право с этим моральным обликом. Понятно, что никто не соответствовал. Но все понимали, что надо. И когда что-то творили, понимали, что не дело делают. И это оберегало от того чтобы нырять в дерьмо с головой. Хоть какие-то рамки — но были. Стыд, в конце концов — был. А сейчас никаких краев нет. Совсем. Все в дерьме по уши как свиньи и считают, что так и надо. Лежат и довольно хрюкают. Ни стыда больше нет, ни совести. Своё не пахнет. Извините, отвлекся…

…

— Так вот. Аня сорвалась из-за постоянного стресса. Проблемы с официальным парнем, давление с нескольких сторон, необходимость постоянно врать, в том числе и себе самой. Отправилась в разгул на набережной Белграда. Там ее снял Спиро Леши. Но это видели. Зорану позвонил Иво Хребанович, который давно был у него на крючке, а ему позвонил владелец дискотеки, куда Хребанович поставлял, скорее всего, наркотики. Зоран приехал, но Спиро Аней уже попользовался. Больше ему ничего и не надо было — снять глумливый ролик и выложить в сеть. Он просто подонок. Но он и не думал убивать.

…

— Я не знаю, узнал ли Зоран про ролик. Может и узнал. Пришел в ярость, выбросил телефон Ани в Дунай — вот с этого момента мы не можем ее отследить. Он повез ее к себе, прочистил мозги, заодно и трахнул. Потом повез к Богдану. Думаю, он обработал и его и ее — и повез мириться. Там они и помирились. Вот — разгадка именно трех мужчин. Богдан был третьим. Зоран Божаич — вторым…

…

— Судя по всему, Богдан после того как они помирились, приказал отвезти ее домой как обычно. И вот тут что-то произошло. Я думаю, Зоран не хотел убивать Аню. Аня видимо устроила очередную истерику, угрожала все рассказать или уехать или что еще. Рассказать было что — Богдан явно не обрадовался бы, узнав что Аней пользуется его верный помощник. Зоран сорвался и убил ее. Видимо случайно. Потом — не придумал ничего лучше, чем отвезти ее и бросить недалеко от того места, где как он знал жил ее отец, человек психически нездоровый. Но тут — он ошибся и ошибся роковым для себя образом. Он не знал, что сбрасывает труп рядом с моим домом. Что фермер обнаруживший труп — прибежит ко мне. Что я в конце концов — соглашусь участвовать в уголовном расследовании, которое он до того успешно спускал на тормозах. Что меня не удастся направить по ложному следу. Что, наконец, МВД враждебно отнесется к намерениям Богдана Жераича стать президентом и прикажет мне найти доказательства его причастности к убийству Ани Никич. С тех пор он в основном отбивался, реагируя по факту.

…

— Бывшего футболиста Партизана Радослава Илича убили за то, что он неосознанно знал и мог выдать часть плана Зорана. Зорану надо было, чтобы Аня продолжала связь с Богданом Жераичем, а не уехала из Белграда в Европу с Лазарем Михаличем. Он приказал своему агенту Иво Хребановичу заставить Илича сказать при всех в раздевалке Лазарю что Аня б… Это не прошло — Лазарь бросился на Радослава с кулаками и не поверил — он слишком ее любил. Когда Зоран понял, что это не прошло, он решил через Хребановича устроить скандал с наркотиками в раздевалке. Но опять не повезло и не повезло сильно. Илича поймал тренер, прежде чем он успел что-то сделать и выгнал из клуба. Илич был опасен тем, что знал все это. И мог заставить сильно усомниться в излагаемой Зораном версии отношений Ани и Лазаря, Ани и Богдана. Поэтому — когда мы вышли на него, Зоран сильно испугался и послал исполнителей мафии убрать его.

…

— Агент Лазаря, Иво Хребанович был еще опаснее — он тоже все это знал, плюс знал, кто приказывал все это делать — Зоран Божаич. Когда Зоран пришел и сказал, что надо отдать контракт Лазаря — он отдал, потому что был агентом Зорана. Против куратора он не пошел бы. После чего бежал из страны — он понимал, что теперь Зоран его рано или поздно убьет. Зоран не ожидал, что мы найдем Хребановича в Минске. Хребанович ничего не сказал, он хотел вернуться в Белград, понять, кто мы какие и какая сила стоит за нами — и поторговаться. Богдан был еще жив — и если бы Хребанович заговорил, он понял бы, какую игру ведет его помощник. Потому Зоран послал еще более опасную группу убийц, чтобы они убрали Хребановича еще до того, как он доедет до Белграда. Это и случилось.

…

— Профессор Биляна Скрибич, которая подписала протокол вскрытия Ани — скорее всего либо была агентом спецслужб, либо ее шантажировали, либо угрожали. В ее кабинете полно фотографий людей в военной форме. Аня была беременна, возможно, что не от Богдана. Профессор упустила этот момент при вскрытии, но когда я поймал ее за руку, вывернулась, придумала правдоподобное объяснение. Ее явно убили, потому что она слишком много знала. И могла заговорить. Я надеюсь — тело Ани еще не выкрали из морга Белградского университета. Если так — надо проводить повторное вскрытие, причем комиссионно и с участием врачей из других стран. Думаю, профессор еще много о чем умолчала…

…

— Потом в какой-то момент Зоран понял, что теперь для него смертельно опасным становится его собственный шеф. Он не мог не подозревать неладного — в конце концов, он знал, что с Аней уехал именно Зоран. Под него копало МВД, его могли в любой момент вызвать на допрос, и он мог это и сказать. Блокировать информацию о связи Богдана и Ани не удавалось, МВД совершенно точно знало. И Зоран понимал, что если кто-то в МВД хочет уничтожить Жераича — он это сделает, возможности есть. Вместе с ним утонет и он сам, а может и крайним в этой истории станет. Тогда он придумал новый план.

…

— Первым делом он нашел меня и заставил выслушать свою версию произошедшего, активно намекнув, что это Милан, отец Ани — изнасиловал и убил собственную дочь. Потому что понял, во что она превратилась в Белграде — в шлюху. Как не чудовищно — а больше некому. Потом я рассказал это Василию Никичу. Тот позвал своего брата и потребовал объяснений. Брат сорвался и застрелил его.

…

— Потом я думаю, люди Зорана взяли Милана. Но не сдали в полицию. Наверное, сам Зоран поработал с ним и подтвердил, что именно Богдан Жераич убил Аню. И что он саботировал расследование. Но он честный офицер и не может больше подчиняться приказам убийцы. Потом он дал ему мою винтовку и отправил на крышу — убить Богдана. Я просчитал — Милан не смог бы добраться до моего дома, вскрыть его, вскрыть сейф, украсть винтовку, вернуться в Белград, найти, где будет митинг, найти подходящую снайперскую позицию, взобраться туда и застрелить кандидата в президенты Жераича. У него не хватило бы времени — элементарно. Он только что потерял дочь и убил своими руками брата, который обвинил его в том, что это он изнасиловал и убил Аню. Его бы десять раз задержала полиция — которая уже разыскивала его за убийство. Он не смог бы вскрыть мой сейф, тем более так быстро. Ему помогли и помогли очень профессионально. Это Зоран руками Милана организовал убийство своего шефа. Чтобы самому занять его место.

…

— Что теперь. Свидетели мертвы. В живых Лазарь, который ничего не знает, и я. Зоран будет активно раскручивать имидж преемника погибшего от рук правого киллера политика, надежды Сербии — и сам будет прорываться во власть, не в эту каденцию, так в следующую. Скорее всего, в этот раз он попробует избраться в Скупщину, почти наверняка у него это получится.

…

— Теперь о том, что вы не знаете — а я знаю, что Зоран уже контактировал с вами. Он связан с ЦРУ, работает на них. Тот телефон, на который звонил Иво Хребанович в ту ночь — это рабочий телефон Зорана. За месяц он девять раз светился в районе посольства США. Он давно на связи и скорее всего не только в Белграде. Это первое. Второе.

…

— Контакт Лазаря Михалича. Он его переписал сначала на себя. То есть, это он в случае удачного трансфера получит миллион. Но потом он еще раз его переписал.

…

— Переписал за день до убийства Иво Хребановича, за четыре до убийства Богдана Жераича. Это мог сделать только сам Зоран, потому что все контракты направляются в УЕФА, там проверяют документы. Переписал вот на этого человека.

…

— Горан Николов, по документам болгарин, но играл в немецких лигах, затем там же стал футбольным агентом. Футбольный агент — это его прикрытие, он любит на самом деле футбол. Если заказать его проверку — то можно увидеть, что он владелец, по крайней мере, тридцати фирм. Включая вот эти две.

…

— Беркат холдинг. Беркат на чеченском языке — значит прибыль, выгода. В Германии об этом понятия не имеют. Он зарегистрировал это название, значит, почти наверняка имеет связи с чеченской диаспорой. Я кстати проверил и это — он отправил, по крайней мере, пять игроков на Кавказ за последний год. А это значит, он связан с кавказским криминалом и политикой совершенно точно. А вот вторая.

…

— Соларис групп. Вот распечатка из отчета независимой исследовательской группы, занимавшейся вопросами каналов поставок оружия вооруженной сирийской оппозиции. Соларис групп фигурирует тут на каждом шагу, это явно прокладка, через которую идут поставки с болгарских оружейных \заводов на Ближний Восток. Заказчик — компания Мехатроник-США. Фигурирует как крупный поставщик по оборонным контрактам для Пентагона. Можно предположить, что Мехатроник при необходимости — предоставляет прикрытие и ЦРУ. Я предполагаю, что у Божаича не было денег расплатиться за совершенные в его интересах убийства — и он, таким образом, решил вопрос. Передал контракт на перспективного игрока тому, кто может извлечь из него выгоду, и кто может за него расплатиться с исполнителями заказных убийств. Чеченская мафия, а возможно — что в деле замешано, или, по крайней мере, знает о происходящем — и ЦРУ.

— Все это выглядит как то… неправдоподобно. Вам так не кажется.

— Неправдоподобно, потому что вы не хотите ничего видеть. Зоран Божаич убийца. Он убил Аню Никич, заказал убийства Богдана Жераича, Иво Хребановича, Радослава Илича, майора Савича из оперативной группы. Вместе с Савичем в засаде погибли десяток жандармов и офицеров полиции, двое гражданских были убиты взрывом. Почти наверняка Божаич виновен в смерти профессора Скрибич, он косвенно виновен в смерти Василия Никича и Милана Никича. Я подозреваю, что он приходил в российское посольство и принес клятву верности. Но его клятва ничего не значит, он предаст нас, как и раньше предавал. Он связан с американцами. И он виновен, по меньшей мере, в пяти убийствах. На него будут давить — и мы и американцы. Но мы никогда не сможем надавить на него сильнее, чем они. Потому иметь с ним дело — все равно, что иметь дело с чумой. Рано или поздно все это всплывет. И все кто хоть как-то с ним связан, окажутся по уши в дерьме. Пусть это будут американцы. Не мы.

— Вы понимаете, что такие решения принимаются намного выше?

— Понимаю, — сказал я, — в этом пакете все, что у меня есть. И запись с моим изложением произошедшего. Моей версией. Отправьте это в Москву. Я, по крайней мере, попытался. Я знаю, что доказательств мало, и это никому не надо. Но я буду знать, что я попытался…

— Я понимаю…

Резидент взял пакет, посмотрел на него…

— Только одну копию записали. Больше нет?

Опа…

А вот это провал…

Вот чего ему не стоило говорить — так вот этого. По крайней мере, не здесь и не сейчас. И не так. Сказав это, он показал мне, что он заинтересован в том, чтобы эта информация никогда не всплыла.

Провал…

— А что? — спросил я — Интересует?

— Интересует.

…

— Так что. Есть еще?

— А с чего интересует то?

— А с того. Так есть?

— Есть.

— И где?

Я улыбнулся.

— Скажем, далеко. И в случае смерти… сами понимаете. А что — интересует, товарищ майор? Что глаза-то забегали…

— А то, что ваша деятельность в Белграде, скажем, в корне расходится с нашими интересами. Послу уже звонили. И выказали недовольство.

— Кто звонил?

— Глупостей не говорите…

Да…

— И что? Попробуете меня в чемодане отправить на родину, как во времена Холодной войны?

— Ну, зачем так? Прокуратура напишет запрос — мол, просим экстрадировать такого то и такого то. А там, в Москве уже продолжим беседу.

— И получится?

— Что?

— Экстрадировать? Когда последний раз получалось? На вас уже как на идиотов смотрят.

Резидент тоже улыбнулся

— А знаете, Александр Иванович. Думаю, в этот раз все получится.

Да я уж вижу, что получится. Потому что в этот раз Америка не только не будет против — но и будет всячески способствовать. Верно?

И вон — молодцы уже нарисовались. Силовое прикрытие. Как не боятся…

Мрази. И еще соотечественники, мать твою. Братья. Чем иметь такого брата, лучше буду сиротой…

— Что это ты мне предлагаешь? — громко сказал я.

Резидент поморщился.

— Не кричите. Просто продолжим разговор в посольстве. Копии придется отдать. Если не хотите в розыске числиться.

— Розыске? — еще громче сказал я — Это ты в розыск пойдешь, козел! За наркоту!

— Что?

— Ты мне что, торговать наркотиками предлагаешь? Да пошел ты!

А вот это уже мое… так сказать, алаверды нашим доблестным рыцарям плаща и кинжала, окончательно потерявшим даже представление о совести. Думают, что они крупные такие геополитики, что с ними за столом авторитетные дяди сидят, по-взрослому трут. А по факту они Родиной вразнос торгуют, и стоят не больше мятого трёшника…

Козлы.

Чисто ментовская подлянка. Он не поинтересовался, почему пакет такой большой — а зря. Потому что я вчера купил с рук дозу героина. Засыпал ее в пакет и долго тряс. Там теперь половина этого героина по стенкам, половина — на донышке. Но не особо видно. На языке юриспруденции — следовые количества.

Не знаю как в Сербии — но в России самого мизерного количества героина как особо опасного наркотика — хватает для возбуждения уголовного дела.

Любой опытный полицейский — на пакет обратит внимание. Конечно, они откупятся, это не Лондон, в конце концов. Но прилетит знатно. Да и этому деятелю думаю — расшифровка в центре сербской столицы с пакетом из-под героина — карьере не поспособствует.

Скорее досрочно ее завершит.

— Помогите! — заорал я, краем глаза увидев полицейскую машину. График патрулирования я тоже узнал.

…

— Помогите!

Резидент побледнел.

— Ты чего, с. а!?

— Они тут наркотой торгуют!

…

Посольские безопасники сделали, что могли. Рванули на помощь — но я уже выхватил пистолет. Правда, держал его незаметно. Но они видели.

— Завалю, твари, — тихо, но доходчиво сказал я. — У меня сообщник с гранатой рядом. Ща кишки по всей площади собирать будут.

Один из безопасников выхватил пистолет. Другой нет. Они не знали, что делать.

И тут — за их спинами синим полыхнули полицейские огни. Центр города, сейчас еще экипажи подскочат…

— Полиция! У него пистолет!

В полицейской машине открылись дверцы. Я с силой оттолкнул резидента от себя, сунул в карман пистолет.

— Бывай. Штирлиц.

Я вскочил со скамейки. Увернулся от попытки захвата одного посольского, уронил другого — все же двадцать лет на улице. И рванул к остановке трамвая.

На ходу обернулся — есть. Полицейские — их было всего двое — решили вязать этих. Мои приметы передадут — но я успею.

На остановке скинул яркую куртку, остался в одной серой, плотной рубашке

Ушел, похоже…

Больше у меня не было никого и ничего…

28 мая 2022 года. Теплице, Чехия

Теплице, небольшой город, примерно в сотне километров от Праги и в полутора десятках от немецкой границе — один из тех маленьких городков на границах великих империй, где встречаются культуры, народы, судьбы и целые цивилизации. До войны — это был Теплиц, типично немецкий городок на границе, бальнеологический курорт со стопроцентным почти немецким населением. В тридцать девятом здесь радостно приветствовали германскую освободительную армию, а в сорок пятом пришла пора собирать манатки. Пришедшие с новыми освободителями чехи жестоко расправились с предавшими их соотечественниками, дав двадцать четыре часа на сборы. Гнали к границе пешком, по дороге издевались. Кого-то говорят и пристрелили, но так это или нет — никто не знает. Свидетелей уже не осталось.

Под чешской властью — этой части немецкой Богемии возродиться так и не удалось. Расселяли сюда по разнарядке, понастроили панельных домов с убогими клетушками. А как только колесо истории (а может и генотьбы, кто знает) сделало очередной круг — гордые чехи рванули через границу работать на своих бывших хозяев — социализм построить не удалось, а кушать хотелось. В девяностые — город потерял до половины своего постоянного населения.

Но сейчас он опять возрождался. Частично на деньги ЕС, которые выделялись на реновацию таких вот медвежьих уголков, частично за счет того что чехи опять могли позволить себе санаторный отдых, частично — за счет приезжих из бывших республик СССР. Очень удобное оказалось место. Квартиру в панельном доме, в котором ни один европеец жить не будет, но русского таким не испугаешь — можно купить примерно по ценам аналогичного метража в дальнем Подмосковье. Если купил жилье — проще оформить вид на жительство и разрешение на работу получить. В двух десятках километров — граница Германии, можно работать и там если язык выучил. Девяносто километров — и Прага, по русским меркам это рядом. А от Праги — по шикарным автобанам куда угодно: Вена, Будапешт, Варшава, Берлин. Хоть куда.

Местечко привычное, с тонким привкусом соцреализма. Так что здесь на улицах русскую речь можно услышать не реже, чем английскую, и даже русские магазины появились.

Что же касается Саула Рабиновича, только приехавшего из Берлина — хоть все в ЦРУ и считали его русским — русским он не был. Он был и оставался евреем из местечка, и от густого духа социалистического реализма, с его обшарпанными бетонными домами — курятниками, раскисшими грядками с цветами во дворах, машинами, стоящими прямо посреди грядок, сидящими на корточках молодыми людьми в спортивных костюмах и наивными громадными муралами на торцах домов — его просто тошнило. Он буквально физически чувствовал, как время здесь не идет, не бежит — оно вязнет в раскисшей от дождя трясине, оно обессмысливается, движение вперед подменяется громкими лозунгами, которые ничего не значат ни для тех, кто их произносит, ни для тех, кто весь этот бред слушает. Где-то там — придумывают новую модель Айфона, очищают океан от мусора, думают о коммерческих полетах в космос как о реальности. А здесь все одно и то же — хлябающая дверь подъезда, грязные потеки на стенах, каркающая ворона, которая что-то нашла в не закрытой мусорке и теперь созывает товарок на пир…

В Одессе, если уж на то пошло — смысла тоже было мало. Но там по крайней мере всегда было весело.

Мир разделился не на два или более враждующих лагерей, разделение куда более призрачно. Но оно есть. В Калифорнии могут придумать айфон, а в Нью-Йорке найти деньги на его производстве. В Шанхае могут этот айфон сделать, а заодно сделать и десяток его копий без разрешения. В Лондоне, Париже или Берлине могут купить айфон. В Каире или Кабуле могут сказать, что айфон это порождение сатаны и любого кто его купит — ждет смерть. А вот тут могут айфон только украсть, как говорят русские — «подрезать» — но черт меня побери, если смогут его тут создать.

Он понимал что здесь — смердит, разлагается, но все никак не догниет гигантский труп коммунизма. И он понимал, что коммунизм это не зло — это порча, это вред человечества. Яблоко в корзине гниет, и от него начинают гнить остальные — но яблоко не зло и не хочет навредить другим яблокам, верно? Оно просто гниет…

Перед тем как идти — он оставил машину, зашел в магазин, купи польской водки и сухой колбасы. В самый раз. И сейчас он сидел во дворе и ждал, а у мусорных баков тусовались какие-то отморозки, которые нехорошо посматривали на Мерседес с немецкими номерами и явно чего-то замышляли. Если барсетку не найдут, то хотя бы магнитофон вырвут. Говорят, подонки часто вырывают и продают руль — унести просто, если там подушка безопасности — на авторазборе купят дорого…

Саул посмотрел на часы — нужный ему человек задерживался. Часы кстати были советские, Ракета-автомат, модель «города». Он купил первую серию на аукционе, заменил ремешок и отреставрировал. Там на безеле были названия городов… как минимум двух из них — Горький и Свердловск — уже не существует…

Когда рядовой по всем меркам, казавшийся ничем не примечательным кризис на Украине перерос в общеевропейский кризис и возвращение Холодной войны — американцы испугались. Сильно. Хотя этого и не показали. Оказалось, что три десятилетия работы дипломатов, политиков, военных — могут в одну минуту быть смыты как какашки в бачке. Никто не подозревал, что мир так хрупок. Что спокойствие так призрачно.

Никто из тех, кто встречал 2014 год — не мог предсказать, как он будет встречать год две тысячи пятнадцатый. Как и сто лет назад — точь-в-точь.

А последовавшие годы — принесли горькое понимание того, как мало, в сущности, изменился мир после времен Холодной Войны.

Одним из результатов этого нового понимания — был крах идеи цветных революций. В начале второго десятилетия — казалось, что найден некий новый инструмент, с помощью которого можно решить навязшую в зубах проблему обнаглевших автократов, каким-то одним усилием дать блага свободы народам, которые до того никогда свободы не знали. В конце этого десятилетия, которое вполне можно было назвать десятилетием утраченных иллюзий — американцы пришли к выводу, что ни в одной стране оранжевая революция не привела к какому-то качественно новому состоянию. Два майдана в Кыргызстане — привели к тому, что у власти меняют друг друга кланы воров и трайбалистов. Два майдана на Украине привели к гражданской войне и общеевропейскому кризису. Арабская весна закончилась настоящей катастрофой…

И хотя на уступки публично идти было нельзя — американцы понимали, что уступки необходимы. Потому неофициально — была достигнута договоренность о разграничении сфер влияния, о порядке согласования спорных вопросов и урегулирования конфликтов. Американцы поняли, что малые страны Восточной Европы — могут реально столкнуть мир к Третьей Мировой, и что в ней придется участвовать Соединенным штатам. Потому то и были достигнуты договоренности, наблюдать за которыми и разрешать конфликты поручили старым мастерам Холодной войны, которые имели имя на обеих сторонах невидимого фронта. Одним из таких мастеров был Саул Рабинович, еврей из Бруклина…

А вот и он…

К подъезду — подкатила новенькая БМВ, выглядящая до безумия дико в этом мире открытых мусорных баков и дыр на асфальте. Из нее выбрался старик, лет семидесяти, но бодрый еще, профессионально осмотрел двор. Конечно же, зацепился на Сауле, тот встал

— Привет, Алексей…

Русский повел его на кухню. Конечно же, кухня. Русские все время разговаривают на кухне, это еще одна русская особенность. Другая — русские там же и едят, у них нет разделения на кухню и столовую. Там, среди холодильников и плит — может решаться судьба мира…

— Как ты? — спросил Саул — выглядишь неплохо.

Русский, который ставил чайник, чтобы заварить чай — подмигнул

— Не дождешься. А ты как?

— Сердце пошаливает. А так все нормально.

— У меня есть знакомые. Ты где лечишься?

— В Бетезде.

— В Америке лечиться себе дороже. Лучше езжай в Израиль, там лучше

— В Израиле мне делать нечего.

— Вот как? Ты же еврей.

— Я другой еврей.

Рабинович относился к тем евреям, которые считали, что восстановление Израиля до второго пришествия Мошиаха есть преступление.

— Ну, как знаешь. Что хотел сказать?

— Хотел сказать, что ты неплохо выглядишь.

— Это только видимость. Вот, в санаторий приехал… без этого уже никак

— Так ты сейчас оттуда?

— Да. Процедуры принимал.

— Видел я местные санатории…

— Так что не зашел?

— Нет, спасибо.

— И зря. Электроники у вас конечно много, а вот люди…

Вскипел чайник, русский стал заваривать чай

— Я бы хотел прояснить некое… недопонимание. Насчет Сербии.

— Недопонимание… ты это так называешь?

— Именно — терпеливо повторил Саул

— Как по мне вы нарушили базовые договоренности. Сербия находится в нашей зоне

— Мы ничего не нарушили. Кое-кто из наших превысил полномочия.

— Про Желиговского так же говорили.

— Про кого?

— Желиговского. Генерал польской армии Люциан Желиговский. Он захватил Вильно, а его непосредственный командующий, маршал Пилсудский заявил, что Желиговский вышел из подчинения.

…

— Только Вильно он не отдал.

Рабинович постарался придать телу более удобное положение на стуле без спинки, который русские зовут «табуретка».

Он восхищался русскими и ужасался им. Среди них были люди, острота и широта ума которых — делала их настоящими гениями. Вот этот… отставной полковник КГБ, но он восхищался его эрудированностью — старик не уступал всему Совету национальной безопасности США. Да что там не уступал — будь он на нашей стороне, мы бы и половины ошибок не сделали…

Но при этом — русские обладали удивительной приверженностью ко злу. Каждый русский — был готов в любой момент совершить любое представимое зло — и даже то зло, которое и представить себе невозможно. Такое ощущение, что с ними было что-то не так… что-то не так с этикой, с моралью, с богобоязненностью, наконец.

Хотя… если бы в США четверть века правил Джо Сталин, еще неизвестно, какими бы стали американцы…

И с этим как то надо было жить. Не забывая, что у них кнопка, и они в любой момент могут превратить США в ядерную пустыню…

— Человек, который является проблемой — ваш человек, русский.

— Да. Но что-то мне подсказывает, что Божаич ваш человек.

— Это не так.

— Нет?

…

— Тогда все понятно. Я тебя услышал.

Русский разлил чай, подвинул стакан

— Сахар бери сам, сколько надо. Вон там. Прессованный, настоящий, питерский.

— И что? Вот так — всё?

— А что ты еще хотел…

— Я думал… ты так не поверишь…

Русский положил себе в стакан кусочек прессованного сахара, помешал ложкой. Стакан был высокий, большой. И в настоящем железнодорожном подстаканнике

— Видишь ли, Саул. Я, как и наш президент — родился и вырос не в лучшем месте… скажем так. Да?

…

— У нас были компании. Хулиганские компании. Мы дрались. Если ты заходил в чужой район, то получал по морде, и с этим ничего было не поделать, да. Но были правила. Если, например ты провожал девушку — тебя могли избить только на обратном пути. Когда с тобой девушка — тебя и пальцем не могли тронуть…

…

— Так вот. Было еще одно правило. Называлось — слово пацана. Если ты говорил — тебе верили. Потому что так было принято. Если потом выяснялось что это ложь — тебя бы потом не поняли даже свои.

…

— Вот и тут — так. Ты сказал — я услышал. Но если это ложь — мы сильно не поймем друг друга. Очень сильно…

Формально границ в Евросоюзе не было — но фактически они теперь снова были. Блокпосты полиции и военных на дорогах — они появились во время кризиса с беженцами, потом — появилась такая проблема как коронавирус. Потом вроде как и с беженцами кризис потерял остроту и с коронавирусом — но посты на дорогах остались. Потому что границы проще поставить, чем убрать. И о том надо помнить…

Отъехав примерно пять миль от границы — Саул Рабинович загнал свой прокатный Мерс на стоянку. Там его ждал Шевроле с дипломатическими номерами. Начальник берлинской станции — сам в Чехию решил не соваться. Еще лет пять назад поехал бы.

Но не сейчас.

— Ну?

Рабинович достал платок, выпил испарину, которая выступила от неумеренного потребления горячего чая

— Договорился. Они не будут иметь претензий.

Начальник станции негромко хлопнул в ладоши.

— Отлично.

— Да ни хрена не отлично! — взорвался Рабинович — ты что, не видишь? У тебя на станции творятся хрен знает какие дела. Переса ты не контролируешь, а отвечать за него обязан. Мы все обязаны!

— Ты не все знаешь…

— Вот как?

— Вопрос не в Сербии как таковой. Мы должны работать. Несмотря на договоренности…

…

— Перес работает с русским резидентом в Белграде. Плотно работает. Вопрос не в том, что он может дать нам сейчас, а в том, что он сможет нам дать, когда вернется в Москву!

…

— Мы дали ему зеленый свет. С моей санкции мы подкармливаем его кое-какой информацией из наших источников. Делаем так, чтобы он выглядел перед Москвой умником. Как только он вернется в Москву и получит новое назначение, все это окупится сторицей.

— Это Перес тебе так сказал?

…

— Он человек с двойным дном. Двойной, если не тройной лояльностью. Я смотрел его досье — в его полиграфе есть тревожные симптомы, но это никто не захотел увидеть. Я не напишу об этом в отчете, чтобы тебя не подставлять. Но имей это в виду…

Информация к размышлению. Сербский путь часть 12

Миллениум

Излом тысячелетия.

Сербия слаба как никогда за последние сто лет. Проиграно три войны. От Югославии почти ничего не осталось. Потеряно Косово. В столице страны Белграде — руины от авианалетов НАТО.

Тем не менее, Слободан Милошевич не считает, что настало время уходить. Он готов действовать для того чтобы остаться у власти.

Ошибкой будет считать, что Милошевич боролся только против прозападной оппозиции. Его врагами были и леваки, и даже националисты. Он опасался всех, кто может стать популярнее его.

На жизнь Вука Драшковича, сербского демократического политика — совершается два покушения. Первый раз, 3 октября 1999 года на Ибарской магистрали, недалеко от города Лазаревац на его автомобиль наехал грузовик с песком. Драшкович и его жена получили лёгкие телесные повреждения, погибли трое охранников и зять лидера СДО. Второй раз, 15 июня 2000 года, в городе Будва на побережье Черногории Драшкович был ранен в собственной квартире — неизвестный стрелял в него через окно.

Пятнадцатое января двухтысячного. Суббота. Лютый холод. Бывший белградский полицейский Добросав Гаврич выходит из лифта гостиницы Интерконтиненталь и направляется к группе мужчин, обсуждающих футбол. Выхватывает пистолет и открывает огонь. Погибает владелец футбольного клуба, криминальный лидер Жельо Ражнатович по прозвищу Аркан. Потом выяснится, что он поддерживал Джинджича, помог ему бежать в Черногорию после первого покушения и готовился к штурму власти этой весной.

Весной, до которой ему не суждено было дожить.

Через месяц — так же, в ресторане за ужином застрелен министр обороны Югославии — видимо, это было ответом «братвы», которая прекрасно все понимала. Гаврич будет арестован в Латинской Америке в 2011 году за новые заказные убийства. Убийство Аркана не раскрыто и по сей день.

Убийство Аркана — развязало на улицах Белграда настоящую криминальную войну. Ее вели люди Любиса Бухи «Кум» (Группировка Сурчин); Душана Спасоевича «Шиптар» (Земунская группировка) и Милорада Луковича «Легии». Сурчинские — располагались в районе Белградского аэропорта, занимались сахаром и сигаретами, вместе с хорватами торговали угнанными в Европе машинами. К ним относился и сын Милошевича Марко. Земунскую банду возглавлял Душан Спасоевич, сельский бандит из деревни Велики Тырновац на крайнем юге Сербии — эта деревня издревле была оплотом торговцев героином.

Милорад Лукович, «Легия» — бывший солдат Иностранного легиона Франции. Участник боевых действий в Чаде, Ливии, Бейруте, Французской Гвиане, Ираке. Полковник государственной безопасности. Человек Йовицы Станишича, директора Сербской разведывательной службы. Командир Jedinica za specijalne operacije (Подразделение специальных операций). Это была уникальная структура — ударная единица полиции и одновременное силовое прикрытие Земунской группировки, получавшая долю от доходов от наркоторговли. И еще — ударная сила самого президента.

Двадцать пятого августа 2000 года бесследно исчез Иван Стамболич, бывший глава сербской компартии (до Милошевича) и как предполагалось будущий конкурент Милошевича на президентских выборах.

Пятого октября 2000 года после первого тура досрочных выборов президента — начались массовые беспорядки. Молодежь двинулась к правительственным зданиям, которые армия и полиция отказались защищать. Под давлением улицы — Милошевич подал в отставку. Президентом стал Воислав Коштуница, премьер-министром — Зоран Джинджич. Они сразу начинают интриговать друг против друга.

В декабре 2000 года прошли парламентские выборы, на которых победу одержала также демократическая коалиция, распавшаяся через два года после этих событий.

01 апреля 2001 года Слободан Милошевич был арестован в собственной резиденции по обвинению в превышении должностных полномочий и коррупции, и 28 июня по инициативе Зорана Джинджича был передан Гаагскому трибуналу.

В августе 2002 года из Сербии в Грецию бежит предприниматель Любиша Буха, который является крупным застройщиком и по совместительству одним из лидеров группировки Сурчин. Поводом для бегства служат непрекращающиеся покушения и наезды, в которых Буха обвиняет сына Милошевича Марка, генерала госбезопасности Милорада Брачановича и командование Красных беретов. Из Греции он связывается с новым правительством в Белграде и заявляет, что готов дать показания и назвать виновников более чем тридцати политических убийств, в том числе назвать убийц Стамболича и нападавших на Вука Драшковича. Министр МВД Душан Михайлович публично заявляет, что любые показания (в том числе и показания Бухи) могут стать главным оружием в борьбе с преступниками.

24 января 2003 года Любиша Буха заявляет о виновности командования Красных беретов в политических убийствах.

В середине февраля 2003 года группа заговорщиков, состоявшая из подполковника югославской армии и командира «красных беретов» Звездана Йовановича, спецназовца Желько «Жмиги» Тояги и криминального авторитета Миле «Кума» Луковича, готовится атаковать на дороге кортеж премьер-министра Джинджича. Покушение срывается.

21 февраля 2003 года в Баня-Луке Деян «Багзи» Миленкович, член Земунского клана совершает покушение на Джинджича. Оно срывается.

11 марта 2003 года новый начальник отдела по борьбе с организованной преступностью МВД Сербии Зоран Прийич получает показания Бухи и согласие участвовать в будущем судебном процессе в качестве свидетеля обвинения.

07 марта, а затем и 10 марта 2003 года новый командир «Красных Беретов» Звездан Йованович дважды пытается организовать покушение на Джинджича при помощи снайпера, но оба раза покушение срывается. Первый раз — убийцы испугались, что у них нет путей отхода, второй раз они просто не дождались Джинджича.

В среду 12 марта 2003 года Зоран Джинджич подъезжает к Дому правительства. Джинджич вышел из автомобиля, начальник службы безопасности Милан Веруович передает ему костыли (он повредил ногу месяц назад), подводит его к боковой двери здания Правительства и вернулся, чтобы закрыть двери автомобиля, а премьер начал открывать дверь…

В 12:25 гремят два выстрела. С дальности в 130 метров и высоты в 16 метров две пули, выпущенные из винтовки G3 попали в премьера: одна прошла в грудь, вторая ранила Веруовича в живот, срикошетила от ограды и попала в правое бедро Джинджича. Раненого премьера доставляют в госпиталь, но усилия врачей безуспешны — в 13.30 премьер скончался.

В ответ — МВД Сербии начинает операцию «Сабля», в ходе которой за сорок дней было арестовано 11000 человек. Некоторые криминальные лидеры расстреляны на месте, Легия бежит в Хорватию, где скрывается у друга по Иностранному легиону — хорватского мафиози и усташа Хрвоя Петрака. Криминальные интересы — важнее национальных.

На похоронах Джинджича гроб провожает миллион человек. Впервые с начала девяностых — Белград посещает премьер-министр Хорватии…

Двадцать восьмого марта — полиция обнаружила на Фрушка-горе безымянную могилу Ивана Стамболича. Как потом установит суд, он был похищен и убит группой Красных беретов по приказу президента Слободана Милошевича.

Милорад Лукович арестован в 2003 году и выдан Сербии. Арестованы и многие другие бойцы Красных беретов. Все они предстанут перед судом.

В 2005 году Милорад Лукович признан виновным в убийстве Ивана Стамболича и покушении на убийство Вука Драшковича, повлекшем за собой смерть четырёх человек. В мае 2007 года он осуждён еще на 40 лет лишения свободы за убийство Зорана Джинджича.

11 марта 2006 года Слободан Милошевич умер в заключении в Гааге вследствие неоказания медицинской помощи. Многие до сих пор считают его героем Сербии, хотя он убийца. Просто Европа не поняла, что Милошевича должен судить сербский суд, и только тогда это действительно будет правосудие. Его судили по надуманным обвинениям в военных преступлениях — в то же время за реальные свои преступления он так и не ответил.

Сербия по-прежнему остается одной из наиболее криминализированных стран Европы. Земунский и Сурчинский кланы продолжают свою деятельность.

Эпилог. 30 мая 2022 года. Штутгарт, Германия. Сауна

Встречу со своим источником — Перес привычно назначил в Штутгарте, в сауне. Там была отличная турецкая сауна, можно было и напряжение снять, и вопросы все порешать без риска быть записанным — в сауне никакая записывающая аппаратура не выдержит такой жары и влажности. Хоть сауна была турецкая — туда ходили и русские и кавказцы…

Сдав всю свою одежду банщику и получив полный комплекс банных принадлежностей — он шагнул внутрь, в пробирающий до костей пар, в полутьму, в мелькание обнаженных тел. Здесь все свои — ибо все без одежды…

Знакомый банщик — то ли араб, то ли еще кто — кивнул его и повел за собой в ту часть бани, которая была переоборудована под нужды русских. Хозяин бани, хитрый турок — вовремя понял, что баня нужна не только его соотечественникам и переделал часть бани под нужды русских. Там теперь был влажный пар, а не сухой, скользкие от мыла деревянные пологи и многочисленные веники, которыми полагалось стегать друг друга. Перес почитал это варварством — но делать нечего, если ты работаешь на ЦРУ, то надо будет — пойдешь и не на такое. Одному из его коллег пришлось спать с саудовским атташе, чтобы получать информацию — тот в него влюбился. Этакий Джеймс Бонд двадцать первого века, твою мать…

У русских — баня была разгорожена на отдельные номера, у одного из них стояли два здоровяка. Переса они знали — тот открыл дверь, шагнул в предбанник, там еще можно было дышать, температура как в самые жаркие дни в Ла Хоита. Но там никого не было. Он сбросил полотенце, открыл следующую дверь — и шагнул в обжигающую, с древесно — хвойным запахом парилку. Там, на нижней, самой прохладной полке сидел рано начавший лысеть мужчина лет сорока — резидент СВР в Белграде…

— Привет Юрий…

Юрий кивнул, не открывая глаз. Перес предпочел бы и рта не открывать — так было жарко, даже на нижней полке. Но он пришел сюда поговорить — и, тем не менее, он нашел выход. Сел не на полку — а прямо на пол, благо он был чистый, зачерпнул черпаком холодной воды из кадки — ее плескали на камни — и вылил на себя. Ух… хорошо. Контраст холодной воды и моментально обдающего тебя пара — просто потрясаюший…

— А где Зелимхан?

— Сейчас подойдет.

Перес хмыкнул

— Опаздывает…

— Когда я учился в школе, нам говорили — это вы опаздываете, а учитель — задерживается.

— Так он нам не учитель…

Русский промолчал. В этот момент — в парилку вошел Зелимхан, большой, бородатый, в полотенце. Полотенце он сразу скинул и небрежно бросил на полог.

— Какие люди…

— Салам, Зелимхан. Задерживаешься…

Зелимхан захохотал, непонятно чему

— Что смешного?

— Да так.

ЦРУшник не выдержал — вообще, русская культура с ее постоянными недомолвками, его бесила. В Мексике все проще.

— А вот мне не смешно! — раздраженным тоном сказал он — мне начальство такого …. дало!

В качестве обозначения того, что сделало с ним начальство, ЦРУшник использовал русское матерное слово, которому научился от своих друзей

— Но, по крайней мере, поверило?

— По моему, да.

— Ну, значит, проехали. Через месяц все забудут. Особенно, если что-нибудь интересное подкинуть. Я дам. Например, какую-нибудь историю с ядом рицин…

— Это не так просто. Мне полиграф назначили, внепланово. Это значит, они что-то подозревают.

— У тебя те таблетки остались, которые я дал? Чего тогда переживаешь. Прошлый раз прокатило — и тут прокатит…

— Этот коп русский — мрачно сказал ЦРУшник — остался жив. И он опасен. Это твой косяк, Юрий.

— Мой косяк, я займусь. Зелимхан сделает.

Чеченец согласно кивнул

— Только наводку нам дай через ваш Эшелон[25], как прошлый раз

— Через Эшелон? А еще ничего не надо? Там все запросы фиксируются, причем навечно. Если начнется расследование, что мне ответить, почему пятидесятилетний бывший русский коп попал в список вместе с исламскими террористами?

— Скажи, что он русский шпион. Я серьезно.

Американец подумал.

— Больше я бесплатно не рискую. Пятьдесят. За каждое имя.

Русский подумал, но все же кивнул.

— Давайте, по текущим делам. Зелимхан, у тебя много осталось?

— Мало совсем, и двухсот кило не наберется. Как дискотеки открыли, так все как не в себя жрут. Надо еще.

Американец кивнул.

— Самолет из Кабула будет послезавтра. Там две тонны…

Зелимхан почесал нос.

— Две тонны это хорошо, дорогой, но…

…

— Ты не мог бы одному хорошему человеку помочь?

Американец выругался про себя.

— Опять?

Зелимхан зачастил.

— Да там вообще вопрос на пять сек. Один хороший человек сына в Лондон отправил учиться. Думал, ума разума там наберется. Аслан хороший парень, умный, но там с дурной компанией связался, пакистанцы какие-то, Аллах их покарай. Они пошли на дискотеку, там какие-то шмары им попались. Он совсем не виноват, да, он убежал сразу. Это пакистанцы все сделали. А теперь шмары узнали, что у Аслана дядя богатый, в полицию пошли. Помоги, дорогой. Тебе только пару звонков сделать, а так хорошего парня спасешь. Его отец тебе благодарен будет, приедешь в Грозный — он тебя как родного примет, да…

— Я не собираюсь в Грозный, Зелимхан. И я не бюро добрых услуг.

— У Аслана дядя давно в Лондоне живет, клубы крышует. Если не помочь, человек очень обидится. Снизятся продажи…

Перес понял, что это бесполезно. Они не понимают слово «нет» и для них нет закона.

— Еще пятьдесят.

— Ай, спасибо дорогой, я так и передам. Деньги тебе завтра перегоним…

Когда американец ушел — русский и чеченец еще остались попариться. И хотя все было как раньше — полог из мрамора, густой, ароматный пар — оба они как то неуловимо посерьезнели, изменились…

Чеченец отстегнул от своего полотенца какую-то штуку и передал русскому. Тот кивнул, выглянул в соседнюю комнату и положил там так, чтобы не особенно видно было.

Это и было подслушивающее устройство. Русский заметил, что перед тем как говорить — американец включает устройство, которое может определить жучки — но текущий контроль он не осуществляет. Поэтому Зелимхан часто задерживался — он и приносил устройство. Конкретно это — могло работать и в условиях сауны. Американцы считали, что такое устройство сделать невозможно — но русские инженеры его сделали. Американцы пока не подозревали о его существовании…

— Держи наготове людей — сказал русский — как Эшелон даст результат, его надо реализовывать немедленно.

— Его надо было сразу замочить — мрачно сказал чеченец — я тебе говорил.

— Умный самый?!

…

— Москва разрешения не дала, я спрашивал.

— А теперь дала?

— Есть слухи, — резидент голосом выделил слово «слухи» — что МВД формирует сеть нелегальной резидентуры в основных странах мира, минуя сети СВР и ГРУ. Цели — работа с криминалитетом, скрывающимся за границей, отслеживание ситуации по лицам, подозреваемым в коррупции и выведению средств. И…

…

— Поиск компромата. На внешнюю разведку, на военную разведку, на всех…

…

— Мы не могли работать, пока не проверим, действительно ли этот… Панов отставник. Он мог быть и резидентом… параллельной сети.

…

— Передай своим, пусть работают осторожно. Фигурант — полковник полиции, больше десяти лет работы в розыске на самом верху. У вас он тоже, кстати, работал — это бывший начальник временного РОВД Ханкалинского района.

Зелимхан осклабился

— Такого ребята и за бесплатно замочат!

— Мочить не надо!

…

— Надо узнать, какие записи у него есть и где. Потом можно мочить. Но не раньше!

Зелимхан кивнул

— Пиндос много берет, ты не думаешь? По пятьдесят штук за раз. Оборзел совсем.

— Нормально. У него такие возможности, какие нам и не снились. У кого еще доступ к системе Эшелон есть? У тебя? У меня? У Зорана? Нет. А у него есть. За это и пятьдесят штук не жалко дать, всего-то навар с пяти-семи кило. Мы их за день заработаем. Мы в ЦРУ напрямую залезли, ты понимаешь?! Если бы не Эшелон, хрен бы мы того русского остановили, сейчас бы в лучшем случае политического убежища просили…

…

— Нормально. Надо его придерживать. Если его переведут в Вашингтон, он будет еще полезнее. Я на нем стану генералом. Зоран — президентом Сербии.

— А я — спросил Зелимхан

— А ты разберешься раз и навсегда с албанцами и станешь европейским королем героина. Мы тут такой колумбийский картель замутим, Пабло Эскобар был бы жив, сдох бы еще раз — от зависти. Хоп?

— Хоп, — Зелимхан ударил своей ладонью по подставленной ладони русского резидента — только эту с. у надо найти.

— Найдем… — сказал резидент — не уйдет. Найдем…

Примечания

1

Это цитата из реального приговора немецкого суда об изнасиловании ребенка.

2

В Сербии все клубы зарегистрированы как общественные организации. Вопрос их приватизации, а равно как и незаконного влияния на клубы со стороны политических, а порой и криминальных структур поднимает каждое правительство Сербии вот уже много лет — но пока приватизировать их не удается.

3

Слободан Милошевич, президент Сербии в 90-е.

4

При Сталине государство грабило деревню. Крестьянин должен был отработать определенное количество трудодней, а если нет, то у него отрезали приусадебный участок, на котором он выращивал пропитание для себя. Кроме того, крестьянин должен был платить налог с каждой яблони, с каждой коровы, с каждой козы. А кто воспротивится — тех в ГУЛАГ. По сути, советское государство брало с деревни намного больше, чем царское правительство. И даже больше чем фашистские оккупанты. Когда Микоян, лучше других понимавший изуверский характер взаимоотношений с деревней, попытался снизить налоги, то сам едва не попал под репрессии. Маленков, на короткое время сменивший Сталина первым делом приказал резко снизить объем изъятий с деревни, за что удостоился пословицы: «Пришел Маленков — поели блинков». Мечтой любого крестьянина было добыть паспорт не себе, так детям, и сбежать в город, стать человеком, а не рабочей скотиной. Автору не известна ни одна страна в ХХ веке, в котором доминирующее сельское население позволило сделать с собой такое. В том же королевстве Югославия — попытка ввести сколь-либо сопоставимые изъятия — вызвала бы всеобщий мятеж, как и в любой другой стране Восточной Европы. Нет примера и того, как спустя много лет дети и внуки рабов оправдывают великого рабовладельца, вогнавшего всю страну в рабство.

5

Для сведения — в древнем Египте государственные рабы жили, работали, передвигались только по пять человек. Было даже такое слово «пятерка». Интересно, а их как то наказывали за «распад пятерки»?

6

Это сделал брат премьер-министра Косово во время матча сборных Сербии — Албании, который планировался как матч примирения. Матч закончился массовыми беспорядками, провокация удалась. УЕФА не нашла ничего лучше, как снять с сербской сборной три очка, при этом провокаторы наказания не получили. Произошедшее — показывает, что никто и никаких уроков не извлек, в том числе и Европа И что 90-е на Балканах — могут в любой момент повториться

7

В Сербии водить машину можно с 17 лет

8

Принято считать крупнейшим Рим, но на самом деле крупнейший Милан, если считать агломерацию. Агломерация Рима примерно 4 млн. человек, Милана не менее пяти, а если посчитать вместе с нелегалами, вместе с внутренними и внешними мигрантами — население Миланской агломерации может превышать уже семь миллионов человек. Милан безусловно входит в десятку крупнейших городов Европы

9

Если немного в сторону от темы… Милан выполняет для всей Италии ту же роль, что Москва и Петербург для России — это как бы колониальные города, но колонизация идет внутри одного народа. История Италии крайне схожа с историей России в этом — высочайшие образцы техники, такие как паровые машины Ансальдо в ней соседствовали с сохами и крайней нищетой. Сельский и городской народ Италии — это два разных народа до сих пор. Понимая это, начинаешь куда лучше понимать историю Италии, с ее метаниями от коммунизма к фашизму, популизмом, коррупцией, мафией и всеми прочими бедами. Когда в 1947 году в Италии прошел референдум на тему нужен ли король, в Милане 70 % сказали — нет, а на Сицилии 70 % сказали — да.

10

Это реальный случай.

11

В истории Косова сложно сказать, кто прав, потому что она затрагивает фундаментальный вопрос: Имеет ли нация право бороться за расширение своей территории, если ее объективно не хватает? А если не имеет — что тогда делать? Кто в Европе боролся за жизненное пространство и чем все это кончилось — это хорошо известно и доныне.

12

Воюет.

13

Отличия сохраняются и на политическом уровне. Так на президентских выборах в Румынии граница электоральных предпочтений почти совпала с бывшей границей Империи. Про Львов и говорить нечего, так? Тот факт, что не удержалась и рухнула Югославия — скорее всего тоже объясним несовпадением культур Белграда и Загреба.

14

У нас почему то принято считать Милошевича невинным аки агнец, хотя он много страшного сотворил и во многом был виновен. В частности — Милошевич в начале 2000 года отдал приказ убить Ивана Стамболича, своего предшественника на посту премьер-министра Сербии и учителя. Причиной было то, что Стамболич собирался выставить свою кандидатуру на пост президента Сербии, и многие сербы собирались голосовать именно за него. 25 августа 2000 года Стамболича похитили и убили офицеры специальной полиции. В 2003 году могилу Стамболича нашли на Фрушка-Горе, были арестованы восемь бойцов специальной полиции, которые сознались в убийстве Стамболича по приказу Милошевича. Возможно, суд в Гааге и был незаконным — но Милошевич вполне заслужил пожизненное, правда, по приговору сербского суда.

15

Усташи — хорватские боевики времен 2-й Мировой войны, возглавляемые юристом Анте Павеличем. Они ответственны за гибель, по меньшей мере, миллиона сербов, цыган, евреев. Зверства усташей вызвали протесты даже в Третьем Рейхе. Интересно, что как и в случае с Германией — в Хорватии фашизм вызрел не в самой Хорватии, а на окраине, где хорваты были в меньшинстве и были вынуждены выживать на чужой земле в окружении более многочисленных мусульман, которые еще и владели большей частью земли.

16

Белградская кольцевая

17

Жестокость усташей, которая пугала даже СС — на самом деле имеет объяснение. Усташи не имели твердой социальной опоры даже среди хорватов. В отличие от НСДАП усташам ни разу не удавалось победить на парламентских выборах. Основатели движения усташей до войны находились в эмиграции в Италии и поддерживались фашистским режимом, так как Италия имела виды на побережье. По-итальянски они говорили лучше, чем по-хорватски, и многие считали их предателями. Усташи были хорватскими националистами, которым в мирных условиях не представился шанс сформировать отдельную от сербов хорватскую политическую нацию. Люди их не слушали. И тогда усташи решили устроить такую бойню, которая навсегда останется в памяти и сербов и хорватов, и сделает невозможным их нормальное сосуществование.

18

Это кстати до сих пор никем не оценено, и думаю, Европа ненавидит сербов, в том числе и поэтому. Восстание сербов против Гитлера не имело аналогов в тогдашней Европе. Его нельзя сравнивать с польским, потому что Гитлер собирался отнять у Польши земли, а у Югославии он ничего не собирался отнимать. Ему нужно было просто пройти к Греции на помощь итальянцам. Но сербы восстали против фашизма практически поголовно под лозунгом «лучше гроб, чем рабство». И жители бывшей Югославии действительно создали первую в Европе армию нескольких народов, которая боролась против геноцида и национализма. Армию возглавляли люди разных национальностей — Тито был хорват, Джилас черногорец, Кардель словенец, а Ранкович — серб. Но они сражались вместе и вместе победили.

19

Надо уточнить, что Туджман умер от рака, и по словам американцев, если бы он не умер — то в Гаагу он попадал однозначно. Но разница между Сербией и Хорватией есть — Запад все же признает Хорватию своей частью, а Сербию — нет. Сербия — основа для создания крупного славянского государства на Балканах, а на Западе уже двести лет есть консенсус, что этого быть не должно.

20

Аня Брнабич, первая женщина — премьер-министр Сербии — лесбиянка.

21

Вообще то оборвали. Комиссар ЕС сказал что он разочарован. Проблема в том, что такие как Харадинай не понимают намеков. И принимают доброту за слабость. Вот если бы Харадинаю позвонили, и сказали что ты сидишь в Приштине, а не в гаагской тюрьме только потому что мы тебя не посадили пока — он бы понял. Кстати, после заявлений Харадиная об Албании — выступил его предшественник, Хашим Тачи и сказал, что так не годится, что есть Албания и есть Косово и так и должно оставаться. Знакомая по бывшему СССР картинка — власть берут не для того чтобы под кого-то идти…

22

Харадинай — вообще интересный тип — бывший боец Иностранного легиона, бывший охранник ночного клуба, ранее судимый. В 2000 году он был задержан российскими миротворцами, начал кричать, что один на один победит любого. После чего кто-то из ВДВ вышел на поединок с ним и разбил ему голову. Имеет пятерых братьев — двое убиты на войне, один сидит, еще один убит киллером мафии. Что интересно, Харадинай не мусульманин, как подавляющее большинство косоваров, а католик.

23

Это всё реальные случаи, и портрет Путина на демонстрации (его поднимают как у нас Сталина, позлить власть) и надпись на памятнике.

24

История Первой мировой полна загадок и это одна из них. Верным способом победить в 1915 или 1916 году — было выбить из строя слабейшего участника Центральных держав — Австро-Венгрию. Для этого союзники могли бы прийти на помощь Сербии, воспользоваться своим превосходством на море и высадить мобильные соединения не в Галлиполи, на вражескую территорию — а в первоклассном порту Салоники. Придя на помощь Сербии, союзники удерживали бы от выступления Болгарию и усиливали бы давление на Австро-Венгрию, которая и так проигрывала Сербии. В таком случае — Австро-Венгрия заключила бы сепаратный мир уже к зиме 1916 года, а Германия оказалась бы перед угрозой удара с юга, где не было оборонительных линий и не было сил и средств их возводить и держать. Кроме того, от Салоник можно было бы пробить логистический коридор в Россию минуя Проливы Но союзники не пошли на это. Причины могут быть следующие — Считали Сербию виновницей войны и помогать ей было «не комильфо» даже если бы это привело к скорой победе. — Одним из тайных мотивов войны было причинить вред России. Для этого — ни в коем случае нельзя было помогать ее союзнице Сербии и мешать немцам в кампании 1915 года против России. — Мотивом было причинить максимальный вред и Германии, потому война должна была быть максимально продолжительной и кровавой. — Ну и просто — тупость командования. Кстати, и британские и французские командиры в этой войне проявили себя очень плохо. Кстати, одним из ярых сторонников прекращения бессмысленной бойни на Западном фронте и необходимости попытаться найти уязвимое место Центральных держав в другом месте был Уинстон Черчилль.

25

Система глобального перехвата и анализа информации

Content

Иностранец
Александр Афанасьев

Двенадцать мгновений весны

Пролог. 10 апреля 2022 года. Где-то в Сербии. День первый

11 апреля 2022 года. Близ города Ниш, Сербия. День второй

14 мая 2022 года. Близ города Ниш, Сербия. День пятый

14 мая 2022 года. Белград, Сербия. День пятый

15 мая 2022 года. Ниш, Сербия. День шестой

15 мая 2022 года. Ниш Сербия. День шестой

16 мая 2022 года. Ниш — Белград, Сербия. День седьмой

16 мая 2022 года. Белград, Сербия. Белградский университет, институт судебной медицины. День седьмой

16—17 мая 2022 года. Белград, Сербия. Дни седьмой и восьмой

18 мая 2022 года. Белград, Сербия. День восьмой

Ночь на 19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

Ночь на 19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый

Ночь на 19 мая 2022 года. Милан, Италия. День девятый

19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый

10 мая 2022 года. Белград, Сербия

19 мая 2022 года. Близ Белграда, Сербия. День девятый. Продолжение

19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

Ночь на 19 мая 2022 года. Косовска Митровица. Частично признанное Косово. День девятый

19 мая 2022 года. Белград, Сербия. День девятый

19 мая 2022 года. Сомбор, Сербия. День девятый

20 мая 2022 года. Белград, Сербия. День десятый

21 мая 2022 года. Белград, Сербия. День одиннадцатый

22 мая 2022 года. Белград, Сербия. День двенадцатый

23 мая 2022 года. Близ Ниша, Сербия. День тринадцатый

23 мая 2022 года. Белград, Сербия. День тринадцатый

24 мая 2022 года. Земун, Сербия. День четырнадцатый

25 мая 2022 года. Белград, Сербия. День пятнадцатый

26 мая 2022 года. Белград, Сербия. День шестнадцатый

24 мая 2022 года. Берлин, Германия. Станция ЦРУ

25 мая 2022 года. Штутгарт, Германия. Станция ЦРУ

26 мая 2022 года. Белград, Сербия. День шестнадцатый

27 мая 2022 года. Белград, Сербия. День семнадцатый

28 мая 2022 года. Теплице, Чехия

Эпилог. 30 мая 2022 года. Штутгарт, Германия. Сауна

Примечания