Анатолий Подшивалов

Военный чиновник

© Анатолий Подшивалов, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

***

Анатолий Анатольевич Подшивалов (1957–2021)

Говорят, что писатели уходят в придуманные ими миры,

но они всегда с нами и живы, пока читают их книги.

Пролог

Пожилой инженер-математик попадает в тело юного юриста-неудачника, а на дворе – 1889 год, Москва, Замоскворечье, 2-й Казачий переулок. Взяв, как бывший подполковник ВВС, на себя лидерскую роль, с чем, безусловно, согласился реципиент, он решает изменить историю России к лучшему. С этой целью вместе с мужем тетушки – аптекарем и химиком-любителем Генрихом Циммером, главный герой изобретает несколько анилиновых красителей и попутно получает уже синтезированный тридцать лет назад в Германии тринитротолуол, который при соответствующем подрыве может быть сильной и в то же время безопасной при хранении взрывчаткой. Также изобретатели подходят вплотную к синтезу сульфаниламида, известного как стрептоцид, но на пятьдесят лет раньше, чем тот был внедрен в клиническую практику. Успехи отечественных химиков привлекли внимание немецкого агента, который пытался завербовать Генриха Циммера, немца по национальности, и, потерпев при этом неудачу, уничтожил лабораторию, подорвав ее. Генрих погиб, а герой повествования обгорел, пытаясь вытащить дядю из огня, и с сильными ожогами был госпитализирован, однако через некоторое время поправился, хотя следы ожогов, естественно, остались. В ходе расследования взрыва герой знакомится с жандармским ротмистром Агеевым, который находит виновного. Ознакомившись с материалами лаборатории, Агеев помогает организовать испытания тринитротолуола, получившего сокращенное название ТНТ (ТриНитроТолуол) в Михайловской артиллерийской академии, однако они получают неблагоприятный отзыв – вещество не удается подорвать. Изобретатель уезжает в Санкт-Петербург, там знакомится с известным химиком-артиллеристом штабс-капитаном Панпушко и добивается хороших результатов использования ТНТ в артиллерийских снарядах и ручных гранатах (совместная разработка изобретателя и Панпушко). Попутно наш герой через Дмитрия Ивановича Менделеева добивается испытания своего сульфаниламида (вещество СЦ, что означает Степанов – Циммер) в Военно-медицинской академии, но, несмотря на прекрасные результаты, полученные в клинике профессора Субботина, члены ученого совета «заклевали» изобретателя: какой-то молодой выскочка-юрист будет учить их, маститых профессоров, как лечить больных. Жили без этого СЦ и еще проживем… Трагикомически заканчиваются и испытания ТНТ в гранатах (ручных бомбах Степанова – Панпушко). Непроинструктированный офицер по приказу генерала, введенного в заблуждение кажущейся легкостью обращения с новым оружием, забросил взведенную гранату прямо под ноги генералам, и наш герой в последний момент, оттолкнув в грязь заместителя генерал-фельдцейхмейстера, ухитряется столкнуть гранату в яму и предотвратить катастрофу. Вымазанный в грязи генерал, не поняв, что ему только что спасли жизнь, устраивает скандал, и испытания проваливаются. Агеев, ставший полковником и начальником вновь созданного разведывательного отдела при Главном Штабе, уговаривает изобретателя занять пост его заместителя по техническим вопросам. Изобретатель едет в Москву, к деду, заручиться его согласием, поскольку уже запустил производство СЦ и ТНТ на его заводе.

Глава 1

ДЕЛА МОСКОВСКИЕ И ПИТЕРСКИЕ

Сегодня мы с дедом решили навестить Лизу и пойти все вместе на могилу Генриха – годовщина как-никак… Лиза к нам вышла, но глаза у нее были красные, заплаканные. Выяснилось, что ей не разрешили пойти с нами на кладбище, мол, какой-такой муж, скоро будешь «Христовой невестой», пора кончать с прошлой земной жизнью и подготовиться к новой, праведной, под другим именем. Дед аж в лице переменился и покраснел – где это видано, чтобы жену на могилу мужа в годовщину его смерти не пустили? Я побыстрее его увел, и мы пошли на могилу. Лиза успела поставить Генриху скромный памятник из темного гранита – только имя и годы жизни, ничего лишнего. Случившийся рядом служитель смел снег с памятника и скамеечки и, получив монетку, удалился восвояси. Мы не стали садиться, а постояли и помолчали, помянув Генриха. Потом зашли в старую церковь (дед посещал только старые храмы, построенные еще до реформы Никона). Людей почти не было, дед перекрестился двумя перстами, я – традиционно, потом мы про себя, беззвучно, помолились, поставили свечки за упокой души и вышли. По дороге домой дед сказал, что не нравится ему эта обитель, жадная тут настоятельница, торопит Лизу с постригом, чтобы прибрать к рукам дом и аптеку. Я согласился, у меня сложилось такое же впечатление: не будет Лизе здесь мира и успокоения, страдает она.

Потом я поехал в Первую Градскую, куда меня привезли ровно год назад, нашел Леонтия Матвеевича и вручил ему чуть меньше фунта сульфаниламида (дед попросил горсть оставить, чтобы сравнить с тем, что получится у него на заводе).

Доктор был рад меня увидеть, спросил про здоровье деда, похвалил мой внешний вид (я сказал, что следую всем его советам). Потом я рассказал про испытания в Военно-медицинской академии, про свой провал, естественно, говорить не стал, рассказал, кто синтезировал и как проводились исследования на больных у профессора Субботина. Оказывается, Леонтий Матвеевич его знает, то есть, конечно, приятелями они не были, но он слышал выступления Субботина с лекциями в Московском университете, и мой бывший лечащий врач с уважением относился к нему как к специалисту. Я тоже сказал, что его статья в «Вестнике» произвела впечатление в Академии, многие считали, что такого быть не может. Я высказал мнение, что это оттого, что на первой фотографии, плохо переданной при печати в журнале, я выгляжу слишком черным: мы-то знаем, что это от копоти, а коллеги подумали, что это обугливание тканей, пусть даже поверхностного слоя кожи, но ведь тогда это 25 процентов тела в виде ожога IIIА степени[1], а с такими повреждениями в девятнадцатом веке не живут (просто погибают от шока). Я сказал, что в клинике Субботина были получены хорошие результаты при лечении СЦ довольно обширных ожогов II степени и ограниченных ожогов IIIА вроде тех, что были у меня на дистальных фалангах – на подушечках пальцев. Леонтий Матвеевич с благодарностью принял препарат и обещал проинформировать об опыте применения.

– И поторопитесь со статьей о результатах лечения СЦ, – сказал я на прощанье, – а то питерцы обскачут.

Потом поехал на телеграф, отбил Агееву телеграмму с одним словом «Согласен» и вторую, для Менделеева, в которой сообщал, что буду в Петербурге на следующей неделе и останусь надолго, и что можно отправить мне на адрес «Астории» записку или телефонировать о времени удобной для профессора встречи.

Затем я заехал в ювелирный магазин фирмы «Эдуард», официального поставщика орденов Капитула орденов Империи и выбрал из готовых знаков ордена Святого Станислава 3-й степени орден на пятиугольной колодке с красной ленточкой с белыми окаймляющими полосами, предъявив Императорский Указ и внеся в Капитул 15 рублей. Орден мне понравился, как всякий военный человек[2], я питал определенный пиетет к знакам отличия. Сам орден был в виде красного эмалевого креста с раздваивающимися концами, между перекладинами креста были припаяны ажурные двуглавые орлы, в центре – финифтевый медальон с зеленым венком с наружной стороны. С обратной стороны на медальоне были буквы SS в виде вензеля – я сообразил, что по латыни это означает Святой Станислав, так как орден польский и был включен после присоединения Царства Польского[3] к Империи, вместе с орденами Белого орла и Виртути Милитари (военной доблести), впрочем, последний был среди российских орденов совсем недолго. А вот Станислав прижился и был младшим орденом, который, как правило, получали чиновники за выслугу лет.

Про орден мне напомнил Агеев, так как представляться по начальству мне нужно будет в мундире с наградами. Еще он сказал, что надо привезти метрику со справкой о крещении и диплом об окончании университета, но этим я решил озаботиться после обеда.

Пообедав, я зашел к себе и переоделся в старый сюртук и брюки, надел старые ботинки, почистив их, естественно, и взял темные очки, которыми пользовался в больнице и которые первое время рекомендовал носить доктор на прогулках при ярком солнечном свете. Диоптрий они не имели, и я носил их поверх своих обычных очков. Нарядившись таким образом, я доехал до Второго Казачьего и, не доезжая сотни сажен до матушкиного дома, отпустил извозчика и, сгорбившись, шаркающей походкой отправился в «набег».

Войдя во двор, я обратил внимание, что у каретного сарая двери наглухо закрыты и сена не видно, а поленница дров уж очень хилая. Встретили меня вовсе не Антип с Глашей, а крестьянского вида тетка в низко повязанном платке. На вопрос, дома ли барыня и где прежние слуги, она сказала, что про слуг не знает, съехали, а вот барыня дома. Я велел доложить, что пришел ее младший сын Александр. Скоро тетка вернулась, пригласив меня пройти в дом. Во флигеле было грязновато и везде было запустение, кроме того, было холодно: судя по всему, печь не топили, тем не менее я отдал тетке пальто и, поёживаясь от холода, проследовал на барскую половину. Маменька встретила меня в гостиной, там тоже произошли изменения: в шкафу уже не было гарднеровского сервиза, подозреваю, что не было и столового серебра. Маменька куталась в теплую шаль и натянуто улыбнулась:

– Сашенька, сыночек мой дорогой, тебя уже отпустили из лечебницы? – с деланой заботой пропела она. – Как ты себя чувствуешь?

– Чувствую, конечно, не очень, – ответил я со скорбью в голосе, – но все же лучше, чем было, вижу только плохо… и перчатки приходится носить, а то барышни пугаются, а они (перчатки то есть) быстро снашиваются, а стоят дорого. Что же вы не приходили больше в больницу, я так ждал…

– Да-а, – неопределенно протянула маменька, – что же ты от меня хочешь?

– Я решил на службу поступить, в архив, помощником архивариуса. Вот, пришел за своими документами.

– В архив, это, конечно, хорошо, – протянула маменька.

Но тут из соседней комнаты раздался мужской голос: «Марыся, с кем ты там лясы точишь, поди сюда…» Причем окрик был не брата Ивана, а человека постарше. Я услышал через открытую дверь: «Так это и есть твой пшеклентый байстрюк?[4] С Иваном не знаю, что делать, еще и этот притащился, гони его в шею». Дальше разговор пошел по-польски, а вскоре маменька вернулась с тонкой пачкой бумаг.

– Вот, Сашенька, – все на месте: метрика, выписка из церковной книги и твой диплом, все сберегла, – гордо заявила маменька, будто подвиг совершила, отстояв их у кого-то, кто хотел отнять. – А живешь ты где?

– Живу пока у Лизы, она в обители, и я дом сторожу, а то бы все разворовали давно.

– В обители? – услышав про бесхозный дом, что-то начала прикидывать в уме маман. – Она же в сумасшедшем доме была, выходит, ее выпустили?

– Значит, вылечили Лизу, она же от горя помешалась, а время лечит, – ответил я, – но дом и аптека скоро отойдут монастырю – Лиза так распорядилась, поэтому можно я поживу здесь?

– Дорогой Сашенька, – елейным голосом протянула маман, – я не успела тебе сказать, что я на днях выхожу замуж за Казимира Болеславовича. Пан Казимир – отставной уланский ротмистр, и он сделал мне предложение, поэтому мы скоро обвенчаемся и уедем в Варшаву. (Интересно, а не тот ли это улан, с которым «застукал» маман Генрих, вот ведь точно говорят, что старая любовь не ржавеет.)

– Марыся! – вновь подал зычный командирский голос улан, будто командуя эскадроном (сейчас точно скомандует «пики к бою, рысью марш-марш»). – Я еду на скачки, где мой цилиндр и монокль?

– Сейчас, сейчас, Казимеж, – захлопотала маман, выскочив из комнаты. (Ишь как забегала, небось, улан ее поколачивает.)

– Да, и денег дай, – грозно потребовал пан Казимеж, – ассигнациями и серебром, что я, десятками да пятерками буду с извозчиком расплачиваться?

– Казимеж, – запричитала маман, – у тебя же еще вчера были деньги! Ты опять играл?

– Марыся, ну какой же я шляхтич, если не могу угостить товарищей, – оправдывался отставной улан, – да там и было-то денег всего ничего – десятка с мелочью. – Дальше на повышенных тонах пошел разговор по-польски, после чего раздался звук пощечины, пан Казимеж (он оказался лысым, плюгавым и кривоногим), с цилиндром в руках и пальто внакидку, чуть не бегом выскочил из комнаты, пробежал по коридору, хлопнула дверь и ясновельможного пана и след простыл.

Из комнаты, где состоялся разговор, вышла, утирая кружевным платочком глаза, маменька, на щеке у нее краснел след пощечины. «А, так вот кому прилетело», – подумал я и произнес:

– Маменька, а покушать у вас есть, а то я с утра голодный…

– Милый Сашенька, мы печь топим раз в день, вечером, и тогда у нас горячий обед, а сейчас у нас нет ничего, – ответила маман с некоторым смущением.

– Маменька, раз вы дом продаете, ведь нам с Иваном тоже доля положена?

– Ах, Саша, ну что вы все такие меркантильные! – маман изобразила оскорбленную невинность. – У нас полно долгов, только бы расплатиться. – И я услышал длительные рассуждения про жадных ростовщиков и воров-скупщиков жилья, из чего сделал вывод, что не только мне, но и братцу Ивану ничего не обломится.

– Ну что же, – сказал я, встав и заворачивая в старую газету свои документы, – если мне здесь в корке хлеба и мятой пятерке отказывают, я, пожалуй, пойду. Прощайте, маман, будьте счастливы со своим паном Казимежем, если сможете.

На следующий день я с дедом поехал на его фабрики в Купавне. Я не был там больше года, за это время особенно ничего не изменилось, лишь начинал строиться новый цех (как объяснил дед – для ТНТ) в стороне от других строений.

Я спросил, когда он будет готов (здание строилось из деревянных балок, которые затем будут обшиты досками), дед ответил, что через месяц-полтора можно начинать выпуск продукта. Химиков уже подыскали в Московском университете, в основном из молодых выпускников, закуплена лабораторная посуда и оборудование. Дед хотел, чтобы я побеседовал с химиками и устроил им что-то вроде экзамена. Это мы отложили на завтра, их же еще пригласить сюда надо. Но дед ответил, что в конторе есть телефон и телеграф, поэтому сейчас протелефонируют в Московское представительство, они оповестят кандидатов, и назначим экзамен на завтра, в час дня.

Я согласился с предложением, и, переночевав в гостевом доме, мы с дедом устроили «смотрины» будущим сотрудникам лабораторий. В результате отсеялась почти треть, многие не знали про синтез анилина и не могли сказать, кто такой Зинин, и написать формулы его процесса, а уж кто такой Перкин знали только два человека из двух дюжин кандидатов. Хотя три-четыре человека произвели очень благоприятное впечатление своими знаниями и интересом к предстоящему делу.

Дед тоже задавал вопросы, похоже, что он уже расставлял людей по местам в предстоящей схеме процесса: кто потянет за начальника, а кто будет просто хорошим и грамотным исполнителем (такие даже более ценны для дела, так как специалиста еще поискать надо, а желающие «руками водить» всегда найдутся).

Так и оказалось: оказывается, у деда уже был готов штат для руководства лабораториями из опытных производственников, а требовались начальники среднего уровня и исполнители, каковых мы и нашли, еще двое были взяты кандидатами, остальным отказано. Мы объявили результаты и выбрали четверых лучших для стажировки в Петербурге: двоих в Военно-медицинской академии у Дианина и двоих в Михайловской артиллерийской академии на Ржевском полигоне у Панпушко (если там все будет хорошо). Почему я сомневался в возможности пройти стажировку в полигонной лаборатории? Да потому, что не был уверен в том, что после скандала с гранатой нам вообще разрешат там появиться. Ведь все не только замыкалось на Панпушко, с которым была предварительная договоренность о стажировке моих химиков, а зависело от начальства – того же генерала Демьяненко, что послал меня метать гранату в присутствии генерала Софиано и его свиты. Поэтому я все сначала узнаю, а потом дам деду телеграмму, и люди из Петербургского филиала дедовой компании встретят и разместят химиков как надо.

В воскресенье отметили мой день ангела (в прошлом году в это время я лежал в виде «мумия Игипетского», по выражению сиделки Агаши), а спустя год мог и закусить неплохо. Алкоголя на столе не было, но от всяческих вкусностей стол ломился, несмотря на то что был предрождественский пост – просто вкусности все были постные. Были приглашены дедовы деловые партнеры, которым я был представлен как чиновник Главного Штаба, в чине коллежского асессора, дворянин, награжденный орденом и золотыми часами «За заслуги» – дед заставил меня открыть крышку часов, на которой имелась внутри дарственная надпись, и с гордостью показал часы гостям. Дедовы партнеры, купцы-старообрядцы, только удивлялись тому, как у деда внук, еще в молодых годах, а уже в чинах и наградах.

В качестве подарка мне был преподнесен письменный прибор из уральского малахита с золоченой бронзой, весом как бы не пуд. Судя по размеру, стол, на который должно водружаться это сооружение, должен был быть размером как маленький аэродром. Шучу, конечно, но я был тронут подарком деда, который произнес прочувствованную речь и прослезился. В ответ я тоже поблагодарил деда и гостей, принесших свои дорогие подарки. Деда я вообще расцеловал в обе щеки совершенно искренне – так много сделал для меня этот человек, буквально спасший мне жизнь год назад – без него сгинул бы я в какой-нибудь лечебнице, как безнадежный больной. Наевшись и наговорившись о делах купеческих, гости разошлись, а мы еще долго сидели с дедом за самоваром, пили ароматный чай и вели неспешные разговоры. Я, конечно, сказал, что не стоило бы говорить гостям о том, что я коллежский асессор, ведь императорского Указа о производстве в чин нет, на что дед ответил, что он разбирается в людях, если уж полковник Агеев что-то обещал, то в лепешку разобьется, а сделает.

– Я же видел, как он носом землю роет, – сказал дед, – такой человек попусту болтать языком не будет. Он – надежный, ты держись его, Сашка, чую я, генералом он точно скоро станет и тебя за собой как паровоз потащит.

В понедельник я прибыл к Агееву со своими документами. Полковник перелистал их:

– Так – метрика, все в порядке; свидетельство о крещении по православному обряду – тоже; а вот что же вы, дорогой мой Александр Павлович, университет по второму разряду закончили? Я ведь был уверен, что вы, с вашими-то знаниями, закончили одним из лучших, по первому разряду, – укоризненно посмотрев на меня, сказал полковник. – Ведь по второму разряду вы при поступлении на государственную службу только на чин XII класса можете рассчитывать, то есть на чин губернского секретаря, а вот если бы по первому – тогда сразу на чин X класса, коллежского секретаря. И, перепрыгнув за заслуги через чин титулярного советника, вы вполне бы могли претендовать на чин VIII класса, то есть на чин коллежского асессора, что я и хотел вам добыть.

Но, видя, как вытянулось мое лицо, ведь дед уже отрекомендовал меня своим партнерам как асессора, продолжил:

– Да полноте, не расстраивайтесь раньше времени. В государственных делах важно, как бумаги написать, да как и когда их подать, – утешил меня полковник, – а уж за мной, и особенно за Николаем Николаевичем Обручевым, в этом дело не станет.

– Про заслуги ваши распишем, а они у вас на двух асессоров потянут, про орден за изобретательство и как этим нос утерли англичанам, про испытания пламенем и болью, что Бог вам послал пройти, про то, что перед лицом смерти не дрогнули и в лицо врагу посмеялись, про все упомянем.

– Сергей Семенович, – прервал я описание моих подвигов на ниве изобретательства и в борьбе со шпионами, – а ведь я еще одну штуку, кажется, изобрел. Вот пока ехал в Петербург и придумал, – и я протянул листки бумаги полковнику.

– Что это? – спросил Агеев. – Какие-то черточки, схемы, стрелки, формулы.

– Это, Сергей Семенович, счетно-вычислительная машина, работает на электричестве, собрана из пяти сотен телеграфных реле, которая считает быстрее лучших вычислителей-математиков и не делает при этом ошибок. На мой взгляд, эта машина пригодна для шифрования и дешифрования сообщений. Обычно у шифровальщика уходит какое-то время, чтобы зашифровать сообщение и передать его по телеграфу, потом его принимают и расшифровывают, на что тоже уходит время. С момента начала шифрования и получения уже расшифрованного сообщения проходит определенное время, зависящее от величины передаваемого сообщения и квалификации шифровальщика. Ведь если пользоваться нынешними средствами шифрования, то решение Петербурга может прийти слишком поздно.

– Да, скорость сообщения между штабами имеет значение, – ответил Агеев, – а что ваша машина могла бы сделать?

– А вот что, – приободрился я, видя, что полковник задумался. – Практически обеспечивать диалог между, например, начальником штаба Варшавского военного округа и начальником Главного Штаба, причем шпионы, даже если они подключатся прямо к линии, ничего не поймут в абракадабре цифр. Коды менять несложно, для этого есть машина-программатор, использующая вот такие карточки, – я нарисовал заранее, как выглядит перфокарта[5]. Такая карта – как приказ машине выполнять действия в строгой последовательности. Кроме того, машину-вычислитель можно использовать для сложных инженерных расчётов, например в кораблестроении и для стрельбы на дистанции, когда цель не видна, например поставить вычислитель на батарее двенадцатидюймовок в каком-то из фортов Кронштадта, глубоко в каземате, и батарея успешно будет крупнокалиберные снаряды за горизонт швырять, причем не просто так, а накрывая движущуюся цель. Перед этим машина поможет составить таблицы стрельбы для артиллеристов, что с большой вероятностью обеспечит поражение цели. Да мало ли какие расчёты она способна выполнять – любые, где нужно оперировать огромными объемами цифр, и сделать это быстро, например, в статистических отчетах и переписи населения Империи.

– Очень интересно, Александр Павлович. Если вы не против, я сегодня же доложу Николаю Николаевичу, только перед этим встречусь с шифровальщиками, вдруг у них что-то подобное уже есть.

Агеев забрал мои документы и, спросив разрешения, взял с собой бумажки с чертежами и рисунками, обещав вернуть. Потом я поехал в Михайловскую академию, где узнал, что Панпушко на полигоне, оставил ему записку и попросил передать ее штабс-капитану по его возвращении и пошел к медицинским химикам. Меня принял Дианин, довольно приветливо, и сказал, что испытания препарата СЦ успешно продолжаются, сейчас его применяют при хирургическом лечении рваных и размозжённых ран, после их хирургической обработки и удаления пораженных тканей засыпают порошок внутрь раны, а потом обновляют присыпки при перевязках. Больные идут на поправку гораздо лучше, чем при обычном промывании карболкой и наложении повязки с той же карболовой кислотой. Я сказал, что остановился в «Астории», и попросил, если будут какие-то новости, информировать меня. Также я напомнил профессору о нашей договоренности относительно стажировки на кафедре двух-трех химиков из Москвы при условии, что я беру на себя их содержание. Дианин согласился и сказал, что сообщит приват-доценту Северцеву о его будущих стажерах. Я сказал, что они могут быть уже через три-четыре дня, и за время стажировки они должны будут освоить самостоятельный синтез СЦ, на мой взгляд, на это уйдет не более недели.

Приехав в гостиницу, я обнаружил конверт от Агеева с запиской, где мне было предложено прибыть к 12.00 для доклада по моей машине. Одеться получше, не забыть орден.

Вечером ко мне пришел гостиничный мальчик-посыльный в сюртучке с начищенными медными пуговицами и парадном кепи с названием отеля. Он сообщил, что меня дожидается штабс-капитан, а вот фамилию он забыл, малороссийская какая-то. Получив свой пятачок серебром и зажав его в кулачке, он вприпрыжку побежал к лестнице вниз (лифтом пользоваться ему, видимо, запрещали, лифтовая машина, она – для господ-постояльцев). Я сообразил, что Панпушко, должно быть, ждет, и поспешил вниз.

Панпушко выглядел довольно веселым, непохоже, что он побывал под арестом из-за происшествия на полигоне. По его словам, генерал Софиано на следующий день вызвал генерала Демьяненко и, по слухам, хорошенько его «пропесочил» за то, что тот послал статского, то есть гражданского, метать боевой снаряд. Софиано хотел даже извиниться передо мной и велел Демьяненко отыскать меня, а Николай Афанасьевич поручил это сделать Панпушко, отчего Семен Васильевич и знает все подробности «генеральских разборок». Но я уже уехал, а генерал Софиано велел продолжать испытания гранат и сказал, что походатайствует перед пехотным начальством о привлечении к испытаниям пехотных офицеров из Ораниенбаумской офицерской школы, но пока никто не появлялся. Заместитель генерал-фельдцейхмейстера распорядился, чтобы Панпушко лично ему докладывал о ходе испытаний, чем вызвал злость Демьяненко, и бедный штабс-капитан оказался «между молотом и наковальней». Я задал вопрос, нельзя ли моим химикам приехать на полигон, чтобы пройти стажировку по изготовлению ТНТ?

Панпушко даже замахал руками.

– Что вы, Александр Павлович, – вскричал он, – и думать забудьте. После того случая генерал Демьяненко распорядился никого из статских на полигон не пускать, особенно, как он выразился, этого «индюка-изобретателя». Так что никаких стажеров!

– А если на полигон приедет военный чиновник, скажем из Главного Штаба, в чине титулярного советника или даже коллежского асессора, – спросил я взволнованного штабс-капитана, – неужели не пустят?

– Пустят, – ответил Семен Васильевич, – а кто этот чин из Главного Штаба?

– Я, – ответил ваш покорный слуга без ложной скромности, – на днях определяюсь на службу по военному ведомству. А со мной двух гражданских химиков пропустят?

– Может, и пропустят, – удивленно посмотрев на меня, сказал Панпушко. – Но вот если выяснится, кто их привел, то у меня могут быть неприятности. Давайте сделаем так, – предложил штабс-капитан, – я понял, что вам нужно подготовить людей для синтеза ТНТ на заводе вашего деда, не так ли? У меня все равно кончается сырье для получения ТНТ, а впереди еще дополнительные испытания, на которых настоял заместитель генерал-фельдцейхмейстера генерал от артиллерии Софиано. Поэтому я напишу рапорт об откомандировании одного из своих лаборантов, потолковее, на ваш завод, якобы с целью проверить качество синтезированного у вас ТНТ для последующего размещения заказа на закупку. Вы мне телеграфируйте, когда у вас все будет готово для синтеза, и я отправлю на завод своего унтера, он и обучит ваших людей на месте. Что у вас есть и где находится завод?

– Завод находится под Москвой, в Купавне, там заводы моего деда – Ивана Петровича Степанова. Сейчас строится отдельный цех для ТНТ, на расстоянии двух верст от других построек. Из того, что есть – я видел две цистерны: одна с толуолом, другая – с кислотой, они закопаны в землю и обвалованы, так что, если случится протечка, все попадет в специально вырытый карьер, а не пойдет в поселок или в реку. Оборудования пока никакого, и я просил бы вас или ваших лаборантов набросать примерную смету того, что надо для синтеза пятисот пудов ТНТ в год.

– Сколько? – переспросил Панпушко удивленно.

– Пятисот пудов в год, потом понадобится больше, но это будет уже не опытное производство, а отдельный завод со своей лабораторией. Я даже хотел предложить возглавить его вам с генеральским жалованьем и бесплатным домом, если бы у вас вдруг возникли проблемы по службе и грозила отставка. И вашим унтерам достойное место бы нашлось…

– Спасибо, я бы отказался, не могу, присяга и честь офицера не позволяют. А вот один из моих унтеров хочет оставить службу, – сказал штабс-капитан, раздумывая, – старший фейерверкер[6] Василий Егоров подал рапорт, решил уйти в отставку, – нет средств содержать семью: трое детей у него, жена больная и денег не хватает – лечить, учить, кормить, одевать, да еще за постой платить – никакого унтер-офицерского жалованья не хватит. Рапорт пока у меня, я хотел испросить для него прибавки жалованья, но, думаю, откажут.

– Вот пусть Василий и приезжает в Купавну, посмотрит, что за место, с кем работать, – сказал я Панпушко, – а платить я буду вдвое или даже втрое против его нынешнего жалованья, жилье бесплатное дадим – домик с палисадником и огородом. Будет у деда старшим мастером в новом цеху, справится?

Глава 2

«ВОТ ВАМ ПЕРВОЕ ЗАДАНЬЕ…»

Вот вам первое заданье – в три пятнадцать, возле бани…

В. С. Высоцкий

Прибыв днем к Агееву, я увидел у него в кабинете еще одного полковника в форме Главного Штаба с серебряными аксельбантами. Агеев представил меня как будущего своего зама по техническим вопросам, автора нескольких изобретений, в том числе имеющих прямое военное назначение. Полковник неразборчиво пробормотал свою фамилию, так что придется обращаться к нему «господин полковник». Отрекомендовался он начальником шифровального отдела Главного Штаба. Следует сказать, что никаких гражданских шифровальщиков, вроде бестолкового вольноопределяющегося Петеньки из романа господина Акунина и снятого по этому произведению фильма «Турецкий гамбит» вообще не могло существовать. Шифровальным делом занимались офицеры, окончившие Николаевскую военную академию по первому разряду, комплектовавшую русскую армию офицерами Главного Штаба и начальниками штабов соединений. То есть это были лучшие из лучших офицеры, имеющие хорошую теоретическую и практическую подготовку.

– Александр Павлович, полковник Агеев рассказал мне о сути и цели вашего предложения по шифровальному делу, – сразу, без экивоков, начал шифровальщик. – Хочу вас огорчить, подобная машина нам не нужна. – Видя, как вытянулось мое лицо, полковник продолжил, уже помягче: – Видите ли, я понял, что вы неплохо владеете математическим аппаратом, но для практических целей у нас все уже есть, я не буду вдаваться в подробности, они представляют государственный секрет, но русский код еще никому не удалось взломать. Тем не менее мне интересно послушать, на каких принципах может работать ваша машина.

– Господин полковник, машина использует двоичный код и может проводить сложные вычисления, в том числе и с комплексными числами, – пояснил я. – В качестве элементов, обеспечивающих бинарное кодирование чисел, используются простые электромагнитные реле, которые уже много лет производятся в России компанией «Сименс Гальске».

– Мне показался интересным этот подход, – продолжил шифровальщик. – Тем более что он позволяет проводить сложные инженерные расчеты, например, когда нужно извлечь квадратный корень из отрицательного числа. Такие расчеты полезны инженерам, занимающимся, например, колебательными процессами, а вот в военном деле я пока не вижу ему применения, по крайней мере в обозримом будущем.

«Вот тебе и раз, облом-с», – подумал я, а вслух произнес:

– Спасибо за откровенность, господин полковник, но ведь вы же не будете отрицать теоретическую значимость подобного вычислителя?

– Конечно, не буду, – ответил главный шифровальщик Империи, – в конце концов, это очень интересная математика. Полковник Агеев сказал, что вы хотели построить такую машину на свои средства, поскольку вы человек обеспеченный. Так вот, я вас просто хочу предупредить, что государство такую математическую игрушку не купит. Университет мог бы дать денег на «чистую науку», но, как выпускник университета, вы же знаете, насколько богат Петербургский университет, – там, в его закромах, как говорится, мышь от горя повесилась, а уж что и говорить о провинции, включая Москву. Так что, зачем вам тратить свои деньги на дорогую математическую игрушку, молодой человек, – она себя никогда не окупит! Вспомните про судьбу машины Бэббиджа, на которую британское правительство потратило в первой половине нашего века около двадцати тысяч фунтов – астрономическая сумма! Если вы в курсе, то машина никогда так и не заработала в полную силу: то есть валы крутились, диски с цифрами – тоже, но качественного прогресса этот механический монстр не дал. Так и ваши реле – быстродействие их низкое, несколько десятков хороших расчетчиков справятся быстрее, а ломаться ваша машина будет часто…

– Я понимаю, что это не совсем ваш профиль, господин полковник, – не унимался я, – но, может, вы посоветуете использование релейной вычислительной машины для расчета координат при артиллерийской стрельбе. Я понимаю, что она займет большое помещение, и даже на самый большой броненосец ее скорее всего не поставить, но, может быть, перспективно использовать ее для расчета таблиц стрельбы фортов Кронштадта?

– Я не артиллерист, – заметил полковник, – но мне кажется, такие таблицы давно рассчитаны, и в какой-то мере эффективность стрельбы кронштадтских позиций охладила пыл англичан, когда они мобилизовали свой Гранд Флит и хотели послать его бомбардировать Петербург после обострения обстановки на южной границе Империи. Поняв, что это не Александрия, форты которой они разнесли в клочья огнем с моря, гордые бритты отказались от этой идеи, узнав, насколько защищен Петербург орудиями фортов Кронштадта. Да и с артиллерией ничего не выйдет – существуют линейки и планшеты, которые проще и лучше подходят артиллеристам, а фарватер Финского залива давно пристрелян береговыми батареями.

Мы еще поговорили о математике, но уже стало ясно, что идея с релейной вычислительной машиной еще не созрела – ей нечего делать в этом времени.

Вот такой бывает «горькая участь попаданца» – он думает, что аборигены будут слушать его раскрыв рот и внимать каждому слову новоявленного «гуру». Ан нет, им его прорывные технологии и вовсе не нужны, не созрело еще до них общество. Вот в тридцатых годах двадцатого века вычислительная машина Штибица на четырех с лишним сотнях реле была востребована, пусть и на одно действие уходило около минуты. Быстродействие удалось повысить, доведя количество реле до полутора десятков тысяч, но уже были на подходе ламповые ЭВМ, и релейные машины тихо умерли. А ведь во время Второй мировой войны усовершенствованная машина Штибица, сотрудника американской компании «Белл», участвовала в опытах по обеспечению противовоздушной обороны, а ее последняя модель так и называлась – «баллистическая», думаю, не надо объяснять, почему.

Потом полковник-шифровальщик ушел, а я остался в кабинете Агеева. Агеев смотрел на меня сочувствующим взглядом.

– Ну, вот видите, дорогой Александр Павлович, все же надо предварительно обращаться к специалистам, – сказал мой будущий начальник (а может, уже и нынешний, с чего это он мне предложил принарядиться перед визитом к генералу Обручеву), – а то бы конфуз мог выйти в кабинете Николая Николаевича. Но мы туда все равно отправимся, поскольку вы должны собственноручно подать прошение о приеме на службу, моя виза на бумаге уже есть, и она, как вы можете убедиться, положительная.

Потом мы прошли в кабинет Обручева, где полковник Агеев официально представил меня как кандидата на должность его зама по техническим вопросам, а я подал генералу бумагу с визой Сергея Семеновича.

– Ну что же, молодой человек, прошение ваше будет рассмотрено сегодня же, поскольку мне через час назначен доклад государю, в том числе и о технических разведочных делах, – сказал генерал, принимая мое прошение о приеме на службу. Полковник Агеев сегодня же проинформирует о решении его императорского величества относительно вашей кандидатуры, и, если решение будет положительным, ознакомит вас с первым заданием. И вот еще что, поскольку вы у нас известный изобретатель, хочу предупредить, что все ваши изобретения, сделанные в период нахождения на государственной службе и имеющие военное значение, будут принадлежать Российской империи. Естественно, в том случае, если они будут оценены как имеющие пользу для военного дела. В таком случае за передачу прав по изобретению вам полагается денежное вознаграждение, продвижение по службе или награждение орденом. Надеюсь, вам это понятно?

Услышав, что понятно, и я согласен послужить на благо Отечества, генерал кивнул и дал нам осознать, что аудиенция окончена.

Про себя же я подумал, выходя из кабинета начальника Главного Штаба, что как же хорошо, что привилегии на СЦ, ТНТ, да и на газовую маску были получены до моего поступления «под крыло» Агеева. Кстати, а ведь он мне обещал свободу творчества и патентование изобретений. Как же так? Видимо, полковник понял, какие сомнения меня терзают:

– Александр Павлович, когда мы с вами говорили о ваших правах на военные изобретения, я имел в виду, что ваше авторство, безусловно, будет сохранено, хотя, возможно, некоторые изобретения будут засекречены, – убеждал меня полковник в ответ на напоминания о нашем предварительном разговоре. – Но вы же получите за них вознаграждение, не так ли?

Я кивнул головой. Все так, но чувство, что меня «развели», осталось. Хорошо еще, что с релейной машиной так вышло. Представим, что я потратил весь свой капитал на ее создание, а такой вот полковник-шифровальщик сказал бы, что для военного дела она бесполезна. И что? Плакали мои денежки? Подарить ее потом университету, где ее раздербанят на релюшки для физических опытов? Нет, благодарю покорно, я как-нибудь без этого проживу, а, если машина не нужна, значит, время ее не настало… У Беббиджа же полвека назад тоже ничего не получилось – машину разобрали на шестеренки, а то, что сейчас показывают в Британском музее – это реконструкция…

С такими мыслями я тащился по коридору за Агеевым, когда он предложил мне пойти пообедать в офицерскую столовую, здесь же, в штабе.

– Лучше подождем возвращения генерала Обручева от государя, заодно и попробуете наших разносолов, – сказал полковник. – Поскольку в прошлый раз вы меня потчевали, то сегодня приглашаю я.

Столовая произвела приятное впечатление чистотой и выбором блюд, хотя, поскольку шел предрождественский пост, то меню было постным, а вот таких щей с грибами я вообще никогда не ел. Пока ели да неспешно пили чай с лимоном, прошло полтора часа.

После обеда пошли к Агееву, говорили еще часа полтора о порядках в Главном Штабе, из чего я сделал вывод, что полковник уже числит меня своим замом. Потом сидели в приемной у Обручева, наконец, через час генерал появился и пригласил нас зайти.

– Поздравляю вас чином коллежского асессора по Военному министерству, Александр Павлович, и с назначением заместителем полковника Агеева, – торжественно сказал генерал. – Указ будет сегодняшним днем, и старшинство в чине пойдет так же, а бумагу из Канцелярии ЕИВ о пожаловании чином получите позже, когда ее подготовят. И еще, мне показалось, что государь уже наслышан о вас, так как обычных в таком случае вопросов он не задал вообще.

Когда мы вышли от генерала, Агеев обратился ко мне:

– Поздравляю, ваше высокоблагородие, – подмигнул мне Агеев, – когда проставляться будете?

– Да хоть сейчас, – ответил я в том же веселом тоне, – но вообще-то, как положено, когда от вас звездочки получу, раз уж чиновникам погоны не положены[7].

– Да я знаю, – за вами не пропадет, – поддержал общее настроение Агеев. (Было видно, что он за меня рад, поскольку генералу удалось добиться мне более высокого чина, чем могло быть.)

В кабинете Агеев сразу стал серьезным и сказал:

– Для начала подпишите бумагу о сохранении военной тайны, поскольку с этого дня вы будете иметь дело с государственными секретами.

После того как я поставил свою подпись, Агеев продолжил:

– В настоящий момент проходит перевооружение русской армии на системы стрелковых вооружений с малокалиберным патроном трехлинейного калибра[8] вместо патрона калибром 4,2 линии, который использовался в винтовке системы Бердана и револьвере «Смит-энд-Вессон», ранее принятых на вооружение российской армии. Конкурс на трехлинейную винтовку практически уже идет, основные участники: наш капитан-оружейник Мосин и бельгиец Наган. Надо сказать, что во время конкурса обе винтовки имели приблизительно одинаковые показатели меткости и скорострельности, но большинство членов комиссии проголосовали за винтовку Нагана.

Вот вам, Александр Павлович и предстоит разобраться досконально в вопросах приоритета, и есть ли у Леона Нагана права на этот приоритет, то есть не страдают ли интересы Империи и нет ли в этом злого умысла? – поставил мне задачу полковник. – Работать с материалами будете только в моем кабинете, поскольку с вашим кабинетом вопрос еще не решен. Если будете выходить из кабинета ненадолго, то дверь обязательно закрывайте на ключ. Потом вам предстоит на месте ознакомиться с испытаниями, но, если придется посещать другие учреждения официально, то делать это надо в мундире – поэтому вы сегодня же посетите портного, который выполняет заказы для офицеров и чиновников Главного Штаба. При поступлении на службу комплект обмундирования вы построите бесплатно, а также получите на складе необходимое снаряжение, оружие у вас уже есть[9]. Потом вам придется все обмундирование и снаряжение покупать за свои деньги.

Теперь мне все время приходилось сидеть у Агеева, знакомясь с результатами испытаний. Мундир мой должен быть готов через неделю, мне он был нужен и для того, чтобы представиться начальству по случаю назначения и производства в чин.

За это время приехали два химика, оба молодые, из выпускников Московского университета, закончили один три, а другой – четыре года назад, и, помыкавшись, поняли, что ничего лучшего, кроме как места учителей в гимназии им не найти, а ведь хотелось стать учеными и работать с чем-то новым. Я их помнил еще по конкурсу в Купавне: одного звали Петром Вознесенским, был он сыном сельского священника, готовился было поступить в духовную семинарию и пойти по стопам отца, как тот того и хотел, но после смерти старого священника его сын ушел с первого курса семинарии (подозреваю, что его вытолкали оттуда за материалистические высказывания) и учился, что называется, «за медные деньги» в университете. Второй, Мефодий Парамонов, был вторым сыном владельца лудильной мастерской, из московских мещан, отец его задался целью дать гимназическое, а потом и университетское образование умненькому младшему сыну (старший должен был унаследовать отцовское дело). Мефодий, кроме того, что добросовестно учился и знал химию и физику, мог многое делать своими руками и обладал сметкой конструктора лабораторного оборудования. Многие его идеи, как я потом убедился, можно было патентовать, и в конце концов он получил несколько патентов-привилегий. Воскресенский и Парамонов начали свою стажировку у приват-доцента Северцева, но через пару дней пришли ко мне в «Асторию» с жалобой на Северцева, который явно скрывал некоторые особенности производства СЦ. Пришлось идти с ними к профессору Дианину и разбираться с Северцевым, после этого жалоб от моих химиков не поступало.

Панпушко тоже держал меня в курсе событий: ему не удалось добиться повышения жалованья для старшего фейерверкера, а вот по поводу его командировок на завод в Купавне, для контроля качества производимого там ТНТ, возражений не было и унтер убыл в командировку. На вокзале его встретили представители завода, и сейчас фейерверкер передавал опыт производства ТНТ молодым химикам в лаборатории. Также он привез смету на сырье и оборудование, составленную Панпушко, и проконтролировал закупки ингредиентов, проследив за тем, чтобы они были надлежащего качества.

Обратившись к Агееву с вопросом, где можно в центре подыскать приличную квартиру за не очень большие деньги, я был слегка ошарашен тем, что мне, как заместителю начальника отдела Главного Штаба, оказывается, полагалось служебное жилье, поэтому не шел вопрос о выплате мне квартирных к жалованью. Агеев предложил занять квартиру в доходном доме на Миллионной, где были служебные квартиры некоторых начальников отделов и их замов. Полковник хотел сделать мне сюрприз, так как в квартире сейчас ремонт и ее должны меблировать. Ремонт должны закончить на днях, так же как мой мундир, и к представлению меня начальнику Главного Штаба все должно быть сделано, а мебель расставлена. Прислугу я буду оплачивать сам. У Агеева квартира в этом же доме, так что одна и та же горничная могла бы убирать и у меня, естественно, за небольшую доплату, рубля три-четыре[10] в месяц. Так что, если я не очень спешу, не мог бы я пожить несколько дней в «Астории»?

Я же тем временем знакомился с материалами конкурса на новую трехлинейную пачечную (то есть магазинную) винтовку, изучал документы и отчеты.

В конце XIX века в Европе отчетливо запахло порохом, назревал очередной передел мира, закончившийся Первой мировой войной, а для нас и ее прелюдией, русско-японской. В Российской империи вопрос перевооружения армии новым оружием встал сразу с окончанием русско-турецкой войны 1877–1878 годов. К этому времени стало ясно, что винтовка Бердана не отвечает современным требованиям (она была однозарядной, тяжелой и неуклюжей), а револьвер «Смит-энд-Вессон» был также слишком тяжел для личного оружия офицера. Требовалось что-то более легкое, скорострельное и надежное. К этому времени уже было очевидно, что калибр 4,2 линии (линия – это одна десятая дюйма, 4,2 линии составляют 10,67 мм – это и был калибр винтовки Бердана и револьвера «Смит-энд-Вессон») избыточен и пуля калибра 7,62 мм (3 линии) по всем параметрам подходит для армейского оружия. Этот калибр и был принят как желаемый. Сначала в России был объявлен конкурс на новую армейскую винтовку калибра 7,62 мм.

Уменьшение калибра с 4 линий, как в однозарядной винтовке Бердана, до трех (это и стало причиной обозначения новой винтовки как «малокалиберной») сулило уменьшение веса оружия и боеприпасов, а промышленное производство бездымного пироксилинового пороха и патронов с латунной гильзой обеспечивало высокую начальную скорость пули, а при этом пробивная способность пули стала выше в несколько раз. Дискуссионным было само применение магазинных или, как их еще называли, «пачечных» винтовок – не все признавали их преимущества (резко повышался расход патронов), да и конструкции механизмов подачи патронов были сложными и ненадежными: затворы часто заклинивало от подачи сразу двух патронов.

Привлеченные баснословными прибылями, которое сулило перевооружение самой большой армии мира, в Россию прибыли представители известной оружейной фирмы братьев Наган. На заводах Нагана в Льеже уже производилась винтовка Ремингтона с усовершенствованиями, которые внес талантливый инженер-оружейник Эмиль Наган[11].

В конкурсе участвовали три винтовки – капитанов Зиновьева, Мосина и бельгийская винтовка фирмы Нагана. Капитан, а уже в ходе конкурса – полковник Мосин, зарекомендовал себя как талантливый инженер-оружейник, который мог составить достойную конкуренцию бельгийцам[12].

Когда был объявлен открытый конкурс на лучшую винтовку для перевооружения русской армии, капитан Мосин предложил трехлинейную винтовку со срединным расположением магазина и оригинальным устройством подачи патронов из магазина путем введения в механизм отсечки-отражателя, которая отсекала подачу одновременно двух патронов вместо одного и служила для выбрасывания – «отражения» стреляной гильзы.

Винтовка была предназначена под патрон 7,62 мм, разработанный русским конструктором Велтищевым на основе французского патрона с бездымным порохом.

В лидеры вышли магазинные системы Мосина и Нагана. Сначала у винтовки Нагана было больше задержек при стрельбе, но через некоторое время показатели скорострельности сравнялись с винтовкой Мосина, а потом и вовсе превзошли ее, поэтому большинство членов комиссии (14 против 10) проголосовали за винтовку Нагана. Возможно, что на результаты голосования повлияли отзывы офицеров трех армейских полков, куда выдали опытные образцы для ознакомления – всем им больше понравилась винтовка Нагана, более тщательно собранная и отделанная. Все же русская винтовка была проще, дешевле, да и после доработки обещала превзойти бельгийца, что отметили и некоторые члены комиссии.

В ходе испытаний выяснилось, что Наган успел получить привилегию на свою конструкцию, а у Мосина патента-привилегии не было (он получил ее на некоторые части винтовки уже после принятия ее на вооружение), спорить о приоритете было трудно, а перевооружение русской армии новыми винтовками не терпело отлагательств. В Контракте № 3292, заключенном Главным артиллерийским управлением с бельгийским фабрикантом Л. Наганом 11 октября 1890 года, говорилось: «…если ружья Леона Нагана будут приняты на вооружение русских войск, уплатить ему, Нагану, в виде премии двести тысяч рублей кредитных, после чего все права пользования системой ружей Леона Нагана переходят к русскому правительству».

Если отсечку-отражатель Леон Наган успел позаимствовать у капитана Мосина, то вот затвор был «мосинский» – с компоновкой затвора без винтовых соединений, для чего Сергей Иванович доработал уже известную конструкцию скользящего затвора, доведя ее до той простоты, которая свойственна совершенству. Сергей Иванович сам подчеркивал, что затвор разбирается и собирается без отвертки, нет ни одного винтового соединения (у Нагана в затворе было два винта). Судя по всему, у бельгийских винтовок детали, напоминающие отсечку-отражатель Мосина, появились лишь в ходе конкурса.

В документах, которые я получил у Агеева, было упоминание о том, что еще до конкурса бельгийским инженерам были переданы детали русских винтовок, в том числе, возможно, и ствольная коробка с отсечкой-отражателем.

И вот теперь разгорелся небольшой «скандал в благородном семействе».

Когда встал вопрос о названии новой винтовки, то многие члены комиссии высказались против наименования ее винтовкой Мосина, мотивируя тем, что конструкция содержит элементы многих авторов. Несомненно, участие Мосина и Нагана, но ведь ствол и некоторые элементы затвора были разработаны при участии группы полковника Роговцева, он же проводил испытания и доработку патрона для новой системы. От винтовки Нагана в окончательном русском образце был принят принцип наполнения магазина патронами и пластинчатая обойма. Были предложения назвать винтовку «комиссионной», по слухам, и генерал Чагин, как глава комиссии, желал увековечить свое имя.

Вот такой вывод я и написал Агееву: в конструкции русской винтовки есть составные части обеих систем: как капитана Мосина, так и промышленника Нагана. Из-за недальновидности чиновников бельгийцу еще до конкурса были переданы детали винтовки Мосина, включая разработанную капитаном отсечку-отражатель. Косвенным доказательством этого следуют результаты протоколов, показывающие резкое уменьшение задержек при стрельбе у бельгийской винтовки: если в начале испытаний винтовка Нагана давала в два раза больше задержек при стрельбе, то потом она волшебным образом начала превосходить винтовку Мосина по этому параметру (превосходство, кроме введенной в конструкцию бельгийца русской детали отсечки-отражателя, обеспечила более качественная технология обработки деталей бельгийской винтовки). Причем Леон Наган успел получить патент в России на все детали винтовки.

Забегая немного вперед, чтобы завершить этот этап моей работы, скажу, что во время разбирательства выяснилось, что комиссия хотела сэкономить 200 тысяч рублей, полагавшиеся Нагану в случае принятия его винтовки на вооружение, и поэтому предложила название «комиссионная» или «русская» без упоминания имени автора. Однако Наган заявил, что даже если второстепенные детали его винтовки будут приняты на вооружение, это означает, что он должен получить всю сумму премии. Таким образом, главным препятствием для принятия на вооружение новой системы могли стать патентные тяжбы с бельгийцами. Видимо, поэтому император Александр III вычеркнул и слово «русская» из предлагавшегося названия, и винтовка стала просто «Трехлинейной винтовкой образца 1891 г.», а относительно материальных претензий Нагана, собственноручно начертал: «Выдать оружейному мастеру Леону Нагану 200 тысяч рублей за предложенное им для нашей армии ружье»[13]. По-видимому, экономический подход все же преобладал над первоначальным решением комиссии, отдавшей пальму первенства Нагану, – при массовом производстве более простая в технологии винтовка Мосина сулила немалую экономию[14].

Представление мое по начальству вышло достойным: мундир сидел как влитой, а петлицы с двумя просветами и двумя звездочками с расположенной между ними эмблемой Главного Штаба выглядели весьма внушительно. Внушительнее выглядел и Агеев в парадной форме полковника Главного Штаба (нам было положено представляться генералу вместе, как начальнику и его заместителю, двух других замов по оперативным вопросам пока не было – Агеев их усердно искал) – у него было два ордена; Анна и Станислав 3-й степени и оба с мечами за военные заслуги. Всего в разведывательном отделе должно было быть полтора десятка человек, из них пятеро офицеров, но пока нас было всего двое. Генерал поздравил нас, а вечером мы устроили у меня небольшую пирушку по случаю производства и вселения в квартиру.

Наутро я доложил о своих изысканиях, полковник остался доволен моим расследованием и сказал, что у меня еще будет возможность лично познакомиться с Сергеем Ивановичем, так как он не только умный и талантливый конструктор, но человек интеллигентный и в высшей степени приятный в общении. А вот с некоторыми малоприятными личностями иностранного происхождения мне предстоит встретиться буквально через несколько недель. Речь идет о партнере конструктора Хайрема Ма́ксима, Базиле Захарове.

– Вот, ознакомьтесь с материалами, – сказал полковник и передал мне под роспись толстую папку. – Захаров приезжает в Петербург, поскольку весной, когда просохнут дороги, будет показ облегченного универсального лафета для всех типов картечниц (в России имеются модели Норденфельда и Гатлинга) и пулемета Максима новой конструкции. Государь заинтересовался, что нового придумал Максим, и теперь это проталкивает Захаров, поскольку сам император в свое время успел пострелять из пулемета старой модели. У него осталось двойственное впечатление: с одной стороны, машинка эффективная, с другой стороны, большой вес и расход дорогих боеприпасов. Вот Максим и озаботился сделать приемлемый для русской армии вариант, да еще и картечницы пристроить на новый лафет. Картечниц этих Российская империя в свое время закупила достаточно много, часто их называют французским словом «митральезы», но в ходу и русское название «картечницы», хотя по сути это – предтеча пулемета.

Я расписался и отправился в свой кабинет, где у меня был сейф для хранения бумаг такого рода. За то время, что я разбирался с конкурсом на «пачечную» магазинную винтовку, впрочем, еще не закончившимся той резолюцией императора, о которой я упомянул выше, но знал об этом из предыдущей истории благодаря своим публикациям на оружейную тематику (хобби у меня такое было после выхода на пенсию, пока зрение совсем не сдохло)[15]. Как и знал то, что Сергей Иванович получит за винтовку премию в 20 тысяч рублей и золотую медаль Михайловской академии. Премию он потратит на «выкуп» будущей супруги у ее мужа. Хотел бы я посмотреть на этого типа, который торговал собственной женой как породистой лошадью. Вызвать бы его на дуэль[16] и прикончить, и кучу денег Мосину сэкономить. Тем более что в подвале Штаба был тир, и мы часто с Агеевым туда ходили. У него был точно такой же наган, как и у меня, а результаты стрельбы пока получше, но в ростовую мишень с десяти саженей и я не промахивался, так что если на полигоне я и «промазал» по одному чучелу[17], то это от волнения. Подмышечную кобуру, как и разгрузку-«лифчик» для подсумков с обоймами для винтовки и на четыре гранаты я подал на привилегию (количество подвешиваемого снаряжения можно варьировать, как и в девайсе двадцатого века, другое дело, что здесь вся подвеска – на пряжках), правда если в результате испытаний кобуру и разгрузку признают полезными, то выплатят премию: не такую как у Мосину, поменьше, но все же что-то должны дать. Преимуществом является то, что военные патенты считаются секретными и привилегии на них бесплатно дает само Военное министерство, но после этого – обязательные испытания в войсках.

Еще я знал про то, что Мосин за винтовку получит орден Святой Анны 2-й степени, а еще раньше стал полковником по гвардейской артиллерии и позже возглавит Сестрорецкий завод, а вот умрет он от пневмонии где-то в начале двадцатого века – надо делать что-то, что может его вылечить: либо сульфаниламиды длительного действия, менее токсичные, чем полученный уже мной стрептоцид, либо, даст Бог, удастся разработать пенициллин – все же десяток лет впереди есть, займемся и биотехнологией (не я, конечно, у меня образования не хватит, но есть же талантливые ребята, вроде Вознесенского и Парамонова, которые, закончив стажировку, вернулись налаживать в Купавне синтез СЦ). Старший фейерверкер Егоров, побывав на заводах деда и увидев, как живут мастера, вернулся в Петербург и написал рапорт об увольнении со службы, тем более что унтерский сверхсрочный срок он выслужил и здесь ему ничего не светило. В Купавне дед лично говорил с ним, подтвердил все условия: 600 рублей в год и домик с палисадником и огородом, если отработает десять лет – дом переходит в его собственность. Вот и славно будет – не погибнет фейерверкер вместе с Панпушко при взрыве в конце ноября этого года, ведь вроде как Панпушко прекратил опыты с мелинитом, но хорошо бы штабс-капитана вообще на этот период как-то с полигона убрать – надо подумать как…

Глава 3

НАГРАДА НАШЛА ГЕРОЯ

Император Александр III расхаживал по своему кабинету, а в просторном кресле сидел его друг и собутыльник – начальник личной охраны генерал-лейтенант Черевин. С императором наедине он был на ты, и обращались они друг к другу по именам. Государь был в домашнем сюртуке, но с шейным Георгием, Черевин – в свитской казачьей форме с крестом Святого Георгия 4-й степени на груди. В кабинете сбоку был свод, отчего потолок казался ниже, чем был на самом деле, и, расхаживая по кабинету, царь слегка сутулился, что он не позволял себе на людях, как будто на его плечи давил груз государственных дел. Александр Александрович остановился у окна и смотрел на затухающее закатное небо. «Да, у стволов деревьев уже появились первые проталины, – заметил царь, – считай, зима прошла, даже в наших северных широтах». Потом он обернулся к Черевину:

– Вот не знаю, что делать, Петя, – сказал император всероссийский, – скоро Пасха…

– Государь, так до Светлого Христова Воскресения еще побольше месяца будет. Что за тоска тебя гложет, Саша, – ответил близкий друг и наперсник. – Давай лучше по рюмочке, пока Маша не видит, вот тоска и пройдет, – Черевин достал плоскую фляжку из-за голенища просторного сапога.

– Погоди ты с рюмочкой, ишь, неугомонный какой, – царь с неодобрением взглянул на покрытое алкогольными прожилками лицо друга[18], – пить тебе поменьше надо, Петя, помрешь – что я без тебя делать стану!

– Так что за кручина у тебя, «надежа государь», – али обижает кто? Так я сейчас казаков кликну, они враз супостатов в бараний рог скрутят, что «унутренних, что унешних», – спародировал Петя бравого хорунжего.

– Да нет никаких врагов, не видать – все тихо, что в Империи, что на границе. Вот к Пасхе наградные списки надо составлять, – а у меня на одного человечка целых три представления к награде и все на Анну третьей степени. Дать одну – как-то нехорошо получится… – ответил государь.

– А что за человечек-то? – полюбопытствовал друг-собутыльник Петя.

– Да есть тут один асессор по Главному Штабу в разведывательном отделе, у полковника Агеева его заместителем служит.

– Постой, не Сергея ли Семеновича? Он, как и я, из гвардейских корнетов, только помоложе меня лет на двадцать пять будет, вы-пустился с отличием из Николаевского училища, да по деньгам не потянул службу в гвардии, обеднела семья, и я его сам соблазнил перейти в Жандармское, которым тогда последний год командовал, офицером по особым поручениям, для дел сложных и государственной важности. Выходит, не ошибся в нем: дельный и умный офицер, надеюсь, что и помощники у него такие.

– Так на полковника Агеева тоже представление есть, к Владимиру четвертой степени с мечами, не успели сразу наградить, когда англичане вздумали взбунтовать князьков в Туркестане, – объяснил Черевину царь подвиг его протеже. – Там форменный бой был на границе – полусотня казаков с Агеевым против тысячи, а то и больше басурман с английскими офицерами во главе, – и ничего, отбились в горах, как в Фермопилах царь Леонид против персов[19].

– Да, геройский офицер, достоин и Георгия, – сказал Черевин, – что ж не дать, как достоин. Против превосходящих сил врага…

– Нет, Петя, не одобрила это представление Георгиевская дума, там дело секретное, нельзя им было всего знать, – ответил царь озабоченно. – Пусть уж я этому офицеру должен буду, хотя и одобрил ему отдел разведывательный набрать и полковника за заслуги получить. Он ведь тут еще двух шпионов с их помощниками раскрыл…

– Шпионов? Давненько у нас никого не ловили, все больше бунтовщиков-революционеров, а вот про шпионов не слышал, а что за помощники, не понял я? – захотел уточнить детали генерал. – Шпионские или агеевские?

– Да и те и другие были, – усмехнулся царь, вспомнив смешное. – Мне тут Николай Николаевич рассказывал, они, шпионы эти, агеевского помощника в плен взяли и предложили секреты им рассказать, бумагу о сотрудничестве с британской разведкой подписать, да еще обещали ему дать денег, титул и дом в Лондоне, а если, мол, не согласишься – в бочке с дерьмом утопим. Так помощник этот на всех листах им по английскому матерному слову подписал – а вместе самое срамное ругательство у них получилось. Шпион, как увидел, аж позеленел – Агеев был в соседней комнате и все через щелку видел и слышал, – царь расхохотался. – Обручев говорил, что сам эти листы видел, так и выведено, как подпись.

– Бравый помощник у Агеева, офицер, в каком чине? – улыбаясь, спросил генерал. – За это тоже наградить надо.

– Нет, статский чиновник, из купцов, – но головастый и храбрый. Вот второе представление на орден, – от товарища фельдцейхмейстера генерала Софиано, – царь взял другую бумагу, – генерал пишет, что во время испытаний изобретенных этим чиновником, Степанов его фамилия, ручных бомб, начиненных им же изобретенной взрывчаткой, по неловкости адъютанта одна из готовых к взрыву бомб выкатилась под ноги генералам Софиано и Демьяненко с их штабом. Сила взрыва была бы такая, что убило бы трех-четырех человек, а остальных покалечило. Так этот Степанов ухитрился бросить бомбу в окоп, где бомба взорвалась, никого не задев.

– Вот я и говорю, герой этот Степанов, хоть и из купцов, – все-таки ухитрился глотнуть из фляжки Черевин, – да еще и изобретает…

– А третье представление по изобретению Степанова от начальника Военно-медицинской академии, – продолжал царь, – и тоже на Анну третьей степени, но не положено же одинаковые награды давать, а если в черед, как положено, так сразу два шейных ордена будет: вторые Станислав и Анна, третий Станислав у него уже есть.

– Так он что, бомбами лечить вздумал, – хохотнул Черевин, как всякому алкоголику со стажем, ему было достаточно глотка, чтобы захмелеть, – кое-кому из этих докторишек тоже бомбу с фитилем надо вставить (куда вставить, генерал не успел уточнить).

– Петя, ты не дослушал, Степанов изобрел препарат, который испытывали в Академии почти полгода и получили отменные результаты при лечении обожженных и раненых, – стал объяснять Черевину царь. – Такого лекарства ни у кого в мире нет, будет только у нас в России, привилегии получены еще и во Франции, и британцы тоже дали патент, хотя и не сразу. За это лекарство да за новую взрывчатку его немецкий шпион вместе с товарищем и взорвал в их лаборатории, товарищ погиб, а Степанов сильно обгорел, пока его вытаскивать пытался. Это мне генерал Обручев рассказывал. А еще, кроме взрывчатки, Степанов для военного ведомства новое снаряжение изобрел, чтобы бомбы его сподручнее было солдатам носить, и во время испытаний новой винтовки членов Комиссии сумел помирить и изобретателя – полковника Мосина отстоять.

– Ну, наш пострел везде поспел. Я и говорю – герой, хоть и статский из купцов, – протрезвел Черевин и стукнул кулаком по ручке кресла. – Какие там три Анны, Владимира дать четвертого и с мечами, так как шпионов не побоялся, в огне выжил, товарища спасая, и двух полных генералов тебе, государь, для службы сберег. Конечно, только с мечами и Владимира!

– Ну, это ты лишку дал, – размышляя о чем-то, протянул царь, – хотя, может, ты и прав, дельный он, этот Степанов, а так теперь потомственным дворянином по кресту станет[20], вот Обручев говорил, что он из семьи купцов-миллионщиков.

– Так для купчишек самая мечта – стать потомственным дворянином, – отчего-то воодушевился Черевин. – Ты представь, ваше величество, ведь мог бы Степанов этот на золоте есть-пить и с цыганами день-деньской гулять (странно представляет генерал купеческую жизнь, но простим ему это незнание), – так ведь за государство радеет, в пекло лезет и бомбы руками из-под генералов вытаскивает! Нет, сто раз достоин такой бравый купец Владимира с мечами!

– Ну, так быть посему – подписал царь представление, исправив Анну на Владимира с мечами. – И правда, геройский асессор, надо будет на него глянуть. Вот только асессора Владимиром награждать как-то не с руки, был бы хотя надворным[21]…

– Так дай ты ему надворного, ваше величество, – заворочался, усаживаясь в кресле поудобнее, Черевин, – геройский же чиновник, многим офицерам фору даст! Казнить так казнить, миловать так миловать, а жаловать так жаловать![22] – генерал опять стукнул кулаком по ручке кресла.

– Погоди, Петя, ты так мне всю мебель поломаешь своим кулачищем, – попенял другу царь, внося фамилию Степанова в список пожалования чинами к Пасхе[23].

– Так что же его начальник Агеев такого геройского совершил и почему Георгиевская дума в награждении ему отказала? – дождавшись, пока государь впишет фамилию, спросил Черевин. – Уж мне-то можешь сказать?

– Ну ладно, да гляди, не болтай об этом, – сказал царь. – Агеев с полусотней казаков был по ту сторону границы, чтобы поймать бежавшего главаря бунтовщиков вместе с главным шпионом – английским полковником. Они их схватили, но погоня настигла их еще до нашей границы. Казаки отстреливались до темноты, многие были убиты ответным огнем, а ночью пара пластунов забрались по отвесной скале, сняли вражеский дозор и вытащили веревками оставшихся в живых. Раненых пришлось оставить, они сами вызвались стрельбой отвлекать басурман, показывая, что русские на месте и продолжают драться. До границы шли бегом и на себе тащили пленных, а на переправе через реку англичанин ухитрился освободиться, бросился в воду, но утонул в бурной реке. На наш берег вышли всего восемь человек, Агеев был ранен в руку, но держался. Выживших наградили, семьям погибших дали пенсии. Но Думе[24] ведь это не расскажешь, начальник Корпуса жандармов (Агеев тогда ему подчинялся) как-то расплывчато написал – «за дела против превосходящих сил неприятеля». А в Думе жандармов не любят (а кто их любит?), за что жандармскому подполковнику Георгия давать, за то, что шайку контрабандистов перестрелял – превосходящие силы, поди?

– Давай-ка я сам в Георгиевскую Думу съезжу, – попросил Черевин, угрожающе зашевелив кустистыми бровями, – уж я им, старым пердунам, объясню, как боевого офицера обижать!

– Только подробностей, того, что я говорил про английского полковника и то, что было все на чужой земле, ни в коем случае не говори, – предупредил царь расходившегося Петю. – Съезди, ты же сам старый пердун и тоже с Георгием, вот и найдете о чем поговорить.

Так, вернемся к Хайрему Максиму и его партнеру Захарову (вообще-то к греку Захариосу).

К моменту создания пулемета Хайрем Стивенс Ма́ксим[25] был уже изобретателем с именем: в электротехнике он конкурировал с самим Эдисоном, создав одновременно с ним электрическую лампу с угольным электродом[26] и добившись подряда на электрическое освещение первого здания в США. До этого у него были успешные проекты по газовому освещению, и все локомотивы в Америке освещали себе путь газовым прожектором Максима, поэтому с электрическим проектом он справился успешно и на всемирной выставке в Париже разделил с Эдисоном номер журнала, посвященного чудесам электричества, и вместе с ним был удостоен офицерского креста ордена Почетного Легиона. То есть для Эдисона он представлял серьезную угрозу, и, по слухам, Эдисон выплатил ему приличные «отступные», чтобы Максим больше не занимался изобретениями в области электричества. По другой версии, один из знакомых сказал Максиму, чтобы тот бросил заниматься электричеством, так как можно гораздо больше заработать на оружии, помогая европейцам убивать друг друга.

Максим решил, что его машину для стрельбы будет приводить в действие короткий, всего на один дюйм, ход ствола назад после выстрела. Устройство для стрельбы, напоминающее пулемет, было создано в 1873 году, затем Максим занялся новыми изобретениями и проектами, и только через десять лет он вновь вспомнил о своем детище, доработал его, но ввиду сложной автоматики и этот прототип был ненадежным, только через два года появилось то, что мы можем назвать пулеметом Максима. Это было довольно громоздкое, тяжелое и неказистое устройство, но изобретатель решил продемонстрировать его потенциальным заказчикам. К этому он основательно подготовился, учтя опыт предыдущих неудач: одной из причин поражения в «электрической войне» с Эдисоном стала плохая патентная защита, и для пулемета Максим оформляет несколько патентов. Он основывает Maxim Gun Company вместе с несколькими партнерами, куда входил и британский «оружейный король» Виккерс, разрабатывает метод изготовления бездымного пороха для пулеметных патронов (иначе пулеметчик не видел цель из-за дыма).

В 1887 году Максим усовершенствует механизм подачи патронной ленты, так как подача патронов в его машинке для стрельбы без ленты была невозможна. И после неудачи показа в Британии (лорды решили, что машина громоздка и ненадежна, а расход патронов привел их в ужас) решил поехать в Италию. Здесь состоялась его встреча с представителем конкурирующей фирмы – Базилем Захаровым. Иногда Захарова считают русским (он и сам иногда поддерживал эту версию), но родителями Базилеуса Захариоса были греки, а русский, как и множество других языков, он хорошо знал из-за того, что детство свое провел в Одессе. В молодости он тоже перепробовал множество профессий: был сутенером, пожарным (в Стамбуле того времени это синоним рэкетира, так как пожарные тушили пожары за деньги, вымогая их у несчастных погорельцев). Не гнушались они и «трофеями» на пожаре, а, по слухам, часто сами устраивали эти самые пожары, если в городе давно ничего не горело, был менялой, торговал чем только ни придется, пока не прибился в качестве агента к компании шведа Торстена Норденфельда – одного из крупнейших европейских торговцев оружием. Захарову было поручено участвовать в конкурсе против пулемета Максима, так как компания Норден-фельда производила собственный вариант «пулемета» – картечницу с неподвижными горизонтально расположенными стволами. И вот, на демонстрации в Специи, в присутствии итальянской аристократии, пулемет Максима не мог сделать ни единого выстрела, так как пулеметчик был пьян (его подпоил неизвестный «доброжелатель»). Следующие «смотрины» состоялись в Вене – в первый день пулемет дал несколько очередей и замолк – разобрав механизм, Максим понял, что здесь не обошлось без постороннего вмешательства. На второй день изобретатель сам взялся за рукоятки пулемета. В присутствии императора Франца-Иосифа, выпустив 330 пуль за 30 секунд, Максим выбил на мишени императорские инициалы F и J. Присутствующие, включая императора, были поражены, «пулемет» Норденфельда на этом фоне выглядел бледно. Казалось бы, успех полный, но кто-то нашептал высшему военному руководству, что, да, «Максим» – прекрасный пулемет, но их собирают поштучно, вручную, и только Норденфельд может обеспечить выполнение крупного заказа для императорской армии.

Максиму ничего не оставалось, как объединиться с Норденфельдом и Захаровым.

Хайрем Максим был прекрасным механиком и талантливым изобретателем, но плохим бизнесменом, быстро увлекался новым делом и не доводил начатого до конца. Базиль Захаров, наоборот, ничего не понимал в технике, но обладал природной деловой хваткой, был мастером интриг и подкупов. Норденфельд предоставлял свой капитал и производственные мощности. Новый альянс быстро довел дело до конца: Франц-Иосиф сам пострелял из пулемета и был очарован легкостью обращения с ним. На фабрике Норденфельда производились пулеметы калибра 11,43 мм, но можно было адаптировать их под патрон заказчика. Австрийцы, а затем англичане и немцы с удовольствием закупали пулеметы. Что касается России, то еще в 1887 военное ведомство приобрело несколько ранних пулеметов Максима для сравнения с картечницами Норденфельда. Надо сказать, что русское Военное министерство закупало новые образцы оружия во всех странах, для чего была учреждена сеть военных агентов (военных атташе) – мы предпочитали законно купить новый образец, а не красть его по-шпионски. Тем более что иностранцы охотно продавали русским даже «свежие» образцы оружия: все равно у этих варваров нет современного производства сложной техники и они прибегут к нам за готовыми изделиями, либо закупят у нас станки и технологии, и наши инженеры будут получать двукратное по сравнению с русскими специалистами жалованье на их же оружейных заводах.

Мнения русских экспертов разделились, но преобладало отрицательное: поражал расход дорогостоящих боеприпасов, и многие не видели преимуществ перед обычными шрапнельными снарядами – тактики применения пулеметов не было, а действие шрапнели многие недавно ощутили на себе во время русско-турецкой войны. В марте 1888 года в присутствии Александра III были проведены испытания пулемета Максима под патрон к винтовке Бердана калибра 10,67 мм, и царь лично опробовал новое оружие. Отзыв был положительным, но потребовалась доработка в связи с перевооружением армии под трехлинейный патрон 7,62 мм. Теперь мне предстояло участвовать в этих испытаниях на правах наблюдателя, а противником был волк бизнеса Базилеос Захариос. Кое-что я помнил из будущего, так что рассчитывал «уделать» волка его же оружием.

Василий Васильевич, как звали Захариоса в России, появился за две недели перед Пасхой с целью осмотреться и «провентилировать» обстановку. Про меня он даже не подозревал, поэтому я был спокоен и практически сразу после разговора с Агеевым о будущей демонстрации Захариосом лафета и пулемета я начал готовиться к бою с акулой бизнеса. С помощью чертежников Главного Штаба вычертил свои приспособления к пулемету Максима и даже сделал заготовку активного усилителя отдачи и опытный станок по типу станка Соколова образца 1910 года. Кроме того, договорившись с начальником конюшен, обслуживающих Главный Штаб, переоборудовал двуконную бричку под установку пулемета и сделал что-то вроде известной тачанки. Переоборудование тарантаса стоило мне 50 рублей, еще столько же я заплатил в мастерских за станок и надульный усилитель отдачи. Поставив имевшийся на высших офицерских курсах в Ораниенбауме пулемет под патрон 4,2 линии на повозку, мы достаточно долго тренировались, чтобы лошади не пугались шума выстрелов, а потом, по накатанной дороге, учились поражать цель на скаку. Тренировались и выполнять повороты, чтобы бричка с приподнятым против обычного центром тяжести не перевернулась. На подобное развлечение приходили посмотреть офицеры, что это там творит этот чиновник, тем более что я сам тренировался в стрельбе из пулемета на ходу.

Надо сказать, что в конце апреля меня вызвал генерал Обручев – накануне Агеев предупредил, чтобы я завтра был при параде.

В назначенное время я был у генерала, который взял папку со стола и произнес: «Указом Его Императорского Величества коллежский асессор Степанов Александр Павлович производится за отличие в надворные советники со старшинством с позавчерашнего дня. Поздравляю вас надворным советником, господин Степанов». Он протянул мне папку, и я, взяв ее, ответил: «Служу Престолу и Отечеству!» После этого генерал осторожно пожал мне руку. Я продолжал носить перчатки (для парадной формы я купил тонкие белые лайковые перчатки), но руки мои выглядели гораздо лучше, а к перчаткам я как-то привык и они стали как бы второй кожей, но Николай Николаевич этого не знал и воображал, наверно, что у меня там какая-то клешня. Я поблагодарил Обручева и отправился к Агееву, думая, что то ли он подписал мне представление на внеочередной чин, то ли в Военно-медицинской академии расстарались: там закончились испытания СЦ и готовилась публикация в Военно-медицинском журнале.

Агеев порадовался за меня и в ответ на мой вопрос сказал, что он не писал представления на чин, оставив меня в некотором недоумении.

– Но с вас причитается, – сказал полковник, – а новые петлицы, по обычаю, причитаются с меня!

Договорились поужинать в «Астории» – мне там уха очень нравилась, лучше, пожалуй, в Петербурге и не готовили, а тут опять пост, бараньих отбивных еще полмесяца ждать… В отделе нас прибавилось, но это пришли опытные филеры из Жандармского Корпуса во главе с вахмистром, застрелившим тогда в мансарде звероподобного Семена. Они теперь числились чиновниками по Военному министерству, большинство по XIV классу, но с хорошим жалованьем и премиальными, а вахмистр сдал экзамен на первый офицерский чин и был произведен в подпоручики. Филеры во главе с подпоручиком в штабе не появлялись – они продолжали числиться как в разведочном отделе, так и по Корпусу Жандармов, занимая помещение в доме на Миллионной, куда переехало Управление Корпусом, так что их вроде и не было, но они были и «пасли» иностранцев, особенно военных атташе, да и вообще всяких подозрительных личностей зарубежного происхождения. От Агеева я узнал, что Захариос, согласно донесениям филеров, был у некоторых великих князей, везде с богатыми подарками. Почву готовит для своего шоу, а что после Пасхи начнется – грек, наверно, весь магазин Фаберже уже скупил…

Так что за столиком были только я и Агеев, у нас в Штабе было еще двое чиновников в ранге коллежских секретарей: делопроизводитель и его помощник, остальные должности пока вакантные, но Агеев сказал, что в ближайшие месяцы штат отдела будет заполнен полностью. Уже практически приступили к исполнению служебных обязанностей офицеры в Варшаве и Ташкенте, и он ожидает только решения по своим замам по оперативным вопросам здесь.

У меня с полковником сложились доверительные, почти дружеские отношения: мы вместе продолжали ходить в тир, обедали, а часто и ужинали вместе (Агеев, как и я, был холост). Сергей Семенович был в курсе моих скачек на тачанке, только просил быть осторожнее, я же ответил, что после случая с гранатой на полигоне мне бояться нечего, разве только лошадь лягнет, но я к ним не приближаюсь.

Жили мы по соседству, иногда ходили друг к другу в гости, поиграть в шахматы. Полковник был сильным игроком и частенько меня обыгрывал, особенно когда я отвлекался или задумывался о чем-то постороннем, а он всегда был собран и ошибок не прощал. В таких случаях обычно горничная Катя, убиравшая и готовившая нам обоим, задерживалась, чтобы поставить самовар и подать чай. Потом она уходила, жила она на Васильевском, большей частью ходила пешком через Дворцовый мост, где недалеко снимала вместе с еще одной девушкой комнату в доходном доме. Родом она была откуда-то с мызы под Ораниенбаумом, в Петербург приехала год назад и стала искать работу по дому, тут ее и приметил Агеев. Катя была красива, с высокой грудью и темно-русыми волосами, заплетенными в тугую косу, уложенную вокруг головы. По меркам двадцать первого века слегка полновата, но худых здесь вообще за красавиц не держали. Как-то оставшись убрать посуду после чая, она осталась у меня на ночь, и с тех пор мы были близки. Вообще-то я догадывался, что и полковнику Катя уделяет толику своих ласк, но мне как-то было все равно, девушка она была опрятная во всем, не только в уборке комнат и мытье посуды. Так что физиология и больше ничего, любви я не испытывал, а Катя и не догадывалась, что это за барские романтические вздохи при луне. Вот так и проходила моя жизнь в конце XIX века, не скажу, что очень спокойно, как некоторые представляют то неспешное время. Это смотря где оно неспешное, в Кинешме или Кимрах и в XXI веке неспешное, а в столице жизнь всегда «бьет ключом», независимо от того, XIX или XXI век на дворе. Да и где мне было в мое время встретиться с первым лицом государства, а вот послезавтра нас с Агеевым ждут в Зимнем.

Назавтра в Зимнем все напоминало процедуру, что мы проходили с Генрихом во время первого награждения в Москве, только в Петербурге, естественно, масштаб побольше. А так все то же: сначала помариновали в «предбаннике», причем здесь тоже, то ли от волнения, то ли от духоты, некоторым старичкам-генералам и статским «высокопревосходительствам» стало дурно. Побежали за нашатырем и каплями, принесли воды, откачали. Потом открылись большие двустворчатые двери, всех построили в зале побольше в одну шеренгу, впереди особы, начиная от III класса, за ними все остальные. Я оказался в группе гвардейских капитанов, подполковников и надворных советников, а Агеева поставили десятка на два «персон» ближе к генералам, за мной осталось столько же остальных награждаемых. По статуту мне должны были вручить орден Святой Анны 3-й степени, да и надворным я пробыл три дня, так что за мной слева стоял средних лет асессор, поминутно утирая платком пот с лысины. Все ожидали государя императора, он же «царь-наш-батюшка». Наконец, герольдмейстер объявил полный титул самодержца всероссийского, и в дверь вошел крупный бородач с взглядом исподлобья, с голубой лентой Святого Андрея Первозванного наискосок через правое плечо и белым крестом Святого Георгия на толстой короткой шее. «Прямо-таки медведь какой», – подумал я.

Началось награждение, царь останавливался перед кавалером, вручал орден, часто задавал вопросы, иногда беседовал одну-две минуты с награжденным, в общем, дело двигалось достаточно медленно. Дойдя до Агеева, император подозвал из свиты генерала с вислыми усами, и они о чем-то поговорили. Генерал похлопал полковника по плечу, из чего я сделал вывод, что они знакомы. Вот и ко мне подошел самодержец, взяв папочку и коробочку из рук адъютанта в генеральской форме, другой офицер с аксельбантами держал плоский прямоугольный поднос с папками и коробочками. «Медведь» посмотрел на меня и сказал:

– Поздравляю вас орденом Святого Равноапостольного князя Владимира четвертой степени с мечами и жалую потомственное дворянство Российской империи вам и потомкам вашим.

Император протянул руку назад, генерал-адъютант вложил в нее две папочки и коробочку с орденом.

– Служу Престолу и Отечеству, – громко сказал я, так что на меня обратили внимание стоявшие рядом (хорошо еще, что на автомате не произнес «Служу Советскому Союзу»).

– Вот, Черевин, посмотри, какие орлы у твоего Агеева служат, в огне не горят и в воде не тонут?! – с некоторой вопросительной интонацией произнес Александр III.

– Не было случая проверить насчет воды, ваше императорское величество, – ответил я, приняв «вид лихой и слегка придурковатый», каким следовало быть подчиненному перед лицом начальствующим, еще по петровскому указу.

– Слышал я про твои изобретения с лекарством и с ручными бомбами, да и про подпись Fucking тоже, – сказал царь, – считай, сразу за все наградил тебя и вперед тоже. Смотри, не подведи меня! – И император двинулся к коллежскому асессору, стоявшему «ни жив ни мертв» слева.

Скоро награждение закончилось, царь удалился во внутренние покои, сославшись на дела, и нас пригласили на фуршет, отведать, чего Бог послал. Поскольку стол был постный, отведывать особенно было нечего, и мы с Агеевым поспешили в Штаб, для чего нам нужно было всего лишь перейти площадь.

– А мне Георгия дали, – похвастался Агеев, – а тебе что?

– Поздравляю, Сергей, это для офицера самый главный орден, просто так его не дают, как там – «носить, не снимая», – порадовался я за друга. – А мне – Владимира с мечами!

– Тоже тебя поздравляю! Знатный орден, при любой форме носится, и мечи… да ты же теперь потомственный дворянин, то-то радость твоему деду будет! – так же не скрывал радости за меня полковник. – Правнуки-то его теперь – потомственными дворянами станут при рождении!

Вернувшись, мы представились генералу Обручеву по случаю награждения высокими наградами, генерал поздравил нас и отпустил со службы – отмечать награды, но достойно для кавалеров таких орденов. Вышли опять на Дворцовую, стараясь уберечься от пронизывающего ветра (а ведь, когда пересекали площадь, идя на прием в Зимний, снаружи было практически безветренно, вот ведь переменчивая питерская весенняя погодка). Дойдя до Певческого мостика, мы взяли извозчика, решив пойти в модный фешенебельный ресторан «Донон», на набережной Мойки, 24. Вообще-то офицеру было не к лицу ходить пешком, даже если близко, но здесь еще сыграло то, что я, по крайней мере, уже замерз, так как был в лаковых штиблетах, не приспособленных для прогулок. Вот и искомый адрес, действительно, в двух шагах. Сунув извозчику двугривенный, я огляделся: ничего похожего на дорогой ресторан, я-то ожидал увидеть ярко освещенный подъезд, швейцара с бородой, а то и двух, но ничего этого не было и в помине. Сергей потащил меня куда-то во двор.

– Это здесь, иди за мной, – показывал дорогу полковник, видно, бывавший здесь не первый раз, – просто с улицы не заметно.

Двор, впрочем, был ярко освещен, летом здесь явно стояли столики под деревьями в тенистом саду. Войдя в помещение, где было тепло и уютно, мы сдали гардеробщику шинели и прошли в зал. Публики было немного, сегодня же Чистый четверг, все по домам сидят и предаются душеспасительным мыслям, очищаясь перед Светлым Христовым Воскресением. Из офицеров были мы двое, но нет, там, в углу, явно генеральские эполеты золотом блестят. Может, «превосходительства» тоже награды обмывают. По соображениям офицерской этики надо было бы спросить у старших по званию разрешения присутствовать, но Агеев не стал с этим заморачиваться и просто потащил меня к такому же столику в другой половине зала. Рядом чинно сидели какие-то господа во фраках, дам не было вовсе, то есть вообще. Полковник заметил, что высшая аристократия в общем зале не сидит, а больше прячется от публики по отдельным кабинетам, там и вход отдельный. Но мы не графы с князьями, хотя, если я так же буду делать карьеру семимильными шагами, он не удивится тому, что ему вскоре придется обращаться ко мне «ваше сиятельство, господин граф». На эту «подколку» я ответил, что скорее я буду в ближайшем будущем именовать его «превосходительством», поскольку мне до графа гораздо дальше, чем ему – до генерала.

Пока Агеев лениво перелистывал меню и изучал винную карту (я отдал заказ на откуп ему), у столика бесшумно возник официант.

– Что ваши высокоблагородия изволят заказать? – спросил он, наклоняясь в поклоне. – Осмелюсь предложить раков по-бордоски, свежайшие-с, все хвалят…

– Вот что, голубчик, раков мы у себя в деревне наловим, во Францию нам для этого ехать нечего, да и не из Бордо они, а здешние, чухонские, – осадил пыл халдея Агеев, – нам бы чего по-русски, стерлядки паровой отведать, например. А для начала осетрины холодного копчения, балычок тоненько порезать, сёмужки с лимоном и икорки, само собой, зернистой и огурчики свежие порезать. Вы что предпочитаете к рыбному столу, Александр Палыч, может, бутылочку шабли, нет, ну его, не подходит для сегодняшнего торжественного случая. Притащи-ка нам, братец, бутылочку «Клико», веселой вдовы, в ведерке со льдом, как положено.

– Ну нешто мы не понимаем, ваше высокоблагородие, господин полковник, может, изволите сами на стерлядок взглянуть, вам их и поймают тут же, – предложил официант, – вон у нас «акварий» возле фонтана.

И правда, в большом аквариуме плавали разнообразные рыбы, а на дне, шевеля усами, сидели крупные раки (видимо, будущие «бордоские»). Выбрав стерлядок среднего размера, побойчее, мы вернулись к столику, где уже были сервированы закуски и стояло ведерко с шампанским. Официант подвинул нам стулья и спросил:

– Прикажете открыть?

– Да уж давай, братец, открывай.

Ловко открыв бутылку, официант продемонстрировал полковнику пробку и налил немного вина в бокал. Агеев сделал глоток, а затем кивнул головой, давай, мол, наливай.

Шампанское и впрямь было хорошим, в меру охлажденным. Поскольку это был мой первый бокал шампанского в этом веке, я попытался его оценить. Доводилось мне пить в лучшие годы и «Клико» и «Дом Периньон», но это как-то отличалось, и в лучшую сторону.

– Неплохой Резерв[27], – отметил полковник, отпив пару глотков. – Что же, за нас, кавалеров орденов Империи Российской, и дай Бог, чтобы не последних.

Потом мы отдали должное закускам, а затем принесли стерлядок, отдельно блюдечко с порезанным лимоном и отваренной некрупной картошки с зеленым (!) укропом. Стерлядка была приготовлена на пару с какими-то травами, а не просто так. Под нее хорошо прошел еще бокальчик брюта, после чего Агеев, насытившись, произнес:

– Хорошо поесть и выпить, Саша, это еще то удовольствие, но ведь не в этом счастье.

– А в чем, Сергей? – ответил я, опасаясь, что полковник ответит: «в служении государю», тогда придется пить стоя за государя императора, бить бокалы и заказывать «Боже, царя храни», впрочем, оркестра здесь никакого нет. Были бы мы пьяны, то исполнили гимн «а капелла»[28], и пусть тогда хоть кто-нибудь остался сидеть!

Затем, естественно, стрельба в потолок, битье зеркал и халдейских морд, все как в низкопробном советском кино про дебоши белых офицеров. Но здесь аристократический ресторан, никто даже не говорит громко, тем более не бузит, да и револьверов у нас с собой нет…

– Нет, Саша, счастье не в этом, а в том, когда тебя любят, когда тебя ждут и ты нужен. Я ведь женюсь, друг мой, и предлагаю тебе быть шафером на моей свадьбе, – прочувствованно сказал Агеев, разливая остатки шампанского. – Завтра Страстная пятница, предложение делать нельзя, а вот сразу после Пасхи отправлюсь просить руки. Я уже однажды просил, но получил от ее мамаши отказ, что, вот будешь генералом, Сережа, тогда и приходи. Ну, я хоть и не генерал, но после награждения Георгием, думаю, долго в полковниках ходить не буду, тем более государь меня заметил, вот сегодня, когда Черевина подозвал, генерал-лейтенант ему про меня прямо дифирамбы пел, какой я храбрый и отважный был в Корпусе[29].

– Сергей, это тот генерал-лейтенант с алкогольным носом в сизых прожилках и вислыми усами, что сопровождал императора, дойдя и до меня?

– Да, это генерал Черевин, друг государя и начальник его охраны. Он в свое время уговорил перейти меня в Корпус жандармов офицером для особых поручений. Я ведь не всегда был жандармом, на них ведь нигде не учат, и офицеры подбираются разные: кого вытурили из полка за проступки, а кто сам ушел, вроде меня. Я ведь в лейб-гвардии Ее величества кирасирский полк, что расквартирован в Гатчине, в знаменитые «синие кирасиры» был назначен. Но быть гвардейским кирасиром весьма накладно, а семья наша средств не имела, отец умер, а вскоре и матушка, остались я и сестра, она на Бестужевских курсах сейчас учится, а как я поступил в жандармы, то вовсе прекратила со мной общаться, маленькая еще была, глупая, книжки революционные читает, дура. Я ей деньги посылаю, а они назад возвращаются, гордая, не берет «подачки от жандарма, у которого руки по локоть в крови борцов за народное счастье». Уж я просил приглядеть за ней своих знакомых по Корпусу, как бы с бомбистами-анархистами не связалась, но пока, говорят, только книжки читает и разговоры разговаривает с такими же, как она.

А с Наташей я, считай, с детства знаком, их имение рядом с нашей деревенькой, – рассказывал дальше Сергей, – и любим мы давно друг друга, она хоть и младше меня на двенадцать лет, но я для нее был просто друг и как бы старший брат. Вот прошлым летом она согласилась стать моей женой, и пошел я просить Наташиной руки у ее маменьки, графини. Ну и получил отказ: «Ты, говорит, Сережа, нам как родной, но был бы ты генералом, я бы еще подумала, а так, извини…»

– Так что, друг мой Саша, – продолжал Агеев, – конец нашим холостым пирушкам, хотя мальчишник мы еще устроим, а ты пока холостой, отдавай должное Катюшиным прелестям, но и на барышень из приличных семейств поглядывай, ты ведь теперь потомственный дворянин и надворный советник в 23 года с двумя орденами, среди которых Владимир с мечами – это же редкость среди статских, война-то вон когда закончилась, когда ты еще в гимназию ходил. Так что на твой орден смотрят, те, кто понимает, конечно.

И правда, два прилично одетых господина за соседним столиком упорно глядели на меня:

– Прошу простить покорно, вы Александр Павлович Степанов? – обратился ко мне один из них.

Да это газетчики из питерской «Недели»: Гайдебуров, редактор, и второй – Меньшиков вроде. Да, вот они представляются Агееву:

– Господин полковник, прошу еще раз извинить, мы не сразу признали вашего визави[30], – подошел к столу Гайдебуров, – позвольте представиться: Гайдебуров Павел Андреевич, редактор еженедельника «Неделя», и Меньшиков Михаил Осипович, секретарь редакции и постоянный корреспондент. Позвольте нам задать пару вопросов господину надворному советнику.

– Это на усмотрение Александра Павловича, – ответил Агеев и подозвал официанта, приказав убрать со стола.

– Александр Павлович, – начал Гайдебуров, а Меньшиков достал свой неизменный блокнот, – вижу, что вы теперь на государственной службе и не обойдены чинами и наградами…

– Это без комментариев, – оборвал газетчика полковник, – видно, что он не жалует пишущую братию.

– Понимаю, – продолжил Гайдебуров, – поэтому не буду спрашивать, за что чины и награды, тем более такие. Я хотел лишь спросить о завершившихся в Военно-медицинской академии испытаниях чудодейственного препарата, что вы изобрели, слухами об этом полнится весь Петербург, мои знакомые врачи наперебой обсуждают эту новость. А господин фон Циммер тоже причастен к этому изобретению, где он сейчас, в Москве или здесь?

– Господин фон Циммер трагически погиб во время взрыва в лаборатории, а я вот, видите, тоже пострадал там же. Да, препарат СЦ (он назван по первым буквам наших фамилий) сейчас прошел необходимые испытания, и об этом будет опубликована статья в ближайшем номере «Военно-медицинского журнала».

– А можно ли приобрести ваш препарат и где?

– Все права на СЦ уступлены моему деду Степанову Ивану Петровичу, на фабрике которого он и производится. Желающие купить могут обратиться в представительства компании, они есть во всех крупных городах Империи, естественно, есть и в Петербурге, в Гостином дворе на Невском. Пока компания продает препарат СЦ только оптом в аптеки и аптечные магазины.

Пусть будет реклама, чем больше людей узнают, тем лучше препарат разойдется. Надо подсказать деду, пусть дадут рекламные объявления в крупные газеты и в местные, там, где есть представительства.

Глава 4

ПАСХАЛЬНАЯ

Наступил вечер перед Пасхой, Сергей потащил меня куда-то на Литейный, потом мы свернули в переулок и увидели небольшой храм. Агеев стал озираться по сторонам и вдруг шепнул мне:

– Вот она, вон там, у колонны, в шляпке, под вуалью, а рядом ее мамаша.

Я посмотрел в ту сторону, но шляпок и девушек под вуалью было не менее десятка и у каждой рядом торчали родственники, так что я не был уверен, Наташа это или нет. Тем более что вид шляпки сзади мне не позволял оценить избранницу Сергея. Наконец, в полночь зазвонили колокола и начался крестный ход вокруг храма, священник возглашал: «Христос воскресе!», а люди хором отвечали: «Воистину воскресе!» и так три раза. Было видно, что люди истово молятся и осеняют себя крестным знамением. Краем глаза я наблюдал за Сергеем, он крестился, как бы отмахиваясь от назойливой мухи, и на лице его я не видел того просветления, которое было у других. Что-то я не вижу в нем истинной веры, даже я более истово крестился, а Сергей вел себя точь-в-точь так, как ведут себя большинство людей XXI века, посещая храм на Пасху: ну обычай такой и что… Возможно, это было оттого, что мысли его занимала та девушка в шляпке с вуалью.

Священник взмахнул кадилом, и все пошли внутрь, оставшиеся начали поздравлять друг друга со Светлым Христовым Воскресением, а «чистая публика» – потихоньку расходиться, иначе пришлось бы стоять в битком набитом храме еще четыре часа. Оставив меня одного, Сергей поспешил к двум женщинам, собиравшимся выйти за церковную ограду. Было слышно, как он поздравил их, но ни одна из них не сделала даже попытки расцеловаться, хотя я видел, что так поступали даже люди незнакомые друг другу и делали это с радостью. Мать с дочерью только кивнули и что-то сказали Сергею, нервно сжимавшему в левой руке фуражку, и продолжили свой путь.

Я немного разглядел избранницу полковника: стройная фигурка, белокурые волосы под шляпкой, рост средний – обычная девушка, мимо которой пройдешь и тут же забудешь. Разве что молоденькая – она рядом с мамашей выглядела как гимназисточка выпускного класса, а Агееву-то уже 35 лет… Скорее, ему уж мамаше предложение делать надо, стал бы графом (или не стал? Я как-то не очень разобрался во всех правилах наследования титула, вот жене от мужа титул вроде передается, а наоборот, может и нет…)[31].

Тут ко мне подошел расстроенный полковник.

– Нет, ты видел? – кипел он. – Даже похристосоваться не захотели!

– Да плюнь ты на них, может, им на улице неудобно, спесь графская не позволяет. Поехали лучше домой, поздно уже, да и ночь сегодня ясная, а значит, будет холодно. Зайдем лучше ко мне, – предложил я, – тяпнем коньячку и на боковую.

Так и сделали. Только коньячку полковник влил в себя столько, что мне пришлось проводить его до квартиры и уложить в койку, сняв, естественно, шинель, китель и ботинки и накрыв пледом, чтобы не замерз.

Утром я проснулся от осторожного стука в дверь и услышал Катин голосок:

– Вставайте, Александр Палыч, завтрак готов.

Я умылся, причесался, сменил сорочку на чистую и вышел к завтраку. На столе стояла тарелка с крашеными яйцами, творожная пасха и красивый кулич. У плиты суетилась Катя, переворачивая на сковородке что-то аппетитно скворчащее и явно мясное.

– Садитесь, Александр Палыч, все сама приготовила и кулич испекла, носила его в церковь, и батюшка освятил.

– Да ты садись, покушай со мной, – меня тронула Катина забота. – Давай в честь светлого праздника по рюмочке мадеры!

Катя отставила сковородку с телячьими отбивными, сняла фартук, поставила лафитнички на стол, я же тем временем достал бутылку крымской мадеры (любят крестьяне в этом времени мадеру, вот и Гриша Распутин, который через десять лет появится на горизонте[32], ее очень даже уважал). Я разлил вино, подал Кате лафитничек и сказал «Христос воскресе, Катюша», и она ответила «Воистину воскресе, Александр Палыч», потом я расцеловал ее в сладкие, пахнущие мадерой мягкие податливые губы. Катя покраснела и, потупившись, села на стул.

– Вкусное вино мадера, – сказала она через некоторое время, – как церковный кагор, только вкуснее.

Мы поели, потом еще выпили и еще целовались, потом я поднял ее на руки и отнес в спальню.

– Только штору закройте, Александр Палыч, – попросила Катя. Она не могла заниматься сексом при свете, стеснялась, а в темноте была очень даже раскованна и изобретательна.

– Катя, сколько раз я просил называть меня по имени, – сказал я, раздеваясь (Катя уже успела расстегнуть все свои многочисленные крючочки и пуговки и юркнула под одеяло), – ну какой я тебе Александр Палыч, я же всего на три года старше тебя.

– Ну как же, – протянула, высунувшись из-под одеяла, Катя, – вы же ба-арин…

Потом, насытившись друг другом, мы лежали в блаженной истоме, Катя положила голову на плечо и осторожно гладила меня кончиками пальцев. Я снимал перчатки, хотя первый раз, чтобы не пугать девушку, оставил их на руках, но Катя сама настояла, чтобы я их снял, и как-то принесла небольшой горшочек, завязанный чистой тряпицей, сказав, что это целебная мазь, которую готовит из трав ее дед. Я хотел было отказаться (мало ли что дедушка туда кладет, может, навоз, а может, жир тухлый какой), но, когда понюхал, понял, что основная составляющая – это мед, травы и, возможно, какой-то прополис или хвойное масло, а может, и то и другое. В общем, пахло приятно, и Катя, после наших любовных игрищ, намазывала мне руки этой смесью и надевала на намазанные мазью кисти рук белые холщовые варежки. И что интересно, через десяток таких аппликаций[33] состояние кожи значительно улучшилось и начали правильно расти ногти! Увидев мое удивление, Катя объяснила, что ее дед – известный в их краях травник и пасечник, живет на пасеке в лесу, и даже медведь его не трогает (потому что дед специально для «хозяина» сеет делянку овса, и медведь улья не ломает). Многие считают его колдуном, только дед никому зла не делает, говорит, что за зло потом жестоко расплачиваться придется. Только однажды дед заговорил молодого барина, снасильничавшего шестнадцатилетнюю Катю, и барин скоро свернул себе шею, свалившись с лошади. Дед же потом месяц молился – грех отмаливал, но в тот год зимой тяжело заболел и чуть Богу душу не отдал. Катя за ним ухаживала, и он сказал ей, что его болезнь – это плата за то, что он чужую жизнь взял.

– Хороший ты, Саша, – сказала Катя, когда я осторожно, кончиками пальцев гладил ее грудь, – так бы и осталась с тобой навсегда, да знаю, что мы друг другу не ровня.

Я сказал ей, что Сергей женится и съедет к молодой жене, либо снимет себе квартиру попросторней, не станет же графиня в трех комнатах ютиться, так что пусть Катя живет у меня хоть все время, я-то жениться не собираюсь. А денег ей буду вдвое платить, не надо будет еще места искать (мы с Сергеем платили Кате по 20 рублей каждый, так что в месяц она получала как чиновник средней руки либо армейский поручик).

– Да что ты, Саша, – ответила мне со вздохом Катя, – я знаю, что Агеев женится, да только он меня не увольнял, сказал, что все по-прежнему остается. Сашенька, ты берегись его, он плохой человек, злой, если бы ты знал, что он со мной вытворяет… Он – зверь. Агеев и через тебя перешагнет, если надо, и дальше пойдет, даже не оглянется.

Тогда я расценил эти слова как Катины капризы, а ведь надо было прислушаться…

Как известно, на Светлую седмицу принято ходить в гости и поздравлять друг друга с Христовым Воскресением. Одевшись получше, то есть в парадный мундир с орденами[34], я поехал на Васильевский, к Менделееву. Однако тут меня ждал неприятный сюрприз. Представившись открывшей дверь горничной, я услышал, что меня принимать не велено, Дмитрий Иванович приказал, так что, мол, простите, господин надворный советник Степанов, но больше к нам не приходите. Обескураженный, я спустился по лестнице и сразу даже не мог решить, в чем я виноват и что мне дальше делать. Я плелся по тротуару, и не радовал меня довольно теплый солнечный день. Поеду-ка я в Москву, решил я, надо деда навестить, а то обмениваемся короткими посланиями в конвертах, что я передаю приказчику в дедовом магазине тканей в Гостином дворе. Вот только заеду домой, соберусь, позвоню Агееву (у нас в квартирах поставили телефоны) и на вокзал. Однако Сергей попросил меня задержаться до завтра и уехать вечерним поездом – я понял, что завтра ему потребуется моральная поддержка, и остался.

Назавтра, около полудня я зашел к Агееву, он был бледен, но собран, показал мне коробочку с кольцом, что собирался подарить невесте: крупный бриллиант так и переливался, играя гранями, а ведь говорят, что старая огранка «роза» хуже дебирсовского «маркиза», граней, мол, в два раза меньше. Граней, может, и меньше, но крупный чистый камень – это всегда лучше, чем второсортный алмаз из наших магазинов. Сергей взял букет, и мы поехали на Лиговский, практически рядом, где позавчера были в храме.

– Ну, с Богом, – сказал я Сергею, – выглядишь орлом, так что не тушуйся.

Я немного замешкался, думая куда ехать, надо бы деду подарок купить, а все закрыто, я ведь не собирался в Москву. И тут из подъезда выбежал Сергей, швырнул букет на мостовую и прыгнул в коляску.

– Опоздал, – с отчаянием в голосе крикнул полковник, – уехали…

– Кто, куда уехал? – спросил я, пытаясь узнать детали.

– Наташа с маман, – проговорил тоскливо Агеев, еще больше бледнея, – на две недели, в Париж.

– Так всего на две недели, – попытался я утешить Сергея, – ты столько ждал, что по сравнению с этим какие-то две недели? Слушай, а давай вместе в Москву махнем?! Развеешься в Первопрестольной, всю тоску как рукой снимет!

По дороге в Москву Агеев больше дремал, просыпаясь погулять и зайти в ресторан. Я думал про Сашку Степанова, который появился еще лишь один раз, клюнув на шпионскую девицу, потом, напуганный ножичком Семена и перспективой короткого последнего путешествия в дерьме, опять где-то глубоко затаился. Я-то надеялся, что появление в моей жизни Кати его как-то растормошит, и он опять даст о себе знать, но тщетно, никакой реакции. Еще меня беспокоило то, что Менделеев отказался меня принимать, так в чем же я провинился? Я думал об этом, но никакой правдоподобной версии у меня пока не получалось.

В дедов дом мы ввалились как снег на голову. Слуги даже опешили и не признали меня сразу. Потом, когда я назвал свое имя, припомнили и заулыбались, побежав докладывать деду.

– Дедов внук приехал, – кто-то крикнул на втором этаже, – важный такой барин, в мундире и при орденах, и с ним офицер, тоже в больших чинах, с крестами!

Дед встретил нас в коридоре, он не ожидал меня увидеть и не сразу признал Агеева, пришлось вмешаться:

– Дед, да это тот ротмистр, что приходил с тобой ко мне в Первую Градскую, – объяснял я деду, который пытался вспомнить Агеева. – Только Сергей Семенович теперь не ротмистр, а полковник и мой начальник.

– Душевно рад, господин полковник, – вспомнил дед ротмистра, – пройдемте в гостиную, сейчас обедать будем.

Мы поздравили друг друга с Пасхой, и тут я увидел… Лизу!

– Лиза, ты здесь, тебя отпустили на праздники домой? – забыв даже похристосоваться, я бросился к тетушке.

– Христос Воскресе! – ответила Лиза. – Нет, Саша, я совсем ушла из монастыря, не стала принимать постриг. Это длинная история, я тебе после расскажу.

– Лиза, позволь представить тебе моего друга и начальника, Главного Штаба полковника и кавалера боевых орденов российских, Сергея Семеновича Агеева, – я обернулся к Агееву и увидел, что он, не отрываясь, смотрит на тетушку.

– Польщен и рад знакомству, – запинаясь, ответил Агеев, целуя Лизе руку.

– Христос Воскресе, господин полковник, – сказала в ответ Лиза и трижды поцеловала Агеева.

Я впервые заметил, что Агеев покраснел, бледным я его уже видел, но раскрасневшимся, как гимназист, которого впервые поцеловала одноклассница, – нет.

За обедом он не отрываясь смотрел на Лизу, которая была в плотно повязанном платке и в почти монастырском платье, только с белым кружевным воротничком. Я подумал, что она не хочет показывать свои седые волосы, а так платок обрамлял только лицо, скрывая волосы, и лик у нее был просто иконописный, глаза же светились какой-то внутренней не то силой, не то христианской любовью ко всем живущим, скорее именно второе. Видимо, этот «свет» заметил и Сергей, поэтому он так неотрывно смотрел на Лизу.

После обеда Агеев пошел в выделенную ему комнату и по дороге сказал мне: «Сегодня я увидел сошедшего с небес ангела».

Я же прошел в кабинет к деду. Он заметно сдал с момента нашего расставания, под глазами появились мешки и цвет лица был какой-то землистый.

– Дед, ты выглядишь усталым, тебе нельзя так много работать, – сказал я. – Я понимаю, у тебя много дел, но разве ты не сам говорил, что на все есть управляющие.

– Эх, внучек, конечно, есть управляющие, но ведь ими управлять нужно и глаз да глаз иметь, а то разворуют все хозяйство, оглянуться не успеешь, если почувствуют слабину.

– А что Лиза, почему она здесь и ушла из монастыря?

И дед рассказал мне, что в ту ночь, когда мы были у Лизы и ее не пустили на могилу Генриха (дед сказал – Григория), он явился к ней во сне, а за ним она увидела Богородицу. Матерь Божия сказала ей, что Генрих в раю, и она может не беспокоиться за него, ему там хорошо и спокойно, но ей не надо принимать монашеский обет, так как она избрана для помощи страждущим и больным. Лиза должна помогать тем, кто страдает от тяжелых и опасных моровых поветрий, и сила Божья пребудет с ней на этом поприще. С тем они и исчезли. Наутро Лиза рассказала сон настоятельнице и попросила дать ей возможность врачевать, а не работать на кухне: колоть дрова и мыть посуду. Она попросила дать ей возможность учиться, так как Богородица велела ей облегчать страдания больных, а без медицинских знаний этого не сделать. Игуменья сказала, что это дьявольское наваждение, и наложила на нее епитимью, которая заключалась в том, что днем Лиза должна была еще больше физически работать, а ночью – молиться.

После того, как срок наказания закончился, Лиза опять спросила настоятельницу, но игуменья совсем взъярилась, и тогда Лиза сказала, что она уходит из монастыря, после чего Лизу посадили на хлеб и воду и приказали чуть не круглосуточно бить поклоны у бумажной иконки, мол, это наказание за гордыню. Вместе с этим ее стали готовить к постригу, но Лизе удалось передать записку к деду с одной из послушниц, которая отдала ее знакомой и внушающей доверие мирянке, сказав, что ее вознаградят, если она передаст записку по адресу. Дед помог, и сделал это через Синод, объяснив, что послушницу насильно хотят постричь в монахини. В монастырь прибыл аудитор Синода, факты подтвердились, после чего Лиза ушла из обители и поселилась у деда. Целый месяц Лиза приходила в себя, очень мало разговаривала и почти ничего не ела, даже постного, дед уже стал беспокоиться, не повредилась ли она умом опять, но время – лучший лекарь, и сейчас Лизе лучше, она даже стала немного музицировать. Она хочет учиться и только на врача, что в Российской империи пока невозможно.

Лиза написала письма в несколько университетов Европы, но положительный ответ о приеме на курс пришел только из Цюриха[35], где было можно женщине выучиться на врача, в Сорбонне же можно было просто слушать курсы по фармации, но сдать экзамены на диплом фармацевта женщине было невозможно. Поэтому Лиза решила сначала поехать в Сорбонну слушать лекции по аптечному делу, о котором она уже имеет некоторые познания, а затем, с нового учебного года поступить в Цюрихский университет. Дом и аптеку она продает, чтобы оплатить обучение. Чтобы успеть послушать лекции и посетить семинары до летней сессии, она уезжает поездом через Берлин уже послезавтра, а потом собирается вернуться на время каникул.

Дальше мы поговорили о наших делах с СЦ и ТНТ.

Дед порадовался за меня, моему ордену и очередному чину.

– Как, Сашка, ты и государя императора видел?

– Да вот как тебя, дед, – ответил я, – и даже говорил с ним. Внуки теперь у тебя потомственными дворянами будут, Владимирский крест это дает.

– Да ну! – удивился дед. – Ну, ты и обрадовал меня, внучек. Надо тебя женить, хочу посмотреть на дворянских внуков – небось, сразу по-французски, с рождения, заговорят, – лукаво усмехнулся дед. – За что же такой крест, да еще с мечами тебе даден?

– Да за все вместе заслуги: и за СЦ, и за ТНТ, и за то, что я для Военного министерства сделал.

– А вот Василий Егоров сказывал мастерам в Купавне, что ты при испытаниях бомб не испугался и спас от смерти двух полных генералов и десяток офицеров, – правду бает али врет? – спросил дед. – Ведь ты сам же взорваться мог, Сашка!

– Не скажу, что врет, но приукрасил маленько, там бы двух-трех человек убило, но главного генерала – скорее всего, – не стал я отпираться. – Только я знал, какая задержка взрыва будет, и успевал отбросить бомбу в яму. Ладно, хватит про подвиги, ты мне лучше расскажи, как дела идут?

Дед рассказал, что ТНТ разбирают «с колес», на него в очередь уже записываются. Берут строительные подрядчики и шахтовладельцы, преимущественно свои, уральские фабриканты старой веры. Они почти отказались от нобелевского динамита и вполне довольны цилиндрическими шашками ТНТ, которые удобно вставлять в пробуренные отверстия в породе. Так что, даже если не будет заказов от военных, производство уже окупилось и стало приносить чистую прибыль.

– А вот с СЦ проблемы – наработали десяток пудов, а продали четыре фунта, в Первую Градскую, известному тебе доктору. Я уже хочу людей с производства СЦ снять и на ТНТ поставить, а цех приспособить под выпуск взрывчатки.

– Постой, дед, не торопись цех СЦ на взрывчатку переводить. Лучше завод строй, отдельный, там, где я тебе показал. Когда Великий Сибирский путь[36] к Байкалу подойдет, там этой взрывчатки вдесятеро против нынешнего будет нужно, а у тебя все уже будет, и завод и мастера, только знай увеличивай производство. Что касается самого СЦ, сейчас будет публикация в журнале и газете – сразу после Пасхи, распродашь все и еще попросят. Как тебе ребята, что стажировались в Питере, доволен ли? – спросил я деда, внимательно меня слушавшего. – Вознесенский и Парамонов их фамилии, если доволен, я хотел бы с ними встретиться послезавтра, мне уезжать в воскресенье вечером надо.

Дед обещал их вызвать в Москву, ребята хорошие и умные, работали добросовестно, а вот нескольких их коллег пришлось прогнать, но уже других набрали.

Ближе к вечернему чаю я проходил мимо гостиной и услышал звуки фортепиано, открыл дверь и увидел музицирующую Лизу и переворачивающего ей ноты полковника. Лиза была без платка, волосы убраны в простую прическу, и я заметил, что они не кажутся седыми. Конечно, седина осталась, но оттенок волос стал пепельным, вроде модного в моем времени «платинового» цвета. Они с полковником хорошо вместе смотрелись, хотя оба не блистали красотой. Агеев, хоть и в мундире Главного Штаба с серебряными аксельбантами и золотыми орденами на груди, смотрелся, как всегда, ничем внешне не выдающимся, среднего роста, с не запоминающейся внешностью – пройдет такой мимо, и сразу его забудешь, идеал для разведчика. Лиза никогда раньше не была красавицей, но сейчас в ней появилась какая-то внутренняя красота, и музыка лишь подчеркивала это впечатление. Они не заметили меня, и я удалился.

Утром Агеев мне сказал, что у него есть небольшие дела в Москве, а потом он уезжает. Я понял, что он бежит от Лизы, так как увлекся ей не на шутку, а как же тогда Наташа, обещавшая ждать его… Полковник уехал, но предупредил, что утром во вторник я должен быть на службе.

Лиза удивилась внезапному отъезду Агеева, но я ей объяснил, что у полковника есть невеста, поэтому он уехал, чтобы не продолжать знакомство. Лиза, похоже, расстроилась, но потом ее отвлекли сборы к завтрашнему отъезду, и мы даже толком не успели поговорить. Лиза сказала, что дом и аптеку продадут дедовы приказчики, когда найдут хорошего покупателя на хорошую цену. Она напомнила, что я могу взять из кабинета Генриха все, что захочу, турецкое оружие и книги. Я ей ответил, что признателен ей за это и вещи эти будут мне как память о дядюшке.

– Лиза, обрати внимание на преподавание фармакологической химии и органического синтеза, есть ли эти дисциплины и каково качество их преподавания, – заметил я по поводу обучения. – В ВМА современной фармакологии вообще нет, все напоминает ботанику[37], и если в европейских университетах дело обстоит тоже так, то лучше стажировки у Мечникова в Институте Пастера под Парижем ей не найти.

Лиза возразила, что хотела бы быть врачом, на что я возразил:

– Милая Лиза, если ты станешь врачом, то спасешь сотни, ну, может, тысячи человек, это максимум, а вот если разработаешь новое лекарство, то – миллионы и даже десятки миллионов. Подумай об этом, может, в этом и есть твое служение.

– Сашенька, я все понимаю и знаю, что ты мне подскажешь, что и как делать, но пусть мне знамение какое-нибудь будет, тогда я пойму, что правильно выбрала свой путь.

В четверг Лиза уехала, мы проводили ее на берлинский поезд, а в пятницу я встретился с двумя химиками, которые специально приехали из Купавны.

Результаты были обнадеживающими, ребята уже получили салициловую кислоту и ацилировали ее, получив ацетилсалициловую кислоту, всем известный аспирин, но немецкий Байер еще не запатентовал его, поэтому я сказал, что, как мы и договаривались, они будут авторами изобретения, но дедовы поверенные помогут оформить заявку на привилегию, я же помогу с испытаниями в ВМА, и потом дед выплатит авторам премию за передачу прав по привилегии ему. Ребята сказали, что их это устраивает.

Потом мы перешли к ПАСК, то есть параамино-салициловой кислоте. Сырье то же – но вот удалось ли им присоединить аминогруппу, и, так как структурной формулы ПАСК я не помнил, то придется действовать методом проб и ошибок: то есть в бензольном кольце группы-заместители должны находиться на максимальном удалении друг от друга, в позиции 1 и 4.

Петр Вознесенский ответил, что он много экспериментировал и, кажется, ему удалось что-то синтезировать. Он проводил реакцию взаимодействия аминофенола и карбоната калия, с нейтрализацией серной кислотой. Реакция шла под нагревом до 130 градусов Цельсия и давлением в 6 атмосфер, что потребовало специального прибора, построенного Мефодием Парамоновым, потом они осадили соль и кристаллизовали ее. Петр показал мне розоватый кристаллический порошок. Теперь надо проверить, активно ли это соединение против микобактерии туберкулеза.

– В России никто не знает, как это делать, потому что нужно выделить чистую культуру бактерии, – сказал я моим химикам. – Это умеет делать Роберт Кох в Германии. Поэтому я предлагаю, не углубляясь в детали, подать заявку на российскую привилегию и патенты в Германии, Франции, Британии и САСШ. А потом либо ехать к Коху и проверять активность в пробирке с культурой бактерий на месте у него, либо послать к Коху человека на стажировку по микробиологии (нет ли у коллег кого на примете?). Я прошу вас подготовить несколько вариантов препарата для микробиологических исследований, а сам напишу письмо Коху, когда у нас будет германский патент. Хотя, наверно, это сделать можно раньше, получив лишь положительное решение, потому что, насколько я понял, синтез настолько сложный, что, даже проведя анализ порошка и узнав, из чего он состоит, воспроизвести препарат без установки-реактора и знания параметров температуры и давления (а их в привилегии мы указывать не будем) невозможно.

Глава 5

АГЕЕВ РАЗБУШЕВАЛСЯ

Поскольку все разъехались, субботу и воскресенье я провел с дедом. Он приободрился, но все же я опасаюсь за его здоровье, поэтому взял с него слово, что он покажется врачу – что-то не нравятся мне его отеки под глазами и землистая бледность. Еще убедил его больше гулять и меньше заниматься делами. Спросил про Николая и Ивана.

– Эх, Сашка, если бы ты знал, сколько мне эти два обалдуя крови попортили… – расстроился дед, – совсем от рук отбились, пьянствуют вместе, с девками срамными гуляют. Иван лавку продал, да деньги они уже прогуляли, вот скоро опять заявятся попрошайничать. А не дашь, грозятся ославить, мол, сына и внука держу в черном теле, жаден и крови родной не помню. В газетках, говорят, фельетон про тебя пропечатаем, как про купца-самодура и сквалыгу, у тебя сразу приличных покупателей не станет. Говорят, у нас знакомые газетчики такие есть, что «ради красного словца не пожалеют и отца».

– А ты им скажи, что сам про них пропечатаешь, что они на шее у старика сидят, не работают и только деньги пропивают, – предложил я, – и что они получат хоть копейку только тогда, когда сами ее заработают. Охрану свою удвой, а то ведь я эту братию знаю, Николаша хоть и трус, но может кого подослать, да и Иван не подарок, по себе знаю.

– Да что они умеют, эти два лодыря?

– Пусть хоть землю копают под фундаменты нового завода, платить ты им будешь, конечно, больше, чем простым землекопам, но здоровый труд на свежем воздухе быстро из них дурь выбьет. А не захотят – пусть катятся на все четыре стороны. Хочешь, я сам с ними поговорю? Где они хоть обитают?

– Не знаю я, Саша, два месяца назад их видел, когда они за деньгами приходили.

– Вот и направь обалдуев ко мне в Питер, я им работенку найду. Скажи, что я, мол, рядом с дворцом живу, с царем чай пью, скоро генералом стану и денег у меня видимо-невидимо.

Ну их, этих дураков, – решил я переключить разговор на более важные дела, – лучше, дед, о хороших людях поговорим. Вчера у меня был разговор с химиками из Купавны – Воскресенским и Парамоновым. Они по моей подсказке изобрели два новых лекарства: одно должно при простуде помогать – жар сбивает и боль утоляет, а второе – очень важное, это лекарство чахотку лечить может. Только надо испытания опять в Медицинской академии провести, вот я этим и займусь, как приеду. А ты мне передай все лекарство, что они сделают – там всего несколько фунтов, они все подготовят к отправке, а я заберу посылку в Гостином дворе, или пусть мне ее домой доставят. И вообще, дед, поставь себе телефон: в Купавне есть, а у тебя в доме нет, непорядок это – хозяин сразу должен новости знать. Так вот, производство этих лекарств сложное, они там самодельный реактор, котел такой, сделали, а в нем давление, как в паровозе – не ровен час, рванет. Ты хороших котельщиков найди, это Мефодий Парамонов подскажет, предохранительный клапан и манометр поставить обязательно. В общем, пусть управляющий им поможет, там кучу денег можно заработать, только сначала привилегию получить – я им все рассказал. Привилегии пусть на них будут, они же изобрели, но нотариально подпишут тебе передачу всех прав на привилегии и патенты. Когда это все сделаешь – выплатишь им по пять тысяч на брата, – они просто прыгать от восторга будут.

И дай рекламу в газетах про СЦ, я скажу когда, наверно, недели через две, когда научные статьи выйдут, а «Неделя» будет после Пасхи – готовься отгружать СЦ, все распродашь, обещаю, и еще, как увидишь, что спрос пошел – начинай новую партию делать, вдвое, а то и вчетверо больше. В Питере уже пошли слухи про новый препарат, узнай у доктора Леонтия Матвеевича из Первой Градской про его результаты лечения больных, он же закупал у тебя СЦ, вот пусть и рекомендует. А ты с ним СЦ расплачивайся за каждые проданные с его подачи десять фунтов – один фунт ему, пусть и своих коллег к тебе приводит – за то скидка ему будет.

Выйдя на службу, я отправил городской почтой сочиненное еще накануне письмо Менделееву, в котором в самом вежливом тоне выражал недоумение в отказе от дома и просил объяснить, почему такая немилость и в чем конкретно заключается моя вина. Затем поспешил доложиться Агееву и застал у него в кабинете некоего гражданского человека лет тридцати, бравого вида, с длинными усами и короткой бородкой на загорелом до черноты лице.

– Знакомьтесь, Александр Павлович, – представил мне незнакомца полковник, хотя как мне показалось, он не очень обрадовался моему внезапному появлению у него в кабинете, – мой заместитель по внешним разведывательным делам, есаул[38]Кубанского казачьего войска Николай Степанович Леонтьев[39], член Русского Географического общества, путешественник, объездивший много стран. Сейчас Николай Степанович отправляется в очередную азиатскую поездку, а я оставлю за собой европейское направление, по старой памяти, так сказать.

Я представился и не стал мешать их конфиденциальной беседе, а поехал на полигон Ораниенбаумской офицерской школы, надо было доводить до ума мою тачанку и практиковаться в стрельбе, тем более что к середине мая дороги просохли и со дня на день может быть испытание нового лафета и пулемета Максима.

До Ораниенбаума доехали без приключений, получив в арсенале и поставив на тарантас пулемет, но еще до того как мы поехали на пулеметную позицию, я услышал знакомые взрывы гранат и велел вознице подъехать поближе к кучке офицеров.

– Господа, что здесь происходит, – спросил я, приглядываясь, как спрятавшийся в окопе офицер неловко выбрасывал за бруствер, метров на десять-пятнадцать, мои «лимонки».

– Вот, господин надворный советник, бомбы ручные испытываем, – ответил старший по званию и возрасту штабс-капитан, видимо, возглавлявший группу обер-офицеров – слушателей курсов.

– А вас не проинструктировали, как это надо делать? – спросил я штабс-капитана.

– Нет, приехал какой-то поручик-артиллерист, а с ним на телеге привезли ящик этих штук, – показал штабс-капитан на открытый ящик, где в соломе лежали рядами гранаты. – Сказал, что нужно выдергивать кольцо и бросать их, спрятавшись в окопе. Потом отчет написать, как бомбы сработали.

– Я понял, что вы здесь старший, – спросил я капитана, – прикажите остановить это безобразие, иначе кто-нибудь непременно убьется до смерти. Я – изобретатель этих бомб и покажу, как надо действовать.

Капитан остановил «испытания». Мне же пришлось прочитать целую лекцию о действиях пехоты с гранатами и рассказать, как надо проводить испытания.

– Теперь я сам покажу, как надо метать. Эта граната наступательная, а оборонительная в два раза больше и у нее на корпусе есть насечки, похожие на ананас, поэтому ее прозвали ананаской, а это гладкая – лимонка[40]. Осколки лимонки летят на пятнадцать саженей, не дальше, поэтому прятаться не надо, надеюсь, что каждый из вас умеет бросать камни дальше пятнадцати саженей, но все равно сначала попробуем без запала, без него бомба не взрывается ни при каких условиях.

Я отошел на пятнадцать саженей и продемонстрировал это, вывернув запал и бросив бомбу себе под ноги (некоторые при этом вздрогнули). Повторив так пару раз, вернулся к офицерам и показал, как нужно метать гранату, сделав два шага.

– Сначала потренируемся без запала – один бросает, а другой в поле собирает гранаты. Чтобы было интереснее, обозначим круг в двадцати саженях, туда нужно забросить гранату.

После того как отряженные капитаном два молоденьких подпоручика обозначили камнями что-то похожее на круг, я показал, как легко можно туда забросить гранату. Все попробовали по разу. Теперь надо найти десять-пятнадцать ростовых мишеней или, что лучше, соломенных чучел для обучения штыковому бою и нацепить на них мешки. Чучел не нашлось, кое-как воткнули в землю мишени, оставив фронт свободным, чтобы, если, не дай бог, граната попадет в фанерную мишень и откатится вперед на три-четыре сажени – тогда есть вероятность, что осколками может и зацепить, хотя и на излете.

– Будем считать, что это – солдаты противника, выскочившие со штыками на вас, и через полминуты они поднимут вас на эти самые штыки. Достаем ручную бомбу, выдергиваем кольцо и бросаем в центр наступающего отряда.

Ба-бах – от мишеней отлетели щепки.

– Видите, половина уже не бежит, а тихо лежит или корчится на земле, а остальных достреляете из револьвера.

Ну разве я мог отказать себе в удовольствии пострелять по ростовым мишеням из своего револьвера.

– Вот как-то так, господа.

Я посмотрел на изумленные лица офицеров. Они явно не ожидали такого представления.

– Совсем хорошо, – продолжил я пиротехническое шоу, – если у кого-нибудь найдется мел и дырки вы будете закрашивать, подсчитывая количество попаданий и куда они пришлись. Вот это и будет какая-то наука и правильный отчет о применении бомб. А то, что вы написали бы? Как скорчились в окопчике и вывалили бомбы почти себе на головы, и что все они взорвались, к счастью, никого не ранив и не убив?

Мела, конечно, ни у кого не нашлось, поэтому я попросил старшего, чтобы все бросили для пробы по две гранаты, а с остатком сделали испытание после, как я говорил, с подсчетом разлета осколков. Я сам понаблюдал за действом, поправляя, если надо, а также попросил отойти офицеров вправо-влево, а не назад от метателя, помня, как граната выскочила из потной ладошки адъютанта Петеньки и в русской армии чуть не стало на двух полных генералов меньше.

Офицеры попались толковые, и все обошлось без эксцессов, но тут я заметил полковника в артиллерийской форме, наблюдавшего за нами. Думая, что я сейчас выскажу ему все по организации «испытаний», я подошел поближе, но тут полковник представился сам:

– Мосин Сергей Иванович, полковник гвардейской пешей артиллерии[41], проезжая мимо, остановился понаблюдать за вашей лекцией, господин надворный советник. Простите, с кем имею честь?

– Надворный советник по Главному Штабу, Степанов Александр Павлович, изобретатель этой самой бомбы, применяемой с запалом конструкции капитана Панпушко. Тоже проезжал мимо и не смог не вмешаться, иначе бы они друг друга бомбами поубивали. Безобразно организованные испытания ручных бомб, других слов просто нет, господин полковник! Мне очень приятно с вами познакомиться, Сергей Иванович, я в курсе испытаний новой пачечной винтовки и того вклада, что вы внесли в конструкцию. Без вашей отсечки-отражателя это была бы плохая винтовка, постоянно дающая задержки при стрельбе из-за плохой экстракции стреляной гильзы.

– Приятно слышать, постойте, ведь это же вы тот асессор, что написал мне хороший отзыв. Благодарю, а то мсье Леон уже совсем было меня затоптал, а Комиссия была озабочена лишь тем, как бы увековечить свой вклад в новое оружие. Испытания еще не закончены, вот поэтому я здесь, беседовал с господами офицерами по поводу новых винтовок, многие даже не понимают, зачем нам пачечная винтовка, это же увеличивает расход дорогих патронов, и вообще пуля, как известно, дура, а штык – молодец.

– Да, печально слышать, если так рассуждают молодые офицеры, только вот такие машинки (я похлопал по пулемету) быстро приведут их в чувство, если, конечно, они уцелеют в наступающих на пулеметы цепях со штыками наперевес. Жалко, что при этом много тех самых солдат погибнет, про которых они талдычат, что наши «солдатушки – бравы ребятушки» троих супостатов сразу на штык подымут и не поморщатся. Война скоро станет совсем другой, без колонн в красивых мундирах, марширующих на врага со знаменем и оркестром. Пехота зароется поглубже в землю и мундиры станут грязно-зеленого цвета. Вот тогда и понадобится скорострельное оружие, а про расход патронов к нему и думать забудут, как забудут и про штыковые атаки[42], и про кавалерию в блестящих касках и кирасах.

– Да, грустную картину вы нарисовали, Александр Павлович, – сказал полковник Мосин, разглядывая тачанку, – а это что такое вы придумали?

– Это, Сергей Иванович, пулемет на тарантасе, удобный для сопровождения конницы и для маневренного боя, может быстро переместиться для флангового огня и, при необходимости, тут же уйти с позиции, не надо выпрягать-запрягать коней, машинка всегда готова к бою. Вот, хочу на днях сюрприз преподнести господам Максиму и Захариосу. А вы, в свою очередь, можете отомстить мсье Нагану за украденную у вас идею отсечки-отражателя.

– Каким образом, – спросил Мосин, – на дуэль вызвать?

– В какой-то мере так. Только сражаться будете не вы, а ваше оружие, – ответил я полковнику. – Дело в том, что через год-два будет объявлен конкурс на новый револьвер для русской армии. Калибр унифицирован – 3 линии, то есть в дело пойдут и бракованные стволы от винтовок. Наган представит на конкурс свой револьвер образца 1878/88 года, такой, как у меня (я показал Мосину свой револьвер)[43]. Машинка хорошая, легкая и компактная по сравнению с нынешним штатным «Смит-энд-Вессоном», с хорошим боем, что обеспечивается достаточно мощным патроном, снаряженным бездымным порохом. Лицензию на патрон придется покупать у Нагана, лучше сейчас, пожалуй, нет. Отличительная черта револьверов Нагана – надвигание барабана на ствол при выстреле, что уменьшает бесполезный прорыв пороховых газов наружу, но в то же время обеспечивает достаточно тугой спуск при стрельбе самовзводом (такой тип стрельбы надо оставить, иначе быстро выпустить шесть или семь пуль не удастся). На конкурсе будет еще и револьвер без самовзвода, попроще, для унтер-офицеров.

Теперь перейдем к недостатку этого оружия, который вы сможете устранить и утереть тем самым нос Нагану, только получите на него привилегию раньше, до конкурса, а то опять наши головотяпы-чиновники, а хотя, может, и не головотяпы, а просто купцы себе на уме – за деньги отправили Нагану детали винтовки Мосина до конкурса, пришлют ваш револьвер Нагану до конкурса, и он приедет в Россию с отлично сделанным красивым револьвером, включающим вашу разработку. Разработка эта будет заключаться в откидывающемся вбок барабане. Видите, в нынешней модели надо вытолкнуть стреляную гильзу из каморы барабана и заменить ее новым патроном и так, вращая барабан, шесть или семь раз. А если откинуть барабан и специальным экстрактором выбросить сразу все гильзы и также зарядить из специальной обоймы, или пачки, как говорят для пачечных винтовок, сразу весь барабан, то револьвер быстро вновь готов к бою!

Можно подумать и о замене отстрелянного уже снаряженным барабаном, это будет еще лучше, так как оружие будет еще быстрее готово для новых выстрелов, а носить два и даже три снаряженных барабана куда как легче, чем два револьвера, что придется делать, если хочешь остаться в живых. Представляете, сколько вы спасете русских офицеров, Сергей Иванович, если они не погибнут, снаряжая отстрелянный барабан по одному патрону и поэтому не успев открыть огонь по подбежавшему вплотную противнику?

– Да, Александр Павлович, вы меня убедили, – сказал Мосин в ответ на мой взволнованный спич, – надо подумать. Наверняка в Туле есть такой револьвер, и я прикину, как это можно реализовать. В случае успеха я не забуду упомянуть, что автором идеи были вы.

Потом мы разъехались, каждый в свою сторону. Постреляв на ходу по мишеням и поманеврировав на сухой уже земле, я убедился, что ни кучер, ни я навыков не растеряли, о чем доложил Агееву по возвращении.

В среду я отправился в Михайловскую артиллерийскую академию, для встречи с Пан-пушко. Меня тревожило, что он уже почти месяц не подает о себе никаких вестей, может быть, конечно, приревновал к получению мной чина и ордена, но вообще-то тщеславие для него было не характерно, насколько я успел узнать этого офицера. Дежурный сказал, что капитан Панпушко распорядился вычеркнуть мое имя из допущенных ко входу в здание. Я попросил дежурного послать посыльного за Панпушко, не говоря посыльному своей фамилии. Дежурный в чине поручика не смог перечить надворному советнику Главного Штаба и послал за штабс-капитаном. При появлении Панпушко я увидел на нем погоны без звездочек, значит, повысили в чине до капитана, и, только хотел его поздравить, как услышал:

– Господин надворный советник, мне нечего с вами обсуждать, я написал положительный отзыв по испытанием снарядов и бомб с ТНТ и был за это сполна вознагражден вашей кляузой.

– Какой кляузой, Семен Васильевич? – удивлению моему не было предела, и это не скрылось от капитана. – Я никому ничего не писал и не говорил!

– Обычной лживой кляузой, господин надворный советник, – ответил капитан, – после чего у меня изъяли остаток ТНТ и боеприпасов. Больше я вам не советчик и работать с вами не буду.

– Скажите, а кто приказал изъять и доставить ручные бомбы на Ораниенбаумский полигон? – прокричал я вслед удаляющемуся капитану, но ответа, естественно, не получил.

После этого я отправился к начальнику Академии и, прождав в приемной более двух часов, все же вошел в кабинет Демьяненко.

– Ваше высокопревосходительство! Вчера я был на Ораниенбаумском полигоне и увидел, как неподготовленные офицеры, без инструктажа, чуть не себе под ноги бросают ручные бомбы. Лишь по счастливой случайности никого не покалечило и не убило.

– Господин надворный советник, – Демьяненко был раздражен, а тон его сух, как пустыня, – я не обязан вам отчитываться за действия лиц, мне не подчиненных. Я получил приказ свыше, которому, как говорят, вы в немалой степени способствовали. А теперь простите, у меня много неотложных дел, поэтому больше вас не задерживаю.

Я вышел из кабинета генерала еще больше озадаченным. Какой приказ свыше, к которому я имею отношение? А, была не была, поеду к Софиано, если уж Демьяненко ничего не объяснил, то не может же не знать товарищ генерал-фельдцейхмейстера, что творится у него в ведомстве!

К моему изумлению, генерал Софиано принял меня очень любезно, предложил чаю с лимоном.

– Простите меня, старого дурака, что накричал на вас на полигоне, нервы, понимаете. Не сразу сообразил, что вы мне жизнь спасли. Я так государю о случае на испытаниях и отписал еще месяц назад и Анну третьей степени для вас испросил, получили ли? – спросил Софиано. – А от меня лично вам тоже подарок, надеюсь, вам понравится. – И он открыл шкаф и достал ящичек красного дерева. – Можете сразу посмотреть, вижу, вам не терпится.

Я открыл и увидел… первый в мире автоматический пистолет Штайр-Шенбергер, который должен был появиться в следующем году. В мое время такая машинка в такой сохранности стоила сумасшедшие деньги, не менее полумиллиона долларов, а то и больше, поскольку их сохранилось около двух десятков, а это – вообще прототип. Разглядел на вороненой стали пистолета гравировку: «А. П. Степанову с глубокой признательностью. Генерал от артиллерии Л. П. Софиано».

– Австрийская игрушка, – сказал генерал. – Продавать их будут только в следующем году, но вам одну презентую. Австрийцы, хоть мы с ними не очень дружим, передали нам несколько штук, надеясь на заказ. Знаю, что вы любите технические новинки, может быть, вам какая мысль в голову придет, как улучшить это оружие для нашей армии.

Я от души поблагодарил старого генерала и рассказал ему про случай на полигоне. Но Софиано ничего про это не знал и никаких приказов об изъятии не отдавал.

Дальше я решил поехать к газетчикам и попросить дать в газете предупреждение о поступлении писем известным людям от моего имени, содержащим клеветническую информацию с целью моей дискредитации в глазах общества. Меня принял Гайдебуров, дал почитать верстку статьи, которая выйдет в эту пятницу, я исправил некоторые неточности, а потом рассказал о ничем не обоснованных обвинениях в мой адрес. Редактор высказал мнение о том, что кому-то выгодно очернить меня и выставить в дурном свете. Обещал помочь, а также рассказал о том, что в Петербурге, как выяснилось, предлагают купить мой СЦ по цене 5 рублей за унцию, и занимается этим делом не кто иной, как известный мне химик медицинской академии приват-доцент Северцев. Они не стали публиковать эту информацию, все же у них не бульварный листок, но может быть большой скандал.

Пришлось мне вернуться на Выборгскую сторону и пройти в ВМА, к начальнику Академии действительному статскому советнику Пашутину. Пустили меня без проблем, что уже порадовало, а то что-то в последнее время мне везде вход закрыт. Виктор Васильевич принял меня хорошо, сказал, что статья уже в журнале и в ближайшем выпуске ее напечатают. Результаты очень впечатляющие, к ним направляют больных из других лечебных учреждений, осложнений пока нет.

– Ваше превосходительство, а откуда вы получаете препарат СЦ, – спросил я, – ведь для такого потока больных его не фунты, а пуды потребуются?

– Пока наши химики справляются, – простодушно ответил Пашутин.

– Виктор Васильевич, но ведь мы договаривались только на синтез препарата для испытаний, – напомнил я, – для широкого использования СЦ вашей лаборатории не хватит. Если вы здесь филиал завода не откроете, но тогда вы нарушите авторские права, так как я передал права на производство своему деду и его завод уже произвел десятки пудов СЦ. Вы можете заказывать необходимое количество через представительство моего деда в Петербурге, оно располагается в Гостином дворе. Если вам потребуется пуд и более препарата, то вам его доставят прямо в Академию – прикажите аптеке, и она закупит установленным порядком.

Тем более в Петербурге уже продают препарат СЦ, синтезированный приват-доцентом Северцевым, и продают по астрономической цене – 5 рублей за унцию! Ни я, ни Иван Петрович Степанов такого не разрешали и не одобряли – это прямой грабеж пациентов, цена должна быть в пять раз меньше. Кроме того, на отдельных (то есть индивидуальных – так правильнее, но название это пока не прижилось в аптечном деле) упаковках препарата должно быть указание – «только по рецепту врача, для наружного применения, если врач письменно не указал иного». Иначе в ближайшее время могут быть и смертельные случаи от передозировки препарата при приеме внутрь. Как и каким образом отпускает пациентам за приличные деньги химик Северцев небезразличный для организма сильнодействующий препарат, мне не известно. О таких фактах мне сегодня сообщил главный редактор газеты «Неделя» господин Гайдебуров. Они не будут публиковать этого, но может найтись бульварный листок, который раздует скандал.

Пашутин поблагодарил меня за то, что я не стал публиковать информацию об этом факте в газете, и обещал разобраться.

– Уважаемый Виктор Васильевич! – продолжил я продвигать свои препараты. – Химики фармацевтического завода моего деда синтезировали два новых препарата: ацетилсалициловую кислоту – препарат АСЦК, который должен обладать противовоспалительным, жаропонижающим и обезболивающим эффектом, и второй – парааминосалициловую кислоту – ПАСК, который должен убивать микобактерию туберкулеза[44], то есть станет первым в мире реально действующим противотуберкулезным препаратом. Синтез этих препаратов сложный, он идет при высокой температуре и давлении, поэтому в вашей лаборатории на кафедре химии невозможен – вы же не хотите притащить в стены Академии готовый взорваться паровозный котел?

Препарата пока будет немного (из-за сложности синтеза), но потом мы увеличим выпуск путем увеличения количества реакторов или их емкости. Сложность в том, что сначала хотелось бы проверить действие противотуберкулезного препарата в пробирке на чистой культуре бактерий туберкулеза, что может сделать только доктор Кох, но я помню, какую отрицательную реакцию вызвало одно лишь упоминание его имени. Мне бы хотелось услышать мнение ваших специалистов по лечению туберкулеза (термин «фтизиатр» еще не появился, этим занимались врачи по внутренним болезням, то есть терапевты), как они представляют апробацию препарата.

Выслушав меня, Пашутин ответил:

– Уважаемый Александр Павлович, весьма польщен, что для апробации препаратов вы опять выбрали Академию. Я уточню мнение наших специалистов и дам вам знать.

После этого я поехал в Главный Штаб и сообщил Агееву об «испытаниях» бомб на полигоне, неизвестно по чьему приказу, без инструктажа и обучения метанию ручных бомб, что могло привести к жертвам среди офицеров. Полковник обещал доложить об этом случае генералу Обручеву. Потом я поделился с Агеевым информацией о странных кляузах, якобы от моего имени, о том, что меня выставили от Менделеева и что-то нашептали Панпушко, так что он меня теперь на дух не переносит.

– Видимо, – сказал я Агееву, – теперь ты на очереди, тебе придет бумага, что я – японский шпион. Поскольку меча для сэппуку у меня здесь нет, забыл в родовом замке близ Токио, придется застрелиться из подаренного генералом Софиано пистолета (тут я продемонстрировал подарок, сказав, что генерал оказался приятным стариканом, не то что сухарь Демьяненко).

– Знатный пистоль, – задумчиво сказал полковник, вертя в руках Штайр. – Мне кажется, друг мой Саша, что ты дорогу кому-то из сильных мира сего перешел. Ладно, посмотрим, что дальше будет, но ты поберегись, постараюсь охрану для тебя выделить, хотя бы на первое время.

Во вторник, 19 мая 1891 года, как и обещал, поехал с Агеевым, он был при параде, но уже не так нервничал и не бледнел, привык, наверно… Я сказал, что подожду его в кондитерской напротив, кофейку попью, пусть, как все сладится, там меня и найдет. Перекрестил его, пожелал удачи, и полковник браво направился навстречу семейному счастью, я же пошел в кофейню, сел за столик у окошка, и тут увидел, как Сергей, без фуражки, в шинели внакидку, выскочил из подъезда и, не успел я перехватить его, как он уехал на извозчике. Я стал дожидаться следующего «такси» и, дождавшись, устремился в погоню. Приехав на Миллионную, поднялся к Агееву, он открыл, на нем, как говорится, «лица не было». Это – буквально, вместо лица была какая-то маска горя и злобы.

– Проходи, – буркнул полковник, – выпьешь со мной?

– Выпить-то выпью, не вопрос, – сказал я как можно более спокойным тоном. – Давай присядем, и ты расскажешь, что случилось, непоправимых ситуаций не бывает.

Агеев рассказал, что его приняли, он оставил шинель и фуражку горничной и прошел, как ему показали, в гостиную, открыл дверь и увидел сидящих на диванчике и мило воркующих двух голубков: Наташу и молоденького гвардейского подпоручика. Наташа представила его своим женихом, Агеев вручил ей букет, сказав: «совет да любовь». И уже пытался уйти, как подал голос юный гвардеец, что, мол, он не допустит, чтобы так неучтиво обращались с дамой и, вообще, он может… Агеев поставил его по стойке «смирно» и приказал доложиться старшему по званию по всей форме. Подпоручик пробормотал, что он граф такой-то (Агеев не запомнил фамилию), подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка. Дальше, со слов Агеева, я понял, что он сделал внушение подпоручику за то, что тот не знает дуэльного кодекса, иначе не стал бы вызывать сам старшего по званию, да еще вальяжно раскинувшись на кушетке. За одно это его стоило вызвать и пристрелить, но он, Агеев, не будет рушить семейного счастья милых голубков, поэтому и удалился, да вот беда, впопыхах забыл фуражку, а новой у него нет.

Видя, что Сергей выговорился и ему стало легче, я налил ему стакан коньяка, плеснул чуть-чуть и себе и велел лечь в койку и уснуть, а я куплю ему фуражку. А потом мы пойдем обедать куда-нибудь в приличное место. Так и сделали, и через два часа сидели и рассматривали меню в известном ресторане «Палкинъ» братьев Палкиных, что на Невском, 47. Устроили «праздник живота»: заказали суп-пюре Сант-Гюрбер, котлеты по-палкински, палкинскую форель, пломбир Меттерних, пудинг из фруктов и гляссе а-ля Палкин, в общем, полный фирменный набор. Сюда часто захаживали известные писатели и композиторы, но что-то я никого не признал из известных мне по фото. А может, время не то, богема ближе к ночи подтянется, а сейчас позднеобеденное время. Выпили водочки под горячее. Смотрю, Сергей как-то лицом отмяк, в себя пришел, даже шуточки какие-то отпускает. Ну и слава богу!

Следующий день прошел без особенностей, но вот вечером Агеев завалился ко мне пьяный, да еще с початой бутылкой коньяку и сунул мне в руки какую-то бумажку. Я прочитал – это было письмо, собственно, не письмо, а записочка от Наташи, где она просила прощения за то, что по молодости, необдуманно дала какие-то надежды Агееву, но вот в Ницце она встретила Вольдемара (это, выходит, тот подпоручик), и они сразу полюбили друг друга, теперь она обручена и скоро выходит за него замуж. Надеется, что она и Агеев останутся добрыми друзьями.

– С фуражкой лакей принес. Она, наверно, подумала, что я специально, для повода, фуражку оставил, – грязно выругался по поводу Наташи Агеев и продолжил: – «Друзьями останемся», а когда со мной во ржи валялась, не предлагала остаться друзьями, ей нечто большее было нужно, – опять выругался полковник, отхлебнув прямо из горлышка. – Ах, дурак я, дурак последний, мне чистый ангел явился, Лиза, а я ее упустил…

И маман ее, – опять выругался Агеев, вспомнив неприятное, – как она мне два года назад сказала, что вот были бы вы, Сергей, генералом, то отдала бы за вас Наташу. Я под пули лез, себя и других не жалел, думаешь, мне зря ордена были даны, да я собственными руками в Туркестане глотки резал, никого не жалел, ни женщин, ни детей, иначе был бы бунт и глотки резали бы нам. Там только силу и жестокость понимают, только тогда уважают. Но крови на мне много, много, Саша, очень много, вот за то Господь меня счастья и лишил, только явил лицезреть ангельский лик и голос ангельский, неземной, услышать и все…

Сергей допил бутылку и заплакал, вернее, завыл, как воет раненый зверь. Потом затих, я убедился, что он заснул, уложив на диване, снял с Сергея тужурку и сапоги, укрыл пледом и пошел спать. Ночью встал посмотреть, как там страдалец, и увидел, что Сергей свернулся калачиком и спит, лицо у него было как у обиженного или несправедливо наказанного ребенка. Утром он проснулся раньше меня и ушел к себе на квартиру.

В четверг Агеев был хоть и слегка помятым, но, в общем, адекватным. Вызвал меня к себе, спросил, не накуролесил ли он у меня вчера, я сказал, что нет, не накуролесил, но Сергей не поверил и извинился за все. Сказал, что в Германии нелады с нашим общим знакомым Вайсманом, ему нужно срочно туда ехать, и он уезжает вечерним поездом на Варшаву. Обратно он собрался ехать через Францию, морем до Петербурга, и надеялся, что в Париже разыщет Лизу и объяснится с ней. Меня оставил за старшего по отделу, Обручев в курсе, соответствующий приказ сегодня будет. Потом мы пошли к делопроизводителям. Агеев, в моем присутствии, сказал, что все бумаги, адресованные ему, передавать мне, до его возвращения, видимо, через неделю, максимум – через десять дней. Заодно я получил у делопроизводителя сегодняшнее сообщение от генерала Софиано, что показ техники господина Максима господином Захаровым состоится в понедельник на следующей неделе в 12.00 на артиллерийском полигоне «Ржевка». В обед Агеев ушел к себе на квартиру, собираться в дорогу, обещав вернуться через пару часов, но так и не вернулся. После окончания присутственного времени я пошел домой и увидел, что в квартире Агеева горит свет, значит, полковник дома. Решил ему позвонить по телефону, но трубку никто не брал. Как бы он не напился и не опоздал на поезд, подумал я и решил зайти к Агееву. Позвонил в дверь, потом еще раз, постучал, от громкого стука вышла прислуга из квартиры напротив. И тут за дверью Агеева раздался истошный женский крик. Я продолжал ломиться в дверь, крик повторился, и, только я было хотел сказать прислуге из генеральской квартиры, чтобы вызвали полицию, как дверь отворилась. На пороге стоял Агеев в нательной рубахе и брюках в сапоги, лицо его было перекошенным от злобы.

– Что ты всегда лезешь не в свое дело, – проорал полковник вне себя от ярости и втащил меня внутрь, схватив за ворот сюртука.

– Немедленно отпусти ее, – сказал я, увидев за спиной Сергея стоявшую в ночной рубашке Катю, испуганную и дрожащую.

– Кто ты такой, чтобы мне указывать, щенок, – продолжал Агеев, но ворот моего сюртука отпустил, – что хочу, то и делаю с этой шлюхой, а ты не лезь.

Хорошо, – сказал он, – надо было бы тебя вызвать и пристрелить, что-то ты мне в последнее время не нравишься, не наш ты человек, нет, не шпион, это я проверил и исключил. Слушай, Александр Павлович, а может, ты – черт. Вот здорово, Лиза – ангел, а ты – черт: в огне не горишь, способности у тебя всякие, знаешь то, что никто не знает. Да ладно, не дрожи, шучу, не стал бы я убивать племянника Лизы. Забирай себе Катьку, мне она теперь не нужна, – и он толкнул Катю ко мне.

Я уложил Катю спать на том же диване, где перед этим спал пьяный полковник, перед сном налив ей для успокоения стакан мадеры. Утром Катя, приготовив мне завтрак и сделав уборку, засобиралась к себе домой.

– Катя, дам я тебе отпуск дней на десять, отдохни, навести деда в деревне, – сказал я успокоившейся и приведшей себя в порядок девушке. – Вот тебе «катенька», – я положил сотенную на стол, – купи гостинцев, а когда отдохнешь и все забудется как дурной сон, возвращайся.

Глава 6

ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ

Исполняющий обязанности начальника разведывательного отдела надворный советник Степанов сидел за своим столом в здании Главного Штаба и, глядя в окошко на петербургский двор-колодец, предавался мрачным мыслям.

И чего это Агеева вчера так понесло? – ну, выпил, с кем не бывает (а память услужливо выдала – пьет уже две недели, от умеренного до очень сильного опьянения), невеста ушла к другому (так в песенке поется «если невеста уходит к другому, то неизвестно, кому повезло») – ну не на людей же с этого бросаться, аки зверь лютый! Понятно, что жизнь полковника не баловала, а била: то из-за бедности пришлось в жандармы уйти; то покровитель в Жандармском Корпусе, генерал Черевин, перешел полностью на охрану ЕИВ, став начальником охраны царя и свитским генерал-адъютантом; а без покровителя трудно самому наверх пробиваться, пришлось чужой и своей головой рисковать и лезть в самое пекло. Но карьеру сделал – в 35 лет полковник и кавалер трех боевых орденов, включая заветный для каждого офицера Георгий. Представляю, какие сны по ночам снятся полковнику, – подумал Степанов, вспомнив слова Агеева о руках по локоть в крови невинных, – приходят, небось, невинно убиенные по ночам к полковнику…

Тут только от такого свихнуться можно, недаром во время Андрея Андреевича, для спецназовцев, побывавших в горячих точках, был разработан обязательный курс реабилитации, и то не всем он помогал: и пили, и из окна сигали, и стрелялись, – «вьетнамский синдром», так первыми его янки описали. А ведь Агееву сразу по возвращении из Туркестана пришлось новую, по сути, службу создавать, организовывать слежку за военными атташе и прочими сомнительными дипломатами и подозрительными иностранцами. Не будь он в прошлом жандармом и не будь у него своих людей среди них, сразу бы с треском провалил работу. Ничего, справился и «на живца» британского резидента поймал (ага, а ведь живцом у этого «рыболова» был ваш покорный слуга, чуть-чуть – и живец превратился бы в мертвеца). Еще до этого внедрил своего агента в немецкий Генштаб, и опять-таки через меня сыграл, – размышлял Степанов, вспомнив, как потом он, обгоревший и копченый, отлеживался на больничной койке, думая, что подробный допрос Агеева – верный признак того, что скоро ему, Степанову, отправляться на каторгу, а жандарм себе «палку» нарисует, как это в моем времени принято. Вот сегодня полковник приедет в Варшаву, привяжет к рукам и ногам кабаньи копыта и перейдет на ту сторону границы. Нет, конечно, это бывает только в плохих фильмах про шпионов. В Варшаве его встретит подчиненный Агеева, ответственный за западную границу, он уже переход обеспечил, документы надежные достал, и дальше полковник официально, на поезде, поедет в Фатерлянд в виде какого-нибудь немецкого или шведского купца (второе вероятнее, так как небольшой акцент у полковника есть). И что там Альфред Вайсман натворил? Или Агееву нужен был повод, чтобы через Берлин (а там будет обычная инспекционная встреча с агентом) транзитом проследовать в Париж, чтобы встретиться с Лизой? Нет, на полковника это не похоже, для него дело – превыше всего. Да что мне до Агеева, новых телеграмм в отдел нет, а нужно пулеметным показом озаботиться.

Позвонил на полигон и представился полным титулом как и. о. начальника разведывательного отдела. Через некоторое время раздался знакомый голос командира роты обеспечения. Строго приказал ему обеспечить расстановку мишеней для стрельбы, как было договорено с генералом Обручевым. Осмотрел наш «шарабан», узнал на месте ли пулемет в арсенале и сколько к нему патронов, приказал еще раз почистить и смазать машинку, а полевой станок укутать в мешковину и положить в повозку. Пока отдавал все приказания и контролировал исполнение, подошло время обеда, а потом, уже неспешно, читал прессу в отделе. Хорошая статья получилась в «Неделе», постарался Гайдебуров, – дал деду телеграмму, чтобы начинали кампанию по СЦ в московской прессе, как и было уговорено на Пасху.

В воскресенье гулял в Летнем саду. Все бы ничего, но напрягали верховые на красивых лошадях, обычно – золотая молодежь: вокруг барышни-амазонки[45], вились три-четыре человека в гвардейских мундирах, но встречались и штатские в костюмах для верховой езды, большей частью на английский манер. И вот идешь или сидишь, а мимо тебя пролетает, едва не задевая, эдакая кавалькада, обдавая пылью и мелким гравием, летящим с дорожек из-под конских копыт. И это место для прогулок в Петербурге?! Здесь же с детьми гуляют! Конечно, были господа верхом, неспешно едущие по дорожкам со скоростью пешехода, но и у них лошадки периодически вываливали свои продукты жизнедеятельности под ноги гуляющим, служители сада, конечно, за лошадками убирали, но не со скоростью света. Нет, больше я сюда не пойду, лучше буду ездить в платную часть Таврического сада[46]. Там, конечно, античных статуй практически нет, но почище будет и нет риска быть сбитым какой-нибудь «амазонкой» или ее кавалером. А еще говорят, что только в будущем «мажоры» на дорогах совсем распоясались. Нет, господа, «мажоры» – они во все времена «мажоры» и до окружающих им дела нет.

Вот так, незаметно, прошло воскресенье и наступил день испытаний.

Приехав заранее, встретился с командиром роты обслуживания полигона (он меня сразу не признал в мундире и с орденом), вместе посмотрели позицию, и я остался вполне ею доволен, поблагодарив штабс-капитана. Потом стали прибывать экипажи лиц начальствующих, от генеральских погон и орденов ярко отражались солнечные «зайчики», картина была живописная, но, поскольку я стоял поодаль со своим экипажем под брезентом, а лошадки мирно хрустели овсом в торбочках, все это напоминало какую-то ярмарку или цыганский табор на привале. Точно – «ярмарка военного тщеславия», подумал я, потом приметил в генеральской толпе Обручева и постарался тихонько проникнуть к нему поближе.

– А, Александр Павлович собственной персоной, – Обручев все же заметил меня, прячущегося в толпе адъютантов, – идите-ка, голубчик, к нам поближе.

Я подошел к Обручеву, отрапортовал, что все с моей стороны готово к показу, а потом начальник Главного Штаба представил меня военному министру генералу Ванновскому:

– Вот, Петр Семенович, наш изобретатель, надворный советник Степанов Александр Павлович, – представил он меня генералу в очках, с приятным умным лицом и Георгием 3-й степени (боевой, значит, генерал[47], подумал я), – надеюсь, Александр Павлович и сегодня нас чем-нибудь удивит.

Пока я представлялся, приехал Захариос с пулеметами, прицепленными к двуколкам. Его помощники стали разворачивать пулеметные лафеты. Как я и ожидал, это были слегка облегченные орудийные полевые лафеты с большими колесами, лошадь с передком, служившим для перевозки патронов, выпрягалась, а лафет разворачивался по направлению стрельбы. Пулеметчик сидел на сиденье, вроде большого велосипедного, по бокам стояла подающая патроны прислуга. Были развернуты два пулемета, видимо, на случай, если один откажет.

Наконец, прибыл государь и с ним великий князь Владимир Александрович, младший брат царя, командовавший гвардейскими частями и Петербургским военным округом. Как только я его увидел, меня осенило: вот кто мог отдать приказ об изъятии боеприпасов с ТНТ у Панпушко и передаче их в Ораниенбаумскую офицерскую стрелковую школу, ведь ему подчиняются все части округа, независимо от рода войск! А я-то ломал голову, думая, кто же мог приказать и артиллеристам полигона, где мы сейчас находимся, и начальнику Ораниенбаумской школы, где обучаются пехотные офицеры ротного звена.

Начался показ, император со свитой стояли на склоне небольшого пригорка, впереди пулеметов были расставлены ростовые мишени в 100, 200 и 300 саженях.

Перед собравшимися, как шпрехшталмейстер в цирке, господин Захариос пел соловьем об исключительных достоинствах и легкости перемещения новых лафетов с пулеметом, адаптированным под русский трехлинейный патрон. Наконец, царю это надоело, и он оборвал мсье Базиля, чаще его здесь называли Василием Васильевичем:

– Господин Захаров, у нас говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Начинайте стрельбу.

Захариос махнул рукой, и пулеметчик открыл огонь по мишеням, перенося огонь с одного ряда на другой. Судя по всему, стрелял он хорошо, обзаведясь биноклем, я видел, как мишени дергаются при попадании пуль, причем и в третьей шеренге тоже. Пулеметчик прекратил стрельбу, и царь спросил:

– Почему?

Захариос ответил, что стволу надо остыть.

– Так враг же не будет ждать, пока ваш пулемет остынет, – и, заметив, что Захариос уже хотел дать команду на огонь из другого пулемета, царь приказал: – Пусть этот стреляет дальше.

А дальше пулемет через пять минут стрельбы дал осечку, потом еще и еще.

Обручев приблизился к императору и что-то проговорил, на что царь ответил:

– Господин Захариос, наш специалист попробует вам помочь.

– Но, ваше величество, – засуетился Захариос, – я не могу разрешить постороннему копаться в моем пулемете.

– Ваш пулемет не тронут, Василий Васильевич, не волнуйтесь, наш специалист лишь посмотрит на дульное отверстие, – доброжелательно и успокаивающе произнес генерал Обручев, а потом кивнул мне.

Я достал из кармана надульный усилитель отдачи и примерил к стволу, ствол был стандартным, и поэтому надульное устройство хорошо на него село, достаточно глубоко, чтобы не перекосило при стрельбе, а тем более не слетело (лучше бы, конечно, на резьбе, но где ее тут нарезать, и времени это займет массу). Сверху, для маскировки устройства от любопытных глаз грека, я надел на мой девайс маленький черный гуттаперчевый мячик с прорезями для отвода пороховых газов.

– Можно стрелять, – сказал я Захариосу.

И пулемет, как говорится в присказке про коммуниста, «застрочил вновь»[48]. Выпустив ленту без задержек, пулеметчик прекратил огонь, а я снял насадку и вернулся на пригорок.

– Господин изобретатель, куда же вы попрятались? – услышал я голос царя. – Ну-ка, покажите, что там у вас за штучка?

– Ваше величество, эта дульная насадка усиливает отдачу и тем самым перезаряжает пулемет. Так как трехлинейный патрон имеет меньшую отдачу по сравнению с 4,2-линейным, то энергии может не хватить и будут задержки при стрельбе, что мы и видели, а перегрев тут ни при чем – кожух пулемета едва теплый.

– А шарик ты зачем надел на свою насадку?

– А чтобы грек не догадался, а то потом на пулеметах Максима меньших калибров будут такие же, а так – привилегия подана, пусть потом у нас покупают.

– Вижу, купец в тебе знатный остался, и за то, что государственный интерес блюдешь – спасибо, – сказал царь, вертя в руках насадку. – Надо же, мелкая фитюлька, а какое значение имеет…

– Это не все, ваше императорское величество, есть еще что показать! Прикажите, чтобы господин Захариос продемонстрировал подвижность лафета, если его руками придется толкать, скажем – вот на ту горочку, чтобы с нее удобнее было по вражеской пехоте огонь вести, – я показал на возвышение метров в двухстах впереди и правее позиции. – Предположим, надо фланговый огонь открыть по пехоте.

Адъютант побежал выполнять распоряжение императора, а люди Захариоса подогнали двуколку и стали разворачивать лафет, чтобы прицепить пулемет.

– Нет, Василий Васильевич, лошадок «убило», пусть твои молодцы на руках их катят.

Засекли время, пока люди Захариоса, пыхтя и обливаясь потом, тащили в гору лафет, разворачивали, устанавливали – прошло полчаса, прежде чем пулемет открыл огонь.

– Поздно, – закричал развеселившийся царь, – пехота переколола твоих пулеметчиков штыками! Ну, а теперь ты, господин изобретатель.

По моему знаку два солдата бегом покатили от тарантаса маленький лафет с пулеметом.

Бежать им пришлось саженей на двадцать дальше, так что я на месте оказался быстрее, сняв сюртук, лег на траву и нажал на гашетку, выпустив длинную очередь, встал, надел сюртук и бегом побежал обратно.

– Отменно, за десять минут управился, только мундирчик попачкал, – улыбнулся царь, – но ничего, я понимаю, что на войне, кто мун-дирчик испачкать боится, тот долго не живет. Что еще покажешь?

– Конную повозку с пулеметом, ваше императорское величество, – постарался я закрепить успех, пока Захариос не перехватил инициативу. – Пулемет на повозке полезен в конных маневренных частях, например казачьих. Он всегда готов к действию и способен открыть огонь с фланга, быстро поменять позицию или прикрыть отходящие сотни.

Пока я объяснял, солдаты сняли пулемет с колесного станка и закрепили его на тачанке. Махнув рукой, я дал кучеру знак подъехать.

– Сейчас пулеметная повозка выйдет на фланговую позицию, вон на тот пригорок, и даст очередь по отдельно стоящим мишеням, изображающим вражеских кавалеристов, спешащих нанести фланговый удар для поддержки пехоты. Отсюда полверсты будет, за русского пулеметчика и в этот раз выступлю я, – объяснил я следующий номер подошедшим господам генералам.

Прыгнув в тачанку, еще раз объяснил задачу кучеру: «Давай, братец, гони вон на ту горочку напротив больших мишеней, полверсты отсюда».

– Слушаюсь, вашскобродь[49], – ответил кучер, свистнул, гикнул, и мы понеслись.

«Только бы не перевернуться, ишь, как гонит!» – это было последнее, что я успел подумать в этой бешеной скачке, потом меня подбросило вверх, перевернуло и приложило о землю так, что свет померк, и я провалился в черноту.

Очнулся от того, что кто-то льет мне на лицо воду, именно воду, так как в рот попало на хороший глоток воды. Я проглотил и открыл глаза: надо мной склонились солдаты, еще несколько человек что-то делали поодаль. Солдат позвал командира, подошел местный ротный, спросил:

– Александр Павлович, как вы? Мы уж испугались, что вы убились до смерти, потому что, пока мы бежали, вы не пошевелились, да и лежали как мертвый, пока Зинченко вам водой не полил. Вон кучер быстро в себя пришел, особенно, когда водочки дали глотнуть. Лошадку одну пришлось пристрелить – ноги сломала, а вторая вроде ничего. Пулемет сорвало и в кусты закинуло, но вот ребята достали, вроде целый. Пулеметные ленты раскидало, сейчас собирают, там сколько было?

– Что случилось? Почему мы разбились? – спросил я ротного, едва шевеля губами. – И где государь и генералы?

– Дышло слетело, уперлось в землю, и бричка ваша полетела кувырком. Бричка вдребезги, не отремонтировать, разве что колеса еще сгодятся куда, – ответил ротный, рассматривая, что творится на позиции. – Француз (так ротный Захариоса обозвал) собрал свои манатки и уехал, остальные тоже пошли к экипажам. Вон конный сюда скачет.

Адъютант остановился у ротного и спросил о людях и повреждениях. Ротный отрапортовал, что слетело дышло у брички, сама бричка разбилась вдребезги, люди живы, одну лошадь пришлось пристрелить, пулемет цел. Конный адъютант развернул коня и поскакал докладывать. Пока он выслушивал доклад ротного, я пошевелил ногами – все работает, значит, слава богу, позвоночник не перебит, а вот одна рука, правая, пострадала – любое движение вызывает резкую боль, и похоже, что сломана ключица, это как минимум, потому что отдает еще и в плечо.

– Господин штабс-капитан, прикажите вашим людям вместе с кучером осмотреть упряжь – отчего там свалилось дышло, – попросил я ротного, для исключения постороннего вмешательства «темных сил». – И еще, похоже, у меня сломана рука, есть ли у ваших людей с собой бинты или, может быть, есть где-нибудь рядом фельдшер. Можно ли его позвать сюда, мне надо зафиксировать руку.

Бинтов не оказалось, фельдшер есть в селе Ржевка. Солдаты принесли уже снятую упряжь. Один из них сказал:

– Сдается мне, вашскобродь, что гужи подрезаны были, вот здесь поболе, а здесь помене, вот когда кучер на полном скаку поворачивать стал, оне и лопнули, – сказал солдат крестьянского вида, показывая мне упряжь, где явно были видны следы пореза с ровными краями, а потом – разлохмаченные, неровные, там, где гужи лопнули.

– Подойди-ка сюда, братец, – позвал я кучера, сидевшего с отрешенным видом под березой, к которой была привязана уцелевшая лошадка, – скажи, пожалуйста, ты сегодня никуда не отлучался от брички?

– Никак нет, вашскобродь, – отвечал кучер, подойдя поближе, – только покурить отошел к генеральским кучерам, сажен на тридцать, где генеральские коляски стояли. Лошадки мои табачного дыма не любят, вот особенно эта, которую убили, со звездочкой во лбу, его не любила.

Понятно, значит, полчаса, не меньше, лясы точил, а за это время подойти к коляске и острым ножичком подрезать упряжь, сделав вид, что похлопал по мордочке симпатичных лошадок, дело немудреное.

– А кто-нибудь крутился возле коляски? – спросил я кучера.

– Да там много кого ходило – и солдат, и статских, всех не упомнишь.

– Господин штабс-капитан, не забудьте отразить в рапорте все, о чем мы говорили про упряжь. Прошу ее хранить у себя – это важное вещественное доказательство, завтра, крайний срок – послезавтра, к вам приедут расследовать обстоятельства аварии, прошу рассказать следователю все подробно и порезы на упряжи показать. А теперь, братцы мои, перевязывайте меня холстиной потуже.

Я положил кисть руки на противоположное плечо, прижал локоть к грудной клетке и солдаты меня туго забинтовали разорванной на полосы холстиной, которой мы укрывали пулемет, пока ехали. Я велел везти себя в Военно-медицинскую академию, благо по пути, на Выборгской, для чего у командира батареи взяли подрессоренную бричку. Он было не хотел давать личный экипаж, но, когда ему сказали, что нужно отвести того штатского, а ныне надворного советника, который на испытаниях бомбу из-под генералов достал, офицер сам приехал на своей бричке и пришел узнать про мое здоровье.

Мы поехали в Петербург, и, если по грунтовке еще было ехать сносно, то, когда выехали на мощенное булыжником шоссе, – от тряски в месте перелома возникла сильная непрекращающаяся боль, стало совсем плохо. В полубессознательном состоянии меня доставили в приемный покой, вышел дежурный хирург, подтвердил мой диагноз, успокоил, что других переломов нет, но возможен ушиб внутренних органов и, скорее всего, сотрясение мозга, так как я точно минут пять-семь был без сознания. Мне сняли самодельные холщовые повязки, сняли сюртук, разрезав его рукав, я сдал ценные вещи – орден, брегет, портмоне. После ввели морфий, наложили шину, перебинтовали и отправили в палату, сказав, что утром придет профессор и решит, что со мной делать.

Утром профессор сказал, что надо делать операцию, судя по всему, обломки ключицы разошлись, не исключены и мелкие фрагменты, которые надо будет убирать. Согласен ли я на операцию?

– Конечно, согласен, куда деваться… – согласился я безоговорочно, надеясь, что все же под наркозом будут оперировать, а не по живому «а-ля Анатоль Куракин»[50]. – Только доложите генералу Обручеву, дежурный по Главному Штабу соединит с его адъютантом, и скажите, что нужен следователь, так как есть следы диверсии, подтвержденные свидетелями.

Профессор, а он вроде не узнал во мне того штатского выскочку, которого некоторое время назад «осадили» на заседании Совета, тем более что еще до Пасхи я отпустил усы, а бороду сбрил, обещал все сделать после операции.

Потом меня погрузили на каталку и повезли в операционную. Надели на лицо проволочную сетчатую маску-намордник, вроде как у Ганнибала Лектора в фильме про маньяка, и на нее положили марлю, пахнущую чем-то специфическим, слегка напоминающим эфир: хлороформ – догадался я. Велели медленно считать, и где-то на втором десятке мне захотелось вдохнуть воздуха, возникло чувство удушья и я отключился. Стал было просыпаться от боли во время операции, когда возникло ощущение, что внутри, именно внутри меня, сверлят зуб.

– Сестра, добавьте несколько капель хлороформа, вы же видите, что больной просыпается, – как в полудреме, услышал голос профессора. Видимо, сестра плеснула хлороформа от души.

Очнулся уже вечером, когда в палате начало темнеть. Рядом кто-то не переставая стонал. Рука была закована в гипс, причем отстояла под прямым углом от туловища и была еще согнута в локте в горизонтальной плоскости (так и положено фиксировать переломы ключицы). Гипс кольцом охватывал туловище, только в районе ключицы было оставлено окошечко, закрытое марлей: теперь спать можно только на спине и на левом боку. Да, «здесь вам не тут», это в XXI веке стягивают отломки ключицы титановыми пластинами на «саморезах». И гуляй с легкой лангеткой два-три месяца, потом рентгенконтроль, шурупы убирают, титан вынимают – и играй в бильярд. А здесь даже рентген не сделали при поступлении. Постой, какой рентген, он же где-то в конце века будет Конрадом Рентгеном предложен, хотя катодные вакуумные трубки, испускающие те самые Х-лучи, уже лет двадцать известны. Надо спросить здешних физиков по поводу катодных трубок, да и для оценки состояния больных туберкулезом рентген незаменим, как я собираюсь ПАСК здесь исследовать, если бактериологического посева нет, рентгена нет, только по состоянию больных: умер – не умер?

Надо использовать с пользой пребывание в ВМА, вот оклемаюсь немного, пойду смотреть состояние дел. Пашутин же обещал встречу с терапевтами по лечению туберкулеза организовать, они же и ревматические процессы тогда лечили, не было еще деления на узких специалистов, вот их же и под ацетилсалицилку можно запрячь.

Еще я много думал, кому это нужно было меня «уконтрапупить», выходит, многое замыкается на великого князя Владимира Александровича. Но он мог только отдавать приказы в угоду кому-то, кого прямо не видно. Конечно, и аристократии какой-то выскочка, оказавшийся возле государя, совсем ни к чему – вдруг захочет свой кусочек пирога, а весь государственный пирог уже поделен и никто своим куском делиться не будет. Выход – дискредитировать и убрать выскочку, не обязательно физически, просто достаточно его загнать в Урюпинск или Моршанск, где он забудет про свои «прожекты» и быстро сопьётся. А уж кандидатов в закулисные кукловоды хоть отбавляй: здесь и Нобель, у которого ТНТ отжимает динамитный бизнес, и французы с пироксилиновым проектом, и Захариос-Норденфельд (Максим увлекся очередной идеей и отошел от бизнеса, да и не интриган он «по жизни» был). А вот Базиль За-харофф был сволочным человеком и мастером интриг почище той, что случилась со мной, недаром Бернард Шоу вывел его в пьесе «Майор Барбара» под именем бизнесмена-оружейника Андершафта, девизом которого было «Without shame», то есть «без стыда», а по-русски говорят точнее – «без стыда и совести». Скорее всего, здесь с разных сторон действовали все: и князья, и французы, и Захариос, то есть, где мне, маленькому человечку, уцелеть среди таких акул, спасибо, что жив остался, пока жив…

Следователь не пришел ни сегодня, ни завтра, а только через три дня. Титулярный советник в мундире МВД (везет мне на титулярных полицейских чиновников – еще по «царьградскому шелку» помню) расспросил меня скучным голосом об обстоятельствах аварии, написал протокол, я расписался левой рукой. Чиновник скептически посмотрел на загогулину и произнес вердикт о том, что суд такая подпись не устроит, позвал начальника отделения, в присутствии которого зачитал протокол и попросил его тоже расписаться. Мой сосед, капитан-гвардеец, лежавший через проход на койке слева от меня, с интересом вслушивался в обстоятельства дела, потом спросил, что это вдруг меня, надворного советника, понесло стрелять из пулемета, да еще с брички. Рассказал ему о применении тачанки и легкого колесного станка для Максима, сказал, что я, как изобретатель этих боевых средств, должен был лично продемонстрировать их эффективность, да еще в присутствии императора.

– Как, и его императорское величество присутствовал, и вы с ним говорили? – разволновался капитан. – Я вот в Лейб-гвардии Семеновском служу, а ни разу беседовать с императором не удостоился, видел много раз, это – да, но вот чтобы говорить…

Зашел доктор, с ним начальник отделения и сказал, что они ждут Пашутина, который, узнав, что я здесь, сразу решил меня навестить, поэтому он, начальник отделения, хочет узнать, все ли у нас хорошо и нет ли каких просьб. Сестра принесла склянку с ромашками, поставив ее на подоконник, другая положила тканевые салфетки на тумбочки, санитарка стала протирать пол карболкой и унесла мыть «утки». В общем, как обычно, перед визитом начальства, – «покраска травы»[51].

Глава 7

МЕДИКО-БЮРОКРАТИЧЕСКАЯ

Едва успели «навести марафет» в палате, как в коридоре раздались голоса и шаги нескольких человек, дверь распахнулась и в палату вошел целый консилиум врачей во главе с начальником академии действительным статским советником Пашутиным. Кроме него, был профессор кафедры ортопедии, который меня оперировал, начальник отделения и мой ординатор, остальных врачей я не знал, а под халатами погон и звезд не видно. Народу в палату набилось уйма, половина так и осталась стоять в коридоре: начальственный обход, всех дернули, кроме оперирующих, естественно.

– Здравствуйте, господин изобретатель, – бодрым голосом начал Пашутин, – опять к нам, но в качестве пациента? Как же вас угораздило? Слышал, что во время испытаний в присутствии государя вас выбросило из брички. Что же вы, Александр Павлович, сами всегда в пекло лезете, пулеметчиков, что ли, в России без вас нет?

– Да уж так получилось, уважаемый Виктор Васильевич, на ровном месте споткнулся, – ответил я, приняв шутливый тон Пашутина, – и на старуху бывает проруха…

– Какая же вы старуха, то есть старик, – засмеялся Пашутин, – раз бороду опять решили отпустить, в старики себя записать хотите? – И, обернувшись к начальнику отделения, совсем другим, командирским тоном произнес:

– А что же, брадобрея для офицерской палаты у вас нет? Если больной, на службе государю пострадавший, сам побриться не может, так ему заросшим дикарем ходить прикажете, милостивый государь? Докладывайте по больному…

Начальник отделения, слегка заикаясь от волнения (полчаса назад этого за ним не замечалось), стал докладывать по моей истории болезни. Интересным для меня в его докладе было сообщение об операции, что сделано: произведена репозиция отломков ключичной кости, и они через просверленные отверстия стянуты толстым кетгутом[52]. Удален мелкий отломок кости, который было невозможно зафиксировать. Рана обработана препаратом СЦ, дренирована, оставлены отсроченные швы, которые планируется затянуть на днях. Заживление идет хорошо, грануляции[53] розовые, нормальные. После затягивания швов будет оставлен контрольный дренаж.

– Видите, Александр Павлович, довелось вам на самом себе еще раз свой препарат испытать, – улыбнулся Пашутин, видимо, вспомнив мой доклад на ученом совете. – А у капитана что? – Виктор Васильевич повернулся к соседу-гвардейцу.

Из доклада ординатора я понял, что капитан получил в воскресенье, то есть за день до моего поступления, ранение штуцерной пулей на охоте. Рана в нижней трети бедра, огнестрельный перелом бедренной кости. Рана обработана, убрали отломки и намеревались спилить часть кости с двух сторон, чтобы зафиксировать отломки кости ближе друг к другу, а также для профилактики остеомиелита, который с большой вероятностью разовьется при оскольчатом переломе трубчатой кости. Тут доклад ординатора прервал профессор, сказавший, что взял риск на себя, вспомнив о препарате СЦ, так как опиливание кости привело бы к укорочению конечности минимум на два дюйма, что для строевого офицера означает конец карьеры. И вот результат – налицо заживление без признаков остеомиелита, рана чистая, гноя нет, по дренажу сукровичное отделяемое, периодические присыпки стерильным СЦ. Прогноз благоприятный.

– Вот видите, – Пашутин обратил внимание докторов на разбираемый случай, – и здесь СЦ сохранил ногу строевому офицеру, а если бы как раньше делали, то пришлось бы сопоставлять опиленные до ровного среза отломки, и еще неизвестно, не развился бы остеомиелит, потребовавший еще большего укорочения конечности. Будем надеяться, что у капитана все будет хорошо и получит он генеральские эполеты. Лечение одобряю, риск в данном случае считаю оправданным. Благодарю вас, коллеги!

Я понял, что представление с капитаном Пашутин во многом затеял ради меня, чтобы подбодрить: вот какой препарат придумал, людей спасаешь, жизни не калечишь и сам будешь молодцом, выздоровеешь. Пожелав нам с капитаном выздоровления, консилиум удалился.

А я тем временем размышлял, что если у них сверлят кости, то сделать элементарный аппарат Илизарова не составит труда: разъёмные кольца из нержавеющей или хромированной стали, выдерживающей многократную стерилизацию (ну из чего здесь сейчас делают хирургические инструменты), сделать не проблема, спицы с резьбой и гайки на них – тоже. А сколько проблем с лежачими больными решит! Вот этому капитану, моему соседу, после трех-четырех месяцев лежания с загипсованной ногой заново ходить придется учиться: сначала на костылях, потом с палкой и не факт, что хромоты не останется. А тут можно ногу нагружать – система спиц аппарата возьмет на себя всю нагрузку, приходящуюся на кость, атрофии мышц не будет, суставы работают, не говоря уже об удобствах для больного: меня уже стал доставать мой гипсовый доспех: рука под ним чешется, а почесать нельзя, такая мука!

За свою жизнь в двадцатом веке Андрей Андреевич дважды побывал в госпитале, один раз с пневмонией после гриппа и второй раз – перелом, который лечили в 7-м ЦВНИАГ[54], что в Сокольниках. Так что на аппараты Илизарова он насмотрелся достаточно. И кормежка в том госпитале была по летной норме, не то что в гражданских больницах, где потом пришлось побывать, там, если «с воли» не приносили, в нулевых от голода можно было ноги протянуть.

Здесь, в конце XIX века, в академической клинике, кормили не в пример лучше, чем в гражданских больничках новой России, пусть не как советских летчиков: с копченой колбаской, шоколадом и фруктами даже в «перестройку», когда опустели магазинные прилавки, но все же мясо больные получали каждый день и добавка желающим была всегда. К капитану приходила жена и подкармливала их домашней выпечкой, вареньем и всякими вкусностями, а однажды принесла бутылочку коньяка, и они отпраздновали день ангела соседа по палате.

Пройдя по палатам, Пашутин на обратном пути вновь заглянул ко мне:

– Не нужно ли чего, Александр Павлович? – озаботился начальник Академии. – Как питание, может, что-то дополнительное заказать?

– Спасибо за заботу, Виктор Васильевич, теперь я вижу, что в руководимой вами Академии и ее клиниках все делают, как надо, – польстил я «медицинскому генералу». – Просьба моя заключается в том, что, если помните, мы намечали совещание со специалистами по лечению туберкулеза[55] по поводу испытаний ПАСК: когда и как мы можем его провести. Другой препарат, ацетилсалициловая кислота, также будет полезен терапевтам, так как имеет противовоспалительный и обезболивающий эффект, а жаропонижающий будет полезен при банальных простудных заболеваниях. Кроме того, у меня уже здесь возникли идеи двух медицинских изобретений, которые могут произвести переворот в медицине. Нельзя ли мне поговорить с какими-нибудь толковыми приват-доцентами с кафедры физики и из здешних специалистов по лечению переломов (то есть в будущем – ортопедов).

– А мне можете в двух словах рассказать, или вы считаете, что старый мастодонт вроде меня, не поймет полет вашей мысли? – иронически спросил меня Пашутин.

– Пожалуйста, Виктор Васильевич! Первое изобретение: визуализация костей прямо через ткани организма, поможет определить, есть ли перелом и какой, может показать, где находится пуля или осколок, это же важнейшая информация для хирурга перед операцией. Также поможет выявить стадию туберкулезного процесса в легких, например, есть ли каверна[56] и каковы ее размеры. Изобретение основано на применении катодной лучевой трубки[57] Крукса, может быть, она есть даже здесь, на кафедре физики.

Второе изобретение, с виду очень простое, но сделает переворот в лечении переломов, особенно открытых и огнестрельных: вместо глухих гипсовых повязок система из двух разъемных колец и спиц зафиксирует любую трубчатую кость, что позволит больному намного раньше самостоятельно ходить и обслуживать себя. Теоретически эта система может даже удлинить конечность на шесть-восемь сантиметров, что достигается постепенным разведением отломков и нарастанием костной мозоли.

Я попросил бумажную салфетку и, как мог, изобразил конечность и проведенные через кость спицы аппарата, кольца и продольные тяги.

– Ну, батенька, вы, я смотрю, даже на госпитальной койке время не теряете, – удивленно проговорил Пашутин, разглядывая мой корявый рисунок. – А ведь в этом точно что-то есть, и это, как все гениальное, выглядит очень просто. Я прямо сейчас переговорю с руководством кафедры ортопедии[58], и мы к вам непременно зайдем.

Забрав мой рисунок, Пашутин ушел, зато за меня взялся капитан:

– Слушай, Александр (мы с первого дня были с ним на «ты», как товарищи по несчастью), а ведь я не знал, что лежу рядом с гениальным изобретателем, – удивленно обратился ко мне капитан. – Ну кто бы мог подумать?! Ведь это ты, выходит, мне ногу спас, а то ведь эскулапы могли бы ее укоротить на вершок[59], а то и больше. Кому бы такой офицер нужен был бы, шкандыбал бы себе на костыле, хорошо если бы вообще служить оставили где-нибудь, бумажки перебирать, какая уж тут гвардия. У нас в роду все генералы были, опозорил бы фамилию из-за мальчишки-графа, что к нам су-балтерном[60] в четвертую роту прислали. Бестолковый до невозможности, он и прострелил мне ногу на охоте. Хорошо еще, что главную жилу[61] не задело, а то бы кровью изошел на месте, и так натекло, что с резаного борова.

– Постой, Олег, а граф – подпоручик и скоро женится, а невеста тоже графиня и зовут Наташей?

– Точно, мы в пятницу только деньги на свадебный подарок от офицеров полка им собирали, – удивился капитан. – Знал бы, что он меня подстрелит, точно бы не дал ни копейки, и ведь в госпиталь не пришел узнать про меня, навестить, а может, мне тут ногу по его милости отчекрыжили! Хотя понятно, ему не до меня… Так ты знаешь его невесту?

– Нет, но может, тебя утешит, что рано или поздно, а ходить тому графенку придется с ветвистыми рогами, как тому оленю, которого ты не подстрелил.

Капитан захохотал, и тут дверь открылась, а на пороге появился профессор-ортопед со своими сотрудниками.

– Весело у вас тут, – улыбнувшись, похвалил нас профессор, – если больные смеются, значит, они поправляются. А я вот у Александра Павловича, изобретателя нашего, вместе с коллегами хочу подробности этого прибора узнать, – профессор показал мне мой рисунок.

Я извинился за каракули, сказав, что левой рукой рисовать мне неудобно, но все объяснения с приблизительными размерами дал, чтобы сделали правильный эскиз-чертеж. Его вычертят и дадут мне посмотреть, перед тем как отдать на изготовление прибора в слесарные мастерские, где сделают три комплекта. Договорились, что вначале они попробуют просто на кости в анатомическом театре, там же на кадавре[62], а потом, если фиксация костей будет надежная, то можно перейти и к больным. Коллеги добавили, что такая внешняя фиксация будет неоценимой при лечении ран с ожогами, когда нужно оставить поверхность открытой на большой площади и никакие окошечки в гипсе здесь не помогут.

Попросил принести мне портмоне, и, дав трояк госпитальному служителю, попросил зайти на почтамт и отбить деду телеграмму о том, что уезжаю в служебную командировку на три месяца, а препараты ПАСК и АСЦК пусть он отправляет в Гостиный двор, за ними приедут из Военно-медицинской академии и заберут. Так что дед теперь беспокоиться не будет: почему от меня писем нет или почему они написаны чужой рукой. Пришел брадобрей с ржавой бритвой, но я от его услуг отказался, так же как поблагодарил и капитана, предложившего собственноручно брить меня своим «Золингеном». Сам капитан ежедневно брился, делая из этого своеобразный ритуал. Сестра милосердия приносила ему теплой воды и ставила зеркало, глядя в которое, капитан скоблил свои щеки. Я вот никак не привыкну к опасной бритве, так что останусь усатым и бородатым.

Прошла еще неделя, меня напрягало то, что из Штаба никто не зашел, все же я продолжаю числиться и. о. начальника. Если бы Агеев вернулся, то, надеюсь, он бы тоже меня проведал. А так что, никому я не нужен в Петербурге? Впрочем, в Академии, оказывается, нужен. Поговорил со здешним физиком, разбирающимся в электричестве: катодно-лучевой трубки у них нет, да еще я вспомнил, что для какого-никакого приемлемого снимка на катод нужно подавать десятки тысяч вольт, хотя бы на короткое время, но так, чтобы добиться значительной электронной эмиссии. Первые опыты с низкоэмиссионными трубками вообще выполнялись на неживых объектах. Так что не судьба быть русскому рентгену, подождут еще пять лет.

Зато аппарат для внешней механической фиксации трубчатых костей будет! Все предварительные опыты прошли хорошо, и уже прооперирован мастеровой с открытым переломом бедра и ожогом ноги паром после взрыва котла. Консилиум рассматривал возможность высокой ампутации, но решили рискнуть и поставить аппарат внешней механической иммобилизации АВМИ (так его решили называть сокращенно). Как мне сказали, спицы надежно держат кость, а ожог лечат препаратом СЦ, закрывая сверху аппарат стерильной простыней, чтобы не занести инфекцию из воздуха. Уже готовят второго больного с комбинированной травмой и заказали десяток новых аппаратов.

Побывали у меня и фтизиатры, обсудили протокол исследования. Собственно, здесь еще нет понятия о стандартизованном протоколе, рандомизации, слепом контроле и так далее. Предложил, чтобы к стандартному лечению, которое должны получать больные, будет добавляться либо ПАСК либо плацебо, оба в одинаковых капсулах. Ни врач, ни больной не будут знать, что они получают дополнительно к лечению, результаты оцениваются через полгода, год и полтора года. Уважаемые профессора сказали, что все это очень сложно, надо давать всем стандартную дозу и смотреть за состоянием. В общем, никто еще представления не имеет о доказательной медицине. А уж когда я заговорил об определении мощности выборки, да об оценке достоверности результатов методами статистики, уважаемые доктора только рты по-открывали, и я чувствовал, что они ни бельмеса не понимают из того, что я говорю.

Я уже давно заметил в прошлой научной жизни, что стоит медикам продемонстрировать несколько формул, желательно с интегралами, и желательно на пару строк, то они проникаются священным ужасом, как будто им показали колдовские заклинания. Тогда им можно нести всякую чепуху, и они в нее поверят. Поэтому мы решили сделать паузу, и я попросил профессора Иванова, будущего руководителя исследований ПАСК, зайти ко мне с местным математиком, разбирающимся в медицинской статистике.

Через день пришел математик, и мы беседовали три часа, я понял, что медицинской статистики для испытаний препаратов как таковой здесь нет. Под статистикой здесь подразумевают изучение показателей заболеваемости и смертности, определение средних величин, медианы и так далее, а уж как вычислить среднее квадратическое отклонение, а, главное, как и куда его применить, понимает один слушатель из трех. В конце нашего разговора профессор сказал:

– Александр Павлович, из нашей беседы, не скрою, я почерпнул много совершенно нового. Вы вполне могли бы написать по этому материалу магистерскую, а то и докторскую диссертацию. Понимаю, что вы не можете сейчас писать, но я бы мог прислать вам толкового лаборанта, который будет за вами записывать, а вы потом только будете его править. За то время, что вы проведете в этих стенах, вы защитите диссертацию и внесете вклад в развитие математики как прикладной дисциплины для организации научной работы. На мой взгляд, это достойно докторской степени, хотя – все на усмотрение Совета, причем в качестве оппонентов нужно будет включить в его состав двух математиков с научным именем, чей авторитет бесспорен. Подумайте об этом и дайте мне знать.

Профессор ушел, а я подумал: а что, если защитить здесь диссертацию – верный кусок хлеба на старости лет и люди уважать будут. Почему нет, все равно делать нечего, не в потолок же плевать! Закончилось тем, что лаборант стал приходить ко мне, а я стал диктовать.

Начал свою монографию с простых истин: о средней, ошибке средней, о среднеквадратическом отклонении, потом плавно перешел к понятию распределения. Нарисовал нормальное распределение полученных в ходе эксперимента данных по кривой Гаусса, потом показал, что могут быть и другие типы распределения, поэтому важно проверять нормальность распределения. Отсюда переход к критериям достоверности и проверке нулевой гипотезы. Вкратце написал критерии совпадения эмпирических и теоретических распределений. По нормальности распределения решается вопрос о методике проверке нулевой гипотезы[63] – либо параметрическим критерием (привел популярный ныне критерий, который впервые опубликовал пивовар «Гиннеса» Госсет под псевдонимом Стьюдент в 1908 году в журнале «Биометрика»), его особенности и недостатки (большое количество наблюдений для проверки нормального распределения, о чем забывают и современные ученые, начиная его применять к выборкам по 30–40 человек). Затем перешел к более удобным для медицины непараметрическим критериям, которые работают и при распределении, отличающемся от нормального, написал про то, что в двадцатом веке называют критерием Вилкоксона, Манна и Уитни, позволяющим проводить проверку нулевой гипотезы в малых группах – по 20 человек и даже менее.

Потом описал критерий согласия Пирсона, он же хи-квадрат, предложенный им в 1900 году (что же, опередим основателя медицинской статистики, а то я было стал расписывать более продвинутый критерий согласия Колмогорова).

Закончил корреляционным и регрессионным анализом, дав только самые основы. Здесь мог вспомнить только работы Кендалла, относившиеся к 60-м годам XX века, но что-то сказать надо было…

В качестве приложения описал типичные ошибки при расчете показателей заболеваемости. Так вроде бы все в порядке, но с математической точки зрения все можно вывернуть наоборот (поэтому и говорят, что есть ложь, большая ложь и статистика). Так вот статистика – точная наука. А когда с ней работают дилетанты, вот и получается большая-пребольшая ложь.

Поэтому дал методику расчета ошибки репрезентативности, которая происходит из-за неправильно взятого метода определения достоверности полученных результатов, то есть из тех же параметрических и непараметрических критериев проверки нулевой гипотезы.

Закончив труд и перечитав его, вставляя довольно коряво неправильно понятые лаборантом символы, попросил его отнести на оценку профессора-математика Троицкого Ивана Михайловича. Через день он примчался ко мне, крайне взволнованный.

– Коллега, я всю ночь не спал, читая ваш труд и проверяя основные постулаты. Это феерично! Вы совершили переворот в такой скучной дисциплине, как статистика. Теперь ученые всего мира будут пользоваться вашими разработками.

– Иван Михайлович, по-моему, вы слегка преувеличиваете мой вклад в развитие математики. Я всего лишь собрал воедино то, что известно к настоящему времени, и чуть-чуть добавил новизны.

– Что вы, Александр Павлович, – замахал руками профессор, – я сейчас же пишу отзыв на вашу работу и иду к Виктору Васильевичу Пашутину. Либо он назначает вам защиту на нашем Совете, пригласив двух известных математиков в качестве оппонентов, либо ваш труд можно издать в виде монографии, и вы тоже можете претендовать на ученую степень. Такого подхода к медицинской статистике нигде в мире нет, и многие университеты сочтут за честь иметь вас почетным профессором.

Прервав дифирамбы старого профессора, а он, похоже, считал меня новоявленным Ломоносовым, я попросил его не волноваться, а подождать вердикта начальника Академии.

Я ошибся, новоявленным Ломоносовым считал меня и Пашутин. Появившись внезапно в отделении через день и наделав переполоху среди ординаторов, он, не обращая на них внимания, сразу же проследовал по направлению к моей палате. Я как раз возвращался туда же с обеда, потому что, как ходячий больной, отказался от тарелок, приносимых в палату, а ходил сам в столовую, где для офицеров был отдельный стол. Хотя, если мест за этим столом не было, я не чурался пообедать с другими больными, а здесь лежали все: Академия принимала профильных больных со всего города. Взяв меня под здоровую руку, начальник Академии повел меня в профессорский кабинет, который был пуст (профессор ходил обедать домой, так как жил в двух шагах от Академии).

– Александр Павлович, ко мне вчера пришел наш математик, профессор Троицкий, и принес ваш труд. Я, конечно, в нем понял немногое, но одно я понял точно – вы человек буквально энциклопедических знаний, и для нас будет большая честь, если вы защитите диссертацию в стенах Академии. Как сказал Иван Михайлович, а он в математике разбирается хорошо, я бы сказал, лучше, чем профессура Петербургского университета, поскольку они приглашают его и оппонентом, и в качестве арбитра в научных спорах, это новое слово в математической статистике. Естественно, мы пригласим сильных математиков в качестве оппонентов, предварительно послав им ваш труд. Я уже дал команду отпечатать в нашей типографии два десятка экземпляров, так что все желающие могут с ним ознакомиться. Вы сможете защищаться с вашей рукой в гипсе?

– Уважаемый Виктор Васильевич, спасибо за заботу, – поблагодарил я начальника Академии. – У меня появилось желание написать труд по медицинской статистике, когда на совещании с терапевтами я увидел, что они ничего в ней не понимают. А что касается того, смогу ли я защищаться, то если бы мне пришлось драться холодным или огнестрельным оружием, я бы еще подумал, но ведь это будет интеллектуальный поединок, а с головой у меня вроде все в порядке.

Также я попросил Пашутина разрешить мне съездить на службу, поскольку прошло уже почти четыре недели, а ко мне никто не приходил и никаких вестей не подавал. Я же исполняю обязанности начальника отдела, поэтому мне надо увидеться с генералом Обручевым и попросить о передаче дел, так как я понял, что мое лечение здесь продлится еще минимум два месяца. Швы мне давно затянули (на днях их вообще снимают) и опасности инфицирования операционной раны нет, тем более шов регулярно присыпают моим СЦ.

– Хорошо, передайте начальнику отделения, что я разрешил вам съездить в Штаб, но не более чем на два часа. Это и так нарушение режима, но я иду на это, зная, что вы ответственный и дисциплинированный человек.

На следующий день мне помогли надеть сюртук, у которого по этому случаю окончательно отрезали рукав и распороли шов вниз, так, чтобы гипсовая конструкция свободно туда проходила. Сюртук и брюки мне почистили, фуражка при падении не пострадала, на штиблеты служитель навел глянец, за что получил двугривенный.

И вот я у дверей своего кабинета, открываю и вижу, что в комнате появились еще два стола, за которыми, скрючившись над стопками бумаг, сидят два чиновника, которые даже не подняли на меня головы. Мои книги из шкафа вынуты и лежат на полу, а шкаф забит канцелярскими папками.

– Здравствуйте, господа, а полковник Агеев у себя? – спросил я скрюченных людей.

Один из них поднял голову и спросил, а кто это такой? Я ответил, что это – начальник разведывательного отдела, на что получил ответ, что уже неделю начальником отдела является статский советник Панасевич-Самойлов.

Тогда я пошел в кабинет начальника и там нашел свинообразного, заплывшего жиром чиновника с тремя подбородками, подпертыми форменным воротником.

Я представился, на что получил реплику:

– А, так это вы! – и свинообразный протянул мне пачку листков. – Вот, извольте-с получить.

Я рассмотрел врученные мне листки – это были мои заявки на привилегии.

– После посмотрите, милостивый государь, не здесь, а, раз уж вас выписали, извольте приступить к службе-с. Вот, займитесь, – и он попытался вручить мне тяжелую серую папку.

На мой вопрос, где полковник Агеев и что это за папка, получил ответ, что Агеев пропал без вести, я был в госпитале, и он принял отдел, проведя его реорганизацию. Моя должность заместителя начальника сокращена и теперь она называется «технический специалист». И как техническому специалисту, мне предлагается провести ревизию оборудования артиллерийских парков и крепостей на предмет выявления там злоупотреблений, связанных с техникой. В серой папке и находятся необходимые описи, а люди, которые сидят со мной в кабинете, выполняют аналогичную работу по продовольствию и фуражу.

– Меня еще не выписали и я не готов даже взять эту папку одной рукой, так что пусть она остается у вас, господин начальник отдела. Он еще пока называется разведывательным? – съязвил я.

Потом я пошел к себе и стал рассматривать заявки.

Так, вот разгрузка, читаем. Резолюция: «Отклонить», три подписи – первая – начальник отдела привилегий Военного министерства, вторая – видимо, эксперт, закорючка нечитаема, и третья «согласен», начальник разведывательного отдела Панасевич-Самойлов. Причина отклонения: «Предложенная амуниция портит вид нижних чинов, кроме того, они не понимают, как ей пользоваться».

Вторая заявка. Подмышечная кобура: проведена оценка амуниции офицерами двух стрелковых и одного гвардейского полка – «господа офицеры не понимают вообще, зачем нужна такая кобура, когда поясная гораздо удобнее»: «Отклонить», те же подписи. Вопрос, а зачем отдавали в строевые части, очевидно, что господа офицеры не поняли, надо было отдать жандармам, которые входят в структуру министерства, те бы поняли сразу.

Так, дальше. Дульная насадка для пулемета: «Непонятно назначение и принцип действия, на имеющихся образцах оружия такой нет»: «Отклонить», подписи.

Четвертая заявка. Облегченный станок для пулемета Максим – Виккерс: «Принципиально ничего нового в тележке с колесами нет, кроме того, положение стрельбы лежа для пулеметчика не предусмотрено действующими Уставами и Наставлениями». Вывод и подписи те же.

Пятая заявка. Конная повозка для пулемета: «Принципиально нового в повозке для пулемета нет, все это давно известно, подобное устройство было применено в 1889 для картечницы Норденфельда»: «Отклонить», подписи.

И наконец, заключение по отчету испытаний взрывчатого вещества ТНТ – выводы:

«По фугасному действию ТНТ сравнимо с известным пироксилином. Ручные бомбы с ТНТ опасны: при испытании погибло двое нижних чинов, которые уронили взведенные бомбы себе под ноги. Военное применение сомнительно и не является целесообразным».

Я сидел за столом как оплеванный. Все псу под хвост! Идиоты! Они явно дали гранаты солдатам без инструктажа, так же как офицерам в Ораниенбаумской школе, и не случись меня в это время там, была бы еще и запись «погиб поручик такой-то». А как же Панпушко, он же говорил, что написал положительное заключение? Посмотрел подписи – генерал от артиллерии Демьяненко, а подписи Панпушко нет, потом бумагу подписали еще трое офицеров в чине полковников, видимо, командиры частей, где проводились испытания.

Достал лист бумаги, стал искать ручку, обнаружил свой письменный прибор у одного из «скрюченных», забрал его со словами: «Мне мама говорила, что чужое брать нехорошо».

Написал корявыми буквами заявление об увольнении со службы в разведывательном отделе и пошел подписать его к свинообразному, затем уже с визой «начальника» пойду к Обручеву.

И тут обратил внимание на бумагу, лежащую на столе. Это была расшифровка телеграммы: «Есаул Леонтьев захвачен дикарями, продолжаю следование установленным маршрутом. Подпись: сотник Шерстобитов». Дата получения – десять дней назад. Взял лист бумаги, написал входящий номер телеграммы и пошел к свинообразному.

– Господин начальник, извольте принять мой рапорт, – подал бумагу и подождал реакцию.

А реакции не было.

– Вольному – воля, извольте, вот моя подпись, – господин Панасевич-Самойлов витиевато расписался на рапорте после слов «Не возражаю».

– Тогда еще одна формальность, примите телеграмму. Вы теперь руководитель, вот и действуйте. Прошу вас расписаться в получении. – Я протянул бумагу и попросил расписаться на листе.

Панасевич-Самойлов расписался, а потом тупо уставился в телеграмму: «Какой есаул, какие дикари?»

– Представления не имею, милостивый государь, но действовать надо, – посоветовал я. – "то не ревизии фуража устраивать, теперь с дикарями вам придется сражаться, а вы готовы?

Оставив обескураженного чиновника, отправился к генералу Обручеву, вручил ему рапорт и спросил об Агееве.

– О полковнике, к сожалению, ничего не слышно, – ответил генерал. – Обратно через границу перешел лишь его агент и сказал, что они были разоблачены по показаниям агента Вайсмана, который попал на крючок германской контрразведки по причине неумеренных трат и игры в карты на значительные суммы, во много раз превышающие его жалованье в германском штабе. По-видимому, Агеев либо погиб, либо захвачен германцами, но мы ничего не знаем о его судьбе, никаких запросов по линии дипломатической службы германцы нам не делали, поэтому он числится пропавшим без вести.

– Николай Николаевич, я так понял, что по этой причине отдел был расформирован и начальником его назначен некто Панасевич-Самойлов.

– За Панасевича просили там, – генерал кивнул в сторону Зимнего, – я ничего не мог сделать. И еще, Александр Павлович, поскольку должность заместителя по техническим вопросам сокращена, вам придется освободить служебную квартиру в течение двух недель. Все же я пока оставлю ваш рапорт, не давая ему хода, вы ведь числитесь на лечении в госпитале, вот и находитесь там, лечитесь, а потом я вам дам бессрочный отпуск для поправки здоровья, может, за это время что-то переменится к лучшему.

– Николай Николаевич, я сегодня передал Панасевичу телеграмму от сотника Шерстобитова, что есаул Леонтьев захвачен дикарями, это ведь заместитель Агеева по внешним делам, не так ли?

– Да, говорил же я Агееву, что в Абиссинию ехать надо другим путем, а не пробираться через области, где обитают дикари-людоеды, – расстроился генерал. – А он, Агеев то есть, ответил мне, что есаул – опытный путешественник, разберется и с людоедами, если надо.

Я успокаивал генерала, говоря, что в Абиссинии живут православные христиане, а не дикари какие-нибудь, и что все еще найдутся, но тут вошел адъютант и сказал, что господин Панасевич-Самойлов срочно просится на прием. Поэтому я пожелал генералу удачи в разговоре с Панасевичем-Самойловым и поехал в госпиталь.

Глава 8

УХОДЯТ ТЕ, КТО ДОРОЖЕ

Незаметно прошел еще месяц. Я сдал служебную квартиру, поскольку по должности она мне уже не полагалась, хотя формально продолжал числиться в Главном Штабе, находясь на лечении. Судя по количеству пыли, Катя там так и не появлялась (у нее был свой ключ от входной двери). Снял комнату в пяти минутах ходьбы от Военно-медицинской академии у вдовы профессора-терапевта, куда перевез свои чемоданы. Вдова запросила 20 рублей в месяц с завтраком, но, поскольку комнату я использовал для хранения своих вещей, продолжая лечиться, то завтраки мне не нужны, и она сбросила 2 рубля.

В конце августа мне должны были снять гипс, я хотел получить отпуск без сохранения жалованья и уехать к деду. Потом планировалась защита диссертации, но вмешались обстоятельства. Один из моих оппонентов, известнейший математик, уже старенький академик, основоположник Петербургской математической школы, Пафнутий Львович Чебышев, собрался ехать лечиться на воды и мог уделить мне время только до середины августа. Для меня, конечно, это большая честь, если Пафнутий Львович был бы у меня оппонентом, это как физиологу защищаться, имея оппонентом академика Павлова, хотя, признаться, я побаивался, не задавит ли меня своим интеллектом академик Чебышов (именно так, через «о» с ударением на последнем слове и надо произносить его фамилию, Пафнутий Львович очень сердился, если его величали Чебышевым, но именно так он вошел в историю). Другим оппонентом был представитель Московской математической школы, тоже академик, заслуженный профессор Московского университета Николай Васильевич Бугаев. Профессор Троицкий, начальник кафедры математики в Академии все же рекомендовал не затягивать с защитой, так как Пафнутий Львович – человек пожилой (72 года для конца XIX века считалось уже глубокой старостью) и, не дай бог, может заболеть. А сейчас он как раз хорошо себя чувствует, раз собрался в поездку. Так и решили – защита через неделю. Троицкий сказал мне, что кафедра математики Петербургского университета, ознакомившись с посланным туда трудом, почти в полном составе изъявила желание присутствовать на защите. Я, конечно, не очень обрадовался, – будут лишние вопросы, но не отказывать же будущим коллегам.

Начались исследования ПАСК и ацетилсалициловой кислоты по схеме, предложенной врачами Академии. Не имея ученой степени и диссертации по математической статистике, не стал настаивать на проведении исследований по моей схеме, пусть будет все привычным для конца XIX века. Аппарат для внешней фиксации уже использовали почти у двух десятков больных, результаты были хорошие, но пока еще ни у кого лечение не завершилось, хотя двум первым больным уже разрешили передвигаться на костылях, чему они были крайне рады, а лежачие больные, закованные в гипс, им тихо завидовали. Ординаторы стали носить в карманах халатов маленькие гаечные ключи – где подтянуть гайки, где ослабить, чтобы усилия в конструкции распределялись равномерно (так и происходит с 50-х годов XX века в отделениях травматологии, где лечат с помощью аппаратов Илизарова), и коллеги из других отделений стали над ними беззлобно посмеиваться – мол, врачи-механикусы. Встал вопрос подачи заявки на привилегию, я не стал оформлять заявку на себя, а предложил, чтобы она была оформлена на Военно-медицинскую академию, поскольку все еще состоял на службе по военному ведомству, и Академия числилась там же. Пашутин назвал решение патриотическим и сказал, что сам поедет в патентный департамент министерства «пробить» привилегию, тем более, когда я рассказал ему, что пять моих изобретений по военному ведомству были отклонены.

Подошло время защиты диссертации. Как было принято в моем веке, заказал чертежнику Академии пять больших плакатов, на которых были начерчены основные положения работы, выкладки и формулы, что обошлось в 25 рублей, правда, потом пришлось поправить ошибки в формулах, что допустил незнакомый с предметом чертежник. Как мне когда-то говорил мой научный руководитель, защита – это спектакль, и декорации этого спектакля должны быть правильными и красивыми. Кроме того, плакаты – это как бы развернутый план доклада и одновременно шпаргалка по нему. Троицкий посмотрел плакаты, одобрил и сказал, что это – значительно лучше, чем писать формулы мелом на доске, что было принято в это время, так что я становлюсь основоположником новой научной моды. Он подумал, что я сделал плакаты для того, чтобы минимизировать письмо левой рукой, хотя за два с половиной месяца я как-то привык не только пользоваться ложкой и ножом, но и писать левой рукой, то есть стал амбидекстром[64].

В день защиты я нацепил свой сюртук без рукава, мне его почистили и отгладили, прикрепил колодочку ордена Святого Владимира с мечами, посмотрел на себя в зеркало и остался доволен: вид боевой, как у красного командира «раненного на колчаковских фронтах»[65]. Подмигнул себе в зеркале и отправился «на заклание». Зал был почти полон, вход свободный. В первых двух рядах сидят члены Совета (похоже, состав его обновился наполовину, ай да Пашутин, разогнал «динозавров»), за ними все остальные. Я сел сбоку, недалеко от сцены.

Начальник Академии представил соискателя, сказал, что в Академии идут испытания двух изобретенных мной препаратов и одного устройства для лечения переломов костей с очень обнадеживающими результатами. Из-за травмы, полученной при испытании другого изобретения, я попал на лечение с переломом ключицы и, вместо того чтобы бесцельно лежать, обобщил свои давние мысли об организации клинических испытаний и проверки достоверности полученных результатов с помощью методов медицинской статистики, что и является целью диссертации. После этого я, с помощью ассистента кафедры и курсантов-слушателей, развесил плакаты (все равно перепутали, несмотря на нарисованные цифры) и приступил к докладу. Пользуясь тем, что члены Совета принялись рассматривать плакаты, я вещал и скакал как клоун на фоне своих «декораций» (своего рода тактический прием, позволяющий избежать вопросов по существу, так как в это время доклад они не слушают, а переспрашивать потом большинство постесняется – мол, создастся впечатление, что старый дурак ничего не понял). Так прошла половина доклада в полной тишине зала, и я был уверен, что на девяносто процентов члены Совета ничего не поняли. Оживление было только там, где сидели питерские математики – вот оттуда может и прилететь… Уложившись в регламент, я закончил доклад и зачитал выводы. Теперь очередь за оппонентами.

Первым выступил Чебышов. Голос у него был негромкий, и в зале стояла тишина, даже математики перестали возиться и слушали мэтра. В целом он похвалил работу за современный и, как он сказал, революционный взгляд (ой, как бы дед мне свинью не подложил, не любят в царствование «Миротворца» это слово) на математические проблемы. То есть, подчеркнул он, новизна подхода автора несомненна, глубина проработки тоже, учитывая то, что многие аспекты изложены впервые. Есть некоторая сумбурность изложения в тексте монографии, но при окончательной редакции ее можно будет избежать. Подчеркнул, что моя монография должна стать настольной книгой всякого исследователя, особенно в области медицины, биологии и физиологии, традиционно не считающихся точными науками, но труд автора позволяет отныне считать их таковыми. Автор же, безусловно, заслуживает докторской степени.

Бугаев в целом повторил хорошие слова Чебышова, но затем постарался меня поддеть тем, что Пирсон, оказывается, частично уже опубликовал подходы к применению критерия согласия, и спросил, насколько мне известны эти работы. Что же, до введения критерия еще девять лет, должен же был он ранее что-то написать. Придется выпутываться при помощи критерия согласия Колмогорова.

– Глубокоуважаемый Николай Васильевич, критерий Пирсона работает при теоретическом допущении о характере распределения выборки, но в таком случае могу предложить его видоизменить так, что тип распределения в выборке не будет влиять на результат. – Я начал писать на доске колмогоровские формулы для простого случая, но, как на грех, запутался и не мог довести объяснения до логического итога.

Все молча глазели на мои потуги, затем Бугаев вновь заговорил:

– Александр Павлович, ваш экспромт заслуживает уважения, но все же впопыхах вы ничего не решите. Математика требует вдумчивого подхода, иногда ученый рассуждает о проблеме годами, прежде чем придет к правильным выводам.

Дальше последовали другие замечания, и я почувствовал, что «поплыл». Где-то я выкрутился, опираясь на послезнание, а где-то, как выяснилось, не знал элементарного. С ряда, где устроились питерские математики, иногда раздавались плохо сдерживаемые фырканья. Наконец, Бугаев закончил измываться надо мной, и вердикт его гласил, что автор проделал большую работу и заслуживает степени магистра математики.

Потом были вопросы из зала, в основном старались математики: повторилась история как с Бугаевым. Они быстро нащупали мою слабину: элементарные вопросы университетского курса, но здешнего, университетского курса и работы математиков, чьих фамилий я даже не знал. Не стану же я им объяснять, что свой курс математики XX века я уже изрядно подзабыл и, вообще, больше работал как математик-программист (ага, ты им про ЭВМ еще расскажи…). Пашутин тоже понял, что питерские возят меня «фейсом по тейблу» для того, чтобы потешить собственное корпоративное самолюбие, и пару раз пытался остановить «избиение младенцев», говоря, что вопросы следует задавать ближе к теме диссертации, но тщетно – толпа жаждала крови соискателя: «Распни его!»

Наконец перешли к голосованию. Сначала голосовали за предложенную первым оппонентом докторскую степень: как я и ожидал, забаллотировали, всего три белых шара; потом за магистерскую – и здесь ученый Совет сжалился – большинством голосов мне присвоили степень магистра математики.

Я поблагодарил оппонентов, председателя и членов ученого совета за оказанную честь, еще говорил что-то уместное случаю и кланялся, принимая поздравления. Спектакль закончился, я стал магистром, что в Российской империи давало право на чин IX класса, то есть титулярного советника, а его я уже «проехал». Так что кроме права носить серебряный академический значок с узорчатым ромбиком и синим крестом под двуглавым орлом, ничего я не заработал (у выпускника университета ромбик был белый, эмалевый, а у доктора наук – такой же, как у магистра, но золотой). Возможно, мое сочинение, изданное минимальным тиражом, будет пылиться в университетских библиотеках, и кто-то его пролистает, и слава богу, если так.

Профессор Троицкий тоже поздравил, сказал, что он проголосовал за докторскую степень, но члены Совета, конечно, не потерпят в среде докторов 23-летнего коллегу, ему, мол, и в магистры рановато. Но если я захочу, то место приват-доцента на своей кафедре он мне обещает, и докторскую через четыре-пять лет защитить элементарно, внедрив в практику Академии мои методы. Можно даже отдельный курс ввести, что обычно дают читать экстраординарным профессорам[66], тогда доктора мне присудят безоговорочно. Из других университетов записываться на мой курс будут, так что научные перспективы у меня открываются самые широкие. Я, конечно, еще раз поблагодарил доброго профессора и сказал, что подумаю над его предложением.

Потом я вернулся в палату, и мы с Олегом приняли коньячку за новоявленного магистра. Олег спросил, что это я такой «кислый», на что я ответил, что бутылочку заначил, чтобы выпить за докторскую степень.

– Да брось, ты, Александр, все у тебя или уже есть – вон в 23 года надворный советник, магистр, кавалер двух орденов, – стал утешать меня мой сосед, – и доктором еще станешь, и профессором – какие твои годы?! Давно хотел спросить, а за что ты, гражданский, Владимиром с мечами награжден?

Я как-то отшутился, но Олег обиделся:

– Не хочешь говорить, так и не надо, секреты у тебя: царь с ним говорит, профессора на консультацию ходят… понимаю.

Вот как накликал: на следующий день заходит профессор-ортопед и говорит:

– Коллега, хочу посоветоваться с вами. У нашего больного, которому первому поставили аппарат и первому разрешили пользоваться костылями, появились признаки периостита[67] в месте вхождения спиц в кость: жалуется на болезненность при пальпации[68], кожа вокруг покраснела, появился жар.

Мы пошли смотреть на мастерового, который пострадал при взрыве парового котла. У него была высокая температура, он постоянно облизывал сухим языком запекшиеся губы и просил пить. В месте ввода спиц кожа была красной и опухшей, при надавливании в этом месте больной ощущал резкую боль. Ожог практически зажил, рана была ушита, а по дренажу ничего не отделялось. Мы решили удалить спицы. Там, где спица входила в кость, хром, видимо, при трении о костную ткань при наступании на ногу, осыпался и на стали появилась ржавчина. Скорее всего, это и было причиной периостита. Я предложил назначить мой сульфаниламид внутрь, так как печень и почки у этого сравнительно молодого мужчины были в порядке, и понаблюдать за эффектом, а в качестве противовоспалительного и обезболивающего дать ацетилсалицилку (все равно ничего лучшего не было). Принесли и то и другое. Я растворил четверть грамма СЦ в теплой водой и, на глазах больного, отлил себе четверть стакана и выпил. Естественно, ничего со мной не случилось. Назначил СЦ по четверти грамма трижды в сутки, потом можно увеличить разовую дозу до полуграмма. После этого остаток выпил больной, ацетилсалицилку в порошке я назначил по полграмма после еды. В принципе, дозы препаратов небольшие, посмотрим переносимость. Доктора слегка удивились назначению в граммах, на французский манер, но я им запудрил мозги тем, что, мол, мы, химики, считаем по метрической системе, а аптекарь вам все в золотники переведет. Тут мне вспомнилось, что ПАСК и АСЦК лучше назначать после еды, все же это кислоты, о чем надо предупредить терапевтов. В госпитале сестра обычно обходила палаты с подносиком лекарств за полчаса до приема пищи, раздавая всем «то, что доктор прописал». Каждый больной запивал свои порошки водой из своего стакана на глазах сестры, что исключало саботаж пациентов, часто наблюдающийся и в наше время (мол, отравят еще эти докторишки, выброшу их таблетки в унитаз!).

Лечение стало помогать, а то уже предлагали делать разрезы, чистить надкостницу и, в перспективе, ампутировать ногу, так что мужику ногу спасли, а то я уже стал беспокоиться за него.

Но что-то надо делать и с другими больными, пока тьфу-тьфу, постучим по дереву, больше ни у кого таких осложнений не было, но нагружать хромированные спицы, видимо, не надо. Из-за отсутствия в этом времени нержавеющей высококачественной стали (что-то я знал про марганец и никель, но сколько, в каких пропорциях использовать их как присадки к стали, из школьной химии не запомнил), выход один – использовать благородные металлы: либо как толстые покрытия стальной спицы, либо попробовать сделать спицы из платины, но они должны быть вдвое толще стальных, чтобы не прогибаться под нагрузкой. Своими соображениями я поделился с профессором, он тоже думал над этим и пришел к выводу, что использовать драгметаллы для спиц слишком дорого, даже в том случае, если они будут использованы много раз. Видимо, надо попробовать с покрытием стальной спицы достаточным слоем платины, тем более что только того участка, который будет соприкасаться с костью и мягкими тканями. В любом случае до широкого применения аппарата еще далеко, пока не будут найдены недорогие прочные и некорродирующие сплавы, всем подряд ставить аппараты не придется. Мы договорились, что работы в этом направлении будут продолжаться, тем более что привилегию надо получить, а результаты – опубликовать.

За месяц появились обнадеживающие результаты по русскому «аспирину». Налицо был противовоспалительный и жаропонижающий эффекты. Статья готовилась к публикации, практически вся ацетилсалициловая кислота, так же как и СЦ с ПАСК, были закуплены аптекой Академии через представительство фирмы «Степанов» в Гостином дворе. Я уже планировал, что через две недели мне снимут гипс и я поеду к деду в Москву, но судьба распорядилась иначе.

Однажды, решив поспать после обеда, я был разбужен начальником отделения.

– Господин Степанов, вам срочная телеграмма. – На лице у начальника отделения были сочувствие и тревога.

Чувствуя, что случилось что-то нехорошее, я взял изрядно помятый телеграфный бланк, на котором значилось: «Передайте Александру Павловичу, что Иван Петрович скончался сегодня ночью». Бланк был четырехдневной давности.

– Из аптеки принесли, – извиняющимся тоном произнес доктор. – Они поехали сегодня за вашими лекарствами в Гостиный двор, и их спросили, не знают ли они, где вы. Аптекарь ответил, что вы в нашем госпитале, а в представительстве ему объяснили, что получили телеграмму четыре дня назад и сразу отправили посыльного к вам на квартиру. Посыльный вернулся назад и сообщил, что вы там больше не проживаете, тогда его послали в Главный Штаб, где он отдал телеграмму дежурному. Так как там нет фамилии, то дежурный долго искал и нашел полковника с таким же именем и отчеством и обещал ему передать, потому что он, полковник, будет только завтра. Назавтра выяснилось, что это другой человек, а больше Александров Павловичей в Главном Штабе нет (ну да, «свинорылый» уже вычеркнул меня из списков отдела). Дежурный по Штабу позвонил в Гостиный двор, чтобы забрали телеграмму и вот только сейчас вас нашли, причем случайно.

От горя я ничего не соображал, пытаясь собрать свои вещи и куда-то идти, начальник повел меня в кабинет, велел сестре принести успокаивающие капли и сказал, что они сейчас снимут гипс, оставшаяся неделя все равно ничего не решает, скорее всего, на месте перелома уже сформировалась костная мозоль, но она непрочная, поэтому нужно будет носить руку на перевязи-косынке, беречь ее от толчков и ударов. Они все понимают, поэтому мне выдадут необходимые документы, но потом, по возвращении, я должен буду обязательно показаться ему еще раз.

Я сидел и как-то отрешенно слушал, так, как будто это происходит не со мной, не понимая, что деда больше нет, что умер самый близкий мне человек в этом мире, и теперь я остался с этим недобрым ко мне миром один на один. Никто больше не обнимет меня и не назовет «Сашкой» и «внучком», никто не придет ко мне на помощь в трудную минуту, как было тогда, когда я обгорел и выжил только благодаря усилиям деда.

Пока мне снимали гипс, я думал, что вечерним поездом доберусь в Москву только послезавтра ночью, деда уже похоронили, не успел на похороны, и мне останется только поклониться свежей могиле. Успела ли приехать Лиза, или у гроба никого из близких родственников, кто любил деда, не было? Николая и Ивана я такими не считал, конечно, были его деловые партнеры, из Купавны многие приехали, так что проводить деда в последний путь было кому…

Гипс сняли, но рука так и осталась согнутой в локте под прямым углом, доктор сказал, что потом она разработается, но надо будет этим заниматься, он потом объяснит, что надо делать. Мне помогли надеть рубашку и мундир, дали бумаги, что я в отпуске по лечению, и должен вернуться в ВМА (написали, что через месяц, но просили приехать пораньше). Руку я устроил на черной косынке-перевязи и в таком виде, поблагодарив всех за помощь и сочувствие, отправился к себе на квартиру, а, дойдя до нее и оставшись один, заплакал, причем совершенно по-детски, как ребенок, потерявшийся в толпе. Потом успокоился, положил в саквояж смену белья, пару сорочек и пистолет, подаренный Софиано, все же приеду ночью, мало ли кому придет в голову напасть. Посмотрев наличность, обнаружил оставшиеся в квартире 200 рублей и в портмоне было около сорока мелкими купюрами и серебром, до Москвы и на гостиницу хватит, а там заеду в банк. Успокоившись, провожаемый сочувственным взглядом хозяйки (ей уже сказали о моем несчастье, когда приходили за мундиром), я поехал на вокзал. Взял билет и, поскольку до поезда оставалось еще много времени, пошел в ресторан. Есть мне не хотелось, но как-то время скоротать надо, поэтому взял рюмку водки и немудреную закуску.

В поезде я дремал, как это делал три с половиной месяца назад Агеев, получив «отлуп» от невесты. В Москве я остановился в «Метрополе», принял ванну, с наслаждением оттирал руку от ороговевшей под гипсом кожи. Рука была жалкая, с атрофированными мышцами, но все же слегка сгибалась в локте, то есть анкилоза[69] локтевого сустава не было, плечо я пока старался не задействовать. Утром с помощью коридорного оделся, оставив ему серебряный четвертак за помощь, посетил парикмахера, который подровнял мне усы и бороду, а также подстриг покороче. Сначала я хотел совсем сбрить бороду, но подумал, что деду бы это не понравилось, и оставил ее пока.

Доехав до дома на Рогожской, зашел в ворота, которые были нараспашку, и, никем не встреченный, поднялся в свою комнату. Там царил полный кавардак, книги были выброшены из шкафа, ящики стола выпотрошены, как будто происходил обыск, ну прямо как в фильмах про зверства НКВД. Я прошел к кабинету деда и, еще не доходя до него, услышал через неплотно притворенную дверь громко спорящие голоса, показавшиеся мне знакомыми:

– Давай вскроем, я знаю нужного человека, он подберет отмычку или сделает ключ, – я узнал голос дяди Николаши.

– Ты что, – ответил братец Иван, – белены объелся, здесь же полицейская печать и замок секретный.

– Ну и что, не удастся открыть, так этот человек вырежет замок, все заберем из сейфа, вроде и не мы это были, на дворню свалим, – предложил Николаша. – Только надо всех услать из дома. Вот сегодня ночью и вскроем.

Я решил тихонько выйти из дома, обернулся и увидел дедова дворецкого.

– Ах, Александр Павлович, горе-то какое, – громко запричитал дворецкий, – покинул нас Иван Петрович, царствие ему небесное и земля пухом.

Ну вот, не удастся взять «сладкую парочку» с поличным. На шум из комнаты выскочили родственнички.

– А, это ты, щенок, под дверью подслушиваешь – заорал Николаша. – Вышвырни его отсюда (это он дворецкому).

– Не так-то просто вышвырнуть царского советника и потомственного дворянина, кавалера орденов Империи, – ответил я. – А на каком основании ты здесь хозяйничаешь и грабить собираешься?

– Я – наследник, – ответил Николаша, – что хочу, то и делаю. А ты, хоть и чиновник, здесь никто.

– Это по какому праву ты наследник, по завещанию, что ли? – не поверил я своим ушам.

– Нет никакого завещания, а я сын покойного, имею все права, – подбоченился Николаша, очень довольный, что осадил наглого щенка.

– А как же твоя старшая сестра, Елизавета Ивановна? – спросил я. – Вы хоть ей телеграмму дали?

– Куда телеграмму? В монастырь, что ли? – рассмеялся Николаша. – Ведь Лизка – монашка, а невестам Христовым деньги не нужны.

– Лиза – не монахиня, постриг она не принимала, обет не давала, – огорошил я Никола-шу и Ивана, увидев, как у них лица вытянулись, а у Ивана даже рот открылся, – имеет первоочередное право наследования при отсутствии завещания. А может, есть завещание, так хоть что-то по нему вам отходило, а теперь – ничего не будет.

– В печке оно сгорело уже, – подал голос Иван.

– Ну и дураки вы, еще и под суд пойдете, – обнадежил я горе-наследничков, и, уже обращаясь к дворецкому: – Вызовите околоточного и скажите, что грабителей поймали.

Услышав, что они грабители (а кто же еще), родственнички было бросились на меня, но увидели направленный ствол.

– Ну-ка, мордой в пол и быстро, – приказал я.

Николаша растянулся на полу, он знал, что я шутить не буду, а вот братец рыпнулся, и пришлось выстрелить так, чтобы пуля у него рядом пролетела, тогда и он растянулся рядом с дядей. В таком виде их и застал околоточный, тот самый, кого дед «прикармливал». Он отдал честь и спросил:

– Ваше высокоблагородие, что случилось, почему стреляли?

– Да вот, пришлось защищаться от грабителей, договаривались вскрыть сейф и свалить все на слуг.

– Так он же – наследник, – околоточный показал на Николашу. – Сейф, конечно, опечатан, следствие идет, так всегда бывает при скоропостижной смерти богатого человека. Но, видать, невтерпеж было.

– Никакой он не наследник. Вот, братец мой признался, что завещание было, но они его нашли и сожгли, видно там доля малая им полагалась, а захотелось все хапнуть. Только вот не учел горе-наследничек, что второй экземпляр завещания у душеприказчика хранится, так что этих прошу отправить в тюрьму (не только за попытку грабежа, но и за нападение на государственного чиновника и дворянина, то есть на меня), а вас попрошу проехать со мной к местному нотариусу. Кроме того, даже в отсутствие завещания есть наследница первой очереди – старшая дочь покойного, а ее даже не оповестили телеграммой о смерти отца.

Я спросил, посылали ли телеграммы Лизе, услышав, что не посылали, написал текст на немецком и на французском и попросил отправить телеграммы на адрес университетов срочным тарифом в Цюрих и Париж соответственно. Дал дворецкому 30 рублей и приказал отправить человека на телеграф немедленно. Потом вернулся околоточный, и я попросил его проехать со мной к нотариусу. Узнав у дворецкого, что за нотариус вел дела деда, мы поехали к нему в контору. Открыв сейф и найдя там запечатанный сургучом конверт, нотариус сказал, что, действительно, у него хранится второй экземпляр завещания, но он может вскрыть его только в присутствии всех родственников. Околоточный сказал, что часть родственников, возможно, приведут в кандалах, поскольку они задержаны за попытку вскрытия опечатанного сейфа, самовольное вторжение в жилище и распоряжение не принадлежащим им имуществом в отсутствии лица, имеющего право наследования, а также за нападение на государственного чиновника и родственника покойного. Материалы будут направлены в суд, который и примет решение.

Итак, завещание существует, но огласят его после приезда Лизы. Дела деда по заводу пока ведет его душеприказчик, такой же как он, купец первой гильдии, старообрядец, после обеда он пожалует к нам в дом и расскажет все по производству. Я попросил дворецкого прибрать в доме, чтобы было не стыдно встретить гостя, а потом пошел на Рогожское кладбище, где мне показали свежую могилу. Дед, что же я теперь буду делать без тебя!

Глава 9

ЗАВЕЩАНИЕ

Пришел дедов душеприказчик[70], очень набожный купец первой гильдии, тоже, как и дед, рогожский старообрядец. Он долго крестился на икону и бил поклоны, поминая ушедшего Ивана Петровича. Потом, после обильного обеда, он открыл большую книгу, вроде той, что в мое время называли «амбарной», и предоставил мне знакомиться с рядами цифр, периодически показывая счета и накладные. То есть я понял, что дела велись скрупулёзно и ни копейки не пропало. Из этих цифр следовало, что спрос на ТНТ и СЦ растет просто по экспоненте, что являлось хорошей новостью, а плохой новостью было то, что при таких темпах спроса сырья на них осталось на две недели. Купец пояснил, что резервный счет у управляющего почти исчерпан: закупки сырья на действующее производство, выплата жалованья, и, самый главный источник расходов, – строительство новых заводов, где уже были возведены стены цехов под крышу и до начала дождей требовалось их перекрыть – это срочные работы и они требовали привлечения рабочих и закупки материалов, что и было произведено. Работы велись днем и ночью, при свете костров, до снега требовалось закрыть цеха перекрытиями, вставить окна и двери и начать внутренние работы. Еще одной неприятностью была остановка выпуска ПАСК и АСЦК – в реакторах, которые пришлось сделать из обычного котлового железа, внутренняя стенка была изъедена коррозией, и дальнейшая работа под давлением грозила взрывом. В общем, надо ехать в Купавну и лично во всем разбираться. К сожалению, моих личных денег в банке хватит, чтобы обеспечить работу завода и строительство максимум на две недели, даже с учетом прибыли от продажи готовой продукции. Так что, если не удастся вывести дедовы средства из-под секвестра, грозит остановка завода, прежде всего выпуска ТНТ и СЦ, потеря репутации надежного торгового партнера и все вытекающие отсюда проблемы. Придется занимать деньги под залог дома и лавок…

Быстрее бы уже Лиза приезжала, а если ее не удастся быстро найти, то ждать, когда сама напишет? Тогда залог… Дворецкий сказал, что она писала деду где-то раз в месяц, и письмо от нее было недавно. А вот где оно, он не знает, наверно, у деда в бюро, которое в кабинете, а оно тоже опечатано и ключ от бюро, вместе с ключом от сейфа, забрал следователь, отдельно запечатав в пакет, на котором расписались понятые, в число которых входил и он. На всякий случай я посмотрел в открытых ящиках стола, где уже успели порыться Николаша с Иваном, обнаружил там же взломанный тайник, где, видно, и лежало уничтоженное завещание (выходит, Николай знал о нем, а дед мне ничего не говорил, странно), а вот писем от Лизы, где был бы обратный адрес, я не нашел. Нашлись сложенные в ящики письменный прибор из малахита, подарок деда, и турецкое оружие из кабинета Генриха, подаренное мне Лизой, которые были в моей комнате. Видимо, родственнички собирались их вывезти и продать, но не успели. Больше вроде ничего из дома не пропало, по крайней мере, дворецкий так сказал.

Заехал в банк и забрал пять тысяч рублей, три еще остались на счете. Да, что-то мои траты в два с половиной раза превышают то жалованье, которое я получаю. Надо жить поскромнее, а то обеды в лучших ресторанах, билеты первого класса, да и вообще ни в чем себе не отказывал, а денежки-то тают. Прибылей нет, по прошлой договоренности с дедом все прибыли с ТНТ и СЦ шли на строительство новых заводов, а именно от прибыли мне полагались отчисления за привилегии. Из гостиницы, с целью экономии, переехал жить в дедов дом, так и дворецкому спокойнее, все же еще один человек ночью останется, да еще и с оружием. Хотя стрелок левой рукой из меня еще тот, в упор, конечно, попаду, а уж дальше как бог положит. Дворецкий расспросил, что случилось с рукой, а после сказал, что знает одного костоправа, который таких, как я, за две недели в порядок приводит. То, что такое бывает, я знал по опыту прошлой жизни, так как после госпитального лечения сложных переломов был в Сакском военном санатории. Там, в те времена, было много молодых, изувеченных на афганской войне, парней, и была одна пожилая массажистка, которая творила чудеса, и многие (не все, конечно) оставляли в санатории инвалидные коляски, на которых они туда приехали. Но это, конечно, скорее, исключение из правил, а со мной после стараний этой массажистки и врача ЛФК[71] случилось так, что после срастания множественных оскольчатых внутрисуставных переломов, грозивших неподвижностью сустава, рука у меня стала действовать отлично, не хуже здоровой, вплоть до переноса сюда. На рентгеновские снимки, конечно, лучше было не смотреть ни до, ни даже после лечения, в Военно-врачебной комиссии многие подумали, что снимки не мои и попали в историю болезни по ошибке.

В Купавне встретился с управляющим, который мне показался довольно дельным и умным, по крайней мере, отчетность у него была в порядке и ход дел на производстве он знал. Он сразу сказал, что сырья осталось на две-три недели и то из-за того, что производство ПАСК, АСЦК и ТНТ стоит из-за коррозии реакторов. ТНТ еще есть на складе, так что на три недели удовлетворения спроса хватит. То, что ТНТ тоже пришлось остановить, было для меня новостью, но управляющий сказал, что после того, как коррозию обнаружили в реакторе ПАСК, где проводилась еженедельная проверка его состояния, все же восемь-десять атмосфер – не шутка, может разнести котел так, что и людей побьет, и полцеха разворотит, была проведена инспекция и других реакторов, где использовались агрессивные жидкости, хотя и без давления. Результат – остановка производства. Я ответил, что думал над этим и у меня есть идея, но я должен обсудить ее с химиками и мастерами, для чего прошу их собрать.

Выслушав специалистов, я сказал, что котел из платины никто делать не будет (было и такое предложение), так как никаких денег на него не хватит и ПАСК смогут себе позволить разве что короли (хотя и они болеют туберкулезом, а для семьи Романовых туберкулез был постоянной проблемой), а во-вторых, платина менее прочный материал, чем сталь, и чтобы избежать разрушения реактора, надо делать очень толстые стенки. Предложил попытаться покрыть внутренние стенки двуокисью кремния и запечь покрытие в печи для обжига кирпича, поместив туда весь реактор (к сожалению, теперь придется забыть о больших реакторах, по крайней мере, до появления нержавейки). Должно образоваться стекловидное внутреннее покрытие типа эмали, которую наносят на ордена, добавив соли-красители. Но нам красоты не надо, главное, противостоять коррозии. Особенно подчеркнул роль безопасности, чтобы с пуском реакторов лишних людей рядом не было, а те, кто вынуждены по работе находиться рядом, – носили средства защиты: те же противогазы и перчатки, а при работе с кислотой – еще и плащи с каучуковой пропиткой.

Согласились попробовать эмалировать котлы изнутри, тем более что котельщики уже сделали новые реакторы из котлового железа и по размерам они должны были пройти в обжиговую печь.

Потом ко мне подошел Петр Вознесенский и сказал, что они синтезировали три сульфаниламида с несколько другими радикалами и несколько веществ, структурно похожих на ПАСК, но другой конфигурации и другого состава. Теперь надо провести скрининг полученных соединений, а как это сделать без проверки на культуре бактерий, никто не знает. А ведь я так и не написал письмо Коху…

Я ехал из Купавны в Москву и размышлял над увиденным и услышанным. Ведь не были люди конца этого века глупее людей XXI века, а то, что не смогли сделать противотуберкулезные препараты, антибиотики, ту же нержавейку – не от глупости, а от состояния технологии. И перепрыгнуть через это в большинстве случаев невозможно. Вот ТНТ – был известен с середины XIX века, но никто не применял его как ВВ и не синтезировал в массовом количестве. Да, в лаборатории еще можно сделать синтез в стеклянной колбе, но промышленное производство не делается в стеклянных колбах, даже больших, а нагретая кислота проест стенку стального реактора, и хорошо, если никого не окажется рядом со струей кипящей кислоты. Еще хуже может быть при взрыве реактора под давлением – это же бомба! Аппарат Илизарова – вроде простая и логичная с виду штука, а получается, что в это время его надо делать из платины, да еще и толще, чем если бы он был из обычной нержавейки. Легче было с сульфаниламидом, но, чтобы проверять на антибактериальную активность соединения этого класса, да и противотуберкулезные препараты, нужна более-менее развитая бактериология, которой в России конца XIX века нет. Поэтому и уехал Мечников к Пастеру, а не только из-за того, что был с кем-то или чем-то не согласен и ждал революцию. Да он меньше всего на свете о ней думал или думал, но в теоретическом смысле. И Гамалея, вместе с другими врачами, изобретавшими в это время различные сыворотки, иногда полезные, а иногда и вредные, двигался вслепую, как средневековые алхимики.

Вот самолет, который любят изобретать всякие попаданцы, знающие о кривизне крыла и подъемной силе. А знать недостаточно, надо еще уметь сделать. А кто делать будет? Вчерашний крестьянин, да вот только объяснить ему инженер XXI века ничего не сможет, и даже вычертить это самое крыло, потому что привык к компьютерным программам наш современник и без них – как без рук. А инженер Микулин, будущий конструктор авиадвигателей и академик, когда ему нужно было доказать чекистам, что он – инженер, взял карандаш и нарисовал три круга заданного ими диаметра. А сможете ли вы, имея только карандаш, просто движением руки нарисовать окружность три дюйма и две линии с допуском в одну линию? Или разделить пол-аршина на пятнадцать равных частей?

То-то и оно, выходит, надо начинать с образования населения, с технологий, сначала низкого уровня, а потом и высоких, и только тогда можно массово наладить выпуск чего-нибудь технологичного: да хотя бы такой мелочи, как жиллетовские лезвия. Ведь даже в СССР до конца 80-х мужское население для бритья использовало лезвия «Нева» и «Спутник», те самые, на коробочках с которыми позже появилась стыдливая надпись «для технических целей», а потом они и вовсе тихо исчезли из продажи. А ведь Андрею Андреевичу пачечку в десять жиллетовских лезвий подарили на день рождения где-то в конце 1970-х годов, сказав, что одним лезвием можно пользоваться десять раз. Пользоваться, может, и можно, только после пятого раза оно уже от «Спутника» не очень-то и отличалось, хотя и не ржавело. Понятно, конечно, что в СССР в период холодной войны было не до бытовых проблем населения, но прокат тонкого листа для лезвий и их заточка – это тоже технологическое достижение.

И что теперь делать? Налаживать выпуск нержавеющей стали для реакторов и спиц аппарата иммобилизации конечностей при переломах? Нет, пусть уж этим занимаются специалисты-металлурги, нам бы свои проблемы решить. Остается только подсказать тем, кто занимается цветной металлургией в России, что нержавеющая сталь – это не только химическая и медицинская промышленность, но и широкий рынок сбыта изделий для населения – от вилок-ложек до раковин и прочей сантехники. А там пусть металлурги экспериментируют со сплавами. Надо выяснить, кто сейчас ведущий в цветной металлургии…

Дома увидел телеграмму от Лизы, она написала, что выезжает, значит, успеет к девятидневным поминкам. Попросил дворецкого оповестить, что поминальный обед будет у нас в доме в полдень (приглашать никого не надо, все приходят сами). Дал семьсот рублей и попросил приготовить стол для близких и почетных гостей в доме, а прочим – во дворе, закупить продукты и пригласить кухарок.

Вечером пришел обещанный «массажист-костоправ». Я ожидал увидеть мускулистого детину с огромными ручищами, но вместо этого, передо мной появился некий старичок-лесовичок, низенького роста, бородатый и заросший волосами так, что виднелись только глаза, светло-серые и пронзительные, как будто пробирающие тебя до самого дна души. «Лесовичок» пригласил меня в истопленную баню, где сначала просто попарил меня березовым веником, чему я был очень рад, так как парил он мастерски, потом, дав отдохнуть, намазал мне руку какой-то темно-зеленой жижей, велел подержать, а сам пока попил чаю. «Ага, сам пьет, а мне не предложил», – обиделся я на старика. Но тут массажист стер зелень и стал разминать мне руку. Сначала он ее просто промассировал, сделав разминающий и расслабляющий массаж. А вот что началось после, без слез я не мог сначала терпеть – он просто разламывал мне руку в локте и приговаривал: «Терпи, казак, атаманом будешь!» Но, надо сказать, занимался он локтем, который просто «задубел» от трехмесячной неподвижности, к тому же максимально расслабил мышцы, то есть все было правильно. Плечо, а значит и ключица, были неподвижны. Потом опять намазал руку, и ключицу в том числе, уже другой травяной мазью, замотал тряпицей и сказал, чтобы я до утра не снимал мазь, будет жечь, но надо терпеть. И правда, жгло немилосердно, отчего я забылся сном лишь под утро…

На следующий день «народный лекарь» появился снова.

– Терпеливый ты, барин, – сказал он, массируя мне руку после парной, – некоторые господа норовят в ухо дать. А ты, видать, огонь уже прошел, остались вода и медные трубы.

Массаж и ЛФК в стиле XIX века я в этот раз перенёс гораздо лучше, боль была терпимая и слезы на глаза не наворачивались. В этот раз он осторожно прошелся по плечевому суставу, пытаясь как бы «заглянуть внутрь» кончиками пальцев. На этом процедура закончилась. Вновь – мазь и повязка, но жгло уже меньше, видимо, привык.

Назавтра утром приехала Лиза, а к обеду стали подходить купцы, да и простой народ, помянуть Ивана Петровича, приехал и управляющий из Купавны, а с ним – пятеро старых мастеров, давно знавших покойного. Народ за столом собрался степенный, классического купеческого вида – ни одного бритого или просто с усами, одни патриархальные рогожские старообрядцы. Хотя почему только рогожские – мне представили фабрикантов с Урала, с которыми дед вел дела, были и из других городов, из Киева и Одессы. Приехали все руководители региональных представительств «Торгового дома Степанов». Одним словом, людей было много и все говорили о том, каким хорошим купцом был дед, как умел держать слово, как «на три аршина вглубь видел», то есть чувствовал людей и суть дела. Много чего хорошего сказали про Ивана Петровича. Лиза поплакала, и я видел, что она ничего не ела и устала, поэтому проводил ее до комнаты. Лиза благодарно сжала мою здоровую руку, поцеловала в щеку и сказала:

– Какой же ты взрослый стал, Сашенька, но все не бережешь себя…

Я вышел во двор, где стояли длинные накрытые столы, за которыми расположилась чуть не вся слобода, поклонился пришедшим, сказал какие-то необходимые в таком случае фразы и перекрестился, помогая себе здоровой рукой. Все тоже встали и, поклонившись, перекрестились, произнося «светлая память» и «земля – пухом». Я еще раз поклонился пришедшим помянуть деда и пошел в дом, услышав по пути разговор двух теток:

– Такой молоденький, а весь изранетый. Пострадал на царской-то службе, но в чинах немалых, говорят, чуть не в генеральских.

Другая ответила, что тоже это слышала, а еще не купец я теперь, а потомственный дворянин. «А помню, как два года назад он тут скакал и на дереве висел (это, наверно, про гимнастику), а потом с ливольверту палил».

«Вот так рождается народный эпос», – подумал я, проходя в гостиную. Гости насытились, и шел разговор о купеческих делах. Ко мне подошли два купца, представившиеся братьями Черновыми с Урала, давними партнерами деда, который помогал им сбывать металлургическую продукцию, а они, в свою очередь, продвигали за Урал продукцию Ивана Петровича. Приехали в Москву по делам, в том числе закупить ТНТ для своих шахт и для продажи предпринимателям поменьше, в основном ведущим горные и строительные работы. А на складе им сказали, что заказ могут выполнить частично, так как производства ТНТ временно нет. Они знают, что я – изобретатель ТНТ и контролировал его производство, поэтому хотят узнать о ситуации с продуктом, тем более что Черновы узнали, что я накануне был в Купавне.

Я ответил, что это – временные трудности, сейчас строится большой завод, который будет выпускать ТНТ (не стану же я говорить, что принято решение остановить реакторы), и скоро его будет опять вдоволь. Поинтересовался, не занимаются ли братья сплавами и прокатом. Оказалось, что занимаются и поставляют броневые листы на Путиловский завод и Невские верфи (значит, производят легированную сталь, подумал я), разрабатывают в том числе и месторождение полиметаллических руд. Спросил, есть ли у них, а если нет, то знают ли они, кто производит хром и никель на Урале. Оказалось, что они же, а еще у них есть вольфрам и другие редкоземельные металлы, поэтому они и экспериментируют с броневыми сплавами и вообще с легированным металлом. «Вот, на ловца и зверь, то есть купец, бежит». И стал рассказывать о нержавеющей стали, ее возможном применении и широком рынке сбыта. Сказал, что все дело в пропорции хрома и углерода, причем последнего должно быть совсем немного, но он должен присутствовать. Черновы заинтересовались и сказали, что прикажут своим металлургам попробовать разные составы.

Я сказал, что ко мне пришел лекарь лечить мою руку, и поэтому я откланяюсь, гости с пониманием переглянулись, откланявшись в ответ, после чего пошел в баню, где меня уже ждал знахарь. Сегодня он попробовал начать разминать плечо, тихонько двигая рукой и придерживая ключицу (знает «лесовичок» анатомию, что не только с ключицей соединена через сустав плечевая кость, а еще и с лопаткой, потому нагружал и разминал мышцы, идущие к лопатке). Процедура теперь длилась дольше, так как потом он занимался локтем, но цена за визит у него была обозначена сразу: трояк за процедуру, всего десять процедур, а потом посмотрим (берет за визит как средней руки врач).

Потом пил чай с Лизой (она выспалась и была свежее, чем до обеда), гости уже разошлись. Она мне рассказала, что прослушала несколько лекций по фармации в Париже и что я был прав в том, что это – ботаника. Зато она съездила познакомиться с Мечниковым в Институт Пастера и была просто очарована его личностью и микробиологией. Говорили, что Илья Ильич часто впадает в депрессию и совершенно несносен. Но она застала его полным сил сангвиником[72] с «наполеоновскими планами» и молодой женой. Рассказывали, что какой-то французский аристократ вызвал его на дуэль и предложил выбрать оружие, будучи уверен, что какое бы оружие ни выбрал этот самонадеянный русский доктор, он заколет или застрелит его. Но самонадеянным оказался сам аристократ, так как Мечников принес две пробирки и, в присутствии секундантов, сказал, что в одной смертельно опасные бактерии, а в другой – вода: «Пусть граф выпьет одну из них на выбор, а я на его глазах выпью другую». В разговоре с Мечниковым Лиза призналась, что ее племянник синтезировал препарат против туберкулеза, который с успехом проходит апробацию в петербургской Военно-медицинской академии. Он попросил привезти ему немного препарата для проверки на культуре бактерий (оказывается, в Институте Пастера тоже выделяют чистую культуру микобактерий туберкулеза по методу Коха).

«Отлично, вот и решилась проблема с микробиологической апробацией», – подумал я и сказал:

– Лиза, если бы та знала, как обрадовала меня, ведь я собирался писать письмо Коху, который сейчас явно «на взводе» из-за проблем с туберкулином. Теперь все станет гораздо проще.

Я объяснил ей, что кроме ПАСК, синтезировано еще несколько других веществ, потенциально активных в отношении палочки туберкулеза, и Лиза смогла бы проверить их у Мечникова. Мечников же обещал в свое время посвятить жизнь борьбе с туберкулезом, от которого умерла его первая жена. Но у нее был уже запущенный процесс, и она была настолько слаба, что в церковь на венчание ее внесли на стуле. Так что у Ильи Ильича личные счеты с этой болезнью.

Лиза спросила про Агеева, счастлив ли он с молодой женой? Я ответил, что свадьба расстроилась сразу же по его возвращении в Петербург, но его бывшая невеста уже вышла замуж и, наверно, счастлива, так как мне кажется, что она никогда полковника и не любила. А Агеев собирался поехать в Париж искать Лизу, после того как выполнит задание Штаба в Берлине, но пропал без вести.

– А вообще, он сказал, что ты – сошедший с небес ангел, – сказал я Лизе и заметил ее смущение при этих словах.

На следующий день мы сходили на кладбище к деду, потом поехали навестить могилу Генриха, а после обеда приехал нотариус, следователь, полицейский пристав с околоточным, которые привезли Николая и Ивана, приехал управляющий и пришел душеприказчик Ивана Петровича.

Нотариус вскрыл конверт и зачитал завещание деда. По завещанию все движимое и недвижимое имущество, права на торговую марку и привилегии отходили мне. Лизе я должен буду выплачивать по 10 тысяч рублей ежегодно в течение десяти лет, Николаю и Ивану полагалось выплачивать по две тысячи рублей ежегодно в течение десяти лет при условии, что они будут жить за Уралом в старообрядческих селах (причем в течение двух лет привыкать к простому крестьянскому труду у крепких хозяев – были приведены адреса этих хозяев, а затем они вольны вести свое хозяйство и богатеть, не покидая села). Вот такие условия поставил дед, Николай, как услышал их, стал выть зверем и кричать, что лучше уж на каторгу, а Иван выслушал условия спокойно, с достоинством, чего я от него не ожидал.

После этого пристав вручил мне конверты с ключами, переданными ему следователем, и сказал, что я волен забрать свое заявление в отношении Николая и Ивана или, наоборот, дать делу ход, тогда они пойдут под суд. Я сказал, что через день я приму решение, так как мне нужно найти привилегии, и я не уверен, не уничтожили ли их мои родственнички вместе с завещанием, которое хранилось здесь. Иван закричал, что привилегий они не трогали, в тайнике было только завещание, но я повторил, что завтра приму решение относительно их будущего. Иван закричал, что он примет решение деда и не хочет в тюрьму, Николай же смотрел на меня исподлобья и молчал, только глазами зыркал. «Ну чисто волк», – подумал я и предложил дяде тоже еще раз подумать о своем выборе: каторга или здоровый труд и относительная свобода. Потом полицейские их увели, я поблагодарил нотариуса и вручил ему вознаграждение за профессионализм и честность, а потом ко мне подошел управляющий заводом. Он поздравил меня и передал десять пакетиков с препаратами, пять помечены арабскими цифрами от 1 до 5 и пять – римскими, тоже от I до V: когда мы поехали на Новодевичье, я позвонил с телеграфа в Купавну и дал инструкцию Вознесенскому приготовить мне по пять образцов, пронумеровав их в случайном порядке. Арабскими цифрами были обозначены ПАСК и другие три потенциально противотуберкулезных препарата; римскими были обозначены препараты СЦ и новые из его группы, причем для контроля в каждой группе было два пакетика с ПАСК и с СЦ. Номера знал только Воскресенский, они же в запечатанном конверте хранились в сейфе управляющего. Препараты предназначались Лизе, которая должна была проверить их у Мечникова.

Лиза засобиралась в Швейцарию через Париж, сначала заедет к Мечникову, я спросил, не нужны ли ей деньги, может выплатить сразу за год? Лиза сказала, что денег на счету в Цюрихе у нее достаточно, там деньги за дом, предназначенные для оплаты обучения (она оплатила только первый семестр), все переведено в золото и в швейцарские франки, так что денег у нее много.

В сейфе деда были все привилегии, другие финансовые документы, в том числе удостоверяющие собственность на завод и земельные участки. Отдельно в шкатулке лежали грамота на пожалование почетного гражданства, грамота, удостоверяющая права купца первой гильдии, и золотая медаль.

В двух шкатулках побольше: в одной было около ста тысяч ассигнациями, в другой – столбики золотых империалов, тоже более чем на сто тысяч. Интересно, сколько на счету в банке? По всему – я теперь миллионщик, заводы-то стоят не менее полумиллиона, а то и больше! Да еще лавки и склады с товаром, представительства. Ведь это целое большое хозяйство, как же мне теперь с ним управляться. Прямо хоть со службы уходи. И вот, накликал – через день принесли срочную телеграмму от генерала Обручева срочно вернуться в Петербург по неотложному делу. Неужто Агеев нашелся?!

Глава 10

ВНОВЬ НА СЛУЖБЕ

Успел на поезд практически к отправлению, заехал в полицейское управление и еще раз увиделся со своими родственниками, находящимися под стражей. Николай все так же брызгал слюной и кричал, что никаких подачек ему не надо, что он всех газетчиков подымет, чтобы написали, как у него из-под носа миллионное состояние увели. Иван, напротив, был спокоен, сказал, что ему все надоело, и он согласен поехать к кержакам[73]. Я написал прошение, что не имею претензий к брату, а дядя пусть идет под суд, тем более что я сам слышал, как он подбивал Ивана вскрыть сейф и свалить все на слуг. Дал Ивану сто рублей на дорогу и сказал, что переведу остальные деньги, как только он приедет на место и хозяин двора, где он будет жить, напишет мне письмо об этом. Ивана освободили при мне, и он ушел, провожаемый злобными дядиными выкриками. На прощание Иван сказал, что то завещание, которое они сожгли, было с более благоприятными условиями для Николая и Ивана – они получили бы по 30 тысяч единовременно и без всякого обязательства трудиться у хозяина-старообрядца, Лиза тоже получала все деньги сразу. Но потом, видимо, сын и старший внук надоели деду своим пьянством и безобразными выходками, поэтому дед и принял более жесткое решение.

– Вот Колька и злится, а так бы получил денежки и опять по бабам, – заявил Иван с плохо скрываемым злорадством. – Вон волком воет, оттого, что бумагу уговорил сжечь, все сразу хапнуть захотел. Свежее-то завещание у деда где-то в сейфе или в бюро лежит, а про старое в потайном ящике стола он забыл, наверно. Зато Колька помнил, где тот ящик. Нотариус хранил только последнее завещание, а старое уничтожил, но мы-то этого не знали, поэтому спалили то, что нашли.

Я спросил, а почему Лизе тоже решено в рассрочку платить, на что Иван ответил, что это, наверно, из-за маменьки, которую бросил, забрав все оставшиеся деньги, ее пан Казимеж. Теперь она перебивается уроками французского в Варшаве, а где живет, то Иван не знает. Дед же рассудил, что Лиза еще молодая, может замуж выйти, и для того, чтобы какой-нибудь проходимец-муж все ее деньги не забрал, то пусть лучше пропадет их малая толика, а Лизе что-то и останется. Я подумал, что если вдруг маменька объявится, то надо пристроить ее в заводскую школу, пусть ребятишек языкам учит, и дать казенную квартиру. Дед же завел при заводе, по образцу Морозовых, амбулаторию и школу, да не просто амбулаторию, а целую маленькую больницу с докторами, а школа была не только трехклассная. Для способных детей обучение длилось до шести классов (вот там и преподают французский и немецкий), а потом, после экзаменов, возможно поступление в реальное или коммерческое училище за заводской счет, но потом, после училища, надо десять лет отработать на заводе, уже как минимум помощником мастера, ну а потом – мастером.

В Петербурге, заехав на квартиру и приняв ванну, отправился в Главный Штаб к генералу Обручеву. Николай Николаевич принял меня, расспросил о самочувствии, высказал соболезнования по поводу смерти деда. Я спросил про судьбу Агеева, генерал ответил, что ничего нового сказать не может, немцы не запрашивали ни МИД, ни Штаб, как будто ничего и не было. Альфред Вайсман арестован и дал показания о службе на русскую разведку, по этому поводу германский МИД послал секретную ноту на Певческий мост[74]. Наш министр иностранных дел Гирс ограничился заявлением, что Вайсман, будучи германским агентом, убил одного русского подданного и искалечил другого (имелись в виду Герман и я), передавал в германский Генштаб секретные сведения и украл два русских изобретения, поэтому, чтобы загладить вину, полковник Вайсман принял решение сотрудничать с русским разведывательным отделом. На том дело и закончилось, больше претензий немцы не предъявляли, но кое-что просочилось в немецкие газеты, которые, как обычно, устроили крик по поводу русских шпионов, наводнивших родной Фатерлянд. В одной из этих газетенок была заметка о перестрелке в берлинской гостинице, в то время, когда там жил Агеев. По мнению корреспондента, это была перестрелка между германской тайной полицией и шпионом, в результате которой шпион то ли застрелился, то ли был застрелен. Чей это был шпион, газета не сообщала, но, по умолчанию, читатели и так должны были сообразить, что русский.

– Боюсь, что больше мы Сергея Семеновича не увидим, – сказал генерал, поднимаясь из-за стола. – Впрочем, есть слабая надежда на то, что он был взят раненым в плен и находится где-нибудь в крепости, а немцы склоняют его к сотрудничеству или сделают попытку обменять на своего агента.

Мы помолчали, потом генерал продолжил:

– Я вызвал вас по другому поводу, но тоже по разведочному, вы ведь еще на службе, не так ли? Помните есаула Леонтьева, захваченного в плен дикарями? Так вот, это случилось во французском Сомали, французская Восточная Африка, близ порта Джибути. Леонтьев был командирован с секретной миссией в Абиссинию, вместе с двумя десятками казаков под командованием сотника Шерстобитова. Есаул имел при себе письмо к негусу[75] Менелику II от Его императорского величества, подарки и две сотни винтовок Бердана с сотней патронов на каждую. По пути на них было совершено нападение, Леонтьев и подарки были захвачены, Шерстобитов с оставшейся сотней винтовок и десятью казаками прорвались и ушли в Абиссинию. Сотник доложил, что на его глазах пятеро казаков было убито, то есть захвачены Леонтьев и пятеро казаков, не исключено, что ранеными. Негус встретил сотника довольно холодно, поскольку у него не было верительных грамот, но винтовки принял. Сейчас Шерстобитов с оставшимися казаками находится при дворе негуса и просит прислать полномочного посла и попытаться найти и выручить русских из плена сомалей[76], о чем он передал через абиссинского курьера из французского Джибути телеграмму в наш Штаб.

Холодный прием объясняется, на взгляд чиновников МИДа, тем, что шесть лет назад пензенский мещанин Ашинов, самозванно объявивший себя казачьим атаманом, уже посылал Менелику послания и искал личной встречи, но был задержан на абиссинской границе и, как лицо, не имеющее верительных грамот и документов, выслан абиссинским губернатором из города Харара обратно в порт Джибути, где был посажен на пароход, идущий в Россию. Высылке способствовало вызывающее поведение Ашинова по отношению к абиссинскому губернатору, человеку жесткому, если не сказать, жестокому, так что мещанину еще повезло, что живым унес ноги, а не был посажен на кол. Так что вам придется еще и поправлять отношения с абиссинцами и французами, испорченными Ашиновым.

– Николай Николаевич, вы же мне говорили, что я в отпуске по болезни, – я попытался отделаться от командировки к африканским дикарям (явно, что никто из МИДа туда ехать не захотел). – Вы говорите так, как будто я уже согласился, а ведь у вас лежит мой рапорт об отставке. Я только что хотел делами в Москве заняться…

Обручев не дал мне закончить и стал говорить о том, что, конечно, я волен отказаться и выйти в отставку, но, насколько он меня знает, мне всегда интересы государства были ближе, чем личные, и он всегда говорил об этом государю, наградившему меня чинами и орденами. Генерал уверен, что сейчас практически никого нет, кто бы справился с такой задачей, не Панасевича же посылать… Кроме того, я лично видел Леонтьева и могу опознать либо его, либо его тело, а кроме меня Леонтьев, поступив на службу в разведывательный отдел, был знаком только с пожилыми чудаками из Географического общества, ну и Агеевым, естественно.

Тут в моей голове устроили целый спор, вылезшие из подсознания осторожный пенсионер Андрей Андреевич и юный юрист-неудачник Сашка. Если первый призывал не ввязываться в авантюру и заняться хозяйственными делами на заводе, а также продвижением изобретений, то Сашка просто кричал о том, что всю жизнь мечтал побывать в Африке, грезил о путешествиях и приключениях. Моя личность уже давно представляла собой сплав этих двух индивидуумов, и я мог по желанию отключать их проявления. Впрочем, так же как и они, без спросу вторгаться со своими воспоминаниями (Андрей Андреевич) и эмоциональными всплесками (Сашка, чью фамилию и имя я носил в этом столетии), но все же, благодаря напору, победил Сашка.

Генерал Обручев, приняв паузу с моей стороны за размышление над своими словами, а не за усмирение прорвавшихся противоположностей, заявил, что государь император уже сейчас, так сказать, авансом, вознаградит меня в случае моего согласия.

Услышав, что я согласен, генерал пришел в хорошее расположение духа и сказал, что сейчас же доложит государю о моем согласии, а пока я могу ознакомиться в адъютантской с материалами по Абиссинии, в том числе и с копией всеподданнейшей записки Леонтьева, предупредив, что делать выписки по последней запрещено, остальные документы из публичных источников, так что, если я захочу что-то записать, адъютант даст мне бумагу и карандаш.

Присев за второй стол в адъютантской, открыл папку. Делая вид, что знакомлюсь с выписками из книг и вырезками из газет, я думал о том, что сейчас сотворил.

Конечно, эта командировка не на пару месяцев, а на полгода, а то и год. Планы заняться заводом, в том числе новыми цехами, улетают в светлую даль. Кто еще будет продвигать испытания в ВМА, кроме меня? Наконец, Лиза, проверив антибактериальную активность у Мечникова, напишет письмо… куда, в Абиссинию?

Теперь рассмотрим следующие возражения по существу:

1. У меня уже есть активная деловая группа помощников на заводе: что Вознесенский с Парамоновым хуже меня разбираются с синтезом СЦ, ПАСК, АСЦК, и что там еще они получили, и что сейчас едет к Мечникову. Да они лучше меня понимают, что и как конкретно делать, я же задал только стратегическое направление, используя знания Андрея Андреевича. То же самое относится и к ТНТ – Егоров и его мастера все прекрасно сделают и без меня.

2. Управляющий руководит как действующим заводом, так и строящимися объектами, надо только положить достаточно денег на счет завода, а в качестве ревизора привлечь дедова душеприказчика, оговорив его вознаграждение, так чтобы он мог всегда заблокировать счет, выявив нарушения, и взять управление им на себя. Надо еще посмотреть, что на счете в Купеческом банке, а то вдруг наличность в сейфе и есть все мои оборотные средства.

3. Перед отъездом, думаю, что это будет не завтра, я успею сделать все необходимые распоряжения из расчета на год вперед, напишу завещание на Лизу, мало ли что, сожрут еще дикари в этой «желтой, жаркой» Африке. Надо не забыть предупредить Панпушко, чтобы он в ноябре был особенно осторожен с мелинитом, а лучше вообще к нему не прикасался и уехал в отпуск. Только послушает ли он меня теперь? То же сказать и Василию Егорову – пусть возьмет в это время отпуск, несмотря на то что он сейчас работает с ТНТ.

Теперь об основном положительном моменте: справившись с командировкой, я сделаю еще шаг по карьерной лестнице. Что там Обручев говорил о приеме у царя? Быть ближе к трону – это в Российской империи все, здесь решает один человек и называется он Самодержец Всероссийский.

Ну и маленький плюс: я ведь тоже хочу повидать новые края! На рожон лезть не буду, а дорожные впечатления не дадут душе закиснуть в холодном зимнем Петербурге.

Теперь посмотрим, что там в папочке. Ага, это про Ашинова, мы уже слышали: авантюрист, собирал деньги, сочиняя сказки о каких-то персидских казаках, кочующих (sic!)[77] по бескрайним просторам Персии и Месопотамии. Не вышло с переселением «персидских» казаков на Кавказ, поехал в Абиссинию вместе с горсткой русских, привлеченных его выдумками. Из Абиссинии был выслан, привез оттуда двух эфиопских детей, якобы племянников негуса, и страуса. Везде клянчил деньги, пока его не привлекли за растрату вверенных сумм русские купцы в Константинополе. В Афонском монастыре познакомился с монахом Паисием, который на самом деле был бежавшим с каторги скопцом[78]. Вместе с Паисием приехал в Петербург, где встретился с литераторами Катковым и Аксаковым, которым рассказал о Новой Москве, казачьей станицей на берегу Красного моря, оказавшейся фикцией.

Появились добровольцы, готовые ехать на Красное море, набрал «казаков» среди которых было 11 осетин, составлявших личную гвардию атамана, горстка настоящих казаков, образованные люди: доктор, недоучившиеся студенты, народные учителя, несколько отставных военных, мастеровые, плотники и столяры. До кучи в Одессе прибилось полтора десятка босяков, реально с уголовным прошлым. Паисий произвел впечатление на обер-прокурора Святейшего Синода Победоносцева, за что был рукоположен в сан архимандрита, с обязательством открыть православный монастырь в Абиссинии, приняв под свое начало четыре десятка монахов и паломников. Только вот в Абиссинию атаман свое войско не повез, а занял старую крепость Сагалло на принадлежащем французам побережье недалеко от их укрепленного поселения Обок, по сути – столицы побережья. Русским переселенцам также не хотелось уходить в какую-то неведомую Абиссинию от берега теплого моря, изобиловавшего рыбой, удобного песчаного берега с зелеными лугами и небольшими зарослями кустарников. Они разбили огороды, засеяв их привезенными семенами, и все шло неплохо, пока босяки не украли и съели принадлежащую французам корову. Дальше – больше, отношения испортились, в Париж полетела жалоба, и на рейде против крепости с русским трехцветным флагом и желтым Андреевским крестом[79] бросили якорь четыре французских корабля. Командир эскадры прислал с туземцем ультиматум – сложить оружие и спустить флаг, но Ашинов потребовал для переговоров офицера. В результате самонадеянных действий «атамана» корабли начали обстрел, в результате которого погибли три женщины и двое детей и только один вооруженный казак. Началась паника, женский плач, крики испуганных детей, в результате деморализованный атаман поднял вместо белого флага чью-то нательную рубаху. Потом незадачливых колонистов вернули в Россию, но приговор Ашинову и Паисию был мягким, они даже не попали в тюрьму.

И все это произошло четыре года назад, то есть воспоминания в Африке о дурковатых русских еще свежие. Понятно, что желающих ехать туда никого не нашлось: помощи от французской администрации не будет, прием у эфиопов холодный, да еще дикари какие-то скачут, убивают, грабят и в плен берут случайных путников.

Читаю дальше, вот и записка Леонтьева, из которой следует, что форпост в Африке на берегу Африканского рога России нужен, так как можно полностью запереть Суэцкий канал, а Абиссиния – единственная страна в Африке, сохранившая независимость (и то расплатившись за это с итальянцами всем своим побережьем, тем что называется сейчас Эритреей), с христианским православным населением[80]. Еще там следовали геополитические выкладки, весьма наивные, как и «православие» абиссинцев, но было и интересное, касающееся дорог. Ему удалось разыскать одного из монахов, ушедших с Паисием и вернувшихся в Россию. Поняв, что никакого духовного подвига не предвидится, как и монастыря, трое монахов покинули «атамана» и «архимандрита»-скопца и, сделав самодельную тележку и сложив на нее свои пожитки, пошли сами в Абиссинию. Дошли они до города Харара, с мусульманским населением. По пути тележка развалилась, так как эфиопские дороги – это просто относительно расчищенные полосы полуторасаженной ширины, на которых встречаются аршинные и более размером валуны, так что никакая повозка там не пройдет, пройдет только верблюд или мул, лавируя между камнями. В тридцати верстах от побережья начинается сухая степь, а потом каменистая пустыня, где лошади гибнут, поэтому основное транспортное средство здесь – верблюд или человек, мулы тоже проходят, но им нужна вода, а водопои встречаются редко. Несчастных монахов, которые по жаре тащили свои пожитки на себе, дважды грабили, отняв все ценное и оставив только рубище на теле. Двое монахов умерли: одного укусила змея, другой скончался от лихорадки, самого автора воспоминаний, в полубессознательном состоянии лежавшего у дороги, подобрал караван. Караванщик-мусульманин сказал, что, еще до его рождения, отца, когда он, ограбленный разбойниками и оставленный без воды, умирал в пустыне, спасли миссионеры-христиане, а теперь он может отдать долг. Он довез монаха до Джибути, где передал в христианскую миссию, а потом миссионеры помогли ему вернуться в Россию, посадив на корабль, следовавший в Константинополь. Там он рассказал в русском подворье все о Паисии и Ашинове, и настоятель устроил монаха на пароход Доброфлота[81], идущий в Одессу.

Еще была сводка о полезных ископаемых, из которых следовало, что Абиссиния имеет богатые золотые россыпи на западе и юго-западе страны, ближе к границе с Суданом, вроде бы есть уголь, но сколько и какого он качества, не известно. В целом Абиссиния геологами практически не исследована.

Да, после чтения бумаг и докладной записки у меня сложилось впечатление, что я берусь за опасное, но интересное и, возможно, прибыльное дело. Тут появился генерал Обручев, пригласил меня зайти к нему и сказал, что только что говорил по телефону с государем, завтра в полдень меня ждут в Гатчинском дворце.

– Запишите адъютанту адрес, куда подать коляску. Вас довезут до Балтийского вокзала, уточните у адъютанта расписание поездов. Рекомендую выехать не позднее восьми, дворцовая коляска с гербом будет ждать вас на станции к приходящему поезду с половины одиннадцатого. Царь очень не любит, когда опаздывают, если приедете раньше, лучше погуляйте по парку, а за полчаса до полудня представьтесь дежурному флигель-адъютанту.

Я уточнил расписание, поезд шел час с четвертью, но в сутки было всего пять поездов, поэтому выбрал тот, что приходит четверть одиннадцатого.

Накануне того дня, когда наш герой встречался с генералом Обручевым, в Гатчинском дворце, в кабинете государя у стола сидели двое: сам император и его закадычный дружок, начальник царской охраны генерал-лейтенант Петр Черевин.

– Вот, Петя, нет у нас больше разведывательного отдела в штабе, – сердито сказал царь. – Протолкнул братец Володенька какого-то борова, чуть не сына своего дворецкого, или что-то вроде этого, на теплое место начальника, а тот возьми и развали всю работу, бумажки только пишет, что очередного врага среди интендантов поймал… Да, как говорится, интенданта через год вешать надо[82], потом найдется за что.

– Постой, а Агеев куда делся?

– Пропал твой крестник, в Германии, – все больше расстраиваясь, сказал Александр Александрович. – Кой черт его дернул самому потащиться за этим германским шпионом, что, у него агентов не было?

– И кто теперь за начальника? Кто-то из замов? Может, тот умненький купчик, что все изобретает? – не понял Черевин, уже принявший с утра «на грудь».

– Да я же тебе, бестолковому, объясняю, что протеже Владимира Александровича, братца моего.

Дальше царь рассказал Черевину ситуацию с Абиссинией, где сгинул другой помощник Агеева, и то, что нужно ехать туда не менее как послу, исправлять то, что в этом регионе планеты наделал дикий «атаман».

– Постой, ваше величество, так это дело МИДа, при чем здесь разведка, – удивился Черевин. – Вот пусть посла и посылают, чтоб негус его не послал, как того сотника.

И Черевин захохотал, довольный каламбуром. Потом предположил, что чиновники министерства на Певческом к дикарям непривычны, поскольку те по-французски не понимают и политесов изящных не знают, а сразу «бух в котел и на жирный бульон с мясом».

– Правильно понимаешь, Петя. Здесь нужен человек молодой, свежо мыслящий, да и пострелять чтобы был не промах, – теперь царь улыбнулся своему каламбуру со стрельбой без промаха. – И есть у меня один такой на примете.

– Догадываюсь, давешний купчик?

– Он самый, только вот руку поломал на полигоне, когда грек этот прилипчивый пулемет показывал. Так наш герой, Степанов его фамилия, грека в лужу посадил, да кто-то гужи в степановской пулеметной повозке подрезал, а купчик вылетел и руку сломал.

– Эка невидаль, на молодых заживает как на собаке, небось уже этой рукой девок щупает почем зря.

– Нет, он довольно долго в госпитале при Военно-медицинской академии валялся, но ведь успел за это время магистерскую диссертацию по математике защитить, причем старик Чебышов просил сразу доктора дать, но нашим мастодонтам допотопным зазорно, чтоб меж ними молодой сидел, только за магистра проголосовали. Еще предложил прибор собственной конструкции для лечения раненых, вроде хвалят его, и привилегию Академии подарил. И новое лекарство от чахотки придумал – сейчас его в Академии испытывают.

– Вот это молодец, наградить его надобно! – громко сказал генерал, и кустистые брови его грозно зашевелились. – Не бока наминал, на койке валяючись, а о деле думал. Говоришь, Империи Российской изобретение отдал, хвала ему, не о мошне думает, хоть и купец.

Дальше царь, расхаживая по кабинету, рассуждал, а Черевин лишь соглашался. Царь говорил о важности Абиссинии для России, что Ашинов[83] много крови нам попортил (вспомнил «этого скота Ашинова»), едва скандал с французами замяли, так итальянцы лезут в Абиссинию. И самое время им укорот дать, неявно помогая негусу. Для этого надо советника послать в ранге полномочного посла, с щедрыми подарками, дать конвой соответствующий, а то Леонтьев с десятком казаков было сунулся, за что и поплатился: и сам пропал, и дары царские не доставил. Тут Черевин предложил, чтобы Степанов по России проехал послом инкогнито, а для абиссинского негуса дать ему временно чин статского советника по МИДу. Если вернется живым и дело как надобно исполнит, то есть привезет письмо от негуса с просьбой о союзе – чин оставить, да еще наградить за изобретения орденом Анны второй степени[84], там на медальоне святая Анна Египетская под пальмой – самый орден для африканской поездки.

– Обручев мне доложил, что Степанов теперь миллионщик, дед ему наследство оставил, – сказал царь, выслушав предложения Черевина. – Так он не стал уходить со службы, как другой бы сделал, а на опасное дело согласился.

– Вот я и говорю, что бравый этот Степанов купец, тьфу, дворянин твой, ваше величество, – ответил Черевин уверенным тоном. – Вот достоин царской чести, так достоин, ничего не скажешь, молодец!

Всего этого я, конечно, знать не мог и прибыл, как и было велено, за полчаса до полудня.

Флигель-адъютант попросил подождать и пошел доложить о моем прибытии. Я впервые был в Гатчинском дворце, построенном Павлом I, может, Павлу, с его небольшим ростом и было здесь комфортно, но вот почему медведеобразному Александру Александровичу здесь нравится? Злые языки говорили, что царь здесь себя чувствует в большей безопасности от террористов. Может быть, и так, меня трижды останавливали, проверяли, сверялись со списками, только вот нигде я не заметил у проверяющих своей фотографии, а может быть, я – террорист-анархист, похитивший документы с тела надворного советника и под его видом пытаюсь проникнуть в дворец. Все же здесь еще очень наивная охрана, ничему их не научили покушения на царя-освободителя, да и сына его, царя-миротворца, чуть было не грохнули незабвенные дружки Саши Ульянова. Мои размышления об охране царской тушки и созерцания потолка прервал вернувшийся адъютант, пригласивший следовать за ним.

В царском кабинете меня ждали двое: царь и генерал Черевин. Александр III сразу приступил к делу – произнес краткую речь о важности контакта с Абиссинией, где Россия имеет далеко идущие интересы, для чего важно установить хорошие отношения с императором Менеликом II. C этой целью мне, как можно скорее, следует туда отправиться с верительной грамотой посла вместе с личным письмом русского императора к абиссинскому, письмо это ни при каких обстоятельствах не должно попасть в чужие руки. Также я повезу подарки для Менелика II и его супруги. В качестве подарка для императора – бриллиантовый перстень и портрет Александра III с бриллиантами из Кабинета[85] его величества, для императрицы – бриллиантовая диадема, которую сейчас заканчивают делать мастера Фаберже. Все драгоценности будут доставлены прямо на борт парохода. На расходы мне будет выдана в банке сумма в валюте, равная 50 тысячам золотых рублей. Для охраны будет придана полусотня донских казаков, а также конвой повезет две сотни винтовок с патронами для Абиссинской армии. Доставит миссию из Одессы пароход Доброфлота. По возможности, требуется выяснить судьбу есаула Леонтьева и, если он жив, освободить силой или выкупить из плена. Далее император спросил, какие у меня будут пожелания. Я уже подумал над этим и четко изложил свои предложения.

По оружию: попросил три пулемета с десятью тысячами патронов на каждый; винтовки должны быть такими, какими вооружены казаки, то есть современные пачечные, а то Мене-лик подумает, что мы ему «заваль» привезли, по принципу; «на те, убоже, что нам негоже», с десяток револьверов с патронами для конвоя тоже бы не помешало. Попросил вернуть остаток ручных бомб и заказать их еще в количестве трехсот штук.

По личному составу: попросил укомплектовать конвой не донскими казаками, а семиреченскими, из Туркестана: и они и их лошади привычны к полупустынным землям и горам, хорошо переносят жару и жажду. Обязательно выделить врача с инструментами и лекарствами, по возможности – и лекарского помощника.

По снаряжению: кроме папах, обязательно предусмотреть кепи, а лучше шляпы с назатыльниками от солнца, рассчитывать снаряжение как на холод в горах, так и на жару в пустыне.

– И по мелочи: я составлю список, кому его подать? И еще, чуть не забыл – попрошу дать какое-то количество консервов, лучше щи с кашей и мясом, так как щей в Африке не найдешь.

Черевин сказал, что не надо императора загружать этими подробностями, он даст распоряжение и со мной свяжется интендантство, а если что не так – сообщать прямо ему, а также спросил, зачем мне столько оружия, уж не собираюсь ли я с кем воевать?

Ответил, что минуту назад получил приказ по возможности освободить есаула силой, кроме того, надо показать, что Россия – сильная в военном отношении держава, имеет и оружие своего производства, показать в деле это оружие. Кто знает, может, Менелик у нас трехлинейки для своей армии закупит, а не винтовки Манлихера или Маузера, или ручные бомбы и пулеметные повозки ему понравятся.

Еще я сказал, что понимаю ограниченные возможности военного ведомства, поэтому сам закуплю у Норденфельда еще семь-восемь пулеметов и могу оплатить из своих средств заказ ручных бомб, лишь бы их сделали быстро и качественно. За их правильным применением я сам прослежу и обучу, как надо обращаться с этим оружием, а то мне Военное министерство все привилегии поотклоняло, на бомбы в том числе, из-за того, что бомбы неправильно применяли, чему я сам был свидетелем. Также я готов снарядить полусотню добровольцев за свой счет, и тогда я могу быть уверен, что всё и все дойдут до столицы Менелика.

– Вот это – правильный подход к делу, – одобрил император, – все бы купцы-миллионщики так бы за государственный интерес радели и в военном деле разбирались. Уверен, что справишься. А чтобы ни у кого вопросов не было, кто ты такой – жалую тебе чин статского советника по Министерству иностранных дел, вот тогда ты точно будешь послом великой России. Мундир с золотом тебе справят, а справишься сам (император скаламбурил и ухмыльнулся) – оставишь потом чин себе, а не справишься – останешься навсегда надворным.

«Вот это точно, тогда там навсегда им останусь, так на могилке и напишут, мол, здесь сложил буйну голову надворный советник такой-то», – подумал я в ответ на императорский каламбур.

– А еще, – продолжил Александр III, – за труды твои на почве полезных изобретений и что преподнес свой аппарат для раненых государству, поздравляю тебя орденом Святой Анны второй степени. Там как раз изображена Анна-пророчица под пальмой, вот она тебе в Африке и поможет. Вот тебе орден и указ, – император вручил мне коробочку с наградой, а верительные грамоты с письмом получишь перед отплытием. Удачи тебе, статский советник Степанов, с Богом!

Глава 11

СБОРЫ

Из МИДа прислали портного – снять мерку для построения мундира (старенький мастер именно так и сказал – «построения»), что же он строить-то будет, боюсь даже предположить, кроме парадного положен летний с белым кителем и вицмундир с жилетом, кроме того, подгонят по фигуре летнее укороченное пальто. Портной обещал завтра приехать с примеркой, ему объяснили, что заказ срочный. «Анна» на шее смотрится весьма солидно – повертелся перед зеркалом и остался собой доволен. Потом пошел в Академию: все идет отлично, все довольны, но ПАСК кончается, еще три недели и все, а перерыва в лечении быть не должно, иначе бактерии приобретут устойчивость, тем более что ПАСК не убивает их, а просто переводит в статическое состояние, прекращая размножение и рост бактерий туберкулеза. Считается, что дальше справится сам организм при хорошем витаминизированном питании, прогулкам в сухом и теплом климате – в общем, ялтинский санаторий. Зашел к хирургам-травматологам, там несколько омрачило общую картину известие о смерти одного больного и вынужденная ампутация ноги у другого. Хотя в обоих случаях состояние их было тяжёлым – сочетанная травма с открытым переломом бедра, глубокой инфицированной раной и так далее. Навестил бывшего соседа Олега – он готовится на выписку, ходит на костылях, приглашал меня в гости. Показал профессору свою руку.

– Дорогой мой, у вас все отлично, прекрасный результат, подвижность в локте близка к девяноста процентам, а плечо тоже хорошо идет на поправку, – сказал уважаемый профессор, покрутив так и сяк мою руку, проверив силу кисти, – а я-то обещал вам рассказать о массаже и гимнастике… Видимо, вы сами нашли хорошего специалиста, наверно, заграничного?

– Да, почти заграничного, массажиста из Сандуновских бань в Москве, такого вот старичка-лесовичка. Уж как он мне руку, распаренную и промассированную, мял и секретными травами на ночь мазал, так я без слез первые пару сеансов не мог выдержать!

Профессор покрутил головой, заметил, что он никогда не доверял всяким знахарям, но тут эффект, как говорится, налицо, обычно такого добиваются за два-три месяца обычной разработки сустава у хорошего врача.

Потом пошел в другую Академию – Михайловскую. Даже если Панпушко меня не примет – передам ему письмо, чтобы берегся в ноябре – декабре. И тут у дежурного меня «как пыльным мешком по голове огрели».

– Так вы не знаете, господин надворный советник, – удивился дежурный, когда я попросил пропустить меня к капитану Панпушко, – погиб Семен Васильевич, трагически погиб месяц назад.

Я был просто ошарашен: как погиб?! Это, значит, еще в августе! За три с половиной месяца до того, как он подорвался в нашем времени. И обстоятельства почти совпадают – только он погиб, не снаряжая снаряды мелинитом (тринитрофенолом), а разряжая снаряд с пироксилином франко-российского производства, чтобы посмотреть качество заряда после его хранения в разных условиях.

Выходит, время уже изменилось и убыстрило свой ход, тогда и император Александр III, скорее всего, умрет раньше, и русско-японская война тоже раньше начнется. Вот это да! И весь мой и так скудный хронологический запас теперь никуда не годен! Как же так, и это относится только к отдельным личностям, или на стратегический ход истории другое влияние: медленнее или быстрее и на сколько? В «растрепанных чувствах» я покинул дежурного и направился в Штаб. Представился по случаю награждения орденом и сразу получил поток информации.

Обручев сказал, что мне надо оформить в интендантском отделе заявку на снаряжение и вооружение (пулеметы мне урезали до двух штук), зато я могу заказать ручных бомб, сколько хочу, и заплатить только 50 процентов от стоимости их изготовления. Также уже направлена заявка в банк на выплату мне в любой валюте суммы, эквивалентной 50 тысячам золотых рублей. Мне сообщат о готовности валюты, и я могу забрать деньги, как и снаряжение с вооружением, прямо в Одессе (очень хорошо, а то я думал, как мне тащить ценности и огромную массу всего вооружения и снаряжения). Обручев проинформировал меня, что Семиреченская полусотня прибудет в Одессу по готовности к погрузке. Начальник конвоя еще до этого встретится со мной и согласует количество необходимого груза и снаряжения, которое возьмут казаки, начальник конвоя может выехать на место встречи немедленно.

Спросил генерала, могу ли начать формирование добровольческого отряда в Москве, и Обручев ответил, что это – по моему выбору, так как оплачивать снаряжение и вооружение добровольцев я буду сам, однако он получил указание, и оно уже доведено до интендантов, что все дополнительное имущество мне отпустить беспрекословно и по половине его цены. Я отправился к интендантам, и здесь меня ожидал некоторый «облом». Пулеметов просто не было, вот не было и все! Патроны в требуемом количестве на 500 лент (все же 10 пулеметов, найду, хоть украду) по 250 патронов в матерчатой ленте отпустят, винтовочные патроны в количестве 30 тысяч штук тоже отпустят, 250 трехлинейных магазинных драгунских[86] винтовок Мосина – Нагана, 40 револьверов 4,2 линии с сотней патронов на каждый, – тем более есть, а вот гранат РБСП-1 («лимонки») нашли на складе только 120 штук в двух неполных ящиках, заказал еще 600 штук РБСП-1 и 200 штук РБСП-2 («ананаски» с удвоенным зарядом ТНТ). Кроме того, заказал отдельно 100 запалов к ручным бомбам, для показа и тренировки. Незадача вышла с разгрузками – заказал 200 штук из брезента и малыми пулеметными станками (10 штук), которые я испытывал на полигоне. Естественно, их не было в прейскурантах, и я предложил установить цену, по которой они обошлись бы мне – это и есть 50 процентов от той цены, по которой они планировались к поставкам в Военное министерство, если бы привилегия на них была получена. Интендант уперся – пришлось звонить Черевину, о чем они говорили, могу только догадываться, так как из раструба слышался только матерный рык. После этого интендант только кивал и записывал. Не стал он спорить и по поводу ящиков для снаряжения – их требовалось изготовить 700 штук в размерах 10 вершков в длину, 8 вершков в ширину и 6 вершков в высоту[87] (точно такие заказывал есаул Леонтьев, поэтому размеры не обсуждались, количество то же, и в каком-то приложении они нашлись как «ящики для вьючных животных»), там же в комплекте была рогожа, которой ящики обшивались, и брезентовые ремни для крепления на спину этих самых животных. Каждый ящик должен был выдерживать нагрузку в 3 пуда веса груза, а сами ящики можно было сколачивать сразу в Одессе, на тех же военных складах, куда будут приходить мои грузы. Договорились, что список остального стандартного походного снаряжения: палатки, шанцевый и плотницкий инструмент, кухонная утварь и прочее я пришлю курьерской почтой из Москвы по уточнении необходимого количества с начальником конвоя. Также с ним уточню по нормам довольствия то количество продуктов и консервов, которые мы возьмем.

Отправил телеграмму в Москву, сообщил, что задержусь на неделю-другую.

Посетил Русское Географическое общество с целью узнать сведения об Абиссинии, мне сказали, что как раз там сейчас находится господин Леонтьев и они ждут подробного отчета по его возвращении. Единственная полезная информация заключалась в том, что в Африке сейчас заканчивается сезон дождей и начало следующего сезона – с середины мая – июня следующего 1892 года, то есть именно до этого времени мы должны прибыть в Энтото[88], столицу Менелика II. Кроме того, чем быстрее мы выступим, тем меньше у нас будет проблем с водой, так как водоемы пересохнут уже в феврале-марте и поить караван будет сложно – русла небольших рек и ручьев превратятся в грязные канавы, а потом и вовсе в засохшую потрескавшуюся корку. Еще хорошо то, что жара сейчас начнет спадать (все же мы в северном полушарии будем, хотя и ближе к экватору) и идти будет значительно легче, все же ночные переходы для каравана (при непереносимой дневной жаре на пустынном отрезке пути) – это неизбежные потери от хищников и разбойников. Ночью надо останавливаться, оборудовать лагерь, выставлять часовых и ждать рассвета.

Также заехал в магазин фирмы «Эдуард» и приобрел два магистерских значка (чтобы не перевинчивать их с формы на форму), так как намедни царь сделал мне замечание по форме одежды, отчего это я не ношу магистерский знак, и высказал предположение, что я стесняюсь того, что докторскую степень мне не дали.

– Ну и зря, что стесняешься, – сказал Александр Александрович, – не так много у нас магистров, а в твои годы – и подавно. Носи и гордись – это знак, что не дурак, каких у меня пруд пруди!

Так что исправляюсь, как делает военнослужащий, получив замечание начальника. Разглядывая ордена в «Эдуарде», подумал, не сделать ли мне дубликаты орденов, но потом, прикинув цены, отказался, лучше буду их хранить вместе с верительными грамотами, без них мне все равно не представляться Менелику, а останется только застрелиться. Вот и буду хранить вместе с денежным ящиком и знаменем части. Постой, а знамя-то должно быть! Великая держава должна демонстрировать флаг, тем более – без флага мы вроде банды, а с флагом – воинское формирование. Слышал в прошлой жизни, что на флоте есть консульский и посольский флаги, которые поднимают, если на борту находится дипломат, тогда дружественные державы обязаны давать салют и пропускать такие корабли. А сухопутное посольство? Надо уточнить…

Привинтив значок и нацепив на шею новый орден, а на мундир – «Владимира», отправился к начальнику Академии, Пашутину. Виктор Васильевич был как всегда любезен, поздравил с «Анной» и сказал, что получил указание сверху выделить мне в поход врача и фельдшера с необходимым инструментарием, перевязочными материалами и аптечной укладкой. Я объяснил, что мне будет нужен врач очень широкого профиля, разбирающийся в хирургии и терапии с инфекционными болезнями, в акушерстве и педиатрии, способный работать вдалеке от лечебных учреждений и помощи коллег. Поход наш займет около года, на этот срок и надо рассчитывать с запасом медикаментов и перевязки.

– Да, задали вы мне задачку не хуже математической, – задумчиво произнес Пашутин, – это целый госпиталь в одном человеке, хотя есть у меня доктор, который участвовал в среднеазиатских походах и Тянь-Шанской экспедиции генерала Ионова. Думаю, что он вам подойдет. Приключения и путешествия он любит, а в Петербурге куксится и киснет, теряет интерес к медицине и жизни вообще. Так что коллежскому асессору Петрову Афанасию Николаевичу сейчас самое время проветриться, а то еще пить с тоски начнет. Нет, не волнуйтесь, не алкоголик, это я так, для красного словца.

Дома меня ждал портной МИДа с посольским парадным мундиром с петлицами статского советника. Это было что-то! Золотого шитья на нем было столько, что он был тяжел, как бронежилет: расшиты и воротник, и полы с отворотами, и обшлага, даже сзади в районе хлястика что-то там сверкало. Старик-портной откровенно любовался творением своих рук:

– Ах, молодой человек, как вам идет этот мундир, – вертелся он вокруг, что-то отмечая мелком и закалывая булавками, которые держал во рту, ухитряясь одновременно болтать, – обычно все послы уже полные, в теле, талии нет, а мне за много лет только второй раз приходится шить посольский мундир на такую стройную фигуру, как у вас. Так, где будем делать талию?

Ответил, что как ему будет виднее, только не надо сильно зауживать. «Ах да, понимаю, вы конечно же поправитесь», – ответил портной, а я подумал, что врачи и портные вкладывают в слово «поправитесь» совершенно разный смысл, моему мастеру надо, чтобы мундирчик сидел как влитой, вот он и думает, что я сейчас разъемся на посольских харчах. Знал бы он, куда я отправляюсь, там же и еды нормальной, наверно, не будет, не то что ресторанов. Портной аккуратно снял с меня свое творение, как с вешалки, свернул и сказал, что завтра все будет готово. С вицмундиром и летним мундиром много возиться не пришлось, как и пальто, мастер просто подогнал их по фигуре. Петлички статского советника были хороши: зигзагообразное «генеральское» шитье и вместо звездочек – какая-то шитая розетка, по одной на каждой петлице.

Вечером зашел Афанасий Николаевич, мы поговорили о том, о сем, у меня создалось хорошее впечатление о докторе, видимо у него тоже, потому что он согласился участвовать в походе, даже не спросил куда, спросил только: «Страна с жарким и сухим климатом?» Я не стал особо таиться, может, он что-то почитает дополнительно об африканских тропических болезнях, и сказал, что поход будет в Абиссинию, ориентировочно на год, будет и пустыня, и горы, и тропический лес, ядовитые гады и муха цеце (хотя вроде это в лесах и саваннах Экваториальной Африки – вряд ли мы туда заберемся). Будут и травмы, причем резано-колотые от холодного оружия и огнестрельные, возможно, от отравленных стрел или еще какая-нибудь токсикология, обязательно будут желудочно-кишечные заболевания от банального поноса /путешественника[89] до дизентерии и, не дай бог, холеры. На всякий случай попросил узнать по поводу всяких специфических лихорадок Верхнего Нила, сказал, что мне такой информации не встретилось, но я что-то слышал об этом. Сказал, что обеспечу пуд-два препарата СЦ и, может, еще чего-нибудь в этом роде, а также, по возможности, АСЦК (русский аспирин). Сказал, что место сбора команды в Москве или Одессе, точно я ему сообщу позже, оставил свой адрес и телефон в Москве и взял его адрес. Ориентировочный выезд – не позднее начала декабря, может быть, успеем раньше, что в наших интересах. Фельдшера пусть подберет себе толкового, на его усмотрение, желательно, чтобы с опытом походов в жарком климате.

После того как «утряс» все дела в Петербурге, телефонировал в Гатчину генералу Черевину, сказал, что интенданты приняли заказ на оружие и снаряжение, остальное мне нужно будет согласовать с начальником конвоя, он может прибыть ко мне в Москву, чем раньше, тем лучше. После согласования с ним рационов, лагерного снаряжения и утвари для похода я подам дополнительный список интендантам Военного министерства, поэтому мне и надо увидеться с казачьим офицером чем раньше, тем лучше. Проинформировал о сроках выхода, связанных с сезоном дождей. Рассказал о проблеме со знаменем и получил полное понимание и одобрение. Еще напомнил о подарках для придворных и тем князьям, по землям которых мы пройдем, для служилого родового дворянства хороши были бы златоустовские клинки или дамаск старой кавказской работы – абиссинцы, как древний народ, должны знать и ценить такое оружие, для женской половины нужна серебряная посуда русской работы. Хорошо бы взять часов с двуглавым орлом и какой-нибудь дарственной надписью, двое-трое часов в золоте и десяток – в серебре. Еще нужны мелкие сувениры для подарков чиновникам. Сказал, что от себя прихвачу оставшиеся три штуки пурпурного шелка – такого там точно не видели, даже у царицы Савской[90] такого не было. Опасался, что обвинят в неумеренных запросах, но нашел у Черевина полное понимание, генерал обещал, что я получу все необходимое в Одессе, а знамя мне вручит одесский генерал-губернатор на молебне перед отплытием.

И самая главная жалоба: про пулеметы – интенданты сказали, что «нет и все» от слова «нет совсем», а мне они нужны не сами по себе, а для вооружения абиссинской армии, так как в ближайшее время предстоит война Менелика с итальянцами. Черевин спросил, откуда у меня такие сведения, я ответил, что просчитал вероятность на уровне математической логики[91], и она весьма высока. Итальянцы отобрали у Абиссинии побережье, а Менелику, как в свое время Петру Великому, необходим выход к морю. Менелик не будет ссориться с французами и британцами, так как те сильны, а итальянская армия – традиционно слабая, они только песни красиво поют, но тоже хотят колониальных захватов, поэтому предпримут поход в глубь абиссинской территории – вот и «казус белли» готов: если обе стороны желают воевать, война неизбежна. В таком случае лучшим подарком Менелику будут пулеметы и ручные бомбы. Конечно, это всего лишь вероятность, но рано или поздно война неизбежна, и она может случиться во время пребывания миссии в Абиссинии. Черевин помолчал в трубку, я понял, что генерал размышляет, похоже, что такой поворот дел не предусматривался, планировался обычный дипломатический поход с целью установления двусторонних отношений, и как максимум освобождение Леонтьева, если он жив, конечно. Потом генерал сказал:

– Вот что, Александр, я доложу государю о твоих соображениях, поскольку это некоторым образом меняет наше представление о ситуации. Будь на месте, в Москву пока не возвращайся, завтра я передам тебе решение через Обручева.

Назавтра я, как и приказано, появился в Главном Штабе, дежурный сказал, что я могу находиться на своем месте в разведывательном отделе, так как «ревизоры» навсегда съехали. Зашел к адъютанту Обручева, чтобы знали, где меня искать, до полудня слонялся из угла в угол и глядел в окно, не зная чем себя занять, а вдруг примут решение отменить экспедицию, а я уже настроился на поход. А, будь что будет, сдам расшитый мундир и уйду со службы, займусь своим заводом, буду строить новые цеха, поселок для рабочих, стану кем-то вроде Морозова, а то и меценатствовать начну вроде Саввы Мамонтова, картины скупать, вот вроде в это время во Франции импрессионисты по цене уличной грязи (то есть стоимости холста и красок). Соберу приличную коллекцию, надо, конечно, продвигать новую моду, но с этим я как-то справлюсь, по примеру брата Ван Гога (говорят, что больше усердствовала жена брата, отдавая работы художника различным музеям бесплатно), но пример – налицо. Наконец, в четверть пополудни раздался звонок, и адъютант пригласил меня к генералу.

– Да, Александр Павлович, развили вы деятельность, все Военное министерство с утра ваши планы обсчитывает – личное поручение Ванникову от государя. И мы, Главный Штаб, тоже пришли к выводу о вероятности войны Абиссинии с Италией. Так что миссия ваша меняется, и вы получаете более широкие полномочия. В помощь вам будет выделен военный интендант министерства, он направится в Одессу, чтобы там не задерживали формирование груза и от нас – офицер Главного Штаба, капитан Акинфиев Валерий Сергеевич, ваш помощник по военно-стратегическим вопросам. Все, что вы заказали интендантам и еще закажете, будет идти по бюджету Военного министерства, кроме того, вы получите 8 горных орудий калибром 2,5 дюйма конструкции Барановского, со складным стальным лафетом, приспособленные для транспортировки во вьюках. Орудия приедут с расчетами, которыми будет командовать артиллерийский офицер – барон фон Штакельберг Людвиг Матвеевич, штабс-капитан. Все необходимое артиллеристы будут транспортировать в Одессу сами.

Еще Обручев заметил, что не все в Министерстве и Штабе разделяют мою точку зрения. Основные аргументы против: итальянцы оказывали помощь Менелику против сомалийских племен на юге и против суданцев на западе его страны, поскольку Абиссиния находится в исламском кольце. Если с сомалийцами удалось справиться благодаря их раздробленности и племенной разобщенности, то суданцы спаяны учением Махди и представляют собой не только военную силу, но и оказывают негативное религиозное воздействие на подданных негуса, исповедующих ислам. С точки зрения этих офицеров, Менелик уважает своих итальянских союзников и не посмеет выступить против них.

Я возразил, что наши офицеры не учли того, что Италия не прочь продолжить свою экспансию в глубь материка, а это мало согласуется с мнением негуса о самом себе как самодержавном и независимом властителе.

– Тем не менее принято решение несколько усилить вашу экспедицию, даже если война не состоится, – ответил Обручев, задумчиво глядя в окно на кирпично-красный Зимний. – Иначе, при очевидной военной угрозе, этой экспедицией руководил бы генерал. Да и вам, Александр Павлович, лишняя вооруженная свита, надеюсь, не помешает. В любом случае весь избыток оружия назад везти вам не придется, оставите себе только штатное вооружение, пулеметы, пушки и бомбы будут даром государя негусу.

Пошел знакомиться с Акинфиевым, первое впечатление сложилось не очень-то: довольно высокомерный и заносчивый офицер, впрочем, обратив внимание на моего Владимира с мечами, он несколько сбавил апломб, но все же во всем его облике читалось непонимание того, что его поставили под начало какого-то статского. Ладно, посмотрим, что ты запоешь, капитан, когда увидишь меня в статусе полномочного посла. Для начала – отдал ему указания по комплектованию вооружения и снаряжения, обязательно – подбор подробных карт района. Вот этим-то и сбил спесь со штабиста, оказалось, что никаких карт и кроков[92] для Абиссинии просто не существует. Тогда напряг капитана составлением примерного маршрута следования по гражданским источникам, велел прочитать все об Абиссинии и представить мне докладную записку на московский адрес не позднее, чем через две недели.

Приказал составить примерную схему с указанием населенных пунктов, расстояния между ними, источников воды и состояния дорог (думаю, что вряд ли справится, но пусть попробует). Сказал, что я уже был в Географическом обществе, но пусть сам туда зайдет, вдруг ему повезет больше, чем мне. Узнав, что капитан свободно владеет французским и английским, попросил прочитать соответствующие иностранные источники, опубликованные воспоминания и дневники путешественников по Африке. Экспедиция на контроле у государя, поэтому все плюшки и плюхи будут соответственные: или грудь в крестах, или голова в кустах. Это еще больше нагнало тоски на капитана, судя по появившемуся в его глазах отчаянию, боюсь, как бы он не отказался под благовидным предлогом от нашего предприятия.

Вернулся домой и застал там портного, мило беседующего с хозяйкой за чашкой чая с вареньем о тайнах кройки и шитья. Он привез готовый парадный мундир, вицмундир и летний белый мундир с укороченным летним пальто, фуражку летнюю, треуголку и лаковые штиблеты с белыми перчатками. Сразу прикрепили на правую сторону парадного мундира два ордена – Владимира с мечами и Станислава (нет, все же надо прикупить дубликат Владимира с мечами, а то снимать замучаешься, его же и с сюртуком положено носить, и с вицмундиром тоже). На рубашку со стоячим воротником «а-ля Георг V» повязал новую «Анну» на шейной ленте. Надел треуголку, причем неправильно, портной показал, как надо – острым краем вперед, как клювом. Лаковые штиблеты с перчатками дополнили образ посла великой державы. Посмотрел на себя в зеркало – все блестит и переливается (рассчитано на большие залы со свечами, отражающимися в зеркалах), а вот как это будет выглядеть в пыльной африканской степи (может быть, там придется вручать верительные грамоты) – ума не приложу. Все же в этом посольском мундире есть что-то швейцарское – не от страны, а от профессии: так и хочется самому себе дать «на чай». Портной позвал хозяйку, пусть оценит женским взглядом, не иначе хотел покрасоваться своей работой перед вдовушкой, старый черт!

– Ах, Александр Павлович, – пропела глубоким контральто[93] хозяйка, – как вам идет этот мундир! Вы будете иметь колоссальный успех у дам!

Да уж, посмотрим, какие там дамы, скорее всего такие, что без слез не взглянешь, и быстро прочь побежишь, чтобы не догнали. Слышал я, что в Африке ценятся толстые женщины, как раз такие, каких я не люблю, так что, не дай бог, это пожелание сбудется. Так как «построение» мундиров вместе со всеми причиндалами было предварительно оплачено МИДом, вручил портному красненькую, после чего он с удовольствием помог мне сложить и упаковать в чемодан это чудо и «последний писк» портняжной моды. Забрав свои чемоданы и распрощавшись с хозяйкой, отправился на вокзал и поздно вечером следующего дня был в Москве.

Глава 12

ДОБРОВОЛЬЦЫ

Приехав в Москву, позвонил с вокзала на Рогожскую, поскольку сименсовский аппарат уже должны были установить (дед так и не распорядился об установке телефона, считая его ненужной игрушкой). Трубку взял дворецкий и сказал: «Алё» – надо же, быстро выучился, хоть и старик. Он меня не узнал – первые аппараты меняли голос достаточно сильно, хотя «Сименс» был получше «Белла». Но, признав, сказал, что у нас все в порядке, дом постоянно охраняют два охранника (просил их вернуть на службу), кухарка приходит всем готовить, а горничная – убирать.

Я погрузился в заботы по подготовке экспедиции, не забывая о заводских проблемах. Поехал в банк, положил туда деньги из домашнего сейфа (меньше соблазна лихим людям его вскрыть) и завел отдельный счет в 400 тысяч рублей на нужды завода и строительство с доступом к нему только совместно двух лиц – управляющего заводом и душеприказчика. На счете, вместе с переложенными из дедовского сейфа средствами, осталось 250 тысяч ассигнациями и почти 300 тысяч рублей в золотой монете. Зная, что скоро Витте переведет все с серебряного рубля на золотой (что часто представляют в виде особой заслуги будущего премьер-министра), причем золотая русская монета при этом «похудеет» почти на треть, например ходовой 10-рублевый червонец – с 11,61 г чистого золота при Александре III до 7,74 г при Николае II, решил перевести все оставляемые ассигнации в золото, причем половину – во французские франки. До этого спросил, как выгоднее купить французское золото – на ассигнации или на русские золотые монеты. Выяснилось, что из-за падения курса франка рубль укрепился, то есть сейчас выгоднее избавиться от ассигнаций (кто знает, что там за год произойдет, чего еще Витте учудит, история уже пошла немного другим путем, а золото – всегда золото), поэтому дал поручение банку перевести 170 тысяч ассигнациями в золотые франки, без разницы, 10- или 20-франковыми монетами. Решил, что 80 тысяч потрачу на экипировку отряда, и есть у меня идея, как можно сэкономить.

Позвонил на завод управляющему (многие подмосковные города и поселки, где были заводы, по просьбам промышленников и при их участии, связали телефонными линиями со столицей еще начиная с 1885 года), договорился о встрече завтра, потом попросил телефонировать мне начальников цехов – Мефодия Парамонова и Василия Егорова, не позднее чем через час. Попросил дворецкого пригласить купца-душеприказчика на обед. Дворецкий принес письмо от Лизы, курьерское, дошло быстро. Лиза сообщала, что у нее все хорошо, она проверила пробы в лаборатории Мечникова в его присутствии, так как сама недостаточно еще владеет техникой бактериологического посева. Тестовые штаммы: стрепто- и стафилококки, а также кишечная палочка. Получены очень интересные результаты – пробы I и III показали сходные результаты в отношении угнетения роста грамположительных стрептококков, чуть хуже – стафилококков, а проба IV хуже угнетала рост стрептококков, чем I и III, зато лучше действовала на стафилококки и, что самое главное – угнетала рост грамотрицательной кишечной палочки. Понятно, что I и III – это СЦ, а вот новый препарат… Да, он хуже действует на стрептококки и вроде как угнетает «хорошую» кишечную палочку, что другой исследователь отнес бы к отрицательному воздействию. Но! Кишечная палочка была выбрана как модель грамотрицательного микроорганизма, значит, теоретически препаратом V можно лечить, например, кишечные инфекции, включая дизентерию, да и та же холера – грамотрицательный вибрион. Это открывает широкие перспективы! Надо продолжать исследования, скорее всего, ребятам удалось синтезировать сульфадиме-токсин, а может, уросульфан или норсульфазол. Дальше «попытал» Андрея Андреевича, но, к сожалению, кроме названий препаратов, он ничего не помнит, но одно ясно – это новый сульфаниламид, более продвинутый по показаниям и интересный с точки зрения медицинского применения. Два других потенциальных препарата никакого угнетения роста тестовых бактерий не выявили.

Еще один сюрприз – с противотуберкулезными препаратами. Здесь также две пробы ушли в «шлак», два препарата дали сходный бактериостатический эффект – это ПАСК, зато препарат под номером 5 оказывал более выраженное действие на делящиеся бактерии туберкулеза, обладая бактерицидным эффектом (то есть он убивал их). Вот в отношении затаившихся, статичных неделящихся бактерий, препарат 5 не действовал. Отсюда вывод – ПАСК и № 5 нельзя употреблять вместе – вместо пользы будет вред. Но то, что в Купавне нашли бактерицидный препарат против туберкулеза – это прогресс (Андрей Андреевич подсказал «изнутри головы», что это, скорее всего, изониазид, который и в XXI веке считается препаратом первой линии и входит в список жизненно необходимых и важнейших лекарственных препаратов).

Так что Вознесенского и Парамонова можно поздравить: вот учредит Нобель свою премию (а если не учредит?) – это «нобелевка» по медицине.

Ага, вот и один из нобелевских лауреатов звонит (а может, «степановских», вот если разбогатею на ТНТ, то учрежу премию имени себя, любимого и родного, шучу, тогда уж в память деда). Рассказал ему результаты, обещал прислать Петю с заветной бумажкой с шифром пробирок. Новости хорошие – запустили все реакторы, все работает, как надо, и ПАСК сыпется в стакан. Сказал, чтобы срочно отправляли, сколько есть, в Питер, иначе там испытания встанут, а перерыва в приеме быть не должно. И пусть в Питере из Гостиного двора сразу в Академию телефонируют о том, что препарат появился. Заодно отправьте СЦ – они в нем нуждаются. Мефодий Парамонов сообщил, что для СЦ готовятся запустить еще два реактора – спрос очень большой, приезжают прямо на завод и сметают то, что есть, чуть не из реактора, так что придется и новые делать.

Потом стал говорить Егоров, я ему сразу о Панпушко сказал. Помолчали, он спросил, как это случилось?

Я рассказал, опять помолчали, потом он продолжил, что запустили еще три реактора, а спрос не удовлетворен, пятый реактор уже некуда ставить: в цеху не повернешься – везде опасная зона отмечена. В цеху СЦ только два реактора опасные, там еще пройти можно, а у него – все, больше некуда. Я сказал, что уезжаю на год, доверенность на счет у управляющего, его контролирует мой душеприказчик, из староверов, дедов приятель. По всем вопросам обращаться к управляющему, я его предупрежу, что ТНТ и СЦ – приоритетные производства и там все нужды должны удовлетворяться в первую очередь. Если будет пять, шесть и больше реакторов, то один выводится на профилактику, смотрят состояние стенок изнутри, контрольных приборов, потом он включается и из цикла выводится следующий по графику – и так по кругу. Пусть лучше один реактор стоит все время, но будет в сто раз хуже, если он взорвется.

Тут прибежал Петя и прочитал цифры, они сошлись с моими наблюдениями на сто процентов. Поздравил его и Мефодия, сказал, чтобы готовили привилегию и патент в европейских странах, на № 5 и № 4. Условия такие же, как с дедом – то есть им выплата по три тысячи за каждую привилегию, каждому выйдет по шесть тысяч после того, как привилегия передается мне.

За обедом поговорил с душеприказчиком, он согласился за 1500 рублей в год присмотреть за управляющим и, если надо, съездить с ним в банк, а также вести свой приход-расход по счетам. Я сказал, что приход в банк должен тратиться только на строительство новых цехов. После того, как душеприказчик ушел, попросил дворецкого отправить телеграмму Черновым в Нижний Тагил, о том, что ТНТ делают и сколько им его надо, а также пригласить послезавтра наиболее именитых купцов старой веры к нам на обед (из тех, кто в Москве, конечно). Дворецкий сообщил, что Иван доехал до места – его хозяин прислал письмо, дал распоряжение перевести ему 1900 рублей. Николаю дали 5 лет каторги и потом 10 лет поселения в Сибири. Присяжных он не убедил и не разжалобил: один из них, купец, даже сказал, что вдвое за такие художества над родственниками надо давать к тому, что прокурор попросил. Журналисты были на суде, но никто ничего не написал, кроме какой-то газетенки, которая, если напишет, что это – черное, то на самом деле, значит, что это – белое.

На следующий день сообщил управляющему, что уезжаю на год, счет на 400 тысяч в Купеческом банке в его распоряжении, но снимать деньги оттуда он может только вместе с душеприказчиком, он же контролирует движение средств по счету. Спросил, как идет строительство, получил ответ, что все идет даже с опережением плана в две недели, до снега точно закончат крышу, двери, окна, пол и можно устанавливать оборудование. Попросил особое внимание уделить ТНТ и СЦ, на что управляющий согласился и сказал, что эти два цеха приносят практически всю прибыль – раз в пять больше того, что текстильные заводы приносили в лучшие годы. Предложил изыскать возможности площадей под новые реакторы СЦ и ТНТ, пока есть спрос, пусть даже в тех цехах, которые прибыли не приносят, а людей из этих цехов переучить на выпуск новой продукции, причем начать это завтра же! И так делать всегда – не допускать простоя и расширять производство, если есть спрос. Но не забывать про безопасность – средства защиты и вывод одного реактора на профилактику по графику. Егоров знает, как это делать, и поделится со всеми, у кого опасное производство. Егорову заплатить в качестве премии 500 рублей, а всем, кто работает в цехах по выпуску лекарств и взрывчатки – увеличить жалованье на 20 процентов против имеющегося: тоже на это написал бумагу-распоряжение. Управляющий показал свой гроссбух, я не нашел никакой крамолы – все аккуратно и подробно. Сообщил ему по поводу привилегий – пусть оформляются за счет завода, изобретатели – Вознесенский с Парамоновым, но они передают все права мне (должно быть нотариально заверено). Патенты во всех крупных странах, как обычно. Сказал, чтобы платили жалованье дворецкому, кухарке и горничной, а также одному охраннику в доме, столько же, сколько и раньше. Дворецкому выделить премию 200 рублей единовременно и выдавать деньги на продукты и мелкие расходы дополнительно 50 рублей в месяц, а в ближайший месяц, пока столоваться будет гораздо больше народу – 400 рублей, если потребуется ремонт в доме, то пусть пишет бумагу. Написал распоряжение, что за дополнительные хлопоты увеличиваю жалованье управляющему еще 1500 рублей в год. Пусть покажет ее душеприказчику, когда поедет в банк и снимет эти деньги для себя.

Потом поехал к нотариусу и оформил на Лизу все движимое и недвижимое имущество вместе со счетами в случае смерти или моего отсутствия в течение семи лет. Написал ей письмо с просьбой изучать микробиологию, связываться с моими химиками Воскресенским и Парамоновым, если что нужно по науке и химической практике. Я же уезжаю на год-два туда, откуда письма могут и не приходить или идти долго. Сообщил о завещании на ее имя – один экземпляр будет в бюро у деда в кабинете, другой – у нотариуса. Да, в бюро я и нашел последний вариант завещания, оно практически сверху лежало. Дед знал, что сейф опечатают и начнется тяжба, все могут переругаться, а так – вот оно, а второй экземпляр у нотариуса.

Затем был обед с именитыми купцами старого обряда. Надел мундир с орденами, но не посольский, а тот, в котором уже меня здесь привыкли видеть. Сказал, что по приказу царя еду в далекую страну, где живут с библейских времен братья наши во Христе, вера их древнее нашей на шесть веков и похожа на ту, что у нас старым обрядом называется, хотя и отличия есть. Живут они в окружении басурман, и моя задача будет защитить их и басурман прогнать. Если мне это удастся, то будет мне награда от обоих государей. И хочу я, господа именитые купцы, попросить разрешения в ту землю переселиться христианам – поборникам старой веры отцов наших и дедов. Но прежде, чем это сделать, я должен знать, что земля эта вам понравилась и люди старой веры готовы ехать целый месяц сначала пароходом, а потом на конях и ослах. Поэтому я попросил разрешения у нашего царя поехать со мной пяти десяткам людей: пусть сами посмотрят на угодья, реки и леса, можно ли пахать и скотину разводить.

Земля там может родить два раза в год, зимы не бывает вовсе, но летом жарче, чем у нас, хотя терпимо. От моря чугунку проведем, на речках запруды поставим, будут озера с водой. Проезд и одежду, а также винтовку с патронами каждому, кто умеет стрелять, я беру на себя, лошадь или большого осла – тоже. Ослы там выносливее лошади и груза могут везти в два раза больше. От уральских и сибирских промышленников хотелось бы иметь двух-трех рудознатцев, лучше, если настоящих маркшейдеров. Вперед предпочтение будет даваться молодым и сильным, умеющим обращаться с оружием, так как пока край не очищен от басурман и надо будет отбиваться, если нападут. Лучше, если в поход пойдут казаки старой веры, что были в походах, справные хозяева, способные выгоду свою увидеть. Собирать людей буду здесь, жить они будут на первом этаже дома, столоваться тоже здесь, а потом через месяц-два соберемся и поедем смотреть новую землю. Сам я кладу 50 тысяч своих денег, если кто готов поучаствовать в этом – прошу присоединиться. Во всяких передрягах я бывал, царь меня наделил за это дворянством, чинами и орденами, доверил и это трудное дело. Вернуться планирую через год-полтора, вот тогда и люди ваши сами расскажут про новую землю.

Купцы помолчали, потом встал седобородый дед высокого роста, с солдатским Георгием и сказал, что вносит 20 тысяч и человека пришлет – придет завтра, посмотришь, мол. И дальше пошло – вносили от 3 до 25 тысяч, одного рудознатца уже обещали, говорят, что землю вглубь видит, другие обещали казакам знакомым отписать, что в походах бывали и фунт лиха видывали. В общем, дело прошло не зря, собрал больше 100 тысяч: кто наличными, а большие суммы – я мой старый счет лабораторный дал, обещали перевести в течение ближайших дней. Я все аккуратно записал, от кого и что получил, кого прислать обещали – на людей минимум два десятка обещаний дали, с тем пока и распрощались.

Через два дня появился семиреченский подъесаул Нечипоренко Аристарх Георгиевич. Рассказал ему про поход, его цель и задачи, заказанное дополнительное вооружение. Есаул одобрил количество боеприпасов, сказал, что драгунки у них свои, пристрелянные, и патроны по 180 штук на ствол имеются, шашки тоже, но от финских ножей хорошей стали он и его люди бы не отказались. Обсудили с ним потребности полусотни, потом я увеличил количество вдвое (артиллеристы, как было сказано, будут со своим). Составили список палаток, войлока на подстилки – считай постели, одеял, седел, в том числе на сотню мулов, запас подков на лошадей и поменьше – на мулов, ковочный, шанцевый, плотницкий и прочий инструмент, всякую утварь, баклаги большие и малые для воды, рацион, сказал казак, он сам рассчитает и надвое помножит. Фураж в четырехкратном размере по пустынному расчету, то есть еще на две-три сотни мулов. Спросил, есть ли там охота, то есть надо взять три-четыре ружья и охотничий припас.

Рассказал ему про наше «секретное оружие»: ручные бомбы и тарантасы с пулеметами. Казак заинтересовался и хотел посмотреть, но я ответил, что раньше Одессы не получится, а там на полигоне я научу, как обращаться с бомбами.

Лошади свои, под седлом и заводная, приучены к пустыне и полупустыне, могут и в горы карабкаться, понятно, что не на кручи, но, если ишак где пройдет, то и семиреченская казацкая лошадка тоже. «Врет, поди», – подумал я, но подъесаул производил впечатление серьёзного мужика: лет сорока, черная борода с проседью, кожа лица обожжена солнцем и загорела до черноты (сущий эфиоп), коренастый, из тех, про кого говорят «косая сажень в плечах» (силищи, наверно, неимоверной, лошадку свою семиреченскую поднатужится и понесет). Говорит уверенно, негромко, но, чувствуется, что, если рявкнет, то у ослушника душа в пятки уйдет. В общем, Ермак Тимофеевич и отец-командир, судя по всему, и в хозяйстве разбирается, – забрал наши прикидки и сказал, что сам напишет. Потом мы пообедали в дедовой столовой, я предупредил, что дом старого обряда и водки здесь не держат, даже для уважаемых гостей, но Аристарху обед и так понравился, даже добавки попросил. А потом я ему показал, где его комната, и казак прилег отдохнуть с дороги и подумать о походе.

Утром пришел первый десяток кандидатов в «охотники» – так здесь называли волонтеров-добровольцев. Спросил, кто рудознатец, вызвался тщедушный мужичонка. Я его стал расспрашивать, как искать золото, и с первых слов понял, что «народный умелец» несет чушь. Спросил, есть ли в Москве золото и конкретно в этом дворе.

– Как не есть, батюшка, – ответил «колдун», – золотишко-то почти везде есть.

– Ну, коль везде, покажи, где оно здесь.

Рудознатец вытащил рогульку и ну ходить кругами по двору (я еще вчера закопал здесь червонец и приметил место, так «рудознатец прямо по нему уже пару раз со своей рогулькой прошел). Когда мне уже надоело топтание и я хотел прекратить цирк, «рудознатец» встал как вкопанный посредине двора и сказал: «Здесь!»

– Да ну! – удивился я и попросил принести лопату, а вдруг и впрямь клад!

– Нет, батюшка, лопатой не возьмешь, здесь оно глубоко, версты две копать вглубь надоть.

– Это же надо, на две версты вглубь видишь! – притворно изумился я. – А на вершок?

– А на вершок его здесь нет, барин, только на две версты.

Я подошел к условному месту и выкопал червонец, показал его всем и велел: «Гоните его в шею!»

«Народный умелец» не стал дожидаться, пока его вытолкают взашей, а подхватился и под улюлюканье и громкий свист зрителей кинулся бежать. Я обернулся посмотреть, кто так молодецки свистнул, и не ошибся – на крыльце стоял привлеченный спектаклем подъесаул.

– Доброе утро, Аристарх Георгиевич, – поздоровался я с офицером, – не будете ли столь любезны поприсутствовать при экзамене охотников в экспедицию.

Офицер согласился, построил всех в шеренгу и попросил выйти из строя тех, кто служил в армии: вышло шесть человек. Пока подъесаул выяснял обстоятельства службы каждого, поговорил с оставшимися на предмет, кто что умеет. Один был телеграфистом, другой – помощником аптекаря, третий – сапожником, а четвертый ничего не умел. Потом попросил подтянуться на моем турнике: телеграфист подтянулся пять раз, сапожник – четыре, двое только могли висеть. Спросил, кто умеет ездить на лошади – никто (я сам два дня назад только начал ездить в Манеже на смирной кобылке), а стрелять – телеграфист стрелял из ружья «Монте-Кристо» один раз.

Спросил, почему в экспедицию хотят, телеграфист сказал, что любит читать про приключения, двое – что интересно чужие края посмотреть (туристы за бесплатно), четвертый: «Тятя велел» (это тот, что ничего не умеет). Спросил: «А тятя у нас кто?» Ответил, что купец Воробьев. Фамилия показалось знакомой, хоть и распространенной – так и есть, посмотрел в блокнотике список жертвователей: Воробьев Иван Егорович – 10 тысяч. Это что же, деньги заплатил, чтобы сынка на съедение дикарям отпустить или, может, другим способом из мальчика мужчину сделать не получается. Ладно, у нас не воспитательный дом и не лагерь скаутов. Записал фамилии имена и адреса и сказал, что, если надо, их позовут на второй тур испытаний (сто процентов, что не позову) в течение месяца.

Потом пошел посмотреть на результаты отбора Нечипоренко. Сначала поговорил с теми, кого забраковал «Ермак Тимофеевич», и правильно сделал: из нижних чинов, трое – безынициативные «немогузнайки», один еще ничего, головастый, но ходит с трудом – артрит. Подошел к оставшемуся – высокий, с усами, видна военная выправка, представился как отставной поручик Львов Евгений Михайлович. Уволен по ранению, полученному при взятии крепости Геок-Тепе отрядом генерала Скобелева, находился в колонне полковника Куропаткина (того самого, который вскоре возглавит Генштаб). На вопрос, что делает в Москве и откуда узнал об экспедиции, сказал, что служит в охране у одного из здешних купцов, сопровождает со своими людьми ценные грузы, ездит до китайской границы и обратно в Москву.

– Евгений Михайлович, а не помешают ли вам последствия ран ваших в дальней экспедиции? Насколько вы готовы к ней и почему выбрали сей путь?

– Александр Павлович, меня ничто в Москве не держит, семьи у меня нет, я и так «перекати-поле», а ранам этим более десяти лет, заросло все давно. Из рассказа моего хозяина я сделал вывод, что путь свой вы держите в Левант или Магриб[94]. С верблюжьими караванами по пустыне я ходил, в отряде Куропаткина их было восемьсот, почти столько же, как и людей, так что опыт таких походов у меня есть.

Ударили по рукам, положил я ему жалованья за экспедицию 700 рублей с моим снаряжением и продовольствием, выдал авансом 200 рублей, поручик расписался в получении и подписал бумагу о том, что он проинформирован об обстоятельствах похода, что в случае ранения, требующего лечения, получит от 100 до 500 рублей вспомоществования, в случае гибели – семья получает его трехкратное годовое жалованье, на что поручик ответил, что никого у него нет и никакого адреса он оставить не может.

Пригласил господ офицеров позавтракать, а всех прочих поблагодарил и отпустил. Потом принесли почту, в том числе конверт из Петербурга от капитана Главного Штаба Акинфиева и телеграмму от купцов Черновых. Черновы просили четыре пуда ТНТ. Позвонил в Купавну, там ответили, что на складе почти десять пудов, но из них восемь уже забронировано. Попросил оставить четыре пуда за мной (пока кто-то другой приедет, два пуда точно наработают) для постоянных партнеров и сообщить им о готовности – дал адрес конторы Черновых. Прошел в кабинет, вскрыл конверт от Акинфеева, попросив принести сюда кофе и бутерброды. К отчету прилагалось письмо, в котором капитан сообщал, что, оценив климат Абиссинии, он, по состоянию здоровья, не может принять участия в экспедиции. В связи с этим он подал рапорт генералу Обручеву, и рапорт был им принят. «Что же, – подумал я, – похоже, капитан зарубил себе карьеру, если у него, конечно, нет мощных покровителей». Посмотрел его кроки, Акинфеев рассчитал путь в 820 верст, по 40 верст ежедневного перехода с 10 дневками. Одна переправа через брод, достаточно сухой в это время года, корма в горах для мулов достаточно, фураж необходим только в пустыне на 7-дневный переход. Водопои есть приблизительно через два-три дня пути. Потом вернулся в гостиную к офицерам, вовсю вспоминавшим былые походы и нашедшим даже общих знакомых, пригласил их в кабинет обсудить план. Рассказал о нашей экспедиции поподробней, часть подъесаул уже слышал, но ничего, послушает еще раз. Потом показал выкладки, сделанные штабным. Поручик их сразу раскритиковал: во-первых, 40-верстный переход в пустыне для двух-трех больших караванов, движущихся в прямой видимости, невозможен, хорошо если будет 30 верст в день; второе – если будет сотня и более лошадей, то на водопое они выпьют всю воду, не оставив ничего для мулов, верблюды в этом случае как-то перебьются, но и им нужно «заправляться» вдоволь раз в неделю. Выход – двигаться тремя караванами с интервалом в дневной переход, при этом за сутки вода в колодце или копанке[95] успеет набраться. В случае нападения на один караван летучий отряд из другого каравана может оказать помощь каравану, подвергшемуся нападению. Конечно, есть вероятность, что разбойники нападут сразу на три каравана, но тогда это должны быть шайки в несколько сотен или даже тысячу человек. Я рассказал про пулеметные тачанки, поручик заинтересовался, сказал, что хотел бы посмотреть, но я его разочаровал – только в Одессе, куда должны прийти пулеметы. А вот по поводу повозок под тачанки, с крепкими колесами, какие будут соображения? Соображения были, как у меня – подрессоренная бричка, как бы сказали в двадцать первом веке, с «усиленной подвеской», попросил включить в список две такие «приблуды» с запасными колесами и упряжью. Потом начали просматривать список, составленный Нечипоренко ночью, кое-что туда внесли еще. Осторожный Львов сказал, что у него есть сомнения насчет повозок в пустыне, и лучше верблюдов для этого еще ничего нет, время показало, что он был прав. Тем не менее через два часа список был готов, Львов вызвался его переписать набело и отправить в штаб с почтамта скорой почтой, на что я дал ему денег и отпустил, дав еще одно секретное поручение с учетом выделенной суммы и сказав, что он может перебираться к нам, составив таким образом первоначальный состав штаба похода из нас троих. Больше никого из добровольцев в этот день не пришло, и я подумал, что мне будет трудно набрать пятьдесят человек, как я намеревался. С другой стороны, чем мне могли помочь московские староверы, надо в станицы, на Урал слух пустить, с другой стороны, зачем казаку ехать куда-то – у него и дома все есть. Вот крестьян и мастеровых переселить! Съезжу-ка я на днях в Купавну, поговорю со старообрядцами-текстильщиками, а вдруг заводишко в Абиссинии удастся построить, и будем в русский ситец всю Африку одевать! А что: местной конкуренции нет, рынок сбыта – достаточный, в одной Абиссинии в то время 30 миллионов населения. Сырье – хлопок в Африке хорошо растет, можно и свои плантации завести, и кофе там знатный – лучшая арабика оттуда. Бананы три урожая в год дают, это на западе страны, конечно, там сельхозрайоны, а вот по поводу картошки и пшенички – не знаю, особенно с первой, да здесь ее и сейчас-то не очень едят, хлеб – основная сельская еда. Кукурузу, что ли, выращивать, – вот Никита Сергеевич бы порадовался…

Пока я так размышлял, вернулся поручик, на этот раз – при форме с орденом Святого Станислава с мечами, медалью «За взятие штурмом Геок-Тепе» и анненским темляком[96] на шашке. Весь его скарб умещался в одном чемодане, и я попросил дворецкого отвести ему комнату в доме, сам же надел форменный сюртук с «Владимиром» и «Анной» и стал ждать. Ждать пришлось недолго, и в комнату вошли по очереди, соблюдая старшинство, оба моих новых соратника, одетые по форме, с орденами. Сначала по случаю прибытия и зачисления в отряд представился Нечипоренко (я заметил у него Станислава с мечами и Анну – оба ордена третьей степени, на колодках), потом – Львов, молодецки щёлкнув каблуками начищенных до зеркального блеска сапог. Я поздравил их с прибытием и выразил уверенность в успехе нашего предприятия, коль у меня есть такие боевые соратники.

Потом пригласил офицеров к обеду, а к семи пополудни пригласил в баню, сказав только, что сначала там моей рукой займется местный знахарь, а потом мы сможем вдоволь попариться. Попросил кухарку принести нам холодного кваса, стаканчики, квашеной капустки, огурцов, порезать буженину и хлеб, как уйдет травник, накрыть в бане и пригласить господ офицеров попариться, я их там останусь ждать. Мы славно попарились и посидели, завернувшись в простыни наподобие римских патрициев, поручик захватил с ледника бутылку водки, что я велел купить в городе, когда он ходил на телеграф (это и было «секретным» поручением).

– Александр Павлович, – сказал Львов с довольной улыбкой, разомлев от пара и выпитой водочки, – ну, вы прямо как баба-яга, – баньку истопили, накормили, напоили, когда в печь-то сажать будете?

– Да вот, Евгений Михайлович, чем раньше, тем лучше, в африканскую-то печь пожаловать, – в тон ему ответил я. – Сезон дождей закончился, вода на водопоях и в колодцах не пересохла, жара спала, самое время было бы выступать через месяц, но нет еще ничего.

Потом господа офицеры покурили на воздухе, я же пошел в дом, сказав, чтобы они приходили пить чай. За самоваром скоротали вечер, из рассказов Львова я понял, что во время похода генерала Скобелева он приобрел солидный опыт походной жизни в пустыне, и предложил возглавить набор добровольцев, пока я буду ездить по делам, сказал, кого я хочу видеть в отряде. Врач у нас есть, интендант должен появиться в Одессе и дать мне телеграмму, вот штабиста у нас нет, а как у вас, Евгений Михайлович с опытом штабной работы? Если из Главного Штаба никого не пришлют вместо отказавшегося ехать офицера, придется взвалить ее на вас, если Аристарх Георгиевич не возражает?

Львов ответил, что некоторый опыт есть, так как быть рядом с таким штабистом, как Куропаткин, и не научиться у него ничему, это надо было быть полным дураком. Вот и славно, подумал я, поеду завтра в Купавну.

В Купавне мне удалось «завербовать» двух братьев, мастеровых-текстильщиков, оба старого обряда, с бородами, тот, что повыше – Матвей, пониже – Иван, из деревни – крестьянский труд знают и в Купавне с хозяйством отцу и старшему брату помогали. Только здесь им как-то не светит: землицы не дадут, дом делить – тесновато уже, с работой на ситцевой фабрике сейчас плохо – сбыт плохой, склад затоварен, цех простаивает. Со мной поедут, много хорошего обо мне слышали, и то, что заработать людям даю, предложил им за поход 200 рублей каждому с харчами и одеждой, согласились и бумаги подписали, по 25 рублей аванса им выдал. Стрелять им не приходилось, не охотники, а вот верхом ездить – это запросто, да и по хозяйству они могут, кашеварить, что-то построить, плотничать – это умеют. Проверил – не врут. Сказал, что приглашу их в Москву через управляющего. Зашел к управляющему, спросил, почему не переводят ситцевый цех на выпуск лекарств и ТНТ, раз спросу на ситец нет. Управляющий, надо привыкать к его имени-отчеству, Николай Карлович, сказал, что урожай в центральных губерниях плохой, летом была засуха и предстоит голодная зима[97], поэтому крестьяне ничего не покупают, а они были основными покупателями ситца.

– Почему же никто не занимается переводом производства на СЦ и ТНТ?

Николай Карлович ответил, что реакторы почти готовы и проходят внутреннюю обработку, персонал обучается у соответствующих специалистов завода, и можно будет запустить реакторы через две-три недели, но часть рабочих и даже мастеров придется увольнять, так как на текстильном производстве работало в три раза больше людей, чем работает на СЦ и ТНТ, поэтому половину из них придется уволить. Люди об этом знают и уже ищут новую работу. Я сказал, что мне нужны люди для экспедиции и человек десять я мог бы взять, перечислил требования к кандидатам и попросил, нельзя ли собрать их быстро, пока я не уехал? Управляющий дал распоряжение и пригласил меня отобедать: не беспокойтесь, народ за это время как раз и соберется.

После обеда увидел перед крыльцом человек сто, почувствовал себя новгородским Садко, набирающим свою ватагу, вот только бочки зелена вина у меня не было и в морду бить я никого не собирался. Рассказал, что еду по заданию царя в новую землю – пересказал ту же легенду, что купцам рассказывал, после этого перечислил, что мне нужны люди здоровые, готовые терпеть жажду и жару, ездить на лошади верхом и так далее. После этого спросил, есть ли желающие – вызвалось человек двадцать. Побеседовав с каждым, оставил десяток, дал два рубля на дорогу каждому и велел прибыть завтра. Назавтра прибыло только восемь (потом выяснилось, что двух жены не пустили, устроили рев, деньги они вернули с теми, кто поехал). Пригласил господ офицеров, и началась проверка – отобрали трех, но я, поговорив с одним из забракованных по возрасту, велел его оставить – это был мастер с ситцевого завода, который не захотел переучиваться, сказав, что он-текстильщик и им и останется. Звали его Иван Петрович Павлов и был он похож на своего полного тезку, как его рисуют на портретах в 50-летнем возрасте. Он не только работал на предприятии с его основания дедом, хорошо его зная, но и по дому многое делал, корни у него были крестьянские, старообрядческие. Мне понравилась основательность старого мастера, его рассудительная речь, и я спросил:

– Иван Петрович, а что это вы в Беловодье-то собрались (слух прошел, что дед перед смертью велел мне страну Беловодье[98] отыскать)? Куда мы поедем, там готовых рек с молоком и медом нет, их еще сделать надо.

– Так что, я не понимаю, Александр Палыч, не глупой, чай, – ответил старик (какой он старик, ему пятьдесят с небольшим всего). – Да что мне здесь делать-то, дети выросли, старуха моя померла, невестки меня не жалуют, внуков нянчить не дают, говорят, я им головы бестолковыми сказками забиваю. А в походе я пригожусь, за скотиной ходить умею, ездить на лошади могу, стреляю хорошо – охотник я, раньше здесь много зайцев да утей было, а сейчас всех перебили такие стрелки, как я.

В общем, взял я Ивана Петровича на 250 рублей в год, дал ему 50 рублей аванса и сказал, что ружье ему будет (завтра пойду в охотничий магазин и куплю два ружья, патроны, патронташ и прочую амуницию). Офицеры отобрали еще пятерых, забраковав только одного. Таким образом, в отряде у меня уже девять человек.

На следующий день приехал старший из братьев Черновых, позвонил в Управление заводом, сказал, что сегодня со склада уральский промышленник Данила Иванович Чернов заберет четыре пуда ТНТ.

Данила Иванович рассказал мне новости об опытах металлургов, возможно, у них что-то и получится, а я ему в ответ о своем походе и сказал, что мне нужен человек, а лучше два, разбирающихся в горном деле. Чернов сразу смекнул, в чем дело, и спросил, а позволит ли тамошний царь поставить домну, если найдут качественный уголь и руду (я сказал ему, что точно там есть золото, а полстраны – горы, никто из геологов их не исследовал и не знает, что там есть). Ответил, что все будет зависеть от успеха похода, увидит абиссинский царь пользу, так что бы ему не дать нам разрешение на выплавку металла и выделку железных вещей: рынок – вся Африка, своего качественного железа там не делают. Поэтому могу и хочу взять с собой надежных людей, разбирающихся в горном деле, умеющих ездить верхом и себя оборонить, в случае чего. Чернов обещал мне таких найти. Поскольку в случае успеха металлургическая концессия – пополам, то с меня проезд, обмундирование, харчи, верховая скотинка и оружие, а жалованье и риски – от Черновых. Согласились, и купец сказал, что в течение недели людей пришлет.

Так и случилось, через пять дней у меня появилась целая геолого-металлургическая партия из пяти человек во главе с маркшейдером Кузьмичом. Привезли с собой инструменты и походную лабораторию в четырех вьючных ящиках. За это время я с офицерами сходил в охотничий магазин, и мы приобрели четыре двустволки: две подороже, две попроще, патронташи, пулелейки, запас пороха и свинца в дроби, картечи и слитках. Набрали еще 19 добровольцев, в основном из старообрядцев, которым рассказали об экспедиции в Беловодье родственники и знакомые. Народ вроде дельный и, главное непьющий и работящий, за себя постоять тоже умеют. Жалованье им положил по 200 рублей за экспедицию с учетом аванса, на тех же условиях, что купавенским мастеровым.

Из Одессы пришла телеграмма от нашего интенданта – титулярного советника Титова Михаила Титовича. Титов доложился, что получил десять пулеметов, бомбы, запалы, винтовки, револьверы и патроны. Поскольку у него не было охраны, все сдал под роспись в Одесский арсенал. Пришла заказанная мной разгрузка, но он ее забраковал и отправил обратно – брезент оказался гнилой, рвался даже руками. Пулеметные станки пока у него, он в них не разбирается, но железные колеса на месте и крутятся. Квартирует он в казарме и помещения готовы для приема людей, койки и матрацы завезены, помещение для хранения оружия тоже есть, под решеткой, глухие кирпичные стены, замки крепкие. Для господ офицеров за две недели можно снять номера в гостинице «Лондон», либо пусть живут в казарме, отдельное помещение разгородим на выгородки по две-четыре койки. Можно вызывать казаков и заниматься упаковкой. Ящики плотники начали делать здесь же, доски и рогожа хорошие.

Дал из штаба телеграмму интендантам Военного министерства, по поводу заявки, те ответили, что получили ее и начинают формировать отправку, закончат через неделю. Напомнил, что дело срочное и на контроле у государя, так что если через десять дней на адрес титулярного советника Титова, интенданта экспедиции, не будет телеграммы об отправке груза, то докладываю телеграммой генералу Черевину для доклада государю. Напомнил о браковке снаряжения моим интендантом, ответили, что нашли другого поставщика и заменят заказанное.

Отправил телеграмму в Главный Штаб генералу Обручеву, сообщил, что на днях выезжаю в Одессу принимать оружие, помещение нам выделили, интендант все уже оборудовал, прошу дать команду казакам и артиллеристам выдвигаться в Одессу, в Сабанские казармы (сам же я не могу сделать этого, они должны получить приказ командования о включении в отряд и подчинении мне как руководителю экспедиции). Нет ли другого штабиста вместо Акинфеева, который мог бы быть начальником штаба экспедиции и заниматься картографической съемкой. Есть ли какие новости от Агеева, и что творится в бывшем отделе, все тот же бедлам[99] или нашли кого нормального?

Генерал ответил, что команда казакам и артиллеристам будет, есть у него на примете штабс-капитан, холостой и жаждущий приключений, в помощь ему для топографической съемки даст опытного унтера, приедут они прямо в Одессу через неделю. Еще мне по рангу положен денщик, тоже прибудет с ними, старый опытный унтер, очень аккуратный и хозяйственный – так что буду доволен. Про Агеева ничего не слышно, а отдел организуют новый, правильный, так как предыдущий руководитель, тот, что подписал мой рапорт, полностью скомпрометировал и себя и своего покровителя.

Вот как, похоже, что и я сыграл свою роль в сборе компромата на великого князя Владимира Александровича в глазах брата. Не иначе эту многоходовку разыграли Михайловичи?[100] А я лишь был пешкой, которая, на свою беду, стремилась в ферзи, и ее надо было убрать с доски. Может, и подметные письма и резаные гужи – оттуда, подстава с гранатами – ведь точно его. Естественно, Владимир Александрович и без меня много где дров наломал и наследил, но вот то, что «юное дарование» затирал, то есть меня – в вину ему точно поставили. И правильно, неприятная личность, в нашей-то истории он, посетив больного брата в Ливадии, вышел и громко сказал в присутствии детей: «Молитесь, император безнадежен», ну ладно Николай, он уже большой был, на Алиске своей жениться хотел, хотя все равно по умственному развитию – ребенок (после этой вести побежал в парк «драться», то есть бросаться шишками). Больному туберкулезом уже четыре года Георгию – 25 лет. Но там же реально дети были: Ольге – 12 лет и она заплакала, Михаилу – 16 лет, но для него было шоком узнать, что папа́ умирает, а ведь император еще месяц жив был[101]. Теперь, может, история по-другому повернется, в пользу Михайловичей, а там один авантюрист Александр Михайлович, будущий «августейший пират», чего стоит!

Весь мой отряд в количестве 32 человек, вместе с подъесаулом Нечипоренко и собранным добровольцами грузом (лаборатория, ружья и их личные вещи), выехал в Одессу. Я дал телеграмму доктору Афанасию Николаевичу о сборе в Одессе, и о месте, куда должны прибыть он, его помощник и их оборудование. Перевел интенданту Титову тысячу рублей казенных денег для организации размещения и питания личного состава, пока они не встанут на довольствие. Также три тысячи из моих средств были вручены поручику Львову с той же целью, только питание тридцати человек добровольцев – под его ответственность.

Справили сороковины по деду, встретил там и отца того самого юноши, который ничего не умел, и спросил отца, что же он дитё свое на такое рисковое дело посылал, там ведь не прогулка, сгинул бы парень с концами. Отец ответил с поразившей меня прямотой, что жизни научиться – это как научиться плавать, там специально на глубокое место бросают: выплывет – молодец, не выплывет – судьба такая… Возразил, что там рядом человек есть, который за шкирку вытащит, а купец Воробьев мне в ответ: «Вот я на вас и надеялся, а раз не взяли – воля ваша». Ну что ты с такими людьми будешь делать, я ведь не пасти его сына еду.

Глава 13

ОДЕССА

Перед отъездом из Москвы всем добровольцам справили форму по моим эскизам, так что еще в Первопрестольной появление на вокзале взвода бородачей в форме оливково-песочного цвета с множеством карманов, перепоясанных широкими светло-коричневыми ремнями, в коричневых крепких ботинках и оливково-песочного цвета широкополых шляпах вызвало нездоровый ажиотаж. Хорошо, что выезжали поздно вечером, и фотокорреспондентов не было, зато они отыгрались вовсю в Одессе. Я сказал, что всем надо говорить, что мы экспедиция и едем в Ливию искать золотые копи египетских фараонов. Рабочие и уральцы были очень довольны формой, щупали и мяли ткань, говоря, что ей сносу не будет. Я-то знал, что будет, поэтому и на локтях куртки и на коленях брюк ткань была двойная и простроченная. Ткань была плотная, к сожалению, ни о какой джинсе в России еще слыхом не слыхивали, поэтому взял самый толстый и плотный хлопок, что нашелся в Москве. Брюки и куртка были свободного широкого кроя, по типу формы «афганки-песочки», которая и была взята за основу, только я не стал делать нарукавные карманы (все равно никаких индпакетов еще нет, как и индивидуальных аптечек с промедолом), а на брюках не было наружных боковых карманов, только внутренние. Форма шилась из расчета на 50 человек: дополнительно к тому, что выдано, были взяты на каждого вторые шаровары и по двое рубах с нагрудными карманами из хлопковой ткани примерно того же цвета. Шляп-панам было взято еще три десятка – мало ли унесет ветром, хотя на ней был подбородочный ремешок. С дедовых складов привезли шесть пудов ТНТ в круглых шашках и два пуда СЦ, упакованного в пакеты из вощеной бумаги, а затем в матерчатые мешки по фунту. Взяли три штуки «царьградского шелка» – все, что осталось, штуку сукна и шесть штук разного ситца на показ и подарки. Все было уложено во вьючные ящики, сколоченные добровольцами.

Я приехал через четыре дня, задержавшись на сороковины, и застал в казармах только своих добровольцев и интенданта, оказавшегося совсем молодым человеком в круглых очках, вроде меня самого два года назад, я уже предпочитал прямоугольные очки слегка дымчатого цвета. Таких «оптических приборов» от полностью прозрачных в золотой оправе до почти черных в темной роговой у меня была полудюжина. Молодость интенданта не мешала ему быть нагловатым (ко мне это не относилось), пронырливым и слегка хамоватым в общении с чиновниками и торговцами всех рангов, что их вначале слегка обескураживало, а потом… Потом уже было поздно, батенька. Носил Михаил Титыч фатовские усики по моде того времени и прическу с боковым пробором, что вносило некоторый «бендеризм»[102] в его облик. В «красавице Одессе» он уже освоился, перенял особенности говора, и это его «щоб я так жил» уже звучало рефреном в казарме. Староверы его побаивались и сторонились, переодеваться в нашу форму интендант наотрез отказался, как до этого отказался поручик Львов.

В Одессе на формирование конвоя и под склад груза нам отвели часть Сабанских казарм, что на Канатной улице. Сами казармы – огромное здание длиной 140 метров, которое видно чуть не со всего города. Нам отвели обширное помещение, четыре казармы на 50 коек, и четыре таких же помещения под склад, забранные решетками, в одном была отдельно зарешечена часть со стойками под оружие и железными шкафами под боеприпасы.

Из всего оружия в казарме пока хранилось только два ящика с сотней златоустовских финских ножей, остальное Титыч сдал по описи в Арсенал и будет перевозить сюда, когда прибудут казаки. Нечипоренко с поручиком Львовым осмотрели качество ножей и остались довольны. Но первыми прибыли не казаки, а артиллеристы и сразу заполонили все своими вьюками, мешками, палатками, скатками, ящиками. Их старший фейерверкер, правда, быстро навел порядок, все складировал, а интенданту сказал:

– Не извольте беспокоиться, ваше благородие, мимо меня мышь не проскочит.

И тут же мимо него прошмыгнула здоровенная крыса, юркнув в прогрызенную под плинтусом дыру.

Батарея была построена во дворе, и ее командир, барон фон Штакельберг, отрапортовал мне о прибытии. Так, в моем отряде появилось 60 артиллеристов, из них 32 – это, собственно, орудийные расчеты. Каждое орудие разбиралось на восемь вьюков, да еще боеприпасы к каждому орудию занимали по 6 вьюков. К каждому орудию полагалось 4 ящика по 8 унитарных снарядов, половина – гранаты, половина – шрапнель, ящик был стандартный, вьючный, каждый весом 3 пуда. Я бы больше шрапнели взял, укреплений здесь не будет, а вот по толпе дикарей или по итальянской колонне на марше – шрапнель была бы в самый раз. Потом, когда стали считать, выяснилось, что барон все же взял двойной боекомплект, так что у нас было по 64 снаряда на ствол. Артиллеристы прибыли с сотней вьючных лошадей, оборудовали коновязь под навесом, я и глазом не моргнул, а лошадям налили воды и дали сено, а потом повесили на морды торбочки с овсом. Лошади были некрупные, коренастые и на вид казались выносливыми. Глядя на ряды помахивающих хвостами лошадок, я уже думал, как же они рассчитывают прокормить эту ораву четвероногих, да еще казаки прибудут с сотней своих лошадей. Может, барон не знает, что мы едем в Африку? Решил с ним побеседовать. Нет, оказывается, знает и книги доступные прочитал, Бертона и Спи-ка об открытии озер Экваториальной Африки[103]. К сожалению, он ничего не нашел про Абиссинию, но у Бертона есть упоминание о путешествии в Сомалиленд. Начитанный артиллерист, оправдывает поговорку: «красивый – в кавалерии, умный – в артиллерии, пьяница – на флоте, а дурак – в пехоте». Похоже, что во всем, что касается снабжения своей батареи, он полагался на старшего фейерверкера Михалыча, дородного, с седыми висячими усами малоросса. Тот сразу поставил себя особняком, мол, у нас все свое: и палатки, и харч с фуражом – ну и слава богу, меньше головной боли.

Потом прибыли казаки-семиреки[104], чубатые, в каракулевых, с малиновым верхом папахах и малиновыми погонами. Они заняли отведённый им отсек и чуть не подрались с Михалычем за ключи от оружейки, поскольку на правах первоприбывшего он захватил ее первым, оставив казакам «сиротский угол». Пришлось собрать военный совет из Нечипоренко, Штакельберга и Львова, строго внушив отцам-командирам, чтобы они воспитывали личный состав в духе братской любви и преданности общему делу, а то, если каждый сначала начнет тянуть одеяло на себя, то лучше в поход и не выходить. Договорились выставлять парные караулы – казак и артиллерист, так и люди познакомятся, и пригляд в четыре глаза будет лучше. Прошло десять дней, а интендантский груз не отправлен – телеграммы не было, поручил Титычу разобраться и дал пару дней – потом телеграфирую Черевину. Кто не спрятался, я не виноват.

На следующий день о грузе ничего не слышно, но приехали из Питера доктор с фельдшером и штабс-капитан Главного Штаба Букин Андрей Иванович со старшим унтером Матвеем Швыдким, а также второй унтер – мой денщик Артамонов Иван Ефремович. Букин, молодой, белобрысый и энергичный, мне сразу понравился, сниму, пожалуй, обязанности начштаба с Львова, тем более что отчетность по тем трем тысячам, что я ему дал на дорогу (билеты были оплачены заранее) и питание, у него не сходилась более чем на две сотни рублей, куда они ушли, поручик сказать толком не мог, за что получил выговор (а то они подумали, раз я миллионщик, значит, деньгами швыряюсь, нет, милые мои, до копейки отчет требовать буду). Сначала хотел просто уволить поручика нафиг – пусть возвращается в Москву, но Львов сказал, что это в первый и последний раз, – поверил пока. Поэтому забрал у него остаток артельных денег и велел вести отчетность Ивану Петровичу Павлову, мастеру-текстильщику из купавненских староверов. Он купил гроссбух и начал вести по добровольческому отряду классическую бухгалтерскую отчетность того времени: дебет-кредит с еженедельным отчетом, что и куда ушло – вот тут уж все до копейки было. По очереди назначался наряд на кухню, готовили сами, пока добровольцы питались лучше всех, я сам часто оставался поесть из артельного котла. Снял квартиру недалеко от казарм, денщик жил там же. Барон, доктор, фельдшер, интендант и штабист жили в гостинице «Лондон», Нечипоренко – в казарме со своими казаками. Львов тоже жил в казарме, но потребовал отгородить ему отдельный закуток, так как он – офицер, а потом тоже переехал в «Лондон», мол, в казарме портянками несет. Казачьи офицеры до этого не дошли, просто заняли отдельный угол в общем помещении, назвав его биваком. Казаки и артиллеристы получали продукты на армейском складе, мои добровольцы, ведомые Павловым, ходили на Привоз, сначала вместе с интендантом, который быстро обучил их отчаянно торговаться за каждую полушку, объяснив, что здесь такой обычай, и если его не соблюдать, тебя уважать не будут (потом этот навык очень пригодился в походе). На Привозе наших стали быстро узнавать по песочной форме, уважительно кивая – экспедиция… Наконец, получили телеграмму об отправке вагона с припасами.

Интендант вместе с десятком вооруженных казаков на лошадях с двадцатью подводами, на каждой из которой тоже сидел казак с винтовкой, выехал в Арсенал получать оружие и боеприпасы. Тут выяснилась неприятная штука – командующий округом «приватизировал» пару пулеметов, пришлось телеграфировать Обручеву, на следующий день пулеметы привезли в казарму. Остальное было по описи, казаки доставили груз и, с помощью артиллеристов и добровольцев, все сложили в оружейке, забив ее до потолка.

Заехал в банк, получил еще 20 тысяч в рублях со своего счета, заказал с другого, дедова счета 10 тысяч конвертированных мной из русских ассигнаций франков золотыми монетами: половину по 10, половину по 20 франков. Также заказал по остатку из казенных денег 30 тысяч талеров по 95 копеек за талер Марии-Терезии 1780 года[105] (именно такой курс и существовал), что меня удивило, так как в талере было на 8 граммов серебра больше, чем в русском рубле. В Стамбуле, а тем более в Порт-Саиде, меняла бы мне обменял рубли (не ассигнации, за них бы вообще не больше полтинника серебром за бумажный рубль дали), а русские серебряные монеты на вес серебра, то есть, купив у него талер, я бы потратил 1,2, а то и 1,3 рубля, а не 0,95 за талер! Исключительно выгодная операция, похоже, в Российской империи Государственный банк установил принудительный курс обмена австрийского талера, ниже цены содержащегося в нем металла…

– А как у вас с золотом?

– В чем изволите получить, в слитках, в золотых монетах: русских рублях, английских соверенах, французских франках, немецких марках, вот долларов САСШ не держим-с, непонятная валюта… Лаж[106] самый большой для английских монет, потом франки, дальше марки.

– А лобанчики у вас есть, то есть дукаты русской чеканки.

– Остались-с, хотя в Европе расплачиваться ими нельзя-с, но я так понимаю, вы к дикарям едете, – заговорщицки наклонился ко мне клерк, – потому и талеры берете, и бумажных ассигнаций вам не надо. Есть у нас в закромах «известная монета»[107], как не быть, ее же пытались на внутренний рынок по 3,5 рубля пустить. Помните у Некрасова: «рублевиков, лобанчиков полшапки насуют». Мы ее по весу продаем, изымаем помаленьку у населения и на вес в переплавку, еще ювелиры берут, там золото качественное, лучше нидерландского. А лажа на нее почти нет, идет как золотой лом, по весу.

Россия почти сто лет чеканила золотые монеты точь-в-точь как выглядела другая торговая монета – нидерландский дукат, на лицевой стороне которой был изображен рыцарь в латах, держащий в латной перчатке пучок стрел, поэтому монету называли «арапчиком» – считалось, что воин – это араб, то есть «арап», или «лобанчиком» – от слов «забрить лоб в солдаты», раз воин – значит, забрили лоб, лобанчик, «пучковым» – это понятно, от пучка стрел. В официальных финансовых документах она стыдливо именовалась «известной монетой», и этими золотыми оплачивались экспедиции русского флота за границей, италийский поход Суворова, а самая массовая чеканка была проведена при Александре I для оплаты заграничного похода русской армии, да и братец его, Николай I, выдавал в войска, участвующие в походах в Венгрию и Трансильванию, именно дукаты, чеканившиеся на Санкт-Петербургском монетном дворе, причем часто монеты несли обозначения года, когда Нидерланды вообще не чеканили этой монеты. Почему так происходило, да потому, что все знали, как выглядит голландский дукат, а как выглядит русская монета, не знали, вертели в руках, менялы брали ее с большим лажем, а на дукат он был минимальный. В конце концов, голландцы выразили протест, и при Александре-освободителе, отце нынешнего императора, чеканку «известной монеты» прекратили. Мне нужно было золото, причем хорошей пробы, а на русских дукатах проба часто была чуть выше, чем на голландских, и вес отличался хоть чуть-чуть, но в большую сторону и никогда не меньше. Поэтому на остаток русских рублей на счете я заказал четыре с половиной тысячи лобанчиков. Еще заказал двадцать русских монет по рублю и двадцать золотых десяток, те и другие с профилем Александра III и двуглавым орлом на оборотной части, на случай, если кто из абиссинских вельмож попросит показать, как выглядит русская монета, не забирать же потом монетки у него – придется оставить как подарок, поэтому попросил новенькие и блестящие русские монетки, не потертые в процессе оборота, чтобы выглядели так, как только что из-под пресса. Клерк обещал все подготовить в течение двух дней.

Пришел вагон с припасами, снаряжением, продуктами и фуражом. Титыч стал все проверять, в помощь ему отрядил Павлова (он в наряды не ходил, как казначей и каптер) и старшего урядника семиреков, Нефедыча, который выполнял те же функции у казаков. Все прибывшее делилось поровну. Казак сначала уперся, зачем вам фураж, у вас и лошадей-то нет. Павлов позвал меня на помощь, и я объяснил казаку, что мы будем закупать или нанимать ослов на месте, а их кормить придется, и ослиная орава будет в два раза больше, чем у вас лошадей. Кстати, я что-то не видел бричек среди привезенного добра, надо ведь лошадок прикупить для них, за свои-с. Брички нашлись в разобранном состоянии, и мы не стали их собирать, Павлов и Нефедыч сказали, что все на месте, вместе с запасными колесами, поэтому демонстрацию тачанок отложим на время после прибытия. Попросил интенданта вместе с каптерами посмотреть лошадок здесь, на следующий день они уехали смотреть и вернулись расстроенные: просят по 120 рублей за лошадь, и Нефедыч говорит, что они в пустыне сдохнут. Попробуем купить у местных, не может быть, чтобы там лошадь была дороже, уж за 120 талеров как-нибудь сторгуемся. Вроде все сошлось по снаряжению, даже открыли по банке консервов попробовать – вполне съедобно.

С хранением продуктов тоже возникли проблемы. Дело в том, что в здании казарм ранее размещались зерновые склады купца Сабанского, отобранные у него за участие в польском восстании 1831 года. Еще со времени зерновых складов здесь жили крысы, вытравленные разве что при эпидемии чумы 1837 года (и то подозреваю, что не все, «племенное стадо» осталось), поэтому все продовольствие складывалось вверху, так чтобы грызуны туда не добрались (добрались все равно!), а патроны и пулеметы их мало интересовали. С крысами пытались бороться: отрава крыс не брала, покусанные коты-крысоловы разбежались, та же участь постигла фокстерьера, обученного охоте на грызунов, предлагали даже вырастить из крысы «крысоеда», посадив несколько крыс в железную бочку, чтобы они поедали друг друга, пока не останется один «крысоед», кончилось тем, что крысы в бочке банально издохли.

В конце концов, доведенный до отчаяния живучестью крыс интендант приказал обшить ящики с крупами, сухарями, галетами и мукой жестью, а консервные банки и так крысы не проедали. Выбирать не приходилось, других подходящих зданий казарм со складами не было, да и казармы специально для размещения войск в Одессе еще только начали строиться. Обшитые жестью ящики с продовольствием пригодились во время морского путешествия, иначе корабельные крысы попортили бы нам немало продуктов, так что потом все вспоминали интенданта добрым словом, а сейчас казачки, раскраивая листы жести, его тихо материли. На упакованные ящики поверх рогожи краской наносилась маркировка, что внутри находится, это также, как показал дальнейший опыт, сильно облегчило нам жизнь потом, когда груз несколько раз «перетасовывался» местными грузчиками. С синей полосой были подарки, с зеленой – оружие. Маркировкой занимался интендант, в особую тетрадь он записывал содержимое ящика и его вес. Естественно, ящики с цветной маркировкой потом опечатывались изнутри, по обвязанному шпагату, потом еще раз поверх рогожи и хранились отдельно, за ними был постоянный пригляд и охрана.

Груз уже превысил 2500 пудов, и практически все стандартные ящики были заполнены. Караван потребует около 300 мулов, французы обещали посодействовать их закупке у местных, якобы мул поднимает около 10 пудов и более. Выходит, что этот неспособный к размножению потомок осла и лошади – ни разу не видел этих животных, поэтому не могу сказать сам, а полагаюсь на мнение экспертов, – грузоподъемнее, чем вьючная лошадь?

Отправил из штаба округа телеграмму Обручеву, доложился по личному составу: все прибыли, потерь больными и ранеными нет, по списку 7 офицеров, 117 нижних чинов, 1 отставной поручик – командир добровольцев, 40 добровольцев, врач и фельдшер. Интендант возвращается в Петербург, посадив нас на пароход.

Больных, раненых, числящихся в бегах нет.

Все заказанное вооружение, амуниция, продовольствие и фураж получены в надлежащем порядке. Проведена их упаковка во вьючные ящики.

Завтра забираю деньги из банка, жду представителя с подарками негусу, князьям и их женам. Когда объявят о вручении знамени и где это состоится? Какую форму мне надеть для представления генерал-губернатору?

Вечером пришла телеграмма: «Подарки с представителем от Министерства двора отправлены. Проводы и молебен через десять дней, в воскресенье. Пароход Доброфлота «Орел» высадит миссию в Джибути. Пока будьте в форме по военному ведомству. Дипломатическую можете надеть по прибытии при встрече с французским консулом. Интендант остается вместе с миссией».

Утром собрал свой штаб, объявил о дате отплытия. Присутствовали все командиры и доктор с интендантом. Сказал, что в следующее воскресенье возле парохода будет вручение знамени миссии, потом молебен, в заключение торжественной части пройдут артиллеристы строем и проедут казаки.

– Поэтому приказываю: провести строевые учения и привести в порядок парадную форму, начистить оружие, чтобы блестело, не говоря о сапогах. Лошадки должны быть как на картинке, вычищены, гривы и хвосты равномерно подровнять. Всех нижних чинов подстричь, а то некоторые выглядят как разбойники с большой дороги, это больше к вашим казакам, господин подъесаул, относится, да и среди артиллеристов многие заросли, не правда ли, господин барон? Добровольческий отряд хоть маршировать и не будет, но стоять будет в первых рядах и на фото попадет, поэтому, господин Львов, приказываю вам лично проследить за внешним видом вверенного вам отряда и обеспечить образ лихого добровольца, которому сам черт не брат, а то распустились тут, ходят без ремней, как бабы беременные. Нужны деньги на цирюльника – возьмете у артельщика Павлова. Всё, все свободны. Аристарх Георгиевич, а вас прошу остаться (ну прямо Мюллер со Штирлицем, подумал я, хотя «Ермак Тимофеевич» на утонченного и интеллигентного Тихонова походил, как я на балерину).

– Аристарх Георгиевич, я сейчас поеду в банк за деньгами для миссии, выделите мне четырех конных казаков и урядника для охраны. Казаки с винтовками, пусть получат по две обоймы боевых и урядник с заряженным револьвером. Только чтобы стрелки были хорошие, а то ведь город, понимаете, уж если стрелять придется, так чтобы в цель, а не по обывательским окнам.

Так и сделали: взяли большую подрессоренную пароконную пролетку, в которой сидели я и Павлов, он считает хорошо, а я – нет. Мы прошли в банк, урядник остался у дверей, казаки, не слезая с коней, ждали у пролетки, один из них держал в поводу коня урядника. Я предъявил бумаги, стали считать и упаковывать деньги в банковские ящики. Талеры были совершенно новенькие и блестели, может, их тоже у нас чеканят? Дукаты тоже незатертые, в обороте почти не были – их принял по весу. Забрал и свои франки и рубли. Я попросил, чтобы после укладки мешки обшили рогожей на наших глазах, Павлов принес достаточное количество упаковки. Потом двое казаков спешились и проследили, как служащие укладывают в пролетку ящики, мы трое – я, урядник и Павлов – вышли из банка и только собирались сесть в пролетку, как подлетели две брички и оттуда выскочили четверо с револьверами и криками: «Это гоп-стоп, всем рожей в землю и затихариться». Огонь открыли одновременно с двух сторон: я, урядник и один из бандитов, потом присоединились выстрелы из винтовок и еще револьверные выстрелы, все заволокло дымом (я-то стрелял из «Штайра», там порох бездымный, вот «Смит-и-Вессон» урядника, не говоря уже о бандитах, давал клубы дыма, как от паровоза). «Когда дым рассеялся», нет, не «Грушницкого на обрыве не было»[108], а было следующее: у моих ног сидел, держась за левое плечо, Павлов, по рукаву его «песочника» быстро растекалось кровавое пятно, в пыли валялся и выл один из нападавших, еще один лежал на дороге неподвижно, казак держал за ворот третьего, придавив его к седлу, а другой казак вязал ему руки собственным ремнем бандита, и тот причитал: «Дяденька, как же я без штанов пойду, они же свалятся без ремня». Что ему отвечал казак, я не слышал, поскольку занялся раненым Иваном Петровичем. Пришлось попросить позаимствовать с трупа еще один бандитский ремень, которым я перетянул руку, остановив кровотечение из перебитой артерии. Тут раздались трели свистков, – на выстрелы сбегалась одесская полиция. Я представился, рассказал, что случилось, попросил быстрее отправить раненого в больницу. Один из городовых остановил извозчика, и я велел казаку, который не участвовал в перестрелке, сопроводить раненого, узнать, куда его положили, и сообщить нашему доктору в гостиницу «Лондон». Пока отправляли раненого Ивана Петровича, пристав опросил урядника и оставшихся казаков, составил протокол, мы расписались (я не забыл прочитать – кратенько, но все верно, мы защищались от банды налетчиков). Пристав вызвал тюремную карету, а нас отпустили, узнав, где расквартирована экспедиция. Я сообщил приставу, что через воскресенье назначено наше отправление и смотр в присутствии командующего округом графа Мусина-Пушкина, надеюсь, все формальности будут закончены к этому времени. Задерживать экспедицию нельзя – все на контроле у генерала Черевина, а он докладывает непосредственно государю. Это произвело неизгладимое впечатление на пристава, и он выделил нам двух городовых, которые сели в коляску по бокам от меня, и мы тронулись в обратный путь. Со стороны это смотрелось так, как будто полиция в сопровождении казаков везет опасного преступника.

Казаки занесли ящики с деньгами в оружейную, вскрыли упаковку, переложили банковские упаковки в наши стандартные, со стальным листом внутри, опечатали, затем обшили рогожей и вновь опечатали, на этих ящиках нанесли маркировку красной полосой. Пока занимались денежными делами, вернулся доктор, сказал, что кость не задета, пулю достали, рану обработали, засыпали СЦ, магистральная артерия не задета, кровило из боковой веточки, которую пришлось перевязать. В общем, старик Павлов еще легко отделался, если не будет осложнений, через неделю его можно будет забрать и перевязывать здесь, а кожные швы потом доктор сам снимет.

Потом огорчил интенданта, показав ему телеграмму, из которой следовало, что он остается вместе с миссией ввиду большого количества груза. Титов было начал возмущаться, но я сказал, что сделать ничего не могу, я не просил об этом, решайте со своим начальством. Видимо, он подумал над своими карьерными перспективами в случае отказа и не стал беспокоить начальство. В душе я был рад, что Титыч останется, так как увидел его деловые способности. Он отпросился купить в офицерском магазине кое-какие принадлежности для походной жизни, я сказал, что из того, что есть, он может рассчитывать на наши запасы, вплоть до оружия, так что вооружаться не надо, конечно, если его устроит табельный армейский револьвер. Также попросил его купить две пары петлиц статского советника по дипломатическому ведомству: одни для такого сюртука, как на мне сейчас, другие – белые для летнего мундира. Увидел, что интендант удивился, но ничего не спросил.

– И еще, секретное задание, кроме вас никому не могу поручить, Михаил Титыч, – сказал я заговорщицким тоном, – можете привезти в отряд питьевой спирт в жестянках по ведру? Таких жестянок понадобится штук пять, но никто об этом знать не должен. Обязательно чистый питьевой, такие луженые жестянки бывают на водочных заводах. Скажете, сколько стоит, и деньги я вам выдам.

Интендант пообещал, что все сделает.

Через пару дней вместе с доктором навестил раненого Павлова. Он выглядит бодро, лихорадки никакой нет, оставили ему фруктов, пусть витамины ест, и пожелали выздоровления. Лечащий врач сказал, что состояние раны не вызывает опасений, больной идет на поправку, и он сам теперь увидел волшебное действие СЦ. «Так в чем проблема, – сказал я, – закупайте!» Дал адрес завода в Купавне, или через представительство фирмы «Степанов» в Киеве, оттуда поближе.

Вечером вышел на Николаевский бульвар[109], подышать воздухом. Пошел от Думской площади к центру бульвара, намереваясь дойти до Воронцовского дворца и вернуться по Екатерининской улице. Публика была самая разношерстная, мне показалось, что больше всего было гимназистов в серых тужурках и брюках, в фуражечках с гимназическим гербом. Они носились друг за другом, видимо и создавая эффект своего присутствия везде. Чинно прогуливались под ручку парочки, но тут же стояли возле стен домов размалеванные девицы самого что ни на есть облегченного поведения. То и дело навстречу попадались матросские компании, в основном иностранцы, и чаще всего звучала французская речь – может быть, потому что подвыпившие матросы, а большинство из них говорило на этом диалекте, громко переговаривались между собой, забивая своим гомоном и гоготом все остальные звуки. Я припомнил, что Одессу называют «Русский Марсель», теперь мне стало понятно, почему. Дошел до памятника герцогу де Ришелье, отличившемуся при штурме Измаила и назначенному губернатором уже восемь лет как существовавшей Одессы, поэтому основателем города, как принято считать, легендарный дюк не является. Посмотрел на порт, откуда нам скоро отплывать, вечером там светили прожектора десятка транспортных судов, стоявших у пирсов. Порт – сердце этого города, и он дает ему жизнь, отсюда привезенные из-за границы товары расходятся по России, здесь же загружаются иностранные сухогрузы русским зерном, лесом, пенькой, еще чем-то там, но не станками, приборами и прочей высокотехнологической продукцией, ее мы ввозим, а вывозим сырье, и пока это происходит, никакого технологического прорыва и индустриальной революции здесь не произойдет. Пока я так размышлял, в бок мне уперлось что-то острое, и незнакомец в соломенной шляпе и клетчатом пиджаке крепко притиснул мой локоть, а с другой стороны то же сделал неприметный парень в кепке. С виду мы производили впечатление встретившихся друзей, обсуждающих, куда бы пойти пропустить кружечку пива.

– Слушай сюда, фраер, – сказал тот, что в шляпе (Кого же он мне напоминает? Ах да – Бубу Касторского!). – Мы тебя срисовали, ты из тех, что завалили на гоп-стопе Сеню Хрипатого. Так вот, фраерок, исчезни отсюда, а то перо в бок, и ты на небеси. Да не дрожи, Хрипатый мне не кент, а то бы и базарить с тобой не стал, просто серьезные люди тебе это велели передать.

После этого они мгновенно исчезли, растворившись в толпе, причем вроде как ушли в разные стороны. Я огляделся, возле памятника маячил городовой, и что я ему объяснять буду? Кричать «караул, грабят!», так вроде никто не грабит, где злоумышленники, кто их видел? Только дураком себя выставлю. Как-то настроение испортилось, улица сразу стала казаться грязной, заплеванной семечками (собственно, так оно и было, это мое мажорное настроение позволяло не замечать грязноватую Одессу). Взял извозчика и поехал домой, когда приехали, обнаружил отсутствие бумажника, не иначе парень в кепочке постарался, хорошо еще, что там всего-то около пятидесяти рублей было, как здесь говорят: «Господи, спасибо, что ты взял деньгами!» Недоверчивый извозчик поднялся до квартиры, и мой денщик, Иван Ефремович, дал ему два двугривенных. Извозчик стал просить добавить до полтинничка, но Иван Ефремович, спросив, откуда я ехал, сказал, что еще много дал, тут рядом – и двугривенного хватило бы, тем более что, вон, барина обокрали тут у вас, нехристей, и вытолкал извозчика взашей.

На следующий день пришел следователь, коллежский асессор, расту, значит, до этого мной титулярные советники занимались. Он еще раз расспросил обстоятельства, сказал, что они вышли на след наводчика, оказывается, это телеграфист в штабе округа, знакомый налетчика Сеньки Хрипатого, которого я грохнул при налете. Вот как, я вспомнил, что передавал телеграмму Обручеву со словами «завтра получу деньги…», ну а установить наблюдение за банком, когда к нему подъедут люди из экспедиции, – это дело техники. Следователь показал пулю, вынутую из трупа, и сказал, что таких еще не видел, и попросил дать посмотреть пистолет, из которого я стрелял. Продемонстрировал ему «Штайр», вытащив обойму. Следователь уважительно посмотрел на табличку «От генерала артиллерии» и вернул оружие, попросив дать ему один патрон, что я и сделал (с большим трудом я нашел в Петербурге подходящие патроны с бездымным порохом к «Штайру» за совершенно бешеные деньги, но где-то пять десятков их у меня еще оставалось). Он сказал, что мне полагается ценный подарок в награду за поимку банды Хрипатого, два выживших налетчика сдали всех с потрохами сразу, когда полицейские стали им по очереди говорить, что «А вот твой подельник нам сдал такого-то и ему послабление выйдет, а тебе лет 25 дадут каторги, а на Сахалине тачку больше пяти лет еще никто не толкал». Беда только, что телеграфист в бега ударился, но ничего, и его поймают, куда он денется…

– Мне награды не надо, – сказал я, – а вот наградите лучше урядника Свищева Матвея Ефимовича, он ведь тоже в бандитов стрелял, и неизвестно, кто из нас попал, это вы и я знаем, что пуля в Сенином сердце от «Штайра» была. И раненого в перестрелке Павлова Ивана Петровича, скажем, за то, что он меня собой закрыл. А что, казаки не стреляли?

– Нет, стволы винтовок пристав еще на месте проверил – чистые они были, – ответил следователь, – не успели казачки ваши, Александр Павлович, винтовки-то еще стащить и затвор передернуть надо. А то, что еще одного налетчика они задержали, так это когда третий налетчик убегать стал, увидев, что вы главаря завалили, а урядник ранил второго бандита.

Следователь зашел еще раз, а с ним прибыл коллежский советник по уголовным делам Управления полиции Одессы.

Перед строем он вручил уряднику Свищеву серебряные часы «За храбрость при задержании опасного преступника» от полицмейстера Одессы с соответствующей грамотой. Полицейский объявил, что точно такие же часы вручены сегодня в городской больнице охотнику[110] Павлову Ивану Петровичу. После команды «вольно» казаки обступили урядника, и тот с гордостью показывал им гравировку на подарке.

Полицейский чиновник поблагодарил меня от полицмейстера и от себя лично, сказав, что они-то знают, кто на самом деле бандита завалил. Телеграфиста поймали, но он оказался идейным, заявив, что свою долю борцам за народное счастье предназначал, и книжечки у него нашли на квартире политические – всякие там манифесты и листовки, так что им теперь жандармы занимаются, а уголовное дело закрыто. Пожелал нам удачи, сказал, что с детства сам мечтал о дальних краях, а теперь вот бандитов приходится ловить.

Накануне дня отплытия встретил на вокзале чиновника для особых поручений ЕИВ Министерства двора в ранге статского советника, с ним прибыло двое вооруженных жандармов, сопровождавших ящики с грузом, всего пять больших ящиков, весом не меньше трех-четырех пудов каждый, судя по тому, как коллеги прибывших жандармов грузили их в закрытую карету. Из этого я сделал вывод, что они повезут их не в казармы, а куда-то еще, и отрядил одного из казаков вернуться в казарму и предупредить, что высокий гость, возможно, посетит расположение миссии, ну, в общем, чтоб на койках не валялись, пол был чистый и встретили как положено, но без лишней показухи. Казак все понял и мгновенно исчез.

– Ваше высокородие, простите, пожалуйста, куда прикажете доставить ценности, – почтительно обратился я к чиновнику, – я просто не ожидал такого количества груза.

– Не беспокойтесь, Александр Павлович, груз будет размещен под охраной в жандармском управлении, – ответил питерский посланник. – Завтра его доставят прямо к пароходу, и вы примете все по описи, а сейчас я бы хотел ознакомиться с состоянием основного груза.

Предложил заехать в гостиницу «Лондон», позавтракать, заодно и забрать с собой офицеров, которые там живут, а потом всем вместе поехать в казарму. Однако мое предложение было отклонено.

– Не стоит беспокоиться, Александр Павлович, я не голоден и хотел бы узнать о настроении в отряде без начальственных глаз ваших офицеров. Жандармы сами знают, что им делать, поэтому поехали к вам.

Пришлось подчиниться, хорошо еще, что урядник до этого велел извозчику ехать не спеша, кружной дорогой.

Я сказал чиновнику, что совсем уж без офицеров не получится, так как казаки живут все вместе, на биваке, как они говорят. Мы неспешно ехали, день был теплый, погожий, вообще, местные говорили, что октябрь и начало ноября в этом году удивительно теплые. Ага, это и есть тот самый «неурожай» 1891/92 года, засуха это.

Наконец, приехали. Нас встретил бравый подъесаул, гаркнувший «смирно» так, что местные галки тут же взвились в воздух (как бы не «забомбардировали» мундирчик-то приезжему чиновнику своим дерьмом).

– Ах, оставьте эти формальности, есаул, – махнул рукой в перчатке «превосходительство» (так Нечипоренко польстил питерцу).

Прошли по казарме, молодцы, везде порядок, койки заправлены, личный состав аккуратно стоит рядом, даже мои охотники подтянулись.

– А это что за иностранная армия? – спросил чиновник для особых поручений. – что-то я такой формы не припомню, да еще эти шляпы!

– Это, Александр Георгиевич (вспомнил все-таки имя-отчество, каким приезжий представился), форма, разработанная мной для собранных и экипированных за мой счет добровольцев-охотников.

– Интересно… скажи-ка, братец, – обратился чиновник к купавненскому добровольцу, – нравится тебе эта форма, удобная ли?

– Так точно, ваше превосходительство, нравится. Износу ей не будет, карманов много и работать в ней сподручно, не тянет и не жмет нигде.

Потом Александр Георгиевич обратился ко мне и сказал, что он много слышал обо мне как об изобретателе, но вот как о законодателе армейской моды – не ожидал: «Впрочем, неизвестно, как она пройдет проверку африканскими условиями, вот вернетесь, тогда и видно будет. Но государю доложу».

Посмотрел склад, остался доволен образцовым порядком и тем, что все промаркировано, спросил, что за цветные полосы, и почему решетка с тремя замками. Я объяснил, что у каждого подразделения – свой ключ, и открыть решетку с особыми ценностями и оружием могут только одновременно три ответственных лица. Так уж повелось – на самом деле все пошло оттого, что хозяйственный хохол Михалыч, он же старший фейерверкер Подопригора, выступил категорически против того, что еще кто-то может хозяйничать в его отсутствие в артиллерийском имуществе, и повесил свой отдельный замок. Тогда и остальные каптерщики поступили так же. Я только приветствовал это, когда под охрану поступили денежные ящики, все же договориться троим, да еще и часового взять в долю, стараний надо приложить куда как больше. Тут появился интендант Титов, представился, и я с удовольствием передал ему объяснения по грузу. Дошло до того, что вскрыли один денежный ящик, посмотрели аккуратно уложенные стопками талеры, пересчитали, по бумагам все сошлось, опечатали вновь. Чиновник подошел ко мне, сказал, что, по словам интенданта, это ваша идея поменять русские рубли на австрийское серебро, да еще вековой давности. Я объяснил почему, сделав упор на то, что в Стамбуле или Порт-Саиде с меня бы взяли за размен рублей больше, а русский рубль все равно шел бы по весу, так как ни абиссинцы, ни сомали его не знают, при этом чиновник удовлетворенно покачал головой.

Ночью «Орел» встал под погрузку, под присмотром казаков и жандармов (интендант доложил о погрузке проверяющему, и тот распорядился о безопасности военного груза). Казакам надо было тоже выспаться хоть немного перед смотром, чтобы с седел не попадали, поэтому помощь жандармов была очень кстати, да и зевак ночью поменьше. Еще с вечера артиллеристы перевезли на причал свое имущество (у них его было больше всего, да и вряд ли орудия могли понадобиться нам в пути). Потом когда «Орел» причалил к молу, завели в трюм по трапу-аппарели лошадей, а ящики стали грузить в сеть и поднимать краном, опуская затем в трюм. В трюме уже хозяйничали корабельный суперкарго[111] и грузчики, с которыми ругался неутомимый Михалыч, причем иногда он демонстрировал такие шедевры, что «малый боцманский загиб» бледнел. Когда артиллерийский парк закончил погрузку, уже на молу стояли подводы биндюжников, груженные нашими ящиками. Михалыч «сдал дежурство» старшему уряднику Никифору Сероштану, тоже мужчине солидному, с пудовыми кулаками, поэтому грузчики уже ничему не удивлялись и не возражали. Казаки довольно быстро управились с имуществом, тем более что им приходилось только наблюдать. «А вот что будет при выгрузке», – подумал я, но отогнал от себя эти мысли, ведь не бросит русских русский же пароход, будет ждать, пока не вынесут все до последнего ящика. Наконец, все закончилось, и настал черед добровольческой команды. Павлов уже выписался, но я настоял, чтобы экс-поручик Львов был ответственным за погрузку, вон, скачет же туда-сюда неутомимый интендант, и так будет скакать всю ночь. Поручик скорчил кислую рожу, нет, надо было избавляться от этого «героя туркменского похода».

– Господин Львов, вы получаете второе предупреждение, третье будет последним. Мало того что вы самоустранились от руководства подразделением, посещая его раз в несколько дней, так еще и отлыниваете от погрузки, что, мне на раненого Павлова ее свалить, или господин экс-поручик прикажет мне самому заниматься грузом вверенного господину Львову отряда. Не дай бог, что-то пропадет, поедете на «Орле» третьим классом, Дальний Восток осваивать.

Львов стал истерить и орать на меня, что я – штатский и вообще слишком много позволяю нижним чинам, а он – офицер и умеет только воевать, а не грузы грузить. На что я заметил, что вообще-то он у меня на службе, уже не офицер, и, если я помню правильно, как раз и занимался перевозкой грузов. Так что он свободен и исключен из состава отряда. В ответ Львов бросил мне под ноги ключи с печатью, повернулся и полез по трапу на выход.

– Ваше высокоблагородие, Александр Павлович, черт с ним, с Львовым, – сказал мне маркшейдер Иван Кузьмич, который пришел посмотреть, чтобы правильно уложили его походную лабораторию. Он не допустил, чтобы ее поднимали сетью, а его ребята внесли все ящики на руках, через конюшню и соседний отсек. – Плохой человек этот бывший поручик, да и не офицер он вовсе, а игрок и шулер. Это он в поезде двести с лишним рублей ваших денег проиграл, думал, что забудете спросить, да шулера, с кем сел играть, видать, ловчее оказались. А как он заносчиво себя с охотниками ведет, они уже хотели вам жаловаться, да подумали, что он ваш друг или родственник. И никто его из солдат и казаков не любит, он нашего брата за людей не считает, не то что вы.

– Кузьмич, можешь присмотреть за отрядной погрузкой, я быстро в гостиницу заеду.

В гостинице мне сказали, что Львов только что съехал, сказав, что номер оплатит экспедиция. «И большой счет?» – поинтересовался я. Узнав, что на двести с лишним рублей, так как господин офицер заказывал шампанское и дорогие блюда в номер, я поехал в казарму, так как вспомнил, что сейчас как раз должны перевозить оружие и денежные ящики. Узнав у дежурного унтера, что Львов только что был и уехал на извозчике обратно, я взял одного из дежурных жандармов и сказал, что подозреваю одного из участников экспедиции в хищении денег, которое либо уже произошло, либо вот-вот случится, мы поехали вслед за телегами. Услышав впереди выстрелы и крики, почувствовал неладное, велел извозчику гнать во весь опор: «Получишь три рубля на водку, если догонишь!» – а жандарму приготовить оружие, – телега, преследуемая двумя казаками, свернула в переулок.

– Знаешь, куда выходит переулок? – крикнул я извозчику и, увидев, что он кивнул: – Давай быстро туда!

Подъехав к выезду из переулка, увидел, что раненая лошадь бьется на земле, телега перевернулась, а казак целится из винтовки куда-то в темную подворотню проходного двора, ведущего на соседнюю улицу.

– Погоди, не стреляй, – крикнул я, но было уже поздно, бегущий человек выскочил из подворотни на освещенное фонарем пространство…

Раздался выстрел, и, подбежав, я увидел лежащее на земле тело. Судя по офицерскому мундиру, это был Львов. Не пряча пистолет, подбежал, думая, что он ранен, за мной топал сапогами жандарм. Все было кончено: пуля пробила лопатку и застряла где-то в области сердца. Я перевернул труп, чтобы глянуть в лицо покойника, а вдруг это все же не Львов! Нет, при свете фонаря я узнал его, лицо его было спокойно, а глаза открыты, я закрыл покойнику глаза и сказал жандарму, что можно вызывать полицию.

– Зачем полицию, – удивился жандарм, – дело государственное, жандармское – нападение на денежный обоз. Казак его охранял, так что должен был пресечь действия грабителя, что и сделал, еще награду получит.

Посмотрели телегу, ящики вывалились, но не разбились, а вот их количество можно узнать только при погрузке, сойдется ли ведомость у интенданта: что было загружено в казарме и что разгружено на пароходе в оружейке… Один из казаков поехал за дополнительной телегой и вскоре вернулся еще с одним жандармом и ломовой телегой. Казаки начали складывать ящики, а я поинтересовался у биндюжника, знает ли он убитого возчика? Биндюжник ответил, что не знает – этот мужик только пару дней назад к их артели прибился, я попросил артельного подойти, если он знает убитого, но и артельный не знал, откуда он и кто (врет, наверно, жандармов боится, вдруг я им передам). Когда все погрузили в трюм, спросил у интенданта, сошлось ли количество денежных ящиков. Мы еще раз пересчитали их вдвоем, а потом закрыли оружейку на три замка, интендант опечатал ее своей печатью, а я своей, то есть добровольческой. Выставили у оружейки часового и пошли отдыхать, отпустив казаков, оставив только дежурную смену часовых, было слышно, как казаки, усаживаясь в седла, обсуждали ночной инцидент.

Был четвёртый час ночи, я с Титовым уже устроились в своих каютах второго класса. Мне, как начальнику, полагалась отдельная каюта, офицеры будут жить по двое, Титов занимает каюту вместе с доктором, унтера – тоже во втором классе, но по четыре человека на двухъярусных койках. Исключение – вдвоем едут фельдшер и мой денщик, так как надо куда-то разложить медицинские ящики, в дороге они могут понадобиться и должны быть под рукой. Туда уже отправился мой денщик, развесив и разложив в моей каюте привезенные из квартиры вещи – мы уже расплатились и выехали. Нижние чины располагались в третьем классе, в трюме, в больших отсеках с трехъярусными койками, говорят, эти отсеки используют для перевозки переселенцев на Дальний Восток. Отсеки третьего класса располагаются рядом с конюшнями и складом фуража, что, конечно, удобно для переселенцев, ухаживающих в пути за своим скотом. Кроме нас, на пароходе остались артиллерийские фуражиры, что будут ухаживать за лошадьми. Казаки пойдут в конном строю, поэтому они отправились ночевать в казарму. Утром началась суета, стали появляться пассажиры, только я успел с помощью денщика Артамонова привести себя в порядок и сменить сорочку: пришлось поплескаться в большом тазу, и Иван Ефремович слил мне из большой кружки на загривок заранее подогретую им воду. Поблагодарив старого служаку, сказал, что дальше я справлюсь сам. Пока надел вицмундир и отправился на завтрак, стали подтягиваться участники экспедиции, у которых не было личного состава (те оставались в казарме или уже выехали на пароход), занимая отведенные для них каюты. Вот появился интендант Титов, не выспавшийся и уставший, с черными кругами под глазами, которые не могли замаскировать даже круглые очки, потом я увидел доктора, еще позже появился румяный и улыбающийся штабс-капитан Главного Штаба Букин. Вот кого надо загрузить работой, а то получится как с Львовым, а не назначить ли его командовать добровольцами, они и топографическую съемку помогут ему сделать, черновские рудознатцы уж точно лучше разбираются в горах, чем артиллеристы Штакельберга.

– Вы позволите, Александр Павлович, – попросил разрешения присесть за мой столик Букин, – ходят всякие слухи о ночном происшествии со Львовым, не будете ли так любезны прояснить их.

– Уважаемый Андрей Иванович, – ответил я Букину, – слухами я не занимаюсь, одно могу сказать, что человека, называвшего себя поручиком Львовым, вы больше не увидите. Идет следствие, и я не могу голословно обвинять или оправдывать этого человека.

Букин вроде как обиделся и замолчал.

А что он ожидал, что я вывалю на него ворох информации? Что буду каяться, что сам привел этого человека в отряд, ведь Нечипоренко забраковал его по возрасту, а я «купился» на его, возможно, липовый боевой опыт. Ведь никакого послужного списка он не представил! Только медаль и орден, а ведь, скорее всего, они вовсе не его! И я не заподозрил ничего, когда в бане я не увидел следов тех страшных ран, по поводу которых его уволили со службы, только небольшой шрам на боку. Да и Нечипоренко ничего не заподозрил, они даже дружили, пока не приехали его казаки, и есаул завертелся в подготовке к походу, а Львов, наоборот, стал манкировать своими обязанностями, да, как выяснилось, в картишки баловаться на мои деньги. Ладно, вон Букин уставился в свою тарелку.

– Андрей Иванович, а чем вы командовали до Главного Штаба, там же ценз командования ротой есть, – спросил я обиженного Букина. – Как-то вы особенно не появлялись в казарме и поговорить было некогда. Может, пару слов скажете, вдруг вас генерал-губернатору придется представлять, а я своих офицеров не знаю, вы же у нас как-то сами по себе…

– В Самогитском гренадерском полку, сначала субалтерном, а потом исполнял обязанности командира роты и поручиком поступил на теоретический курс Николаевской академии Главного Штаба. Переводной экзамен выдержал первым и был зачислен в практический класс, после выпуска прошел год строевого ценза в своем же полку, получил чин штабс-капитана и вернулся в Главный Штаб, так как окончил курс по первому разряду.

– Достойная карьера, Андрей Иванович, а что же вас в топографы-то занесло, – продолжая пытать я штабиста, – неужто охота к перемене мест?

– И это тоже, мне всегда нравились география и топография, представьте и сейчас, в просвещённом XIX веке есть много мест, где ничего не нанесено на карту, и Абиссиния – одно из них, – с энтузиазмом вещал Букин.

– Наука – это замечательно, ведь я тоже, в какой-то степени, ученый, – сказал я, – но как известно, без практики она мертва. А цель у нашей миссии практическая, не только достичь столицы негуса, но и склонить его на сторону России, при этом выиграют обе державы, и еще неизвестно, какая сторона больше. А уже попутно – изучать географию чужой страны и снимать карту незнакомой местности. Вот что вы сделали за последний месяц?

По молчанию собеседника понял, что ничего особенного, никаких карт и маршрутов он не разрабатывал.

– Поэтому ставлю вам практическую задачу, как единственному офицеру, который месяц ничего не делал, но хорошо отдохнул (Букин покрылся румянцем). Вы принимаете под свою команду отряд добровольцев. За то время, что мы будем плыть, постарайтесь с ними познакомиться и узнать их поближе, будете докладывать мне свои соображения, как их можно использовать для ваших картографических дел. Среди них пять горных мастеров-практиков, которые могут стать вашими помощниками. Кроме того, вы в прошлом – гренадер, слышали о ручных бомбах Степанова – Панпушко? По вашему молчанию понимаю, что не слышали. Но ничего, придем в Джибути, проведем учение, уверяю вас, очень эффективное оружие, если его правильно применять. Какие у вас вопросы?

– Никак нет, все понятно, господин надворный советник, – Букин вскочил и собирался выполнить поворот кругом.

– Постойте, Андрей Иванович, давайте выпьем кофейку с плюшками, а потом пойдем смотреть прибытие наших молодцов – им еще разместиться и переодеться предстоит.

– Эй, братец, – крикнул я негромко, но так, чтобы услышал одетый во все белое матрос-буфетчик, – а принеси нам с капитаном кофейку погорячее, с какими-нибудь вкусными плюшками, на твое усмотрение. А это тебе за труды, – и опустил полтинник с императорским профилем в карман его накрахмаленной куртки (теперь он ко мне вперед всех подбегать будет, как к главному барину).

Усадил Букина, тут принесли свежеприготовленный, а не остывший, как мне предложили вначале, кофе и блюдо с «хворостом» и какими-то творожными печенинками (очень свежими). Смотрю, настроение у него поднялось, но он мне задал вопрос.

– Александр Павлович, дело в том, что я слегка побаиваюсь добровольцев, они в большинстве своем люди степенные, в возрасте, а я…

– Скажите, а я их побаиваюсь?

– Нет, что вы, они вас так уважают, – сразу стал уверять меня Букин (как же не уважать, половина ведь мои работники)

– Так я моложе вас, вам сколько лет? Двадцать семь? А мне двадцать три, и двадцать четыре будет через месяц.

– Вот как?! – удивился Букин. – А я думал, вам не меньше тридцати пяти…

Ну вот, сделал открытие «вьюнош», с моими седыми патлами и бороденкой мне и сорок давали.

– Вот что, допивайте кофе, пойдем встречать наших, я чувствую какое-то оживление на палубе.

Вышли на палубу, и точно: впереди едут казаки во главе с живописным Нечипоренко в роли Ермака Тимофеевича в прекрасной папахе из мелкого серого каракуля (у кого лучший каракуль, конечно же у казаков Семиреченского войска), за ними стройными рядами артиллеристы во главе с подтянутым фон Штакельбергом, а за ним нестройной толпой партизаны – добровольцы, впрочем, одетые по форме, чисто, куртка заправлена под ремень, шляпа прямо, не на затылке и не набекрень, ботинки начищены, сзади, на подводах едет личный скарб вместе с артельщиком Павловым с рукой на перевязи.

Разобрали личные вещи и стали подниматься по трапу. Я встречал отряд наверху, сзади группкой стояли интендант, доктор и Букин.

Ко мне подходили и докладывали командиры подразделений, сначала фон Штакельберг, потом подъесаул Нечипоренко, а Павлов как-то попытался прошмыгнуть незамеченным.

– Иван Петрович, а ты что же не докладываешь? – окликнул я его.

– Да, ваше высокоблагородие, Александр Павлович, неудобно как-то, там офицеры, а я кто?

– А ты, Иван Павлович, временно исполняющий обязанности командира добровольческого отряда. Вы, конечно, проходить маршем не будете, но стоять ровно, в две шеренги, по росту, та сторона, которая ближе к генералу будет – там самые высокие, а самый крайний ты – вот Андрей Иванович Букин покажет. И к пароходу пойдете не толпой, как сейчас, а в шеренгах – опять-таки штабс-капитан Букин вас построит, и дойдете хоть не в ногу, но не стадом, чай, форму носите.

Посмотрел на часы, батюшки, уже половина одиннадцатого, надо выдвигаться через двадцать минут, тут еще идти надо, да строиться. Вон народ на лестнице уже лучшие места разбирает – как в римском амфитеатре.

Отдал распоряжение: к парадному маршу строиться так, чтобы сначала прошли артиллеристы, затем пройдет конница, а то, не дай бог, какая-нибудь лошадь кучу навалит, так что пехоте потом по дерьму топать – обходить будут и строй сломается (объяснил это, чтобы казакам не было обидно, а то они уже в папахах с малиновым верхом покрасоваться первыми решили). Знаменная группа – от казаков, там шашки наголо будут нужны. Зато артиллеристы святыни понесут, коль таковые будут после молебна вручены.

– Все, задача ясна? Вижу, что ясна, переодеваться в парадное, навести суконочкой глянец на сапоги, и через четверть часа строимся у трапа.

Пошел в каюту, надел парадный мундир военного ведомства, ордена уже были прикреплены Артамоновым, ботинки надраены. Глянул на себя в зеркало, точно далеко за тридцать…

Спустился по трапу, казаки уже в седлах, они уже приехали при параде и сапоги у них не запылились. Поздоровался, рявкнули в ответ. Вижу, у половины солдатские Георгии, медали кое-какие, значит, в походах были. В казарме-то награды в сундучках хранились, а тут на груди, блестят! Смотрю, и они глазеют на мои ордена, я ведь и обязательного Владимира при сюртуке раза два надевал, а тут три ордена, да один с мечами – вот и перешептываются казачки. Потом спустились по трапу артиллеристы, Михалыч рявкнул, все подровнялись, спустились господа офицеры, отдали рапорты барону по полубатареям, барон, печатая строевой шаг, остановился передо мной как вкопанный и четко отдал рапорт. Я дал команду вольно, барон продублировал. Потом поздоровался с ним за руку, подошел к командирам полубатарей, тоже поздоровался, и наконец, крикнул что есть мочи:

– Здорово, молодцы-артиллеристы.

В ответ стройно-веселый рев:

– Здрав-жлам-ваш-высоко-бродь.

Здорово, красиво быть генералом, даже подполковником, если полковников рядом нет!

Строем отправились мои молодцы к помосту, где уже стало собираться мелкое штабное начальство. За ними процокали копытами коней казаки, наконец, относительно стройно пошли добровольцы, я замыкающим. Построились, вижу, Букин с Павловым подровняли охотников, подошел к барону.

– Браво, барон, молодецки ваши люди шли, спасибо. Надеюсь, и сейчас не подкачаете. Сразу как увидите, что генеральский адъютант вам платочком надушенным махнет, так и начинайте: «К торжественному маршу и так далее». Мне ли, штатскому, вас учить?

Поспешил к трибуне и вовремя, не прошло и десяти минут, как показалась коляска и появился сам граф Мусин-Пушкин, генерал от кавалерии и генерал-адъютант свиты, командующий войсками Одесского военного округа. Генерал сделал замечание адъютанту о построении: пусть войска станут лицом к нему, а не во фланг. Это немного спутало мои планы, ведь тогда пойдут и «партизаны», и выйдет посмешище. Бросился к адъютанту, объяснил, слава богу, парень толковым оказался. В общем, артиллеристы и казаки построились перед генералом, а «партизаны»-добровольцы передвинулись ближе к трибуне, и отлично, а то старообрядцы еще кривиться начнут, когда «никонианский» батюшка их кропить начнет. Адъютант вернулся, благодарственно кивнул ему, потом переместился к нему поближе, пока все выбирали места, и попросил:

– Первыми артиллеристы пойдут, вы уж знак платком их командиру дайте.

Через адъютанта генерал подозвал меня и сказал:

– Славно выглядят ваши молодцы, передайте им мою благодарность. За какую же кампанию награждены и в каком офицерском чине вы тогда были?

– Да я как-то по гражданской части…

– По гражданской, с военным-то орденом? А-а, понимаю, понимаю.

Что понял Мусин-Пушкин, он не пояснил, так как появился статский советник для особых поручений и, извинившись перед его высокопревосходительством, утащил меня с помоста для начальства. Я только успел подойти к барону и передал, чтобы он принимал знамя после речи генерала, а меня срочно забирает чиновник по особым поручениям ЕИВ. Так я и пошел к пароходу в сопровождении чиновника в черном пальто и жандармского ротмистра. У трапа уже стояла черная закрытая жандармская карета и возле нее дежурили два вооруженных жандарма. Проходя мимо своих, услышал: «Забирают, что ли? За что? За Львова?»

Пошли обратно к пароходу. Молчание первым нарушил чиновник для особых поручений.

– Нам еще многое надо успеть из неотложных дел, так что воинское действие пройдет без вас, не возражаете? Слышал, что у вас опять ночью была попытка ограбления, и опять вы лично были на месте преступления и приняли участие в погоне за преступником?

– Да, Александр Георгиевич, не успел предотвратить, заподозрил только. Моя вина, я же его набирал в отряд, вроде ветеран скобелевского похода.

– Нет, не ветеран и даже не офицер, – прервал меня чиновник, – он по нашему ведомству проходил уже, бертильонаж[112] это подтвердил. Известный аферист и шулер, хотел просто уйти за границу вместе с отрядом (добровольцы и нижние чины шли списком, под ответственность командира, никаких паспортов им не требовалось), а вы его уволили, вот он и решил с отчаяния на неподготовленное ограбление пойти, хоть, как говорится, шерсти клок сорвать. Судя по его недавним делам, рассчитывал ограбить кассу экспедиции, возможно, у него есть сообщник, из нижних чинов, который бы стоял на посту, охраняя ценности, а потом, в заграничном порту, вдвоем они вскрывают замки, берут сколько унести могут, и ищи их. А тут такой волк-аферист сорвался как институтка, с чего бы?

– У меня с ним серьезный разговор состоялся по поводу того, что он подготовкой отряда к путешествию манкировал, среди своих людей, вверенных ему мною, очень редко появлялся. Авторитетом у них не пользовался, так как просто презирал их. Потом он не мог отчитаться в тратах выданных ему денег, выяснилось, что двести с лишним рублей он проиграл в карты. Вот я его и уволил.

Пока разговаривали, дошли до трапа, поднялись на палубу, потом спустились в оружейную, где уже ждал интендант. В его присутствии и присутствии двух жандармов проверил все по описи. Там было все: серебряный сервиз на 24 персоны для императрицы и серебряные кубки с русской чернью для жен аристократов рангом поменьше, часы с портретом императора под крышкой и выпуклым двуглавым орлом снаружи; холодное оружие всех видов от старинных кавказских шашек до роскошных современных шашек златоустовской работы; характерные для русских лесов и полей серебряные звери и зверьки с рубиновыми глазками работы Фаберже, только медведь там такого же размера, как заяц, придется объяснять, что это длинноухое чудовище совсем не страшное; наконец, чиновник открыл маленький футляр, показал перстень и портрет императора в бриллиантах, в другом ящичке-футляре лежала бриллиантовая диадема императрицы. Все принял по описи и расписался, один экземпляр остался мне, другой чиновник забрал с собой. Закрыли и опечатали ящики, упаковали в рогожу и вновь опечатали. Интендант нанес маркировку синей полосой – подарки, особо ценный груз! Закрыли на два замка (один ключ у меня, другой – у интенданта), опечатали и сдали под охрану. Потом у меня в каюте были переданы верительные грамоты и в запечатанном конверте письмо для негуса от императора Всероссийского.

У трапа простились, чиновник для особых поручений пожелал счастливого пути, жандармы отдали честь, и погрузка для меня закончилась. Появился барон, доложил, что генерал остался доволен, молебен тоже прошел хорошо, архиепископ вручил икону-складень в качестве подарка для негуса, икону для миссии (стоит в каюте Нечипоренко), освященные серебряные крестики для солдат (уже раздали) и такие же крестики для абиссинцев (сдали в оружейку – коробка стоит рядом со знаменем). Знамя зачехлили и оно под охраной часового в оружейной. Прошли с интендантом в оружейку и убрали складень и крестики. Часовые службу блюдут, все по уставу.

Прошел по каютам нижних чинов и унтер-офицеров, убедился, что места всем хватило. Пока со всеми перебросился хоть парой фраз, сказав, что генерал похвалил их молодецкий вид и передал со мной благодарность за строй, пароход дал гудок и стал медленно отваливать от причала. Почти все пассажиры 1-го и 2-го классов высыпали на палубу, полюбоваться видом Одессы, она и впрямь хорошо смотрелась отсюда: ни тебе грязи, ни крыс, ни бандитов. Не сказать, что у меня останутся приятные воспоминания об этом суматошном месяце, скорее, я все хотел бы побыстрее забыть…

Примечания

1

Ожог 3-й степени, занимающий 25 процентов поверхности кожи – проблема для медицины и в двадцать первом столетии, со всеми противошоковыми мероприятиями, антибиотиками и стерильными палатами, выживают лишь немногие.

2

Напомню, что в прошлом наш попаданец был подполковником в военном НИИ, где занимался математическим моделированием (см. 1-ю главу 1-й книги).

3

В описываемое время – так называемый Привисленский край на месте упраздненного Царства Польского, так было велено именовать после подавления польского восстания, однако в титуле государя осталось «Царь Польский».

4

Проклятый ублюдок (польск.).

5

Перфокарты применяли еще в машинах Жаккарда для выделки плотной ткани с рисунком, с тех пор такая ткань называется «жаккард», на металлических пластинах пробивали отверстия по двоичному коду: есть отверстие – нет отверстия, то есть машина Жаккарда была программируемым станком задолго до появления ЭВМ, еще раньше в счетной машине Беббиджа был также реализован двоичный код – это была уже механическая счетная машина, работающая по заданной программе, позволявшей делать различные математические вычисления.

6

После реформы 1884 года чин соответствовал старшему (взводному) унтер-офицеру, имеющему три поперечные лычки на погонах.

7

Через некоторое время военным чиновникам введут узкие серебристые погоны, вроде тех, что носят сейчас военные медики, которые тоже имеют статские чины, несмотря на погоны и эполеты.

8

Калибр измерялся в дюймах и линиях. Линия – одна десятая дюйма, 2,54 мм, то есть трехлинейный калибр – это 7,62 мм.

9

Оружие офицеры покупали всегда только за свои средства, даже при производстве в офицерский чин, когда их обмундировывала казна. Потом, естественно, обмундирование по мере износа приходилось покупать.

10

Женской прислуге такого рода платили от трех до восьми рублей в месяц.

11

Из двух братьев именно Эмиль был талантливым оружейником, а Леон, который морочил всем голову в Петербурге, был, как бы сейчас сказали, менеджером-продажником. Когда Эмиль ослеп и не смог работать, один Леон уже ничего нового выдумать не мог и фирма жила тем, что производила ранее.

12

Сергей Иванович закончил Михайловскую академию и успел уже поработать в качестве военного инженера в Туле и Сестрорецке, тогдашних центрах оружейной промышленности России. Да и капитаном С. И. Мосин был по гвардейской артиллерии, что на звание выше, чем в армии. Для того чтобы и материально и морально заинтересовать талантливых людей работать в оборонной промышленности, император Александр III присваивал гвардейские чины офицерам, занимавшим инженерные должности на оружейных заводах.

13

В западной литературе принятую на вооружение в 1891 г. винтовку до сих пор именуют винтовкой Мосина – Нагана, мотивируя тем, что русские просто так не стали бы платить колоссальную сумму бельгийцу.

14

Когда была подсчитана эта экономия, оказалось, что при производстве 2 миллионов винтовок экономится до 6 миллионов рублей. Лекала для массового производства были подготовлены самим С. И. Мосиным. Это дало дополнительную экономию до 8 миллионов рублей, ведь раньше лекала для винтовок Бердана приходилось заказывать за границей. Качественные лекала позволяли унифицировать производство на разных заводах и облегчали приемку, которая проводилась весьма оригинально: 100 винтовок из каждой партии разбирали на детали, перемешивали их и затем вновь собирали оружие. После этого проводились стрельбы, и, если они давали неудовлетворительный результат, браковали всю партию винтовок.

15

Об этом хобби попаданца упоминалось в первой книге, так что здесь он был «в своей тарелке», с некоторым послезнанием.

16

Сам Мосин дважды вызывал его на дуэль, один раз вообще в тульском Дворянском собрании, а тот еще и жалобу на капитана накатал, и Мосину влетело от начальства за то, что у мужа, мол, венчанную жену отбиваешь, а тот и не жил с ней.

17

См. Книгу первую, последняя глава.

18

Современники оставили следующие оценки: это был человек «умный, добрый, честный, постоянно выпивши. Лицо подернуто алкогольной окраской, острый нос, отвисшие вниз усы и шутливое приветствие на улыбающихся губах» – так описывал близкого друга царя B. C. Кривенко, начальник канцелярии Министерства двора.

19

Имеется в виду бой трехсот спартанцев в Фермопильском ущелье против армии персов.

20

Орден Святого Владимира 4-й степени давал право потомственного дворянства до 1900 года, потом ценз подняли – орден Св. Георгия 4-й степени, либо Анна или Станислав 1-й степени, со звездой и плечевой лентой, либо Владимир 3-й степени на шею. Царь мог наградить за заслуги 4-й степенью ордена, минуя выслужную Анну 2-й и 3-й степени.

21

Надворный советник – чин VII класса Табели о рангах, равен армейскому подполковнику. Ниже VII класса орденом Владимира 4-й степени, как правило, в мирное время не награждали. Вот в Первую мировую могли и поручика наградить, так как орден Святого равноапостольного князя Владимира давался за заслуги, а не за выслугу лет, но за 25 лет службы или 18 кампаний на море его тоже давали.

22

Выходит, генерал читал пушкинскую «Капитанскую дочку», раз не забыл слова Пугачева оттуда.

23

В Империи пожалования чинами, да и вообще награждения обычно совершались два раза в год – на Рождество и на Пасху, хотя были и исключения: для генералитета или высших чиновников – ко дню ангела, за высокие заслуги – сразу после совершения подвига.

24

Георгиевская Дума имела право отклонить представление на награду, Александр III уважал Думу и не спорил с ней, так как сам был боевым генералом и имел Георгия 3-й степени, а вот Александр II и Николай II с Думой не считались – первый сам «возложил» на себя знаки Георгия 1-й степени в честь 100-летия ордена, а второй – не согласовывая с Думой, поголовно наградил всех офицеров и врачей (первый случай в истории ордена) «Варяга» и «Корейца» орденами Святого Георгия 4-й степени тогда, как «Кореец» даже не участвовал в том неудачном бою в Чемульпо.

25

Ударение на первом слоге, а не на втором, как у нас принято.

26

Создав, а не изобретя, ибо у лампы с угольным электродом было много предшественников (более полутора десятков), но лишь Эдисону удалось сделать что-то более-менее пригодное для использования в быту. Среди создателей ламп были и русские: Яблочков – его «каолиновые свечи», где не требовался вакуум, освещали Невский проспект, а потом Париж, и Лодыгин – его привилегия в России была раньше патента Эдисона, но за границей Лодыгин не патентовал свое детище, лишь в 1906-м продал патент на лампу с вольфрамовой нитью компании Дженерал Электрик.

27

Резерв – выдержанное вино, в случае с «Клико», белый или розовый брют.

28

А капелла от a cappella (итал.), пение без инструментального сопровождение, без музыки, как правило, хором.

29

В Корпусе жандармов, где с подачи генерала Черевина и начинал свою разведывательную деятельность Агеев, как специалист по противодействию иностранным шпионам.

30

Визави от vis-a-vis (фр.) – лицо, сидящее или стоящее напротив.

31

Титул в Российской империи передавался исключительно по мужской линии. Так что, Агеев никаким графом бы не стал, женись он хоть на дочке, хоть на мамаше, хоть на обеих сразу.

32

Распутин появился в Петербурге в 1903 году, когда ему исполнилось 30 лет.

33

Аппликация – наложение мази.

34

На праздниках офицеры и военные чиновники обязаны были быть в парадных мундирах. До русско-японской войны в обществе мундиру придавалась особая роль, им гордились и показаться в статском военному в общественном месте, театре, пойти в гости (коме самых близких родственников), тем более в праздник, считалось неприличным.

35

Цюрихский университет благосклонно относился к обучению женщин-медиков, именно его закончила и получила докторскую степень Надежда Суслова – первая русская женщина-врач, но в России она смогла устроиться только акушеркой. Акушерские курсы для женщин были и при ВМА, но только в 1897 году был открыт Женский медицинский институт, где преподавание велось по всем медицинским специальностям.

36

Транссибирская магистраль, Транссиб. Строительство началось с двух сторон – от Миасса на Урале к Челябинску и от Владивостока к Уссурийску. Кругобайкальская дорога здесь будет построена раньше, что будет важно для войны с Японией.

37

Профессор Кравков, основатель современной российской фармакологии, все еще на стажировке в Германии.

38

Есаул – казачий чин, равный ротмистру в кавалерии и капитану в пехоте. Среди казаков обычно достигался к 35–40 годам, это только у Розенбаума есаул «молоденький», здесь Леонтьев в 30 лет в этом чине, так как вышел в отставку из гвардии по болезни с повышением в чине, плюс получил следующий, вернувшись на службу в казачьи части. Казаки обычно сопровождали официальных путешественников от Географического общества (читай – разведчиков) и дипломатические миссии, поэтому конвойным казакам легче было обращаться «господин есаул», чем «господин ротмистр», да и у окружающих вопросов возникало меньше.

39

Реальное лицо, человек, основавший регулярную армию европейского типа у эфиопского негуса Менелика II и разбивший итальянцев в первой итало-абиссинской войне. Поручик гвардии. Вышел в отставку есаулом и был направлен Русским Географическим обществом, в том числе и с разведывательными целями, в Персию, Индию, а затем в Абиссинию.

40

На самом деле название идет не от формы гранаты, а от фамилии изобретателя такого корпуса – британского капитана Лемона (Lemon). Так уж совпало…

41

Мосину дали гвардии полковника 1 апреля 1890 года, так что винтовка капитана Мосина – это от советских времен, байка, что всех изобретателей у нас непременно «затирали». Сергей Иванович стал полковником еще до окончания испытаний, так что можно было вполне говорить «винтовка полковника Мосина», но прижилось другое название, видимо, из-за того, что в официальных бумагах при подаче на конкурс она именовалась «винтовкой капитана Мосина».

42

Впрочем, штык останется обязательной принадлежностью «мосинки» еще 50 лет, и пристреливать эти винтовки будет положено с примкнутым штыком.

43

Полковник Мосин представил на конкурс свой скорее не револьвер, а шестиствольный тяжелый дерринджер, ну не специалистом по «короткостволу» был Сергей Иванович, да их вообще в России того времени не было.

44

На самом деле, ПАСК обладает туберкулостатическим действием, то есть не убивает микобактерию, а лишь не дает ей размножаться, и, если процесс не зашел слишком далеко, то организм человека сам справляется с заболеванием. На другие микроорганизмы ПАСК не действует.

45

Посадка на лошади боком в специальном дамском седле и особом длинном платье-амазонке.

46

Парк при Таврическом дворце был поделен на две части – бесплатную для всех и платную для «чистой» публики, верховых туда не пускали.

47

Ванновский во время русско-турецкой войны 1877–1978 годов был начальником штаба Рущукского отряда, которым командовал будущий император Александр III, тогда же оба и были награждены Георгиями.

48

«Комиссар, патроны кончились!» – «Но ты же коммунист!» И пулемет застрочил вновь…

49

То есть «ваше высокоблагородие» по-солдатски.

50

Л. Н. Толстой «Война и мир», эпизод, когда князя Андрея приносят на перевязочный пункт, и он видит Анатоля Куракина, которому без наркоза ампутируют ногу.

51

По слухам, привычное армейское развлечение перед визитом начальства, но сам я его за 14 лет службы офицером ни разу не видел, так что – это в переносном смысле.

52

Нить, сделанная из стенки бараньего кишечника, специально обработанная и простерилизованная, через некоторое время бесследно рассасывается в организме.

53

Новая растущая ткань, розовый цвет говорит о хорошем кровоснабжении, что ведет к выздоровлению.

54

Центральный военный научно-исследовательский авиационный госпиталь.

55

Узких специалистов по лечению туберкулеза – фтизиатров, тогда еще не было, лечением туберкулеза занимались терапевты.

56

Полость в легочной ткани, вызванная ее разрушением под действием бактерий туберкулеза, говорит о далеко зашедшем процессе.

57

Катодная лучевая трубка сконструирована британцем Уильямом Круксом в 1875 г. на основании работ немца Иоганна Гитторфа, открывшего катодные лучи, представлявшие собой поток электронов. Принцип трубки Крукса был использован в 1895 г. Конрадом Рентгеном в его аппарате. В ВМА первые опыты использования рентгеновского излучения относятся ко второй половине 90-х годов XIX века, а менее чем через пять-семь лет рентгеновские аппараты уже стояли на новых кораблях Императорского флота, например, на «Варяге» и «Авроре».

58

Вообще-то кафедра ортопедии была создана в начале XX века, но здесь уже незаметно время пошло по-другому, ускорив свой бег.

59

Вершок – около четырех с половиной сантиметров.

60

Младший офицер в роте.

61

Капитан имеет в виду бедренную артерию.

62

То есть на трупе.

63

Нулевая гипотеза – это утверждение о том, что нет связи между какими-то событиями, например, между лечением и выздоровлением. Если нулевая гипотеза опровергнута, то такая связь есть.

64

Не подумайте плохого, это всего лишь человек, одинаково владеющий обеими руками, буквально «равноправорукий».

65

Слова человеко-собаки Шарикова из «Собачьего сердца» М. А. Булгакова.

66

Профессор, не числящийся в штате высшего учебного заведения Российской империи, но читающий там свой курс лекций.

67

Воспаление надкостницы, очень болезненно.

68

Ощупывание с надавливанием.

69

Сращения сустава.

70

Доверенное лицо покойного, обычно назначаемое им лично, в случае смерти купца или фабриканта ведет его дела, так, чтобы наследник не был потом в убытке.

71

ЛФК – лечебная физкультура.

72

Жизнерадостный, веселый, открытый человек. От латинского слова «сангвис» – кровь, в древности считалось, что темперамент человека определяют четыре жидкости: кроме крови еще есть «холе» – желчь, «мелайна холе» – черная желчь и «флегма» – слизь. Отсюда, кроме сангвиников, есть еще холерики, меланхолики и флегматики.

73

Старообрядцы керженских скитов (по реке Керженец в Нижегородской губернии) после гонений переселились на Урал и дальше в Сибирь, поэтому часто кержаками называют вообще всех старообрядцев. Приверженцы старой веры наиболее строгого толка, но в их вере есть и элементы древнего язычества.

74

Там располагалось русское МИД.

75

Император Абиссинии, ныне Эфиопии, полный титул «негус негешти» или «царь царей».

76

Так в России XIX века называли жителей Сомали, ед. ч. – «сомаль».

77

Так! (лат.) – используется для подчеркивания сказанного.

78

Скопцы (самоназвания «агнцы Божьи», «белые голуби») – последователи секты, возводящей операцию кастрации (оскопления) в степень богоугодного дела. Так же как старообрядцы, преследовались в Российской империи, при совершении антигосударственных поступков шли на каторгу.

79

Ашинов сам придумал такой флаг для Русской Африки.

80

Распространенное заблуждение, на самом деле христианство в Эфиопии не православное, а монофизитского толка. Монофизиты отвергают человеческую сущность Христа, по существу это – ересь.

81

«Добровольческий флот» – принадлежащая государству компания, занимавшаяся грузопассажирскими перевозками, а в случае войны ее пароходы становились вспомогательными крейсерами, блокирующими вражеские торговые пути.

82

Приписывается генералиссимусу Суворову.

83

Александр III: «Непременно надо скорее убрать этого скота Ашинова оттуда; он только компрометирует нас, и стыдно будет нам за его деятельность».

84

Орден был учрежден Карлом Фридрихом Голштейн-Готторпским, отцом будущего Петра III в память умершей жены Анны Петровны, дочери Петра Великого. Петром III орден был введен в систему орденов Российской империи и был особо почетным при Павле I, чтившем своего отца. Позднее этот орден был старше всего лишь ордена Святого Станислава, взятого из польской наградной системы. На медальоне ордена изображалась под пальмой пророчица Анна, библейский персонаж, славившая младенца Христа как сына Божия.

85

Из Кабинета – имеется в виду личное ЕИВ хранилище драгоценностей.

86

Казачий карабин появился только в 1908 году, пристреливался без штыка. Драгунка образца 1891-го и обычная винтовка пристреливались со штыком.

87

То есть 50 × 40 × 30 см.

88

Недалеко от нынешней столицы Аддис-Абебы, она только еще строилась, дворец императора был в Энтото.

89

Диарея путешественника – вряд ли выделяется как самостоятельная нозологическая единица (то есть заболевание) в XIX веке, поскольку это диарея с отрицательным бакпосевом, часто бывает при смене типа питания и воды. Проходит сама собой.

90

Абиссинские негусы ведут свою династию от предполагаемого сына царя Соломона и царицы Савской, якобы родившегося у нее после прибытия в родную Абиссинию. Об этом упоминается в средневековых апокрифах, но они явно написаны по заказу негусов Абиссинии в XIV–XV веках.

91

Конечно, обычной логики, все же лежит на поверхности, кроме того, послезнание попаданца – война обязательно начнется, и абиссинцы ее выиграют, со мной или без меня, а поскольку время сдвинулось, она может начаться и раньше.

92

Приблизительные зарисовки местности.

93

Самый низкий женский певческий голос, то есть «женский бас».

94

Левант – Ближний Восток: Ливан Сирия, Иордания. Магриб – страны Северной Африки: Ливан, Тунис, Алжир, Марокко.

95

По существу, копанка – это яма в пересохнем русле реки или складке местности, куда просачивается накопившаяся в сезон дождей вода, копаный временный колодец с неукрепленными стенками.

96

Орден Святой Анны 4-й степени, носившийся на холодном оружии с красным темляком, на офицерском жаргоне «клюква». Давался только за подвиг в бою и был младшей офицерской наградой. Несмотря на пренебрежительное прозвище, «клюква» пользовалась уважением среди военных, получить ее за выслугу лет было невозможно.

97

Голод 1891/92 года, который правительство стыдливо именовало «неурожаем», запретив употреблять в печати слово «голод», вызван летне-осенней засухой 1891 года, малоснежной зимой и сильным ветром весной 1892 года, который выдувал посаженные семена из земли, поэтому всходы были слабые.

98

Беловодье (или страна первосвященника Иоанна) – мифическая страна, где реки текут молоком и медом, и все счастливы под мудрым правлением доброго царя.

99

Бедлам – дом для умалишенных в Лондоне, в переносном смысле – «сумасшедший дом», то есть, когда дело делают неадекватные люди.

100

Партия семьи великого князя Михаила Николаевича, сына Николая I, бывшего кавказского наместника, а ныне – председателя Государственного Совета, который продвигал своих сыновей Александра (Сандро) и Сергея на руководящие посты в армии и на флоте.

101

Этот эпизод упоминается в дневниках Победоносцева. На самом деле брат царя Владимир Александрович был самым близким к Александру III из всех великих князей. Никакие Михайловичи в реальной истории не могли с ним сравниться. Это все попаданец натворил.

102

Михаил Титыч мог бы считаться предтечей Остапа Бен-дера по типу поведения, так как практически его девизом было: «Побольше цинизма, Киса, людям это нравится».

103

Открыли озеро Виктория, считая, что здесь исток Нила, на самом деле истоки Нила, Белый и Голубой Нил, находятся в Абиссинии.

104

То есть Семиреченского казачьего войска.

105

Большая серебряная монета с профилем австрийской императрицы Марии-Терезии и двуглавым австрийским орлом на обратной стороне монеты, которая была в то время торговой (то есть всем известной и с известным содержанием серебра) монетой, принимавшейся в Африке и Азии уже более ста лет, а Европе ходила до середины XIX века, преимущественно на Балканах. Вес талера равнялся 28 граммам серебра 800-й пробы, что все же больше, чем в русском рубле, весом 21 грамм из серебра 900-й пробы.

106

Лаж – комиссия банка за покупку золотой монеты.

107

Нидерландский дукат русской чеканки.

108

Лермонтов М. Ю. «Герой нашего времени» – эпизод дуэли Печорина с Грушницким.

109

Проходит по верху, где памятник герцогу де Ришелье, считающемуся основателем Одессы, хотя город был заложен за 8 лет до прибытия легендарного дюка, вниз идет лестница, которая тоже имела неофициальное название Николаевская (Потемкинской она стала после фильма «Броненосец “Потемкин”) с вымышленным Эйзенштейном эпизодом расстрела толпы на лестнице. Оттуда открывается вид на порт.

110

То есть добровольцу.

111

Помощник капитана, ответственный за правильное размещение груза.

112

Установление личности по размерам конечностей и тела в целом, был популярен до введения в практику дактилоскопии, хотя некоторое время оба метода существовали вместе.

Content

Анатолий Подшивалов
Военный чиновник

Пролог

Глава 1 ДЕЛА МОСКОВСКИЕ И ПИТЕРСКИЕ

Глава 2 «ВОТ ВАМ ПЕРВОЕ ЗАДАНЬЕ…»

Глава 3 НАГРАДА НАШЛА ГЕРОЯ

Глава 4 ПАСХАЛЬНАЯ

Глава 5 АГЕЕВ РАЗБУШЕВАЛСЯ

Глава 6 ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ

Глава 7 МЕДИКО-БЮРОКРАТИЧЕСКАЯ

Глава 8 УХОДЯТ ТЕ, КТО ДОРОЖЕ

Глава 9 ЗАВЕЩАНИЕ

Глава 10 ВНОВЬ НА СЛУЖБЕ

Глава 11 СБОРЫ

Глава 12 ДОБРОВОЛЬЦЫ

Глава 13 ОДЕССА

Примечания