Имоджен Кили

Белая мышь

Imogen Kealey

LIBERATION

© 2020 by Imogen Kealey

(hereinafter called the Work)

Copyright © Heliotrope Entertainment 2020

Novel by Imogen Robertson, based on the screenplay by Darby Kealey

First published in Great Britain in 2020 by Sphere, an imprint of Little, Brown Book Group

Фотография на обложке: © LifeJourneys / Gettyimages.ru.

© Хатуева С., перевод на русский язык, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Часть I

Марсель, январь 1943 года

1

Плохая идея. Очень плохая идея! Чёрт!

Нэнси спряталась за развалинами взорванной стены, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Вокруг полыхали дома, в горле першило от гари, а от дыма щипало глаза. Из-за неудобной позы начало сводить мышцы. Немецкий патруль был уже рядом – их голоса слышались всё отчётливее.

– Auf der linken seite. – Налево.

Ещё вчера стена, за которой она пряталась, была стеной дома, жилого дома. Одного из тысяч в этом неблагополучном и бедном уголке Марселя, в котором жили далеко не самые респектабельные слои населения. Из года в год они устраивали здесь потасовки, занимались мошенничеством и приторговывали, выбивая себе возможность прожить ещё один день.

А теперь развалины чьей-то маленькой грязной комнаты служили ей укрытием. На ней было не самое лучшее её пальто и далеко не лучшие туфли на каблуках, которые, заразы, очень жали. Через пробитую крышу виднелось безоблачное зимнее небо, но дверь в этой комнате была всего одна. Как же глупо было забегать сюда в надежде спрятаться от патрульных! Они с самодовольным видом прохаживались мимо руин, пока их сослуживцы закладывали взрывчатку в следующие дома, попутно выгоняя жильцов Старого квартала из их дыр. Патруль переходил из одного дома в другой, и её дом был следующим. Сверху долетало эхо разрывающихся вдали снарядов, грохот падающей кладки и очереди выстрелов.

– Парни, они там ещё крыс нашли, – сказал кто-то из них – немолодой, судя по голосу. Наверное, офицер.

– Но мне-то нужна мышь, – ответил кто-то ещё, и все засмеялись.

Друзьям Нэнси и в мирное время не пришло бы в голову забраться в эту часть города. Здесь было слишком опасно и слишком непривычно. Но она, оказавшись в первый день своего приезда в Марсель на крутых и узких улочках Старого квартала, сразу же влюбилась в них – в них и в тех пьяниц, игроков и прочих грешников, с которыми ей довелось здесь познакомиться. Она полюбила здешний злой и разноцветный контингент, яркие контрасты его жизни и нырнула в них с головой. У неё был талант оказываться там, где не надо. Именно поэтому зарабатывать на хлеб ей понадобилось не где-нибудь, а во Франции, и не кем-нибудь, а журналистом. Она знала, что благодаря австралийскому происхождению сможет провернуть то, что большинству француженок, щепетильных до собственной репутации, даже не снилось. В течение нескольких лет она научилась без страха передвигаться по этим извилистым улицам и переулкам, делить курево с шантрапой и грязно переругиваться с их главарями. Даже обручившись с одним из богатейших промышленников города, Нэнси не перестала делать то, что взбредёт ей в голову. И всё получалось. Когда началась война и запасы продовольствия оскудели даже в регионе Виши, Нэнси уже перезнакомилась с половиной спекулянтов города.

– Здесь пусто, капитан!

– Ладно, тогда в следующий, парни.

А потом в город пришли нацисты с их мерзкими рожами и хладнокровной жестокостью, разрушив иллюзию, что во Франции ещё остались незахваченные территории. С зачинщиками беспорядков, контрабандистами и ворами Старого квартала они решили не церемониться, а просто сжечь их дома дотла и перестрелять всех, кто не успеет убежать.

Поэтому, сидя за стеной и ожидая приближающийся патруль, Нэнси была вынуждена признать: ехать сюда на это последнее задание, когда эсэсовцы ищут среди развалин выживших и бежавших, – плохая идея. На самом деле эти садисты в сапогах охотятся здесь только на одного человека – связную движения Сопротивления и организатора вывоза из страны беженцев, известную под именем Белая Мышь. А когда ты не только мисс Нэнси Уэйк, бывшая журналистка и принцесса на горошине марсельского бомонда, а ещё и та самая Белая Мышь, то ехать сюда – это очень плохая идея, совершенно не умная и ужасная, как ни посмотри.

Можно подумать, у неё был выбор! Все её задания важны, но сегодняшнее – критически важно и должно быть выполнено, даже если в процессе немцы порвут мир вокруг в клочья. Полная решимости, она вышла утром из роскошной виллы, в которой они жили с Анри, миновала патрули, разыскала в Старом квартале нужного человека, заставила этого лукавого и скользкого чёрта выполнить его часть договоренности и получила то, за чем пришла. Сейчас она сжимала под мышкой свёрток, обернутый пронацистской печатной лабудой из региона Виши. Нэнси заплатила за него тысячу франков, и, если получится вернуться живой, каждый сантим будет оправдан.

Нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас, иначе она не успеет на следующую встречу. Если они найдут её и начнут допрашивать, это займёт время, даже если они купятся на её привычный спектакль: «Я? А что я? Я просто возвращаюсь с вод и не туда свернула. Как вам идет эта форма, офицер! Ваша мать, наверное, очень вами гордится». Бог свидетель, сколько раз за последние два года флирт, подмигивания и красная помада помогали ей проходить досмотры и проносить секретные сводки и радиодетали для нужд Сопротивления под подкладкой сумки или под чулками у бедра. И сейчас ей во что бы то ни стало нужно попасть на следующую встречу вовремя.

Двое патрульных уже в коридоре. Чёрт! Если каким-то образом выгнать их на улицу, она сможет убежать через заднюю дверь. Либо так, либо придётся застрелить всех, кто встанет на пути.

Нэнси достала из сумки револьвер и облизала губы. Времени на метания не оставалось. Просто нужно это сделать. Она подняла голову и осторожно выглянула из-за разбитой оконной рамы, оценивая обстановку справа и слева. В доме по диагонали от неё сохранилась часть второго этажа. Кто-то пожадничал тротила. Нэнси рассмотрела стол и вазу, аккуратно стоявшую по центру. Стен и потолка в этой комнате не было. В вазе стояла одна распустившаяся роза, лепестки которой дрожали во всполохах огня. Что ж, прекрасно.

Нэнси открыла барабан револьвера, высыпала на ладонь пули и бросила их через плечо прямо на узкую улицу. Один из солдат нахмурился и повернулся, почувствовав какое-то движение. Она прижалась к стене и затаила дыхание, начав отсчет. Раз. Два. Раздался щелчок – огонь добрался до первой пули. Затем до второй.

– Ответный огонь!

Двое солдат в коридоре развернулись, выбежали на улицу и начали стрелять по горящим зданиям. Выйдя из комнаты, Нэнси ощутила запах кордита, исходивший от их формы. Патруль обстреливал пустоту, а она бросилась в заднюю часть дома, толкнула дверь, пробежала через узкий, в развалинах, палисадник и юркнула в лабиринт безымянных закоулков, вынырнув через некоторое время на относительно безопасной улице Рю-де-Бон-Пастер. Никого, ура! Не теряя времени, она побежала вниз, под гору, не в силах сдержать возгласа ликования. Свёрток, цел и невредим, был у неё под мышкой, а другой рукой она придерживала на голове элегантную соломенную шляпу, чтобы та не слетела. Нэнси стоило больших усилий бежать и не смеяться, как ребёнок, летящий сломя голову с горки на велосипеде.

Прямо навстречу другому патрулю. Или почти навстречу. Они стояли к ней спиной, и она метнулась к ближайшей стене, прижалась к ней и стала потихоньку отступать вверх по улице. В окне противоположного дома Нэнси увидела кошку. Та внимательно смотрела на неё. Нэнси прижала к губам указательный палец, надеясь, что животное не сможет определить на расстоянии, что она больше любит собак. В полуметре от себя она заметила проулок, заваленный бог знает каким мусором и узкий настолько, что в него с трудом мог бы протиснуться один человек.

Она свернула в него боком, стараясь не коснуться склизких стен и не запачкать пальто. Столь же грязными и засаленными выглядели и булыжники под ногами. Господи, какой мерзкий запах. Даже стоки рыбного базара в середине лета не так зловонны. Она стала дышать ртом, оглушенная стуком собственного сердца. Есть надежда, что горничная сможет спасти туфли, пусть они и жмут. Снова послышались голоса патрульных. Они нашли какого-то беднягу и начали на него орать. Он отвечал намного тише, и в его голосе слышалось отчаяние и страх.

– Не показывай им, что боишься, парень, это их заводит, – прошептала она сквозь зубы.

– На колени!

Дело плохо. Нэнси подняла голову на узкую полоску ярко-голубого неба и начала молиться. Не то чтобы она верила в бога, но вдруг в него верит этот француз или немец с пистолетом. А сколько человек сейчас прячутся в близлежащих домах и слушают, но слишком напуганы, чтобы пошевелиться? Может, они тоже сейчас молятся. Может, это что-то изменит. Может, нет.

Она услышала щелчок затвора винтовки, крик и топот бегущих в её сторону ног. Этот идиот пытается от них убежать. По стенам прокатилось эхо выстрела. Где-то совсем рядом с ней послышался гортанный выдох. Нэнси повернула голову и увидела, как он падает, выкинув руки вперёд, прямо напротив её проулка, посередине резко уходящей вверх вымощенной булыжником улицы. Он повернул лицо к ней. Боже, совсем ребёнок. Максимум восемнадцать лет. Она смотрела на него, и казалось, что он тоже её увидел. У него была гладкая оливковая кожа мальчика, рождённого под марсельским солнцем, глубоко посаженные карие глаза, высокие скулы. Одет он был в льняную рубашку без ворота, в каких ходил весь здешний рабочий класс. Ткань истончилась от многочисленных стирок, но была на удивление белоснежной – очевидно, трудами любящей матери. Боже, его мать. Где она сейчас? Струйка крови из его груди начала стекать вниз по улице, пробиваясь между крупными булыжниками. У него двигались губы, как будто он хотел прошептать ей какой-то секрет. Через мгновение его лицо загородили от неё сапоги немецкого солдата, который повернул голову в сторону площади и что-то прокричал. Нэнси не смогла понять, что именно. Ответ был коротким.

Солдат снял с плеча винтовку, закрыл затвор и прицелился. Когда он отошел на полшага назад, Нэнси снова открылось лицо молодого человека. Мир схлопнулся до этого кусочка мощённой булыжником улицы, отштукатуренной и залитой солнцем жёлтой стены и шевелящихся губ умирающего мальчика. Раздался треск, и по дороге разлетелись мозги и потекла кровь. Его глаза потухли, он дёрнулся и замер. Нэнси затрясло от ярости. Ублюдки, которым никакой закон не писан. Убийцы. Она засунула руку в сумку, сжала револьвер и лишь потом с болью в сердце вспомнила, что барабан пуст.

– Чёрт! – тихо выругался солдат и стер с края гимнастерки каплю крови. Слишком близко встал – будет знать в следующий раз. Он поднял голову на окно, где совсем недавно сидела кошка, посмотрел направо и налево. Деваться Нэнси было совершенно некуда. Ещё мгновение, и он её увидит, и она ничего не сможет сделать. Если не получится его убить, придётся спасаться с помощью разговоров. Она начала продумывать оправдания и льстивые фразы. Кого ей сыграть? Испуганную девушку или возмущённую французскую домохозяйку, угрожающую самим эсэсовцам своим богатым мужем и высокопоставленными друзьями? Нападение может стать лучшей защитой. К тому же возможность наорать на него – уже удовольствие, даже если в итоге её застрелят.

С площади снова кто-то что-то крикнул. Солдат развернулся и пошёл вниз, на ходу надевая на плечо винтовку и оставляя за спиной Белую Мышь, трясущуюся от ярости в своем убежище.

Нужно было подождать, поэтому она стала считать до пятидесяти, не сводя глаз с лица убитого парня. Один. Перед глазами встал Гитлер, выступающий в Берлине с речью. Нэнси тогда стояла в толпе, среди других журналистов. Слов она не понимала, но ощущала животный, омерзительный экстаз толпы. Она посмотрела на своих друзей. Как и она, они были иностранными журналистами и работали в Париже, и все вместе приехали в Германию, чтобы своими глазами увидеть этого смешного маленького человека и понять, что же он хочет. Друзья Нэнси все до одного были старше и гораздо опытнее неё, но они выглядели такими же испуганными, и на их лицах читалось то же самое отвращение, которое ощущала и она. Два. Вена. Подонки в коричневой форме штурмовых отрядов разбивают стёкла еврейских магазинов, за волосы вытаскивают владельцев на улицы и бьют плетьми на глазах у соседей. Кто-то из соседей отводит глаза, а кто-то – смеётся и аплодирует. Три. Вторжение в Польшу, объявление войны, месяцы ожидания. Четыре. Франция капитулирует, и она запихивает беженцев к себе в карету «Скорой помощи». Пять. Немецкие истребители обстреливают с бреющего полёта бегущих женщин и детей. Шесть. Анри возвращается с фронта, переполненный горечью и стыдом за то, насколько быстро сдалась Франция. Семь. День, когда пал Париж.

Эти образы вставали перед глазами один за другим. Нэнси сжала кулаки. Тогда, в Вене, она пообещала себе, что, если у неё будет возможность помешать нацистам, она это сделает. С тех самых пор всё то, что она пережила, только укрепляло в ней эту решимость. Она питалась собственной ненавистью к ним, радовалась малейшему успеху. Она считала, что Гитлер – сумасшедший, и он разобьёт себе голову о великую глыбу – Россию, и тогда ему придет конец. А она сделает всё возможное, чтобы хоть на мгновение приблизить конец этого порочного человеконенавистнического режима. Она знала, что ей надлежит бояться, сидеть тихо, держаться подальше от неприятностей и ждать, пока Гитлер и его шайка не потерпят крах, но переполняющая её злоба была сильнее страха, и сидеть тихо было совершенно невозможно.

Пятьдесят. Этот юноша. Этот мальчик, которого просто так взял и убил какой-то оккупант с винтовкой, пришедший захватить и разрушить Старый квартал Марселя. Миг, когда потухли его глаза… Нэнси вышла на улицу и вернулась на базарную площадь, даже не посмотрев на труп. Она никогда его не забудет. Она отцепила велосипед от перил у фонтана, положила свёрток в плетёную корзинку и выкатила его с площади.

Выехав на набережную Средиземного моря, сверкающего под зимним небом, словно драгоценный камень, она сняла перчатку, наклонилась вперёд и провела ногтем с идеальным маникюром по краю газетной обертки, разрезав её, как ножом. В неё была завернута бутылка шампанского Krug 1928 года – именно его заказал Анри в Каннах в тот вечер, когда они познакомились. Нэнси перевернула свёрток надрезом вниз и поехала в фешенебельную часть города, где они с Анри жили с тех пор, как началась война. Шок от только что увиденной смерти молодого человека начинал сходить. Она подняла лицо к небу и подставила его прохладному бризу. Будь прокляты немцы. А раз они повесили на Белую Мышь ценник в сто тысяч франков, значит, она на правильном пути. Столько на чёрном рынке стоят сто бутылок отличного шампанского. За это она бы, пожалуй, выпила, но сейчас нужно ехать домой и одеваться к собственной свадьбе.

2

Из окна гардеробной Анри Фиокка увидел идущую к крыльцу Нэнси. У него сразу отлегло от сердца, и он ощутил знакомую смесь удивления, страха и злости. Даже в день их свадьбы ей понадобилось ехать на задание. Что она везла в этот раз – письма для Сопротивления, поддельные документы для очередного беженца, которому не терпится покинуть Францию, радиодетали для ячеек Сопротивления в Марселе, Каннах, Тулузе? Нэнси всегда куда-то ехала, рискуя жизнью, передавая деньги или сообщения малознакомым людям. Как он это ненавидел. Шаткая, непродуманная система сети Сопротивления вынуждала её доверять незнакомцам сейчас, когда и собственным родственникам доверять нельзя. Анри был патриотом – он, как и Нэнси, ненавидел немцев до белого каления и делил своё богатство и свой стол с любым, кто действовал против врага. Но он от всего сердца молил бога, чтобы ему не пришлось делить с ними жену. Она, казалось, лишена страха с рождения, но Анри это чувство знал. Оно пришло вместе с любовью к ней.

Когда она вошла в дом, он приложил ладонь к окну и шёпотом произнёс её имя. Эта девушка ворвалась в его жизнь, как метеор, и принесла с собой свет, настоящее волшебство и хаос. Он влюбился в неё сразу – без остатка, в первый же вечер, словно бросился с обрыва в леденящие объятия океана, но он не до конца понимал, что нужно от него ей. Он был намного старше, и его жизнь – при всей её роскоши – была намного скучнее её жизни. Через год он понял, что его деньги её не интересуют. Вернее, она тратила их с искренним наслаждением – таким же, с которым погружалась в очередное удовольствие, но она это делала с какой-то детской радостью. Со временем он узнал о несчастливом детстве Нэнси и о том, как в шестнадцать лет она сбежала из Австралии в Америку, а затем в Лондон. О том, что её отчаянное желание отгородиться целым океаном или половиной мира от этого несчастливого детства нашло отражение в животной жажде удовольствий и ярой самодостаточности. Ещё через год Анри понял, что даже Нэнси время от времени нуждается в опоре, и она выбрала его.

Она выбрала его! Это знание наполняло его гордостью.

Сегодня вечером он назовёт её своей женой. Он знал, что даже после свадьбы она продолжит опустошать его кошелёк и безумно рисковать на благо Сопротивления. У него не было иллюзий на этот счёт, но сегодня – хотя бы сегодня вечером – он будет знать, где она. Будет знать, что она принадлежит ему.

– Возможно, мне стоит поговорить с Нэнси, – услышал он за спиной гнусавый голос. – Если она даже в день собственной свадьбы не может вовремя явиться на укладку, может, она и замуж-то выходить не хочет.

Анри оглянулся. На краешке кровати, словно старая цапля, сидела его сестра. В молодости она была симпатичной, несмотря на вытянутое лицо и тонкие губы, но каким-то образом, даже со всем своим богатством, она умудрилась озлобиться, и это, как он считал, её изуродовало. Когда он сказал, что уходит наверх одеться, она заявила, что пойдёт с ним, полная решимости сделать последнюю попытку уговорить его отменить свадьбу.

– Если хочешь, можешь попробовать, Габриэль, но она тебя просто прогонит с глаз долой. Помни – её не связывают рамки братской любви. Это я не выставлю тебя из комнаты, а она – да.

Габриэль проигнорировала этот столь явный намёк и продолжила говорить писклявым комариным голоском:

– Должна признать, она ругается на французском, как матрос на побывке. Где она научилась таким словам, Анри? Это же омерзительно!

Анри улыбнулся. Слушать, как Нэнси сыплет проклятиями на неродном для неё языке, было для него одним из величайших удовольствий.

– Она прирождённый филолог, Габриэль.

– Вздор! Она ещё и бесприданница! И отказывается принять католичество! Она хотя бы верит в бога?

– Очень сомневаюсь.

Она продолжила ныть на полтона выше.

– Как ты можешь, Анри? Как ты можешь марать нашу семью этой грязной австралийской шлюшкой?

Это уже слишком, даже у братской любви есть пределы. Анри взял сестру за локти, поднял с кровати и с решительными видом повёл к двери.

– Габриэль, если ты ещё раз позволишь себе говорить о моей жене таким образом, больше ноги твоей в моём доме не будет. Если бы мне нужно было отдать мои деньги, мой бизнес, мою дражайшую семью в обмен на один час в компании Нэнси в самом низкопробном баре на Монмартре, я бы это сделал не задумываясь. А теперь вон отсюда.

Она поняла, что перегнула палку, и сменила тон на умоляющий.

– Я же только о твоём благе волнуюсь, Анри, – успела она сказать до того, как он захлопнул дверь у неё перед носом.

Слава богу, она не знает о том, что Нэнси работает на Сопротивление. Иначе она навострила бы когти и не откладывая побежала в гестапо, подгоняемая смесью ненависти к Нэнси и жадности до обещанной награды.

Он вернулся к зеркалу и пригладил волосы. Друзья говорили ему, что с началом войны он словно помолодел. Ему не хотелось отвечать им, что это они резко постарели. Не хотелось обижать их, верных своим женам, и объяснять, что это Нэнси, юная беженка из далёкой страны, дала ему смысл и надежду. Да, их подкосил шок от поражения Франции, эвакуация британских частей из Дюнкерка, а затем и ужасающий разгром французского флота в Мерс-эль-Кебире у берегов Алжира, приказ о котором отдал сам Черчилль. Под обстрелом британцев тогда погибли более тысячи французов. Это событие стало величайшим потрясением для его сограждан, многие вернулись в свои дома, а немцы теперь пребывали в уверенности, что вся страна принадлежит им. Но это не так. В конце концов Франция встанет с колен. Нэнси заставила его поверить в это. Какой бы была его жизнь без неё? Он вздрогнул. Жизнь была бы адом и серостью.

А ещё Нэнси дружила чуть ли не со всеми контрабандистами на Ривьере. У них на столе всегда было свежее мясо, которым они делились с друзьями, у которых не было ни связей, ни денег. За последний год Анри не мог вспомнить ни дня, когда они с Нэнси ели одни.

В дверь постучали.

– Что? – резко спросил он, решив, что сестра собралась с духом и хочет нанести последний удар.

Внутрь, как кошка, скользнула Нэнси. Она пробыла в доме всего каких-то десять минут – и вот её волосы уже завиты и убраны наверх, обрамляя сердцевидное лицо, вишнёвая помада оттеняет белую напудренную кожу, а голубое платье облегает и подчеркивает округлые формы груди и бёдер.

– Теперь ты всегда будешь так приветствовать меня, когда я буду стучать в твою комнату, Анри?

Он пошёл ей навстречу с сияющими глазами, но она выставила вперёд руку.

– Не порти мне вид, чудовище! Я просто хотела сказать, что уже готова стать добропорядочной женщиной. Если, конечно, тебя не отговорила Габриэль, – подмигнула она ему. – Признаюсь, я только что видела, как она сморкается внизу в платок, и поняла, что у неё ничего не вышло.

Он положил руки ей на бёдра, ощущая, как движется её тело под тонким шёлком, но от поцелуя воздержался.

– Как ты могла куда-то уйти сегодня, Нэнси? Посреди этого ада! В день собственной свадьбы!

Она тронула его за щёку.

– Прости. Не рычи на меня, Старый Медведь. Это было важно – по крайней мере, для меня. Сейчас-то я дома.

– Ты видела новые плакаты с обещанием сотни тысяч за Белую Мышь? Похоже, твой фокус с освобождением пленных из Пюже не прошёл незамеченным.

– Это того стоило, – сказала она, аккуратно снимая с бёдер его руки, чтобы не помять тончайший и невероятно дорогой шёлк. – Теперь эти мужчины смогут принести пользу. Хотя один британский лётчик вёл себя, как шило в заднице. Всё время жаловался, что кормят плохо и в квартире тесно. И это притом, что мы все, рискуя попасть под расстрел, спасали его несчастный зад.

Анри отошёл от неё. Габриэль часто рассказывала ему про женщин, которых он мог выбрать себе в жёны, – красивых, элегантных, послушных француженок. Тихие домоседки, они бы прилежно вели хозяйство, но, когда он думал о Нэнси, её горячем темпераменте, резкости, отказе поддаваться на угрозы, остальные женщины переставали для него существовать. Она боролась против всего мира в ближнем бое, как профессиональный боксёр. Смешение этих образов – побитого амбала и красивой молодой женщины в голубом шёлковом платье с яркой помадой на губах – рассмешило его и вызвало недоумевающий взгляд Нэнси.

– Имя «Белая Мышь» не подходит тебе, Нэнси. Ты – львица. Ну что, пойдём поженимся?

Он надел смокинг, и она подошла к нему поправить галстук. От её тёплой кожи пахло духами Шанель.

– Да, месье Фиокка. Пойдём.

Празднование в «Отель-дю-Лувр-э-Пэ» удалось на славу. Даже кислые взгляды родственников Анри не могли омрачить искрящуюся радость этого события. Если кто из гостей и задавался вопросом, как новоиспечённой мадам Фиокка удалось прибрать к рукам такое несметное богатство, они держали свои мысли при себе и с головой погрузились в серьёзное занятие – получение удовольствия.

Нэнси была решительно счастлива. Она знала, что о свадебном торжестве будет говорить весь город, и хотела, чтобы Анри мог им гордиться. Каждый час, который она потратила на споры с шеф-поварами, флористами и портными, оправдал себя. Получи, Марсель! Под столом в банкетном зале, покрытым позолотой, она вложила свою руку в его. В этот момент он обменивался шутками с управляющим своей кораблестроительной фабрики и не смотрел на неё, но сжал кончики пальцев и погладил большим пальцем её ладонь. Это прикосновение заставило её трепетать.

– Мадам Фиокка, – услышала она чей-то голос. Это был Бернар, метрдотель и один из самых близких друзей Нэнси. Он сделал шаг назад, пропуская официанта, который установил на подставке у её локтя серебряное ведро со льдом и поставил перед Нэнси и Анри чистые бокалы, а потом поднял изо льда охлаждённую бутылку, продемонстрировал ей и, получив кивок, открыл её – профессионально, без выстрела – и наполнил их бокалы.

Анри повернулся, увидел этикетку и громко рассмеялся.

– Как тебе это удалось, Нэнси?

– Я же сказала тебе, что отлучалась сегодня по очень важному делу, Старый Медведь.

Он покачал головой, принял из рук Бернара бокал и через силу улыбнулся.

Нэнси встала и постучала вилкой по бокалу с шампанским. Краем глаза она заметила, как Габриэль и её столь же не расположенный к ней отец напряглись. Невеста будет говорить тост на собственной свадьбе? Шок, это ни в какие рамки! А вот и да, Нэнси будет говорить тост.

– А ну-ка, потише, черти! – Она замахала рукой, и дирижёр одним движением оборвал музыкантов прямо посередине номера, а гости, хихикая, начали шикать друг на друга. Нэнси подняла свой бокал.

– Спасибо! Что ж, мой отец не смог сегодня приехать, но он шлёт большой привет из Сиднея, – что крайне маловероятно, потому что она не видела его с пятилетнего возраста. – А мою мать мы не приглашали. Если бы вы были с ней знакомы, то поняли бы, что это мой подарок всем вам. – Злобная сгорбившаяся женщина, и их дом был ей под стать. В одной руке у неё всегда была Библия, а в другой – трость. Да чтоб она сгнила. – Поэтому я попробую сама произнести приличествующий тост. Сегодняшним вечером я хочу произнести тост за моего мужа, – тут она сделала паузу, давая возможность прозвучать возгласам и свистам поддержки, – с бокалом Krug 1928 года, потому что именно его он заказал в вечер нашего знакомства, когда Франция ещё была свободна. Но пусть идёт война, пусть нацисты ходят по нашим улицам, но в этот вечер я хочу вам сказать вот что: пока мы свободны в своих сердцах, Франция – свободна. Анри, я знаю, что взять меня в жёны – задумка непростая, дорогостоящая и хлопотная, но ты – моя глыба, и вместе мы выстроим жизнь, соответствующую этому первоклассному шампанскому. Я тебе это обещаю.

Анри поднялся, поднёс свой бокал к её и на мгновение, когда их глаза встретились, они остались вдвоём во всём мире.

– Мадам Фиокка, – произнёс он и сделал глоток. Кто-то в толпе громко вздохнул, и даже Нэнси почувствовала, что этот момент сентиментален до слёз. Но нет. Сегодня – время праздника.

– К черту приличия, – сказала она, выпила свой бокал до дна, повернулась и улыбнулась гостям своей сияющей, широкой и неотразимой улыбкой.

Они закричали, переполненные радостью и задором, дирижёр понял ё, и заиграла темповая версия песни When the Saints go Marching In. Официанты начали убирать со столов и отодвигать их, чтобы расчистить место для танцев. Им бросились помогать друзья Нэнси с самой сомнительной репутацией.

Анри поставил бокал на стол и поцеловал её. Скосив глаза, Нэнси увидела, что Габриэль промокает глаза льняным платочком, и в ответ поцеловала его со всей неистовостью, картинно падая в его объятия, как голливудские звёзды – в обморок. Аплодисменты и радостные вопли разносились той ночью по всей набережной.

3

Только через час Нэнси представилась возможность рассказать Филиппу и Антуану, что она видела во время разрушения Старого квартала.

Антуан – темноволосый, худой, узкоплечий, но при этом обладающий недюжинной силой – был на юге одним из самых успешных контрабандистов, переправляющих людей из страны. Он работал с Нэнси, с англичанином по имени Гэрроу, которого она ни разу не видела, и человеком из бельгийского Сопротивления по имени О’Лири. Все они уже десятки раз приводили беженцев в заброшенные явочные квартиры и находили гидов, которые затем переводили их через Пиренеи в относительно безопасную Испанию. Филипп был пониже его, с квадратным загорелым лицом. Он всегда выглядел так, словно только что вернулся с поля, даже если на нём, как в данный момент, был смокинг. И он первоклассно подделывал документы. Практически не отличимые от оригинальных пропуска, виды на жительство и проходные свидетельства день за днём штамповались у него в подвале, и те счастливчики, у кого были друзья в Сопротивлении, шли с ними вдоль железнодорожных рельсов, ехали на автобусах в покрытое мраком будущее, переезжали по всей стране с одной квартиры на другую, пока не находилась возможность посадить их на пароход до Англии.

– Они просто застрелили его, и всё! Прямо посреди улицы, мать вашу. Они даже не пытаются создать видимость уважения закона! – возмущалась Нэнси. У неё перед глазами стоял тот мальчик, его вид, когда в него попала пуля, его разлетевшиеся мозги и кровь. Она одним залпом осушила свой бокал. Где-то рядом вылетела пробка из бутылки шампанского, Антуан инстинктивно напрягся, а потом пожал плечами.

Они слишком устали, в них не осталось злости. Свою я должна беречь. Проходящий мимо официант увидел её с пустым бокалом в руках и наполнил его шипящим шампанским. Точно так же у неё в ушах шумела её собственная кровь, когда она думала про убитого мальчика. Серый цвет. Красный. Жёлтый. Голубой цвет неба. Она впитала в себя всё до секунды.

– Я обеспокоен, – сказал Антуан. – В последний месяц моим гидам трижды пришлось возвращаться из-за усиленных патрулей. А люди были готовы к переходу. Возможно, нам стоит снизить обороты, приостановить работу на время. Кто-то треплет языком или кто-то слишком беспечен.

Она почувствовала на себе его взгляд.

– Не смотри на меня! Я даже вам не рассказываю, откуда берутся стейки у меня на столе. Я – сама осторожность, – подмигнула она ему через край бокала.

– Антуан прав, – сухо сказал Филипп. Он держал бокал так, словно он вот-вот взорвётся прямо у него в руках. – Нэнси, в Марселе появился новый контрразведчик гестапо. Его фамилия Бём. В Париже он за несколько недель уничтожил нашу лучшую сеть. Почти никому не удалось выбраться. Ещё он работал в Восточной Европе, а сейчас приехал сюда. Он охотится за Белой Мышью. За тобой. Ты должна быть осторожна.

Осторожна. Все хотят, чтобы Нэнси была осторожной, вежливой, сидела на краешке стула, сведя ноги вместе, держала руки на коленях и никому не смотрела в глаза. Да пошли вы!

– Расслабьтесь, мальчики. Он меня не найдёт. Все знают, что я девушка с недешёвыми привычками и богатым мужем. Кто разглядит Белую Мышь в мадам Фиокка, которая ходит по магазинам?

– Нэнси, отнесись к этому серьёзно, – настаивал Антуан. – Мы не в игрушки здесь играем. Даже если гестапо не заподозрит тебя, подумай о мужчинах, с которыми ты общаешься. Думаешь, Анри может вот так спускать половину своего состояния на наше дело и никто не заметит?

Это больная мозоль. Но Анри – взрослый мужчина и сам способен принимать решения. Да, он постоянно просит её быть осторожной, а она прёт и прёт.

– Быка можно завалить, только ударив его по носу. Об этом знают все, кто ходил в школу, – сказала она, недобро сверкнув глазами.

Кто-то тронул её за плечо. Она повернулась. Муж. Как ему удаётся сохранять такое самообладание и спокойствие, учитывая, сколько шампанского они выпили? Большинство мужчин в помещении уже были с красными лицами и двигались совсем неловко. Злость внезапно сменилась гордостью за мужа.

– Нэнси! Ты же обещала мне! Сегодня ни слова о работе. – Он посмотрел на Филиппа и Антуана.

– Мы пытаемся убедить Нэнси, что нужно быть осторожнее, месье Фиокка, – сказал Антуан. Анри улыбнулся.

– Удачи, надеюсь, у вас получится лучше, чем у меня. Дорогая, давай потанцуем?

Нэнси взяла его за руку и, обернувшись, помахала Антуану и Филиппу. К чёрту осторожность. Анри – герой и сможет о себе позаботиться. У неё точно не в планах снижать обороты, если можно будет ещё разок расквасить нос нацистам.

Гости расступились, чтобы молодожёны могли вальсировать. Анри танцевал великолепно. Нэнси могла ни о чём не беспокоиться и отдаться ему, кружа по полированному паркету. Он обвил рукой её стан, и Нэнси почувствовала, что летит. Когда она открыла глаза, в его пристальном взгляде было что-то, что её насторожило.

– Ты будешь меня ругать?

Его рука у неё на талии напряглась.

– Думаю, это мой долг. На приёме по поводу собственной свадьбы ты не отходишь от членов Сопротивления. Рискуешь жизнью за бутылку шампанского.

Она удивлённо распахнула глаза. Пока всё это – игра, крайняя форма развлечения: война, опасность, а мудрый и рассудительный муж сокрушается об излишествах молодой жены.

– Они мои друзья, а Krug я добывала для тебя, дорогой.

– Мне не нужно шампанское, Нэнси, – сказал он совершенно серьёзно. – Мне нужна ты.

Он привлёк её к себе. С улицы послышался свист, похожий на начинающийся мистраль, а затем приглушённый звук взрыва. Люстры затряслись, а с потолка посыпалась побелка. Анри взял жену за руку и поднял её вверх.

– Бернар, друзья, выпьем ещё шампанского, и да здравствует Франция!

Все снова оживились, послышались радостные возгласы. Оркестр заиграл быстрый лёгкий танец, и гости пустились в пляс, пиная туфлями побелку. Нэнси откинула голову и рассмеялась в голос, отдаваясь празднику, ярким огням, хмелю и нежась в объятиях мужа.

Даже после четырёх часов танцев Анри был непреклонен в решимости перенести жену хотя бы через один порог. Он подхватил её на руки, внёс в спальню и осторожно поставил на толстый ковер.

– Анри, – начала она, положив руки ему на грудь. – Мне нужно попросить тебя о чём-то очень важном. Мне нужна твоя помощь.

Он нахмурился. Это было очень на неё похоже – она выбирала момент и просила о чем-то несусветном и опасном. Что будет на этот раз? Дать ещё денег или разрешение использовать их дом в Альпах под убежище для беженцев, или ввезти в страну контрабандой оружие и людей, прикрывшись его бизнесом, или предоставить поручительство для ещё одной еврейской семьи в Англии? Она увидела, что он напрягся, и улыбнулась, поворачиваясь к нему спиной:

– Не могу дотянуться до молнии.

Он тихо засмеялся, медленно добрался рукой до застёжки, расстегнул её и молнию, ведя пальцами по обнажающейся коже. Подойдя ещё ближе, он начал целовать ей шею.

– Анри, я не буду извиняться за то, какая я есть. Ты знал, на ком женишься, – сказала она, прижимаясь к нему спиной.

– Я и не собирался просить тебя об этом, Нэнси, – ответил он приглушённым, хриплым от желания голосом. Он провел рукой по её талии и прижал ладонь к животу. Нэнси почувствовала, как сильно – до боли – он нужен ей.

– Прости. Прости, что не могу быть как другие жёны. Мне плохо от одной мысли о том, что я причиняю тебе боль, но мне так же плохо от мысли, что эти ублюдки могут победить. Этого нельзя допустить. Поэтому я не собираюсь врать тебе и обещать, что остановлюсь. Это выше моих сил.

Он вздохнул и развернул её лицом к себе.

– Обещай мне только, что постараешься быть осторожной. Это ты можешь сделать?

Он снова говорил тёплым, всепрощающим тоном. Она кивнула.

Он подвел её к маленькому диванчику в углу у окна, перед которым стоял столик, и усадил рядом с собой. Нэнси задрала юбку и села верхом ему на колени, распустила волосы, расстегнув бриллиантовую заколку, и высвободилась из верхней части платья, упавшей ей на талию.

– Анри Фиокка, я люблю тебя до чёртиков.

Он запустил руки ей в волосы, привлёк к себе и начал жадно целовать.

4

Майор Фредрик Маркус Бём положил трубку. Ему только что позвонили с известием, что отчёт по зачисткам в Старом квартале будет ждать его в кабинете на Рю-Паради утром, но было уже очевидно, что операция прошла успешно.

До его прибытия в Марсель, в это шпионское логово, немецкие войска только и делали, что теряли здесь людей. Начнёшь следить за подозреваемым – обязательно вернёшься ни с чем, если вообще вернёшься, или тебе на голову выльют ушат дерьма, к радости уличных бездельников. Бём послушал отчёты и жалобы своих военных, оправдания французских властей и отдал соответствующие приказы.

Около половины жителей Старого квартала собрали свои пожитки и уехали, прочитав расклеенные по стенам официальные предупреждения о грядущем выселении. Большинство из тех, кто остался, были арестованы и погружены в поезда, идущие в сторону концлагерей. C ними разберутся там. Большое количество иностранных или французских евреев, оставшихся в Старом квартале, в очередной раз убедились в том, что немцам стало окончательно наплевать на местные законы в последние несколько месяцев. Тех, кто сопротивлялся, пытался сбежать или спрятаться, расстреливали. Бём был словно Геркулес, очистивший город от нечистот за три дня.

Он посмотрел в зеркало в рамке из красного дерева над телефонным столиком и пригладил волосы. В отражении он увидел, что дверь в комнату дочери приоткрыта. Он тихо подошёл к ней и заглянул внутрь.

Телефонный звонок её не разбудил. Соня свернулась под одеялом, не выпуская из рук мягкого кролика. На её бледном лице сохранялось то же выражение концентрации, с которым она в тихий час до ужина сидела за обеденным столом и рисовала или крупным округлым почерком писала письма друзьям в Берлин. Хрупкая невинность ребёнка. Рискуя разбудить её, он вошёл в комнату, заправил за ухо выбившуюся прядь и поцеловал в лоб. Пусть она живёт спокойно, мирно и защищённо.

Он постарался как можно тише закрыть дверь и вернулся в гостиную. В Марселе их с женой и дочерью разместили в уютной квартире рядом со штабом гестапо на Рю-Паради. После ужасных условий, которые пришлось терпеть в Польше, жить здесь было настоящей роскошью. Их маленькая семья комфортно расположилась в пяти меблированных комнатах – всё это благодаря его заслугам по развалу иностранных шпионских цепочек в Париже и обеспечению дисциплины в эскадронах смерти на Востоке, а также – и ему не стыдно было в этом признаться – благодаря прекрасным связям жены в партии.

Его жена сидела в тусклом свете камина и работала над какой-то тонкой вышивкой. Она сама выглядела почти как ребёнок. Когда он вошёл, она отложила работу и направилась к шкафу, чтобы налить ему выпить. Он сел в кресло у противоположного края камина и, расположившись поудобнее, залюбовался стройной фигурой жены и её красивыми ногами.

– Капитан Геллер попросил меня извиниться перед тобой за столь поздний приход, Ева. Он надеется, что не сильно нас потревожил.

Она принесла ему виски и поцеловала, передавая стакан.

– Это очень мило с его стороны, но я совершенно не возражаю, как ты знаешь.

У неё был низкий музыкальный голос, и именно в него он сначала и влюбился. В её голосе звучала уверенность, но не было металла. Он взял её руку и провёл губами по пальцам.

– Почему ты улыбаешься? – спросила она, возвращаясь на своё место и беря в руки корзинку с работой.

– Я благодарю Провидение за то, что послало мне такого соратника.

Он сделал глоток виски. К нему он пристрастился ещё во время учёбы в докторантуре в Англии, и сейчас этот вкус снова и снова возвращал его в комнату в общежитии и к ночным студенческим разговорам.

– Ты про меня или про Геллера? – взглянула она на него из-под ресниц.

– В данном случае про тебя, дорогая, – ответил он, поднимая стакан в её честь.

Она кивнула, благодарно принимая комплимент, но вдруг её лицо приняло задумчивое выражение.

– Думаю, что Геллер – хороший помощник.

Бём задумался о своём заместителе. Геллер носил маленькие круглые очки, но в остальном выглядел вполне здоровым молодым человеком. У него была чистая кожа и рельефные мышцы, склонность к полноте отсутствовала. Бём работал с ним с самого прибытия в Марсель, и всё это время тот не раз демонстрировал свою компетентность. Получив юридическое образование в Гренобле, он прекрасно говорил по-французски и, безусловно, был ярым приверженцем нацизма. Из-за маленьких круглых очков он немного походил на студента, но при этом был сильным и изобретательным допросчиком. Бём восхищался этим. Он производил впечатление мягкого человека, но за этой маской скрывался фонтан жестокости. Шок и удивление от того, что этот невысокий, учёного вида молодой человек может доставить им такую невероятную боль, иногда развязывало языки беженцев быстрее, чем она сама.

– Да. Очень хороший.

Ева отрезала нитку и встряхнула вышивку. На ней был маленький фермерский домик с курицами во дворе и лесами и холмами на фоне. Этот вид напоминал ему о пейзажах под Вюрцбургом. Возможно, если после окончания войны он не вернётся в Кембридж, то завершит исследование там и купит для Евы и Сони именно такой домик.

– Может, стоит как-то ему посодействовать? – спросила она. – Упомяну его в письме дяде Готфриду. – Она заметила, что он рассматривает её работу. – Это последний шедевр Сони, я его лишь немного пригладила. Она вставит его в рамку и подарит тебе, так что не забудь удивиться.

– Обязательно.

– Сегодня я, как обычно, получила письмо от Готфрида. Он пишет, что в Сталинграде у шестой армии шансов не осталось. Почитай, что он пишет про жертвы. Я потрясена, – встревоженно сказала она и стала убирать работу.

Бём допил виски и поставил пустой стакан на полированный столик. Количество жертв и правда было огромным, но у него не было сомнений в том, что войну они всё равно выиграют. Британцы в конце концов поймут, что их единственный шанс победить Советы – объединиться с Германией. А то, что случаются отступления, – на огромной и дикой территории это всего лишь временное явление. На русских как на нации можно поставить крест, и солдатам немецкой армии можно пожелать лишь сил продолжать держаться.

– Думаешь, это очень плохо, что я радуюсь, что мы сейчас вместе во Франции, а не там? – спросила Ева, не поднимая на него взгляд.

– Нет, дорогая, – ответил он, ощущая прилив любви к ней. – Мы можем воздавать должное их жертве, но при этом необязательно хотеть её разделить.

– Хочешь ещё виски?

Заманчиво.

– Нет, спасибо. Мне нужна ясная голова, ещё многое нужно сделать.

Он улыбнулся, но дел и правда было много. Зачистка Старого квартала – хорошее начало, но Сопротивление пустило глубокие корни по всему городу. Возможно, на французах ещё рано ставить крест, но они однозначно испортились и растлились. Если немцы впитали мудрость Дальнего Востока и воспользовались ею, чтобы осознать своё призвание, то французы окунулись в восточную роскошь – чувственные, бредовые фантазии, из-за которых и сгнило их нутро.

– Ужин скоро будет готов. Думаешь, вам уже удалось поймать Мышь?

Легендарную Мышь, которая переправила в Испанию великое множество беженцев и проделала уже столько дыр в сети, которой немцы старательно опутывали южную Францию.

– Возможно. Только время покажет.

5

Море под луной отливало серебром. У Нэнси не было возможности выбирать время для этой операции, но им повезло: ночь была ясная, и луна освещала дорогу вместо фонарей.

Сообщение от тулузского контакта пришло через Антуана: британская подводная лодка проплывет мимо и заберёт у них часть беглых заключенных. Предполагалось, что они смогут взять на борт до пятнадцати человек. Для этого сегодня в назначенное время они подплывут к берегу на лодке, предварительно дав условный сигнал, на который Нэнси должна ответить.

Всё было на доверии – не было никаких гарантий, что это сообщение – не ловушка, что его детали не искажены, что им передали правильное место, время и условный сигнал и что никто из тех, через кого передавала беглецам информацию она, не выдал её.

А ещё что у британцев, заявивших, что они смогут взять на борт до пятнадцати человек, есть запас. В темноте на краю пляжа, помимо Нэнси, было двадцать человек, которым во что бы то ни стало нужно было выбраться из Франции. По большей части это были британцы и с ними – пара весёлых деревенских парней из Айовы из американских ВВС. У них было такое заразительное чувство юмора, что Нэнси успела в них влюбиться. Трое британцев уже неделю сидели на явочной квартире в пригороде Монпелье, говоря исключительно шёпотом и стараясь не передвигаться по квартире, чтобы их не услышал сосед, преданный сторонник вишистского режима. Большинство же остальных сбежали из транзитного лагеря, где ожидали отправки на северо-восток, в Германию. Нэнси, Филипп и Антуан рассчитывали, что их будет шестеро, но новость распространилась по лагерю, и другие заключённые тоже захотели рискнуть. Последнего члена группы они забрали с конспиративной квартиры из самого Марселя, где после появления Бёма оставаться было уже небезопасно. Его звали Грегори. Мать у него была француженка, поэтому англичане сбросили соотечественника с парашютом в тыл врага в помощь лояльным французам, но уже через неделю гестапо схватило его прямо на улице. Оказалось, что его контакт в этом городе перешёл на сторону властей.

В плену гестапо он пробыл целый месяц, а потом пошёл на сумасшедший риск и выпрыгнул в окно первого этажа прямо во время допроса на глазах поражённых охранников. Каким-то чудом ему удалось смешаться с рыночной толпой, где ему помогли. Один мужчина отдал ему свою кепку, второй – длинный голубой плащ, который носило большинство фермеров, третий – собственные башмаки. Офицеры гестапо, которые тут же высыпали из штаба на поиски, внезапно оказались заблокированы – случайно, конечно же – столпившимися хозяевами палаток и тележками, набитыми товаром. Новости о его бегстве дошли до членов Сопротивления, которых в городе по-прежнему было немало. Его обнаружили и передали Нэнси.

Грегори прошамкал ей свою историю, а это было нелегко – ему выбили зубы. Обычно беглецов перегоняли по маршруту через Пиренеи, но у него не было ни малейшего шанса выдержать этот пеший путь. У него были вырваны ногти на правой руке, сломано запястье, треснуто ребро. На теле не было живого места, он был весь в синяках. Нэнси понятия не имела, что с ним делать. Его просто кормили и держали в укрытии, пока не пришло сообщение от британского флота. Слава богу. Она самолично отправилась за ним, и вместе, рука об руку, они прошли по улицам Марселя. Лицо со следами переломов они замотали шарфом Анри, худобу спрятали под пальто Анри, на голову надели шляпу Анри. Они сели в автобус, идущий на побережье, и он тихо и искренне её поблагодарил и больше практически не открывал рот.

Нэнси посмотрела на часы. Чёртовы ВМС опаздывали – не критично и не настолько, чтобы стало ясно, что они не появятся, но всё же опаздывали. Сколько они смогут их ждать? Как ей разместить всех этих людей по квартирам до рассвета, если британцы не объявятся? Здесь, на востоке Марселя, побережье было каменистым и крутым, в основном известняковым, и в темноте выглядело призрачным. Маленький пляж, окружённый кустами дикого шалфея и соснами, был одним из немногих мест, куда могла подойти лодка. Она надеялась, что ничего страшного не произошло. Если всё по плану, субмарина сейчас где-то там, в восьмистах метрах от тёмного и тихого берега, ждёт возможности переправить этих людей через Гибралтарский пролив в Британию. Там они перегруппируются, вооружатся и вернутся в бой.

– Опаздывают, – тихо сказал Антуан у неё за спиной.

– Приедут, – твёрдо ответила Нэнси. В темноте послышался шорох, и подошёл Филипп.

– Сигнала не было? Они опаздывают.

Господи!

– Ты уверена насчёт сигнала, Нэнси? – спросил Антуан. – Может, нам самим им посветить?

– Вашу мать, парни, спокойно! – прошептала она. – Вы хотите немецкому патрулю фонарями посветить? Мы ждём сигнала от них!

– Может, это вообще обман. Вдруг сообщение передали немцы? Прихватят сейчас всех сразу – пленных, нас и знаменитую Белую Мышь. Расселись тут, на бережке, как будто у нас пикник под луной! Видит бог, сообщение пришло именно тогда, когда оно было нужно больше всего. Не слишком ли хорошо, чтобы быть правдой?

Ей тоже приходило это в голову, конечно же. Все они были наслышаны о том, как немцы воровали рации и посылали ложные сообщения в Лондон и обратно, а потом накрывали бойцов Сопротивления, заключённых, склады снабжения – легко и просто, как дети воруют яблоки в саду.

– Если бы по ту сторону были немцы, они бы уж точно объявились вовремя, – злобно отрезала Нэнси.

Филипп хрюкнул, не в силах сдержать смех.

– Отлично, Нэнси. Только согласись – нам становится всё тяжелее. Капитан Бём схватил почти с десяток человек, которых я знаю. Много ли времени пройдёт, пока он не возьмёт кого-то, кто знает нас? Уже слишком много людей вовлечены в нашу работу. Анри попросил меня поговорить с Мишелем, который работает у него на фабрике, – мне он не понравился. Слишком уж активный.

– Ты теперь жалуешься, что французы наконец приходят в себя и готовы воевать? – спросила Нэнси. Филипп начинал её раздражать. – Если Анри попросил тебя с ним поговорить, значит, с ним все в порядке.

– Анри – хороший человек, но слишком романтичный, – не унимался Филипп. – Он считает, что в душе все французы – сопротивленцы. Он не хочет верить, что среди нас тоже есть фашисты. Придёт день, и кто-нибудь из жандармов, которых мы подкупили деньгами твоего мужа, что-нибудь да скажет. Не надо было им платить за расчистку дороги сюда. Лучше было рискнуть с патрулями.

Антуан раздражённо цыкнул, но Филипп был прав. Как бы там ни было, уже ничего не изменить. Антуан сам принял решение и дал взятку, даже не сказав им. Он клялся, что тому человеку можно доверять, он истинный патриот Франции. Но если он такой патриот, почему ему вообще потребовалась взятка?

– Нэнси!

Она вгляделась в темноту и увидела вспышки фонаря в ста метрах от берега – три коротких и одну длинную. Она включила свой фонарь и направила его в темноту. Две длинные вспышки. Выключив фонарь, она стала ждать.

Казалось, прошла целая вечность до того, как послышался плеск воды, затем тихое шуршание гальки, и волна прибоя осторожно вынесла на берег деревянную лодку. Нэнси пошла к ним одна. Команда состояла из двух гребцов и мужчины, в котором она предположила офицера. Все были одеты в шерстяные штаны и холщовые робы, в которых ходят местные рыбаки.

– Готовы к параду? – спросила она.

– Мама прислала шарики, – ответил он. – Боже, вы англичанка?

– Австралийка. Долго рассказывать.

Он кивнул. Времени на болтовню не было.

– Сколько упаковок?

– Двадцать. Одна спецдоставка из гестапо, а ещё тётушка прислала добавку из лагеря. Сможете забрать?

– Справимся, – подумав, уверенно сказал он, – и простите за опоздание – по всему побережью патрули. Этой схемой больше пользоваться не будем. ВМС не может рисковать подводной лодкой, чтобы взять беженцев.

Она повернулась и махнула рукой, подзывая жестом всех, кто ожидал её сигнала у края пляжа.

– Эти ублюдки и маршрут через Пиренеи сделали практически непроходимым. Поторопитесь и выиграйте уже эту войну, хорошо?

– Будем очень стараться.

Он довольно кивнул, увидев, как мужчины организованно вышли из своих укрытий в кустах над отметкой уровня высокой воды и осторожно расселись в лодке.

– Прекрасная работа, дорогая.

Казалось, это никогда не закончится. Мужчины выходили по двое, офицер каждые пять секунд смотрел на часы. Его люди распределяли людей в лодке так, чтобы туда смогли поместиться последние три человека. Грегори зашёл последним. Проходя мимо Нэнси, он взял её за руку и крепко пожал. Не успели его усадить, как с дороги сверкнула яркая вспышка прожектора. Сверху донеслись голоса, говорящие на немецком.

– Пора, – тут же скомандовал офицер.

Один из гребцов спрыгнул на берег, и они вдвоём оттолкнули лодку от берега, упираясь в неё плечами и погружаясь ногами в мокрый песок и гальку. По воде захлестали пули, они запрыгнули в лодку, и офицер отдал приказ грести со всей силы. Нэнси юркнула за деревья, чуть было не попав в пучок света. Слава богу, обошлось. Немцы явно были сконцентрированы на лодке. В темноте она разглядела Антуана – он лежал на спине и целился в направлении прожектора.

Чёрт, это лай? Только бы у них не было собак!

Она пригнулась у куста шалфея и повернулась посмотреть, где лодка. Она по-прежнему находилась в свете прожектора, и как минимум один человек висел на корме в неестественной позе. Сейчас они были лёгкой мишенью.

– Идём, Антуан, – пробормотала она, но не двинулась с места. Получится ли у неё вернуться на дорогу, пробраться через патруль и выстрелить в прожектор из своего револьвера?

Антуан медленно выдохнул и нажал на курок. Над ними раздался звук бьющегося стекла, и свет погас.

– Ты просто красавец! – громко сказала она. – А теперь побежали отсюда.

И это было очень своевременно, потому что послышались крики солдат, бегущих к ним с обрыва. Спуск давался им нелегко – в отсутствие освещения они не могли найти тропу, которая зигзагом вела к воде. На их пути были крутые обрывы и шипы. Нэнси надеялась, что они переломают себе шеи.

Филипп схватил её за руку. Им был открыт один путь отхода – вдоль берега на восток, и они побежали – сгорбившись и пригнув головы. Нэнси чувствовала, как зашкаливает пульс. Это гораздо лучше, чем флиртовать с немцами, пробираясь через патрули. Ноги сами несли её по узкой тропе, и не нужно было думать о маршруте. Мимо неё пролетали пули, со свистом, похожим на мяуканье котят. От этой мысли она захихикала.

Патруль – а это мог быть только патруль, случайно оказавшийся здесь, а не западня, иначе они все уже были бы убиты – продолжал палить по удаляющейся лодке. Идиоты. Она вычислила, что за ними сквозь заросли можжевельника и лавра пробирались всего два человека. И тут их осветил чей-то фонарь. Раздался крик и выстрел. Антуан охнул. Она повернулась в тот самый момент, когда он рухнул на узенькую тропку, держась рукой за бок, и лишь растительность не дала ему скатиться с обрыва прямо в воду.

– Филипп, помоги мне! – зашептала она и увидела, что он повернулся.

– Сюда! Сюда! Они уходят!

Человеку, который стоял на тропе над ними, что-то ответили. Филипп прицелился на голос и свет и взвёл курок. Фонарь, предусмотрительно выключенный немцем, погас, и Филипп перестал видеть свою цель, а тот срывающимся от возбуждения голосом снова стал звать своих друзей.

– Беги, Нэнси, – оттолкнул её Антуан.

– Ну как же, убегу я!

Она согнулась, чтобы обхватить его за плечи, а Филипп снова выстрелил на голос.

– Помоги мне его поднять, – сказала Нэнси, но Антуан оказался быстрее. Он достал из куртки револьвер – револьвер, за который заплатил Анри и который она своими руками отдала Антуану, – вставил дуло себе в рот и выстрелил.

Все случилось так быстро, что Нэнси даже не успела ничего понять. Она молча смотрела, от неожиданности не в силах даже закричать. Филипп завыл и снова выстрелил в темноту. По верхней тропе бежали люди с фонарями. Тогда он схватил её за руку, поставил на тропу и подтолкнул вперёд, совершив ещё несколько выстрелов в темноту за собой. Она споткнулась. Ноги вдруг не знали, что делать дальше. Что натворил Антуан? Этот револьвер был предназначен не для этого. Она дала его, чтобы убивать нацистов, а не себя. Глупый мальчишка, как бы она его сейчас отругала.

– Двигай ногами, Нэнси!

Она побежала, потеряв способность связно мыслить. Как странно быть здесь посреди ночи. Как она сюда попала? Какой приятный тот британский офицер. Разве они не должны дождаться Антуана? Филипп толкал её вперёд до тех пор, пока она наконец не собрала свои мысли в кучу. Она перешла на бег и бежала до тех пор, пока сзади не стихли звуки погони и стало слышно только её собственное сбивчивое дыхание и стрекотание цикад. Они не останавливались, пока не оказались в полной тишине и темноте.

6

Почти весь следующий день Нэнси провела в кровати. Она встала помыться и одеться только вечером, перед возвращением с работы Анри. Если Клодет, горничная Нэнси, и заметила кровь на её одежде, то виду не подала. Направляясь в гостиную, чтобы поприветствовать Анри, она открыла шкаф и увидела, что её пальто из верблюжьей шерсти аккуратно висит на вешалке с плечиками. Оно было безупречно чистым, за исключением одного пятна сбоку, куда, очевидно, попали пятна крови Антуана. Это место было немного влажным и пахло уксусом.

Анри говорил на обычные темы: как прошёл день, что случилось на работе, а затем они оба склонились над радиоприёмником, чтобы услышать вечерние новости Би-би-си о ситуации на войне. Гитлер потерял свою армию в Сталинграде, союзники побеждали в Северной Африке. И только когда они сели ужинать, Нэнси рассказала о событиях прошедшей ночи.

– Мы могли бы его вытащить, – сказала она, прежде чем замолчать, уставившись на тарелку.

Анри наполнил её бокал.

– Съешь что-нибудь, дорогая.

Дома они по-прежнему всегда ели в столовой и всегда из лучшей фарфоровой посуды. С тех пор как в Марселе появился Бём и Старый квартал лег в руинах, они чаще ужинали одни. Друзья, не примкнувшие к Сопротивлению, задавали слишком много вопросов, а друзья, состоявшие в нём, по возможности держались друг от друга подальше.

Из фарша, который Нэнси купила на чёрном рынке, Клодет удалось соорудить что-то вроде запеканки пармантье. Я не могу допустить, чтобы еда пропала, думала Нэнси, уставившись на блюдо. Но как только она положила в рот картошку с мясом, перед глазами возник образ Антуана с дулом пистолета во рту. Не смотри на неё Анри, она бы снова выплюнула всё в тарелку. Усилием воли у неё получилось проглотить.

– Если бы он не увидел Грегори, которого гестапо… Нам просто не повезло, – сказала она.

Анри взял бокал вина. Милый Старый Медведь, он пытался не смотреть на неё как на помешанную, но Нэнси всё равно чувствовала себя объектом пристального наблюдения.

– Я прослежу за тем, чтобы о его семье позаботились. Да ты и так знаешь.

– Спасибо, Анри.

Она положила вилку и закрыла глаза рукой.

– Мы могли бы его вытащить.

Анри взял её за другую руку.

– Дорогая Нэнси, не пришло ли время прислушаться к Филиппу? Стать более осторожной?

Она вырвала руку.

– Нет, я же сказала тебе! Нам не повезло. Нас никто не предал, это не была ловушка немцев. Мы передали людей, и потом какая-то глазастая немчура рассмотрела лодку в лунном свете. Они здесь, Анри. Они разрушили Старый квартал. Они отсылают мужчин в трудовые лагеря, они сгоняют туда этих несчастных евреев! Речь больше не идёт о независимой Франции. Мы у них под сапогом. Ты не можешь просить, чтобы я перестала бороться. Ты не можешь перестать бороться. – И она снова вступила в схватку со своей едой. – Нужно смотреть войне в лицо. Нужно бороться. И я не собираюсь сидеть и ждать, что за меня будут бороться другие.

Он поставил локти на стол и подпёр ладонью щёку. Её муж всегда брился перед ужином и утром, даже сейчас, когда достать приличное мыло было настоящей проблемой. Как она умудрилась выйти замуж за человека, настолько верному своим привычкам? Удача. Удача, которую она не заслужила.

– И ведь немцы даже не способны победить! Почему им просто не убраться восвояси?

Анри засмеялся, и она невольно тоже, но он быстро вновь стал задумчив.

– Дикое животное наиболее опасно, когда ранено.

Она отложила вилку и нож и снова взяла его за руку.

– Мы сегодня остаёмся дома вечером?

Он кивнул, поднёс её руку к своим губам и поцеловал ладонь. Как же странно – до боли любить мужчину, с которым она просыпается каждое утро и засыпает каждую ночь.

– Сочини мне какой-нибудь коктейль, – попросила она. – Я намереваюсь напиться и выиграть у тебя целое состояние в карты.

– Попробуй, жена моя, попробуй.

Остаток вечера Нэнси провела в счастливом забытьи, проигравшись в пух и прах.

7

Стены кабинета майора Бёма были уставлены рядами книг. Когда за три дня до переезда на улицу Рю-Паради прибыли коробки с его вещами, младший сержант, который открыл их, решил, что произошла какая-то ошибка. Да, высшие чины гестапо – читающие люди, с высшим образованием, нередко юридическим, но у них не бывало так много книг. Он уже собрался докладывать об ошибочной доставке, когда увидел примотанную к третьей коробке инструкцию по размещению книг в кабинете майора. Она была настолько доскональной, что сержант понял: хозяин книг – человек из гестапо, и чётко выполнил инструкцию.

У Бёма были и другие поводы для радости. Утром, сев за стол, он несколько часов обрабатывал документы, ордеры на арест и запросы информации. Из России поступали обнадёживающие новости, в Харькове немецкие войска достигли своих целей, а в Кракове было принято решение ликвидировать еврейское гетто – необходимая работа, но жестокая и неизящная. Во время службы в Польше он чувствовал, что его дух начинает огрубевать. Нижним чинам гестапо нередко недоставало необходимого морального стержня, и они проживали день за днём, напиваясь или принимая «витамины», которые им направо и налево выдавали офицеры. Бём тогда с интересом вслушивался в разговоры о более эффективных методах избавления от нежелательных людей и верил, что их использование облегчит нелёгкую задачу очистки рейха.

Славяне, как и евреи, безнадёжны. Единственный гуманный выход – стереть их с лица земли как можно быстрее и эффективнее. В Восточной Европе было достаточно действовать с точностью молотка. Здесь же, во Франции, работа походила скорее на скальпель. Этим инструментом и являлся Бём – скальпелем с тонким, очень точным, надёжным лезвием.

Капитан Геллер постучался и открыл дверь, заставив Бёма оторваться от дел.

– Да?

– Господин майор, хотел показать вам вот это.

На столе Бёма оказался листок дешёвой писчей бумаги. Надпись была выполнена печатными буквами – неловкая попытка скрыть личность автора. «Анри Фиокка тратет деньги на аружие, а не на рабочих. Все это знают». Писатель умудрился сделать две ошибки в десяти словах.

Бём не стал прикасаться к листку.

– Кто это написал?

– Человек по имени Пьер Гастон, господин майор. Был уволен с фабрики Фиокка в прошлом месяце за хроническое пьянство.

Бём вздохнул. Удивительно, насколько свойственно французам использовать гестапо ради собственной мелочной мести. Но последнее предложение «все это знают» заставляло задуматься.

– Вы допросили месье Гастона?

Сержант кивнул, и у него дернулась щека. Это означало, что процесс был не из приятных. И не потому, что сержанту не нравилось проявлять жестокость. Просто он относился к человеку, к которому приходилось её проявлять, с презрением.

– Дурак и пьяница, но от своих слов не отказался, – ответил Геллер. – Рассказал, что на фабрике много бунтарских разговоров. Несколько раз он слышал, как рабочие хвастались, что их босс сотрудничает с Сопротивлением.

Бём внимательно смотрел на Геллера. У того в запасе явно было что-то ещё, что-то приятное.

– И? Говорите.

– Господин майор, как вы и рекомендовали, я поискал фамилии, которые он назвал, в нашей картотеке, и нашёл среди них рабочего, который был замечен в торговле на чёрном рынке. Мы очень тихо его обработали, я обрисовал ему его варианты, и он готов сотрудничать. Фиокка однозначно финансирует местную ячейку Сопротивления, а Мишель, мой источник, назвал ещё пару имен из других регионов. Этих людей взяли под слежку. Мишель утверждает, что они – в составе группы Белой Мыши. Ещё он утверждает, что Фиокка финансировал состоявшееся на прошлой неделе перемещение на лодке двадцати заключённых с пляжа на востоке Марселя.

Бём был впечатлён. При должной тренировке Геллер может пойти далеко. Он прекрасный пример того типа людей, на чьих плечах будет зиждиться тысячелетний рейх.

– Протокол допроса Мишеля.

Геллер аккуратно, как кошка кладёт мышь к ногам хозяина, положил поверх анонимного письма папку с металлическими кольцами. На этот раз Бём взял папку и начал читать, время от времени кивая.

– И никто не знает, что мы контактируем с этим Мишелем?

– Нет, господин майор. Если только он сам не рассказал.

– Отличная работа, Геллер.

Капитан просиял.

– Какие будут приказы?

Бём отложил папку и улыбнулся Геллеру с видом благодушного учителя.

– А вы сами что бы предприняли, капитан?

Геллер захлопал глазами.

– Господин майор, я бы не стал раскрывать наше присутствие и оперативно арестовывать тех, за кем мы следим, но мы могли бы вызвать на допрос Фиокка и сделать вид, что это из-за пьяной болтовни его работника, и посмотреть, что можно из него выжать.

– Очень хорошо. Мне нужно размять ноги, Геллер. Подайте машину, и поедем за Фиокка вместе. И пусть к нашему возвращению у меня в кабинете лежит отчёт об этом инциденте с лодкой. Я хочу ещё раз на него взглянуть.

Бём протянул руку, и Геллер подал ему ордер на арест Фиокка и изъятие его документов. Тот поставил размашистую подпись.

8

С семи утра Анри работал в своём кабинете. С тех пор как десять лет назад он начал управлять семейным бизнесом, у него вошло в привычку проводить первую половину пятницы за разбором документов, которые копились на столе в течение недели. Немалую их часть он возвращал секретарю, мадемуазель Буаи, со своими комментариями и вопросами для адвокатов и бухгалтеров – и всё это ещё до того, как на производство, располагающееся под офисными помещениями, приходили рабочие, и тишина первых часов постепенно заполнялась телефонными звонками, торопливыми шагами, грохотом тележек в коридорах. Нарастающий шум производственных процессов действовал на него успокаивающе.

Ему так часто приходилось ездить на встречи с деловыми партнёрами в отели, на фабрики и кабинеты юристов, что он берёг эти тихие пятничные утренние часы. В это время можно было спокойно подумать и найти решение любой проблемы, не мешая производственному процессу. Он не видел нужды менять этот порядок и после начала войны, хотя теперь Нэнси была гораздо более занята и уже не могла так часто обедать с ним вместе, как это было до падения Франции. Тем было более странно, что секретарь постучала в дверь, когда кофе ещё не остыл, а работа с документами была в самом разгаре. Анри пригласил её войти.

– Месье Фиокка… – Её худенькое тело, обычно вытянутое в струнку, трясло так, что она вцепилась в ручку двери. Он снял очки и ободряюще улыбнулся.

– Что случилось, мадемуазель Буаи?

– Там… люди пришли.

Он быстро встал, подошёл к окну и шумно выдохнул. У входа в здание стояли три большие чёрные машины. Рядом с одной из них стоял водитель, но он не курил и не глазел по сторонам от нечего делать, как обычный солдат. Он держал руки за спиной и смотрел прямо перед собой. Гестапо.

Мадемуазель Буаи всё ещё держалась за дверь.

– Мне только что сказал месье Калан – они уже допрашивают людей на производстве и проверяют документы в архиве. Что мне делать?

Анри перевёл взгляд на порт Жёльет, на свои доки и корабли, стоящие на лазурных водах Средиземного моря.

– Возвращайтесь к работе, мадемуазель, – сказал он. – Я уверен, что они доберутся и до нас.

Он вернулся за свой стол, и его помощница вышла, закрыв за собой дверь. Анри дочитал до конца контракт, который лежал перед ним, подписал оба экземпляра и внимательно рассмотрел свою подпись. Никто не заподозрит, что она сделана дрожащей рукой. Он положил оба экземпляра поверх пачки документов для мадемуазель Буаи.

Затем Анри ознакомился с просьбой одного из поставщиков внести незначительные изменения в заказ, чтобы компенсировать «досадный дефицит в текущих обстоятельствах». Он понял, что ритм жизни за его дверью совершенно изменился: звонки оставались без ответа, слышались чьи-то торопливые шаги. Бренчание и свист, доносившиеся с нижнего производственного этажа, стихли. Он ждал. Пытался читать, но глаза ничего не видели. Дверь снова открылась, и внутрь вошёл высокий немец в серо-зелёном кителе с нашивкой «майор СС». Следом за ним, соблюдая дистанцию, вошёл капитан. За их спинами Анри увидел шокированное лицо мадемуазель Буаи. Он снова поднялся из-за стола.

– Спасибо, мадемуазель Буаи, – поблагодарил он, словно она по полной форме представила вошедших. Майор повернулся, только что заметив её присутствие, а затем улыбнулся Анри.

– Мое имя Бём, месье Фиокка, – сказал он на отличном французском, но руки не подал. – А это капитан Геллер. Извините за вторжение.

– Ничего, – кивнул Анри. – Присаживайтесь, джентльмены. Чем я могу вам помочь?

Бём проигнорировал предложение сесть и подошёл к окну, наслаждаясь тем же самым видом, что и Анри несколько минут назад.

– Мы не будем садиться, месье Фиокка. И на вашем месте я бы тоже не тратил на это время. У нас к вам несколько вопросов. Возьмите пальто. Мы бы хотели, чтобы вы некоторое время погостили у нас на Рю-Паради.

Анри выпрямил спину.

– Задавайте свои вопросы, поговорите с моим секретарем, бухгалтером, но, боюсь, я слишком занят, чтобы тратить на вас свой день.

Бём все ещё изучал вид из окна.

– Мы, конечно же, ещё поговорим с ними. Но, боюсь, мне придётся настоять на том, чтобы вы сейчас пошли со мной, месье Фиокка.

Как же быстро всё случилось! Вот так – ожидаешь чего-то месяцами, а когда это происходит, всё равно оказывается неожиданностью. Но его репутация, репутация его семьи ещё же имеют какой-то вес в Марселе? Анри продолжал стоять на своём:

– Зачем приезжать сюда, если вы хотите допросить меня в своем штабе? Насколько я понимаю, если гестапо хочет с кем-то поговорить, то обычно присылает безымянных бандитов с ордером на арест. И чаще всего ночью.

Акт сопротивления, который ни к чему не приведёт. Анри сделал глубокий вдох. Он будет опираться на закон, использует свои деньги и влияние, и, если уж на то пошло, он своим телом защитит своих сотрудников и Нэнси от этих людей. Майор Бём, казалось, совершенно не обиделся на его вопрос. Он наконец оторвался от окна, подошёл к столу и, бросив взгляд на лежащие на нем бумаги, вежливо ответил, кивнув на них:

– Как и вы, месье Фиокка, я много времени провёл сегодня за столом. Мне захотелось размять ноги. – При этом он читал одно из писем, которое написал сегодня Анри и которое лежало к нему вверх ногами. – Вы когда-нибудь изучали психологию? Я – да. До войны, в Кембридже. Я потом часто вспоминал то, чему я там научился. Если уметь понимать людей, их поведение и мотивацию, это может очень помочь в бизнесе. Думаю, вы тоже учились этому, если добились такого успеха в бизнесе даже в эти тяжёлые времена. Да, я думаю, у нас будет много тем для обсуждения.

Их глаза встретились, и внутри у него похолодело. Он понял – ни закон, ни деньги, ни влияние его не спасут.

9

Нэнси поднималась на крыльцо красивой виллы на Рю-Паради, громко цокая каблуками по скруглённым мраморным ступенькам. Она старалась распалить свой гнев до предела, чтобы убедительно сыграть роль разъярённой мегеры. Начав работать на Сопротивление, она поняла одно: даже офицеры гестапо подумают дважды, прежде чем перечить французской домохозяйке в состоянии праведного гнева.

Что же, что же им известно? Может, до них дошла информация, что с банковских счетов Анри уходят деньги, и, видя, как хорошо финансируется Сопротивление, они сложили два и два? Мадемуазель Буаи, позвонившая ей с новостью об аресте, слышала, что пьяница, уволенный две недели назад, распускал слухи и обещал отомстить. Секретарь также уверила её, что с точки зрения бухгалтерии «все правильно, мадам». При этом в её голосе отчётливо слышалась гордость, но и небольшая дрожь. Если Анри Фиокка, один из самых уважаемых и добропорядочных бизнесменов в городе, задержан на основании слов мстительного пьяницы, есть шанс, что она сможет застыдить этих злобных ублюдков, и они его выпустят. Но вдруг им известно больше? Вдруг они знают, кто на самом деле Белая Мышь, и используют Анри в качестве приманки? Что ж, отлично. Она преподнесёт им себя на блюдечке, ещё и земной поклон отвесит – лишь бы его отпустили. Но пока она в этом не убедится, её роль – разъярённая девушка из высшего общества.

Толкнув двери, она зашагала по мраморному полу, не оглядываясь по сторонам. Краем глаза она видела, что на скамейках вдоль стен сидели насмерть перепуганные и обезумевшие от тревоги мужчины и женщины. У двери стояли два немца в форме. Богатая, надменная, ни в чём не виноватая французская жена влиятельного человека не обратила бы на них никакого внимания, поэтому Нэнси так и сделала.

Дойдя до стола, похожего на стойку ресепшен дорогого отеля, она уже полностью вошла в роль и надменно взглянула на беловолосого и скользкого на вид секретаря. Тот насмешливо говорил что-то очень встревоженному пожилому мужчине за шестьдесят, одетому в рабочий комбинезон. В натруженных руках он держал фотографию молодого человека – держал так нежно и аккуратно, что Нэнси чуть было не остановилась и не переключилась на него. Его мальчик пропал? Его отправили на работы в Германию? В тюрьму? Или взяли в плен? Скорее всего, беднягу поймали с антифашистской брошюркой в кармане, и после этого он исчез.

Хватит, Нэнси. Разгневанная дама из высшего общества не будет переживать за судьбу сына какого-то работяги. Не теряй фокус! Она со всей силы шлёпнула своей дорогой маленькой сумочкой о стойку, и рабочий скромно отошёл в сторону.

– Как вы посмели арестовать моего мужа? – закричала она своим самым страшным голосом. – Вы что, совсем с ума сошли? Господи, да он же близкий друг мэра! Я требую, чтобы вы сейчас же его отпустили и немедленно извинились в письменной форме.

Секретарь посмотрел на неё и снова вернулся к своему формуляру.

– Возьмите номер у сотрудника на входе, мадам, – сказал он по-французски, но с сильнейшим акцентом.

Сотрудник на входе смиренно пересёк фойе, подошёл к ней и попытался с подобострастной улыбкой вручить гардеробный номерок, но Нэнси взглянула на него так, словно он предлагал ей свой использованный носовой платок.

– Даже не подумаю! Вы хоть знаете, кто я?

Она легла грудью на стойку, уперевшись ладонями в полированное розовое дерево.

– Возьмите номер, и в своё время я это узнаю, – ответил секретарь, не отвлекаясь от своей писанины.

Нэнси дотянулась до него, выхватила ручку и бросила её себе через плечо. Ручка шумно покатилась по плитке.

– Смотрите на меня, когда я разговариваю с вами, молодой человек! – Он повиновался. – Я миссис Анри Фиокка, и я требую сейчас же увидеться с мужем. Не заставляйте меня просить об этом в третий раз.

Он был явно старше неё, но, ей показалось, она выбрала правильный тон.

– Это невозможно, вашего мужа допрашивают.

– Допрашивают? Как вы смеете допрашивать его! – возмутилась Нэнси.

– Мадам!

– Анри! – крикнула она так громко, что ещё немного – и задрожали бы стекла.

Секретарь обернулся, и она услышала приближающиеся шаги охранника. Переиграла? Что ж, сказала А, говори и Б. Если они вытолкнут её из здания и сбросят с лестницы, она всему городу, всем чиновникам продемонстрирует спущенные чулки и поруганную добродетель. Для гестапо это станет настоящим кошмаром, и им придётся освободить Анри и отпустить его домой. Идеально. Она собралась с духом и приготовилась устроить шоу.

Справа от стола открылась дверь, и в фойе медленно вышел офицер. Нэнси никогда не разбиралась в рангах, но было очевидно, что это кто-то важный. Он подошёл к столу и резко остановился. Секретарь поспешил встать. Офицер отмахнулся от охранников и кивнул секретарю. Тот снова сел и достал из ящика новую ручку.

– Нет поводов для истерики, мадам Фиокка. Майор Бём, к вашим услугам, – сказал он по-французски. Нэнси внимательно посмотрела на него: стройная фигура, по виду немного за сорок. Не носи он эту омерзительную форму, его можно было бы назвать красивым. Но этот мерзавец только что выбил у неё почву из-под ног.

– Мой муж? – произнесла Нэнси, окинув его презрительным взглядом.

– Я вас к нему проведу, идите за мной, – кивнув, ответил он.

Он открыл дверь и придержал её. Она взяла свой клатч, расправила плечи и пошла за ним. Жаль, она лишалась публики, перед которой разыгрывала спектакль. Бём вёл её по коридору, широко и размашисто шагая. На Нэнси была модная узкая юбка, и на каблуках она могла передвигаться только маленькими шажками. Ей пришлось семенить за ним, как маленькой собачке. Пожалуй, пришло время снова взять инициативу в свои руки.

– Майор Бём, это совершенно возмутительно, как вы смеете увозить Анри, как какого-то рядового преступника? Я не представляю, что скажет мэр.

Бём не ответил. Он остановился перед самой обычной дверью и пригласил её войти внутрь.

Она вошла. Чистая небольшая прибранная комната. Наверное, когда-то, до того, как нацисты захватили здание, здесь располагалось помещение старшей прислуги. Окно было закрыто ставнями, но дневной свет вё равно проникал внутрь. Стены были выкрашены в бледно-зелёный цвет. В простых чёрных рамках висели гравюры с видами побережья. Старую мебель убрали, и в центр маленькой комнаты поставили грубый деревянный стол и пару расшатанных металлических складных стульев. На одном из них, спиной к окну, сидел Анри.

Он поднял голову и нежно и грустно улыбнулся ей. Впервые за всё время их знакомства он выглядел старым. У неё сжалось сердце – да так, словно кто-то выжал из него всю кровь. Она знала, что майор Бём стоит в дверях у неё за спиной. Играй роль, Нэнси.

– Анри, что за вздор здесь творится? Мадемуазель Буаи позвонила мне с фабрики, и я подумала, что ещё мгновение, и она упадет в обморок. Она сказала, что эти чудовища вывели тебя из собственного кабинета! Какой позор!

Он поднял руку, выставив ладонь вперёд, и покачал головой.

– Дорогая, не волнуйся. Мои адвокаты уже едут, и ты знаешь, что они лучшие из лучших. Все в прекрасных отношениях с правительством Виши.

– В чём тебя обвиняют?

Уже лучше. Она снова пришла в себя.

– Какая-то ошибка, я уверен. Не беспокойся.

Он говорил шаблонные фразы, а сам в это время сверлил её глазами, впитывал её образ. Это её напугало. Она повернулась к Бёму, который вошёл в комнату и закрыл за собой дверь.

– В чем обвиняется мой муж, майор?

Бём ответил не сразу. Он кивнул, словно ожидая продолжения, а затем заговорил спокойным и размеренным тоном:

– Один из работников вашего мужа сообщил нам о заговоре в «Фиокка Шипинг». Есть подозрения, что пропала крупная сумма.

Нэнси подняла подбородок.

– Я уверена, Анри к этому не причастен.

На лице Бёма отразилась вежливая заинтересованность.

– Я так понимаю, вы в курсе его финансов?

– Мне не нравится ваш тон, – сказала Нэнси, копируя до невозможности чванливую сестру Анри. В этот момент она впервые порадовалась, что та живёт на белом свете.

– У нас есть поводы предполагать, что эти деньги были переданы Сопротивлению…

– Это абсурд! – тряхнула головой Нэнси. Бём наблюдал за ней, чуть наклонив голову. Его, казалось, забавляло то, что она его перебила.

– Единственное, что жена знает про мои деньги, – это то, как их тратить на себя, – вздохнул Анри. Она отвернулась от Бёма и снова посмотрела мужу в глаза. – Иди домой, дорогая. Мы с майором по-джентльменски разберёмся с этим вопросом.

Если он выбрал эту тактику, она должна ему подыграть. Он хочет, чтобы она выставляла себя не взбесившейся матроной, а легкомысленной светской жёнушкой – глупой, красивой, расточительной, не имеющей никакого понятия о делах мужа. Она сделала усилие над собой и обиженно надула губы.

– Тебе виднее, Анри.

Майор Бём прочистил горло.

– Ещё кое-что, мадам Фиокка. Пожалуйста, не уезжайте из Марселя. У меня могут быть вопросы и к вам.

Он снова открыл дверь, чтобы она могла выйти. Нет. Слишком скоро. Она не может просто взять и оставить Анри здесь.

– Вы считаете, что я отношусь к типу женщин, которые уезжают отдыхать, когда на мужа шьют дело? Анри, я никуда без тебя не собираюсь!

Воспользовавшись моментом, она ещё раз посмотрела на него. Её скала. Её убежище. Её муж. Её Анри. Он улыбнулся ей – тепло и обнадёживающе.

– Конечно, нет, дорогая.

Ладно. Он знает, что делает. Она зря волнуется. У Анри с десяток адвокатов, уйма денег, чтобы купить себе путь отступления отовсюду, включая штаб гестапо. Она двинулась к двери.

– Нэнси?

Она обернулась. Её любимый! Она приготовит ему сегодня ужин своими руками, хочет он того или нет. А в погребе ещё есть приличное вино.

– Скажи маме, чтобы не волновалась.

Нет. Только не это. Они договорились, что эта фраза будет их кодом, если… если всё плохо. Очень, очень плохо. Её охватила паника. Она замерла. Ей хотелось закричать, сознаться во всём, плюнуть в лицо этим ублюдкам… но она знала, что Анри скорее умрёт, чем согласится смотреть, как её уводят эти обезьяны. После всего, что он из-за неё пережил, это будет слишком. Он сам сделал этот выбор. Но нет, нет, нет. Не может быть, этого просто не может быть!

– Я скажу ей, что ты её любишь, – сорвавшимся голосом проговорила она.

Один, два, три удара сердца… Они смотрели друг на друга и пытались сказать друг другу всё, что не могло быть сказано вслух, прожить друг с другом всю жизнь и порадоваться ей, дать друг другу обеты и сдержать их. Один, два, три.

– Мадам Фиокка? – Бём ждал.

Она прошла мимо него и вышла в коридор. Он вышел за ней и закрыл дверь. Если он что-то ей и говорил, пока вёл назад в фойе, она этого не слышала.

10

Нэнси открыла своим ключом парадную дверь и увидела, что в холле её ждёт горничная – уже одетая в выходное пальто и с маленьким хлипким чемоданчиком у ног.

– Мадам Фиокка, я…

Нэнси стянула перчатки, не в силах даже взглянуть на девушку.

– Конечно, тебе нужно уезжать, Клодет. Поедешь к матери, в Сен-Жюльен?

Нэнси достала из сумки ещё один ключ и открыла ящик маленького секретера. Анри всегда держал там кожаное портмоне, набитое купюрами. Достав пару тысяч франков, она протянула их девушке. Клодет посмотрела на деньги и затрясла головой.

– Я не могу, мадам. Только не сейчас, я и так вас бросаю.

– Можешь, чёрт возьми, – отрезала Нэнси. – Просто возьми.

Клодет неловко забрала купюры из рук Нэнси, пробормотала благодарность и засунула их во внутренний карман пальто.

– Иди через сад, Клодет. И будь осторожна.

– Удачи, мадам. Мне очень нравилось у вас работать.

Только сейчас Нэнси смогла поднять взгляд. Нет, если кто и предал Анри, то это не она. Ей вдруг показалось, что сейчас нужно дать ей какой-то совет, сказать что-то умное, яркое, что Клодет будет помнить всю жизнь, что-то, что позволит ей стать лучшим человеком и о чём она потом будет рассказывать детям и внукам. Что-то вдохновляющее. Но в голову ничего не приходило. Ей просто нужно выпить. Когда Нэнси убегала из дома, никто ей не сказал ничего вдохновляющего, так что это они во всем виноваты.

– Я рада. А теперь в путь, дорогая.

Клодет взяла чемодан.

– На кухне ваш друг Филипп, мадам Фиокка.

– Спасибо.

Клодет пошла в заднюю часть дома, а Нэнси осталась в холле – в пальто, с лакированной сумочкой через плечо. На столе стояли свежие цветы, деревянные перила были отполированы до блеска, на стенах ровными рядами висели полотна с изображением Марселя и морских судов. До этого момента она их даже не замечала. Анри любил картины. Она пошла в гостиную, подошла к шкафу, достала декантер и налила себе в тяжёлый стеклянный стакан щедрую порцию бренди. Выпив её, она взяла ещё один стакан, декантер и пошла на кухню.

Когда она вошла, Филипп поднялся. Она поставила стаканы и декантер на чистую деревянную столешницу, наполнила стаканы, села, сбросила с себя пальто и, скрестив ноги, сделала глоток. Филипп так и продолжал стоять.

– Сядь, чёрт тебя подери! – сказала она и снова потянулась к декантеру. Он сморщился. – Что? Никогда не видел, как женщина пьёт?

Он аккуратно сел, но ножки стула всё равно заскрежетали по серой плитке.

– Мне очень жаль, Нэнси.

Её начало трясти. От злобы или вины? Она не понимала, что это за чувство. Что бы это ни было, её трясло так, что зубы стучали о стакан.

– Я во всем виновата. Он всегда говорил мне, чтобы я была осторожна, а я продолжала гнуть свою линию, просила всё больше и больше денег.

Значит, всё-таки вина.

Филипп взял стакан и покачал головой.

– Это был выбор Анри. Не отнимай это у него, Нэнси.

– Но…

– Теперь пришло твоё время сделать выбор, – сказал он. Она знала, что он сейчас скажет, и она не хотела это слышать. Заткнись. Заткнись. У неё так сильно дрожали руки, что даже стакан ко рту поднести было невероятно трудно. Он не заткнулся. – Нам нужно тебя вывезти. Сейчас.

– Я не могу оставить его здесь, с ними! – Она так сильно стукнула стаканом о стол, что на полках буфета зазвенела посуда. – Я подожгу себя у них на лестнице. Засуну гранату им в зад. Войду и застрелю секретаря. Анри не заставит меня уехать!

Филипп поставил свой стакан на стол с щелчком, как при заряде патрона в обойму.

– Я знаю, что ты не боишься смерти, Нэнси. Но тебе нужно уехать. Если не ради себя, то ради него. Они заставят его смотреть, как ты мучаешься, а ты будешь мучаться. Они возьмут тебя живой и будут пытать вас обоих до тех пор, пока не накроют всю сеть. Я знаю, что он будет молчать столько, сколько сможет, но я также знаю, что он скажет им всё, чтобы спасти тебя. Поэтому ради нас всех – уезжай.

Она закрыла глаза, чтобы спрятаться от этой правды.

– У него есть адвокаты. Дорогие адвокаты. Может, они вытащат его…

Филипп опустил взгляд и тихо сказал:

– Когда они его вытащат, мы вывезем его из Франции. Отправим туда, где будешь ты. Но ты должна уехать сейчас.

Она сморгнула слёзы.

– Обещаешь?

– Обещаю, что сделаю всё, что смогу, Нэнси. Этого достаточно?

Наконец она кивнула. Больше этого он обещать не мог.

– Это был мой первый настоящий дом.

Он допил бренди.

– Будь готова выйти, как только стемнеет, Нэнси. За домом следят – и спереди, и сзади, но мы их отвлечём. Выходи с парадного входа. Садись на последний автобус до Тулузы. Адрес тамошней квартиры ты знаешь, так?

Она ограничилась кивком, опасаясь, что расплачется, если скажет хоть слово.

11

Встреться они в мирное время – Бём бы с удовольствием общался с Анри Фиокка. Этот француз был, очевидно, благородным человеком со вкусом, с которым можно было обсудить прогрессивные идеи, а такие люди крайне редко встречались в жизни Бёма. И на начальных стадиях допроса он держался очень достойно – отвечал на стандартные вопросы спокойно и тихо, не предоставляя лишней информации и не путаясь в показаниях, когда нужно было вспомнить конкретные даты. Он просто говорил, что не помнит, но будет рад всё объяснить, если ему дадут необходимые документы.

Искренне жаль, что никакое спокойствие и интеллигентность не помогут ему в предстоящие часы.

Работы было очень много. Слабое и нерешительное правительство Виши позволило французским партизанам, коммунистам и евреям наладить работу по всему югу Франции. Люди, которые потерпели сокрушительное поражение на поле боя и поначалу были послушными, теперь отошли от шока и начали сопротивляться. Рассчитывая на поддержку американцев, они лезли отовсюду, как вредители, для которых фермер забыл разложить отраву. Особенно для одной отдельно взятой Мыши.

Бёму не нравилось наделять вражеских агентов особыми именами, как будто они достойны знаков отличия. Для него Белая Мышь – это просто Агент А, и он настаивал, чтобы никаким другим именем его в этом здании не называли. Он надеялся, что, перекрыв крысиные лазейки Старого квартала, они заставят его выйти из норы, но вместо этого поступали известия о его новых успехах. Заключённые и сбитые пилоты исчезали где-то на явочных квартирах, обрастая по пути поддельными документами, и воскресали к новой жизни в Испании, Англии или Северной Африке. Мобильные пеленгаторы гестапо засекли закодированные сигналы десятка приёмников, что-то регулярно нашептывающих Лондону и Алжиру. А ещё этому человеку удавалось провозить через блокпосты всё что угодно – документы, депеши, радиодетали, пленных.

Поначалу он решил, что это селянин или рыбак, который хорошо знает побережье и проселочные дороги. Но, возможно, он ошибался. Он начал читать отчёты об эвакуации беженцев с пляжа, которые Геллер оставил у него на столе. Погибшим партизаном оказался Антуан Колбер, адвокат. Компания его отца многие годы вела финансы представителей богатых слоев Марселя. Какое-то время Бём даже надеялся, что он, по счастливой случайности, и есть Мышь. Однако в течение следующих дней семья Колбера исчезла, и всё было организовано настолько гладко и оперативно, что было совершенно не похоже на судорожные телодвижения организации, только что потерявшей своего главу. Белая Мышь оставалась на свободе.

Он заново перечитал отчёт. Зоркий рядовой заметил какое-то движение на крутом каменистом берегу и настоял, чтобы старший патруля включил фонари. Затем они стреляли по переполненной лодке, пока горел фонарь. В отчёте они наверняка преувеличили цифры убитых в лодке, желая похвастаться. Затем они попытались обнаружить на берегу координаторов этой переправки людей. И тут Бём заметил строчку в отчёте патрульного, который подбил Колбера, вынудив его тем самым покончить с собой. В краткой вспышке он видел вместе с погибшим двух человек и утверждал, что одним из них могла быть женщина.

Женщина? Это исключено. Женщины не воюют наравне с мужчинами. Радистка, студентка, писательница каких-нибудь слоганов на стене – это сколько угодно, но не может же Сопротивление опуститься настолько, чтобы вложить револьвер в женские руки! С другой стороны, он лично допрашивал несколько радисток в Париже, и некоторые из них демонстрировали неженское стремление воевать. Он начал пересматривать свою точку зрения. А что, если Белая Мышь – женщина? Согласились бы французы выполнять приказы женщины? Да, это необычно, но не невозможно. Легкость, с которой Белая Мышь пробирался или пробиралась через патрули, вокзалы, исчезала с мест встречи, испарялась, как дымка, на улице, кажется менее чудесной, если вспомнить, что его люди искали мужчину призывного возраста, а не женщину.

Он откинулся на спинку стула, соединил кончики пальцев и сидел с неподвижным взглядом до тех пор, пока не понял, что именно ему нужно.

– Капитан, зайдите, пожалуйста, – сказал он в телефонную трубку у себя на столе.

– Хайль Гитлер!

– Геллер, у нас есть документы по гражданскому населению Марселя. Я хочу, чтобы вы ещё раз проверили всех даже минимально подозрительных женщин. Особенно тех, кто часто бывает на чёрном рынке. Исключите всех, у кого есть дети младше десяти лет и кому больше пятидесяти. Мне нужен отчёт по каждой из них, в порядке убывания их благосостояния.

– Конечно, будет сделано. Могу ли я поинтересоваться, с какой целью? И почему вы хотите сконцентрироваться на богатых женщинах?

Разумные вопросы. Бём был только рад объяснить свою теорию и доволен, что у Геллера в глазах загорелся огонёк.

– Потому что, кем бы Мышь ни была, она работает очень уверенно и свободно. Раньше мы полагали, что это уверенность низшего сословия, не отягощённого образованием, а свобода – от знания каждой крысиной дыры в этом городе. Но что ещё даёт женщине уверенность и свободу, Геллер?

– Деньги, – не раздумывая долго, ответил он.

Бём кивнул.

– Жду документов, Геллер.

– Конечно, – ответил он, не двигаясь с места и только открывая и закрывая рот, как рыба.

– В чём дело?

– Я сейчас же принесу документы. Только я подумал… Господин майор, документы мадам Фиокка будут совершенно точно на самом верху этой пачки.

Бём нахмурился. Она показалась ему типичной французской домохозяйкой – до кончиков пальцев. Громкая, яркая, уверенная.

– Расскажите, что вы знаете о ней, прямо сейчас, – строго приказал он.

Геллер торопливо заговорил:

– Родилась в Австралии. Убежала из дома, работала журналисткой в Париже в газетном холдинге «Хёрст-Ньюспейперс». Имеет связи на чёрном рынке, снабжает своих друзей. Часто путешествует, раньше регулярно посещала заключённого в Мозаке, пока он не сбежал. – Бём сжал губы в тонкую линию. Геллер смотрел в одну точку над его головой и продолжал говорить: – Она попросила мужа прислать ей пятьдесят тысяч франков в гостиницу рядом с тюрьмой, где жила сама. После побега заключённого началось расследование на предмет, не были ли эти деньги использованы для взятки, но она заявила местной полиции, что ими она расплачивалась в баре, и предъявила почтовой службе Франции обвинения в грубом нарушении конфиденциальности. Они выдали ей официальное письмо с извинениями.

Бём обычно не был склонен к приступам ярости, но сейчас у него из ушей шёл пар.

– Где она?

– Мы приставили к ней автомобиль, господин майор, когда она вышла. Она поехала прямо домой.

Бём заскрипел зубами.

– Привезите её. Сейчас же.

Геллер отдал честь, вышел и закрыл за собой дверь. Бём быстро встал, опёрся руками о стол. Он должен был догадаться. Сначала она вела себя бесцеремонно, затем капризно, а перед мужем – совершенно по-женски. Но он тогда наблюдал за Анри, а не за ней.

Нэнси думала, что после ухода Филиппа будет плакать, но слёз не было. Она взяла стакан и прошла по пустому дому, по каждой его комнате, стараясь запечатлеть их в своей памяти. Гостиная с немногочисленной изящной мебелью и пачкой довоенных модных журналов на низеньком и очень модном кофейном столике. Она заказала его из Парижа. Анри подшучивал над ней и клал на него ноги, когда они, бывало, под утро возвращались домой из клуба.

Его кабинет был оформлен гораздо более консервативно. Его берлога. Стены в книгах и старый дубовый стол, за которым он сидел и вздыхал над её счетами от портных, а она мило улыбалась ему, сидя у камина в кресле из красной кожи.

На столе рядом с её собственной фотографией стояла фотография его матери. Мадам Фиокка умерла за год до их с Анри знакомства. Он всегда говорил, что ей бы понравилась Нэнси. Как бы мило это ни звучало, она радовалась, что им не довелось проверить его предположение. Открыв рамку, Нэнси достала два фальшивых паспорта: один – её, второй – его. Забрав свой, она аккуратно вернула второй на место, чтобы Анри легко нашёл паспорт, когда он ему понадобится.

Перед дверью в их спальню она замешкалась, но потом собралась с духом и вошла. Кровать была заправлена, на туалетном столике аккуратно стояла её косметика – многочисленные лосьоны и средства, крема и помады, серебряные расчёски и кисти с ручками из слоновой кости. Она оглянулась на дверь в гардеробную. Туда заходить бессмысленно – она не может себе позволить сложить чемодан, как Клодет. Придётся ограничиться тем, что войдёт в её самую вместительную, но не вызывающую подозрений женскую сумочку. Она надела две шёлковые блузки, но две юбки – не рискнула; шарф, которым, если что, можно покрыть голову; пальто из верблюжьей шерсти и туфли – одновременно модные и удобные; наличные, конечно же, и перламутровый перочинный ножик; драгоценности, крем для лица, расчёска, настоящие документы и в подкладке – поддельные. Что ещё? Свадебная фотография? Нет, она может вызвать подозрения. Одна из тех записок, которые Анри оставлял ей утром, уходя на работу, в которых напоминал, что нужно забрать вещи из химчистки или что вечером на ужин придёт деловой партнер? Да, такая записка вполне невинна, и у неё будет вещь, к которой он прикасался. Она послужит ей опорой, пока они снова не увидятся. Она нашла записку в ящике туалетного столика, подписанную, как и они все: «С любовью, Анри».

Она положила её в сумку и спустилась в холл, прижавшись в полумраке к стене. Сквозь цветное стекло и металлическую решётку двери она видела большую чёрную машину гестапо напротив их дома. Что задумал Филипп? На улице становилось всё темнее, последний автобус в Тулузу отправлялся через сорок минут. Ей оставалось лишь надеяться, что он поторопится. Чтобы успокоиться, Нэнси начала считать вдохи. Один. Два. Этому научил её пассажир на корабле, на котором она плыла из Австралии в Нью-Йорк. Ей тогда было шестнадцать, она плыла одна и запаниковала от внезапно свалившейся на неё свободы. Она вспомнила свои первые недели в Нью-Йорке. Первые друзья, первая квартира и работа, первый самогон. То, как она решила стать журналисткой, когда увидела хорошо одетую женщину, без извинений и заискиваний задающую вопросы адвокату в тёмном костюме на лестнице здания суда. Давай, Филипп. Она уже взялась за ручку двери. Может, рискнуть и просто побежать? Но у неё не было шансов.

Сначала она увидела дымок в доме напротив. Чтобы убедиться, что ей не показалось, она несколько раз моргнула. Через несколько секунд окно верхнего этажа рыбного магазина распахнулось, и оттуда в тёмное небо повалил густой чёрный дым. Мадам Биссо выскочила на улицу и стала колотить по машине гестапо, показывая на магазин. Из машины вышли двое. Один вошёл за ней внутрь, а второй остался, облокотившись на открытую пассажирскую дверь и задрав голову наверх. Нэнси открыла и сразу же закрыла за собой входную дверь, как можно быстрее дошла до ворот, не сводя глаз со спины гестаповца. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Предстоит выйти за ворота. Они открыты или закрыты? Думай! Ты же только что вернулась домой. Открыты. Анри всегда ругал её за то, что она их не запирает, а кроме неё, больше никто не входил в дом с улицы. Но Клодет, выходя, обязательно бы их закрыла. Нет, она вышла с заднего входа. Нэнси оставила ворота наполовину открытыми, стоя спиной к магазину, уверенная, что гестаповец уже повернулся и идёт к ней. Нет, он всё ещё глазеет на огонь. Она быстро пошла по улице в восточном направлении. Каждый шаг отдавался в ушах громким выстрелом, и она была уверена, что ещё мгновение – и её спину осветит фонарь. Когда же кончится эта чёртова улица? Она позволила себе прибавить шаг, а затем, не в силах больше сдерживаться, побежала, свернула направо, затем налево, остановилась и выглянула из-за угла посмотреть, есть ли погоня. Послышался шум двигателя, и у неё чуть не остановилось сердце, но это оказался джип, едущий по главной дороге. Её улица была свободна.

Когда Геллер подъехал к дому Фиокка, он сразу понял, что что-то не так. В магазине заливали водой остатки пожара, один из сотрудников, которых он послал следить за мадам Фиокка, сидел в машине и не спускал глаз с входной двери их дома, а второй помогал тушить последние угли.

Проигнорировав его, Геллер заколотил костяшками пальцев по окну машины. Сидящий внутри побледнел и опустил стекло.

– Ну, Кауфман?

– В доме никакого движения, – оптимистично отрапортовал тот и показал на другую сторону улицы. – Бауэр следит за задней дверью, и он тоже не видел, чтобы кто-то выходил. Что-то не так, сэр?

– Когда начался пожар?

– Около часа назад. Сильнейшее пламя. Мы думали, сгорит весь дом.

– И пока вы глазели на пожар, кто смотрел на входную дверь?

Кауфман замолчал, округлив глаза от внезапной догадки.

– Я… я только на минуту вышел из машины посмотреть на пламя. Менее минуты.

Геллер закрыл глаза.

– А вам не показалось странным, что дом напротив горит, а ни мадам Фиокка, ни её горничная не вышли посмотреть, что происходит?

Кауфман только молча хлопал глазами. Геллеру подурнело. Он пошёл к дому.

– Кауфман, за мной. Возьми лом, – крикнул он.

Её там не было. Ну конечно же, её там не было.

12

На железнодорожном вокзале было чересчур опасно, а вот до автобусов гестапо вряд ли доберётся. На автобусах ездят в основном бедняки и выходцы из Италии – вряд ли они будут искать мадам Фиокка здесь.

Пока Нэнси покупала билет и искала место в автобусе, она ощущала себя голой, как новорождённый младенец. В конце концов она села сзади у окна рядом с очень пожилой дамой, завёрнутой в десяток платков, и её внучкой – симпатичной кудрявой девочкой лет шести.

Автобус был полон и должен был вот-вот отправиться. Она посмотрела на часы, и бабуля только пожала плечами.

– По вторникам на этом маршруте – старик Клод. Он всегда опаздывает. Наверняка допивает коньяк в баре на станции, а потом пойдёт в туалет.

– Мне бы уехать побыстрее, – пробормотала Нэнси.

Пожилая женщина внимательно посмотрела на неё.

– Сейчас? Вы одна? – Она перевела взгляд на окно. – Ох, принесло же этих засранцев!

Нэнси повернула голову. Двое в форме СС опрашивали девушку из билетной кассы и оглядывались на стоявшие на станции автобусы. Чёрт. Сейчас уже не выскочить и не убежать – в автобусе всё заставлено сумками. Бабушка вдруг громко засопела.

– Жюли! – Девочка в кудряшках отвлеклась от счёта на пальцах. – Сядь на колени к этой тёте и пой ей песни до тех пор, пока мы не поедем.

Вздохнув, словно это было привычным и поднадоевшим действием, Жюли перебралась на колени к Нэнси и начала петь ей собственную версию народной песенки «Алуэтт». Сначала Нэнси чуть было не запротестовала, а потом поняла, что старушка обеспечивает ей маскировку. Если гестапо ищет одинокую женщину, они не обратят внимания на мать с дочерью.

Краем глаза она увидела, как эсэсовцы направляются к их автобусу, а за ними еле поспевает толстый краснолицый мужчина в форме автобусной компании. Между ними разгорелся оживлённый спор, а потом два немца начали ходить вдоль автобуса и заглядывать в окна. Нэнси склонила голову к ребёнку. Раздался стук по стеклу. Она выглянула из-за кудряшек Жюли и наткнулась на взгляд эсэсовца. Не его ли она сегодня утром видела в фойе? Он растерянно смотрел на неё. Старушка перегнулась через Нэнси и забарабанила по стеклу.

– Пшёл вон! – закричала она. – Моя дочь всю ночь с ребёнком не спала, а теперь заснула на пять минут, и вы её, черти, будите! Пшёл вон, говорю!

Неизвестно, понял ли что-то из этого немец. Но основную идею он, очевидно, уловил и, пробормотав извинения, отошёл в сторону. Через несколько секунд водитель завёл двигатель, и со скрипом автобус двинулся в путь.

– Теперь слезай, Жюли, – скомандовала старушка, и девочка соскользнула с рук Нэнси.

– Спасибо. Вы очень добры, – поблагодарила она, достала из кошелька купюру и протянула ей. Бабуля посмотрела на деньги и фыркнула.

– Дорогуша, ты чем-то навредила этим засранцам?

– Да.

– Не в последний раз, надеюсь?

– Да уж, чёрт побери! – ответила Нэнси, и пожилая женщина понимающе кивнула.

– Тогда мы квиты. А теперь посмотри за малышкой, а я немного посплю.

Мари Диссар, хозяйка явочной квартиры в Тулузе, приняла её тепло. Располагалась она в узком переулке в центре города, и места было совсем мало – четыре маленькие квадратные комнаты, три из которых без окон. Нэнси хорошо знала и место, и хозяйку. Мари было за шестьдесят, и она жила на кофе и сигаретах. Ещё у неё был чёрный кот по имени Мифу и стальные нервы. С Нэнси они вполне поладили – слушали Би-би-си, а потом обсуждали услышанное. Мари не спрашивала её об Анри и не рассуждала о том, что с ним сейчас может происходить, а Нэнси не спрашивала про её племянника, уже три года сидящего в лагере для военнопленных. Они говорили о войне, о том, когда же британцы перестанут наконец сачковать и высадятся во Франции. Это должно произойти со дня на день!

Трижды Нэнси прощалась с ней и уезжала на поезде до Перпиньяна. Там она садилась в маленькое кафе на окраине города, смотрела на далёкие вершины Пиренейских гор и пыталась не думать о сгущающихся над ней тучах. Если появится возможность перейти через горы, её контакт, Альбер, выставит у себя на подоконнике герань. Герань так и не появлялась.

Вернувшись ни с чем в третий раз, Нэнси получила послание из Марселя от курьера – молодой девушки с веснушками и светлыми ресницами, представившейся Матильдой, – что Альбера схватило гестапо и, что самое страшное, Филиппа тоже.

– Когда? – спросила Нэнси, которую на тёплой конспиративной кухне внезапно прошиб холод. – Как?

Девушка пила кофе, приготовленный мадам Диссар, малюсенькими глотками, желая растянуть удовольствие.

– На следующий день после вашего отъезда, мадам. – У девушки были огромные глаза, и она производила впечатление совершеннейшей простушки. Неудивительно, что послали именно её. Немецкие солдаты могут остановить её и пялиться, но они никогда не заподозрят в ней шпионку. Наша лучшая маскировка – это то впечатление, которое мы производим на людей. Нэнси знала это как никто другой.

Слава богу! На миг ей стало страшно, что, возможно, Анри… но нет. Аресты произошли слишком быстро. Анри не мог быть источником информации.

– Кто его сдал? Ты знаешь, что случилось?

– Я присутствовала при этом, мадам, сидела за соседним столиком, – сказала девушка, и Нэнси нахмурилась. – Я должна была передать Филиппу подробности организации побега из тюрьмы, но он, скорее всего, что-то заметил и не подал мне условный сигнал, что можно подойти. А потом вошёл мужчина и подсел к нему. Француз, Филипп звал его Мишель. Минуту или две они поговорили, а затем из-за соседнего столика поднялись двое мужчин, достали пистолеты и увели его.

– А Мишеля оставили? – быстро спросила Нэнси.

– Да, этот говнюк сидел там и с улыбкой допивал вино, – процедила она. – Я знаю официантку в том кафе, мадам, – продолжила Матильда. – Хорошая девушка, француженка. Она будет плевать ему в еду каждый раз, когда он будет садиться за её столик.

Нэнси покачала головой. Что ж, хоть что-то.

– Я знаю его. Он работал на моего мужа.

Матильда грустно кивнула. Мари затушила сигарету о пепельницу и закурила следующую.

– А ещё кого-нибудь арестовали? – спросила она.

– Только Альбера, в тот же самый день.

Нэнси бросила взгляд на Мари. Та еле заметно удовлетворённо кивнула. Они обе понимали, что это значит: ни Филипп, ни Анри не раскрылись. У Нэнси скрутило живот, когда она вспомнила переломанные руки Грегори. Господи! Что они сейчас делают с Анри? Она отвернулась и сделала глоток кофе.

– А что с побегом из тюрьмы, Матильда? – прочистив горло, спросила Мари.

Матильда улыбнулась.

– Состоится. Сегодня вечером. Поэтому я здесь. Ждите их сегодня ночью. Они пойдут в Испанию вместе с вами, мадам Фиокка.

– Альбер был моим контактом в Перпиньяне, Антуан мёртв. Кто нас поведёт?

Девушка-курьер потёрла глаза и зевнула.

– Я дам вам контакт, встретитесь в кафе на окраине.

– И запасного тоже дадите?

– У нас больше никого нет, – покачала головой она.

Мифу прыгнул ей на колени и замяукал, требуя ласки. Матильда начала его гладить, и он заурчал от удовольствия.

– Я работала с одним англичанином по фамилии Гэрроу, – сказала Мари. – Месяц назад ему пришлось пуститься в бега, но мы как-то вместе с ним ездили в Перпиньян. У меня есть адрес. Нет ни паролей, ни имен, только адрес. Он будет тебе про запас, Нэнси.

Она сделала ещё один глоток кофе и застучала пальцами по столу.

– Теперь, когда Филиппа нет, нам нужно, чтобы кто-то сделал документы заключённым.

Нэнси вспомнила, в каком виде приходили сбежавшие из тюрем.

– И им нужно будет постирать одежду, – сказала она. – По крайней мере, будет чем заняться.

Семеро человек пришли в 2.30 ночи. Как они умудрились пройти по Тулузе в таком состоянии, Нэнси не могла себе представить. Измождённые лица, вонь, а вместо одежды – лохмотья. Нэнси впервые порадовалась, что Мари курит, хотя их смрад перебивал запах сигарет.

Когда они рассказали историю своего побега – как подмешали в вино снотворное, подкупили охранника, ехали в грузовике с сеном, а потом шли пять километров по карте, нарисованной на обороте сигаретной пачки, – Нэнси сказала им раздеться, сложить одежду в ванной Мари и вымыться.

В кухню они возвращались один за другим – розовые и чистые, замотанные в старые простыни и одеяла. Сирены завыли на рассвете. Жандармы, французская милиция и немцы прочесывали город в поисках труппы «Юлия Цезаря», которая скучилась и тихо сидела на кухне Мари.

– Милая девушка, – обратился к Нэнси высокий пилот-англичанин, пока патрули сновали туда-сюда вокруг их дома. – Я не могу предстать перед гестапо в простыне. Можно ли получить назад штаны?

– Нет. Прости, Брут. Только после стирки. А потом они ещё сутки сохнуть будут – у окна нам их не повесить.

– Брут? О да. Вполне похож, – согласился он и, подоткнув простынь, неловко зашаркал назад, в кухню.

В поезде они разделились. Четверо беглых хорошо говорили по-французски, остальные – нет. Нэнси поделила их на группы, назвала время, когда им нужно подойти к месту встречи в Перпиньяне, и показала, как кивать, пожимать плечами и бессвязно бормотать, если они вдруг наткнутся на патруль. Их документы всё равно не выдержат никакой серьёзной проверки.

Она сидела в вагоне второго класса, положив сумку на колени, и молилась, чтобы в горах была хорошая погода. С ней были двое англичан – тот, что просил свои штаны, и рыжий, которого Нэнси невзлюбила. Он воротил нос от еды у Мари и жаловался, что Нэнси не все пятна отстирала с его рубашки. Услышав это, она его чуть этой самой рубашкой не задушила. Поезд приходил в Перпиньян вечером, а значит, улицы уже начнут пустеть, но у них останется ещё два часа до отбоя, чтобы добраться до нужной точки. Если им повезёт. Но им не повезло.

13

За полчаса до прибытия в Перпиньян в сгущающихся сумерках кондуктор сунул голову в их купе.

– Уходите, – сказал он, уставившись на Нэнси. – Немцы останавливают поезд. Полный досмотр.

У неё не было времени поблагодарить его и сообразить, как он понял, что её нужно предупредить. Он исчез, как только произнёс последнее слово.

– Чёрт, и что теперь? – по-английски спросил рыжий. Одна из француженок перекрестилась, словно услышала самого дьявола.

Нэнси открыла окно.

– Документы у вас ни к чёрту. Нам надо бежать, иначе вы ещё до рассвета снова окажетесь в тюрьме. Если, конечно, они вас просто не пристрелят.

Второй англичанин, «Брут», встал рядом с ней у окна и стал внимательно рассматривать окрестности.

– Вон там есть холм, в километре или двух, с зарослями на вершине. Встретимся там.

Теперь, когда на нём были штаны, он чувствовал себя гораздо более уверенно.

Нэнси уже хотела взяться за ручку двери, как вдруг поезд начал резко тормозить. Дверь распахнулась, и Нэнси бросило прямо в проём под оглушающий визг колёс. Каким-то чудом она на мгновение зависла в воздухе и успела схватиться за оконную раму левой рукой. Тяжело дыша, она втянула себя назад в купе. Пожилой француз, вжавшийся в угол, схватил её за край пальто и тем самым спас ей жизнь. Она поймала его взгляд и кивком поблагодарила. Поезд замедлялся и двигался со скоростью человеческого шага. Нэнси тем временем пыталась отдышаться.

Ждать полной остановки поезда было нельзя. Времени на раздумья нет. Ладно хоть их предупредили. Под полотном обрывалась крутая насыпь – слава богу, она не на каблуках.

– Давайте! – крикнула она остальным и прыгнула. Приземление прошло благополучно, и она скатилась по гравию вниз, в темноту.

За ней из освещённого купе выпрыгнули ещё двое, и поезд окончательно остановился. Распахнулась дверь, и один за другим из неё стали прыгать люди. Затем послышались крики, в двери появился человек и прицелился из винтовки. Тихую деревенскую местность оглушил выстрел, словно поставив точку в происходящем. Разгорячённые металлические колеса поезда щёлкнули и начали остывать. Из поезда стали выпрыгивать немцы. Чёрт. Надо бежать.

Она перебралась через невысокую каменную кладку в основании насыпи и оказалась в винограднике. Господи, какая удача! Она сможет уйти по дорожкам между кустов, и листва её прикроет. Выпрыгни они на пастбище – солдаты бы их выкосили, как пшеницу.

Бежать быстро или медленно красться? Если второе, можно остаться совершенно незамеченной, но, если солдат много, они всё равно найдут её на этом небольшом клочке земли. Если бежать, больше риска, что её заметят. Пока Нэнси раздумывала, раздалась очередь из лёгкого пулемёта.

Значит, бежать.

Она кинулась по рядам виноградников, стараясь всё время оставаться в тени. За спиной слышались крики на немецком и лай собак, а в высохшую почву то и дело вонзались пули, поднимая в воздух маленькие фонтанчики грунта. Земля билась о виноградные листья, словно дождь.

С востока донеслись новые крики и радостный лай. Кого-то схватили. Сукины дети. Быстрее, Нэнси. Она была уже у подножья холма. К западу от неё светили фонари, и она побежала сначала на восток, пробираясь между виноградных кустов, а затем снова на север. Кровь! Поцарапалась или ранили? Какая разница? Беги дальше! Застрелят ли задержанных? Возможно. Её застрелят точно. Ноги горели огнём и было невероятно больно, но остановиться и отдышаться было нельзя. Беги. Вверх.

Виноградник закончился, и она упёрлась в забор из колючей проволоки. Перевалившись через него, Нэнси оказалась на небольшом квадратном лугу. Поднявшись на локтях, она впервые посмотрела вниз. Там, на уровне насыпи, продолжали светить фонари, но наверх пока никто не лез. Поезд всё ещё стоял.

Она перевернулась на спину и постаралась отдышаться, глядя на луну. Восстановив дыхание, Нэнси продолжила путь вдоль забора на восток, к дальнему углу поля. Ограда повела её севернее и вверх. Заросли остались справа.

Ей никогда не нравилась сельская местность. Она была городской девушкой до мозга костей. Когда друзья самодовольно и фанатично рассказывали ей о радостях прогулок по французской глубинке, она всерьёз считала, что они сошли с ума. Да, отсюда берётся еда и вино, но здесь нет магазинов, кафе, да и вообще – сколько времени можно смотреть на один и тот же пейзаж – часами, неделями? И нынешний опыт не добавлял ей поводов менять это мнение.

Она добралась до вершины. Англичанин вроде бы показывал на него. Вокруг стояла абсолютная тишина. Она села у зарослей и снова посмотрела вниз. Фонари по-прежнему шерстили виноградник, но уже отступая к поезду. Через некоторое время они погасли и поезд стал набирать ход. Она шумно выдохнула.

Только сейчас Нэнси поняла, что потеряла сумку. Всё тело сковал свинцовый холод – от кишок до горла. Документы. Деньги. Драгоценности. Кольцо, которое Анри подарил ей на помолвку. Твою мать! Она проносила его на пальце всю оккупацию, но для обстановки в квартире Мари оно было слишком роскошным, поэтому пришлось его снять и спрятать под подкладку сумки. А записка! Из предосторожности она ничего, кроме неё, не взяла на память об Анри, а теперь лишилась и последнего клочка бумаги с его почерком.

Впервые с тех пор, как немцы ступили на французскую землю, Нэнси заплакала. Она замёрзла, выбилась из сил. Кольцо. Записка. Как она могла уронить сумку и не заметить? Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт.

Рядом что-то зашуршало, она вздрогнула и увидела, что к ней медленно идут Брут и рыжий. Рыжий остался стоять в стороне, а Брут сел рядом и протянул платок.

– Вы поранились, мадам?

– Нет, я в порядке. Простите. Глупо. Я потеряла сумку, в ней осталось кольцо, которое мне подарил жених. И все документы.

– Мне пойти поискать? – тихо спросил он.

– Не будь тупым придурком, – яростно зашептал рыжий. – Немцы оставили внизу людей. То, что они выключили фонари, не значит, что они ушли. Если тупая сука хочет сумку, пусть идёт и ищет сама.

– Я буду рад пойти, – не обращая внимания на рыжего, повторил Брут.

Нэнси задумалась, а потом покачала головой.

– Это слишком опасно. Нам нужно идти.

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

– Я устала больше, чем думала, вот и всё. Сегодня в темноте нам нужно будет сделать переход, потом найти, где отлежаться днём, а в сумерках войти в Перпиньян.

– У нас нет еды! И воды! – запротестовал рыжий.

– Если вам не хватает тюремных харчей, сдайтесь гестапо, – отрезала Нэнси.

Брут неуклюже похлопал её по плечу.

– Конечно, нам лучше перемещаться только в тёмное время суток. Мы дойдём.

14

Нэнси снова постучала в дверь. Давай. Ну давай же. Дверь чуть приоткрылась, и на булыжник мостовой упала тоненькая полоска света.

– Меня зовут Нэнси Фиокка, – сказала она. – Меня прислала Мари Диссар, она работала с Гэрроу. Я работала с Антуаном. Со мной двое мужчин, нам нужно перебраться через горы.

Ей оставалось только надеяться. Надеяться, что дверь откроет правильный человек, что он узнает чьё-нибудь имя и поможет.

Чтобы добраться сюда, им пришлось потратить два дня. Они передвигались только по ночам, днём отсиживаясь в заброшенных сараях или за деревьями. Каждый день мимо них проходили патрули – один раз в считаных сантиметрах от них, но их ни разу не заметили. Как-то они вышли прямо на местного жителя, который в предрассветный час шёл на своё поле. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, а потом старик снял с плеча котомку и отдал им свой обед – хлеб, сыр и флягу с разбавленным вином. Это была их первая еда с тех пор, как они покинули квартиру в Тулузе.

Добравшись до окраин Перпиньяна, они начали думать, что делать дальше. Рыжий, который, как оказалось, бегло говорил по-французски, пошёл в город первым, словно ворон из Ноева ковчега. Нужно было аккуратно выяснить, остался ли кто из друзей в кафе, где им была назначена встреча. Он вернулся злой и с плохими новостями.

Ему удалось выяснить, что из тех, кто ехал с ними на поезде, троих поймали или убили. Их контакт теперь вне доступа – он слинял из города и ушёл через горы с двумя прибывшими на место встречи заключёнными. Им, хитрецам, удалось каким-то образом снова вернуться в поезд и как ни в чем не бывало занять свои места и продолжить путь. Они хотели подождать – говоря это, рыжий саркастично ухмыльнулся, но контакт был напуган и сказал, что отказывается сидеть в городе и ждать, пока придет гестапо, и заставил их сделать выбор.

Потом настала очередь Нэнси. Как голубь, вылетевший из ковчега на поиски безопасной ветки, она отправилась в город по смутно припоминаемому адресу в надежде, что дверь откроет человек, который посмотрит на неё и как-нибудь поймёт, что она не врёт.

Дверь открылась чуть шире. Мужчина был ей незнаком. Он выглядел испуганным, но производил впечатление друга.

– Лучше зайдите.

Нэнси снова принялась считать. На этот раз – собственные шаги. Маршрут пролегал высоко в горах, потому что там их не могли учуять собаки, которых немцы активно задействовали в поисковой работе в более низких местах. Тропа уходила круто вверх и постоянно меняла угол наклона, лишая возможности погрузиться в монотонный ритм. Нэнси неистово скучала по грузовику с углём, который вывез их из Периньяна в специальную зону, растянувшуюся на двадцать километров от границы с Испанией. Забавно: пока их везли, она совершенно точно не наслаждалась процессом, но даже трястись по просёлочным дорогам в неудобном положении между двумя мешками с углём было раем по сравнению с этим переходом.

«Мне нужен отпуск», – вяло подумала она, считая шаги, и захихикала. Ей представилось, как за следующим изгибом тропы её ждет Анри с машиной, готовый сразу же отвезти её на какой-нибудь курорт. Она бы упала к нему в объятия и начала жаловаться, через какие кошмары ей пришлось пройти. Рассказала бы, как стирала в ванной одежду узников, как на неё кричали, как она голодала и валялась в кузове грузовика. Он бы её пожалел, тепло улыбнулся и поклялся, что компенсирует все её страдания.

Она начала мысленно рассказывать ему обо всём, что случилось – сгущая краски, превращая всё в шутку, нелепость, надувая губы и ругаясь, пока он не остановит её, потому что от смеха у него заболит живот.

– Ты чему это там радуешься-то?

Рыжий.

Она не стала отвечать. Жаль, что нет Брута. Его вывезли из Перпиньяна днём раньше. Одежда и обувь у него оказались в лучшем состоянии, чем у них, поэтому рыжего и Нэнси заставили подождать, пока последние оставшиеся в городе сопротивленцы не соберут им по крупицам теплую одежду.

Рыжий принял её молчание за приглашение к разговору. Даже не к разговору, а к нытью: и шли-то они слишком быстро, и маршрут не такой, и носков ему дали мало. Две пары – этого недостаточно.

Нэнси игнорировала его стенания, слушая только свой внутренний счёт шагов. Рыжий ничего, кроме себя, не замечал.

– Отдых, – сказала Пилар.

Пилар и её отец были их гидами. Они почти ничего не говорили и почти не отдыхали. Десять минут за два часа, и все. Тропы вились среди горных вершин, и иногда во время этих перерывов Нэнси удивлённо смотрела по сторонам. Они сидели меж заснеженных вершин, словно сказочные путники или пилигримы, любующиеся этим невероятным чудом природы, бесконечным парадом горных пиков, исчезающих в голубоватой дымке весеннего воздуха. Скоро Нэнси стало казаться, что Пилар решила во что бы то ни стало завести их на каждую вершину без исключения.

Что ж, снова в путь, вверх по тропам, видимым только для Пилар. Казалось, это уже альпинизм, а не переход. Не тратя лишних слов, Нэнси просто шла. Рыжий продолжал занудствовать. Теперь он вопрошал, почему они купили так мало еды и как планируют идти по морозу, поскольку снега вокруг становилось все больше. Чем дольше он говорил, тем более визгливым становился его голос.

– Я больше не могу идти. Всё, не пойду, – сказал он, встав как вкопанный.

Пилар прервала привычное молчание, повернулась к Нэнси и тихим голосом сказала:

– Скажи ему, чтобы заткнулся и шёл молча. Он что, не знает, на какие дальние расстояния здесь расходится звук?

– Что она говорит? – жалобно спросил рыжий. – Скажи.

Нэнси сказала. Рыжий не пошевелился.

– Сегодня я больше не смогу идти, и никто меня не заставит.

Вот и все. Приятные фантазии об Анри улетучились, со счёта она сбилась, а Пилар и отец смотрели на неё так, словно хотели сказать: «Давай разруливай этот бардак сама». Что ж, сама – значит, сама.

Она толкнула рыжего так сильно, что он потерял равновесие и, оступившись, шагнул в ледяной горный поток, вымочившись по колено.

– Что за..? – заверещал он, выпрыгивая на снег. – Ты с ума сошла, сука!

Ударить её он даже не пытался. Наверное, знал, что старик тут же собьёт его с ног. Пилар усмехнулась.

– Выбор за тобой, – спокойно сказала Нэнси. – Останешься стоять – замёрзнешь до смерти за полчаса. Так что перебирай ногами. И заткнись.

– Сука, – прошипел он, но пошёл. Нэнси начала считать заново.

До границы они дошли на следующее утро. Пилар указала им на круто уходящую вниз тропу к Фигерасу и пожала руку Нэнси, а потом она и её отец развернулись и пошли в обратную сторону. Испанский патруль подобрал их спустя час, и Нэнси сказала себе, что лучше людей она в своей жизни ещё не встречала. Она была почти без сознания.

15

Вид Лондона выбил Нэнси из колеи – город разительно отличался от своей довоенной версии. Сейчас он был весь в шрамах от бомбёжек. Можно было повернуть за угол и обнаружить пустое место там, где когда-то стоял многоквартирный дом или коттедж. Какой-то город дыр. А люди! Мужчины чаще всего ходили в форме, а женщины передвигались гораздо быстрее, чем раньше, если только не стояли в очередях с корзинками и талонами в руках и надеждой в глазах. Среди водителей трамваев и контролёров теперь тоже встречались женщины. Плакаты на улицах, наклеенные поверх рекламных, призывали население экономить еду и сохранять спокойствие. Почти у всех был такой вид, как будто им очень нужно где-то быть, причём ещё пять минут назад. У всех, кроме Нэнси.

Восстановление документов тянулось бесконечно долго, а без них ничего полезного она делать не могла. Когда их, спускающихся с горы, обнаружила испанская полиция, Нэнси сказала им, что она американка. Это позволило ей наконец отделаться от рыжего. Американцам она затем представилась англичанкой, а уже в английском посольстве сообщила раздражённому и скептически настроенному сотруднику, что формально она австралийка, но в Лондоне у неё есть деньги, которые она хотела бы поехать и потратить. И что её зовут Нэнси Уэйк по прозвищу Белая Мышь и гестапо пойдет на всё, чтобы с ней пообщаться.

Сотрудник посольства позвонил адвокату Анри в Лондоне, который, после долгого и дорогостоящего обмена телеграммами подтвердил, что да, вероятно, это мадам Фиокка и да, у неё достаточно средств в Великобритании, чтобы обеспечить своё проживание и компенсировать Правительству Её Величества стоимость билета и небольшую сумму наличных, которые ей стоит выдать, чтобы она смогла купить себе достойную одежду для путешествия и еду в путь.

Адвокат Анри, мистер Кэмпбелл, встретил её на пристани и провёл через таможню. Нэнси видела его всего один раз, когда они с Анри приехали в Лондон и пили чай у него в кабинете с обитыми панелями стенами. Пока мужчины обсуждали дела, Нэнси откровенно скучала, в нетерпении ожидая, когда же, наконец, она сможет попасть в театр, в кафе и в ночные клубы Вест-энда. Получается, та встреча спасла ей жизнь. Анри тогда открыл счёт в лондонском банке и сделал внушительный депозит.

– Прямо перед вашей свадьбой он сумел отправить для меня письмо, – сказал Кэмпбелл, ведя её из здания таможни в вагон первого класса поезда, направляющегося в Лондон.

– Как? – После путешествия Нэнси была как в тумане, у неё не укладывалась в голове вся эта обстановка – удобные сиденья, внимательный официант. Кэмпбелл заказал ей скотч.

– Насколько я понял, через знакомого испанского контрабандиста, который направлялся в Бразилию. По крайней мере, письмо было отправлено оттуда. Нам пришлось дорого заплатить за почтовые услуги – тот человек наклеил совсем мало марок. К сожалению, больше мы от господина Фиокка не имели никаких известий, – сказал он, отводя взгляд.

Официант поставил перед ними два стакана с напитками, и Нэнси тут же выпила свой до дна. Кэмпбелл похлопал глазами, поменял их стаканы местами и позвал официанта, чтобы заказать ещё.

– Так вот, миссис Фиокка, в том письме содержались весьма чёткие указания. Анри очень скрупулёзно относится к делам, и документ был должным образом заверен и датирован. В нем написано, что в случае, если вы окажетесь в финансовом затруднении, мы должны предоставить вам все имеющиеся на счёте средства и обеспечить вам всю необходимую помощь, – сказал он, подавая ей свой стакан с виски, не обращая внимания на недоумённый взгляд официанта. – Что мы, конечно же, будем рады исполнить.

Однозначно приятный старикан. Нэнси вздохнула и откинулась на сиденье. В кои-то веки за ней не гонится гестапо, а за спиной не свистят пули. Теперь получить бы только весточку от Анри, что он добрался до Испании, и наступил бы рай.

Как это на него похоже – позаботиться обо всём заранее и ещё до войны положить деньги на счёт в Англии! Она же всегда думала только о сегодняшнем дне, с головой погрузившись в дела Сопротивления. А если вдруг она и завтра, и на следующей неделе всё ещё будет жива – что ж, тем лучше. А Анри продумал всё, включая ситуацию, при которой ей придётся сбежать одной.

Нэнси старалась теперь пить медленно, по глотку. Кэмпбелл что-то говорил. Он походил на карикатуру адвоката эдвардианских времён: стоячий воротник, белые волосы, кремовый жилет с золотой цепочкой карманных часов. Одежда была ему немного велика, и ей даже показалось, что жилетку уже ушивали. Значит, и богачи начали худеть. По радио об этом не рассказывали. Нэнси отвлеклась от своих мыслей и прислушалась:

– …достаточная, чтобы вы могли минимум три года комфортно жить, но мы, конечно же, уверены, что война не продлится так долго. Получив известия о вашем прибытии, мы осуществили поиск и нашли несколько весьма симпатичных небольших домов в провинциальных городках, где вдали от бомбёжек вы сможете переждать войну в безопасности.

Что? Переждать войну в безопасности? Чёрта с два!

– Мистер Кэмпбелл, я не собираюсь сидеть и гонять чаи с провинциальными дамами в ожидании Анри.

– Но ваша безопасность, миссис Фиокка, – нахмурился он. – И вы уже столько всего сделали. От ваших нервов, очевидно, остались одни клочья. Отдохните несколько месяцев.

Ох, к чёрту эти маленькие глоточки. Нэнси одним махом допила скотч.

– Сомневаюсь, что у меня есть нервы, мистер Кэмпбелл. И поверьте мне: три недели в провинции, где, кроме чая, делать нечего – и я пущу себе пулю в лоб прямо на глазах у местного викария и запачкаю ему все кружева.

Уголок его рта пополз вниз.

– Что ж, да, это будет не очень хорошо. В таком случае, миссис Фиокка, у меня есть друг, который ищет нанимателя в свою квартиру на Пикадилли. Как вам такой вариант?

– Я могу въехать сегодня?

16

Нэнси посмотрела на часы. Они заставляли её ждать. Двадцать четыре дня ушло на то, чтобы восстановить документы. А ровно двадцать три дня назад она заскучала от вновь обретённой свободы и начала думать, как бы вернуться во Францию.

Анри до Лондона так и не добрался. А она всё подготовила к его прибытию – в квартире его ждал любимый бренди и бутылка шампанского, тапочки и приличная рубашка. Всё с черного рынка, конечно же, и страшно дорогое, но она хотела, чтобы по приезде он смог окунуться в комфорт. Но она не могла просто сидеть и ждать его, уперевшись взглядом в стену.

Ровно к девяти утра, совершив короткую перебежку из своей квартиры, она явилась в штаб движения Свободных французских сил в Карлтон-Гарденс. На ней были её лучшие туфли на каблуках и удачно скроенный костюм, который ненавязчиво подчеркивал её округлости. Похлопав ресницами перед охранниками, она добралась до самой приёмной, а лучше сказать – до стула в отделанном мрамором холле, где её снисходительно рассмотрела французская мадам в очках для чтения. Эта крокодилиха бросала на Нэнси грозные взгляды, но у той уже была заготовлена заискивающая улыбка, предназначенная для всех мужчин в форме, которые проходили мимо с бумагами и сосредоточенным видом, который давал понять, что в эту самую минуту они очень заняты спасением Франции. Нэнси посмотрела на часы, затем на женщину, затем снова на часы.

– Мадам, – начала она. Нет, та была слишком морщинистой и медленной для крокодилихи. Нэнси решила, что она больше похожа на черепаху-регулировщицу.

– Они знают, что вы ожидаете, мадам… – она поправила очки и заглянула к себе в блокнот, – Фиокка.

– Но…

– Вас ожидают в другом месте? – выпучив глаза, спросила Черепаха. Нэнси скрестила руки и сгорбилась. Нет, её нигде не ожидают, в этом-то и проблема. Месяцами напролет она жила, активно действуя и подвергая свою жизнь опасности, а сейчас ей совершенно некуда пойти.

– Мадам Фиокка? – Нэнси подняла голову. Перед ней стоял худой смуглый мужчина в лейтенантской форме. Его ботинки блестели ничуть не меньше, чем мраморный пол. Она кивнула. – Следуйте за мной, пожалуйста.

Комнатка, куда он её привел, в мирные времена, скорее всего, служила кладовкой, где уборщица хранила швабры. Но офицер умудрился каким-то образом впихнуть туда огромный антикварный стол и вполне добротный стул, на который сел сам. Нэнси же достался скрипучий металлический складной стул. Полки, на которых уборщица хранила тряпки и совки, теперь были забиты рядами папок. Она с интересом рассматривала комнату.

– А я думала, в стране не хватает бумаги.

Он проигнорировал её сарказм и продолжал читать документы, которые лежали перед ним на столе. Её документы.

– Я вообще-то перед вами, – сказала она через пять минут. – Если хотите знать, что я делала во Франции, вы можете меня просто спросить.

Он оторвался от бумаг и посмотрел на неё.

– Да, нам докладывали, что вы неплохо помогли. Гестапо вам даже кличку присвоило. Как мило.

– Мило? Вы находите это милым?

Он улыбнулся, и это стало роковой ошибкой. Раздражение, которое копилось у неё всё это время ожидания, прорвалось наружу.

– А то, что гестапо держит у себя моего мужа, это тоже мило? А то, что я тысячу раз рисковала его и своей жизнью в Марселе, что я три года бегала от нацистов, пока вы тут бумажки перекладывали, это тоже мило? Вы когда в последний раз хотя бы видели бой? А я всего месяц назад от пуль уворачивалась, и мне нужно туда вернуться. Сейчас же. Так что запишите меня куда-нибудь, и я больше не буду мешать вам работать с документами.

Его улыбка так и застыла на лице.

– Мадам, Свободные французские силы не принимают женщин. Вы по своей природе не подходите для военных действий, это научный факт.

Умереть – не встать!

– А вы учёный, да? Поразительно. Между тем я только что рассказала вам, что была на войне с тех самых пор, как нацисты вошли во Францию. Выходит, наука ошибается.

– Но ваша женская природа…

– Вы сейчас про что именно? Про то, что у меня есть вагина? А что, её наличие помешает мне стрелять из револьвера? Держать конспиративную квартиру, переправлять деньги, людей, оружие? Переходить через горы? Наличие у меня вагины означает только одно – что я научилась делать это всё и много больше на высоких каблуках.

Он откинулся на стул, соединил кончики пальцев и уставился на собственный нос.

– Извините, мадам. Работа Свободных французских сил не может быть скомпрометирована эмоционально нестабильными людьми. То, как вы говорите о своей… – Он залился краской.

– Вагина, вагина, вагина! Это научный, мать его, термин! – закричала Нэнси.

Он нервно оглянулся, словно ожидал, что шокированные стены обвалятся прямо на него, и попытался взять себя в руки.

– Учитывая ваши знания анатомии, возможно, вам стоит стать медсестрой, чтобы приходить на выручку нашим храбрым воинам.

– Я бы пришла им на выручку, если бы смогла разыскать хоть одного храброго воина! – Она подпрыгнула, опрокинув стул назад, и распахнула дверь в мраморный холл. Офицер сморщился. – А ещё я бы с радостью поработала скальпелем над вашими яйцами, но подозреваю, что их уже удалили.

Эхо её голоса прокатилось по всему холлу. Выскочив и хлопнув за собой дверью, Нэнси увидела, что на неё с открытым ртом таращится Черепаха.

– Вы его яйца в тумбочке храните вместе с точилкой для карандашей, да? – спросила она и пулей вылетела в Карлтон-Гарденс. Повернув за угол, она направилась в парк Сент-Джеймс.

Покружив там час между выставочными экспонатами и зенитными установками, Нэнси начала замечать и комическую сторону ситуации. На полпути к дому она зашла в бар «Красный лев» на Дюк-стрит и, оплатив заказы всех мужчин в военной форме, рассказала свою историю. Получилось хорошо. Каждому, кто заходил в бар, история рассказывалась заново, и девушка-бармен хихикала каждый раз, как Нэнси добавляла к ней что-то новое и она расцветала новыми красками. К обеду Черепаха превратилась в ужасную горгулью, а офицер – в дрожащее существо с потными ладошками и нервным тиком.

– И он назвал это место женской природой! – провозгласила Нэнси, поднимая бокал.

– Я начинаю думать, что там вы и храните выпивку, – заметил сержант, пытаясь прикурить сигарету от дрожащей в руке друга спички.

– Я готов исследовать территорию, – дерзко подмигнул ей юный американец.

– А тебе сколько, девятнадцать? – парировала Нэнси, задула дрожащую спичку и подставила сержанту зажигалку, зажав её твёрдой рукой. – Ты же даже не поймёшь, где там флаг поставить.

Мужчины загалдели и начали хлопать американца по спине, пока он не поперхнулся пивом. Нэнси посмотрела на свою зажигалку. Сама она никогда не курила. В период, когда она жила на журналистскую зарплату в Париже, ей было слишком страшно прожечь дыру в единственном своём добротном платье, но зажигалка была при ней всегда. Зажигалка помогает завязать разговор. Если человек принял предложенный огонь, склонил голову к руке, он готов поговорить с тобой, довериться. Анри очень смеялся, когда рассказывал ей об этом, назвал ведьмой, а на следующей неделе подарил ей золотую зажигалку Cartier с гравировкой её имени. Она потеряла её вместе с остальными драгоценностями, удирая с поезда.

Она вдруг услышала его смех среди всех этих незнакомцев. Интересно, что бы он сказал о её собеседовании в Карлтон Гарденс. О, он бы тоже смеялся, выспросил бы все подробности, а потом хвастался своей невозможной женой перед друзьями. Так бы и было! И он бы прекрасно понял её возмущение узколобостью того мужчины. Но сейчас она чувствовала злость и собственную бесполезность.

– А потом что, Нэнси? Джордж, ты должен это услышать, – услышала она голос сержанта. – Джордж, он сказал, что ей надо стать медсестрой, ты только представь! Так ведь он сказал, Нэнси?

Она взглянула на свою публику и увидела Анри, Антуана и Филиппа. Они молчали, не зная, что будет дальше. Она широко улыбнулась.

– Именно так, Милдред? – Девушка-бармен отложила бокал, который протирала.

– Что тебе налить, Нэнси?

– Шампанского, всем. Выпьем за мою врачебную карьеру!

Толпа снова начала галдеть.

С двух до шести бар обычно закрывался, но домой идти никто не хотел, а когда внутрь зашёл выпить и согреться местный полицейский, никто и не пытался их разогнать. В сгущавшихся сумерках Нэнси выбралась наконец на улицу, обзаведясь десятком новых закадычных друзей и одинокая, как никогда. И конечно, она не приняла ни одного предложения проводить её до дома.

Лондонский воздух был холодным и влажным. Не солёным и колючим, как в Марселе, а вязким, пропитанным углём, и сырым. Если ему позволить, он проберёт тебя до костей. За ней шёл человек – держась в тени, но не теряя её из вида. Споткнувшись на тротуаре, она восстановила равновесие и пошла через площадь, смотря себе под ноги и размахивая сумкой. Затем она срезала дорогу и нырнула в переулок, напевая песню, которой её научил сержант-шотландец.

Идущий за ней следом ускорил шаг, чтобы в наступающей темноте не потерять её из виду. В самом начале переулка он остановился – объект его преследования словно испарился. А через мгновение он почувствовал у себя под кадыком холод стального лезвия.

– Ты за мной следишь ещё с Карлтон-Гарденс, – прошептала ему на ухо Нэнси. – Говори, кто ты такой.

– А вы умеете пить, – ответил он с шотландским акцентом. – Этот спектакль со спотыканием – для меня?

Нэнси глубже надавила лезвием – не настолько, чтобы прорезать кожу, но где-то рядом.

– Я задала тебе вопрос. Почему ты ходишь за мной целый день?

– Мадам Фиокка, я за вами целую неделю хожу, – спокойно сказал мужчина, а потом наступил ей на правую ногу. Когда её пронзила боль, он выкрутил ей руку и перекинул через собственное плечо. Она неловко упала на бок, разжав руку с ножом.

– Ах ты, шельмец, ты же мне чулки порвал! – выдохнула Нэнси, как только снова смогла дышать. Мужчина засмеялся и протянул ей руку.

– Прошу прощения. Меня зовут Иэн Гэрроу.

Несколько секунд она напряжённо смотрела на него в темноте, а затем взялась за предложенную руку и с его помощью поднялась на ноги.

– Я тебя знаю, – сказала она, потирая бедро. – Ты работал с Мари. Значит, ты выбрался?

– Да, в последний момент. Я слышал, что Мари ещё на свободе, но большую часть сети развалили. Теперь мало кому удается покинуть страну. – Он помолчал. – Мне рассказали, как вы столкнули того парня в реку. Видимо, Пилар поделилась с кем-то, что само по себе удивительно – она почти не разговаривает.

– Он ныл.

Гэрроу достал сигарету и замешкался. Нэнси не предложила ему зажигалку, и он прикурил от спички. В короткой вспышке она рассмотрела впавшие щёки и длинный нос.

– А других новостей из Марселя нет? – с надеждой спросила она.

– Есть, но про вашего мужа ничего, к сожалению.

На Нэнси снова навалилась вся её боль, усталость и тоска. Почему-то состояние опьянения никогда не длилось у неё долго. Возможно, был виноват самогон, который она пила в Нью-Йорке, убежав из Австралии. Эйфория от шампанского, шумный смех и разговоры и даже эмоциональное возбуждение от унизительного поединка с Гэрроу – всё куда-то ушло.

– Миссис Фиокка, вы действительно хотите воевать? – тихо спросил Гэрроу.

– Господи, да я с ума сойду, если не найду возможности.

Он достал из кармана какую-то карточку и передал ей. На ощупь она была похожа на визитку, но в темноте нельзя было сказать точно.

– Приезжайте завтра по этому адресу. Скажем, около трёх.

Он приложил пальцы к полям шляпы и ушёл.

17

По адресу на визитке оказалось серое офисное здание, на первом этаже которого продавались автомобили. У входной двери она увидела кнопки звонков, похожие на квартирные, и только рядом с самой нижней кнопкой было скромно написано: «Пожалуйста, звоните».

Нэнси позвонила и стала ждать. Боже, неужели снова всё будет, как вчера. Наконец что-то запищало, и дверь открылась. Узкий лестничный пролёт – и она оказалась в широком вестибюле. Двадцать лет назад это наверняка было вполне модное здание в стиле ар-деко, но сейчас всё выглядело весьма ободранно. И тихо. Обшитые светлым дубом стены, дверь лифта с надписью «не работает». Полное отсутствие напыщенных офицеров. Нэнси не знала, хорошо это или нет.

Женщина за столом на этот раз была моложе и улыбнулась Нэнси какой-то безумно жизнерадостной улыбкой. На губах у неё была ярко-красная помада.

– Хотите купить облигации, мадам?

Нэнси показала ей вчерашнюю визитку, и девушка нажала на кнопку какого-то звонка у себя на столе.

– Красивая у вас помада, – ответила Нэнси, – но я понятия не имею, зачем я здесь.

– Это свойственно людям, – сказал мужской голос из-за её спины, и Нэнси обернулась. В скрытом за обшивкой стены дверном проёме стоял Гэрроу. Он протянул ей руку. Нэнси вскинула голову.

– Прошу прощения, что не пожму руку, Гэрроу. На меня вчера какой-то странный мужчина напал, и теперь я веду себя сдержаннее.

– Это хорошо, – ответил он, кивком приглашая её войти в кабинет. – Значит, сегодня нам не придётся слушать про вагину.

Девушка за столом чуть не расхохоталась, и ей срочно пришлось делать вид, что это кашель.

– Спасибо, мисс Аткинс.

Они оказались в проходном кабинете, который вёл в следующий коридор. Дойдя до его конца, они повернули направо, что казалось невозможным, учитывая планировку здания. Поднявшись по лестнице, Гэрроу постучал в какую-то дверь и, не ожидая ответа, открыл её и впустил внутрь Нэнси.

Окон в комнате не было, а стены были оклеены картами Франции. По площади она была больше, чем та кроличья нора, в которой её собеседовали вчера, но стол был грубо сколочен из строительных лесов, а все имеющиеся стулья были складным металлическим кошмаром. И куда только подевались с началом войны все нормальные стулья?

Внутри находился всего один человек – высокий, худой мужчина с густыми усами. Он сидел за столом с чашкой чая в руке. Рядом стояла тележка с чайником, ещё одной чайной парой и грустной тарелкой с печеньями. Он изучал какой-то документ и лишь мельком оторвал от него взгляд, чтобы посмотреть на неё. Сесть её не пригласили. Пахло несвежим табаком.

– Гэрроу, я же сказал, нам нужны новобранцы, а не замученные пьяницы.

Нэнси молча хлопала глазами.

– Все достойные погибли на войне, сэр, – ответил Гэрроу. Он подошёл к тележке и налил себе чашку чая. И как только англичане умудряются его пить в таких количествах?

– Ещё и не такая красивая, как на фото, – продолжил мужчина, переворачивая страницу.

– Вы, ребята, просто умора, – сказала Нэнси и мило улыбнулась.

– Может, она сгодится на секретаря, – вздохнув, сказал мужчина. – Не забыла ещё, как стенографировать?

Он начал просматривать следующую страницу. Нэнси стало это раздражать. И сам документ тоже. Она достала из сумки зажигалку, подошла к столу, наклонилась и всё с той же милой улыбкой подожгла бумаги. Мужчина целых три секунды остолбенело смотрел на них, и этого времени как раз хватило, чтобы огонь хорошо взялся. Бумаги полетели в ноги Гэрроу. Тот затопал, взял с тележки чайник и залил тлеющие страницы чаем и чайными листьями.

В комнате повисла долгая тишина. Мужчины молча лицезрели остатки документов. Нэнси щёлкнула зажигалкой и вернула её в сумку.

– Такого ещё никто не делал, – сказал мужчина за столом, встал и протянул руку. – Мадам Фиокка, добро пожаловать в «Управление Специальных Операций». Я полковник Бакмастер, руководитель французской секции.

– Тогда Франция обречена, – ответила Нэнси. – И, поскольку Анри сейчас гостит у гестапо, мне пока лучше пользоваться девичьей фамилией. Уэйк.

– Думаю, мы её обидели, сэр, – сказал Гэрроу, и Нэнси показалось, что он улыбнулся. – Нэнси, садитесь.

Она заколебалась, но села. А что ещё ей оставалось делать?

– Гэрроу мне сказал, что вы хотите воевать, – сказал Бакмастер, снова садясь за стол. – Это правда?

– Да.

– Хорошо. – Он достал из кармана трубку и начал её набивать. – Потому что, в отличие от Свободных французских сил, мы, возможно, предоставим вам такую возможность. Черчилль дал УСО команду поджечь Европу, а судя по этому небольшому представлению, вы можете неплохо справиться.

Нэнси ничего не ответила.

– Значит, вы жили во Франции с двадцатилетнего возраста…

– Работала журналисткой в газетной корпорации Хёрст.

Бакмастер пренебрежительно махнул рукой.

– Да, чтиво из-под вашего пера никакое, но вы, очевидно, немало поездили по стране, а затем воспользовались деньгами мужа, Анри Фиокка, и наладили работу Сопротивления в Марселе, назвав себя Белой Мышью.

То обстоятельство, что все её документы превратились в мокрое место на полу, казалось, не доставляло Бакмастеру никаких проблем. Нэнси подозревала, что он выучил всё наизусть ещё до её прихода.

– Это не я называла себя Белой Мышью, а нацисты.

– Когда-нибудь кого-нибудь убивали, мисс Уэйк?

– Нет, но…

– Вам нужно будет этому научиться. Как и многому другому. Как вы думаете, что из себя представляют военные действия во Франции? Словесную перепалку с нацистами? – Он вздохнул и улыбнулся грустной улыбкой, которую рассвирепевшей Нэнси захотелось стереть с его лица. – Если вы выдержите курс военной подготовки…

– А это будет нелегко, – вставил Гэрроу.

– Это правда. – Эти двое были как комический дуэт. – Если вы выдержите курс военной подготовки, мы отправим вас в одну из ячеек Сопротивления во Франции. Там вам останется жить совсем недолго, и в оставшееся время нужно будет пачкать руки в крови, видеть, как люди умирают ужасной смертью, а вы ничем не сможете им помочь. Ну что, вы уверены, что не хотите всё-таки поработать секретарем?

Он что, всерьёз ожидает, что она сейчас даст задний ход? Начнет трястись и скажет, что пусть лучше воюют мужчины? Нацисты разрушили ей жизнь. Она так боролась за свою жизнь, так любила её и Францию, и Анри – до глубины своего сердца, до самого нутра. А они хотят, чтобы она просто сидела и ждала, что кто-нибудь принесёт ей это всё на тарелочке, пока она будет печатать на машинке? Она вспомнила того мальчика в Старом квартале, Антуана с пистолетом во рту.

– От меня будет больше пользы во Франции.

– Кому, Нэнси? – Бакмастер оставил дружеский тон и включил режим злобного демона. Он хлопнул кулаком по столу так, что задрожала чашка с чаем. Нэнси и бровью не повела. – Мне? Англии? Вашему мужу? Это не сказочная спасительная миссия. Это жестокая борьба до смерти.

Господи, некоторые люди настолько упёртые!

– Ты мне можешь не сотрясать здесь воздух, сукин ты сын, – чётко выговаривая каждое слово, спокойно сказала Нэнси. – Я там была. Я знаю Францию, знаю французов, знаю немцев. Я знаю, каково это – видеть, как умирает человек, а потом стирать со своих рук его кровь и идти делать своё дело. И я знаю, что вам нужны агенты больше, чем секретари, так что не надо мне тут зубы заговаривать. Давай ближе к делу.

Он долго на неё смотрел, и Нэнси впервые задумалась о всех тех женщинах и мужчинах, которые сидели на этом стуле до неё и говорили то же, что и она. Ведет ли он учёт, сколько из них погибли, сколько живы, сколько пропали без вести? Уголок рта Бакмастера пополз вниз, и он снова превратился в дядюшку Бака.

– Ладно, Нэнси. Мы тебя берём.

Он взял следующую папку из близлежащей стопки и начал её читать. Гэрроу выпрямился.

– Пойдем, Нэнси. Нужно будет оформить документы.

И всё. Нэнси вышла вслед за Гэрроу, и они вернулись в его кабинет у входной двери. Он вытащил откуда-то ещё одну проклятую папку и достал из неё несколько страниц, заполненных машинописным текстом. Она взяла со стола ручку и, пока он говорил, не читая подписала там, где он указал.

– Официально мы зачислим тебя медсестрой. Документы пришлём на твой адрес на Пикадилли. Будь готова уехать из Лондона в течение недели, ничего не планируй.

Он сложил бумаги и буквально вытолкал её за дверь, в убогий маленький холл. Пока он закрывал дверь прямо у неё перед носом, она увидела, что он еле заметно кивнул мисс Аткинс. Что бы ещё она ни хотела его спросить, сколько бы вопросов или остроумных ответов ни витали у неё в голове, на этом разговор закончился. Дверь захлопнулась, и, пребывая в некотором шоке и не понимая, что делать дальше, Нэнси просто направилась к лестнице.

– Эй, Нэнси? – Она повернулась. Мисс Аткинс что-то ей бросила, и Нэнси поймала. Это была помада. – Называется V for Victory. От Elizabeth Arden. Добро пожаловать на борт.

Часть II

Эресиг, Инвернесс-шир, Шотландия

Сентябрь 1943

18

Первый день на тренировочной базе оказался сущим кошмаром – и всё потому, что она слишком сильно сюда хотела. Недели после собеседования с Бакмастером были настоящей пыткой из-за бесконечного ожидания. Она подпрыгивала при каждом приходе почтальона и боялась отлучиться и пропустить желанный звонок.

Наконец, документы пришли. Она сложила вещи в соответствии с инструкцией, заполнила талоны на поездку и уехала в Шотландию, отправив перед этим записку Кэмпбеллу с новым адресом и просьбой оставить квартиру за ней.

Прибытие на базу не ознаменовалось никакими неприятностями – поезд прибыл на закате, на вокзале её встретил вполне приличный инструктор и довёз до места на машине. Лагерь располагался в охотничьем доме какого-то аристократа. Он стоял на краю озера, в окружении утопающих в голубой дымке горных вершин, а красота фиолетово-розового заката поражала воображение. Инструктор сказал, что, кроме неё, женщин в группе не будет, но она лишь равнодушно пожала плечами в ответ. Она привыкла быть единственной женщиной среди мужчин ещё со времен работы репортёром и хорошо их понимала. Поэтому, когда её привели в пустую комнату, заставленную двухъярусными кроватями, и сказали, что она будет жить отдельно, Нэнси запротестовала, но инструкторы остались непреклонны: ни при каких условиях ей не разрешат жить с мужчинами.

На следующий день в шесть утра она в прекрасном расположении духа явилась на первую тренировочную сессию и тут же увидела его – рыжего. А он увидел её. Несколько мужчин пожали ей руку и дружелюбно поприветствовали, но рыжий не мешкая собрал вокруг себя небольшую группу, и они стали оглядываться на неё и смеяться. Через некоторое время к ним вышел сержант и повёл их на кросс. Рыжий демонстративно тёр глаза, изображая плач, и хныкал: «О, я потеряла сумочку. Пожалуйста, принесите мне её», после чего театрально всхлипывал, и все смеялись.

Надо было сразу же пойти и сбить с его лица эту гадкую ухмылку и рассказать всем, как он ныл во время перехода, но не успела она сжать кулаки, как явился сержант. Пойти при нём? Нет, тогда её отправят домой ещё до начала курса. Ей придётся снова идти к Бакмастеру и умолять его взять её секретаршей. Лучше уж умереть. Терпение, Нэнси.

– Мистер Маршалл, вы готовы? – спросил сержант. Рыжий улыбнулся и стал вольно. Значит, вот как зовут этого говнюка.

Нэнси подозревала, что бежать будет нелегко, но не предполагала, что настолько. Ей казалось, что все те передвижения, езда на велосипеде с радиодеталями и депешами закалили её, но половина группы уже состояли на военной службе и бегали кроссы годами. Она старалась не отставать и держаться в последней трети группы не самой последней, но и ненамного впереди них. Ей было слышно, как за спиной, совсем рядом, сержант высмеивает отстающих. Сам он был невысоким и коренастым, сантиметров на семь ниже Нэнси, но он как будто бы родился для того, чтобы бегать по холмам с лёгкостью, характерной для расслабленной прогулки по широкой ровной улице. Откуда у него столько воздуха в лёгких?

Минут через двадцать после старта, а может, через три, или через полтора часа – Нэнси очень быстро потеряла счёт времени, лишившись возможности нормально дышать, – она увидела Маршалла. Он начал бежать в самом начале группы, а потом понемногу начал отставать и пропускать остальных. Вскоре он оказался рядом с ней и улыбнулся. Потеряв голову от собственной наивности, Нэнси решила, что он хочет извиниться.

– Значит, тебя зовут Нэнси? Ты в порядке?

– Отлично. – Говорить было тяжело, но одно слово она из себя выдавила.

– Просто… наверное, тебе очень тяжело бежать, – этот гад даже не задыхался, – и приходится эти огромные трясучие сиси перед собой нести.

Он сказал это достаточно громко, и бегущие перед ними мужчины начали оглядываться и улыбаться. Он выставил руки, держа воображаемую грудь, высунул язык от усердия и изобразил на лице боль и страдания.

– Да пошёл ты! – ответила Нэнси. Неоригинально, но коротко.

В ответ он подставил подножку, поймав её в фазе полета, и она растянулась. Приземление было жёстким – лицом в грязь и на выдохе. Подняв голову, она увидела, как он без каких-либо усилий догоняет начало группы и занимает место лидера. А её теперь обгоняли те, кто плёлся сзади.

– Вставай, Уэйк! – Сержант подбежал к ней, но не встал, а перешёл на бег на месте.

– Я…

– Просто вставай.

Она поднялась на колени, затем на ноги. Футболка почернела от грязи и облепила тело. Волосы прилипли к лицу, на щеке ощущалась кровь. Сержант осмотрел её.

– Жить будешь. Теперь беги.

Конечно, она прибежала последней. Потерянное время было не нагнать. Из-за того что ей пришлось идти в душ, она опоздала на первое занятие. Извинившись перед инструктором, она села на свободное место. Маршалл и его свежеприобретённые шестёрки сидели рядом и вытирали воображаемые слёзы.

Это вошло у них в привычку. На полосе препятствий кто-нибудь обязательно сталкивал её с бревна или наступал на руку, когда они карабкались по верёвочной сетке. То и дело Нэнси слышала смешки в свой адрес – и в столовой, и на полигоне, и в классе. Она сжимала зубы и терпела.

После третьего кросса, который ей впервые удалось преодолеть, не упав в грязь, сержант отозвал её в сторону, протянул эластичный бинт и пару булавок.

– У нас тут в прошлом году девчушка одна была, одарённая в области груди. Она обматывалась этим перед пробежками. Говорила, что так поддержки больше, чем от бюстгальтера.

Он хоть и покраснел до корней волос, произнося «бюстгальтер», но оказался прав. С бинтом стало гораздо легче.

Мебель, стоявшую здесь в довоенное время, которое уже было и не представить, вынесли. От картин на стенах остались только светлые квадраты. Анри бы понравилось в этой комнате. Очевидно, раньше здесь стояли кожаные кресла и шкафы со старыми книгами. Теперь же из мебели остался только привычный металлический стол, складные металлические стулья и пара серо-голубых стеллажей. И этот мужчина. В руках он держал листок с чернильным пятном теста Роршаха и смотрел на неё. Его звали доктор Тиммонс. У него были светло-голубые глаза и жидкие волосы.

– Что вы видите?

– Чернильное пятно. А ещё как вы на меня таращитесь, – сказала она, засовывая руки в карманы и вытягивая ноги. Не самое удобное положение, но ей не хотелось сидеть перед ним ровно, как первоклассница на уроке. Доктор был психиатром, но все, включая инструкторов, называли его психолухом.

Он переместил лист в левую руку, а правой начал что-то писать.

– Теперь вы ещё и впустую чернилами разбрасываетесь.

Она отвернулась и посмотрела в окно. Мужчин из их группы снова куда-то погнали. Она бы предпочла пойти с ними и карабкаться в гору под проливным дождём, чем терпеть вот это.

– Это тест, Нэнси. Психическое здоровье не менее важно, чем физическое. А может, даже и более, если говорить о военном деле. Что вы здесь видите?

– Дракона.

Он натянуто улыбнулся и положил листок на стол.

– Вы третий человек из группы, который это повторил. Неужели у вас так плохо с воображением?

Она пожала плечами и скрестила ноги.

– Очень хорошо. Тогда давайте сделаем всё по старинке. Расскажите мне об Австралии, о вашем детстве.

Она захлопала глазами. Всё это время инструкторы учили их, что у каждого должна быть легенда, которая должна от зубов отскакивать, а она совершенно забыла придумать себе легенду для этого доктора. Козёл! Перед глазами встал дом её матери. Старшие братья и сёстры уже не жили дома, и в нём остались только они вдвоём. Общения между ними не было. Нэнси не могла вспомнить ни единого разговора с ней – только тирады о том, какая Нэнси уродливая, глупая и вообще воплощённый грех.

– Я была абсолютно счастлива.

– У вас было много друзей? – спросил Тиммонс, делая пометки.

– Куча, – ответила Нэнси. Воспоминания были такими яркими, что даже сейчас она чувствовала, как печёт солнце по дороге из школы домой. С каждым шагом она шла всё медленнее и медленнее. Ей не хотелось приближаться к этой норе, обшитой вагонкой. Там её ждёт мать. Но не с любовью, не с теплотой, а с очередным монологом из жалоб и обвинений, приправленным цитатами из Библии. Во всем всегда была виновата Нэнси. Нэнси – это Божье наказание, пусть даже миссис Уэйк не понимала, что она такого сделала, чтобы заслужить такого уродливого, ненормального, непослушного ребёнка.

– А какие были отношения у ваших родителей? – спросил Тиммонс, склонив голову набок и став похожим на попугая из зоомагазина, мимо которого она проходила по пути в школу. Нэнси всегда казалось, что тот попугай тоже её осуждает.

– Невероятно счастливые, – отрапортовала Нэнси, попытавшись воспроизвести произношение, свойственное высшему классу.

Тиммонс вздохнул.

– Почему тогда ваш отец оставил жену с шестью детьми? Вам сколько было, пять? Вы с тех пор его видели?

– Она его довела, – отрезала Нэнси. – Старшие дети уже ушли из дома. Она выносила ему мозг своими претензиями, к тому же была религиозной фанатичкой, и он просто не мог больше это выдерживать.

– Значит, была виновата она?

Какая вообще разница? Их так хорошо научили стрелять с бедра, доведя этот навык до автоматизма, что у неё руки чесались застрелить этого ублюдка.

– Конечно, она, папа был настоящий принц – смешной, добрый, и очень меня любил.

И это было правдой. Она чувствовала его любовь, и только эти воспоминания помогли ей не сойти с ума и дождаться знакомства с Анри. Тиммонс снова начал что-то писать.

– Но не настолько, чтобы забрать вас с собой. Он дождался, пока остальные дети повзрослеют и покинут дом, но для вас он того же самого не сделал, так?

Это удар ниже пояса. Раз. Два. Двойной выстрел. Маленький лысеющий ублюдок. Она промолчала.

– Вам удалось выпорхнуть на волю в шестнадцать лет, убедив семейного доктора, что вам уже восемнадцать. Вы получили паспорт и сбежали. Предприимчивая вы девушка. У вас хорошо получается вертеть мужчинами.

Как они это про неё узнали? Ну и что, даже если это правда? У неё же всё получилось! Она обзавелась друзьями, получила профессию, наслаждалась жизнью и – вишенка на торте – влюбилась в Анри.

– Было бы глупостью оставаться там дальше и терпеть эту травлю.

Он скрестил пальцы за головой, отвёл локти назад и потянул спину, оставив незащищёнными и горло, и бока. Применив знания и умения, полученные здесь за последние несколько недель, Нэнси могла бы убить его в одно мгновение, и этот грустный усталый вздох вполне мог бы стать для него последним.

– Но всё же вы здесь, Нэнси.

– В смысле?

– Половина мужчин вас ненавидит, вас постоянно травят. Но вы не сдаётесь.

Она поджала ноги и подалась вперёд.

– Потому что я хочу наказать грёбаных нацистов. Всё очень просто. Я видела их. В Австрии. Во Франции. Они мрази. Их просто нужно стереть с лица земли. Мне нужно стереть их с лица земли. – Она постучала пальцем по его блокноту. – Зачеркните «грёбаных», добавьте немного пафоса и патриотизма, размешайте, и всё на этом. Вы довольны?

Он выдержал её взгляд, и Нэнси сдалась.

– Вы хотите стереть нацистов с лица земли, так, Нэнси? Что ж, мы, конечно, все будем вам за это очень благодарны. Но вы – часть команды, часть армии, часть страны.

Он снова вздохнул. Как же это раздражает!

– Возможно, вы станете хорошим агентом, Нэнси. Сектору «Д» очень нужны самостоятельные думающие люди, но вам также нужно понимать, что вы часть чего-то большего, чем вы сама. Может, это станет для вас шоком, но война не крутится вокруг вас.

Ох, ну хватит уже.

– Вы считаете, я всё это делаю из-за того, что папочка ушёл от мамочки, а мамочка считала меня огромной жабой, сидящей всю жизнь на её груди? Думаете, я обижена на весь свет?

Он взглянул на чернильное пятно.

– Оно похоже на жабу, не так ли? Интересно. – Он снова что-то записал. – Нэнси, послушайте. Мне кажется, вы решили, что вам надлежит страдать – и здесь, и, скорее всего, во Франции. Вряд ли это сознательное чувство, но эта потребность в страдании в вас есть. Вам кажется, что вы его заслужили, что вы на самом деле то чудовище, которым считала вас мать.

Нэнси сжала кулаки в карманах и почувствовала, как сжимаются челюсти.

– И вам ещё и платят за это?

В детстве, когда все было очень плохо, она пряталась под крыльцом и читала «Энн из Зелёных крыш». Освещением ей служило яркое солнце, пробивающееся между деревянных досок. Читала она до тех пор, пока не утихала боль и злость. До сих пор это был её любимый роман. Можно даже сказать, это был единственный роман, который ей нравился. Закрывая книгу, она всё оставляла там, под крыльцом, – и ярость, и страх, и ненависть к себе. Она была уверена, что настанет день, и эта адская смесь взорвёт дом. Всё те ужасные ядовитые чувства, которые она оставляла под досками, загорятся и – бум! Всё исчезнет. А потом ей исполнилось шестнадцать, и тётя неожиданно прислала ей чек. Нэнси тогда решила, что не может больше ждать взрыва, и просто оставила весь этот хлам за спиной. И теперь она точно так же взяла всё, что сказал Тиммонс, мысленно завернула в коричневую бумагу и засунула туда же, под пол. А затем, облизав губы, совершенно спокойно, словно они автобусные маршруты на коктейльной вечеринке обсуждают, спросила:

– А вы сами, доктор Тиммонс, никогда не хотели выйти из-за стола и повоевать?

Он повёл бровью.

– Значит, так, Нэнси? Очень хорошо. – Он снова что-то записал и снова вздохнул. – У меня к вам всего одна просьба. Постарайтесь, чтобы из-за этого вашего навязчивого самобичевания никто не погиб, хорошо? На этом всё, вы свободны.

19

Конечно, она вышла из кабинета с высоко поднятой головой, но до обеда чувствовала себя выбитой из колеи. А потом на занятии у инструктора, который, как ей казалось, симпатизирует ей, она неверно распознала знаки отличия немецкого офицера танковых войск. И он использовал этот пример, чтобы показать, как такого рода ошибки могут стоить им жизней. Она чуть не расплакалась, когда он говорил и говорил, что ожидал от неё большего, и не только он, а все они, и что её и всех, кто будет работать с ней, ждёт неминуемая и мучительная смерть, если она повторит подобную ошибку.

За ужином она сидела одна. Маршалл бросил ей листок бумаги, на котором детскими каракулями был нарисован человек в фуражке одного из офицерских чинов гестапо. К нему вела стрелка и крупная надпись «Плохой нацист». Придурок! Она смяла рисунок и бросила в него, вызвав смех его маленькой банды. Снова перешёптывания, смех, взгляды. Ей страстно хотелось выколоть его змеиные зелёные глаза. Она продолжила есть, но тут же получила огрызком яблока в голову. Отскочив, он упал ей на тарелку, прямо в холодную подливу. Она повернулась, но Маршалл и его весёлая команда уже шли к выходу, а рядом с ней сел высокий мужчина чуть постарше неё. Она повернулась к тарелке, и он пожал плечами.

– Думаю, они бросаются яблоками, потому что так и не могут простить Еву, – сказал он и протянул руку. – Я Денис Рэйк, но друзья зовут меня Денден.

И никакого ехидства, смешков и ухмыляющегося взгляда, оценивающего её с головы до ног. Хорошо.

– Хочешь выпить, Денден?

Нэнси совершенно не ожидала, что будет насколько просто провезти сюда алкоголь, а потом и восполнить запасы. Ей понадобилось две с лишним недели, чтобы понять, что инструкторы, наоборот, стараются их напоить, чтобы выявить стукачей. Что ж, она только за.

Они вместе зашли к ней в комнату, и она вытащила бутылку старого доброго французского бренди, которую ей до отъезда продал бармен в «Кафе-Роял». Денден окинул взглядом пустые стены.

– По крайней мере, ты здесь можешь побыть одна. Видимо, они решили, что мальчики не смогут контролировать себя, если ты будешь спать с ними в одной комнате.

– Да, как-то так, – согласилась она и принесла из ванной пару стаканов. – Когда я сказала, что не хочу отделяться от мужчин, офицер покраснел и что-то пробубнил про душ.

– А я, значит, должен контролировать себя! – закатил глаза Денден. Нэнси недоумённо нахмурилась. Он был очень симпатичным, худым и поджарым, но после полутора месяцев марш-бросков, кроссов по гористой местности и полосы препятствий такими были все. Он с интересом посмотрел на неё. – Да, я гей. Поэтому нас с тобой некоторые мальчики и не любят – мы оба по мужикам. Или ты по женским прелестям?

В Париже Нэнси знала много гомосексуалов, и в общем и целом они были очень компанейскими. К тому же, если кого её мать и ненавидела больше, чем дочь, так это геев.

– Только если по своим. Пойдём, найдём какое-нибудь более приятное место. – У двери она остановилась и снова обернулась. – Денден, почему ты такой..? Я не могу скрыть тот факт, что я женщина, но ты-то мог бы.

– Да, мог бы, но, если я не буду самим собой, эти фанатики меня просто задавят. Да и вообще, при всём внешнем поклонении мужественности половина разодетых в кожу фашистов – такие же, как я.

Она рассмеялась и поняла, что впервые за много недель засмеялась по-настоящему, не подыгрывая кому-то и не фальшивя. Смеяться было приятно.

Они вышли на площадку и, пару раз свернув не туда, забрались на высокое бревно на полосе препятствий, для равновесия зафиксировали ноги на верёвочной сетке и начали пить.

Денден был настоящий актёр. Его голос звенел злобой, когда он повторял мантры, которые вбивали в них на занятиях по рукопашному бою, сочился утомлённым презрением, подражая гнусавому кокни их инструктора по взрывной технике, давал испуганного петуха на длинных гласных королевского егеря из Сандрингэма, который учил их охотиться на кроликов и дикую птицу.

– Я и в самом деле не знаю, что это даст королю Георгу, – сказал он, настолько мастерски копируя голос и тремор головы егеря, что Нэнси чуть не упала с бревна от смеха.

– Твоё место в театре, Денден!

– А я оттуда и пришёл, – сказал он, делая глоток из бутылки – до стаканов у них дело так и не дошло. – Ну, точнее, из цирка. Я работал клоуном, канатоходцем.

– Быть не может.

Он высвободил ноги из сетки и одним махом взлетел на бревно, держа полупустую бутылку бренди в левой руке. Подняв руки над головой, он сделал пируэт, наклонился вперёд, завёл левую ногу наверх, вытянул руки и застыл в этом положении на несколько секунд. Нэнси смотрела затаив дыхание. А когда Денден подбросил бутылку и она завертелась в воздухе, она вскрикнула, но через мгновение он как ни в чём не бывало уже сидел рядом, поймав бутылку и не пролив ни капли.

Нэнси восторженно закричала и захлопала в ладоши, что не помешало ей забрать у него бутылку, как только он поклонился.

– Как ты попал в цирк? – спросила она и присосалась к горлышку.

– Маме я стал не нужен, – сказал он, уставившись в серебристую темноту. – Ещё когда мне было четыре года, она увидела, что я какой-то не такой, и когда в город приехал цирк, она меня отдала ведущему со словами: «Он чудила, его место с вами».

Нэнси сделала ещё несколько глотков.

– И я благодарю небо, что она так поступила, – продолжил он. – В цирке ко мне относились хорошо. Научили меня разным трюкам, но и проследили, чтобы я научился читать и писать. Хиромант учил меня истории, а воздушные гимнасты – испанскому и французскому. Мы очень много ездили по Франции. С восьмилетнего возраста каждую вторую зиму я проводил там.

Нэнси ощутила, как внутри у неё раздувается пузырь зависти. Денден забрал у неё бутылку.

– Но это мне не поможет. Вряд ли эта шайка пустит меня обратно во Францию.

– Почему нет?

– Ненавижу оружие и принципиально не стреляю. Казалось бы – какие проблемы, я отличный радист, я даже сам это признаю, но Тиммонс – как кость поперёк горла. Говорит, что я не годен к службе, потому что отказываюсь скрывать «гомосексуальную болезнь». Он меня точно не допустит. Мол, спасибо, клоун, но обойдёмся. Вали-ка ты лучше в спецбордель.

Нэнси снова ощутила боль от её собственного собеседования. Проклятый психолух.

– Денден, а хочешь сделать глупость?

Нэнси рассудила так: когда кто-то действительно хочет обеспечить безопасность документов, их не хранят под двумя простейшими замками в помещении, где живут курсанты, которых сами же инструкторы учат вскрывать гораздо более сложные устройства.

В кабинете Тиммонса они задернули плотные светонепроницаемые шторы и включили настольную лампу. Шкаф с документами был заперт. Тиммонса хватило лишь на то, чтобы всунуть между ящиками обрезки бумаг, которые выпадали при открывании. Денден собрал их, чтобы потом всё вернуть на место.

– У меня отличные оценки по рукопашному бою, тактике, взрывному делу, вскрытию замков, – не без гордости прочитала Нэнси в своей папке, сидя на стуле Тиммонса. Денден стоял, облокотившись на шкаф.

– «Рэйк – один из лучших радистов на нашей памяти, но…» Господи. У меня единица по стрельбе.

– А у меня двойка по парашютной подготовке, – расстроилась Нэнси.

– Была не была! – решился Денден, раскрыв на столе их папки и тщательно выбирая ручку из аккуратно выложенного ряда на краю стола. – Вот, ты мне подходишь.

– Денден?

– Что? Я же хожу на курс по подделке документов. Это практика, мне нужно где-то набивать руку.

Одним движением руки его единица по стрельбе превратилась в семёрку, а двойка Нэнси по парашютной подготовке волшебным образом выросла в восьмёрку.

Нэнси тихо захлопала в ладоши, а Денден застенчиво улыбнулся и перевернул страницу.

– Чудесно. Теперь посмотрим на заключение самого доктора Тиммонса. «Постыдное извращение Рэйка может внести разобщённость в войска». Но это совершенно не так! Наоборот, я сплачиваю мужчин.

Она засмеялась и стала читать собственное заключение – напряжённо, затаив дыхание:

– «Уэйк крайне мотивирована вернуться во Францию…»

– Радуйся, я думаю, из его уст это положительная характеристика, – заметил Денден. – А у нас ещё осталось бренди?

– Ш-ш-ш, Денден, я не дочитала. «…но за этой бравадой скрывается глубокая неуверенность. Чувство вины за… за арест мужа. – После этого момента Нэнси перестало быть смешно. Совсем. Где сейчас Анри? Что он чувствует? – …на фоне детской травмы даёт о себе знать в виде выраженной эмоциональной нестабильности».

Денден положил ей руку на плечо.

– Ладно, голубка, этого достаточно.

Этого и правда было достаточно, но она не могла оторваться от документа и стряхнула его руку.

– «Я считаю, что она непригодна к руководящей роли и, несмотря на всю свою самоотверженность, в полевых условиях может подвергнуть риску себя и своих людей».

В комнате повисла тишина, и только где-то на улице кричала сова.

– Психотрёп, бредятина, – твёрдо сказал Денден. – А как насчёт «что не убивает тебя, делает тебя сильнее»? И, ради всех святых, разве это не твоя прямая обязанность в полевых условиях – подвергать людей риску? Ты должна быть способна посылать их на диверсии, подрывать нацистские фабрики, устраивать засады колоннам! Они что, думают, что взрыв вражеского поезда под обстрелом не связан с риском?

Речь была хорошая, и она была благодарна за то, что он её произнёс, но только это было бесполезно. Её сольют. Ей придётся тухнуть в каком-нибудь машинописном бюро, умирая от безысходности днём и напиваясь вечером, чтобы как-то уснуть. А в это время нацисты будут делать с Францией, с её друзьями, с Анри все, что им заблагорассудится. Но самое страшное – а вдруг они правы и ей лучше держаться в стороне, чтобы нанести поменьше вреда?

– Денден, что ты делаешь?

Денден снял со шкафа переносную печатную машинку Тиммонса и поставил её на стол. В верхнем ящике он нашёл пустые бланки заключений.

– Двинь тазом, дорогая, и глянь, не бродит ли кто по коридору? Пришло время нам самим рассказать свои истории.

Через двадцать минут Нэнси чувствовала себя гораздо лучше. Ей в голову пришла одна мысль.

– Денден, а что ты делаешь завтра вечером? – спросила она, засовывая в ящики обрезки бумаги, чтобы Тиммонс не догадался, что кто-то здесь копался.

20

Раздался щелчок замка, и Анри медленно поднял голову. Боль уже не прекращалась. Его били целыми днями и часами. Раны не успевали заживать, и последние недели он чувствовал лишь крайнюю измождённость и жаждал, чтобы всё закончилось. Надежда его покинула, а в ярких белых вспышках боли его иногда покидали и любовь, и вера, и самосознание.

Иногда Бём что-то говорил, и он вспоминал, что в прошлом его звали Анри Фиокка, он был богатым и счастливым мужчиной, у него была красивая жена, и они проживали день за днём, купаясь в солнце и роскоши. Теперь это было похоже на какой-то сон. Дверь распахнулась. Анри ожидал увидеть своего очкастого мучителя с крысиным лицом. Его поражало, как тот из раза в раз умудрялся выдавливать из него – из тех ошмётков человека, в которые он превратился – всё новые и новые порции боли. Но это был Бём.

– Месье Фиокка, к вам посетитель, – сказал Бём на своём выверенном французском с английским акцентом.

Анри помнил, что до войны Бём изучал психологию в Кембридже, и иногда во время их бесед он пел дифирамбы тамошней архитектуре и выдающимся англичанам, с которыми ему довелось повстречаться. Бём никогда не присутствовал во время порок хлыстом, после которых со спины Анри свисали куски кожи. Он всегда заходил после.

Посетитель? Значит, мир за стенами всё ещё существует. Как странно. Он подумал: а вдруг это Нэнси? Если они взяли её, хватит ли у них жестокости бросить их в одну клетку? Да. И они будут издеваться над ней у него на глазах. Наверняка Бём знает, что только это заставит Анри говорить. Если Нэнси – у Бёма, и он это докажет, то Анри назовёт ему имена всех членов Сопротивления, всех до единого беженцев, кто ел за его столом, адреса всех явочных квартир, купленных на его наличные в начале войны, чтобы избавить её хотя бы от секунды этой боли. Конечно же, они её не выпустят. Они уже поняли, что она – Белая Мышь. Бём об этом сказал. Но если Бём приведет Нэнси и скажет: «Расскажи нам всё, что ты знаешь, и мы просто её застрелим, без пыток, без изнасилований», он согласится.

Бём принс из коридора два складных металлических стула и поставил их перед койкой Анри.

– Прошу прощения, месье Фиокка, правильнее будет сказать, два посетителя. – Он оглянулся. – Месье, мадам…

Послышались шаги, и в дверь протиснулись отец и сестра Анри. Габриэль взвизгнула и, прикрыв платком рот и нос, двинулась к нему с протянутой рукой. Отец, открыв рот, был не в силах сделать шаг. У него дрожали плечи.

– Оставлю вас, чтобы вы могли поговорить, – с тёплой улыбкой сказал Бём и закрыл за ними дверь.

Анри был не в состоянии двигаться. Говорить ему не хотелось. Сестра неровной походкой подошла к его койке и, рыдая, упала на колени.

– Что она с тобой сделала? Господи, помилуй нас!

Отец рухнул на стул. Единственным оставшимся глазом Анри смотрел на Габриэль. Она снова подняла руку и решилась дотронуться до его плеча. Анри не знал, одет он или раздет. Перед пытками его всегда раздевали. Потом иногда одевали, иногда – нет. Ему давно стало на это наплевать.

– Расскажи им, что ты знаешь, Анри, – послышался срывающийся голос отца. – Бём говорит, что они схватили большую часть активистов Сопротивления в Марселе. Он хочет, чтобы ты рассказал про Нэнси, где она может быть, что тебе известно о её планах.

– И тогда он тебя отпустит! – запищала Габриэль. – Он разрешит нам забрать тебя домой и выходить. Господи, Анри, разве недостаточно страданий ты вынес из-за неё?

Анри облизал губы. Он наконец понял. Они винят во всем Нэнси. Они решили, что это из-за неё он здесь лежит – почти без сознания, с изодранной в клочья кожей, со сломанными пальцами, без ногтей, с неузнаваемым лицом. Они решили, что это её вина. Как он мог родиться в этой семье? Это с ним сделала не она, а гестапо – кучка одержимых фанатиков, которые, жаждая власти, каким-то образом умудрились отравить собственную нацию, а потом распространить этот яд в другие страны. Не она, а нацисты, которые страхом и лестью захватили и держат под сапогом Францию, его любимую красавицу-Францию. У него не было сил объяснять им это. Пусть это сделают другие люди или бог.

– Оставьте меня.

Габриэль повернулась к отцу. Она словно помешалась.

– Папа! Объясни ему! Какая уже разница, ведь эта шлюха всё равно сбежала!

– Анри, ты должен подумать о своей семье, – сказал отец.

Значит, ей всё же удалось сбежать. Анри не знал, можно ли верить Бёму, который говорил, что ей удалось пробраться через все расставленные им сети. Он боялся, что это лишь ловушка, чтобы заставить его говорить, выдать секреты Нэнси. И, бог свидетель, ему очень хотелось о ней говорить. Но Габриэль не могла бы исполнить такой трюк, актриса из неё никудышная. Значит, Нэнси на свободе.

Боль не ушла, но Анри почувствовал что-то ещё. Возможно, мир. Да, мир. Он никогда не увлекался религией, а Нэнси вообще терпеть не могла, когда даже просто упоминали бога, но сейчас Анри ощущал, что за болью есть что-то, какое-то приятное и тихое место, в котором его будут ждать, когда придёт время. И возможно, это будет уже скоро.

– Вы не достойны дотронуться до подола юбки моей жены, – сказал он. Вернее, он надеялся, что ему удалось это сказать – с каждым днём выговаривать членораздельные слова ему было всё тяжелее. – А теперь оставьте меня, оба, оставьте меня в покое.

Габриэль плакала, отец злился и умолял, но для Анри всё это не имело никакого смысла. Он смотрел на них с недостижимой высоты, и их слова казались далёкими и пустыми. Он закрыл глаза, а когда снова их открыл, в комнате их больше не было. На металлическом стуле сидел Бём и смотрел на него.

– Какое разочарование! – Он подался вперёд и облокотился на колени. – Я надеялся, что ваши родственники смогут вас сдвинуть с места, хоть чуть-чуть. Просил их рассказать, какая мягкая и удобная кровать ждёт вас дома, и что Нэнси бы хотела, чтобы вы поговорили со мной. Разве это может принести ей сейчас какой-то вред? Она же смогла сбежать. – Анри дёрнул веками, жадно вбирая в себя крохи информации о жене.

Бём сморщил нос.

– Да, она добралась до Лондона. Ходят слухи, что она подалась к шайке любителей – диверсантов и преступников. На бумаге её оформили в службу военных медсестер, но она кажется мне похожей на женщин, кого Британская армия присылает сюда служить её интересам. Грязные террористы. – Он откинулся на стул и скрестил ноги. – Вы улыбаетесь, месье Фиокка? Трудно понять ваше выражение лица. Мне бы на вашем месте было не до улыбок. Вы знаете, что мы делаем с женщинами-шпионками, когда их ловим? Под конец они умоляют нас их застрелить. Я сам это видел, много раз, – говоря, он смотрел на пустую стену над койкой Анри. – В тылу врага они держатся максимум несколько недель, доставляют нам в лучшем случае небольшое неудобство, а потом мы их хватаем и сжимаем так, что они выблёвывают нам свои секреты. Так будет и с вашей Нэнси.

Последнее предложение он произнёс слишком яростно, в его словах было слишком много яда. На несколько секунд маска невозмутимости слетела, и Анри с некоторым интересом наблюдал за человеком, скрывавшимся под ней. Бём ненавидел Нэнси, ненавидел её за то, что она сделала, кем была, что представляла собой. Она – женщина, которая делает что хочет и что считает правильным.

Нэнси…

Бём подался к нему, окрылённый надеждой.

– Что такое, Анри?

– Я сказал, – Анри пытался произносить каждое слово очень чётко, – сначала поймайте.

Бём вскочил так резко, что металлический стул под ним упал и перевернулся. Это показалось Анри очень смешным. Бём пошёл к двери и прокричал в коридор:

– Геллер! Вас ждет месье Фиокка.

Это тоже показалось Анри очень смешным, и, когда Бём ушёл и к нему подошли два человека Геллера, стащили его с кровати и потащили по коридору в подвал, он все ещё смеялся сквозь выбитые зубы. Один или двое других заключённых, наверное, слышали про него, потому что за спиной он услышал слабый срывающийся голос, который начал петь «Марсельезу». К нему присоединился ещё один. Геллер побагровел.

– Тихо! Все тихо!

Они продолжили петь – грубо и разнузданно, как пьяницы после закрытия бара, и их точно так же было не остановить, и Анри снова засмеялся. Когда его бросили в жёлтую комнату, эти голоса всё ещё звучали в его ушах. Он лежал на окровавленной плитке, смеялся и слушал их – голоса его замученных ангелов.

21

Снова Бейкер-стрит. Боже! С тех пор как они здесь обменивались колкостями с Бакмастером, прошло всего шесть месяцев? На этот раз стул ей не предложили. Денден в форме стоял вольно, заведя руки за спину. Нэнси была одета в форму медсестры «Скорой помощи», руки по швам, взгляд вперёд.

– «Уэйк пользуется популярностью среди бойцов. Она прирождённый лидер», – читал Бакмастер из открытой папки у себя на столе. «Ну правда, почему ему не дадут нормальный стол?» – думала Нэнси. – Вот что написано у неё в документах, – посмотрел Бакмастер на Гэрроу, который по обыкновению подпирал стену. – Очень забавно: мы взяли доктора Тиммонса выискивать в людях слабости, а не хвалить. Но, конечно, не будем забывать про злополучный инцидент в Шотландии, после которого Уэйк и Рэйк – боже, у вашей парочки фамилии как из плохого водевиля – были отправлены продолжать обучение на тренировочной базе в Болье.

– Да, – вздохнул Гэрроу, – один очень перспективный новобранец по фамилии Маршалл был обнаружен на церемонии поднятия флага голым, привязанным к флагштоку. Это надолго выбило его из колеи.

– И в отчёте по данному инциденту фигурировали имена этих двоих, так? – вежливо поинтересовался Бакмастер.

– Да, – повёл бровями Гэрроу. – И, насколько я помню, совершенно безумные утверждения о попытке совращения и ударах по голове.

– Бедняга.

Нэнси еле сдержала улыбку. Воспоминание о Маршалле, привязанном к флагштоку, грело душу. Ударили они его совсем несильно – просто он был настолько пьян, что падал от малейшего прикосновения. А ночь была тёплая.

Гэрроу зажёг сигарету.

– Возможно, нас надувают, сэр.

Он выдул дым, а Бакмастер встал и обошёл стол.

– Просто задумайся, Гэрроу. Допустим, к нам в Управление Специальных Операций внедряется немецкий шпион. Он, а может, даже она, попытается вывести из строя наших лучших людей, не говоря уже о том, чтобы добраться до документов…

Чёрт. Их спалили. Возможно, исправление заключений и оценок казалось отличной идеей только после бутылки бренди. Так, а это ещё что? Бакмастер снимает с поясного ремня пистолет. Он и правда решил, что…

– Я спрашиваю по-хорошему, один раз: чья идея была вломиться в кабинет? – Бакмастер вплотную подошёл к Дендену. – Твоя, Рэйк?

Секунду, которая длилась очень долго, они оба стояли неподвижно, а потом Бакмастер резким движением приставил револьвер к голове Дендена, поцарапав ему в процессе щёку и веко. Денден инстинктивно отпрянул, но тут же снова встал прямо.

– Отвечай! Немцы заслали нам в ряды шпиона-гея?

Денден даже не посмотрел на него. Он свел руки за спиной и уставился в стенку. Нэнси нервно сглотнула. Это что, проверка? В Болье их, бывало, вытаскивали из кроватей ночью и, пока новобранцы не успели проснуться, им задавали вопросы по содержанию легенды. И несмотря на то что допрос вели знакомые инструкторы, некоторые всё равно путались и паниковали. Но эти действия никогда не отличались жестокостью. Грубостью – может быть, да, но не так же! Он что, на самом деле решил, что они шпионы?

Бакмастер зашёл ей за спину, от чего у неё побежали мурашки по коже, обошёл её, встал к ней лицом и приставил ко лбу дуло револьвера.

– Или они прислали женщину?

Он сошёл с ума. Почему Гэрроу не вмешивается? Это же из ряда вон!

– Кто это был? Кто? – Он сжал револьвер и приготовился нажать курок. – ПОСЛЕДНИЙ ШАНС! КТО?

Нэнси смотрела прямо на него. Щёлк.

Жизнь не кончилась. Они по-прежнему находились в комнате. Пистолет был не заряжен. Бакмастер кивнул и вернул его на пояс.

– Неплохой спектакль, – как ни в чем не бывало сказал он и вернулся за стол. – Садитесь теперь, оба.

Мать его, да что ж это такое! Нэнси не понимала, села она или рухнула. Гэрроу подошёл и дал Дендену платок. Возможно, ей лишь показалось, но Денден стирал с лица кровь так, чтобы в процессе от носового платка ничего не осталось.

– Тактика молчания – вполне рабочая для мужчин. Гестапо будет думать, что иностранный агент обладает большим количеством стратегической информации, поэтому тебя могут оставить в живых на какое-то время, достаточное для попытки побега. Но, Уэйк, нацисты не столь прогрессивно мыслят в отношении женщин, как мы. Да и французы тоже, если уж на то пошло. Тебя они убьют или сразу отправят в лагерь. Задача женщины – их обольстить. Войти в роль, заискивать, плакать, переспать с ними, если надо. Проглотить гордость, потому что там пули будут настоящие, а от мёртвой толку от тебя никакого не будет.

Нэнси кивнула, потому что он этого ожидал. Да, она не брезговала флиртом, чтобы пройти через блокпосты, и могла похлопать ресницами мужчинам, которых с радостью бы убила, но, ради бога, всему же есть границы! Для неё роль доступной принцессы как раз и находилась за пределами границ. Её личных границ.

– Значит, у вас есть для нас задание, сэр? – спросил Денден, возвращая Гэрроу носовой платок, вид которого вызвал у того целую гамму чувств.

– Да. И раз вы решили, что вы – команда, мы отправляем вас на задание вместе. Вы оба получаете звания капитана, но Рэйк будет связистом и будет подчиняться тебе, Нэнси. Гэрроу, карту, пожалуйста.

Гэрроу разложил на столе карту, похожую на довоенные карты, выдаваемые автотуристам. На ней повсюду были расставлены крестики, и рядом с каждым стоял номер.

– Каждый крестик обозначает активную ячейку УСО, – не без гордости объявил Бакмастер. – Задачи у всех разные. В Париже это контрабанда, в Каннах – затопление подлодок. А на прошлой неделе в Тулузе наши взорвали завод боеприпасов.

– А где будем мы? – спросила Нэнси.

– Вы направляетесь в Овернь, – ответил Бакмастер, наблюдая за её реакцией. Судя по выражению его лица, он удовлетворился увиденным. – Это недалеко от региона Виши, который кишмя кишит немцами. Резкий климат, всё время дожди, до невозможности сложный рельеф, как нельзя лучше подходящий тамошним сопротивленцам. Они называют себя «маки», в честь вечнозелёных кустарников, потому что их так же тяжело уничтожить или проредить. Ваша первая задача – стать командиром самого крупного отряда маки в регионе. Сейчас ими руководит майор Гаспар.

– Самодовольный одноглазый мудак, – не преминул вставить Гэрроу.

– …и он презирает УСО, – подхватил Бакмастер. – Боится, что мы выбьем немцев из Франции и сразу приберем её к рукам. Меньше всего на свете он захочет работать с тобой, но у него плохо с обеспечением, так что это – твоя приманка.

– А если он не клюнет? – спросила она.

– Заставь. Поставь его перед выбором: вооружиться с твоей помощью или умереть. В плане тактики он не силен. Храбрый, но без твёрдой направляющей руки он только впустую потратит человеческие ресурсы и наши деньги. Этой рукой должна стать ты. Овернь – критически важный транспортный узел на территории Франции. Мы должны лишить немцев возможности оперативно перемещать по стране людей и технику.

– Мы будем подрывать транспортные пути? – снова оживившись, спросил Денден.

– Именно, – ответил Бакмастер. – Наша высадка пройдёт успешно, если у нацистов не будет возможности подогнать к новой линии фронта войска и технику. Мы делаем всё возможное и невозможное, чтобы они не узнали, с какой стороны мы высадимся, но как только это произойдёт, они соберут все свои силы для контратаки. Поэтому нам нужно замедлить их передвижения на всех направлениях, и Овернь – критически важная точка. Уничтожьте железнодорожные мосты, выведите из строя линии связи, заставьте их бояться собственной тени – и у вас за спиной вырастут ангельские крылья.

Нэнси охватило радостное возбуждение. Она наконец-то едет во Францию.

– Когда мы выплываем? – спросила она.

– Через неделю, – ответил Бакмастер. – А пока вы будете жить в одной из конспиративных квартир здесь, в Лондоне, изучать карты района и расположение главных целей до тех пор, пока не научитесь рисовать их во сне. Только вы не выплываете, Уэйк. Зачем мы тратили время и учили вас прыгать с самолёта? Рэйк, ты полетишь на окраину Монлюсона на «Лизандере». Нам нужно забрать оттуда слегка заработавшегося радиста, он передаст тебе оборудование. Нэнси, а ты десантируешься в непосредственной близости от отряда Гаспара. Один из наших по фамилии Саутгейт встретит тебя и отведет к Гаспару. Ты должна очаровать его до прибытия Дендена с радиостанцией. Что-то не так, капитан Уэйк? – посмотрел он на Нэнси.

Она судорожно сглотнула.

– Нет, сэр. Просто мне не очень нравилось прыгать из тех прекрасных самолётов.

Бакмастер изобразил удивление.

– Надо же! А у вас такие хорошие оценки за парашютную технику!

22

Последний стакан в «Асторе» был ошибкой. А может, и предпоследний тоже. Да и вообще не стоило переключаться на виски. «Либерейтор» сильно накренился. В воздухе взрывались зенитные снаряды, и ударная волна бросала самолёт из стороны в сторону. Что будет, если вырвет в кислородной маске на высоте 4500 метров? Ничего хорошего. Нэнси сглотнула и застонала, зная, что сквозь рёв самолёта и звуки взрывов её стоны никто не услышит. Бутерброд с колбасным фаршем и кофе перед взлётом – вот её самая очевидная ошибка. Она чувствовала, как всё это трясется в желудке. Что вообще кладут в этот фарш и почему британцы так гордятся своей способностью это есть? Самолёт начало трясти, и Нэнси схватилась за рёбра фюзеляжа. Н-да. Точно во всем виноват фарш. Ещё одна воздушная яма – на этот раз самолёт провалился глубже и резче, как будто бесконтрольно. В ушах звенело, в груди все сжалось. Двигатели сначала заныли, потом заревели, и вот пилот снова потихоньку начал набирать высоту. Нэнси скатилась вперёд и постаралась упереться стопами в листья обшивки с заклёпками. Снова резкий перекат направо и оглушительный удар, как будто сам бог стучит пальцем в борт самолёта. Только не сейчас. Они же ещё даже не долетели до Франции. Пожалуйста. Она сильно ударилась бедром о металл, и всё тело пронзила боль. Самолёт начал выравниваться, и двигатели заработали равномернее. Звуки взрывов стали тише и дальше. Нэнси понемногу восстановила дыхание и разжала руку, сведённую судорогой. Так непривычно было не иметь на руке обручального кольца. Её заставили снять его на время прыжка – впервые с тех пор, как Анри надел его ей на палец. Белая кожа под ним смотрелась как шрам.

Диспетчер подошёл проверить, как у неё дела, и постучал по часам, что означало, что через полчаса они прибудут в зону выброски. Нэнси проверила стропы парашюта и бинты на лодыжках. В кармане пальто из верблюжьей шерсти она нащупала гладкую поверхность пудреницы, которую ей подарил Бакмастер. Милый прощальный подарочек. Поняв, что с теплотой вспоминает человека, который всего неделю назад приставил к её лбу дуло пистолета, она покачала головой. Самолёт начал снижаться. К горлу опять подступил колбасный фарш, и Нэнси сглотнула. Если ей когда и хотелось спрыгнуть с треклятого самолёта, то прямо сейчас.

Она попросила диспетчера подтолкнуть её, когда придёт время, и он воспринял её просьбу буквально. И вот только что она смотрела из люка в хвосте самолёта на вспышки сигнальных ракет и фонарей – а уже куда-то летит, и воздух очень холодный.

Парашют раскрылся, стропы на плечах, талии и бёдрах затянулись. Она почувствовала облегчение, а затем – неожиданное спокойствие. Перед ней в свете луны лежал красивый пейзаж – очертания гор, острыми углами впивающиеся в небо, сигнальные огни и – о боже – деревья.

Земля приближалась чересчур быстро. Она стала дёргать за стропу, надеясь изменить траекторию и сесть на открытый участок. Когда до земли оставались считаные метры, внезапный порыв ветра снова понёс её на юг, к деревьям. Всё, поздно.

Она поджала колени к груди и опустила подбородок, чувствуя, что в темноте её ноги уже касаются верхушек деревьев. Сила притяжения не преминула чётко донести, кто здесь главный. Уже было поздно что-то делать. Ломкие руки деревьев цепляли и кололи её до тех пор, пока парашют не застрял, после чего её ещё раз подбросило вверх, и она окончательно повисла.

Открыв по одному глаза, она поняла, что висит, как рыба на крючке удачливого рыболова. Чувствовался запах сигнальных огней, но, как Нэнси ни старалась, что-либо увидеть в кромешной тьме не получалось.

– Парашют! – послышалось откуда-то.

– Чёрт! – прошипела она по-французски. Удивительно, что, не успев вдохнуть воздух своей второй родины, она сразу перешла на её язык. Кто-то двигался в её сторону по тропе с фонарем. Друг или враг? В кармане она нащупала револьвер «Веблей». Если это немецкий патруль, она труп. Но минимум одного из них она заберёт с собой. Хотя голос звучал достаточно расслабленно – немецкий патруль, случайно обнаруживший место десанта, был бы более… собран. А этот человек ещё и шёл прогулочным шагом. Фонарь остановился под деревом, на котором она висела, и она услышала тихий смех. Французский.

– Этой весной деревья во Франции несут прекрасные плоды, – сказал он. Очень смешно!

– Давайте без этой французской чуши! Снимите меня, – скомандовала Нэнси, убирая руку с пистолета. Фонарь опустился на землю. Меньше трёх метров – оценила она. Вздохнув, она нажала на замок парашюта и выполнила приземление. Что ж, неплохо, по крайней мере она не скатилась в терновый куст и не вывихнула лодыжку.

Человек с фонариком на короткий миг направил его на себя, и Нэнси увидела молодого мужчину, классического симпатичного француза с длинным носом и высокими скулами. Он протянул руку и помог ей встать. Его хват был крепким, а руки – холодными.

– Меня зовут Тардиват.

– Нэнси Уэйк. А Саутгейт здесь? Мне сказали, что меня встретит он.

– Одну минуту.

Как только Нэнси встала на ноги, Тардиват полез на дерево. Он двигался легко и быстро, подтягивая себя с ветки на ветку, и очень скоро добрался до парашюта.

– Посветите сюда, – сказал он и начал наматывать шёлк себе на руки, стараясь не порвать ткань и не оставить никаких следов на ветках. Ветра не было, и Нэнси чувствовала в воздухе запах земли и свежей новой жизни, пробирающейся сквозь прошлогоднюю сгнившую листву.

– Саутгейта схватило гестапо неделю назад, – сказал Тардиват.

– Его сдали?

– Просто не повезло. Его поймали с поддельными документами. Мы сейчас отправим сигнал, а потом я отведу вас к Гаспару. Он глава маки.

– Да, я о нём слышала.

Он смотал парашют, спрыгнул на землю, легко коснувшись пальцами земли.

– Что вам про него рассказывали?

Нэнси изучала его лицо в тусклом отсвете фонаря. Возможно, и не стоит цитировать сейчас слова Бакмастера.

– Хороший боец, но заносчив.

Тардиват медленно кивнул.

– Это правда. Вам сказали, что он к тому же ненавидит англичан?

– Я из Австралии.

– Вряд ли он заметит разницу, мадам, – фыркнул он, открыл рюкзак и начал запихивать туда парашют. Она подошла к нему.

– Эй, мы должны его закопать! И моё звание – капитан.

Тардиват продолжил как ни в чем не бывало:

– Прошу прощения, если вам это покажется ещё одной порцией французской чуши, но до войны я работал портным, капитан. Я такой шёлк не закопаю. Я из него сошью что-нибудь своей жене и буду вспоминать то время, когда немцы ещё не начали забирать себе всё ценное и красивое.

Что за чёрт! Она и пяти минут на французской земле не провела, а у неё уже проблемы. Им каждый день твердили инструкторы: закапывать парашют, закапывать парашют. С другой стороны, если Саутгейт – в гестапо, а Гаспар – и в самом деле сволочь, то друзья ей не помешают.

– Справедливо. А как мы доберемся до Гаспара?

– Пойдём пешком. Восемь километров по неровной тропе.

Нэнси вздохнула и начала разматывать бинты на лодыжках. Под ними оказались шелковые чулки и туфли на каблуках. Тардиват начал смеяться.

– Боже, вы десантировались в них?

Нэнси достала из рюкзака удобную обувь, аккуратно стерла с блестящей кожи туфель грязь, убрала их в рюкзак и затянула его.

– А под этой дурацкой каской у меня красивая причёска. Ну что, идём?

Они шли в полной темноте. Убедившись, что в лесу не осталось следов приземления Нэнси, Тардиват выключил фонарь. Первые минуты Нэнси привыкала, что она больше не в том проклятом самолёте, а потом начала ощущать эйфорию от пребывания на французской земле. Конечно, эта крутая лесная тропа – не Париж и не Марсель, но у неё было чувство, что она дома. Образ Анри в белом вечернем пиджаке у окна их спальни настолько ярко ожил у неё перед глазами, что был похож на настоящее привидение.

– Какие вообще новости? – шёпотом спросила она.

Видеть его она не могла, но по голосу поняла, что он пожал плечами.

– В людях начинает просыпаться национальное самосознание и мужество. Мы, французы, всегда знали, что бывает с теми, кто нападает на Россию. До немцев наконец тоже начинает доходить.

Да, Нэнси вспомнила тот момент. Она тогда склонилась над радио, услышав новость, а Анри в необычайном волнении сжал её руку. Во Франции даже дети знают, что случилось с Наполеоном, когда он попытался завоевать Москву, но Гитлеру об этом, видимо, никто не рассказывал. В день, когда летом 1941 года он неожиданно напал на Советский Союз, Франция обрела надежду. Французские коммунисты восприняли сигнал, взяли оружие и наконец начали оказывать сопротивление немцам. А вскоре фюрер потерял целую армию в Сталинграде.

– В этом году к нам пришло много людей, – продолжил Тардиват. – Молодые отказываются ехать на работы в Германию и приходят к нам. Это хорошо, с одной стороны, но и создаёт проблемы.

– Какие проблемы?

– Нас много. Поначалу нам хватало заброшенных сараев и ферм, а теперь трудно найти место для всех. К тому же мы должны постоянно перемещаться, чтобы нас не нашла полиция.

– А ещё?

– Мы враждуем не только с немцами, но и между собой, – вздохнул он. – Враждуют деревни и семьи – некоторые ещё со времен революции. Кто-то мстит врагам, сдавая их гестапо, а кто-то идёт к маки. Так что здесь люди не только с захватчиками счёты сводят.

Отлично. Теперь ещё и политика. В ней она не сильна.

– И Гаспар это позволяет?

– Он санкционирует налёты на фермы его врагов. – Тардиват остановился и через мгновение продолжил путь, ведомый невидимой рукой. Тропа стала ещё более крутой и узкой.

– При мне этого не будет, – твёрдо сказала Нэнси, ощущая наконец плоды мучительной физподготовки. Такого рода фразы звучат лучше, если произносишь их, не задыхаясь.

Они дошли до края леса. Приближался рассвет, и ночная темнота уступила место серо-зелёным теням.

– Мы будем платить, если будем что-то брать у людей. Это теперь военная операция, а значит – правила. Мы не немцы. Мы на стороне добра и будем вести себя соответствующе.

– Как скажете, капитан, – снисходительно вздохнул Тардиват.

Нэнси перестала рассматривать пейзаж. Она разрешила ему забрать парашют, но разговаривать с собой в таком тоне она не позволит. Набрав воздух в лёгкие, она уже собиралась доходчиво объяснить ему это, но увидела в его глазах реакцию на какое-то движение позади себя. Она начала оборачиваться, но было уже поздно. Удар по голове – и всё потемнело.

23

Жива. Это первое, что она поняла. У мёртвых ничего не болит, а её мучала сильнейшая боль. Нэнси открыла глаза и увидела проблески света. Пахло соломой. На голове – мешок для корма. Она попыталась двинуться. Больно. Она сидела на каком-то стуле со связанными за спиной руками, и разбудила её боль от затекших мышц. Ноги тоже были связаны. Обуви не было. Под шёлковыми чулками она ощутила твёрдый земляной пол. Подняв голову, она медленно и осторожно вздохнула. Воздух прохладный. Слышен шелест ветра между деревьев. Значит, она всё ещё в горах, в деревне, а это – сарай, внешняя постройка на чьей-нибудь ферме, а не штаб гестапо в Монлюсоне.

Снаружи послышались голоса. Это были, конечно, мужчины, и больше, чем один, хотя говорил всё время один человек – остальные лишь смеялись и соглашались. Все вошли внутрь.

– Похоже, наша маленькая гостья проснулась.

Так, Нэнси, спектакль начинается.

Кто-то сорвал у неё с головы мешок, и она увидела мужчину – чисто выбритого, круглолицего, с повязкой на глазу.

– Какую симпатичную сучку прислали! Гораздо лучше, чем то ничтожество, которое сейчас избивают в камерах.

Он знает про Анри? Да нет же, соберись, Нэнси, он про Саутгейта.

– Они понадеялись, что вымя спасёт твою шею, так? Ну давайте, заставьте нас, французов, бегать по вашей английской указке. Так, манда?

Она оглядела его сверху донизу. Некоторые из его мужчин замялись.

– Так, Гаспар, – спокойно сказала она. – Мне даже сказали, чтобы я тебя трахнула, если сочту нужным. Но, знаешь, даже не уверена, что бы я предпочла – это или цианистый калий.

Несколько человек усмехнулись. Если они и ожидали чего-то от милого ротика женщины, засланной англичанами, то уж точно не таких выражений на народном французском. Гаспар – а это точно был он – скривился. Нужно закрепить преимущество.

– Но я могу предложить вам поддержку из Лондона. Честную поддержку. Оружие, деньги. Всё, что вам понадобится, чтобы отбить страну.

– Чушь. Вы хотите нашу землю. Чтобы мы танцевали под вашу дудку.

– Вы можете мне доверять.

– Это будет сделка с дьяволом. Ты хуже, чем немцы, лживая манда.

Он наклонился к ней ближе – от него воняло потом и нестиранной одеждой. Она позволила себе капельку презрения.

– Боже! Это что, твоё любимое слово? Тебе нравится его произносить? Наверное, настоящую давно не видел? – Стоящие за его спиной усмехнулись. – Если ты можешь хотя бы ненадолго отвлечься от этой темы и послушать меня, я повторяю – мы ваши союзники. Предлагаем оружие. Деньги. Помощь вашим семьям, разведданные из Лондона. А вообще, ты сейчас смотришь на Белую Мышь из Марселя, яростную патриотку Франции, как и все вы. Гады такие.

Стоящие за ним были готовы разразиться аплодисментами – Нэнси это чувствовала. Этой толпой можно управлять. Краем глаза отследив их реакцию, она краем губ улыбнулась. Это было ошибкой. Как только она отвела от него взгляд, Гаспар выбил из-под неё стул, и она упала, неудачно приземлившись плечом. Из лёгких пропал весь воздух, а по телу разлилась боль.

– Лживая ты сука! Я знаю про Белую Мышь из Марселя. У неё перестреляли всех людей, пока она скакала по округе и тратила деньги своего богатого старика-мужа. В Оверни никто не будет оплачивать твои причёски и игры в солдата.

Она попыталась вдохнуть.

– Мой муж – герой, а ты – мешок с дерьмом. – Ей не хватало воздуха произнести это достаточно громко. Гаспар что-то держал в руке. Он присел и показал ей её собственное обручальное кольцо.

– Тогда почему оно в твоём рюкзаке, а не на пальце?

– Отдай! – закричала она, как ребёнок, которого обидели в песочнице. – Я сняла его, чтобы палец себе не оторвать во время прыжка из грёбаного самолёта, придурок.

Она попыталась извернуться и нанести удар ногой, но он предусмотрительно отошёл в сторону, пнув перевёрнутый стул. Нэнси лежала теперь на спине, руки по-прежнему были связаны. Она согнула ноги, чтобы встать на колени, но он оседлал её, навалившись своим весом ей на бёдра. По лицу текло что-то тёплое. Кровь от того удара по голове. Кровь текла ей в глаз, слепя и причиняя острую боль. Он наклонился, зажав обручальное кольцо между большим и указательным пальцем.

– А что нам мешает убить тебя прямо сейчас? Возьмём себе пачку франков, зашитую у тебя в подкладке сумки, закопаем твой труп и скажем, что ты к нам не добралась. У тебя же немало нала с собой. А кольцо мы, может, даже в Марсель отправим. Если твой бедный муж выживет, может, найдёт себе кого покрасивее и передарит.

Он немного сдвинулся, и она почувствовала у себя на бёдрах его ляжки. Набрав воздуха в лёгкие, она постаралась говорить громче, чтобы было слышно всем:

– Если ты это сделаешь, то больше денег из Лондона не увидишь. Они уже знают, что я благополучно приземлилась и меня встретили. Я подала им сигнал с земли. Если хочешь оружие и денег побольше, чем та мелочь из моей сумки, тебе придётся работать со мной. Так что отвали и дай мне поработать. Если твоим людям не нужны пулемёты, сапоги и сколько угодно сигарет, то, я уверена, найдутся те, кому всё это пригодится.

Он посмотрел на кого-то, кого ей не было видно.

– Это правда? Она отправила сигнал?

Чёрт. Тардиват здесь. Он прекрасно знал, что ничего она не отправила. Он ни на секунду не отлучался от неё с тех пор, как она приземлилась на это проклятое дерево.

– Да, как раз в этот момент я её и увидел, – равнодушным, даже скучающим тоном сказал Тардиват.

– Сука, – сказал Гаспар и завёл назад кулак. У неё не было возможности защититься. Ещё одна вспышка боли, затем тишина.

Когда она пришла в себя, рядом был Тардиват. Они по-прежнему были в сарае, но уже вечерело. Она заметила, что у стен валяются старые коробки и сломанная мебель. Значит, вот где заканчивают свои дни сломанные и бесполезные вещи. Кто-то – возможно, Тардиват – развязал ей руки и ноги и накрыл одеялом. Увидев, что она открыла глаза, он протянул ей флягу. Она жадно приникла к горлышку, напилась, поблагодарила и вернула её. Он кивнул, забрал флягу и достал из нагрудного кармана её обручальное кольцо.

Нэнси протянула руку, и он положил кольцо ей на ладонь. В Лондоне ей пришлось бороться за право взять его с собой – сначала с безбородым лейтенантом, а потом и с длиннолицым секретарём. Слава богу, Анри не сделал на нём гравировку и не купил что-то вызывающее. Кольцо в честь помолвки, усыпанное изумрудами, она потеряла при побеге из поезда, но это простое золотое кольцо всегда было у неё на пальце. Нэнси хорошо помнила прикосновение холодных длинных пальцев Анри, когда он надевал его ей в здании ратуши в Марселе. Его игривый и тёплый взгляд. И вот она снова его надела. Возможно, им не нужно было жениться. В самом начале их романа они жили вместе, и для слуг и знакомых она и так была мадам Фиокка. Сначала они хотели подождать, когда кончится война, но потом терпение их покинуло, они назначили дату и организовали вечеринку. Почему? По радио Би-би-си они услышали новости об ожесточённых боях в России, а через некоторое время её чуть не задержали, когда она везла документы из Тулузы. Они решили больше не ждать.

– Я могу отвести вас на ферму, где вы сможете переночевать на кровати, – сказал Тардиват. – И знаю радиста в Клермон-Ферран. Он, скорее всего, сможет передать от вас сообщение в Лондон. Вы сможете спланировать побег.

– Я никуда не собираюсь убегать, Тарди, – покачала она головой.

– Они вас все равно убьют, капитан Уэйк. Придумают какую-нибудь другую легенду – мол, да, она добралась, но её убил патруль, или что-то в этом роде.

– Зови меня Нэнси. Где мой рюкзак?

Он кивнул в его сторону. Она встала. Рюкзак явно перерыли и покидали обратно вещи в беспорядке. Сумочка была на месте, и деньги тоже. Странно. Значит, Гаспар хочет сначала разработать новый план, а потом уже что-то делать. Она вытащила вещи и аккуратно их сложила: две вышитые ночные сорочки, красная шёлковая подушка, сменное бельё, простой комплект одежды, который могла бы носить местная домохозяйка среднего достатка, туфли на каблуках – на случай, если придется ехать на поезде или выйти в один из соседних городов, расчёска и косметика. Она начала приводить в порядок свой внешний вид и смыла кровь носовым платком, намочив его водой из фляги Тардивата. Порез на лбу был длинным, но неглубоким, прямо у линии волос. Швы не понадобятся.

Накладывая помаду V for Victory, глядя в пудреницу, подаренную Бакмастером, она заметила, что Тардиват что-то делает с парашютным шёлком.

– Шьёшь для жены?

Он кивнул.

– Тебя не мучает чувство вины за то, что ты оставил её одну?

– Это Вторая мировая война за последние двадцать лет, – сказал он, не отрываясь от шитья. – Мы все несём за это вину.

Она подняла подбородок и оголила зубы, чтобы проверить, не попала ли на них помада. Всё было в порядке.

– Каким образом они меня убьют, как ты думаешь?

– Они знают, что вы подготовлены. Возможно, сделают вид, что решили помириться, а сами убьют вас во сне, – сказал он так, словно они обсуждали нечто малозначимое.

– Поблизости есть другие отряды маки? Могу ли я ещё с кем-то поговорить?

– Есть человек по фамилии Форнье, на верхнем плато, около Шод-Эга. Это по ту сторону равнины. Они с Гаспаром не дружат. Но у него всего пятьдесят человек, и они совсем дикари.

Нэнси размяла плечи. Боль в руках не утихала, а на боку точно будут синяки. Голова кружилась, и она плохо соображала. Пошли они к чёрту!

– Отведёшь меня к нему?

– Сейчас? – спросил он и начал собирать шитьё.

– Через пару минут. Хочу сначала поужинать с хозяевами.

Вокруг главного костра собралось около ста маки. Они склонились над жестяными мисками, в которых находилось какое-то зловонное варево, которое они брали из импровизированного общего котла. Гаспар сидел у огня на каком-то ящике, а его бойцы собрались вокруг него, словно ученики. Он сразу же её заметил, и постепенно все взгляды тоже устремились на неё.

От группы отделился сидящий в ногах у Гаспара мужчина, взял у повара тарелку с тушёным блюдом и понёс ей. Он был симпатичен, молод – возможно, лет двадцати пяти, с огромными карими глазами и спортивной фигурой. Низко поклонившись, он по-театральному эффектно подал ей блюдо.

– Мадам, простите нашу грубость. Мы так долго живём вне общества, что уже забыли, как нужно обращаться с леди.

Было видно, что Гаспар смотрит и усмехается. Красавчик продолжил:

– Эта размазня недостойна ваших губ, а наши разговоры – ваших ушей.

Нэнси всё ещё не брала у него тарелку, но улыбнулась – тепло и благодарно, с игривой V for Victory от Элизабет Арден на губах.

– Благодарю вас,?

– Меня зовут Фран, мадам.

– Фран! Как это мило с вашей стороны, – сказала она, дотронувшись до его руки.

– Я достал бутылку приличного вина. Возможно, оно поможет проглотить эту еду. Позвольте мне развлечь вас у себя в палатке.

– Как мило! – тихо проговорила Нэнси, а потом добавила голосу громкости. – Значит, новый план заключается в том, чтобы усыпить меня, задушить и своровать мои деньги?

Фран захлопал глазами.

– Мадам, я…

– А если вдруг Лондон начнёт спрашивать, сказать им, что я ушла в лес и меня съели волки, как Красную Шапочку? Боже, как же вы глупы! – Она выхватила у него миску, перевернула её у него над головой и выбросила ему под ноги. Он охнул и стал вытирать глаза.

– Сука.

– Именно так, но, пока я здесь, вы будете звать меня «капитан Уэйк», потому что я это звание заслужила, пока вы тут дурью маялись в лесу. Где у вас отходные пути? – повернулась она в сторону Гаспара. – Где караул? Даже девушки-гиды лучше бы организовали лагерь. У вас слишком много людей на открытом пространстве, и вы без понятия, чем их занять, кроме таскания чужих овец. Вы здесь с немцами собрались воевать или что?

Они смотрели на неё – молча, обиженно. Она подошла к Гаспару, так и сидящему на ящике. Он взглянул на неё, не переставая жевать тушёнку.

– Я иду на плато. И через месяц люди Форнье станут самым хорошо вооружённым и тренированным отрядом в радиусе восьмидесяти километров. А вы и есть, и всегда будете просто шайкой дилетантов. – Она снова заговорила громче, чтобы её слышали все: – А когда вам надоест голодать и шататься здесь без дела, приходите и присоединяйтесь ко мне. Пока же – катитесь ко всем чертям!

И она смачно плюнула в тарелку Гаспара окровавленной слюной, вернулась в сарай, взяла свои вещи и пошла в гору, не оборачиваясь. Зайдя в лес, она остановилась и прислонилась к молодой берёзе. Обе они дрожали на ветру. Шаги. Один человек. Зажглась спичка, и она увидела Тардивата, зажигающего сигарету.

– Вы не той дорогой пошли на плато, капитан, – тихо сказал он.

– Если бы я стала спрашивать дорогу, уход получился бы не столь эффектным, – ответила она, пытаясь скрыть своё облегчение от того, что он пришёл.

– Да, наверное, – улыбнулся он. – Ну и ладно. Если пойдём здесь, придётся сделать небольшой крюк в пару-тройку километров. Вы готовы?

– Я готова.

24

Ева Бём была уверена, что её обманули. У женщины, продавшей ей два чемодана, в которые она сейчас складывала вещи для возвращения в Берлин, был характерный французский взгляд – неприветливый и высокомерный. Она всё чаще и чаще испытывала его на себе, когда жители Марселя слышали, как она еле говорит на французском с немецким акцентом. Цена явно завышена. Сомнений быть не может. Скорей бы уже домой.

Она ощутила укол совести – нехорошо предвкушать возвращение домой, когда муж остаётся во Франции среди этого бескультурья и мошенников. Неделю назад пришла новость о его переводе в Овернь, где коррумпированные власти позволили тысячам молодых французов убежать в горы, вместо того чтобы заниматься делом и уехать на работы в Германию.

А теперь чемодан ещё и не закрывается! Она начала возиться с замком, прищемила палец и с трудом сдержалась, чтобы не заплакать. Всё так несправедливо!

– Мамочка?

Она повернулась и увидела, что в дверях мнётся Соня, сжимая в руках игрушечного кролика.

– Что такое, дорогая?

– Мы же не забудем Кабачка, нет? – Имя для кролика придумал Маркус, и каждый раз, когда дочка произносила его, Ева чувствовала прилив любви к ним обоим. Она раскрыла объятия, и Соня подбежала и уткнулась ей в шею. От неё пахло лимонным мылом и соснами.

– Конечно, нет, дорогая. Мы позаботимся о Кабачке. Сегодня ложись спать с ним, а утром, когда приедет машина, он всю дорогу будет сидеть с нами на заднем сиденье. Что ты сказала, милая? – спросила она, когда дочка что-то пробурчала в ответ.

– Я не хочу уезжать без папы. Можно мы поедем с ним, пожалуйста?

Она бы тоже этого хотела, но в Берлине было безопаснее. По крайней мере, она на это надеялась. Письма от семьи и друзей становились всё пессимистичнее – бомбардировки Берлина, только плохие новости из России, сокрушительные неудачи союзников фюрера. Её вера в Гитлера оставалась непоколебимой, но она начинала подозревать, что даже для такого человека, как он, нагрузка оказалась чрезмерной.

– Ну пожалуйста! Я не буду шуметь и мешать ему работать.

Ева сжала дочку в объятиях. На днях Маркус прикрикнул на неё за то, что она отвлекла его, когда он дома читал отчёты, и она это запомнила. Конечно, как же иначе, ведь Маркус её обожает. Ева не помнила, чтобы он хоть когда-нибудь повышал на них голос.

– Дорогая моя, папочка очень хочет, чтобы мы с тобой были с ним всегда. Ты должна в это верить. Он очень пожалел, что резко разговаривал с тобой. Он ведь сказал об этом, да?

Соня кивнула. Дочка изо всех сил вцепилась в неё, и Ева сменила положение, чтобы опереться на чемодан и вытянуть ноги на толстом неярком ковре. «Зачем нужны эти блеклые ковры? Типично французская непрактичная вещь», – подумала она.

– Твой папа – очень важный человек, и фюрер попросил его выполнить очень важную работу, поэтому мы должны быть смелыми, вернуться домой и дожидаться его там, пока он не закончит.

– Так и есть.

Ева подняла голову. Маркус стоял в дверях и смотрел на них. Соня кинулась к нему, роняя Кабачка и обнимая отца за ноги. Он взял дочь на руки и протянул руку Еве, чтобы помочь ей встать. Как же она будет скучать по нему!

– Ты поужинаешь с нами, папочка? – спросила Ева.

Он поцеловал её, а потом дочку.

– Для этого я и пришёл! Перед отъездом на важную работу я не могу пропустить ужин с женой и моей малышкой! – Соня захихикала. – А ещё я хотел представить вас новому другу. Он поедет с вами в Берлин и составит компанию в моё отсутствие.

Ева вышла в коридор вслед за ним. Около двери стояла клетка со щенком немецкой овчарки. Он вилял хвостом и тявкал.

Соня выбралась из объятий отца и кинулась к клетке. Открыв дверцу, она испытала на себе всю силу щенячьей радости. Щенок вовсю тявкал, вилял хвостом и облизывал свою спасительницу.

Бём обнял Еву за талию, пока они наблюдали за происходящим.

– Маркус, ты уверен? Щенок? Сейчас?

– Он дрессирован, я клянусь. – Его лицо приняло серьёзное выражение. – Это щенок от наших сторожевых собак. Ухаживай за ним. Научи его не доверять незнакомым.

Она прижалась щекой к его мундиру и глубоко вздохнула.

– Хорошо, дорогой.

25

Тардиват за всю дорогу не сказал ни слова, и Нэнси была ему благодарна. Подъём был крутой, и адреналин, который давал ей силы последние часы, сходил на нет. Её тошнило от головной боли, а синяки на плечах и на боку с каждым шагом болели всё сильнее. Она завалила задание. Бакмастер поручил ей сделать из людей Гаспара приличный боевой отряд, а она уже от них ушла. А ещё и суток не прошло с её приземления! И союзник у неё всего один – да и тот приобретён ценой парашюта, и только богу известно, сколько он с ней пробудет. Да и вообще, что она предложит этому Форнье? Немного наличных, но это никакая не гарантия, что её не убьют в любой момент. Где, чёрт возьми, Денден?

Через несколько часов Тардиват остановился и прислонился к невысокой каменной стене, заросшей лишайником.

– Отдых.

Не идти оказалось ещё больнее. Всё тело, каждая мышца дрожала от напряжения.

– Мне нужен мой радист, – наконец выговорила она. – Он десантировался в районе Монлюсона и должен был встретиться со мной у Гаспара.

Тардиват какое-то время подумал и засопел.

– Я могу отправить сообщение в том направлении. Передать ему, куда мы идём.

Она искоса взглянула на него. В темноте рассмотреть выражение его лица было невозможно.

– В смысле – отправить сообщение?

– У немцев в этих краях друзей маловато. И да, люди Гаспара безалаберны и беспечны, но из-за них немцы ходят только по главным дорогам. А сообщения сейчас передаются точно так же, как и всегда – с одной фермы на другую, через женщин. Они и сейчас уже знают, что вы здесь и почему. Попросим их высматривать неместного и сказать ему, в какую сторону двигаться. Большинство жандармов покажут ему путь.

– Хорошо, – сказала она и встала, но не смогла удержать равновесия. От падения её спасло только то, что Тардиват успел взять её под локоть.

– Сегодня больше не пойдём, – твердо сказал он. – За следующим подъёмом есть коровник. Заночуем там, и я передам сообщение.

– Хочу добраться до Форнье.

– Капитан, думаю, будет лучше, если вы встретите его не в предобморочном состоянии. Первое впечатление важно, не так ли?

Она вытянула руку. Даже в тусклом свете луны было видно, что она дрожит. Он был прав.

– Что ж, хорошо.

На следующее утро она проснулась от сильного холода. В надежде хоть чуточку согреться она поглубже завернулась в пропахшее дымом и животными одеяло. Открыв глаза, Нэнси увидела, что место, которое Тардиват выбрал для ночёвки, оказалось каменным сараем с низким потолком. Одна рука у неё затекла, и она начала растирать ладони, вспоминая свою постель в Марселе с отглаженными льняными простынями, шелковыми подушками и утренним кофе с круассанами. Клодет обычно раздвигала шторы и поднимала ставни, впуская в комнату средиземноморское тепло и солнечный свет. А пока Нэнси, сидя в постели, пила кофе, Клодет наполняла ей ванну, спрашивала про её планы на день и узнавала, что ей сегодня нужно сделать. Анри уезжал на работу рано утром, ещё до того, как она просыпалась, но она всегда клала руку на пустое место на кровати, где он спал, и мысленно желала ему доброго утра.

А теперь она – грязная, страдающая от боли – лежит в коровьем хлеву, и ей так холодно, что она бы предпочла, чтобы сюда вернулись коровы и хоть немного нагрели помещение. В двери появился Тардиват с вязанкой дров под мышкой. Она решила, что будет вполне логично притвориться спящей, пока он будет разжигать огонь. Когда костёр разгорелся, она, театрально зевнув, «проснулась», вытащила из-под головы красную шёлковую подушку и взбила её.

– Доброе утро, капитан, – улыбнувшись, поздоровался Тардиват.

– Доброе утро! Нет ли какой еды? Я совсем оголодала. Сейчас я бы и вчерашнюю похлебку от Гаспара за милую душу уплела.

Он сел, скрестив ноги, перед костром и открыл рюкзак, в котором оказались половина багета, ломоть тёмно-жёлтого сыра канталь, от которого пахло летними лугами, и – благослови его, господи – две бутылки пива.

– Вы должны мне сорок франков, – сказал он, пока она, перебирая ягодицами, подбиралась поближе к нему и костру.

– Ты шутишь?

Пожав плечами, он оторвал от багета кусок и порезал сыр.

– В ваших интересах, чтобы правильные люди узнали, что здесь находится британский агент с деньгами, готовый платить за нужные ему вещи. И переплатить за завтрак – отличный способ распространить новость.

Логично. Но Нэнси ничего не ответила, пока в руках у неё не оказалась её половина хлеба и сыра, а к бедру не прижалась бутылка пива.

– Вам, партизанам, здесь совсем небезопасно, да?

– Здешние ничего немцам не скажут, – снова пожал плечами он. – А если скажут, то у них могут животные вдруг заболеть и умереть в одну ночь.

Нэнси старалась жевать помедленнее. Еда была вкусной и доставляла вдвое больше удовольствия после вчерашнего неудачного дня и морозной ночи. Ей даже стало казаться, что внутри побитой оболочки проснулась и начинает потягиваться её истинная сущность.

– Вы не знаете немцев, – наконец сказала Нэнси. – Пока они вас здесь не трогают, но, думаю, скоро это изменится. Когда они на самом деле закрепляются на территории, у них как будто голову сносит. Фермеры, может, и молчат пока из страха потерять коров, но если кто-то приставит дуло пистолета к голове их сына, они заговорят.

Тардиват перестал жевать и молча посмотрел на неё, словно взвешивая её слова.

– Я это к чему, Тарди? Просто будь очень, очень осторожен, когда будешь что-то рассказывать местным. Если они не будут знать, где мы и что делаем, им не придётся врать, когда случится то, о чём я говорю.

Он пожал плечами, но Нэнси поняла, что выводы он сделал.

– Ты здесь всю жизнь прожил? – спросила она, утолив острый голод и жажду.

– Большую часть, если не считать службу в армии. Мой отец был портным в Орийяке, и я научился ремеслу от него. А моя жена – из семьи фермеров. В первое время после свадьбы мы каждый год несколько недель проводили у них на земле. И это хорошая земля. За неё стоит биться.

Она смотрела, как он ест, и поняла, что никогда не ела лобстеров и не запивала их шампанским с таким аппетитом, как сейчас ест этот хлеб с сыром. Уже очень давно она не бывала настолько голодна, по-настоящему. Возможно, и она сможет биться за эту Францию – Францию Тардивата и его семьи, фермеров и деревенских жителей, а не только за Францию утончённую и сияющую огнями. Возможно.

Послышался гул мотоцикла. Нэнси показала на заросли, и Тардиват кивнул. Они перешагнули через каменную ограду и пригнули головы. Нэнси пересела туда, где немного обвалилась кладка и видимость была лучше. Тихое урчанье мотора превратилось в рёв. Как только мотоцикл их миновал, она выпрямилась и свистнула. Мотоцикл остановился, и человек, сидящий сзади, обернулся. Увидев её, он замахал рукой и спрыгнул с сиденья.

– Денден! Господи, как же я рада тебя видеть! – крикнула она и побежала к нему.

– Нэнси! Ты выглядишь ужасно. – Он сгрёб её в объятия, и Нэнси, закрыв глаза, изо всех сил прижалась к нему, напитываясь его силой. Он засмеялся и отстранил её, держа за плечи перед собой. – Так, а что это там за бравый юноша притаился в кустах?

– Его зовут Тардиват. Он снял меня с дерева.

– Ему явно повезло. Но расскажи мне всё с самого начала. Я успел понять одно: про меры предосторожности и секретность здесь можно забыть. Крестьянка с лицом, как одно место у овцы, помахала нам у дороги и спокойненько сказала, что второй британский агент идёт пешком на плато к Форнье. А я, значит, сижу, приготовив свои фразочки, пароли и легенды, и только рот открываю на неё, как рыба.

Нэнси засмеялась.

– Я знаю. Бакмастер бы их просто перестрелял. Я тебе всё расскажу. А как тебе удалось добыть мотоцикл?

Мотоциклист тем временем развернулся и проехал мимо, сдержанно кивнув им. В ответ Денден помахал и отправил воздушный поцелуй. Мотоциклист нахмурился и прибавил скорости.

– Дай бог ему здоровья, что-то он застеснялся, – ответил Денден. – Судя по всему, я с гораздо большим успехом обзаводился новыми друзьями, чем ты.

Тардиват проводил взглядом мотоциклиста, а потом подошёл к ним. Нэнси представила их друг другу.

– Очень, очень приятно. Могли бы вы это понести? – Денден ткнул Тардивата в грудь холщовой квадратной сумкой, и тот, недоуменно и удивлённо посмотрев на него, её взял. – Это, мистер Тардиват, радиоточка всемогущая, от неё зависят наши жизни, поэтому, будьте добры, не уроните. И давайте вы пойдете впереди, а Нэнси и я пойдём чуть позади, и она мне всё расскажет.

26

По сравнению с этим жалким подобием лагеря заваленное лепёшками поле Гаспара сейчас казалось раем, но, с другой стороны, за десять минут, которые она здесь провела, её ещё никто не ударил по голове. Жизнь налаживалась.

Тардиват подвёл их к длинноногому мужчине за сорок с нависшими бровями и винтовкой через плечо. Форнье. Нэнси насчитала около тридцати человек вместе с ними и заметила два барака, спрятанных под деревьями и хорошо замаскированных листвой. Вражеский самолёт мог бы лететь над ними в тридцати метрах и не заметить. Это тоже говорило в их пользу.

– Когда следующий сеанс связи с Лондоном? – тихо спросила она.

– Через десять минут, милочка, но нам поживиться будет нечем! Прежде чем нам что-то отправят, мы должны будем доложить, что нас не съели волки, и сообщить координаты места выброски. Они будут ждать сигнала от меня только завтра в три.

– Сможешь собрать радио за десять минут? Я хочу кое-что им передать.

Он посмотрел на неё и вздохнул.

– Будет сделано и отполировано до блеска.

Нэнси двинулась вперёд и с улыбкой протянула Форнье руку. Руку он пожал, но улыбаться в ответ не стал.

– Я капитан Нэнси Уэйк. Лондон хотел передать через меня Гаспару и его бойцам большое количество оружия. Но мы с Гаспаром не поладили. Примете оружие вместо него?

Он окинул её оценивающим взглядом с головы до ног.

– Возможно. А что у вас есть, капитан Уэйк? – Он с таким презрением произнёс её звание, что это было ничем не лучше грубостей, которые она слышала в лагере Гаспара. Нэнси вдруг представила, как до бесконечности ходит по Оверни, исшагав её вдоль и поперёк, и пытается найти партизан, способных умерить гордыню, вежливо поблагодарить и принять то, что она предлагает. Но сейчас нет времени думать об этом.

– Я с радостью расскажу.

Маки смотрели, как Денден собирает радио, а Нэнси сидела рядом на траве и смотрела на них. Истощённые, неряшливо выглядящие, они и за оружием, скорее всего, ухаживали плохо. Хотя какое у них оружие… В большинстве своем они были очень, очень молодыми – чуть за двадцать. Им бы сейчас в своих деревнях по девушкам бегать да стариков раздражать, а не гнить здесь, в лесах, готовясь отдать жизнь за освобождение Франции и прячась от немцев, которые угоняют их работать на рейх. Нэнси снова испытала прилив злости, который подступал к ней и в Вене, и в Берлине. Мир и без того жестокое место, зачем нацистам понадобилось делать его ещё хуже, травить своим ядом? На митинге в Берлине на лицах людей отражалось какое-то дикое остервенение. Они кричали и поддерживали ничем не обоснованную ненависть, льющуюся с трибуны.

– Готово, Нэнси, – сказал Денден.

Она вытряхнула себя из берлинского зала, где не унималась толпа, и вернулась в трудный мир овернийских лесов.

– Включай.

Помехи, через которые прорвался голос.

– Это Лондон, – сказал кто-то по-французски, и все, включая Форнье, повернули головы. – Французы говорят с французами. Но сначала несколько личных сообщений. У Джин длинные усы. В страховой компании пожар. Лягушка квакает трижды.

Маки недоумённо смотрели друг на друга, кто-то засмеялся. Нэнси улыбнулась.

– Это не бред. Это код. Лондон связывается с моими коллегами-агентами во Франции, чтобы подтвердить парашютную выброску сегодня вечером. Вы можете получить мясные консервы и сок, шоколад и сигареты.

– Французские сигареты? – спросил кто-то из маки.

– Сынок, не слишком ли ты юн для курения? – Мальчик покраснел. – Да, французские сигареты и французские палатки, чтобы защитить вас от французского дождя, и ботинки, чтобы ходить по французской глине. – Теперь улыбались все, кроме Форнье. – Но самое лучшее – мы можем обеспечить вас оружием, планами и разведданными. Мы дадим пулемёты «Стен», пластит, детонаторы с таймером, гранаты, пистолеты, список целей, чтобы знать, куда бить и как нанести немцам самый большой урон, поможем спланировать их уничтожение.

Форнье закурил и выдул из угла губ тонкую струйку дыма.

– И вы нам просто так это всё дадите, да? По доброте своего английского сердца?

Ещё немного, и он доведёт её до белого каления. Чёртовы французы. Да, за одного из них она вышла замуж, но в своей массе они были твердолобы и обидчивы.

– Это бесплатно, Форнье, – ответила она, смотря ему прямо в глаза, – если вы об этом. Вам не придётся лучшую свинью продавать за ящик пулемётов.

– Я не об этом, и вы это знаете.

Она кивнула.

– Все запросы в Лондон – через меня. Я видела, как непросто и как непомерно дорого стоят англичанам все эти передачи, так что я не допущу, чтобы их усилия пропали впустую. Я буду обучать вас, как пользоваться оружием. Я буду настаивать на выполнении требований безопасности, и я буду беспощадна к тем, кто не сможет держаться в строю. Никаких вылазок без моего кивка, и помните – мы здесь лишь готовимся к дню, когда придут союзники и освободят Францию, так что никаких личных счетов и отмщений. Мы работаем вместе.

– Мы вам не шестёрки, – зашипел Форнье.

– Взаимно. Мы работаем вместе. Такая договоренность. А теперь скажите мне, что вам нужно, и давайте выбьем вам… спасение.

Все теперь смотрели на Форнье. Он кивнул, хоть и без улыбки. Люди расслабились. Форнье достал из верхнего кармана чёрную записную книгу.

– У меня есть список необходимого, капитан.

Он снова произнёс её звание так, словно ему было больно произносить эту комбинацию звуков, но это было только начало, и – эй, её до сих пор не били по голове и не привязывали к стулу.

– Давайте по нему пройдёмся, – сказала Нэнси и повернулась к Дендену. – Думаю, пока можешь собрать свой волшебный ящик. Иди познакомься с кем-нибудь.

– О, хорошо, ты можешь быть строгой мамочкой, а я буду папочкой, который балует симпатичных французских деток. – Она сморщилась. – А что я такого сказал, дорогая?

– Ничего. За работу.

27

Увидев сообщение Нэнси, Бакмастер удивлённо повёл бровями. Гэрроу расценил это как эквивалент полноценного инфаркта.

– По крайней мере, она жива, сэр.

– Да. Это правда. Но я посылал её наладить связи с Гаспаром, а она залезла к каким-то отбросам на плато. Значит, Саутгейта схватили. Это потеря, – произнёс он, уставясь на текст.

– Я уверен, сэр, что она хватила лишнего с этим списком. Не может же она ожидать, что мы сбросим всё это для сброда Форнье. Давайте я переработаю список, чтобы он больше соответствовал реальности.

Гэрроу протянул руку, чтобы забрать расшифрованное послание, но Бакмастер еле заметно качнул головой.

– Мы не ставим под сомнение решения наших людей в полях, Гэрроу. Только если для этого есть веская причина. Возможно, капитан Уэйк действует сгоряча, но также вполне возможно, что она хочет впечатлить своих новых друзей, а возможно, и Гаспара тоже. А произвести впечатление она умеет, этого у неё не отнять.

– И на Гаспара, сэр?

Бакмастер положил листок на стол и принялся сосредоточенно набивать трубку.

– Вы читали отчёты, которые нам посылал Саутгейт до того, как его схватили. Маки знают, кто из их соперников сходил по нужде, ещё до того, как он хлопнет дверью сортира. Если мы сбросим это всё, – он перестал набивать трубку и ткнул ею в бумагу, – Гаспар и вся его банда уже к завтраку будут знать о нашей щедрости. Дайте ей всё. И добавьте личную посылку.

Гэрроу кивнул, взял листок со стола и прокашлялся.

– Да?

– Могу ли я сориентировать её во времени, сэр?

Бакмастер поднёс к трубке спичку и несколькими лёгкими затяжками раскурил табак.

– Да. Скажи ей, чтобы привела их в форму быстро. Любыми возможными способами. У неё есть шесть недель, чтобы сделать из них полноценное боевое подразделение.

Гэрроу вышел из кабинета, чуть ли не подпрыгивая от радости. Впервые с тех пор, как он выбрался из Франции, его переполняло воодушевление. Францию освободят. Скоро. Шесть недель – эту цифру Бакмастер не с потолка взял. Он выглянул в окно – Бейкер-стрит только начала просыпаться. Он смотрел на мешки с песком, на заклеенные окна и представлял, как эта улица будет выглядеть, когда закончится война. Зажгутся фонари, мужчины будут носить костюмы, а не форму. Женщины, такие как Нэнси, снова начнут ходить по магазинам и покупать продукты к ужину с друзьями, а не стоять в очередях за самым необходимым. А Гитлер и то горе, и та ненависть, которые он принёс, останутся только в воспоминаниях. Ему снова хотелось оказаться во Франции, но, хотя он и хорошо говорил по-французски, шотландский акцент было не спрятать. Проведя целый год в лагере для военнопленных, он затем месяцами скрывался на юге Франции. Чисто случайно ему удалось убежать из лагеря, благодаря попустительству ряда чиновников и удаче. Но когда на юг пришли немцы, лояльные чиновники испарились, и удача от него отвернулась. Но зато его знание страны и языка оказались востребованы в Секторе «Д», и он хорошо понимал, в каких обстоятельствах находится Нэнси и другие агенты. И скоро, очень скоро все планы, которые они так долго строили, все люди, которых они забросили в тыл врага, будут приведены в действие.

– Началось! – сказал он сам себе, криво улыбнувшись. – Так, что же мне класть в посылку Нэнси?

– Сами с собой разговариваете, капитан? – спросила Вера Аткинс, поднимаясь вверх по лестнице с сумкой в руке. – Это первый признак сумасшествия.

– А я думал, первый признак – это работать здесь, мисс Аткинс. Кстати, мне нужен ваш совет.

28

Ночь у Нэнси выдалась ужасной. Выдающейся, победной, славной, но при этом эпически ужасной. Место выброски на краю плато было идеально, и ей даже удалось воплями и угрозами заставить Форнье и его людей собрать и зажечь сигнальные костры. Обмен с самолётом прошёл успешно, и освещённое лунным светом небо заполнилось обнадеживающе большим количеством парашютов. Из них Тардиват смог бы сшить жене целое бальное платье, а то и семь. Форнье был впечатлён. Удивлён, впечатлён, а может, и шокирован успехом. Ровно этого Нэнси и добивалась. Но в ситуации, когда его люди смотрели в небо, как новозаветные пастухи на ангелов, возвещающих Рождество, ему было необходимо доказать, что он по-прежнему главный.

Нэнси координировала процесс свёртывания парашютов и переноски тяжёлых контейнеров на две повозки. Форнье вышел на середину места выброски, когда последний парашют ещё даже не осел, и открыл контейнер прямо в открытом поле. Достав блок сигарет, он помахал им над головой, вытащил оттуда пачку и закурил. Всё это он успел сделать, пока Нэнси шла к нему через поле. Краем глаза она видела, как и другие маки – теперь их было не остановить – разрывали коробки и раздавали друг другу содержимое. Чёрт. Кто-то нашёл бутылки бренди и уже начал откупоривать.

– Ты труп, Форнье, – сказала Нэнси. Он повернулся и увидел, как она наставила на него револьвер.

Один из маки, бывший член испанской бригады свободы, перешедший теперь к Форнье, подошёл к ним, чтобы посмотреть спектакль, и передал Форнье бутылку бренди. Он взял её, щедро отхлебнул и снова затянулся сигаретой. Глубоко вдохнул и выдохнул.

– По крайней мере, я умираю счастливым.

У Нэнси дёрнулся палец на курке.

– Вы думаете, немцы не заметили подлетающие самолёты? Они не такие тупые, как вы. У нас час, может, два, чтобы все это вывезти отсюда и прикрыть места костров, или нам конец. А вы тут курите посреди этого чёртова поля.

Он снова сделал затяжку и выдохнул дым прямо ей в лицо. Потом зевнул.

– Я просто наслаждаюсь нашей новой дружбой, капитан, – сказал он и отвернулся. – Ладно, ребята. Потащили всё это барахло домой.

И это стало для неё последней каплей – они снова принимают от него приказы! Нэнси вспомнила, что ей говорил инструктор в Болье: никогда не доставай пистолет, если не собираешься стрелять. Чёрт. Она пристегнула обратно оружие и взялась за дно контейнера – металлического, неподъёмного, длиной под два метра. Испанец смутился: с одной стороны, цивилизованному мужчине не пристало смотреть, как женщина одна поднимает тяжести, но он никак не мог взять в толк схему субординации. Форнье кивнул, и он взялся за другой конец контейнера. Нэнси рвала и метала. Чёртовы мужики! Что ж, она предпочтёт носить тяжести, чем просто смотреть, как командует Форнье. Этот раунд он выиграл, и выиграл легко, а ей приходится быть идеальной каждое мгновение, чтобы не упасть в их глазах.

На рассвете она с мрачным видом сидела у костра на краю лагеря. Денден подошёл и передал ей личную посылку. Он устроил целый спектакль, осторожно подкравшись к ней, и в обычных обстоятельствах это рассмешило бы Нэнси, но только не сегодня. Маки разбирали бренди и сигареты, сидя у границы леса, но по крайней мере оружие, взрывчатка и боеприпасы были надёжно спрятаны. Тардиват реквизировал парашютный шёлк. В процессе выпивки мужчины изредка бросали на неё взгляды и смеялись, как школьники. Она понимала, что они говорят о ней. Денден поймал её взгляд, когда она повернула к нему раскрасневшееся от огня лицо, и оставил пантомиму.

– Тебе подарок с Бейкер-стрит.

Она взяла квадратную коробку, обмотанную толстой мешковиной и перетянутую бечёвкой. На прямоугольной открытке был написан её псевдоним, Элен. Денден сел рядом с ней, достал из-под полы бутылку бренди, отпил и передал Нэнси. Бренди обожгло ей горло. Оно было хорошее, но вместо того чтобы согреть, заставило её вздрогнуть от холода.

– Открывай подарок, и давай напьёмся, – сказал он.

Даже не улыбнувшись, она перерезала бечеву и развернула упаковку. Записку сразу засунула в карман – было слишком темно, чтобы разбирать буквы, а вот подарок вызвал у неё улыбку: кольдкрем, сделанный в Париже, – очень дорогой, как раз такой, каким она снимала макияж, возвращаясь вместе с Анри из марсельских ночных клубов. Нэнси сняла крышку и поднесла его к носу – еле уловимый аромат розы и лаванды, мигом перенесший её в их спальню, где она, в струящемся шелковом пеньюаре, встаёт из-за туалетного столика и подходит к Анри. Он лежит на их тёплой, мягкой постели и смотрит на неё с любовью и страстью. К горлу подкатил ком, и она еле удержалась, чтобы не заплакать.

– Мне начинает казаться, – чуть заплетающимся языком проговорил Денден, – что Бакмастер слегка просчитался, отправив к этим парням женщину и гомика и ожидая, что мы приведем их в боевую кондицию. Нет, я, конечно, не отказываюсь от попыток, – икнул он.

– Почему им можно смеяться вместе, биться и даже плакать вместе, чёрт бы их побрал, а мне с ними – нет? Стоит мне сделать один неверный шаг…

Она забрала у него бутылку и утопила в ней зародыш жалости к себе.

– Эй, ведьма, отдай, – отобрал у ней бренди Денден.

– Они не могут определиться, то ли они хотят меня убить, то ли со мной переспать, то ли защищать, то ли боготворить.

– Разве не так оно всегда бывает между мальчиками и девочками? Они хотят твоё тело, но в то же время боятся его, – сказал он, возвращая ей бутылку. – Тебе придётся стать для них сестрой. Никакие другие доступные тебе роли не сработают.

– Роли?

– Дорогая, я всю свою жизнь провёл в театре. Всё в этом мире – роль, маска. Просто не забывай: мы так увлечённо прячемся под своими масками, что не замечаем, что и остальные люди – лишь плохие актёры в своих собственных сценариях.

Нэнси встала, чувствуя ненависть ко всему на свете.

– Пойду поплаваю.

– Вот это я понимаю, сила духа, – сказал Денден сонным голосом. – А я думаю, что достаточно напился, чтобы вырубиться. – Он завернулся в куртку и попробовал поудобнее устроиться на земле. – Спасибо тебе, Бакмастер, за наш спокойный сон.

В лагере Форнье было холодно, мокро и – по крайней мере до вчерашнего вечера – бедно, но у этого места было одно большое преимущество. У склона, в десяти минутах ходьбы от лагеря, располагался термальный бассейн, питаемый горячим источником, по имени которого и был назван кантон Шод-Эг. Над долиной только-только забрезжил рассвет. Нэнси сняла широкие армейские штаны, гимнастерку и нижнее бельё, каждый шов которого был сделан во Франции, а бирки английской прачечной аккуратно срезаны на Бейкер-стрит, и осторожно ступила в воду – холодную на поверхности, но теплую в глубине.

Вода обволакивала её рельефные мышцы, приобретённые за недели физических тренировок и к которым она ещё не успела привыкнуть. Она рассмеялась. Когда в сентябре 1939 года была объявлена война, Нэнси жила в Лондоне в отеле «Савой» и собиралась на курорт в Гэмпшир, чтобы сбросить лишние килограммы, которые она наела, питаясь лобстерами в масляном соусе и запивая их шампанским вместе с Анри.

Узнал бы он её сейчас? Возможно, ему бы понравилась её новая фигура. Грудь у неё сохранила форму, а вот бёдра стали уже, мягкий живот ушёл – теперь на его месте был упругий плоский пресс. Мышцы рук также обрели чёткий рельеф. В одежде французской домохозяйки она выглядела как молоденькая девушка, которую четыре года держали на строгом пайке, ну а в голом виде была похожа на амазонку.

Нэнси нырнула в воду, отдав ей свой вес, и почувствовала, как из тела постепенно уходит напряжение. Она вернулась к разговору с Денденом. Кем ей нужно стать для всех этих мужчин, чтобы они пошли за ней? Сестрой, над которой можно подшучивать и которую нужно защищать? Любовницей, которую нужно отбивать от врагов, или богиней, которой они будут поклоняться? Нет, богиня не сработает – она слишком далеко. Нужно, чтобы она могла им доверять, и чтобы они доверяли ей. Любовницей? Может, и правда стоит сводить одного из них в лес? Найти среди этих маки потенциального льва и сделать из него её чемпиона? Она снова нырнула в воду и задержала дыхание. Нет. Так она, возможно, и приобретёт одного союзника, но потеряет остальных. Да и при одной мысли о том, что до неё дотронется кто-то, кроме Анри… Нет.

Она снова всплыла на поверхность и наполнила лёгкие свежим утренним воздухом. Уже рассвело, и она огляделась вокруг, окидывая удивлённым взором крутые, покрытые деревьями склоны гор, светлеющее небо и шевелящиеся листья. Лениво подплыв к камню, на котором она оставила одежду, она вдруг заметила какое-то движение в зарослях, закрытых от ветра. Животное? В лесах водились дикие кабаны, но она ещё ни разу не видела их следов, а больше никакое лесное животное не могло вызвать такое заметное движение. Значит, это человек. Немецкий патруль? Мог ли кто-то зайти настолько глубоко в лес? Местный житель? Но в радиусе полутора километров не было ни единой фермы или деревни.

Не выбираясь из воды, она достала из-под полотенца пистолет и направила его на кусты, держась свободной рукой за высокие камни.

– Покажись!

Никакого движения. Ей что, показалось? Пара бессонных ночей – и вот у неё уже галлюцинации. И тут она вспомнила мальчишеский смех у костра и все поняла.

– Выходите, юные засранцы, если не хотите получить пулю в лоб!

Она выстрелила, прицелившись повыше, и попала в ствол молодого дуба. Пуля с внушительной скоростью отлетела в сторону.

Из-за кустов вышла троица испанцев, у которых имелся реальный боевой опыт. О них она была более высокого мнения. Они вышли, подняв руки над головой.

– Родриго, Матео и Хуан, – чётко произнесла она их имена. – Вы тупые ублюдки. Давайте-ка разберёмся. Вы прошли гражданскую войну в Испании, не пожалели сил и приехали сюда, чтобы воевать с фашистами. Между тем я только что чуть вас не застрелила. Ради чего это всё было?

Она медленно вышла из воды, всё ещё держа их на прицеле. Сейчас главное – не поскользнуться. Они покраснели и не сводили глаз с её тела, рассматривая её плоть – мускулистые руки, округлую грудь, тёмно-коричневый пах. Она позволила им смотреть, вбирать в себя её обнаженный вид. Так прошло некоторое время. Не сводя с них дула пистолета и ничего не говоря, она увидела, что они начали смущаться. Взгляды, наконец, достигли её глаз, и на лице отразился стыд.

– Да, у меня есть вагина. Вы думаете, это признак слабости? Думаете, я маленькая девочка, которая сбежит при виде крови? Хуан! – Она перевела прицел на самого старшего из них. – Ты так думаешь, Хуан?

– Нет, сеньора.

Она продолжала целиться в него.

– Матео, подай мне полотенце.

Он пробежал мимо неё, схватил полотенце и вложил его ей в свободную руку, изо всех сил стараясь не смотреть на неё, вернулся на свое место в середине и снова поднял руки. Нэнси постаралась сдержать улыбку.

– Нет, сеньора, – повторила она. – И это правильно. Потому что я взрослая женщина, не так ли, Родриго?

Родриго смотрел в одну точку в пятнадцати сантиметрах над её головой.

– Да, сеньора.

– А ты знаешь, что это означает, Матео, – быть взрослой женщиной?

Он замотал головой.

– Это означает, идиоты, что из меня полжизни течёт кровь!

Она внимательно переводила взгляд с одного на другого. Все они уже смотрели куда-то в облака.

Поставив курок на предохранитель, она опустила пистолет и начала сушить волосы, не делая ни малейшей попытки прикрыться. Испанцы так и стояли, подняв руки вверх.

– Отныне, когда будете ко мне обращаться, используйте мое звание. Для вас я – капитан Уэйк, вам ясно?

– Да, капитан, – хором ответили они. Она даже не стала на них смотреть.

– Хорошо, теперь проваливайте.

И они побежали вверх по склону в лагерь, а Нэнси, дрожа от холода, начала одеваться.

Через некоторое время она медленно поднялась вслед за ними. В лагере кто-то спал, а кто-то допивал бренди и кипятил воду для утренней овсянки. Трое испанцев – угрюмые и пристыженные – сидели в стороне от остальных. Форнье допивал бутылку бренди, сидя у тлеющих угольков костра. Увидев её, он окинул её пошлым взглядом.

– Хорошее шоу устроила нашим мальчикам?

Далее всё произошло молниеносно. Она не раздумывая метнулась к нему, преодолев расстояние бегом, и ударила его по лицу тыльной стороной ладони, выбив изо рта сигарету и из рук – бутылку. Он поднялся на ноги – а роста в нём было на пятнадцать сантиметров больше, чем у неё – и занёс кулак. Застыл. Она плюнула ему в лицо. Он ударил, сбив её с ног, и хотел уйти. Она изо всех сил пнула его ботинком по голени, и он взвыл от боли. Навалившись на неё, он начал бить её по бокам, а она руками закрывала себе голову. Изо рта у неё всё это время не вырвалось ни звука.

Зарычав от ярости, Форнье встал и пошёл прочь. Нэнси почувствовала вкус крови на губах, но боли ещё не было. Перекатившись на ноги, она подняла с земли его дымящуюся сигарету и снова набросилась на него со спины всем своим весом. Он упал и издал непроизвольный стон. Она прижала дымящийся окурок к его щеке и обхватила за шею, применив удушающий хват. Форнье схватил её запястье, но так и не смог найти точку опоры. Он просто катался по земле, пытаясь её сбросить. Нэнси почувствовала, что он слабеет.

– Капитан, – обратился к ней один из французов, сохраняя значительную дистанцию. Обратился тихо, даже умоляюще.

Она разжала хват, встала и пошла к тропе, ведущей в горы. За спиной она слышала, как Форнье откашливается и сыпет проклятиями, а маки помогают ему встать, переговариваясь между собой.

Что ж, по крайней мере, они больше не смеялись.

29

Теперь они стали за ней наблюдать. Ухмылки с лиц исчезли, но и дружелюбия во взглядах, которые она ловила на себе, не было. Наутро после драки с Форнье она вытащила маки из спальников ещё до рассвета и расставила их по рангам. После того как новости о спустившемся с неба оружии разошлись по округе, к ним присоединились ещё две маленькие группы, всю зиму прятавшиеся в горах, и их теперь было сорок. Мало, очень мало, но для начала – достаточно. Все были местными, не считая троих испанцев.

Форнье стоял в первом ряду, справа. Он молчал и не посылал своим никаких сигналов, как себя вести. Перед ними лежала их родная земля – деревья, пастбище, долина, переливающаяся множеством оттенков зелени – земля любимая, но больше им не принадлежащая. По крайней мере до тех пор, пока на территории Франции остается хоть один немец в военной форме. Они это знали. Их семьи это знали. И неожиданно для самой себя Нэнси поняла, как подобрать ключ к их упрямым сердцам.

Она тщательно подбирала слова, но говорила простым языком: больше никакого бренди и сигарет, пока они не научатся обращаться с полученным оружием, не разработают отходные пути и не начнут заниматься стрелковой и физической подготовкой. И это не всё, что она может им предложить.

– Освобождение Франции не за горами, – звенящим, громким голосом объявила она. – Когда наступит этот день, мы должны быть готовы. Если вы не хотите принимать нас, наше оружие и наши деньги – как хотите, дело ваше. Можете оставаться здесь, и вас пристрелит первая же группа эсэсовцев, которую сюда пришлют. А я всё равно найду, кому пристроить все эти сокровища. Однако если вы начнете тренировочный процесс, то помощь получите не только вы. У кого-то остались семьи, жёны, дети, матери, которым сейчас очень нелегко одним, без вас?

Несколько человек кивнули.

– Я буду платить им пятьдесят франков в день за каждый день вашей тренировки. Первое занятие по обращению с оружием – через час. Если хотите, чтобы вашей семье было что есть, приходите.

Кто обречёт своих родных на голодную смерть из-за своей гордыни? Кто угодно, только не они. Всю следующую неделю они были послушными. Почти.

Когда она рассказывала им про тактику, они смотрели в небо и кивали. Когда она показывала, как собирать пулемёт «Брен», они украдкой перешептывались. Когда Нэнси погнала их на пробежку, они еле плелись. Днем в воскресенье, на тренировке по стрельбе, когда Нэнси демонстрировала технику двойных выстрелов, в пятнадцати сантиметрах над её головой просвистела пуля и попала в ствол дерева.

Она сделала выстрел в свою цель и только затем обернулась. Винтовка Форнье небрежно висела у него на локтевом сгибе. Впервые после драки он ей улыбнулся, но его улыбка не сулила ничего хорошего.

Тем вечером она собрала адреса и сказала, что они получат половину обещанных денег. На неё посыпались приглушённые проклятия.

– Мне передать твоей матери, что ты только что сказал? – спросила она юношу из Шод-Эга. Вопрос застиг его врасплох.

– Нет, капитан. – Он почесал за ухом и улыбнулся. – Если только вы не хотите, чтобы она пришла сюда и выбила из меня это всё.

Нэнси кивком всех распустила и вернулась к лесу, где Тардиват что-то шил из своих запасов шёлка, а Денден готовился слушать Би-би-си. Она плюхнулась на траву рядом с ним.

– Как думаешь, дорогуша, может, нам всё бросить и двинуть в Париж, выпить пару коктейлей, посмотреть шоу? Я приглашу тебя на танцы.

Она перевернулась на живот.

– Я бы с радостью, но ты же меня променяешь на первого симпатичного француза, которого мы встретим.

– Да, это правда. Французов я люблю, – мечтательно протянул он.

– Что мне сделать, чтобы они восприняли меня серьёзно, Денден?

– Просто делай своё дело, уважай себя и не беспокойся о том, что они думают. Это их проблемы.

Нэнси охватила чёрная ярость.

– В том-то и дело, Денден! Если они не будут тренироваться, не будут слушаться, то просто умрут. Сейчас же всё против нас. Если они будут воевать с немцами так, как сейчас, от них мокрого места не останется. И они погибнут, даже не причинив врагу никакого вреда. Ненавижу фрицев, но они отлично подготовлены. А эти… их просто в порошок сотрут.

– Да, это будет жалкое зрелище, – сказал Денден, потянув за рукоятку. Из динамика неожиданно полилась французская речь:

– Немцы – наши друзья. А настоящие враги каждого француза – предатели, которые не ценят миротворческие усилия немцев. – Денден взялся за ручку настройки частоты, но Нэнси остановила его. – Мы знаем этих проходимцев и преступников, которые воруют у вас еду и нападают на наших союзников по приказу коммунистов и вероломных англичан. Они – не настоящие французы. Помните: вам достаточно сказать только одно слово нашим друзьям, и их сотрут с лица нашей прекрасной земли. Жёны и матери Франции, дочери Франции, эти мужчины оставили вас в одиночку бороться с трудностями, а сами спрятались в тени. Позвольте нам защитить вас. Позвольте нам биться за вас.

– Вот уроды, – сказал Денден, убавляя громкость. – А эти парни и в самом деле недалеко ушли от того, что про них говорит пропаганда.

Тардиват оторвался от шитья.

– При всем уважении – да, вы обеспечили нас оружием, но эти люди пришли сюда воевать. А вы хотите, чтобы они ходили в школу.

– Они не смогут воевать, не научившись, – отрезала Нэнси. – Нам нужны подготовленные бойцы для реальных операций в период, когда Францию начнут освобождать. Мы не можем просто так терять людей и оружие, выпуская их на прогулки веселья ради.

Тардиват обрезал нитку и многозначительно, очень по-французски пожал плечами.

– Вы прошли обучение. Покажите им, что это даёт, и, возможно, они тоже захотят научиться. Форнье – хороший человек. До войны он был солдатом, но его никогда ничему не учили – он знает только, как вывести сто человек на поле и стрелять по людям, одетым в другую форму.

– Имеешь в виду – дать им возможность попробовать, ощутить вкус освобождения? Разжечь аппетит?

– Дать им лёгкую закуску, чтобы они почувствовали солёный привкус атаки, – улыбнулся Тардиват.

– Ты не можешь так рисковать, Нэнси! – выдохнул Денден.

– Но если взять маленькую группу… – Она снова села. – Денден, откуда транслируют этот бред?

– Где-то совсем рядом. Я бы предположил, что из Шод-Эга.

– Надо будет осмотреться завтра в городе, пока буду разносить деньги и выбирать место для следующего десанта. – Денден сжал губы, но спорить не стал. – Тарди, ты не дал мне своего адреса. Я передам жене твою зарплату.

– Это необязательно, – покачал он головой.

– Я же не ворвусь к ней с криком: «Здравствуйте, я британский агент». Я всё сделаю тихо.

Он продолжал прятать взгляд.

– Не в этом дело, капитан. У моей жены есть всё необходимое.

– Что ж, отлично. – Нэнси снова легла на траву. За всё это время поспать ей почти не удавалось, и она уже начала привыкать, что теперь кроватью ей служит французская земля. Пока она думала о том, что говорили по радио и что сказал Тардиват про разжигание аппетита аперитивом, в голове у неё зародился план. Возможно, сегодня она, наконец, хорошо выспится.

30

Обойдя лишь половину адресов родственников маки и раздав им деньги, Нэнси сияла. Во-первых, езда на велосипеде по лесным тропинкам дала ей время подумать, а во-вторых – боже, какой это всё-таки подарок – побыть в женском обществе.

И в сельских домах, и в самом Шод-Эге её встречали как старого друга. В каждом доме она говорила, что родственники могут гордиться своим сыном или мужем, его смелостью, его желанием воевать за свободу, и в ответ получала улыбки и объятия. Провожая её до двери, все старались дотронуться до руки или взять её ладонь. Понятно, что объяснялось такое отношение только войной – в мирное время ни одна француженка в сельской местности не будет настолько расположена к незнакомке. Нэнси понимала, что служит всего лишь посредником, связным между родными и их мальчиками в лесах, но эта роль её никак не обижала.

Ей удалось выяснить полезную информацию почти про всех, кто жил на плато. У одного были слабые лёгкие, другой влюбился в девушку из соседнего города, а та не захотела становиться женой фермера. Третий любит птиц, а четвёртый – прекрасный рыбак. Жан-Клер любит горы и до войны тратил всю свою зарплату автомеханика на путешествия в Альпы. Она отсчитывала маленькие кучки купюр прямо в руки этим голодным людям, играла с детьми и флиртовала со стариками и юношами, которые изо всех сил старались сами справляться с большим объёмом работ на фермах.

Добравшись до Шод-Эга, она успела разузнать что-то про большинство из них. В городе ей оставалось посетить ещё два дома, и во втором жила престарелая мать того самого юнца, который костерил Нэнси днём раньше. Старушка сухо и вяло пожала Нэнси руку и представилась как мадам Юбер. На кухню она дошла еле-еле, но Нэнси показалось, что за время разговора та помолодела лет на десять.

– Будьте осторожны в городе, мадам Уэйк, – сказала она, пристально смотря на Нэнси из-за ободка чашки. – Мне кажется, немцы начинают проявлять к нам повышенное внимание.

– Почему вы так думаете? – поинтересовалась Нэнси.

– Мэр больше не чистит пальто, а жандарм стал слишком много пить. Они на нервах. В городе стало больше бензиновых автомобилей, а в них сидят незнакомые мужчины в незнакомой форме. Нервные мужчины, бензин и незнакомцы – на мой взгляд, речь идёт о гестапо. Вы так не считаете?

– Просто, кроме вас, мне больше никто ничего не говорил, мадам, – ответила Нэнси.

Мадам Юбер махнула рукой.

– П-ф-ф, они же не сидят целыми днями у окна и не пялятся на площадь с вязанием в руках, как я.

Логично.

– Спасибо, что предупредили. – Нэнси рассматривала спокойное морщинистое лицо мадам Юбер. – Большинство людей боятся разговаривать о гестапо.

Мадам Юбер пожала плечами.

– Я уже слишком стара, чтобы бояться, а мой сын – ещё слишком юн. А вот городские мужчины слишком стары, чтобы воевать, и слишком богаты, чтобы терять своё, – вот они и боятся. Они петушатся и сотрясают воздух, ругая фрицев в кафе на площади, а потом едут в Монлюсон и нашептывают доносы в знакомое нацистское ушко, помогают им потихонечку. Как Пьер Франгро. Его матери – упокой, господи, её душу – было бы очень за него стыдно. Он подарил немцам поле, которое она оставила ему в наследство, и они на нём построили радиопередающую станцию, и теперь транслируют это… эту дрянь прямо к нам домой. А какая это отличная земля! Он им душу продал.

Нэнси заметила передатчики по дороге сюда, и у неё слюнки потекли от одного их вида.

– Мадам Юбер, нас с вами свели небеса. Я хочу кое-что сделать с этой станцией. Насколько хорошо вы знаете тот участок?

Когда мадам Юбер встала, чтобы принести бумагу и карандаш, от её неуверенной походки не осталось и следа. Сияя улыбкой, она разметила близлежащую территорию, нарисовала, где проходят рельсы и какие дороги ведут к вокзалу и от него.

– Я мимо хожу каждый день. Это на самом краю города. Там всегда как минимум шесть охранников. Колючая проволока, прожекторы стоят здесь и здесь. Сигнал у них сильный, генератор расположен здесь.

Нэнси рассматривала схему на отполированном до блеска столе.

– Мадам Юбер, вы просто божий дар.

Пожилая женщина с довольным видом расправила вязаную салфетку, лежащую между ними.

– Не хотели бы вы познакомиться с моим двоюродным братом Жоржем? Он помогал строить здание станции, и он ненавидит немцев. Ему можно доверять.

Если по району кружит гестапо, сейчас точно не лучшее время для новых друзей, но Нэнси понравилась эта женщина, понравилась невероятно.

– Да, я буду рада.

– Тогда приходите завтра в обед, мадам Уэйк. Он будет здесь. Он очень грустит из-за того, что уже слишком стар, чтобы вместе с моим Жоржем и с вами быть сейчас на плато. Но он будет счастлив, если сможет вам помочь.

Нэнси снова оглядела аккуратную, скромную обстановку в доме.

– Вы уверены, что не боитесь за своего мальчика?

Мадам Юбер перестала улыбаться.

– Я лучше буду бояться за него и гордиться, чем знать, что он в безопасности, и презирать его. Поэтому я рада, что моя подруга, – она постучала по схеме, – умерла в тридцать седьмом и не узнала, что её сын – трус.

Нэнси изучила близлежащую территорию, а Жорж оказался подарком судьбы. На следующий день, возвращаясь в лагерь, Нэнси составила план. Они выдвинутся вечером. Доехав до лагеря, она спрятала велосипед в полуразрушенном амбаре для сена на краю поля и подошла к бойцам, со скучающим видом жующим ужин.

– Мне нужно пять человек.

– Зачем? – спросил один из них.

– Ты не в ресторане, и я тебе не предлагаю выбрать по меню, Жан-Клер. Я скажу, зачем, когда ты вызовешься.

Тишина стояла так долго, что Нэнси начала ощущать её физически.

– Я пойду.

Тардиват, вор парашютный. Благослови его душу, господи.

– Мы тоже, – подал голос Матео, один из испанцев. – Мы ваши должники.

Братья пришли вместе с ним. Нэнси удивилась. С момента того инцидента у воды они держались от неё подальше, да и в Испанию она не ездила, денег их семьям не передавала. Она протянула руку, и Матео её пожал. Родриго и Хуан последовали его примеру.

– А есть здесь французы, желающие воевать с фашистами? – спросила Нэнси, подняв бровь.

Это было попадание в десятку. Все зашевелились, но Форнье успел первым.

– Я пойду.

– Посмотрим, на что вы способны, капитан, – сказала она, оглядев его с ног до головы. – Я так понимаю, вы намеренно промахнулись на днях?

– Конечно.

Она протянула ему руку, и он пожал её, но так, словно боялся чем-то заразиться. Нэнси положила руку ему на плечо.

– Ваша младшая сестра рассказала мне вчера, что вы можете и в ласточку в небе попасть. Значит, вы – наш снайпер.

Она отвела их в сторону и подробно рассказала про свой план, затем показала схему мадам Юбер и её брата Жоржа.

– До выхода каждый из вас должен будет нарисовать план объекта по памяти. Не сможете – я вас не возьму, и вам придётся остаться дома с остальными маленькими мальчиками. У вас один час.

Она бросила карту им под ноги. Матео нагнулся и поднял её, а она ушла собирать вещи. По дороге её нагнал Денден.

– А ты не хочешь, чтобы я пошёл с вами, Нэнси?

– Ты слишком ценный кадр, – покачала она головой.

– Хорошо, потому что я терпеть не могу всю эту беготню и стрельбу. – Он притворно затрясся.

– Если у нас всё накроется медным тазом, сообщишь в Лондон и пойдёшь к Гаспару. Возможно, у тебя лучше получится найти с ним общий язык.

– Это очень сильно вряд ли, но я постараюсь. Однозначно предпочёл бы, чтобы ты не умирала, – толкнул он её в бок, не вынимая рук из карманов.

– Я тронута.

Она остановилась и посмотрела на часы. Самое время что-то съесть и, возможно, поспать минут двадцать до экзаменовки.

– Нэнси, а откуда ты знала, что испанцы вызовутся? – спросил Денден, склонив голову. – Тардиват всегда готов, это предсказуемо. Он взял нас под крыло и верно оберегает, это очень мило. Форнье не мог себе позволить остаться, чтобы не потерять уважение. Но испанцы?!

– У них передо мной должок, – пожала плечами она. – А к чему ты клонишь, Денден?

– К тому, что ты, моя дорогая, сама тот ещё психолух. Из всей группы выбираешь именно ту пятёрку, у которой есть хоть какой-то военный опыт, но обставляешь всё так, словно выбор абсолютно случаен.

31

Дождь шёл не прекращаясь. Погодой Овернь больше походил на Англию, чем на Францию, и это было только начало. В сумерках грозовые тучи, словно облака пепла, нависли над потухшими вулканами, а в закатном небе то и дело сверкала молния. Пока они шли в сосновом лесу, вода булькала под ногами, но там, где росли дубы и буки, она громко билась о листья, создавая вокруг непрерывный гул.

Карту все выучили наизусть. Опыта работы с взрывчатыми веществами не было ни у кого, кроме Нэнси. Она раздала всем тротиловые шашки и дистанционные взрыватели и рассказала, как ими пользоваться. На этот раз они слушали очень внимательно. Даже Форнье подвинулся поближе и слушал, как поджигать трубку и где установить взрывное устройство, хотя ему как снайперу возможность поиграть со взрывчаткой не светила.

Как только лагерь остался за спиной, что-то вдруг изменилось. Появилось какое-то новое ощущение – и в атмосфере, и у Нэнси в крови, и поначалу она не могла для себя его определить или узнать. Ей вдруг вспомнилась ночь на Пикадилли, когда она, накрасившись и надев своё лучшее платье, предвкушала предстоящие часы в компании друзей и шампанского и планировала бедокурить на всю катушку. Значит, вот что это за чувство – радостное возбуждение, ожидание. Остальные были охвачены им же.

Когда почти совсем стемнело, они свернули с широкой тропы и пошли через густые заросли. Закрытая территория радиовышки находилась на краю города, и, несмотря на ненастье, существовал риск встретить в лесу кого-то из жителей.

Волосы у Нэнси полностью вымокли, и вода холодными струйками стекала сзади по шее. К счастью, они шли по ровной поверхности, грязи не было, а дождь заглушал все звуки их передвижений. Вокруг пахло свежестью и новой жизнью. Увидев сквозь деревья прожекторы радиостанции, Нэнси подняла руку. После разговора с мадам Юбер она дважды проехала мимо территории на велосипеде – оба раза в одежде обычной француженки, с верёвочной сумкой на руле – и улыбалась охранникам.

Её информатор, безусловно, отличалась цепкостью взгляда. Как она и предупреждала, охранников было шестеро: двое у входа, двое патрулировали периметр отдельно друг от друга, и ещё двое находились внутри здания. Сама вышка – рассекающее небо хитросплетение стальных трубок – стояла на трёх железобетонных опорах. Основное здание можно было условно разделить на три части: генераторная комната, комната, где находилась передающая установка, и пара кабинетов с гаражом.

Маки – тоже вшестером – стояли под дождём и смотрели на лежащую перед ними огороженную территорию.

– Готовы? – спросила Нэнси.

– Да, – ответил каждый из них. Никто не иронизировал и не закатывал глаза. Сейчас они походили на борзых псов, рвущихся с поводка.

План был простой. Форнье занимает позицию, присмотренную для него Нэнси, в ста метрах от станции. Его задача – прикрывать их спины и ликвидировать подкрепление со стороны городских казарм, если оно появится. Если же всё пройдет спокойно, он просто просидит всё время на дубе, вымокнет насквозь и будет наблюдать за тем, как они разнесут территорию, в роли безучастного свидетеля. Немцы и понять не успеют, что к чему, – а маки уже скроются в лесах. План хороший, но маловероятно, что всё случится именно так. Инструкторы вбили Нэнси в голову, что ничто никогда не идёт по плану.

Матео, Родриго и Хуан должны будут нейтрализовать охранников, патрулирующих периметр, и разместить взрывчатку на трёх железобетонных блоках в основании радиобашни. Нэнси и Тардиват тихо расправятся с двумя охранниками на воротах, а затем либо проберутся в здание и оставят там взрывчатку, либо разобьют окна комнаты с генератором и передающим устройством и бросят внутрь гранаты, чтобы уничтожить оборудование. Что может пойти не так?

Всё что угодно. Но именно ради этого она и тренировалась, этого и хотела. Она вспомнила безымянного еврея, которого хлестали на улице в Вене, мальчика с разлетевшимися по камням марсельского Старого квартала мозгами. Это – за них.

– На позицию, Форнье, – скомандовала она.

Он перебросил винтовку через плечо и исчез в темноте. Прошло пять бесконечных минут, и они услышали тихий свист – условный сигнал, что он на месте. Нэнси посмотрела в бинокль – патрулирующие периметр миновали ворота. По их виду можно было понять, в каком они настроении, – промокшие капюшоны висят на плечах, воротники подняты, головы опущены. Время от времени они бросали завистливые взгляды на более удачливых коллег, стоящих у ворот в своих кабинках. Так, они вышли за пределы освещённого участка у ворот.

– Матео, вперёд!

Трое испанцев растворились в темноте.

Нэнси стала ждать. У ребят было пять минут. Пять минут, чтобы вырубить охранников и прорезать выходы в заборе. Потом она и Тардиват займутся охранниками на воротах. Сердце билось как сумасшедшее. Территория осветилась вспышкой молнии, и по горам эхом прокатился длинный раскат грома.

– Тарди, нам пора.

Он направился к северной части объекта, она – к южной. Ливень был им очень на руку. После каждой вспышки молнии становилось ещё темнее. Дождавшись следующего раската грома, она перебежала дорогу, пригнувшись и не сводя глаз с солдат. Вдруг с запада раздался крик. Он длился всего одно мгновение, стрельбы не было. Охранники на воротах его услышали, схватились за винтовки и вышли из кабинок. Нэнси была уже на границе освещённого участка. Ей было хорошо видно лицо ближайшего охранника. По его бледным щекам стекала вода, из-под каски виднелись потемневшие от влаги светлые волосы.

– Что происходит? – спросил он.

Ответом ему был только дождь. Мигая, он вглядывался в темноту. Нэнси, пригнувшись, забежала ему за спину с ножом в руке.

На северной половине Тардиват вышел из темноты, обхватил другого охранника за шею и перерезал ему горло. Нэнси метнулась вперёд, но, ведомый каким-то инстинктом, стоящий перед ней охранник повернулся и увидел её. Глаза у него были тёмно-синие.

Она заколебалась лишь на мгновение, и этого времени хватило, чтобы он отразил удар, ударив винтовкой ей по запястью. Нэнси двинула ему в челюсть левой рукой, но потеряла равновесие и упала. Охранник подмял её под себя, обхватил её руку с ножом и приставил к горлу. Он был сильнее – Нэнси чувствовала, как сталь всё сильнее давит на кожу. Ещё один удар молнии – она взглянула ему прямо в глаза. В них отразился шок – он понял, что прижимает нож к женской шее. Ему было ещё страшнее, чем ей.

Снова загремел гром. Она не слышала, как щёлкнула винтовка Форнье, зато почувствовала, как у немца расслабились конечности, и ей на лицо полилась его кровь. Тардиват подбежал, когда она уже выбралась из-под его тела и встала на ноги. Пригнув головы, они прошли через ворота и бросились по траве к зданию. Неожиданно открылась дверь, и они вжались в цементную стену. Немецкий офицер вышел на крыльцо и, моргая, всмотрелся вдаль, держась за кобуру. Молния осветила территорию, и он вздрогнул, увидев тела охранников.

– На нас напали! Зови подкрепление! – закричал он, забежав назад.

Из гнезда Форнье раздался ещё один выстрел, на этот раз не в унисон с громом. Немец рухнул на спину прямо в коридоре. Нэнси отлепилась от стены, перешагнула через его тело и пошла налево, в генераторную. Там воняло маслом и стояла уродливая тёмно-зелёная железная махина, вся увитая толстыми трубками, похожими на мышцы, и ведущая сама с собой тихий прерывистый разговор.

Закрыв за собой дверь, Нэнси испытала настоящее наслаждение. В тренировочном лагере им показывали, куда закладывать взрывчатку в подобных генераторах. Она взяла три тротиловые шашки по полкилограмма, заложила их под днище, взяла зажигательную трубку на четыре минуты и сжала кончик. Время пошло.

С улицы донёсся звук взрыва, который никак не спутать с громом. Оглушительный удар, грохот подорванного бетона, взлетевшего в воздух и ударившего в стену, металлический лязг – огромная вышка заколебалась, и здание задрожало. Из-за закрытой двери доносился чей-то голос, выкрикивающий в телефон приказы. На улице слышались выстрелы. Она подняла голову, подтащила стул и подпёрла им дверь, а затем разбила окно. У неё ещё оставалось три минуты.

Не успела она разбить стекло, как внутрь влетела пуля и отскочила от металлического каркаса генератора. Нэнси тут же пригнулась, закрывая голову, и услышала, что пуля застряла в стене над её головой. Она решила рискнуть. Выключила свет, натянула на руки толстые шерстяные рукава, чтобы не порезаться, и выпрыгнула из окна под пронзительный визг следующей пули. Снаружи прогремел второй взрыв, и снова послышался лязг металла. Две из трёх опор разрушены. В свете молнии она повернулась и увидела, что вышка накренилась, стоя теперь на одной оставшейся опоре. Времени мешкать больше не было. Она побежала на юг, в направлении дыры, которую Матео должен был проделать в заборе.

Две минуты. Молния. Она увидела искомую лазейку и кинулась к ней, но кто-то набросился на неё сзади, и она упала. Извиваясь, она пыталась отбиться ногами. Это был второй охранник – он был старше, тяжелее и явно сильнее.

Она достала нож, но он молниеносно ударил её по запястью, выбив его из руки.

Одна минута. Чёрт.

Он неуклюже распластался поверх её тела, схватил за горло и отстранился, когда она попыталась дотянуться до его глаз. Дышать становилось все труднее, и в глазах начало темнеть. Бейся, Нэнси. Она попыталась ударить его в живот, но толстый мундир служил ему надёжной защитой.

Тротил в генераторном помещении взорвался с такой силой, что под ними затряслась земля. Охранник ослабил свой хват и под ударной волной склонился ниже. Теперь он был в зоне досягаемости. Этого шанса она и ждала.

Торцом ладони Нэнси ударила его ровно туда, куда и планировала, – в трахею. Он даже не успел закричать, только выдохнул, скорчившись от шока и боли. Она столкнула его, и прогремел ещё один взрыв – от закладки Тарди в комнате с передатчиком. Из разбитых окон повалил дым, языки пламени облизывали то, что осталось от крыши. За спиной взревел мотор, и, повернувшись, она увидела старый армейский автобус, который ехал по траве прямо на неё. Она достала револьвер.

– Капитан! Залезайте! – Она услышала знакомый испанский акцент.

С пассажирского сиденья к ней протянулась рука. За рулём сидел Тардиват. Дважды её просить не пришлось. Схватившись за запястье Матео, она встала на колесо, и он втянул её внутрь.

Тардиват переключил передачи и под обстрелом выехал за ворота. Там он выключил фары и дал по газам. За ними прогремел ещё один, последний взрыв. Нэнси побежала в конец автобуса и из заднего окна увидела, как оторвался последний стальной канат и радиовышка упала прямо на одноэтажное здание, превратив его в руины и перекрыв проезжую часть.

Тарди снизил скорость и снова включил фары, чтобы подобрать Форнье, который с радостным криком бежал по склону, размахивая винтовкой. Они захватили его, Тардиват набрал скорость, и автобус исчез в грозовых облаках.

32

Состояние автобуса после обстрела оставляло желать лучшего – он вздыхал и стонал, а у начала последнего подъёма к лагерю и вовсе сдался. Они спихнули его с дороги, забросали ветками и до дома добрались уже пешком. Ливень прекратился. Оставшиеся маки, как заботливые родители, ждали их под брезентовыми навесами, с которых капала вода.

– Эй вы, черти! Мы дома! – крикнул Форнье. – Все!

В ответ раздались радостные вопли. Воодушевление Форнье растопило атмосферу страха и сырости. Денден чуть не задушил в объятиях Нэнси. Все стали жать друг другу руки, хлопать по спине, испанцев трепали по волосам и били по плечам. Они выглядели очень счастливыми. Форнье достал из своего личного тайника ящик вина и под аккомпанемент дождя снова и снова рассказывал, как всё происходило, а остальные слушали, выпучив глаза.

Нэнси пила вино и смотрела на всё распалявшегося Форнье. Рассказчик из него был замечательный.

– Я держал её на мушке, ребята, но они постоянно перемещались, да ещё деревья заслоняли обзор – я вообще ничего не мог поделать! – И он в лицах изобразил, как всматривается в темноту, стирая с глаз струи дождя. – И я такой думаю: «Чёрт, её же сейчас задушат, а ведь она только-только начала мне нравиться. Сейчас этот толстый фриц её задавит до смерти». – Он сделал паузу, чтобы аудитория успела посмеяться. – И тут – бах, прямо у неё за спиной взрывается генератор. Фриц слегка опешил, и тут – бах, она его бьёт, как чёртова кобра! Честное слово. Правой рукой ему по шее, и он готов! – Тут раздались одобрительные вопли. – Она одним ударом этого крупного немца уложила. Я думал, у него сейчас голова отлетит и по дороге покатится – бэм, бэм, бэм…

Все смеялись. Форнье выставил вперёд руки, в одной из которых держал бутылку, и посмотрел справа налево. Они все подались к нему, и он заговорил чуть ли не шепотом.

– Я думал, это было жёстко, – показал он на след от ожога на щеке, который она оставила ему окурком, а потом снова закричал, как комик со сцены: – А выходит, это был просто нежный поцелуй!

И все загалдели и стали поворачиваться к Нэнси. Форнье поднял бутылку, показывая на неё.

– Так что, мальчики, делайте уроки! Капитан Уэйк!

Они все подняли свои кружки и котелки, и Нэнси тоже подняла свою полупустую бутылку, принимая комплименты.

– Эй, Денден. Как думаешь, теперь нам лучше будет слышно «Радио Лондон»? – спросила она.

– Не сомневаюсь!

Он включил его и продемонстрировал отсутствие помех. По счастливому совпадению в эфире звучал новый гимн маки. Половина юношей вскочили на ноги, обнялись и стали крутиться вокруг друг друга. Нэнси не могла понять, танец это или борьба. Наверное, они и сами не смогли бы ответить. Она посмотрела на них несколько минут и вышла из-под брезента. Воздух после прошедшего ливня был прохладным и свежим. В небе висел растущий месяц. Она посмотрела на свои руки.

– Вы впервые убили человека? – спросил Тардиват, тоже отошедший от толпы.

Смысла врать не было. К тому же она его должник – это он привел её сюда, он соврал Гаспару, чем спас ей жизнь, он первым вызвался пойти на задание.

– Да, впервые. Знаешь, в Марселе меня муж каждый понедельник возил на маникюр. Сейчас он бы не узнал мои руки.

Тарди выдохнул пар в прохладу ночи.

– Было страшно?

Она задумалась, прежде чем отвечать.

– Нет. И даже когда думала, что сейчас умру сама. Почему-то я была рада… рада, что борюсь. Все так быстро произошло, я злилась на себя. Злилась, что уронила нож, что долго колебалась с первым охранником. Но это был не страх. Это был восторг, – да, вот правильное слово. Господи! – Восторг. Это же ненормально, Тарди, да?

Он снова важно пожал плечами.

– Мы на войне. Здесь нет ничего нормального. Будешь вести себя нормально – тебя убьют. В норме люди пытаются сотрудничать, договориться. Кому это надо? – Он спохватился и глубоко вздохнул. – У вас был хороший план – так расположить взрывчатку на блоках, что первые взрывы выманят охранников из здания, а последний уронит вышку на дорогу. Хороший план. Нам всем стоит быть благодарными, что вы так увлечены своей работой.

Она хотела поспорить. Да, планирование и выполнение задания – это… здорово, без сомнений, но вот убийство… Она хотела сказать, что ей совершенно не понравилось убивать. Она рада, что осталась в живых, и – да, всё это было очень здорово, но какому человеку понравится убивать? Только тому, кого она хочет стереть с лица земли. У неё закружилась голова.

– Нэнси-и-и-и! – послышался голос Дендена, бредущего во тьме с бутылкой в руке, и Тардиват испарился в лесу, прежде чем она успела что-нибудь сказать. – Нэнси-и-и!

Она пошла к нему.

– Я здесь, дурачок. Ты хочешь всю немецкую армию сюда созвать?

Денден шёл, запинаясь и хихикая.

– Это полная победа, дорогая, – обнял он её. – Хочешь подурачиться?

Она доверяла ему, но свеситься с выступа, обвязавшись верёвкой, другой конец которой привязан к каштану в шести метрах от края, – это казалось не дурацкой, а совершенно сумасшедшей затеей.

– Ты хочешь, чтобы мы повисли на краю этой скалы? – спросила Нэнси.

Денден тянул за свою верёвку.

– Дорогая, клянусь тебе, ты и сама очень хочешь повиснуть, просто ты пока об этом не знаешь.

Удовлетворившись качеством узла на своей верёвке, он взял её за руку и подвёл к самому краю обрыва. Её верёвка всё ещё казалась не особо туго затянутой. Было темно, но Денден рассмотрел выражение её лица.

– Нэнси Уэйк, пока ты напивалась дешёвым шампанским в дешёвых барах, я натягивал верёвки для выступлений воздушных акробатов и канатоходцев. Их было с тысячу. Доверься мне. Просто иди, пока не дойдёшь до самого края, встань спиной и откинься назад, насколько сможешь. Это восхитительное ощущение.

И он подал пример: упёрся ногами в обрыв, схватился за верёвку и упал в тёмную бездну.

А почему бы и нет? Нэнси встала спиной, расставила ноги и отпустила тело. Спину и голову тут же потянуло вниз под действием силы притяжения. Верёвка натянулась, комфортно удерживая её на весу. Она поняла, о чём говорил Денден, – удовольствие было абсолютно реальным. Она немного ослабила верёвку, откинувшись чуть дальше и согнув спину, а затем рассмеялась – глубоким клокочущим смехом, идущим откуда-то из ступней и сотрясающим всё её тело. Бездна тянула её вниз, ветер трепал по лицу волосы, но кого волнует, чего хочет бездна? Сила притяжения подчиняется капитану Нэнси Уэйк.

– Я никогда не пила дешёвое шампанское, Денден, но ты был прав, мне это нужно сейчас.

Денден высвободил одну руку, поднял в воздух ногу и стал раскачиваться из стороны в сторону.

– Это мой любимый цирковой трюк. Всегда, когда я сгорал от ненависти к своей грешной натуре – а это случалось каждый раз, когда меня влекло к какому-нибудь мальчику, то есть каждый день без исключения, – я шёл и вис на верёвке. Без страховки. После этого, побывав на грани, я снова чувствовал себя живым.

– Ощущение, что ты всему миру говоришь «да пошёл ты!», – сказала Нэнси и ухнула, слушая во тьме эхо собственного голоса. Это её развеселило, и она засмеялась.

– Так и есть! И пусть тебя не мучает чувство вины, Нэнси, даже если тебе придётся собственными руками убивать этих ублюдков. Не забывай это ощущение! Это чувство выхода за грань помогает выжить. Да, мне нравится спать с мальчиками, а мне все говорят, что так нельзя. А тебе все говорят, что тебе надо сидеть дома, что это у мужчин должна бурлить кровь, это в них есть воинственный дух. Да пошли они все. Оседлай свой гнев и никогда не позволяй, чтобы тебя за него стыдили.

– Спасибо, Денден! – Он понял. Он понял, каково это – быть ею. Она тоже отпустила одну руку, и её зашатало. Когда удалось вернуть равновесие, Нэнси почувствовала прилив удовольствия. – Но когда ты говоришь такие вещи, ты становишься похож на доктора Тиммонса, разве нет?

– Ах ты злющая ведьма! – застонал он. – Меня ещё никто в жизни так не оскорблял.

И их смех эхом разнёсся над бездной.

33

Не успела она в полном изнеможении – но от этого не менее триумфально – войти в лагерь, лечь и закрыть глаза, как её снова разбудил Денден.

– Нэнси, тревога! Пойдём!

Влезть в одежду и сапоги оказалось невероятно сложно. Это не похмелье – нет, нет, сэр, просто недосып, вот и всё… но почему так ярко светит фонарь? А в лагере тихо, слишком тихо. Что происходит, чёрт возьми?

– Нэнси!

– Господи, да иду я.

Она вышла из палатки и увидела, что Денден уже идёт в лес в направлении горячего источника и зовёт её за собой. Она проверила кобуру и пошла за ним. Может, Форнье поймал шпиона и хочет, чтобы она помогла его допросить. Или Денден решил, что допрос пора прекратить… Мысли крутились в её сонной голове, пока она шагала по тропе. Послышались ещё чьи-то голоса. Слов не расслышать, но тон угадывался – расслабленный, даже счастливый. Так в чём же тогда..?

Она свернула на открытое место и увидела старый автобус, который они угнали вчера вечером.

– Мы же оставили его вчера внизу! Каким образом он оказался наверху?

Здесь собрались все маки, включая Форнье, испанцев и Тардивата. Все были грязны как черти, но невероятно довольны собой.

– Мы его сюда затолкали! – с энтузиазмом доложил Жан-Клер.

Форнье вынул изо рта сигарету.

– Подумали, вам не помешает личное пространство, капитан. Мы его немного для вас обустроили.

Впервые он обратился к ней по её званию, и его тон не был оскорбительным. И впервые он сделал это на трезвую голову.

– Спасибо, – от души поблагодарила она.

Все ждали, пока она зайдёт внутрь, чтобы своими глазами увидеть через окна, понравится ли ей результат их трудов. Они убрали несколько рядов сидений, а оставшиеся сгруппировали так, чтобы сделать пространство более жилым. За водительским сиденьем появился импровизированный стол из ящика, вокруг которого полукругом были расставлены сиденья – здесь очевидно угадывалось место для приёма гостей. За этой зоной у окна появились полки в виде ящиков, поставленных друг на друга. Кто-то даже догадался сорвать цветов, засунуть их в пустую жестяную банку и поставить поверх этой конструкции. А в задней части они сдвинули два ряда сидений, соорудив нечто похожее на спальное место. Поперёк него лежала ночная рубашка, скроенная из длинных шёлковых полосок, и два сложенных одеяла.

Она взяла в руки ночную рубашку. Ткань была невероятно тонкой. Перекинув её через руку, она вышла наружу. Мужчины смотрели на неё, как нетерпеливые щенки.

– Чёрт подери, ребята, это фантастика!

Они загалдели и снова начали хлопать друг другу по спинам.

– Хорошо, пойдём готовить завтрак, – объявил Денден, потирая руки. – Дадим возможность капитану обустроиться.

Смеясь и толкаясь, как школьники по пути домой, большая часть мужчин отправилась в лагерь.

– Тарди? – окликнула его Нэнси.

Тардиват отделился от группы и вернулся к ней, опустив глаза. Она подняла руку с ночной рубашкой.

– Ты сшил её из моего парашюта. Тардиват, она прекрасна, но это же для твоей жены.

Нэнси приложила её к щеке и провела рукой по струящимся складкам. Он улыбнулся – так улыбается мастер, довольный, что его работу оценили.

– Как и всё, что я делаю, капитан, но она не сможет её надеть. Моя жена умерла в сорок первом. Я уверен, что она была бы рада отдать её вам.

К горлу подступил ком. Нэнси не могла вымолвить ни слова.

– Спасибо, – только и выдавила она.

На его лице отразились блики восходящего солнца.

– Пожалуйста, капитан. Всегда рад.

Он повернулся и пошёл наверх, не ожидая от неё никакого ответа. Нэнси смотрела ему вслед. Теперь они – Форнье и все его люди – принадлежат ей. Они пойдут за ней, они будут её слушать, а когда во Францию войдут освободители, она предоставит в распоряжение Лондона отряд тренированных и дисциплинированных бойцов и партизан.

Вкус победы должен быть сладким, но Нэнси ощущала какой-то мрачный привкус. Осознав, что крепко сжимает в руке ночную рубашку, она вспомнила момент, когда всё, чему её учили на тренировках, одержало над ней верх, и она нанесла тому немцу удар по горлу. Она закрыла глаза. Хватит. Это было необходимо. Если она хочет воевать наравне с мужчинами, ей придётся принять и последствия. Да, находясь в Лондоне, легко кричать, что надо убивать нацистов. Когда пришлось это сделать своими руками, все оказалось сложнее, чем она предполагала. Чёрт. Причина, из-за которой она возненавидела нацистов, заключалась в их презрении к человеческой жизни, в их жестокости. А теперь ей приходится учиться испытывать презрение к их жизни, не думать о том, что охранник, которого она убила, или тот, чья кровь после выстрела Форнье залила ей всё лицо, были самыми обычными людьми, у них были матери и жёны, и, возможно, они просто оказались втянутыми в процесс, сути которого и сами не понимали до конца. Но какая альтернатива? Напоить их чаем и проявить понимание? Отправить их домой, пожурив за то, что они вторглись на чужую территорию и убивают её жителей? Нет. Ей нужно вобрать в себя часть их жестокости. Ей нужно принести в жертву… что? Уголок своей души.

Что ж. Она согласна.

34

Майор Бём читал письмо от жены, когда в дверь его нового кабинета в Монлюсоне постучал Геллер. Ева писала, что все благополучно, дочь и щенок играют в саду их удобного нового дома на окраинах Берлина. Она была рада, что уехала из Франции и находится сейчас со своим народом. Она также выражала восхищение его трудом и своё желание увидеть его дома, когда все дела будут завершены. Он позавидовал ей. В Монлюсоне намечался интересный фронт работ, но здешнее население характером больше походило на восточных славян, чем на ярких и сообразительных марсельских диверсантов. Он ещё не успел понять, действительно ли местные столь глупы или это притворство. Когда их спрашивали про кочевые группировки маки, их лица принимали отсутствующее выражение. Нет, они никогда не слышали ни о чём таком, сэр. Чиновники хлопали глазами и обещали сделать всё возможное, чтобы помочь майору, но по каким-то причинам запрошенных документов и отчетов было практически невозможно дождаться.

Геллер положил ему на стол нож, и Бём стал его рассматривать.

– Я подумал, вам будет интересно на него взглянуть, господин майор. Его обронили во время нападения на радиовышку в Шод-Эге.

Бём отложил письмо.

– Свидетели были?

Геллер покачал головой.

– Выжило два человека, но они никого не видели.

– Использовался тротил?

– Да, господин майор.

Бём взял нож в руки, проверяя вес.

– Это кинжал Ферберна-Сайкса, Геллер. Обычно ими пользуются британские агенты, которых десантируют во Францию для воодушевления и координации отребья, скитающегося по горам.

Бём несколько раз взмахнул ножом в воздухе и одобрительно кивнул. Качественное оружие.

– Думаю, Геллер, пришло время показать французскому люду, что наше терпение имеет границы.

35

Иногда у Нэнси получалось забыть о войне. В эти считаные мгновения мозг от усталости отключался, и в голове блуждали странные проблески света – как и сейчас, когда она ехала на велосипеде по безлюдным дорожкам. В воздухе уже пахло поздней весной, а сквозь листву пробивался солнечный свет.

Парашютные десанты случались теперь каждую ночь, когда на небе ярко светила луна. И каждый день в лагеря, разбросанные по плато, лесным полянам и заброшенным фермам, приходило всё больше молодых людей. Она их обучала, показывала им, как учить друг друга, распределяла провизию и оружие и тихо кивала, когда они подходили к ней с планами мелких засад, краж и диверсий. На масштабные акции она не отваживалась, но и такие практические тренировки приносили ощутимую пользу. А Лондону остаётся только доверять ей и надеяться, что она не облажается до дня «Д». Не забывала она и о душепопечении – возила деньги семьям, обменивалась с ними новостями. И каждый день кто-то из маки спрашивал её, когда высадятся союзники. И каждый раз она отвечала, что скоро, и надеялась, что так оно и будет. Нэнси понимала, что только после их высадки они действительно смогут начать что-то делать всерьёз. А пока это всё – лишь подготовка.

Дорога поворачивала, и Нэнси сбавила темп, нехотя возвращаясь в реальность. Тардиват сказал, что поля к югу от реки подойдут для выбросок, и она поехала на них взглянуть. Спрятав велосипед неподалёку, в зарослях, она стала осматривать место. Да, вполне подходящее, если владелец согласится сделать вид, что ничего не знает. Померив площадку шагами, Нэнси насчитала семьсот квадратных метров. То, что надо. Рядом не видно телефонных проводов и кабелей, место достаточно хорошо прикрыто, но при этом и сигнальные огни с подлетающих самолётов будут видны. Что ж, недурно. К западу рельеф резко уходил вверх, в сторону Шод-Эга. Для самолётов эта высота, конечно же, не вызовет проблем, но сейчас ей нужно всё проверить и забраться наверх. Если из города есть удобные подходы к вершине, немцы могут заметить самолёты, прийти сюда и напасть на лагерь, пока её люди собирают контейнеры. А если склон со стороны города и вершина покрыты густым лесом, то стоит рискнуть. Во время выброски нужно будет просто поставить наверху пост наблюдения, который будет своевременно отслеживать фонари и другие следы активности в городе.

Она пошла наверх. По пояснице стекал пот. Может, пришло время поискать дополнительные тайники для уже имеющегося богатства? Некоторые их заначки уже напоминали сокровища Аладдина – столько там было оружия и амуниции. Надо будет отправить испанцев на поиски свежих укрытий – возможно, вдоль разработанных отходных путей. Или ещё лучше – обустроить несколько тайников, о которых будет известно немногим, в отдалении. Если немцы нанесут им жестокий удар, выжившие всегда смогут найти пистолет и пулю.

Когда рельеф сравнялся, она проделала тысячу шагов на юг и, не обнаружив там легкого подступа для немцев, развернулась, вернулась по своим же следам и продолжила идти на север до точки, где начинался резкий крутой уклон в сторону города. Да, отсюда подступ не легче – это ровно то, что нужно. А ещё с этой точки открывался вид на центр города. Если устроить здесь наблюдательный пункт, с него можно будет сигнализировать тем, кто принимает парашюты, если в центре начнется подозрительная активность.

Какое-то движение в городе привлекло её внимание. Что-то было не так, не похоже на обычные передвижения горожан. Она взяла бинокль и навела резкость на группу людей в серой форме, собравшуюся в центре базарной площади. Они немного разошлись, и она увидела, что между ними, на земле, лежат мужчина и женщина в гражданской одежде. Нэнси вцепилась в бинокль. Солдаты подтащили этих двоих поближе, себе под ноги. Женщина вывернулась, и стало очевидно, что она глубоко беременна. Мужчина бился и извивался. Услышать что-нибудь, кроме шелеста листьев вокруг, было невозможно, но было видно, что мужчина кричал, согнувшись пополам. Нэнси судорожно сглотнула – она знала их обоих.

Мужчина был из группы Гаспара. Он был в сарае, когда у неё с головы сняли мешок. Женщину она узнала тоже. Около двух недель назад к ней в городе подошла беременная девушка и сказала, что понимает, что ей не на что претендовать, потому что её муж не в отряде Форнье, но, может, мадам поможет ей чем-нибудь для ребенка? Нэнси дала девушке пятьдесят франков и пару плиток шоколада, зная, что Гаспар взбесится, если узнает, что она помогает семьям его людей. Имя девушки было Элизабет, а её мужа звали Люк.

Солдаты подтащили её к основанию креста на базарной площади и пытались связать ей руки за ним. Эсэсовцы. Люк стоял на коленях перед офицером в начищенных сапогах и кепке майора, о чем-то умоляя его. Тот поднял руку. Один из его солдат достал винтовку и примкнул к ней штык. К горлу Нэнси подступила едкая горечь.

– Нет. Нет. Они не смогут, – вслух сказала она.

Майор опустил руку, и солдат взялся за оружие. Но вместо того чтобы проткнуть живот привязанной женщины, он перерезал его штыком слева направо. Нэнси уронила бинокль, и её вырвало на траву.

Она не хотела больше смотреть. Но она должна. Кто-то должен увидеть это. Она вытерла рот рукой и снова взяла бинокль. Живот женщины был весь красный от крови, а у её ног лежала лиловая жижа. С плеча было сорвано платье, и было видно её белую шею. Она всё ещё была жива и исступленно мотала головой.

– Просто умри, – шептала Нэнси. – Пожалуйста, милая девушка, просто умри.

Люк валялся в ногах у майора и умолял его, сложив вместе ладони. У майора в руках был пистолет, и он направил его в голову Элизабет. Он что-то говорил.

Люк опустил руки. Офицер как будто бы его услышал. Рука майора дернулась. Через мгновение Нэнси услышала эхо выстрела – тихое, как хруст ветки под ногами. Элизабет дернулась. Люк не сводил с неё глаз, стоя на коленях и не двигаясь. Не двигался он и когда к нему подошёл офицер и выстрелил ему в затылок. Потом майор отвернулся и посмотрел на горы, и Нэнси представилась возможность увидеть его лицо.

Майор Бём. Он смотрел прямо на неё, улыбаясь той же самой приятной, немного снисходительной улыбкой, с которой он в Марселе выводил её из штаба гестапо в тот день, когда арестовал Анри.

Нэнси опустила бинокль и начала спускаться с горы к велосипеду. У неё подкосились ноги, и она рухнула под рябину. Грудь стиснуло, она еле дышала, голова кружилась.

Всё. Хватит. Хватит. Не думай об этом, думай о том, что это означает. Что сказал Бёму Люк? Что он предложил ему за то, чтобы Бём перестал пытать его жену?

Она вскочила на ноги. Ярость, чистая ярость погнала её вниз по склону, через поле, на велосипед. Ярость перенесла её через долину в горы. Ярость вела её все тридцать два километра до первого караульного поста Гаспара, преградившего ей путь на гору Муше.

– Мадам Уэйк, какой приятный сюрприз, – поприветствовал её охранник.

– Давай без любезностей, говнюк. Отведи меня к Гаспару. Немедленно!

Если бы у неё было время подумать, она бы поняла, что ничего хорошего из этого не выйдет. Гаспар наверняка слышал, что у людей Форнье теперь есть и «Брены», и тротил, и пластит, и они успешно применяют всё это на территории от Клермон-Феррана до Орийяка. Их успех с радиовышкой тоже явно был воспринят им как щелчок по носу, и всё вместе это никак не могло добавить ему желания её слушать. С другой стороны, у неё не было времени умасливать его. Она рассказала ему то, что видела.

– Вам нужно отсюда уходить, – сказала она ему посреди тошнотворной тишины, последовавшей за её рассказом.

Гаспар сидел у костра на ящике. Они подвесили над ним брезент, чтобы авиапатруль не заметил дым и не засёк их с воздуха. Это и наблюдательные пункты вдоль дорог – вот и все их меры предосторожности. Вокруг на открытой хорошо просматриваемой площадке грелись на солнышке почти семьдесят человек. В непосредственной близости были ещё несколько сотен.

Гаспар посмотрел на неё так, словно она предложила ему отправиться в город и обсудить ситуацию за рюмкой с Бёмом.

– Нет.

Твердолобый, тупой осел. Нужно сделать глубокий вдох. Объяснить ему такими словами, чтобы даже он понял.

– Люк был здесь, с вами. Он рассказал, где вы находитесь. Разве это не единственное, что захотело бы узнать гестапо? У вас есть четыре, максимум пять часов, Гаспар! – чётко и уверенно произнесла она. – Бём организует авиаудар по вашей позиции, а потом пришлёт наземные войска. Они уже в пути. Вам нельзя ждать. Если бы вы грамотно продумали отход…

– Я сказал НЕТ! – Гаспар хлопнул тяжёлыми ладонями по коленям. – Я не для того этих людей приводил в горы, чтобы они бегали от нацистов по каждой тревоге. И я знаю Люка десять лет. Он бы никогда нас не предал. Никогда. И сегодня мы здесь в такой же безопасности, как и вчера.

Нэнси сжала кулаки.

– Ты ничего не видел! Ты не видел, что они с ней делали! Он бы всё что угодно сказал, чтобы сберечь её хотя бы от лишней секунды этих мук. И я бы тоже! Они ей живот вскрыли.

Гаспар встал. Теперь они оба стояли на ногах и смотрели друг другу глаза в глаза.

– Он им соврал! – закричал ей в лицо Гаспар. – Фрицы только зря потратят бомбы и людей, придут на какие-нибудь обломки за много километров отсюда.

– Ты не можешь это знать! Бём сломал десятки людей.

Он прорезал ладонью воздух.

– Бред. Я не собираюсь оставлять это место, этот лагерь только потому, что вы думаете, что Люк мог выдать его местоположение, мадам.

Она схватила его за руку и постаралась контролировать свой тон.

– Что тебе стоит? Рассредоточь людей по горам. Уйдите отсюда на пару-тройку дней, и, если окажется, что Люк пустил их по ложному следу или вообще ничего не сказал, вы вернётесь.

Он окинул её презрительным взглядом.

– Я не понимаю, почему люди Форнье слушают вас, маленькую девочку. Как я смогу быть лидером бойцов, если буду говорить им бежать и прятаться каждый раз, когда будут появляться сплетни о том, что могут прийти немцы? Мы мужчины или кролики? Мы здесь для того, чтобы биться.

Нэнси с трудом сдерживалась, чтобы не закричать ему в лицо.

– Да, но в правильное время! Когда союзники высадятся во Франции, нам потребуются люди, чтобы атаковать немцев. А до этого времени нам нужно вооружаться, готовиться, тренироваться и сохранять свои жизни, пока они не потребуются.

Это было ошибкой.

– Я вам не марионетка для кучки лондонских империалистов! Я буду сам решать, как мне биться за свою страну! – Его люди кивали, соглашаясь. – Вы не превратите меня в послушного маленького английского солдатика с помощью горсти пуль и плитки шоколада. А теперь вали к себе в горы, к своей шайке кроликов.

И он ушёл.

– Люк рассказал им, Гаспар! – закричала она ему вслед. – Они идут! Ради бога, сделай что-нибудь.

Он не отреагировал.

36

Вернувшись в лагерь, Нэнси собрала в автобусе Форнье, Тардивата, Матео и Дендена и рассказала им всё.

– Да и чёрт с ним, – сказал Форнье, закуривая очередную сигарету. – Если он не хочет слушать, пусть фашисты делают с ним что хотят.

– Если бы речь шла только о Гаспаре, я бы сказал: да, конечно, пусть этот майор Бём съест его на завтрак, – покачал головой Денден. – Но вокруг него сотни людей разбросаны по холмам. Мы не можем позволить, чтобы Бём доел их на обед.

Форнье засопел и наклонился над картой, разложенной между ними.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы что-то сделали? Что?

Нэнси показала на подходы к горе Муше. Удивительно, что ещё несколько недель назад эти места были для неё лишь линиями на карте. Теперь в каждой из этих линий она видела знакомую дорогу, знала жителей в каждом доме, могла назвать имя каждого лояльного крестьянина и каждого предполагаемого осведомителя.

– Мы не можем подвергать себя риску. У немцев будет поддержка с воздуха, поэтому нам придётся скрываться от бомбардировщиков и штурмовиков, но будут ещё и наземные войска. Что мы будем делать с ними? С востока на гору не поднимешься, хороших дорог нет, поэтому, предполагаю, немцы отправят отряды со стороны Пиноля, Клавьера и Польяка и затем предпримут попытку окружить гору Муше. Эти войска мы и сможем замедлить, задержать их до темноты, дать людям Гаспара шанс скрыться в лесах или ускользнуть через Овер до того, как немцы полностью окружат гору.

Форнье ткнул пальцем в место севернее горы Муше.

– Эту дорогу я знаю хорошо. Там можно поставить несколько взрывных мин.

– Хорошо, – согласилась Нэнси. Тактика замедления вместо полноценных сражений – наконец Форнье начал мыслить, как партизан.

– Но мне придётся взять газогенератор, чтобы успеть вовремя, – добавил Форнье.

У них было всего три газогенераторных автомобиля, но он был прав. Она помолчала. Решение принято.

– Хорошо, возьми. Но хорошо его спрячь и возвращайся пешком. Следующую неделю дороги будут забиты войсками.

Она не отводила от него взгляд, пока он не кивнул, а затем повернулась к Матео.

– Мы возьмём на себя дорогу из Клавьера. Нам понадобятся гиды, хорошо знающие тропы в сторону Ле-Бессе, чтобы вывести людей Гаспара.

Она посмотрела на остальных, и они кивнули.

– Нужно сообщить фермерам. Тардиват, ты координируешь спасателей и обеспечиваешь приёмку тех, кому удастся вырваться. Нужно предоставить им укрытие в лесах и вывезти на фермы выше Шаваньяка необходимую провизию. И ты также займешься организацией мелких засад на маленьких дорогах. Пусть новички почувствуют вкус боевых действий, но позаботься об их безопасности. Денден, что бы ни случилось, не теряй свою радиоточку. Скажи Лондону, что нам нужны дополнительные медсредства и пластит.

Она свернула карту. Денден допил остатки чая.

– Чудесно. Начинаем операцию «Неблагодарные ублюдки».

Матео и Нэнси взяли с собой с десяток человек, включая Хуана и Родриго, и отправились на дорогу в Клавьер. Она рассчитывала найти искомую точку в трёх километрах от горы Муше, где на пастбищах вдоль дороги встречались старые деревья. Нэнси то и дело смотрела на часы. Она была уверена, что Бём отдал команду военным атаковать позиции Гаспара, не дожидаясь, пока новость об ужасе на базарной площади распространится и, возможно, повлечёт за собой последствия. Сколько требуется времени, чтобы подготовить войска к атаке, поставить задачи офицерам, привести в готовность технику и оружие? Полдороги туда она пыталась рассчитать это время, а вторую половину обещала себе, что больше не будет об этом думать.

Они выбрались на дорогу, когда солнце вошло в зенит, и уже через двадцать минут нашли место для первого этапа операции. Увидев дуб, достаточно высокий, чтобы перекрыть дорогу, она поцеловала его морщинистый ствол и скомандовала Матео взорвать его пластитом. Затем отправила двух разведчиков в направлении Клавьера, чтобы они смотрели за дорогой и не пускали на неё местных. На их роль она выбрала двух парней помоложе и заметила, как Матео провожал их взглядом, пока они не потерялись из виду за поворотом.

– Волнуешься за них, Матео? – спросила она, протягивая ему пластит и наблюдая, как он аккуратно наматывает заряд на толстый ствол.

– Нет. Мне двадцать три года, а глядя на них, я чувствую себя дедом.

– Почему?

Он вставил в заряд трубку и смял заглушку.

– Ложись!

Они отползли на безопасную дистанцию и улеглись в придорожной канаве, прикрыв головы.

– Потому что, – продолжил как ни в чем не бывало Матео, – я познакомился с винтовкой в шестнадцать и с тех пор так и не выпускаю её из рук.

– Может, было бы лучше познакомиться с девушкой? – ответила Нэнси, и он застонал. – Попроси, Жан-Клер даст тебе пару уроков. Его мама рассказывала, что он в каждой альпийской деревне оставлял разбитые женские сердца. И кажется, вполне доволен.

Он что-то ответил на испанском – скорее всего, нецензурное, – и раздался взрыв. Ствол дуба треснул, громко зашелестели листья, и огромное дерево упало, заставив землю содрогнуться. Нэнси подняла голову. Идеально. Дуб упал прямо поперёк дороги, полностью её перекрыв.

Она вылезла из кювета, расстегнула свой рюкзак и достала оттуда настоящую драгоценность – противотанковую гранату. Какого размера войско отправят немцы? Перед глазами у неё возник образ: волны артиллерийского огня, взрывы, свист пуль, кровь, а посреди этой неразберихи люди Гаспара, сгрудившиеся вокруг своих жалких построек.

Она ощутила на лице весенний ветер и вспомнила чувство, которое посетило её во время атаки на радиовышку. Кровь кипела, страха не было, но обострились все чувства. Что-то в этом было пугающе-восхитительное.

– Жан-Клер! Хватит глазеть на дорогу! Смотри, что делает капитан Уэйк! – выпалил Матео. Жан-Клер подпрыгнул, и Нэнси чуть не уронила мину, будь она неладна. – Разведчики просвистят, если что-то увидят, – продолжил Матео. – А ты смотри и учись.

И правда, смотри и учись. Нэнси искала, где лучше разместить гранату под упавшим стволом. Немцам потребуется применить тяжёлую технику, чтобы убрать этого монстра с дороги, и, как только они сдвинут ствол, граната взорвётся – если, конечно, они её не обнаружат раньше. Она легла на живот и заползла под ветки. Свежие листья путались в волосах. Это была граната Хокинса, которую далеко не бросишь, но зато этого зверя можно использовать для подрыва в самых разных ситуациях. У неё химический взрыватель, приводимый в действие давлением, так что она идеально подходит на роль мины для подобных ловушек. Нэнси положила гранату перед собой и стала подтягивать себя на локтях под спутанными ветками дуба в поисках места изгиба ствола. Нужно продвинуться ещё немного. Она посмотрела направо и налево, оценивая дистанцию до края дороги и пытаясь понять, хорошо ли будет скрыто место установки. Она осталась удовлетворена – граната лежала под стволом, но не в центре, а с краю. Так ствол не возьмёт на себя всю силу взрыва, а нанесёт ущерб транспортному средству, которое его сдвинет.

Она сняла предохранительную чеку и услышала треск ломающейся ветки. Ствол начал крениться в её сторону. Она схватилась за гранату одними пальцами и еле успела сдвинуть её с места, на котором через секунду оказался ствол.

Кровь застучала в ушах, и у неё дрогнула рука. Она ждала, задаваясь вопросом, мертва она или нет.

– Все хорошо, капитан? – услышала она голос Матео.

– Просто изумительно, – ответила она, стиснув зубы. Сделав глубокий медленный вдох, она крайне осторожно передвинула гранату на новое место и стала отползать, продираясь через ветки. Нервы были натянуты, как струна.

Матео помог ей встать, и она провела рукой по волосам, вытряхивая прутья. Вокруг было неестественно тихо, или она просто слишком сильно прислушивалась? В этот момент послышались шаги – к ним бежал один из юных разведчиков. Он летел так, словно его преследовал сам Гитлер.

– Дерево заминировано! – крикнула ему Нэнси. Он остановился как вкопанный и начал обходить дуб, не отрывая от гигантского дерева подозрительного взгляда, на случай если тот встанет на дыбы и атакует его.

– И? – сухо спросил Матео, когда мальчик наконец добрался до них.

– За два километра. Я думаю… я думаю… тысяча человек. С артиллерией, – выдохнул он.

– Ну не с шариками же и гирляндами им идти, малыш, – сказал Матео, закуривая.

– По позициям! – скомандовала Нэнси.

Они оставили Хуана в лесу, у поваленного дуба, а сами двинулись на восток и через полтора километра разделились. Родриго со своей командой ушёл на северные склоны, а Матео и Нэнси вместе с двумя французскими мальчиками – Жан-Клером и Жюлем – стали устанавливать самые простые проволочные растяжки.

– Жаль, что у нас так мало времени, – тихо сказал Матео, когда Нэнси снова полезла в рюкзак. Жан-Клер и Жюль смотрели на них. Нэнси ничего не ответила.

Матео взял у Нэнси пару ручных гранат, клейкую ленту и привязал первую к тонкому стволу молодого дерева у края дороги на уровне пояса. Больше он ничего не говорил. Нэнси привязала проволоку к другому такому же дереву на противоположной стороне дороги и вернулась посмотреть, как Матео закрепляет свой конец к петле боевой чеки гранаты. У него получилось это сделать очень аккуратно.

– Жан-Клер, ты и Жюль идёте и через двадцать метров устанавливаете ещё одну гранату точно так же.

Жан-Клер взял гранату, проволоку и ленты, и они вдвоём отправились выполнять задание. Она смотрела, как они привязывают растяжку на нужной высоте для грузовика. Даже зная место, было почти невозможно рассмотреть, где именно в тени натянута серая проволока. Когда Жан-Клер и Жюль вернулись, Нэнси обратила внимание на их осунувшиеся, сконцентрированные лица. А там, где их пальцы держались за пистолеты, на металле остались пятна пота.

– Мальчики, вы всё знаете, вы обучены, – тихо сказала она. – Вы справитесь. Становитесь на позицию.

Они кивнули, и у них заходили кадыки – проглотив страх и возбуждение, юноши полезли на пологий южный откос. Обучены, как же! Пара недель в группе из пятидесяти человек под её постоянными криками – это, конечно, не военная академия.

– Надеюсь, вы окажетесь правы, капитан, – сказал Матео, перелезая через низкий парапет, отделяющий дорогу от поля.

По эту сторону дороги прятаться было негде – только в сточной канаве на краю поля, за которой начинался лес.

– Почему? – спросила она, следуя за ним.

– Потому что, если вы ошиблись, мне придётся самому обезвреживать первую в жизни Жан-Клера мину-ловушку.

Нэнси была слишком напряжена, чтобы смеяться его шутке.

– Я не ошиблась, – сказала она и пошла вверх по склону и тут же остановилась, почувствовав в воздухе пульсацию. Через мгновение дошёл и звук – на дороге раздался взрыв.

37

Два часа потребовалось колонне, чтобы расчистить дорогу и двинуться дальше. Ожидание превратилось для Нэнси в настоящее мучение. Ей не терпелось действовать, сражаться, но, с другой стороны, каждая минута, которую немцы тратили на поиски ловушек, давал людям Гаспара лишнюю минуту на организацию защитных мер и ухода с плато. Она посмотрела на часы. Осталось всего четыре часа дневного света. Если они задержат колонну и она доберётся до вершины только к темноте, большинство бойцов Гаспара успеют уйти с горы.

Она откинулась на стенку канавы и стала считать вдохи, но тут же снова включилась, как только с запада донеслась пулемётная очередь. Через считаные мгновения раздался грохот миномётов и треск ружейного огня. Это была вторая часть плана. Хуану было приказано стрелять в колонну, как только они расчистят дорогу, и бежать. Если повезёт, немцы потратят ещё час на его поиски.

Через двадцать минут Хуан, задыхаясь, прыгнул к ним в канаву. Матео обнял его, и только по его порывистому вздоху было понятно, что ожидание оказалось нелёгким.

– Ну как? – спросила Нэнси.

– Парнишка был прав, – ответил Хуан. – Пехоты больше тысячи и вдобавок артиллерия. Ваша мина сорвала гусеницу у танка, которым они хотели сдвинуть дерево. Им пришлось её ремонтировать. Действовали все очень организованно. Когда стало похоже на то, что они почти готовы выдвигаться, я им устроил. – И он изобразил, как стрелял по ним из пулемёта. – Через две минуты они обстреляли мою позицию миномётами, так что я драпанул. – Ему не хотелось признавать, как сильно он впечатлён. – Это Ваффен-СС. Я ещё не видел таких войск в этом районе. Гаспару – всё самое лучшее.

Нэнси тихо и смачно выругалась. Только об этом они и мечтали – отборное войско, да ещё и в большом количестве. Она почувствовала запах черемши, машинного масла, почвы, пота. Они на подступах. Развернувшись в канаве, она положила руку на плечо Жан-Клера.

– Слушай, наша задача – не остановить их, а лишь замедлить. Мы хотим, чтобы они потеряли время на наши поиски. Мы пошумим, а потом испаримся, как дым, хорошо? – Она говорила тихо, чтобы её слышал только Жан-Клер.

– Хорошо, – ответил он.

Минуты медленно ползли одна за другой. Наконец Нэнси услышала приближающийся рокот моторов.

– Если кто-нибудь выстрелит до моей команды, я вас своими руками убью. Ясно? – громко спросила она.

– Да, капитан, – ответили они.

Гортанный гул дизельных двигателей становился всё громче. Нэнси выглядывала из-за длинной травы, закрывавшей канаву. Первым шёл лёгкий танк, за ним – две полугусеничные машины, тянущие за собой гаубицы. Чёрт. Гранаты на этом даже вмятины не оставят. Она наблюдала, как мимо едет тяжёлая техника, сотрясая своим ходом всю долину. За машинами шла пехота, по четыре человека в шеренге. Когда они проходили мимо менее чем в тридцати метрах от них, можно было рассмотреть даже лица. Это были лица не мальчиков, но мужчин – подтянутых, сытых хозяев вселенной. Они шли организованно, маршируя в такт. Продвигаясь всё дальше на запад, они становились похожи на зелёную змею, ползущую вдоль долины. Её долины.

Она вцепилась в свой «Брен», ощущая под пальцами металл и тепло весеннего солнца, и молилась – но не богу, а британцу, который изготовил эту пару гранат, и надеялась, что этот человек заложил в них волшебную силу. Или что из-за ветра, влажности или иного неизвестного фактора одна из них взорвётся под полугусеничной машиной, выбьет двигатель и вынудит немцев оставить одну из гаубиц на дороге. Лишь бы они не потащили её в гору и не направили на мальчиков в лагере Гаспара.

Прогремел взрыв – короткий и резкий. Воздух над долиной завибрировал, и в небо взмыла стая промысловых птиц. Через полминуты взорвалась вторая граната, и на этот раз звук был совсем иной – приглушённый и долгий. От него затряслась земля, а не воздух. Нэнси прильнула к краю канавы, ожидая дыма. Да! Целый столб чёрного маслянистого дыма – горело моторное масло первой полугусеничной машины.

Жан-Клер оживился.

– Дождись своей очереди, Жан-Клер.

Раздался треск пулемётной очереди, эхо которого разнеслось до вершин – это Родриго и его команда открыли по немцам огонь с противоположной стороны. Дробь пулемётных выстрелов, глухой звук от попадания пуль в гравий перемежались отрывистыми резкими командами на немецком, криками раненых, пока всё не потонуло в гулком взрыве топливного бака подбитой машины, окутавшем всех зловонным запахом. Эсэсовцы среагировали быстро, заняв огневые рубежи за оставшейся техникой. Изо всей силы сжимая свой «Брен» Нэнси наблюдала, как четыре тройки пехотинцев готовят огневые позиции на северной стороне под прикрытием придорожных парапетов. Они начали пристреливаться к позиции Родриго. Нэнси чувствовала, как к горлу подступает адреналин.

– Капитан! – В голосе Жан-Клера слышалась безнадёжность.

– Жди! – прошипела она.

Прозвучали новые команды на немецком, и маленькие группы бойцов, прижав к груди винтовки, побежали на северный склон западнее позиции Родриго, рассчитывая обойти его группу и атаковать их сверху. Пришло время вмешаться.

– Сейчас!

Матео и Хуан вскочили и начали метать гранаты в солдат за полугусеничной машиной, а Нэнси, Жан-Клер и Жюль стали обстреливать группы у огневых позиций. Время ползло очень медленно и в то же время слишком быстро. Нэнси практически ощутила поражающую силу своих пуль, когда они пробили толстый мундир ефрейтора. Три пули в спину по диагонали: лопатка, позвоночник, почка. Он упал вперёд. Толстый ствол ушел вбок, выпустив заряд в склон. В воздух поднялся целый столб земли и камня. Их встряхнуло.

– Бежим! – закричала Нэнси и, пригнувшись, бросилась по канаве на запад вслед за Матео и Хуаном, пока немцы пытались понять, откуда их атаковали.

На бегу она достала из-за пояса ещё одну гранату, зубами сняла чеку и бросила её через поле. Граната попала в парапет, засыпав войска каменным дождём.

Как только к обстрелу подключилась Нэнси, группа Родриго перестала стрелять и растворилась в лесу. Жюль повернулся и ещё раз выстрелил. У его ног приземлился миномётный снаряд, и он отшатнулся, закрыв рукой глаза. Жан-Клер схватил его за куртку и потащил, ослеплённого и вскрикивающего, вдоль канавы. Здесь она была глубже, давая лучшее прикрытие, но настолько топкая, что Нэнси начала вязнуть. Пули пролетали над головой, пока они не добрались до прикрытия в виде тонких высоких зарослей у леса.

– Вперёд, в лес! – закричала она.

Жан-Клер пытался взять Жюля на руки. Матео оттолкнул его и перекинул ослеплённого товарища через плечо.

– Капитан! Запад! – заорал Матео, повернувшись назад.

Нэнси оглянулась. Группа немцев лезла через парапет, пытаясь обойти их с фланга. Она начала стрелять по ним, а Хуан бросил последнюю гранату. Она приземлилась прямо по центру первой группы.

– Бежим! – Она била Жан-Клера в спину до тех пор, пока он не вышел из ступора и не побежал с Хуаном вверх, к границе леса. Она кинулась следом. Как только они укрылись в густой растительности, первые немецкие бомбардировщики пролетели над ними в сторону лагеря Гаспара.

38

Когда Нэнси со своей группой вернулась в лагерь, Денден уже провёл сеанс связи и помогал обрабатывать раны пострадавших. Матео полтора километра тащил по лесу оглушённого и истекающего кровью Жюля, но остаток пути тот смог преодолеть на своих ногах – с повязкой на глазах и с поддержкой Жан-Клера, который вёл его за локоть по неровной поверхности. Нэнси отправила остальных есть и отдыхать и привела Жюля в шатёр – строение из сосновых брёвен и с брезентом вместо крыши, служившее им лазаретом. Здесь они нашли Дендена, который занимался ранеными, и Нэнси заметила, что при виде Жюля у него на лице промелькнули шок и страх. Он подвёл раненого к лежанке, и Нэнси пошла за ним.

– От Форнье пока ничего не слышно, – не оборачиваясь, сказал Денден, когда Жюль сел. Нэнси кивнула. Раньше темноты его и не ждали. – Но два патруля Тардивата забросали гранатами и расстреляли колонну, задержав её на целый час на узком участке около Полака-ан-Маржерид.

– Войска СС? – спросила его Нэнси, пока Денден снимал повязку. Парень дёрнулся от боли, и Денден положил руку ему на плечо.

– Нет! А вы наткнулись на СС?

– Их была тысяча, Денис! – сказал Жюль с чувством глубокого удовлетворения. – Капитан Уэйк обезвредила танк!

Денден фыркнул и осторожно осмотрел глаза Жюля.

– Да, конечно, пилкой для ногтей и строгим выговором. А теперь молчи.

– Гранатой Хокинса и дубом, как и полагается в таких случаях, – сказала Нэнси. – А нет ли известий с горы Муше?

Денден начал вымывать из глаз Жюля грязь и пыль.

– Почти нет. Гаспар явно принял меры предосторожности вопреки всему, что наговорил тебе в лицо. Повсюду только и слышно про их «яростное сопротивление». С тобой всё будет хорошо, мой мальчик, – сказал он Жюлю, взяв его за подбородок. – Скоро ты снова сможешь увидеть моё красивое лицо.

Жюль облегчённо расслабил плечи.

– Нэнси, пойди и отдохни. До вечера мы ничего нового не узнаем. За Жюлем я присмотрю.

Когда он это сказал, она ощутила, что измождена до предела.

– Ты молодец, Жюль. Вы с Жан-Клером молодцы, – сказала она, сжав его плечо, и пошла поискать угол, где можно поспать. Уже почти стемнело.

Следующие двадцать четыре часа слились в вереницу отчётов, приказов и экстренных налётов на немецкие войска по ходу их продвижения. В два ночи Форнье пришёл к ней в автобус и сорок минут без перерыва рассказывал о своих успехах на северном направлении. Затем они вместе выпили полбутылки бренди, строя планы на следующий день. С наступлением темноты немцы немного отступили, но уже на рассвете снова штурмовали гору Муше, то и дело наталкиваясь на мины-ловушки и обстрел со стороны бойцов Нэнси, скрывающихся в лесах. Когда же они наконец добрались до вершины, в дымящихся развалинах лагеря их ждали только трупы. В середине дня Жан-Клер пришёл к Нэнси и доложил, что Гаспару удалось бежать и Тардиват ведёт его в лагерь.

По словам Тардивата, Гаспар попросил – не потребовал – встретиться с ней. Она приказала привести его в автобус и обращаться с ним вежливо. Затем она заставила его ждать. Это произошло бы в любом случае – сейчас ей необходимо было навестить остальных раненых и поговорить с информаторами. Она передвигалась по лагерю так, чтобы её видели маки Гаспара, а её маки довели до сведения каждого из них, что Гаспар был предупреждён о налёте и что они обязаны своими жизнями Нэнси и её операции «Неблагодарные ублюдки». И что бренди, которое они пьют, и еда, которую едят, – это подарок от неё.

При этом было очевидно, что люди Гаспара дрались, как львы. Этого у него – или у них – было не отнять. Она узнала, что после её визита он расставил мины-ловушки, удвоил патрули и отправил в город лазутчиков, так что некоторое подтверждение они получили. Самолёты разбомбили их лагерь, все их удобные бараки и склады, но люди к тому времени уже успели спрятаться в лесах. Их эвакуация была медленной и плохо спланированной, но они ушли строем и достигли безопасной зоны лагеря Форнье. Окровавленными, усталыми и в лохмотьях, но большинству из них удалось спастись. Семьдесят человек погибли, а пятьдесят были слишком тяжело ранены, чтобы в следующие несколько недель принимать участие в боях. Разведчики доложили ей, что эсэсовцы потеряли более двухсот человек погибшими и что сегодняшний и завтрашний день уйдут у них на то, чтобы спустить убитых и раненых с гор.

Тардиват ждал её у автобуса и поднялся внутрь вместе с ней. Гаспар неуклюже сидел на подушках. Тардиват сел рядом и откинулся назад – вальяжно, по-мужски, с загадочной улыбкой на лице. Нэнси не присела и не сказала ни слова. Она взяла расчёску, поставила на полку пудреницу и начала укладывать волосы, после чего достала из кармана помаду и аккуратно нанесла на губы. В такой обуви её никогда бы не пустили в парижское кафе, но с таким лицом – да. Только закончив приводить себя в порядок, она села напротив Гаспара.

– Ты знаешь, чем отличаются мужчины от женщин, Гаспар? И только не говори мне, что грудью, – улыбаясь, спросила она.

– Да пошла ты, – зашипел он.

Тардиват нанёс ему удар сбоку по касательной. Гаспар испепелил его взглядом, но в ответ не замахнулся. Этим было сказано всё, что она хотела знать.

– Видишь? – тихо сказала она. – Мужчины решают проблемы силой. Немцы применили силу к тебе, и теперь ты здесь. Ты применял силу ко мне, и теперь мои мужчины хотят повесить тебя на самом высоком дереве. – Тардиват фыркнул в знак согласия, и на лице Гаспара отразилось замешательство. – К счастью для тебя, Гаспар, – продолжила она, – я в последнее время размышляю о том, как решают проблемы женщины. Мы делаем это через разговор – мы говорим о наших самых неприятных чувствах. Сейчас ты чувствуешь страх. И злость, конечно же. Ещё ты гордишься своими бойцами, и это совершенно справедливо. Но самое глубокое твоё чувство – стыд. Мы оба знаем, как больно жжёт эта язва. Когда-то ты вызвал во мне точно такие же чувства. И я могла бы пойти на рожон и остаться в твоем лагере, пока меня кто-нибудь не убил. Могла бы умереть со стыда. Но так умирать – до стыдного глупо, согласен?

Гаспар облизал губы и кивнул.

– Хорошо. Потому что день «Д» приближается, и мне нужны все бойцы, каких я только могу найти. У меня есть инструкции из Лондона, на какие объекты нападать и когда. Мне нужны твои люди, чтобы выполнить эти задания. Мне нужен ты. Вместе мы остановим продвижение немецких войск и обеспечим союзникам во Франции надежную опору. В этом заключается наша роль. Её-то мы – ты и я – и сыграем в деле освобождения Франции. И никаких решительных сражений стенка на стенку, никаких героических актов. Только продуманная, выверенная с хирургической точностью подрывная деятельность. Потому что сейчас речь не идёт про роль отдельных личностей. Здесь, мать её, война.

Он ничего не сказал. И это хороший знак. Теперь осталось правильно завершить разговор.

– Всё, что от тебя требуется, – принять, что теперь я твой командир. Ты – майор, значит, я кто? Полковник. Делай что тебе говорят, и получишь всё необходимое оружие и амуницию. Пластита будет столько, что можно будет взорвать все мосты и железнодорожные станции на тридцать километров вокруг. Денег будет столько, что вы сможете есть, как маленькие цари. Ну что, договорились?

Он смотрел на неё, и Нэнси думала, кого же он сейчас в ней видит. Вчера, когда она прибежала к ним в лагерь, он видел в ней ту же самую девочку, что и в её первый день во Франции, – дилетантку из Англии, прибывшую поиграть в игры за его страну. Теперь же он должен увидеть, что она уже не та девочка. С тех пор она собственными руками убила человека, заслужила доверие и веру таких же маки, как и он сам, спланировала и провела операцию, которая сохранила жизни его людям.

– Да, договорились.

Он не смотрел ей в глаза, и это ей не нравилось. Она встала на ноги, схватила его за волосы на загривке и дернула так, что теперь его единственный глаз смотрел прямо на неё и читал прямо по её алым губам.

– Повтори, сукин ты сын. И повтори чётко.

Он больше не сопротивлялся.

– Да, командир.

Она пригладила ему волосы и похлопала по плечу. Судя по отчётам, он мужественно бился и вдохновлял на бой своих людей. Ей было нужно, чтобы он подчинялся ей, но она не желала выбивать из него всю агрессию.

– Тогда, я думаю, нам стоит это отпраздновать. Ты с нами?

39

Вечеринка была устроена в честь их благополучного избавления от СС, в память о погибших братьях и в ознаменование союза между отрядами Форнье и Гаспара. Спонсором алкоголя и еды выступил дядя Бакмастер и Банк Англии. Эсэсовцы вернулись в свои казармы в Клермон-Ферран. Маки же пошли по деревням и дорого выкупали у жителей весь алкоголь, хлеб и сыр, что был у тех в наличии, и тем самым давали местным понять, что согнать их с мест эсэсовцам будет не так легко. Распираемые самоуверенностью и пачками франков, которыми их снабдила Нэнси, они ходили по деревням, как герои, и вернулись, сгибаясь под весом своих приобретений.

Нэнси на несколько часов сомкнула глаза на шёлковой подушке в автобусе и, выйдя из него вечером, сразу услышала доносящиеся из лагеря громкий смех и разговоры. Она причесалась, нанесла помаду и пошла наверх. Её приветствовали. Отовсюду доносилось «австралийский ангел», «мама Нэнси», «глас божий» и «командир полка».

Сегодняшняя битва с каждым часом обрастала подробностями и успела превратиться из чуть ли не поражения в абсолютнейшую победу. Складывалось впечатление, что Нэнси и Гаспар с самого начала работали вместе и успешно заманили нацистов в ловушку.

Отлично. Вера в это никому не помешает, и, если люди Гаспара решили, что она – талантливый тактик, ведьма и прорицательница при Гаспаре, ей это вполне подходит. Она заняла место с краю между Денденом и Тарди. Гаспар сел на противоположном конце. Как только ей передали бренди, она встала и попросила тишины.

– Наслаждайтесь, ребята, потому что это может быть ваш последний ужин, – сказала она, и все засмеялись. – Я поднимаю тост за тех, кто так и остался на вершине. За достойных сынов Франции!

Она подняла стакан, и остальные сделали то же самое, но после тоста она не стала садиться, и все снова замолкли.

– Очень скоро мы получим задания и начнем настоящую битву за нашу родину. Думаю, в каком-то смысле это делает нас одной семьёй.

– За семью!

– Но помните, мальчики: то, что я сука, не означает, что я ваша мать. Если я ещё раз услышу, что кто-то зовёт меня «мама Нэнси», я этого человека застрелю лично. За победу!

– За победу!

Чёрт! Алкоголь оказался крепким. Тосты лились один за другим, потом начались песни и снова тосты. Кто-то поставил перед ней тарелку с мясом и тушёными овощами, и, попробовав, она не могла не признать, что блюдо очень вкусно. Тардиват увидел её выражение лица и рассмеялся.

– Тарди, кто это сделал?

– Взгляни вот туда.

В темноте, за костром, какие-то люди трудились на походной кухне. Один из них был в белой форме шеф-повара.

– У нас здесь настоящий повар?

– Это двоюродный брат Гаспара. Он вызвался приготовить нам нечто съедобное на вечер.

Она покачала головой и с удовольствием съела ещё одну ложку жаркого.

– Всё меняется, Нэнси. Народ теперь за нас, – сказал Тарди.

– Ещё бы! Вы же перестали у них куриц таскать, – усмехнулась она.

Еда закончилась, но выпивка – нет. Шеф со своими помощниками ушли домой, а маки снова собрались вокруг костра. Нэнси отошла в лес по-маленькому, а когда вернулась, напевая себе под нос гимн партизан, всё было уже не так. Что-то происходило. Люди выбивали на камнях ритм, а Гаспар стоял у огня, расстегнув рубашку, и держал в руке большой нож.

– Что им мешает уже начать трахаться?

Нэнси оглянулась посмотреть, кто это сказал. Конечно же, Денден, хмуро наблюдающий за ними из темноты.

Когда она снова повернулась к Гаспару, он уже делал у себя на груди поперечный надрез. Оттуда сразу закапала кровь, и он заревел. Ритм ускорился, и маки стали друг за другом подходить к нему, обмакивать пальцы в его кровь и рисовать у себя на лице линии, издавая при этом воинственные крики. Те, кто не бил в камни, вскочили на ноги и зашлись в своеобразном танце – они топали, широко расставляя ноги, дёргаясь всем телом, и каждый издавал при этом свой собственный клич.

– Какая гадость! Нэнси? Ты куда? – воскликнул он, увидев, что она тоже пошла к костру.

Она проигнорировала его и, гордо прошествовав к Гаспару, оттолкнула его помощника, который чуть не упал в траву. Гаспар улыбнулся, а Нэнси обмазала пальцы его кровью и тоже нарисовала у себя на лице линию. Глядя друг другу в глаза и стоя лицом к лицу, они закричали друг на друга. Маки загорланили и завопили, а ритм зазвучал ещё быстрее и громче. Нэнси выхватила у ближайшего к ней маки бутылку и снова исчезла в темноте.

Она видела, что Денден смотрит на неё, и сделала вид, что не заметила омерзение и удивление, отразившиеся у него на лице.

Часть III

Июнь 1944

40

Прошлое осталось в прошлом. Месяц рос, а значит, скоро в ответ на поток запросов Дендена, которые он набивал и отправлял с высоких точек плато, с неба спустится новая партия контейнеров. Щедрость Лондона не знала границ, но Нэнси нужно было соизмерять свои аппетиты со скоростью, с которой маки могли собрать контейнеры и исчезнуть вместе с ними во мраке ночи, прежде чем их обнаружат немецкие патрули. Затем оружие нужно было обезжирить и научить людей Гаспара собирать и разбирать его. Денден помогал обучать людей работе со взрывчатыми веществами, а Тардиват тестировал новые зажигательные трубки и нелестно отзывался об их надёжности. Лондон регулярно менял список целей, которые нужно будет поразить в день «Д», а Нэнси в ответ предлагала свои изменения и дополнительные объекты.

Ожидание давалось партизанам тяжело. Люди Гаспара мечтали отомстить за своих друзей, убитых во время рейда СС, и Нэнси понимала, что нужно дать им возможность выпустить пар, иначе придётся тратить всю свою энергию на их сдерживание.

По этой причине она продолжала разрешать регулярные вылазки маленьких диверсионных групп. Передвигались они теперь на одном из двух газогенераторных автомобилей, прятали его в сарае или конюшне и устраивали засады небольшим патрулям. Тардиват научил их натягивать мины-растяжки между придорожными деревьями, если они знали, что по этой дороге едет патруль. Взрыв обычно выводил из строя первый автомобиль, а затем группа обстреливала остаток патруля из новеньких «Бренов» и исчезала в бескрайней сельской местности.

С каждой успешной вылазки они возвращались опьянёнными победой, а немцы теперь избегали просёлочных дорог. Нэнси старалась улучить любую возможность поспать и замечала только, что температура воздуха постепенно повышается.

Первого июня Денден разбудил её, когда она всего лишь на двадцать минут провалилась в глубочайший и блаженнейший сон. Ей снилась её марсельская кровать. Она бросила в него свою подушку, но он, гад, поймал её и бросил в неё.

– Не истери, ведьма! Нас кое-кто зовёт!

– Мне всё равно. Скажи немцам, пусть приходят завтра, мне нужно поспать.

Она снова положила подушку под голову и закрыла глаза. Тогда Денден опустился на колени и прошептал ей в ухо:

– Les sanglots longs des violons d’automne[1].

Нэнси распахнула глаза и села.

– Серьёзно?

Он кивнул.

– Наконец-то, Денден! Они в пути. В течение двух недель?

Сон как рукой сняло. Строчки стихотворения Верлена являлись сигналом, что день «Д» был близок как никогда, и эта новость подействовала на неё, как восемь часов сна и холодный душ. Денден засмеялся.

– Мне кажется, они должны были использовать твоё стихотворение. Было бы гораздо веселее, чем этот ужасный Верлен. Как там оно звучит?

Нэнси начала переодеваться.

– Ты не должен его знать. В этом весь смысл шифра!

– Ну серьёзно, дорогуша, сама подумай: каждый второй агент выбрал Китса или какой-нибудь школьный мусор про благородство и самопожертвование, и никто бы не смог выдать код, выбранный женщиной-агентом. Дай-ка вспомню… «Она стояла в лунном свете, и этот свет светил насквозь. И сквозь её рубашку виден, был виден всем её сосок…»

– О господи всемогущий! – Нэнси почти собралась. Она причесалась и надела кожаную куртку. Неделю назад Форнье совершил налёт на фабрику, которая их производила, и подарил ей один из трофеев. Нэнси казалось, что она очень ей подходит. Денден зашёлся смехом. – Хватит, Денден. Подумаешь, сочинила лимерик!

– Я знаю, просто представь, как бы это звучало, если бы его прочитал диктор на Ici Londres[2].

Она представила, и это было смешно. Почему-то это вдруг оказалось настолько смешно, что у неё слёзы потекли из глаз. Две недели! Через две недели на французскую землю снова ступят британские, французские и американские солдаты. Нужно срочно обновить разведданные по ключевым объектам, проверить тайники – есть ли там всё необходимое в нужном количестве, договориться о медицинской помощи, найти ещё пять заброшенных сараев и оборудовать в них лазареты.

Она протёрла глаза и посмотрела на себя в зеркало.

– Пойдём, Денден, пошумим.

Конечно же, никто не знал, где высадятся союзники, но в этом-то и вся соль: оказаться там, где немцы не ждут. А задачей маки и подобных им по всей Франции было лишить фашистов возможности оперативно перебрасывать по стране технику и войска. Для этого нужны были маленькие группы, способные атаковать несколько объектов сразу и осуществлять координированные удары. Нэнси проводила в разъездах сутки напролёт – учила диверсантов, где именно и как именно взрывать рельсы, обеспечивала их необходимыми для этой задачи гранатами и пластитом. Придёт время, и телеграфные столбы, высоковольтные провода будут сбиты, заводы по производству тяжёлого оборудования остановят работу, а все передающие станции в регионе Канталь превратятся в россыпь искр.

И даже ещё неделю ждать не придётся – следующие строчки стихотворения Верлена прозвучали в эфире 5 июня. Нэнси, Гаспар, Форнье и Тардиват собрали своих людей на рассвете следующего дня. На плато собрались около ста лучших бойцов и ещё около пятидесяти молодых людей, готовых обойти разбросанные по горам лагеря и дать партизанам отмашку на начало действий. На половине были кожаные куртки, которые наворовал Форнье; остальные же были одеты как попало, по-крестьянски, но на всех были британские берцы и партизанские береты маки. Нэнси встала на бревно и окинула их взглядом. Да, грязные и потрёпанные, но у каждого на поясе был револьвер, на плече – пулемёт «Брен», а в рюкзаке – пластит. И все они рвались с поводка.

– Сыны Франции! – обратилась к ним Нэнси. – Сегодня – день, которого мы так ждали. Началось освобождение Франции. Вы знаете, что делать, так что сделайте это хорошо. Отбейте свою сторону, и давайте ударим Гитлера по яйцам, он так давно на это напрашивается.

Они заорали как сумасшедшие, и руководители отрядов увели своих людей, когда ещё не успело затихнуть эхо голоса Нэнси. Денден подал ей руку, и она спрыгнула с бревна.

– Определённо в духе Черчилля, дорогуша!

– Командир! – это был готовый к выходу Матео. В руках он держал собранный рюкзак Нэнси. Она надела его на спину.

– Ты уверен, что не хочешь пойти с нами, Денден?

– Нет, спасибо! – всплеснул он руками. – И так слишком много оружия. Хозяйка останется дома и будет ждать вас с обедом, – сказал он и изобразил маму, проверяющую рюкзак ребёнка: – Всё взяла, ничего не забыла? Гранаты? Револьвер? Пластит? Верёвку? Дружочков-убийц? – спросил он и скосил взгляд на Тардивата, троих испанцев и всех остальных. – Вижу, не забыла. Береги себя, Нэнси, и возвращайся домой! – улыбнулся он.

Она послала ему воздушный поцелуй и повела свою группу в лес.

41

Все немногие довоенные путеводители по региону Овернь рекомендовали проехать по нему в поезде. Виды, которые откроются пассажиру комфортного первого класса – глубокие ущелья, покрытые соснами горы, неожиданно открывающиеся скалистые пейзажи – ни за что нельзя пропустить, настаивали они. И каждый путешественник во что бы то ни стало должен проехать по Виадуку Гараби – чуду инженерной мысли, возведённому под руководством Гюстава Эйфеля. Путеводители с трепетом и удовольствием приводили цифры: длина пролета арки над рекой Трюйер – почти 170 метров, высота – 120 метров. Сама она – словно элегантное кружево кованого железа, произведение искусства.

И Нэнси готовилась его взорвать.

Никто больше не катался на поездах ради удовольствия. Рельсы превратились в тёмных змей, перевозящих немецкий личный состав и оружие на север и на юг через сердце Франции. Медленные, массивные железные поезда, набитые солдатами и сигаретным дымом, направлялись сейчас в сторону возможных мест высадки союзников. Им удалось сохранить в секрете свои планы. Нэнси слышала, что немцы высылают подкрепления на юг и на север, предполагая, что их противники высадятся там, но точное направление для атаки они не знали.

А вот Нэнси узнала, собирая рюкзак и слушая приятный голос диктора «Радио Лондона». Нормандия! Она была готова поспорить на своё обручальное кольцо, что это будет Кале, но нет. И сейчас где-то далеко, на холодном атлантическом побережье, многотысячное войско прорывается через песок и прибрежные волны, и время теперь решает всё. Если нацистам удастся перебросить к побережью людей и тяжёлое вооружение, то они могут вытолкнуть союзников назад, в океан. Если же Сопротивление помешает им, сорвёт их перемещения, заблокирует и перережет транспортные артерии, то огромная немецкая военная машина застрянет, истечёт кровью, и войска на берегах Нормандии смогут зацепиться и продвинуться вглубь Франции.

Форнье со своей группой должен был вывести из строя конечную станцию железной дороги на юге Клермон-Феррана, Гаспар – взорвать поезд с топливом, который шёл на север с побережья, а потом и фабрику по его производству. Нэнси, Тардивату и их группе предстояло уничтожить мост Эйфеля через реку Трюйер.

Это была основная цель, которую ей дали ещё тогда, когда Бакмастер приставил пистолет к её голове. Он сам признавал, что это крайне трудная задача. Сетчатая сложная конструкция из скрещённых металлических деталей с клепаным соединением – идеально сбалансированный монстр, способный выдержать множественные повреждения и при этом не разрушиться. Но его нужно было взорвать. Если немцы лишатся этого моста, это серьёзно спутает их планы. А если и другие группы успешно взорвут свои цели – сигнальные посты, узловые пункты, поворотные участки железнодорожного полотна, – транспортные артерии немцев будут пережаты, а ремонтные работы растянутся на долгие месяцы.

В Лондоне инженеры проанализировали размытые фотографии разведки, старые рисунки, открытки и фотографии, которые кто-то из них привёз из весьма приятной поездки по региону, и сошлись во мнении, что подрывать нужно самую высокую секцию арки, на которой и лежит поездная магистраль, но взрывать нужно, когда по нему едет поезд. Дополнительный вес в этом случае гарантирует падение арки. Они были уверены в этом. Нэнси живо представила себе, как они сидят за столом на Бейкер-стрит, достают изо рта трубки и пожимают плечами. Наверняка так и было.

В Лондоне всё казалось достаточно очевидным, но, когда Нэнси увидела мост своими глазами – а это было через неделю после десантирования, – у неё упало сердце. Какая это громадина! Цифры в путеводителях ничего не передают, пока не встанешь под мостом, не задерёшь голову и не увидишь, как эта махина возвышается над тобой в бледно-голубом небе.

Берега по обеим сторонам моста были почти отвесными, поэтому, чтобы подойти к основанию арки, нужно было сначала сползти по покрытому густыми кустарниками склону и обойти массивные навалы камней. Можно подойти и с северной стороны, но более пологий уклон этого берега означал риск стать лёгкой мишенью для солдата с винтовкой и твёрдой рукой. И даже если успешно добраться до основания арки, ничто не помешает этому же солдату сбить смельчака по пути наверх. На довоенных фотографиях к бетонным сваям на каждом берегу вели металлические лестницы, но позже немцы их демонтировали.

Если же удастся забраться на бетонные опоры, то оттуда и по всей дуге арки проложена узкая железная лестница. Проблема только в том, что сетчатая конструкция даёт достаточно хороший обзор, и намерения маки, которые побегут по ней, обвешанные взрывчаткой, будут совершенно очевидны.

Немцы понимали, насколько важную роль играет Виадук, и очень хорошо его охраняли. Нэнси провела достаточно времени под весенним дождём с блокнотом и фляжкой, часами наблюдая за охранниками. Три патруля всегда находились в движении, шагая по узким проходам вдоль рельсового полотна. За десять минут до прибытия поезда звонил колокол, давая им время убраться, и они всегда это делали бегом. Разумно. Берега курировали ещё четыре патруля. На каждом берегу были построены деревянные посты, похожие на сторожевые башни в лагерях для военнопленных, оснащённые тяжёлыми пулемётами. Нэнси и Тардиват головы сломали, думая ночи напролёт, как с ними справиться.

Ещё одной проблемой было то, что никто не знал, в какое время проедет поезд. Нэнси была уверена только в одном – получив известия о высадке десанта, поезда не будут придерживаться обычного расписания.

Нужно было придумать, как отвлечь внимание охранников, чтобы остаться незамеченными, и где устроить засаду на северном берегу, чтобы их нейтрализовать. Потом Нэнси, Фран и Жан-Клер спустятся вниз, переберутся через камни, заберутся по ступенькам, разместят взрывчатку с расчётом на то, что её активирует проходящий поезд, и унесут ноги тем же путём, каким пришли. Все просто.

Организовать отвлекающий маневр было просто, как дважды два. В трёхстах пятидесяти метрах вверх по течению реки располагался узкий автомобильный мост – грустный и неказистый брат прекрасной арки Эйфеля. Его нужно было взорвать. Эта задача была поручена группе Родриго. Далее настанет черёд береговых патрулей, и Тардиват, Хуан и Матео останутся на месте, чтобы отвлекать на себя внимание верхних охранников. И всё должно происходить быстро. Конечно, им может повезти, и получится убить охрану, положить взрывчатку и смотаться, но риск был очень велик. Если их заметят раньше времени, охранники на вышках предупредят поездную бригаду, и состав остановится ещё до моста. И даже если взрывчатка сработает, мост может оказаться подлежащим быстрому восстановлению, и вместо удара ниже пояса получится комариный укус. А Нэнси не была готова довольствоваться столь малым.

42

Мужчина средних лет в комбинезоне медленно ехал на велосипеде по просёлочной дороге из Сен-Жоржа. При каждом повороте переднее колесо издавало скрип. Услышав тихий свист откуда-то сверху, с крутого склона, он спешился, закурил трубку и стал ждать. Через некоторое время из лесистой части вышли Нэнси и Тардиват и поздоровались с ним.

Разговаривать он не стал – просто передал им лист бумаги, развернул велосипед и уехал. А останься он на пару минут дольше, Нэнси бы его расцеловала. Этот мужчина был машинистом поезда, который отдал этой работе тридцать лет. Он любил каждый свой локомотив, каждый вагон и рельсу, а теперь помогал Сопротивлению всё это разрушить. Но разговаривать он не любил. Нэнси чувствовала, что может ему доверять. О встрече они договорились в тот день, когда по радио передали первые строки стихотворения, и она не знала, слышал ли он вчерашние строчки. Но, услышав скрип его велосипеда, она поняла, что он слышал.

– Сколько у нас времени? – спросил Тарди, пока она рассматривала листок.

– Сорок минут.

Забрав из укрытия остаток группы, они вброд преодолели Руиссо-де-Монгон – быстрый маленький приток реки Трюйер – и, чтобы остаться незамеченными, продолжили путь между буков и сосен. Нэнси была благодарна за каждую минуту, проведённую в горах, за каждый час физических тренировок, перенесённых в лагере. Подъём был очень крутой: чтобы взобраться на вершину, им приходилось подтягиваться, хватаясь за тонкие стволы. Наконец они оказались на узком выступе, с которого было видно и дорогу, и мост. Нэнси достала пудреницу, и Тардиват удивлённо вскинул брови.

– Я уверяю вас, командир, вы выглядите прекрасно.

– Когда ты уже повзрослеешь, Тарди, – сказала она и нивелировала весь пафос, высунув язык. Проверив положение солнца, она открыла пудреницу и, поставив зеркало под нужным углом, послала три вспышки. Откуда-то снизу, с реки, в ответ пришла одна вспышка. Нэнси снова ответила – на этот раз двумя вспышками.

– Взорвут через двадцать минут? – спросил Тарди, посмотрев на часы.

– Именно. Ну что, двигаемся? Все помнят план?

Жан-Клер закатил глаза.

– Командир, я могу во сне нарисовать этот мост и при каждом глотке чувствую во рту привкус стали. Можно уже пойти и взорвать его? – спросил он, похлопав по рюкзаку с взрывчаткой.

Губы Нэнси расплылись в улыбке, пальцы зудели. Вот это настоящая жизнь. Вот что значит жить.

– Так точно.

Тарди, Матео и Хуан выдвинулись первыми. Спустя восемь минут за ними последовали Нэнси с Франом и Жан-Клером. Они держались выше патрулируемой немцами тропы, скрываясь в лесистой части склона и наблюдая за происходящим между ними и рекой. Нэнси подобралась к самой кромке леса. До бетонных свай оставалось сто метров открытого крутого спуска.

– Готовы?

Они оба кивнули, не поворачивая головы, не отрывая взгляда от основания моста. Матео сжимал и разжимал кулаки. Нэнси посмотрела на часы.

– Сейчас!

До них донёсся приглушённый звук взрыва – в воздух взлетел автомост, а затем прозвучал ещё один, уже более ощутимый взрыв. Посередине реки вырос огромный столб дыма и каменной пыли. Фран и Жан-Клер сразу же бросились вниз по склону, а Нэнси не удержалась и посмотрела на немцев, патрулирующих тропу с запада. Они побежали на звук взрыва и угодили прямо под пулемётный обстрел из леса. Увидев, как они падают на землю, она тоже побежала.

Жан-Клер уже успел вскарабкаться на шестиметровые бетонные сваи, привязал к опорам верёвку и бросил её им. Его мать была права насчёт его альпинистских способностей, и она имела полное право гордиться сыном: он лез наверх проворно, как крыса по водостоку. А Фран, по словам его сестры, осуществлял регулярные вылазки к своим подружкам в Монлюсоне. Для этого ему приходилось выбираться из дома через окно и уходить по крышам. С тех пор как они с Гаспаром объединились, Фран проявлял к ней необычайное уважение, пытаясь загладить вину за свою попытку убить её в первый день после десантирования. К этому времени они оба уже уверенно обращались со взрывчаткой – аккуратно и без страха. Поэтому она и взяла их к себе в команду на подрыв моста.

Нэнси, а за ней и Фран, забрались на бетонную опору по верёвке. Жан-Клер смотал её и сложил в рюкзак. Нэнси снова посмотрела на часы.

– Пятнадцать минут.

Со стороны автомоста доносились звуки перестрелки. Команде Родриго был дан приказ отвлекать немцев всеми возможными способами.

Нэнси, Фран и Жан-Клер стали забираться наверх по железной лестнице. Не смотри наверх, не смотри вниз, твердила самой себе она. Железная сетка резала окружающий мир на кусочки всевозможных форм. Небо и река, берег и лес – всё было в ромбах разного размера, развернутых под разным углом. Очень не хватало перил. Казалось бы, величайший французский инженер мог предусмотреть поручни. Но нет. Мечтать не вредно.

Скоро патрульные на мосту и на вышках отвлекутся от созерцания остатков автомоста. Нэнси перебирала ногами и думала в ритме собственных шагов: южная сторона, верх – не просматривается; южная сторона, низ, – патруль, скорее всего, убит; северная сторона, верх – не просматривается; северная сторона, низ – просматривается, патруль не убит. Но, возможно, их всё ещё отвлекают. Если они успеют забраться на верх арки, пока никто не смотрит на железную сетку, есть хороший шанс остаться незамеченными. Мышцы горели, и ощущения были приятными. Она делала то, к чему готовилась, ради чего тренировалась. Даже пластит в рюкзаке её не тяготил.

Почти на месте. Она снова посмотрела на часы, и в этот момент над ней раздался предупреждающий колокол. Десять минут, и пройдёт поезд. Чёрт. Осталось пройти совсем немного. Ноги отказывались двигаться, из-за спины доносилось тяжёлое дыхание Жан-Клера.

Всё, на месте. Она задрала голову, выбирая, где лучше всего разместить заряды, чтобы получилась цепь из трёх элементов по ширине рельсового полотна. В каждом брикете было почти по два килограмма взрывчатки, которая должна была прорезать верхнюю часть арки, как горячий нож масло.

Да. Места выбраны. Они распределились. Нэнси осталась на лестнице, а её помощники – проворные, как обезьяны, – начали карабкаться по балкам. Их движения были выверенными и отработанными, переговариваться не было никакой необходимости. Они тоже слышали звон и прекрасно знали, что он означает.

Нэнси пропустила детонирующий шнур внутрь заряда. Жан-Клер шёл по одной из центральных балок. Его порция взрывчатки уже лежала в нужном месте. Она бросила ему шнур, он поймал его, пропустил через заряд и передал Франу. Тот проделал то же самое, повернулся к ним и улыбнулся.

– Шесть минут, – сказала она.

Теперь пусковое устройство. Фран пробрался мимо Жан-Клера к Нэнси, забрал его и подтянулся наверх, к рельсовому полотну.

– Жан-Клер, – сказала она, – возвращайся.

– Просто хотел удостовериться, что оно в безопасности, командир.

Фран поставил переключатель в положение, при котором состав своим весом взорвёт фейерверк. Шесть минут – достаточное время, чтобы уйти. Всё складывалось слишком…

Пули задели железную сетку. Посыпавшиеся искры попали Нэнси в лицо и почти ослепили её. Она завалилась на бок. В этот момент Фран закричал, рухнул на лестницу и покатился. Нэнси ухватила его за ремень и потащила на себя. Пусковое устройство задрожало и полетело вниз, в реку. Фран вскинул руку, но успел только дотронуться до него. Высота была такая, что они даже не услышали всплеск.

– Командир… – позвал её Жан-Клер не своим голосом.

Она повернулась к нему, и их настигла следующая пулемётная очередь. Жан-Клер перегнулся через балку и одной рукой держался за центральную распорку. Его рубашка уже вся пропиталась кровью, и ещё одна рана пульсировала на бедре. Она поползла к нему по балке в тридцать сантиметров шириной, не отводя от него взгляда.

– Жан-Клер, мы тебя спустим.

– Пусковое устройство, – выдохнул он. Каждое слово давалось ему с усилием.

– Оно упало, забудь. Значит, нацистам повезёт сохранить этот мост. Дай мне руку.

Он покачал головой. Посмотрел на неё.

– Дайте мне гранату, командир.

Она поняла. Сама по себе граната мост не разрушит, но если её взорвать здесь, прямо здесь, то и заряды взорвутся.

– Нет.

– Командир. Пожалуйста.

У него больше не было сил говорить. Она достала гранату, вложила ему в руку и сжала его пальцы.

– Снимите чеку.

Она сделала это и провела пальцами по его костяшкам.

– За Францию, – сказала она, и он сумел улыбнуться. Его глаза были наполовину закрыты.

– За свободу, – прошептал он.

– Нэнси! – кричал Фран, протягивая к ней руки.

Она стала осторожно пятиться назад по балке. Как только он смог до неё дотянуться, то схватил и протащил её полметра, а потом поставил на лестницу ниже себя. Необходимости смотреть на часы больше не было. Они уже чувствовали, как подходящий поезд сотрясает землю. Сверху до них доносились предупреждающие крики охранников, но они тонули в оглушительном рокоте приближающегося состава. Под тяжестью локомотива мост содрогнулся и превратился в блестящего монстра из грохочущего металла.

Фран снова закричал её имя, и она вспомнила, что им ещё нужно спуститься по верёвке. Времени не хватит. Фран уже начал спуск. Не успела она обмотаться, как с берега раздалась пулемётная очередь. Она шагнула в воздух и посмотрела вверх – поезд уже приближался к другому берегу.

Она спустилась слишком быстро – верёвка обожгла и ободрала ей пальцы, но всё же это было недостаточно быстро. Они не справились. Поезд успеет проехать по мосту до взрыва.

Всё случилось одновременно: она ударилась о воду, попыталась освободиться от верёвки, течение перевернуло её головой вниз, и сверху раздался взрыв – один, второй, и снова – один, второй. Граната, заряд посередине, западный заряд, восточный заряд. Кроме шума и воды, больше ничего вокруг не было. Она ослепла и оглохла, перевернулась в воде, на неё накатила тепловая и световая волна, ноги бились о камни и корни. Лёгкие раздирало от жара. Вдруг чья-то рука схватила её за запястье и вытащила на воздух, где она, содрогаясь, сделала глубокий вдох.

Это Тарди тащил её на берег. Она оттолкнула его и встала на ноги. Матео тем временем вытаскивал из воды Франа. Они стояли и молча смотрели на происходящее.

Когда облако дыма начало рассеиваться, Нэнси увидела разрез, который они сделали в прекрасной конструкции Эйфеля. Сам мост скрипел и раскачивался, но поезд стоял на нём и не двигался. Почему он не уехал? Она начала тереть глаза, стараясь смыть речную воду и вернуть зрению чёткость. Взрыв прогремел, когда над ним проезжал последний вагон, и теперь он висел между покорёженными балками моста и тянул назад весь поезд.

Свист в ушах понемногу стихал, и к Нэнси начал возвращаться слух. На фоне металлического лязга она стала слышать и другие звуки. Это были крики. Крики солдат из последнего вагона. В шоке от происходящего Нэнси смотрела, как люди из вагонов, стоявших на мосту, отчаянно пытались отцепить от состава последний вагон, а те, кто висел в воздухе, понимали, что с ними делают, и умоляюще кричали.

Солдаты из вагонов, ближайших к локомотиву, разбивали окна, выбирались из поезда и в панике бежали по мосту на север. Один из них поскользнулся – или его оттолкнули, – и он упал в воду, размахивая руками в развевающемся плаще. Поезд снова дёрнуло назад, мост покачнулся, и ещё некоторое количество солдат провалились в небытие.

А затем бездна всё-таки взяла своё. Последний вагон начал срываться, сначала медленно, затем он будто в мгновение ока утащил за собой весь поезд, который пролетел сто двадцать метров вниз. Металл вздохнул и зашатался, словно стряхивая с себя груз. Шедевр Эйфеля не упал, но просел и отклонился в сторону. Рельсовое полотно разрушилось, арку расплющило. Конструкция стонала, как раненое животное.

Кто-то звал её по имени.

– Нэнси! Сейчас!

Это Тарди тряс её за плечи.

– Уходим! – сказала она, и они вместе побежали в лес, к месту встречи. В это самое мгновение зенитная пулемётная установка на противоположном берегу пристрелялась и начала выбивать пулями гальку у них из-под ног.

43

Форнье организовал на плато два полевых лазарета и с полдюжины безопасных мест, где медсёстры, учителя после медицинских курсов и священник могли помочь раненым.

Одному маки из группы Родриго прострелили голень, и Тардиват настоял, чтобы Нэнси отвезла его в лазарет на плато, а заодно показалась и сама. Она заметила, что у неё прострелено плечо, только когда увидела, что с промокшей одежды вместе с водой стекает кровь. Тарди обещал собрать отчёты с остальных групп, которые работали в этот день, и доложить ей. Перевязывая ей руку, он клялся, что всё сделает.

Молодой боец потерял много крови и был очень бледен. В машине он то и дело клевал носом, привалившись к окну. Газогенераторные автомобили ехали невыносимо медленно, но зато были способны преодолеть подъём. За пять километров до лагеря, в который они направлялись, их остановил маки с винтовкой наперевес и с сигаретой в зубах. Он подошёл к окну водительского сиденья, держа оружие наготове, но узнал Нэнси, убрал его и затушил окурок о гравий.

– Командир Нэнси! У нас двое раненых. Сможете взять?

– Запрыгивайте.

Он помахал рукой, и из леса вышла группа мужчин. Они несли двух юных маки – один был без сознания, а второй в сознании и что-то бормотал. Когда его укладывали на заднем сиденье, он кричал от боли.

– Это же вы должны были ликвидировать пути на западе, так? Что пошло не так?

Остановивший её маки пожал плечами.

– Ничего. Просто не повезло. Взорвать рельсы было легко, но на обратном пути мы упёрлись в патруль.

Наверное, были так довольны собой, что расслабились и не смотрели по сторонам. Но вслух она этого не сказала.

– Залезай. Поддерживай в нём жизнь, пока мы не доедем.

У него был такой вид, словно он предпочёл бы ещё раз столкнуться с патрулем, чем ехать с ними. Он забрался внутрь, сложил куртку и подложил её под голову кричащего от боли друга. Остальных они оставили самостоятельно возвращаться в свои лагеря.

Лазарет был переполнен. Два доктора, три медсестры и все, у кого хватало духу выдерживать происходящее, помогали чем могли. Снаружи Нэнси обступили молодые бойцы – они отталкивали друг друга, желая во что бы то ни стало рассказать про свои успехи – про сожжённые мосты, перерезанные телефонные и телеграфные кабели. Внутри было уже не до разговоров.

Нэнси провела там несколько часов. Сначала её собственную рану промыли и обработали, а затем она осталась помогать. Ей пришлось держать кричащего от боли парня, у которого доктор доставал пулю из плеча. Морфин оставляли только для раненых в живот и для случаев сильных ожогов. Один из раненых – недавно присоединившийся к одному из отрядов маки фермер в возрасте за сорок – решил, что она его жена. Он спокойно проинструктировал её, что делать с урожаем, а потом сжал ей руку и сказал: «А теперь я должен идти» – и умер.

Когда она наконец вышла на воздух, плато уже погрузилось в темноту. Где-то далеко под ними звенел церковный колокол. Гаспар, Денден и Тарди стояли, опустив головы, у ряда свежих могил. Священник из Шод-Эга усталым голосом читал молитвы.

Нэнси подождала неподалёку, пока они не закончили, а затем подошла к ним. У Гаспара была перевязана нога, и он опирался на пастуший посох, который, без сомнения, был взят с одной из заброшенных ферм. В таком виде, да ещё с заплаткой на глазу он как никогда походил на пирата. Но было не смешно.

– Колокол звонит по нашей победе, командир, – сказал он, когда она подошла. – Франция встаёт с колен.

– По победе? – переспросила Нэнси, смотря на могилы. Мальчик с ранением в живот, которого она везла, не выжил. Он перестал кричать где-то за полтора километра до лагеря. Когда они доехали, его друг плакал. Как только машина остановилась, он спрыгнул, не поднимая глаз, и пошёл в лес.

– Они знали, на какой риск идут, Нэнси, – сказал Денден.

– Смелое утверждение от педика, который даже оружие в руках не держал, – съязвил Гаспар.

– Моё оружие – радио, – заносчиво ответил Денден.

Только не это! Чем дольше она работала с Гаспаром, тем чаще Денден его провоцировал. Форнье их перепалки только смешили, а Тарди было всё равно. Нэнси дрожащей рукой убрала с лица волосы.

– Не сегодня, мальчики. Не здесь, – сказала она и ушла.

44

На следующий после катастрофы день Бём приехал посмотреть на остатки Эйфелевого моста. Когда он уходил, охранники не знали, как себя вести, и на всякий случай пошли за ним.

Нужно было прислать его сюда раньше. Это возмутительно! Можно даже сказать, что это предательство со стороны руководства – так долго не направлять его в Овернь. Ему стало очевидно, что местные мэры и значительное количество жандармов уже несколько месяцев находятся в тесной связи с партизанами. Если бы его прислали сюда зимой, когда на снегу гораздо проще выследить маки, когда голые ветки деревьев позволили бы им увидеть с воздуха их жалкие стоянки, всего этого можно было избежать. Фюрер легко переместил бы в нужное место людей и технику, и союзники уже были бы отброшены назад, в океан. И они – разгромленные и плачущие – уже бы умоляли разрешить им объединиться с Германией против России.

Он обратился к охраннику, стоявшему рядом с ним.

– Вы же видели её, так?

– Всего мгновение, сэр! Когда она летела вниз с моста.

– Опишите её.

Юноша смутился.

– Не знаю… столько всего происходило… это было как раз, когда поезд…

Они оба посмотрели вниз, на воду, где всё ещё лежали вагоны, а тела, застрявшие в обломках, как водоросли, покачивались в течении реки.

Бём вздохнул.

– Вполне понятно, что ваше сознание блокирует столь болезненное воспоминание. Я владею одной техникой, которая может помочь, если вы не против.

Охранник улыбнулся, ободрившись.

– Конечно, сэр!

– Очень хорошо, – сказал Бём, подойдя ближе.

Он схватил его за лацканы и потащил к искорёженному краю моста, где заставил балансировать над рекой, удерживая на вытянутой руке. Слышны были лишь удары его сапог о металлическую балку.

– Я не дам вам упасть. Углубитесь в чувства. Пожалуйста, просто чувствуйте. – Охранник выглядел так, словно его вот-вот вырвет. – Еврей Фрейд выдвинул теорию, что подавленная травмирующая ситуация может вернуться на уровень сознания, если снова вызвать связанные с ней эмоции. А теперь думайте.

Охранник кивнул, и Бём втянул его обратно. Шатаясь, молодой человек вышел с моста на прочное основание. Бём – за ним.

– Теперь закройте глаза и мысленно вернитесь в момент взрыва. Что вы видите?

На этот раз охранник справился гораздо лучше. Это была она. В этом не могло быть никаких сомнений. Эта мысль мелькала у него в голове и раньше, когда он услышал про женщину, командующую маки, из-за которой сорвалась атака на гору Муше, но теперь он был уверен. Мадам Фиокка, Белая Мышь, – теперь и здесь, в эпицентре его неприятностей в Оверни. Да уж, провидение работает весьма загадочным образом. Будь это какой-то иной агент, Бёму бы потребовалось время, и немало, чтобы получше изучить его – выявить укрытия, узнать о привычках и слабостях. Но Нэнси он уже знал. Значит, ещё не всё потеряно.

Он вернулся к машине, где его ждал Геллер, занятый полировкой очков. Увидев улыбку на лице начальника, он пришёл в крайнее недоумение.

45

Всплеск подрывной активности был только началом процесса, конца которого видно не было. Из Лондона сыпались новые цели, а кампания по созданию препятствий для немцев, стремящихся усилить свое присутствие в Нормандии, превратилась в попытку взять на измор, связать им руки и деморализовать. А это означало новые выбросы снабжения, новые засады и нескончаемые регулярные подвозы провизии и оружия соседним группам маки, разбросанным по всему району. Ситуация осложнялась тем, что все они были вынуждены постоянно мигрировать, опасаясь налета немцев.

Дни сливались в один. Нэнси спала урывками – в полях в ожидании выбросок, в машине, в обнимку с винтовкой, когда за рулём был кто-то из испанцев. Союзникам удалось закрепиться в Европе, и теперь от маки зависело, усилят ли они свои позиции. Взорвав все объекты из лондонского списка, они составили свой. Вместе с сотрудниками железных дорог они составили план и взорвали все пути, достаточно широкие для провоза бронированных машин, тем самым вынудив немцев перемещаться в меньших, более уязвимых вагонах, на которые маки устраивали молниеносные налёты и растворялись в лесу, оставляя на рельсах горящие поезда, набитые кричащими солдатами. Когда начиналась пальба, Нэнси просыпалась и жила. Как только её жизни переставала угрожать реальная опасность, её тело выключалось, и она проживала промежуточные часы между рейдами, как в дурмане.

Конечно же, все были наслышаны о карательных расправах над местным населением. Ещё задолго до того, как Нэнси убежала в Лондон, была известна привычка нацистов убивать заложников в отместку за скрытые действия противника. Сначала они притворялись, что расстреливают политических пленных, курьеров и коммунистов, находящихся в их тюрьмах, но теперь даже о видимости порядка, контроля и справедливости было забыто. Возможно, французы не ожидали, что СС будет так вести себя во Франции. Даже узнав, что в Чехословакии после убийства одного из лидеров гестапо по фамилии Гейдрих начался массовый террор и были полностью истреблены две деревни с мужчинами, женщинами и детьми, французы подумали – нет, это возможно только в Восточной Европе.

Но теперь они знали, что это не так. Слепая ярость эсэсовцев, когда их враг исчезал в горах и долинах, обрушивалась на тех, кто был привязан к своей земле и семьям и не мог убежать.

– Чёрт. – Нэнси моргнула и подняла голову.

Они ехали через Ведрин-Сен-Лу по знакомой дороге. Здесь они иногда покупали продукты у одного фермера. За следующим поворотом в небо поднимался столб дыма. Она протёрла глаза и присмотрелась.

– Объехать? – спросил Матео.

Нэнси снова и снова вглядывалась в дым.

– Нет. Если это ферма Бойе, то она уже давно горит, и нам придётся потратить два часа и много топлива на крюк. Поедем прямо.

Первый труп они увидели ещё до поворота. Это был пожилой мужчина, работник той фермы, где им тайком продавали сыр. Немцы повесили его на каштане, который своими тяжёлыми ветками бросал на дорогу тень. У Нэнси пересохло во рту. Матео повернул за поворот и начал замедлять ход.

Ещё два тела – фермер и его жена. Бойе потерял руку в 1918 году, что позволило ему избежать призыва, и работал за троих, чтобы прокормить животных и наполнить хранилища. Их повесили рядом в проёме чердака сенного амбара. Сейчас же их дети пытались снять тела.

Девочка лет двенадцати на чердаке пыталась перерезать верёвку перочинным ножом, а их сын, чуть младше сестры, ждал внизу, подняв руки и готовясь поймать тела. Из дома за амбаром продолжал идти дым.

– Остановись, – скомандовала Нэнси.

– Нэнси, мы уже ничем не поможем, – ответил Матео.

– Останови машину, бери Жюля и помогите детям снять родителей.

Он уже знал, что, когда она говорит таким тоном, лучше не спорить. Он остановил автомобиль, вылез, и Нэнси услышала, как он раздает задания маки, сидящим сзади.

Двое из них взяли фермеров за ноги, а ещё двое перерезали верёвку. Тела упали, как свежие фрукты. Нэнси вспомнила, как Анри возил её в Бордо посмотреть на сбор винограда, и она любовалась, как тяжёлые фиолетовые сочные грозди с серым налётом падают в корзины.

Дети, плача, кружили вокруг мужчин. Когда один из них понёс женщину через двор, девочка схватилась за её юбку. Времени их хоронить не было. Матео сказал положить тела под кладкой дров, закрыл им глаза и снял с шей верёвки. Девочка села между ними на земле и стала молча оплакивать родителей. Она поворачивалась то к отцу, то к матери, трогала их, брала за руки и отпускала, и снова брала.

Нэнси вышла из машины, достала из кармана конверт, отсчитала толстую стопку купюр. Сколько стоит родитель? А два? А дом? Столько денег у неё не было. То, что она даст, хватит на еду на несколько недель. Отдать их мальчику? Где мальчик?

Озверев от ненависти, он бросился к ней с маленьким ножичком, которым его сестра только что пыталась перерезать верёвку. Когда он успел его забрать? Он кричал, что это она виновата. Что он её убьёт. Она стояла и не двигаясь смотрела, как он к ней бежит. Матео отвернулся от тел и выхватил пистолет, но Жюль оказался быстрее – он сидел у ворот и прыгнул наперерез, остановив мальчишку прикладом винтовки. Ребёнок рухнул, как мешок с овсом. Нож вылетел из руки и упал в грязь. Жюль склонился над мальчиком, осмотрел его и встал.

– Жить будет.

Нэнси продолжала стоять как вкопанная. Жюль взял у неё из рук деньги, подбежал к девочке и отдал ей. Судя по её виду, она ничего не соображала. Её сознание было парализовано ужасом происходящего. Возможно, через какое-то время она придёт в себя. Сейчас она даже не замечала, что её брат лежит на земле у ворот. Жюль засунул деньги в карман её сарафана и ушёл. Они вернулись в машину, и фермерский дом исчез за изгибами долины.

Позже, уже в автобусе, Нэнси объявила им время и место ночного десанта, а Матео передал ей листок бумаги.

– Это было прикреплено к плащу месье, – сказал он, взял свою винтовку и, как и остальные, вышел из автобуса, оставив её одну.

Она развернула лист и увидела своё изображение. Очень похожее на неё. Вознаграждение за поимку крайне опасного иностранного британского агента по имени Нэнси Уэйк, она же мадам Фиокка, она же Белая Мышь. Миллион франков. На эти деньги тот мальчик мог бы новую ферму купить. Она понимала, что он хотел напасть на неё не из-за денег, но на мгновение пожалела, что ему не удалось вонзить ей нож в живот и получить деньги. Чёрт. Возьми себя в руки, Нэнси. Если из-за неё они готовы пойти на такое – повесить мужа, жену, старика, что же они творят с Анри? Она вспомнила, в каком состоянии был Грегори, когда ему удалось сбежать от гестапо, и к горлу подступила тошнота. Дверь автобуса распахнулась. Денден.

– Нэнси! Ты решила, кто будет принимать сегодня дары небес?

Вместо ответа она протянула ему листок бумаги. Он быстро просмотрел его и вскинул брови.

– Миллион франков! Ого-го! Ну, ты, главное, не загордись.

Она взяла со стола стакан и налила себе щедрую дозу содержимого стеклянной бутылки на полке. Какой-то бренди, адски жгучий.

– Не смешно, Денден. У этих извращенцев мой муж. Они вычислили, кто я такая, и отыграются на его шкуре.

Он поднял руки.

– Прости, прости. Я неудачно пошутил.

Она налила себе ещё и выпила. Перед глазами у неё стояло тело старика, повешенного на каштане. А его тело кто снимет?

– Для тебя это же всё одна большая шутка, да? – негромко пробормотала она, глядя на стакан. Краем глаза она увидела, что Денден вспыхнул.

– Что ты сказала?

– Знаешь, Гаспар прав. – Она взяла бутылку и, сгорбившись, села напротив него. Снова выпила. – Я несу ответственность за жизни сотен человек, а ты резвишься тут, как в отпуске.

– Ну начинается! – всплеснул руками он.

– Суёшь свой член в каждую дыру. – У него дернулся глаз. Надёжный признак, что ему больно это слышать. Она знала это точно. Помнила ещё с тренировочного лагеря. Но сейчас ей было всё равно.

– Отлично, Нэнси. Нашла, на ком выместить чувство вины. Вперёд!

– Мы тут всем жертвуем. – Она почувствовала, как сама держит верёвку и своими руками обматывает её вокруг их шей, сама сталкивает их с чердака и смеётся, когда верёвка натягивается и скрипит.

– Да, давай, вывали на меня всю свою ненависть к себе, вскрой нарыв.

– А ты даже револьвер не можешь в руки взять, потому что ты конченый трус.

Она выпила ещё, наблюдая, как её слова вонзаются ему прямо между рёбер. Он побелел.

– Извинись, Нэнси, – сказал он, вставая.

Она посмотрела на него и решила, что не хочет извиняться.

– Для тебя я – командир.

Какое-то время он ждал, а потом металлическим голосом отрапортовал:

– Сообщение из Лондона, командир. Вам предстоит принять гранатомёт «базука» и человека, который обучит маки обращению с ним. Завтра ночью. Место – коммуна Курсе. Место встречи – «Кафе дез ами». Контакт – блондин по имени Рене. Нужно спросить его, сколько времени, он ответит, что продал часы за бренди.

Она смотрела на него и понимала: сейчас он её ненавидит. И так и должно быть, всё правильно.

– Свободен.

Он отдал честь и оставил её наедине с бутылкой.

Ей так и не удалось поспать. В полудрёме между картинками взрывов и пожаров ей снилось лицо Бёма в квадратной рамке. Постепенно его улыбка становилась всё добрее, а огонь начинал поглощать её саму. Проснулась она от голоса матери, что-то шептавшей ей на ухо. Очнувшись, она поняла, что сидит на краю поля около Сен-Марка. Парадоксальным образом она умудрилась заснуть в процессе приёма десанта. Контейнеры уже были в воздухе, ими было усыпано всё небо. Она заставила себя встать. Тардиват повернулся.

– Командир, – тихо сказал он. – Отдыхайте, если можете, мужчины сами всё соберут. Они знают, что делать.

Она покачала головой.

– Это моя работа, Тарди.

– Это работа каждого из нас и ответственность каждого из нас.

Окончание его фразы Нэнси уже не слышала – она быстро шагала по полю.

На одном из контейнеров мелом был нарисован белый крест. Значит, это личная посылка для неё. Наверное, Бакмастер предупредил Дендена, что сбросит что-то для Нэнси, и поэтому тот был полон энтузиазма касательно сегодняшней выброски. Она вспомнила, что первая посылка с кремом для лица от Веры обрадовала её, как подарок на Рождество, но сейчас она уже не ждала сюрпризов от дяди Бакмастера. Как только контейнер перенесли в машину, она вскарабкалась за ним и открыла замок, не обращая внимания на недовольных солдат, ворчащих, что это «не по уставу». Крест означал не только то, что в контейнере есть посылка для Нэнси, но и что внутри нечто хрупкое. У неё были считаные минуты, чтобы вытащить это из-под упаковок пластита. Она снова спрыгнула вниз и, прислонившись к автомобилю, распаковала упаковку. Внутри был ещё один крем и флакон одеколона. Одеколон можно использовать как антисептик, его она решила оставить, а крем отдаст первой встречной женщине из деревни. Ещё было письмо.

«К большому сожалению, никаких новостей о нашем оставшемся в Марселе друге», – было написано там. Напечатано на машинке. Она представила себе, как Вера сидит за столом на Бейкер-стрит и печатает его. Мимо ходят офицеры в чистой форме и обсуждают потери среди агентов во Франции: кто умер, кто не выдержал, кого отправили в лагерь, в клетку. Ещё была приписка рукой Бакмастера: «Мужайся, дорогая. Конец близко».

Да пошёл он! Что он вообще знает об этой войне? Ближе, чем полоса препятствий в тренировочном лагере, он к боевым действиям и не подходил. Они хотя бы пытались что-то узнать об Анри? Конечно, нет. Они просто делают вид, чтобы заткнуть её ещё на какое-то время. Им нужно, чтобы она работала без передышки, до тех пор, пока какой-нибудь нацистский садист не размозжит ей голову или не повесит над сеновалом. Но Бём знает. Бём знает, где Анри.

46

На дорогу неожиданно вышел мальчик. Нэнси пришлось резко затормозить и вывернуть руль, чтобы не наехать на этого идиота. Когда он подбежал к окну, Матео уже согнул палец на курке пистолета, но мальчик уже что-то очень быстро лепетал.

– Мадам Нэнси!

Теперь она его узнала. Он смотрел на неё из дверного проёма в одном из домов, куда она заходила. Его отец состоял в группе Форнье и был убит в ходе нападения на поезд в день «Д». Нэнси приезжала к молодой вдове и говорила речь про то, что мужчина, которого та любила, умер за Францию. На этой неделе она совершила десять таких визитов.

– Расслабься, Матео, – прошептала она. – В чём дело, сынок?

– В Курсе милиция, они оцепили город, – сказал он. В сумерках он выглядел очень бледным. – Вам лучше туда не показываться.

Милиция. Нэнси ненавидела их почти так же сильно, как нацистов. Французские фашисты, которых правительство Виши и их немецкие хозяева одели, вооружили и отправили бороться с Сопротивлением.

– У вас с мамой всё в порядке? Вам что-нибудь нужно?

Мальчик замотал головой.

– Отец похвалил бы меня за то, что я вас предупредил, – решительно заявил он.

Нэнси выдавила из себя жалкое подобие той улыбки, которой она одарила бы такого мальчика год назад. Тогда её глаза ещё не видели столько крови. Но она постаралась улыбнуться как можно более искренне.

– Он бы гордился тобой. Спасибо тебе, что предупредил меня.

– Вы всё равно поедете, мадам? – посмотрел он по сторонам.

– Да, малыш. Мне нужно кое с кем встретиться.

Она завела двигатель и поехала, оставив его на обочине. Матео кашлянул.

– Но, Нэнси, мы могли бы перенести встречу.

Она надавила на газ, чувствуя биение своего сердца – спокойное и размеренное.

– Но, Матео, мне нужно выпить.

На площади никого не было. Центральное кафе было закрыто. Место встречи с Рене находилось в узком переулке, и было видно, что внутри горят лампы. Людей на улице почти не было – мимо них прошёл лишь один пожилой мужчина. Он съёжился от холода и искоса взглянул на них, когда они поравнялись с освещёнными окнами. Нэнси толкнула дверь. Посетителей негусто – всего четыре человека, и все – из милиции. За баром – хозяин заведения и девушка. Похоже, их контакт ещё не пришёл.

Нэнси выбрала стол в центре зала. К ним подошла девушка – высокая, худая и слишком молоденькая для такой работы. Взгляд у неё был бегающий.

– Коньяк, дорогая. Принеси целую бутылку, – сказала Нэнси.

– Чёрт, – сказал Матео, когда девушка, не ответив ни слова, пошла выполнять заказ.

– Что?

– Посмотри, что над баром.

Нэнси обернулась. Над барной стойкой висел её портрет с суммой награды за поимку.

Матео склонился к ней.

– Пойдем, Нэнси, пока ещё есть такая возможность.

Девушка вернулась и наполнила их рюмки.

– Прости, Матео, но я правда очень хочу выпить.

Она опрокинула рюмку, и девушка снова её наполнила.

– Как тебя зовут, дорогая?

– Энн, – шёпотом ответила та. У неё были грязные волосы, аккуратно зачёсанные назад, и чистые манжеты. Нэнси улыбнулась.

– Как у «Энн из Зелёных крыш»? Это моя любимая книга. Ты не читала?

Матео посмотрел по сторонам. Все теперь смотрели на них. Девушка покачала головой.

– Как невежливо с моей стороны. – Нэнси пихнула Матео, показывая, что под столом уже держит наготове пистолет. – Я должна представиться. Меня зовут Нэнси Уэйк. Это я на вашем плакате.

Девушка повернулась, посмотрела на плакат и снова на Нэнси.

– За вашу поимку предлагают очень много денег, мадам.

Нэнси кивнула с таким видом, словно впервые об этом задумалась.

– Да. А ты знаешь, почему гестапо такую щедрую награду предлагает за людей, подобных мне, Энн? Не для того, чтобы она вдохновляла немцев, нет. Те бы и бесплатно меня застрелили или сдали. Это для французов. Для французских трусов. Для тех мужчин и женщин, которые лучше будут слизывать дерьмо с нацистских сапог, чем встанут на свою защиту. Для французов, которые говорят, что любят свою страну и предают немцам лишь преступников, евреев и коммунистов. Такие вознаграждения лишают нас возможности доверять друзьям и соседям. Моего мужа сдал его же бесхребетный сотрудник. Но вот что: не удастся предателям потратить эти денежки, потому что мы их найдём – каждого вишиста, каждого милиционера – найдём и повесим их за их коротенькие предательские шейки.

Один из посетителей встал и потянулся за оружием. Нэнси развернулась и дважды выстрелила с бедра, как учили. Её жертва упала назад, снося стол и бокалы. Энн не закричала – лишь скрылась за стойкой.

Второго милицейского она расстреляла, пока он доставал из кобуры пистолет. Третий ринулся к ней с ножом. В милицию идут только трусы и отморозки, а у труса в поножовщине шансов нет. Нэнси воспользовалась инерцией его тела и лёгким ударом свалила его на пол, выкрутила руку, забрала нож и одним грациозным, почти танцевальным движением вонзила его ему в шею. А ведь когда-то она танцевала очень хорошо – с Анри под усыпанным звёздами небом. Мужчина закашлялся, и ей на лицо, словно капли летнего дождя, упали брызги его крови. Он затих.

Раз, два, три. Последнего убил Матео, когда тот бросился к двери, и вот его труп уже лежит перед ней. От человека до тела – за три секунды. В этом и состоит главный урок войны. Мы все лишь только мясо. Нэнси взяла рюмку и допила коньяк. Вещь!

Пока она отсчитывала купюры, чтобы расплатиться за алкоголь и побоище, дверь распахнулась и внутрь вошёл высокий худой блондин в чёрной куртке. Увидев на полу трупы, разбитые бокалы, Матео с пистолетом, Нэнси, оплачивающую счёт окровавленными руками, он рассмеялся – громко и от души.

– Слушайте, это гораздо лучше, чем нудятина с паролем! Я Рене. Если вы тут достаточно повеселились, пойдёмте со мной, заберёте вещи.

И Нэнси с Матео вышли за ним на тёмную улицу.

Геллер поблагодарил в трубку, не мешкая вышел в коридор и зашагал к кабинету Бёма. Он постучал и вошёл, не дожидаясь ответа. Бём сидел за столом с включённой лампой и читал пачку отчётов о противозаконных действиях. С каждым днём их становилось всё больше – грабежи, засады, антинемецкая публицистика, оскорбительные карикатуры Фюрера на стенах.

– Мадам Фиокка видели в Курсе, – сказал Геллер, как только Бём посмотрел на него.

– Когда?

– Только что. Она зашла в кафе с мужчиной не более десяти минут назад.

Бём встал и взял плащ. Геллер непонимающе смотрел на него.

– Вызывай машину, Геллер. Пусть отсюда за нами следует группа поддержки и дополнительно три отряда из казарм. Через час на каждом выезде из коммуны в полутора километрах от неё должны стоять блокпосты.

– Мы едем, господин майор? Сейчас?

На лице Бёма промелькнуло раздражение, но заговорил он спокойным тоном.

– Курсе всего в двадцати минутах езды на мощном автомобиле. У мадам Фиокка, очевидно, есть там важное дело. Мы выезжаем сейчас же. В этой войне уже слишком много времени упущено людьми, которые боялись действовать самостоятельно и решительно, Геллер. Моего имени среди них не будет.

47

Матео злился на неё. Нэнси ощущала исходящее от него раздражение, когда они садились в машину. Он был явно возмущён произошедшим в кафе и теперь бросал на неё гневные взгляды, как старая дева, недовольная, что племянница сидит за столом сгорбившись. Что его так вывело из себя? Он сам ненавидит милицию, а теперь её ряды уменьшились на четыре человека. Они умерли лёгкой смертью, их не вешали на глазах у семьи, не сводили с ума пытками в камерах гестапо.

Она так сильно погрузилась в свою злобу, что даже не замечала, какой дорогой вёл их Рене – куда-то в западном направлении, мимо буков и каштанов.

Подъехав к двухэтажному сараю, они выбрались из машины и пошли внутрь. Воздух был прохладным и сухим, пахло кожей и свежим сеном. Рене подвесил лампу на гвоздь между стойлами, потёр руки, отодвинул сено и потянул на себя крышку люка. Всё это время он что-то говорил – и это были не нервные попытки снискать расположение, а беззаботная весёлая болтовня. И если сцена в кафе возмутила Матео, то Рене она, казалось, лишь позабавила.

– Саутгейт договорился, и их сбросили ещё в феврале, но он сказал мне до дня «Д» никому их не показывать. Когда я услышал новость о высадке, у меня просто руки зачесались вам рассказать, но как я мог без приказа Саутгейта? Бедный Рене! Столько замечательных игрушек, которыми некому играть.

– Саутгейта взяли в марте в Клермоне.

Рене притих.

– Очень жаль. Хороший человек. Но ему не хватало вашего огня, командир Уэйк, – захихикал он.

Сняв с гвоздя лампу, он опустил её пониже, чтобы осветить для них подвал. Там лежало с дюжину обмотанных мешковиной тубусов. Нэнси не видела базук с тех пор, как месила гэмпширскую грязь в тренировочном лагере, но она мигом ощутила их смертоносный потенциал, ждущий своего часа под стойлами с лошадьми.

– Сколько амуниции есть в наличии?

– Достаточно для ликвидации батальона. – Он поймал её взгляд и пожал плечами. – Пятьдесят лент на каждую.

– Тогда давайте, чего ждать, – хмуро сказал Матео, и они начали вытаскивать гранатомёты по одному и складывать у двери.

Геллер нашёл прекрасного водителя, и шестнадцать километров до Курсе они преодолели менее чем за двадцать минут. По дороге Геллер в свете фонаря вслух читал Бёму отчёт разведки о коммуне и её обитателях. Когда он вошёл в кафе, из опрокинутой на столе бутылки бренди капали последние капли, смешиваясь с кровью убитого милиционера.

Владелец кафе, запинаясь, описал женщину, то, как произошли убийства, и мужчину, который пришёл к ней на встречу. Через полчаса Геллер сообщил, что заградительные посты расставлены, и Бём покинул эту сцену безумного представления Нэнси. Все эти странные встречи и совпадения… Он почти сочувствовал ей. Если бы он мог как-то связаться с ней, объяснить. В окнах домов зажигался свет. Геллер вышел за ним на площадь. Бём поднял голову и посмотрел в звёздное небо.

– Мне нужен рупор.

– Это займёт немного времени, господин майор.

Бём только кивнул, не отводя взгляда от неба. Казалось, он был глубоко погружён в свои мысли.

Мощность базук – даже завёрнутых в мешковину и пахнущих сеном и землёй – поражала воображение. Нэнси улыбнулась. Одной лентой можно взорвать бронированный джип, а если повезёт, вывести из строя целый танк. Для управления этой махиной требуются два человека, которых сначала нужно как следует обучить, чтобы они не взорвали друг друга. Это всё равно что пушку на плече нести.

Скрипнула дверь, и Нэнси обернулась. Официантка из бара! Рене прицелился, но Нэнси подняла руку, и он не выстрелил. Девушку трясло.

– Энн? Ты бежала за нами? Тебя же могли убить, глупышка.

Энн протянула руки к подошедшей к ней Нэнси.

– Пожалуйста, мадам, возьмите меня с собой! Я могу готовить, могу убирать. Не отсылайте назад к маман.

– Не глупи. Возвращайся домой, к семье.

– Я хочу помочь, хочу воевать! Моя семья – милиционеры, я их ненавижу. Очень жаль, что моего отца и брата не было в баре, когда вы пришли.

Нэнси посмотрела на Рене.

– Я её не знаю, – сказал он. – И мест этих не знаю, просто использую хлев как хранилище. Мне не нравится эта коммуна – слишком профашистская. Мне рассказывали, что жители очень сокрушались, что здесь нет евреев и им некого выдать. А искали они очень усердно, все шкафы обшарили на всякий случай.

– И я знаю, как выбраться из города, – быстро добавила Энн. – Если поехать на север через ферму моего дяди, там есть дорога. Немцы уже на площади, устанавливают посты.

– Всё благодаря вашим шалостям, – зарычал Матео, глядя на Нэнси. – Нам нужно уходить. В коммуне повсюду огни, – сказал он, выглянув наружу.

– Пожалуйста, мадам! – Девушка сложила ладони и стала похожа на бедного ребёнка с душещипательных картинок викторианской эпохи, молящегося за больного щеночка. – Я не хочу возвращаться домой.

Нэнси очень хорошо её понимала.

– Хорошо. Грузимся и уходим.

Внезапно со стороны Курсе донёсся громкий шум помех, и они замерли как вкопанные.

– Что за..? Уходим! – заторопился Матео.

– Подожди, – сказала Нэнси, положив ему руку на плечо.

Зазвучал чей-то голос. Она сразу узнала лёгкий акцент офицера с Рю-Паради, который затем руководил казнью на базарной площади.

– Мадам Фиокка? Нэнси? Я знаю, вы где-то там. Это майор Бём. – Он сделал паузу, словно ожидая услышать её ответ, а затем продолжил: – Что за ужасная расправа в кафе, Нэнси! Вы словно напрашиваетесь на то, чтобы вас поймали. Я сталкивался с этим, чувство вины лишило вас рассудка. Интересно, а что чувствуют ваши люди? Они понимают, что вы ведёте их на погибель, точно так же, как вы поступили с Анри?

Его голос доходил до самого нутра, пронизывал её до костей. Она оглянулась. Девушка уже забралась в машину. Рене слушал, держа руку на ящике с амуницией, который он только что загрузил в грузовик. Матео втянул голову в плечи и стоял, опустив глаза в пол. На неё он смотреть отказывался.

– Мадам Фиокка, Анри всё ещё жив.

Если бы Матео не взял её за локоть, она бы упала.

– Я клянусь вам, он жив. Сдайтесь, Нэнси, и я распоряжусь, чтобы его отпустили. Всё очень просто. Вы знаете, что я в Монлюсоне. Приходите.

Громкоговоритель отключился, и она сделала шаг вперёд. Матео крепче сжал её руку.

– Командир! – зашипел он, и она вздрогнула.

– Кто такой Анри? – непринуждённо спросил Рене.

– Мой муж, – ответила Нэнси. – Это мой муж.

– Нам надо уходить, Нэнси. Сейчас же, – торопил Матео.

Он почти что затолкал её в машину, как пленницу, и, как только Рене занял место сзади, снял машину с тормоза, и они отправились в путь.

48

Анри жив! От одной мысли, что она может его спасти, всё внутри расцветало. Она представила, как он возвращается в Марсель, его встречают старые друзья, и даже отец и сестра, и от восторга у Нэнси перехватило дыхание. До этого момента она не понимала, не отдавала себе отчёт, насколько ей хочется обменять свою жизнь на его. Она думала только о том, как бы приблизить окончание войны, и о том, чтобы он дожил до её конца. Но обмен – настолько лучше! Она совершенно не заметила, как они доехали, и поняла, что они дома, только когда грузовик начал осторожно забираться наверх, в гору. В лагере творилось что-то странное. Может, маки ушли принимать очередной груз? Нет, все знали, что она поехала за базуками, а новое оружие они обычно ждали, как дети Деда Мороза. Костров, на которых готовили еду, тоже не было. Через поле к ним бежал Хуан. Его вид подтвердил её худшие опасения. Она вышла из машины.

– Жди здесь, – сказала она Энн через плечо. – Не выходи из машины. Не разговаривай ни с кем, кроме Рене и Матео.

Матео побежал поздороваться с братом, и теперь они оба шли навстречу к ней.

– Что случилось?

– Командир, Гаспар застал капитана Рэйка с новобранцем. Форнье и Тардиват – в нижнем лагере. Гаспар…

– Чёрт!

Она быстро пошла наверх. Большинство людей стояло в стороне, но около двадцати маки собрались вокруг мусорной ямы. Они смеялись и подталкивали друг друга локтями. Увидев её, некоторые из них поспешили раствориться, даже не сочтя нужным предупредить своих товарищей. Один из них держал в руках член и мочился в яму.

Наконец ссыкун услышал её шаги и повернул к ней румяное, весёлое лицо. Она со всей силы ударила его в челюсть, и он упал, обрызгав штаны.

– Где Гаспар?

Люди начали пятиться, и она заглянула в яму. В углу, свернувшись на куче дерьма и костей животных, лежал Денден. Он закрывал лицо руками, но она рассмотрела кровоподтеки на шее и щеке. Значит, перед этим они его избили. Ей так сильно захотелось кого-нибудь застрелить, что она еле-еле сдержала себя.

– Командир, – из леса неспешно вышел Гаспар, зажимая между толстых пальцев сигарету. У него был такой вид, словно он совершал променад.

– Вытащи его оттуда, – сказала она.

– Этот извращенец растлевал новобранца, – пожал плечами Гаспар.

– Не без удовольствия последнего, как я понимаю.

– Эти парни приходят сюда не для того, чтобы пасть жертвой этого мерзкого ненормального, – раздражённо ответил он.

– Благодаря этому британскому офицеру, – тихо и чётко начала она, – у вас есть оружие, амуниция и информация. Без этого высококвалифицированного британского офицера вы ничто, вы просто куча головорезов, которая овец с ферм таскает да играет в прятки с местными коллаборационистами. А теперь пошёл и достал его оттуда.

Гаспар долго сверлил Нэнси взглядом, но всё же поднял руку, и несколько человек тут же сели на корточки у ямы и протянули руки Дендену.

– Нет, – сказала Нэнси, не повышая голоса, но перевешивая «Брен» со спины на грудь. – Ты, майор. Ты спускайся и помоги ему выбраться.

Среди листвы шелестел ветер, серые тени гуляли по их лицам. За спиной у неё тихо кашлянул Матео. Гаспар отвернулся, сел на краю мусорной ямы и спрыгнул. Он плюхнулся прямо в гущу дерьма и костей, и она уже подумала, что он не удержится и упадёт лицом вниз, но он устоял. Сделав три шатких шага по вонючей, зыбкой топи, он вытянул руку.

Денден взялся за неё и встал, не говоря ни слова. Он был весь грязный, из носа и из пореза над глазом текла кровь.

Несколько человек, стоявших ближе всего, легли на живот и протянули ему руки, скривив лица от запаха и стараясь не дышать. Гаспар подтолкнул его снизу, и Дендена рывком вытянули наверх. По инерции он прокатился по траве, а потом попытался встать. Его зашатало. Один из бойцов схватил его за руку и помог устоять. Восстановив равновесие, Денден похлопал его по руке, и он разжал хват. Ни на кого не посмотрев, он скрылся в лесу.

Нэнси не стала ждать, пока вытащат Гаспара. Она зашла в палатку Дендена, нашла чистую гимнастёрку и брюки, взяла полотенце и пошла к нему.

Он ждал её у входа в воду.

– Гаспар за это заплатит, – сказала она, положив рядом с ним чистую одежду, и начала стягивать с его плеч промокшую и провонявшую рубашку.

– Ничего страшного, это всё не важно.

– Чёрта с два, это натуральное безобразие!

Он повернулся к ней спиной, чтобы она сняла со спины прилипшую ткань.

– Я сказал, ничего страшного, – сердито повторил он. Она хотела настоять на своём, а потом увидела, что вся его спина покрыта рубцами от ударов плетью.

– Денден…

Он наклонился развязать шнурки, снял обувь.

– Ты же знала, что я не в первый раз во Франции, Нэнси. Я был здесь в тридцать девятом. Ездил с цирковой труппой, остался в Париже, работал курьером в тамошней сети. Продержался почти три года. Научился работать с радиоточкой, когда убили одного из операторов. Когда немцы взломали наши коды, меня схватили вместе с другими агентами.

– Гестапо?

Денден – такой же худой и поджарый, как и она – снял брюки и осторожно ступил в воду. Его руки от локтя до кисти были покрыты тёмным загаром. Она села на берегу, скрестив ноги. Он погрузился под воду и снова выплыл, убрал с лица волосы.

– А кто же ещё? Меня продержали шесть месяцев и депортировали, но я спрыгнул с поезда ещё с парочкой таких же. Добрался до побережья Бретани, познакомился с одним участливым рыбаком.

– Почему ты мне не рассказал? – спросила она, подперев рукой подбородок.

Черпая ладонями воду, он стал лить её себе на голову, промывая волосы.

– Потому что я не собираюсь демонстрировать рубцы, чтобы доказать, что я не трус.

Нэнси сморщилась. Это она его так назвала. Человека, который три года выживал в оккупированном Париже и который, как выяснилось, точно знал, что с ним случится, если его поймают. Своего друга.

– Денден, то, что я сказала… я на самом деле так не думаю.

– Думаешь. – Он снова зачерпнул воды и вымыл грудь и окровавленный нос. – Все считают геев трусами. Я боялся, что они правы. Наверное, поэтому я и начал тогда работать связным. – Он запрокинул голову, подставив лицо солнцу и раскинув руки, и стал похож на Христа во время крещения. – Ты вот считаешь себя такой продвинутой, Нэнси, но на самом деле ты по-прежнему дочь своей матери. И библейский судья так и сидит в тебе и осуждает нас.

Он вышел из воды, взял протянутое Нэнси полотенце, обернулся им и сел рядом.

– Возможно, ты прав. Себя я тоже сужу. И чувствую себя такой дрянью порой.

Он опустил спину на камень и посмотрел в небо.

– Тебя поймали с Жюлем?

– Я о таком не болтаю.

Нэнси набрала в лёгкие воздуха, чтобы рассказать ему про милиционеров, Бёма, про своё решение, но этот резкий ответ обрубил ей крылья, и исповедоваться расхотелось. Она вытащила его буквально из дерьма и сделала попытку извиниться. Больше она ему ничего не должна. Нет, должна. Она знала, что должна, но не могла этого дать.

49

Больше об этом инциденте не было сказано ни слова. А если кто-то и хотел что-то сказать о появлении в лагере Энн, они оставили свои мысли при себе. В распоряжении Нэнси был весь день, чтобы подготовить инструкции для Дендена и того офицера, кого Управление Специальных Операций пришлёт вместо неё. А потом к ней в автобус пришёл Тарди, громко хлопнув дверью. Она засунула свои записи под подушку и приготовилась отражать атаку.

– Матео считает, что вы этого не сделаете, но он ошибается, так?

Она ещё не видела его таким. Он побагровел и говорил с ней на повышенных тонах, чего не случалось до этого никогда. Казалось, он вытянул из тесного автобуса весь воздух и навис над ней. Она положила руку на кобуру.

– Этот немец вам врёт!

– Тарди, – спокойно сказала она. – Я должна это сделать. Если есть хоть малейший шанс, что Анри жив, я должна обменять свою жизнь на его. Я его люблю. Он бы сделал для меня то же самое.

Тардиват ударил по стене так, что автобус закачался.

– Враньё! Вы во Франции не ради него, а ради нас! Вы так говорили, вы обещали.

Её начал охватывать гнев.

– Я достаточно для вас сделала! Боже, Тарди, не паникуй! Всё у вас будет – десанты, парашюты! Найдёшь себе другую девушку, для кого платья шить.

Он отшатнулся, словно она ударила его, а затем снова наклонился к ней.

– Вы нам нужны! Ни один мужчина не стоит того урона, который повлечёт за собой потерю вас.

Она быстро встала, вынудив его отступить назад.

– Анри стоит десяти меня! Сотни меня. Ты не знаешь, Тарди, ты просто его не знаешь. Ты ни его, ни меня не знаешь. Боже, если бы представился шанс… я бы умерла за вас, но я готова тысячу раз умереть за Анри. – На его лице уже не было злости, только горе и растерянность. – Ты бы то же самое сделал для своей жены, Тарди. Не отрицай.

Она убрала руку с кобуры, и он сделал шаг назад.

– Может, и так, командир, – с горечью сказал он, – но я думал, вы лучше меня.

Когда он ушёл, Нэнси упала на сиденье, спрятав голову в ладонях, и её начало трясти – впервые с тех пор, как она вернулась во Францию.

На следующее утро Нэнси проснулась и увидела, что спальное место Энн на полу аккуратно убрано. Ей было совестно, что она бросает ребёнка, но за ней смогут присмотреть Тарди и Матео. Она приподнялась на локтях и выглянула из окна. Всё тихо. Тарди она больше вчера не видела, а больше к ней никто не приходил и не указывал, что ей нужно или не нужно делать. Значит, Матео не рассказал Форнье и Дендену о предложении Бёма, а Тарди никому не рассказал о её решении. Хорошо. Так будет только легче.

Она разделит бойцов на группы, чтобы они учились обращению с базуками, и попросит Рене объяснить старшим по рангу тактические аспекты. А затем, когда все будут заняты делом, она скажет кому-то из младших, кто не слышал про предложение Бёма, – возможно, Жюлю, – что поищет новое место для грузовых десантов ближе к Монлюсону, и уедет.

Интересно, в каком настроении будет сегодня Матео. Простил ли он её за кровопролитие в кафе? Возможно, прощение – неправильное слово. Оно означает, что она была неправа, а это не так. Он переживёт. И Гаспар теперь будет искать возможность отомстить за инцидент с Денденом. Когда новость о её уходе распространится по лагерю, он тут же начнёт бахвалиться. Но с этим ничего не поделать. К тому же Форнье уже в силах противостоять ему.

По крайней мере, она не оставляет их ни с чем. Их мозг будет занят перспективой масштабной атаки. Денден вчера вечером получил сообщение из Лондона. Там хотят, чтобы отряд Нэнси отрезал часть немецкой армии в шестидесяти пяти километрах к югу, оттянул на себя внимание войск и помог расчистить место для британского десанта в Марселе. Слава богу, у них есть базуки. Поэтому сейчас она раздаст всем сёстрам по серьгам: Форнье хорошо знает регион – ему она поручит разработать стратегию, а Гаспар сможет выбрать, кого из бойцов обучить и поставить на базуки. Пусть немного потешат своё уязвлённое самолюбие.

Она быстро оделась, сходила в лес облегчиться и поднялась в лагерь.

Что за..? Тардиват держал за руку Энн. Она сжалась от страха, он же стоял с поднятой рукой. Увидев Нэнси, он бросил девушку на землю.

– Командир, эта глупая девица разожгла костёр под открытым небом. Она часами сигналила дымом!

– Хватит пугать ребёнка и потуши костёр.

– Я испекла хлеб, мадам, – сказала Энн, показывая на дюжину круассанов, разложенных на платке на траве. – Вчера вечером я решила приготовить для вас особенный завтрак, чтобы поблагодарить.

Глупая девчонка. Разве можно переводить продукты ради обеда для избранных? А дальше что? Торты на день рождения? Бедняга. Нэнси вспомнила своё собственное бегство и как добры к ней были незнакомые люди в самые трудные первые дни.

– Ладно, Энн. Просто больше так не делай.

Энн торопливо собрала круассаны в подол собственного платья и понесла их в автобус. Тардиват тушил костёр, не переставая браниться.

– Самолёты пролетали? – спросила Нэнси.

Он покачал головой.

– Но день ясный. Они могут увидеть наш дым с большого расстояния, а мы при этом их не увидим.

Нэнси засунула руки в карманы.

– Скажи, чтобы охранники смотрели в оба. И мне нужен ты, Форнье, Матео и Гаспар в автобусе как можно скорее. Из Лондона пришли новые сообщения.

– Вы не передумали? Уходите? – спросил он после паузы.

– Да. Боишься, я выдам нашу позицию? – не удержалась она.

– Этого я не боюсь, – обиженно ответил он. – Я боюсь, что Бём врёт и вы впустую нарушите данное нам обещание.

Она отвернулась. Маловероятно, что Матео забудет про вчерашнее, когда услышит, что сделала Энн. А потом, когда они поймут, что она ушла, будет в десять раз хуже. Хватит. Она не собирается объясняться перед ними. Ещё час – и её работе миротворцем, мамочкой, душеприказчиком и нянькой придёт конец. Сами разберутся. Она пошла в автобус.

– Мадам, простите меня. – Девочка семенила за ней, как щенок.

Нэнси посмотрела на неё. Какая она маленькая и хрупкая! Сколько ей лет? Максимум восемнадцать. Всего на год старше, чем была она сама, когда сбежала из дома. И, бог свидетель, с тех пор Нэнси совершила немало ошибок. Только ей повезло убежать в мирное время.

– Это я виновата, Энн. Мне нужно было познакомить тебя с мерами безопасности вчера. Круассаны очень аппетитные. – Энн улыбнулась. – Мои помощники скоро придут на совещание. Возможно, они тебя простят, когда их съедят.

50

План им понравился – это было очевидно. Гаспар уже стал властелином придорожных засад, а Форнье разработал схему работы с пластитом, благодаря которой со дня «Д» они взорвали с дюжину маленьких мостов и два крупных завода. Но, конечно же, все ждали настоящего боя.

При этом они продолжали злиться на неё – за Энн, за Дендена, поэтому пытались не показывать свою радость. Боже, они ведут себя как мальчишки. Энн принесла круассаны и даже умудрилась откуда-то стащить масло. Запах был божественный. Все набросились на еду, а Матео даже не смог потерпеть и намазать свою булку маслом. Он прокусил хрустящую корочку и закатил глаза от удовольствия. Да, сейчас они всё будут готовы простить. Мужчины!

Нэнси же, наоборот, медленно намазала маслом свой круассан, чтобы в полной мере насладиться вкусом. Тардиват демонстративно игнорировал тарелку, тыча пальцем в карту.

– Если получится найти здесь маршрут – а я знаю проводника, которому можно доверять, – мы сможем обстрелять их с высоких позиций. И тогда вся эта часть дороги превратится для них в поле смерти.

Идея хорошая. Она отложила круассан.

– Сколько человек нам понадобится?

Матео застонал. Она вопросительно посмотрела на него – ему не нравится план? Он побагровел и схватился за горло.

– Матео, чёрт, ты поперхнулся? Обжора. Постучи ему по спине, Гаспар, и дай воды.

Гаспар засмеялся и стукнул его по спине. Тот ещё сильнее закашлялся, а изо рта потекла слюна. Он начал царапать горло и снова кашлянул. Карта покрылась каплями крови.

– Чёрт! – закричал Гаспар, взял стакан воды и начал пытаться влить её в Матео, но тот отпихнул его, поднялся на ноги, вышел из автобуса и упал.

– Это яд! – сказал Форнье. Он вышел вслед за Матео и опустился рядом с ним на колени.

Послышались шаги – по тропе спускались бойцы, в том числе и испанцы, с винтовками наперевес. Матео бился в конвульсиях на траве.

– Переверните его на бок! – сказала Нэнси. Она опустилась к нему и подложила руку ему под голову.

В глазах у него была паника, кровь изо рта струилась ей на запястье. Она гладила его по волосам, старалась поймать бегающий взгляд. Трудно было понять, узнаёт он её или нет. Она снова и снова звала его по имени – тихо и чётко. Он забился в конвульсиях и напрягся, мышцы на шее натянулись, как верёвки. Хриплый выдох – и его глаза потухли. Это невозможно. Но это правда.

Нэнси встала. Энн смотрела на происходящее из-за спин испанцев и остальных маки. Нэнси бросилась к ней. Девушка повернулась и побежала в лес, вверх по склону, в направлении к выступу. Нэнси двигалась быстро, в её голове было пусто. Энн всхлипывала и вскрикивала на бегу. Разрыв между ними неумолимо сокращался. Сердце у Нэнси готово было выскочить из груди, но исход был предрешён. Девушке просто некуда было деваться.

Энн выбежала на пригорок и едва успела остановиться перед обрывом, замахав руками. Она шагнула назад, упала на сухую траву и увидела, что Нэнси заблокировала путь к отступлению. Она снова поползла к обрыву на животе.

– Я ничего тебе не сделаю, Энн.

Нэнси шагнула к ней, Энн снова попятилась. Боже, сколько ужаса у неё на лице. Животного ужаса. Нэнси сделала глубокий вдох.

– Ты же не хотела нам вредить? Тебя кто-то заставил?

Энн хлопала глазами, но Нэнси заметила еле заметный кивок.

– Я понимаю… Я понимаю. Отойди от обрыва. Давай поговорим, только ты и я. Я ничего тебе не сделаю.

Энн водила глазами по сторонам, как сумасшедшая.

– Энн, я никому не позволю что-нибудь с тобой сделать. Даю тебе слово.

Нэнси ещё немного подвинулась к ней, протянула руку. На этот раз Энн взялась за неё.

Отравленный хлеб горел в прикрытом костре. Маки смотрели, как Нэнси ведёт Энн в автобус. Проходя мимо Тардивата, она увидела у него в глазах немой вопрос. Ответ на него она пока не знала и сама. На столе всё ещё лежала запятнанная кровью карта. Нэнси не стала её убирать.

– Расскажи мне всё.

Девушку трясло, как от лихорадки.

– Давай, Энн, мой внутренний ангел утверждает, что мы можем решить все проблемы, обсудив их. Поэтому давай рассказывай.

– Человек из гестапо… сказал, что это мой долг. Что я особенная.

Бём. Ну конечно, он.

– Когда?

Энн оглянулась, словно он вот-вот выпрыгнет из-под сиденья.

– Когда он это тебе сказал? Вчера вечером?

– Он зашёл в кафе через несколько минут после вашего ухода. После того как ваш друг повёз вас в хлев. Мы все знаем, что он арендовал его у месье Бутеля. Я помню, что всё ещё плакала. Он очень заинтересовался, когда я сказала ему своё имя и что мы с вами разговаривали. Он был добр. Немцы хотят построить лучший мир. Евреи и иностранцы хотят им помешать. Он сказал, что всё из-за таких женщин, как вы… Вы вынуждаете немцев делать вещи, которые они не хотят делать. Например, сжигать фермы. Он сказал, что, если вас и ваших людей не будет, наступит мир. Он много чего говорил. И дал мне порошок, который я должна была положить вам в еду. Он послал меня за вами.

Значит, кто-то заметил Нэнси ещё до того, как она вошла в кафе. Она вспомнила мужчину, который прошёл мимо них на улице.

– Он сказал, что защитит мою семью! Что я должна быть смелой ради них. Что защитит меня!

Внутри у Нэнси всё клокотало от гнева. А ведь она увидела себя в этой девочке!

– Он не может. Только я могу это сделать, Энн.

Энн…

– А ты рассказала ему, что я сказала про книгу? – Энн недоумёенно кивнула головой. Бём знал, какая у неё любимая книга. – И это Бём надоумил тебя сказать, что убежала от матери?

Она кивнула.

– Ты знаешь, как он получил эту информацию? – наконец вымолвила Нэнси. – Он её узнал, пытая моего мужа, нацистская ты сука!

Она схватила Энн за руку и вытащила из автобуса. Та пыталась сопротивляться, плакала и царапалась, хваталась за старые сиденья, за дверь, но куда ей было тягаться силами с Нэнси.

– Вы сказали, что ничего мне не сделаете! – кричала она, когда Нэнси бросила её к ногам Тардивата.

Он поднял её, схватив за правую руку, а Родриго взял за левую.

– Что ж, значит, и ты, и я – лживые сучки, – отрезала Нэнси.

Что же сделал Бём с Анри, что тот рассказал ему эти маленькие секреты её жизни? Про её семью, её любимую книгу. Она перенеслась в своё тайное убежище под террасой в Сиднее, снова почувствовала его сухость и жару. Там она читала, подставив книгу под узкие полоски света между половых досок и всё время опасаясь услышать шаги матери над головой.

Нэнси расстегнула кобуру и протянула пистолет Хуану.

– Она убила твоего брата.

Он покачал головой:

– Она всего лишь девчонка.

Энн сползла вниз между держащими её маки.

– Отпустите меня… Простите, простите. Вы меня больше никогда не увидите.

– Тарди?

– Я не могу.

– Отлично.

Нэнси прицелилась. Энн подняла голову и смотрела прямо Нэнси в глаза.

– Он мёртв! Ваш муж. Майор Бём сказал своему капитану, что очень жаль, что он не продержался дольше, потому что он очень им помог. – Нэнси начала нажимать курок, и лицо девушки исказилось злобной гримасой. – Хайль Гит…

Нэнси выстрелила дважды. Она дёрнулась, и Тарди с Хуаном отпустили её. Нэнси вернула пистолет в кобуру и ушла в лес, оставив мужчинам убирать беспорядок.

Она подошла к обрыву и упала на колени. У неё снова тряслись руки. Ей нужна минута, всего минута передышки. Но мозг её не даст. Анри мёртв. Тарди прав, Бём врал. В ушах стоял звук булькающей в горле Матео крови, в руках ощущалось тонкое запястье Энн, а перед глазами стоял её последний, яростный взгляд убийцы.

Мир теперь совершенно невозможен, по крайней мере для неё. Бакмастер и такие, как он, думают, что мир – это просто конец боевых действий, аккуратное свёртывание немецкой армии, свободные и благодарные французы. «Конец близко, Нэнси!» Он дурак. Они все дураки. У этого ада нет конца, у него просто разные цвета и вкусы.

Верёвка, на которой Денден учил её зависать над обрывом, всё ещё валялась тут. Обычная верёвка – из точно такой же немцы сделали петли для однорукого фермера и его жены. Нэнси встала и подняла её. Один конец был крепко привязан к дереву. Они теперь покоятся с миром. Вот это и есть мир. Не ад, не рай, а просто место тишины, где не нужно думать и помнить. Нэнси сделала петлю. Там нет ни любви, ни ненависти. Ни подлецов, ни пропаганды, ни детей, отчаянно мстящих за родителей. Ни гнева, ни вины. Ни Анри. Она обмоталась верёвкой.

Вид у неё сейчас, наверное, тот ещё. Инстинкт – сильная вещь. Она вытащила из кармана пудреницу, открыла её и посмотрела на себя. Вытерла уголок рта, поймав собственный взгляд.

Её вдруг охватили ярость и омерзение, и она швырнула подарок Бакмастера в пропасть. Милый прощальный подарок, в котором ей слышалось: «До свидания! Надеюсь, тебя не запытают до смерти и ты не умрёшь с голоду». Нэнси бросилась за ним следом, но повисла.

Стопы упираются в обсыпающийся обрыв, руки – впереди, как у парашютиста, верёвка туго затянута вокруг талии. Узел чуть подался, и Нэнси дёрнуло вперёд. Она улыбнулась. А если узел сейчас развяжется? Давай, Бог, если Ты есть. Я лёгкая добыча. Может, она со своим новообретённым талантом нести смерть просто растворится в чистом воздухе Кантали, а её плоть будет питать деревья и сгноит её грех.

Но узел дальше не пошёл, и она продолжала смотреть вниз на долину, думая о Бёме, вспоминая его внимательную мягкую улыбку, которая доказывала, что он доволен миром, в котором живёт. Он сейчас в Монлюсоне, сидит за столом, подписывает документы, вершит судьбы: этот пленный пусть умрёт, эту деревню – сжечь дотла, этих мужчин – избить до такой степени, что собственная мать не узнает, этих – засунуть в вонючий вагон для скота, да покучнее, и пусть едут в трудовой лагерь в Германию. При этом сам он – не в аду. Как это возможно? Она нашла баланс и подняла руки вверх.

Она – царица бездны. И она навлечёт ад на него.

51

Тардиват, конечно же, воспринял идею в штыки. Его первым порывом было утешить её, проявить сочувствие – он понимал, каково было Нэнси, когда Энн бросила ей в лицо известие о смерти Анри. Когда она сказала ему, что у неё изменилось только намерение, а пункт назначения остался прежним, он разозлился и ушёл, в сердцах сказав, что это самоубийство и идиотизм, бессмысленная трата людей и ресурсов.

– Мы пойдём, командир, – сказал Родриго. – Я и Хуан. Я не позволю, чтобы это осталось неотмщённым.

– Вот именно! – Денден так сильно стукнул по столу, что зазвенели грязные чашки. И чашка Энн. – Это же не что иное, как личная месть! Месть за Матео, за твоего мужа.

– И что, чёрт возьми, в этом плохого? – спросила Нэнси, открывая ящик с гранатами и передавая испанцам по поясу.

– Ты здесь должна действовать в интересах всех нас, – ответил Денден. – Всех, кого нацисты убили и кого ещё убьют. Тебя тренировали для этого.

Рене почесал за ухом.

– Мне всё равно, почему она их убивает. Лишь бы убивала. Я в деле.

– Он просто вовлёк тебя в свою игру, Нэнси, – не оставлял попыток Денден.

– Хватит! – злобно посмотрела на него Нэнси. – Господа, я очень ценю ваше беспокойство. Вам необязательно идти с нами. Но я не смогу и не позволю оставить всё как есть. Будь готов выдвинуться через час, – обратилась она к Хуану. – Ты тоже, Рене.

– Можно я возьму свои игрушки?

– Конечно.

– Ура! Пойдём, парни, наберём ещё желающих.

Денден смотрел из окна, как Рене бегает по лагерю.

– Он же сумасшедший. Ты заметила, Нэнси?

– Мы сейчас все такие, – пожала плечами она. – Последние инструкции из Лондона у тебя есть, Денден. А здесь расчёт сумм, которые мы должны семьям бойцов. – Она протянула ему свои записи, сделанные в те драгоценные часы, когда ей казалось, что она сможет спасти Анри. – Координаты тайников с оружием и возможных мест для парашютных десантов. И наши коды. Ты знаешь, что делать, если я не вернусь.

Он положил листки в задний карман и медленно поднялся на ноги. Вчерашнее избиение ещё давало о себе знать – он передвигался, как старик.

– Знаю. Но ты возвращайся.

Когда он ушёл, Нэнси взяла свою шёлковую подушку, маникюрные ножницы и распорола шов. Ощупав наполнитель, она нашла с десяток таблеток цианида. В полумраке они напоминали жемчужины. Собираясь во Францию, она хотела зашить по одной в каждую гимнастёрку, чтобы иметь своего рода страховку от гестапо. Конечно, в УСО никто не инструктировал их кончать с собой в случае плена. Таблетки просто вежливо выдавали как альтернативу. Не можете выдержать пытки? Хотите прекратить избиения и насилие? Не сможете вынести стыд, если предадите своих? Не хотите рисковать? Примите фирменное средство доктора Бакмастера и больше ни о чём не беспокойтесь.

В Болье ходили слухи, что никто их так и не принял, но от мысли, что в крайнем случае всё можно закончить, становилось чуть легче вынести этот ужас. Может, и так, но она знала, что суицид – не её вариант. Что бы ни случилось, она не прибегнет к этому выходу. Из сумки она достала полфлакона одеколона – ещё один подарок с Бейкер-стрит. Отвинтив распылитель, она бросила внутрь таблетки и убедилась, что они растворились и превратили приятный, дорогой парфюм в яд.

Ход войны действительно переломился. В Монлюсоне одна мадам согласилась провести Нэнси в штаб гестапо всего за тысячу франков и обручальное кольцо. Они сидели на кухне её маленького тихого дома в переулке. Нэнси удивилась, насколько легко ей было расстаться с кольцом. Для неё оно превратилось в обычную побрякушку. Ей нужен был Анри, а не эта маленькая полоска золота.

– И документ, – добавила она.

– Какой документ, мадам Жюльет? – Нэнси настояла, чтобы ей выдали и платье, и сейчас она примеряла его, любуясь своим видом в полноразмерном зеркале. Крой был хитрый – платье из тёмно-синего хлопка облегало её округлости, но выглядело не настолько вызывающе, чтобы на неё оборачивались на улице.

– Вы должны подписать вот это. Своим настоящим именем.

Нэнси повернулась и увидела, что мадам Жюльет что-то пишет.

– Что это?

Мадам выпрямила спину.

– Прямо сейчас, как только мы с вами сделаем то, что запланировали, я уезжаю из города к сестре в Клермон. Немцы проигрывают. Когда им придёт конец, люди скажут, что я им содействовала. В этом документе сказано, что я была очень хорошим другом Сопротивлению.

Нэнси посмотрела на неё – холёную и откормленную. Не приходилось сомневаться, что клиенты подбрасывали ей продукты с самого первого дня, как немцы зашли в Монлюсон. Интересно. Люди Форнье говорили, что от тех, кто пришёл к ним в лагерь после дня «Д», пахло нафталином, а фермеры, которые в прошлом году отказались им помочь, сейчас часами шли пешком, чтобы предложить им вкусности со своих полей. Несмотря на то что немцы ещё наносили ответные удары, всем было ясно, что в конце концов они падут. И нужно будет платить по счетам.

Нэнси взяла ручку и подписала документ вопреки всем правилам, которые ей вдалбливали в голову в Болье: «Нэнси Фиокка, урожденная Уэйк». Мадам Жюльет шумно вздохнула.

– Я отведу вас ко входу. Сегодня моих девочек там нет, но я не единственная сутенёрша в городе. Офицеры могли заказать и других.

– Что ж, значит, им не повезёт, – ответила Нэнси и отдала ей ручку. Она позволит сбежать мадам Жюльет, но это не означает, что так же повезёт и остальным коллаборационистам в этом городе. – Документ у вас. Ведите.

52

Жюльет повела Нэнси в переулок, миновав главный вход. Штаб гестапо находился в бывшем отеле, окна которого выходили на многолюдную площадь около железнодорожного вокзала. Каждый день жители Монлюсона видели, как офицеры СС в форме и чёрных кожаных куртках встречают членов городского совета и проводят с ними встречи и брифинги. Люди видели их и старались как можно скорее пройти мимо. До войны такси и частные машины высаживали бизнесменов и туристов у элегантной галереи с колоннами, а их багаж, а также продукты и бельё заносились в отель с заднего входа. Теперь именно там осуществлялась настоящая деятельность гестапо – во все часы дня и ночи туда съезжались фургоны, полные скованными страхом людьми, а охранники отмечали в списках имена мужчин, женщин и детей, которых, как скот, вели через старые служебные двери и бросали в камеры.

А ещё через эти двери проносили всё то, что служило удовольствию офицеров – предметы роскоши, конфискованные из погребов, магазинов и заброшенных вилл, и женщин. Вход на задний двор охраняли четверо караульных: двое стояли на верхних платформах, которые давали им обзор всего двора и подъездной дороги, и ещё двое – у шлагбаума. Они проверяли людей по спискам и впускали и выпускали их, поднимая заграждение. Караульный пристально взглянул на Нэнси, и она поспешила опустить глаза, побоявшись, что он разглядит в них ненависть. Она ощущала, что кровь у неё черна, а в костях столько яда, что она может убить этого охранника одним прикосновением.

– Девушка не та, что обычно, – сказал караульный. – Капитан Гессе любит попышнее, чем эта.

Нэнси почувствовала на себе его внимательный взгляд.

– Софи заболела, – равнодушным и даже раздражённым тоном ответила Жюльет. «Прирождённая актриса», – подумала Нэнси. Наверное, это необходимое качество для проститутки. – Капитан Гессе сказал, что эта девушка подойдёт. Вы хотите заставлять его ждать?

Караульный пожал плечами и сделал запись в журнале. «Курица для капитана» – написал он.

Жюльет мигом растворилась в темноте. Караульный протянул руку, щёлкнул пальцем, и Нэнси протянула ему свою сумочку. Он открыл её. Помада. Духи. Пара презервативов. Он вернул ей сумку и провёл от ворот до служебной двери. Нэнси была не первым офицером УСО, который шёл этим путём. Она вспомнила о Морисе Саутгейте – его схватили незадолго до её высадки во Франции. Вместе с ним взяли двух радистов. Они тоже вошли в эти двери и растворились, как в тумане. Возможно, они ещё живы и находятся в одном из лагерей. Она вспомнила Анри и сжала кулаки так, что ногти впились в кожу.

На стене, прямо у двери, висела доска объявлений. Нэнси пробежала по ней глазами и увидела изображения себя и Форнье, под которыми значились невообразимые суммы в награду тому, кто доставит их в это самое здание. Но караульный на объявления не смотрел, он вёл её, гулко топая тяжёлыми сапогами, по узкой служебной лестнице в ту часть здания, где раньше жили постояльцы отеля, а сейчас – офицеры. На толстых деревянных стеновых панелях висели огромные зеркала, а под абажурами из витражного стекла горели лампочки. Нэнси сбилась со счёту, сколько её изображений они миновали. Поначалу они топали, как целая армия, но в этой части здания их шаги приглушались толстыми коврами.

Он открыл какую-то дверь и, презрительно улыбаясь, кивком пригласил её войти. За столом сидело пятеро мужчин. Они все подняли головы и посмотрели на неё. Бёма среди них не было. Инстинкт её не обманул. Он был истинным эсэсовцем и никогда бы не стал мараться о французскую шлюху. Мужчины же смотрели на неё с жадным удивлением.

Вторая девушка, блондинка, уже сидела на коленях офицера, которому на вид было не более двадцати лет. Изгибаясь, она ласкала его шею, от чего сам он покраснел до ушей, а его более старшие товарищи смеялись.

Ближайший к Нэнси капитал протянул руку и обнял её за талию, прижав к себе и облапав грудь и живот. Затем он задрал юбку и засунул палец под чулок. На её лицо он даже не взглянул.

– Прекрасная незнакомка. Как мило со стороны мадам Жюльет прислать нам свежачок.

Нэнси сняла у него с головы кепку и надела на себя, а затем наклонилась поцеловать его лысеющую макушку.

– Свежа и сильна, сэр, – с придыханием сказала она, прижимаясь к нему. Его пальцы переместились к трусам, и остальные засмеялись. – Не хотите ли выпить?

Он позволил ей подойти к столику, где стоял графин с красным вином и с десяток бокалов. Одному из офицеров не терпелось заняться молодой девушкой. Он начал целовать ей шею и мять грудь своими толстыми пальцами, а она хихикала, стонала и извивалась у него на коленях. Все раскраснелись и вспотели от назревающего желания. Им не терпелось, они не могли отвести глаз от блондинки.

Нэнси вылила содержимое своего флакона в графин, качнула его и разлила вино по бокалам, которые затем расставила перед офицерами. Вернувшись к своему новому другу, она и сама подняла бокал.

– За фюрера! – произнесла она. Даже в этом состоянии у них сработал условный рефлекс. Каждый схватил свой бокал, поднял его и повторил тост, не сводя глаз с девушки, пыхтящей на коленях у мальчика.

Нэнси ощутила прикосновение губ к вину. Ей захотелось выпить его самой, испить до самого дна, но она удержалась. Где-то в этом здании её ждёт Бём.

Нужно отдать должное таблеткам УСО – дальнейшие события развивались стремительно. Её друг начал тяжело дышать и схватился толстыми пальцами за горло. Второй офицер встал, сделал два неуверенных шага к двери, а потом упал на красно-синий ковёр, постеленный поверх полированного паркета, и начал биться в конвульсиях.

Офицер, обнимавший Нэнси, впервые за всё время взглянул ей в глаза. На его мясистом лице отразился шок, гнев и, наконец, к её глубокому удовлетворению, узнавание. Он потянулся за пистолетом, и Нэнси даже не стала его останавливать. Она просто выхватила у него поясной нож и перерезала ему горло.

Девушка забилась в угол и закрыла лицо руками, не в силах кричать от страха и шока. Нэнси сняла со своего офицера, лежащего теперь на столе, пояс и застегнула у себя на талии. Он сел ей на бёдра, как американский ковбой. Мальчик был уже мёртв. Последний офицер смог поднять руку с пистолетом, но его рвало, и, не успев сделать выстрел, он боком упал на пол.

Нэнси переступила через его извивающееся тело и раздвинула шторы. За спиной у неё было светло, и она помахала во тьму. Этот знак нельзя было назвать неприметным, но этого и не требовалось.

Сейчас ей владела тёмная бездна. Она вспомнила, что этим садистским ублюдкам нравится Ницше и его фраза: «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Нэнси всегда считала, что она довольно слабая. Подобными сентенциями обменивались пьяные журналисты в парижских барах, когда хвастали про встречи с опасными людьми. Но теперь она стала понимать её смысл. Она сама стала бездной. Она вобрала её в себя, когда застрелила шпионку Бёма, а теперь бездна не просто смотрит на этих сумасшедших – она пришла, чтобы поглотить их.

53

На улице было тихо, но эта тишина означала не мир, а всего лишь ожидание. Услышав рёв двигателя, караульные схватились за оружие, но слишком поздно. Фургон, угнанный у жандармов, подкатил ко входу, Хуан высунулся из кабины и застрелил караульного, который провёл внутрь Нэнси, а Родриго встал на подножку и ликвидировал из своего «Брена» пулемётную позицию слева. Хуан уже бежал по ступенькам, стреляя от бедра. Нэнси, улыбаясь, смотрела, как Рене встал и направил базуку на заднюю дверь.

Здание сотряслось. Оставшиеся на столике бокалы задребезжали. Девушка запищала. За разбитое заграждение вбежали ещё шесть маки. Четверо заняли позиции на охранных вышках и встречали полураздетых охранников, выбегающих из расстрелянной задней двери, пулемётными очередями.

Нэнси переступила через трупы офицеров, проверила пистолет и амуницию у себя на поясе и вышла в коридор, который напомнил ей о занятиях по стрельбе на базе в Инвернессе, когда инструкторы тянули рычаги и перед тобой выпадала цель – из-за кустов, из дверных проёмов. Нэнси сделала двойной выстрел от бедра, ликвидировав двух караульных, которые вышли из-за угла в обшитый панелями коридор. Из другой комнаты вышел заспанный капитан, на ходу крепя за ушами тонкие линзы в стальной оправе и недоумённо моргая. Увидев её, он замер, поднял руки и начал что-то говорить. Она выстрелила дважды в центр его груди, и пули отбросили его назад, в комнату. Нэнси подошла и присмотрелась к нему. Он ещё моргал, у него двигались губы, но секреты, которые он пытался рассказать, расслышать было уже невозможно, как и секреты того мальчика, который уходил из жизни у неё на глазах на улице в Марселе. Она выстрелила ему в лоб и ушла. Ещё один нацист, поглощённый бездной. Вернув пистолет на пояс, она достала нож.

Немцы сфокусировались на отражении атаки с заднего входа, поэтому половина караульных на её пути стояли к ней спиной. Из-за этого убивать их было почти слишком просто. Окровавленный нож уже начал скользить, и пришлось вытереть ладонь и рукоятку о платье. Напевая гимн партизан, Нэнси спустилась по главной лестнице, словно направляясь на встречу с мужем в лобби-баре отеля. Повсюду сновали маленькие человечки в серо-зелёной форме. Со стороны кухни послышался крик и пулемётная очередь. Значит, кто-то из ребят уже проник внутрь. Нужно двигаться быстрее. Первый этаж. Кабинеты.

Сержант, который вёл своих людей в заднюю часть здания, повернулся и увидел её. Он среагировал быстро, поняв, что времени доставать пистолет или нож нет, и с лёту ударил её кулаком. Содрогнувшись всем телом, она отразила удар левым плечом, всадила нож ему в живот и повела руку наверх. Этот нож почти не уступал её собственному экземпляру «Ферберн-Сайкса», которого она лишилась во время налёта на радиовышку. Тогда Лондон почти сразу же прислал ей новый кинжал взамен утерянного. Спасибо, дядя Баки.

Кабинет управляющего… Конечно, он предназначался ему. Там есть надёжный сейф и панорамные окна, выходящие на внутренний двор в центре территории отеля. Дверь открылась, и в коридор вышел ещё один молодой офицер с почти что белыми волосами. В руках у него была тяжёлая пачка документов. Он заканчивал говорить с кем-то, кто находился в кабинете. Ему она выстрелила в лицо – то ли потому, что решила, что коробка с документами может отвести пулю от него самого, то ли потому, что ей просто так хотелось.

Перешагнув через труп, она вошла в кабинет. Вот и он, майор Бём, выглядящий точно так же, как в их последнюю встречу в Марселе. На лице его даже появилась вежливая удивлённая улыбка. Он стоял около полок, на которых были аккуратно расставлены книги. Можно было подумать, что он выбирает, что почитать на ночь.

– Миссис Фиокка! Насколько я понимаю, вы пришли осведомиться о своём муже? И, судя по форме вашего вторжения, вы здесь не для того, чтобы заключить со мной сделку, о которой мы говорили в Курсе. – Он качнул головой. – Должен признаться, я удивлён. Я был уверен, что вы обменяете свою жизнь на жизнь Анри после всего, на что вы его обрекли.

Он говорил по-английски, и она ответила на том же языке. С непривычки ей с трудом удавалось произносить слова.

– Энн рассказала мне, что вы его убили.

На лице Бёма отразилась глубокая печаль.

– Я понял. Нет, нет, мадам Фиокка. Зачем бы я стал убивать такого полезного человека?

Анри. Нэнси так чётко его представила, словно он действительно стоял в смокинге у неё перед глазами. Она вложила пистолет в кобуру.

– Он столько мне о вас рассказал.

У неё закружилась голова. Безграничная ярость угодила в ловушку и утонула в любви и надежде.

– Он здесь?

– Нет. Но он в безопасном месте. Очень безопасном.

Хватит. Она вырежет правду из чёрного сердца Бёма. Нэнси бросилась на него с ножом, целясь в лицо, но линия её атаки оказалась слишком предсказуемой. Он сделал шаг назад, прислонившись к столу, и правой рукой схватил её за запястье, а левой сжал талию так, что высвободиться было невозможно. Нож дрожал в её руке, пока они мерились силами.

– Сейчас он бы вас, конечно, не узнал, – сказал Бём сквозь сжатые зубы. – Вы же больше не Нэнси Уэйк, так? – Она продвинула нож вперёд, и теперь он дрожал у самой его кожи. – Или вы наконец узнали свою истинную сущность? Вы просто именно такая, как говорила ваша мать. Наказание для тех, кто вас любит. Уродливая, грязная, грешная, обычное ничтожество.

Нэнси представила, как Бём и Анри сидят вместе, как близкие друзья, и обсуждают, что ей когда-то говорила мать, весь тот яд, который она по капле каждый день вливала ей в кровь, пока Нэнси не убежала. С тех пор она так и не переставала бежать.

– Командир! – услышала она голос Рене из лобби. Он искал её. – Приехало подкрепление СС. Уходим!

В лобби раздался ещё один взрыв, и Бём её оттолкнул. Она запнулась и упала на колени, а когда снова посмотрела на него, у него в руках уже был пистолет, наведённый на неё.

– Лучше пусть он никогда не увидит настоящую вас.

Она оскалилась на него, а он в ответ хмыкнул, как будто его позабавила её гримаса, продолжая держать её на прицеле. Рене позвал её снова.

– Вы знаете, что означает этот символ? – Она опустила глаза на ковёр, на котором стояла на коленях. Он был забрызган кровью убитого ею офицера и украшен свастиками, но не привычными красно-чёрными, а зелёными и жёлтыми в ряд. – Он берёт начало в Тибете, – продолжил Бём, – и обозначает солнце. Мужское божество. Фюрер напоминает нам о нём, чтобы мы все старались ему угодить. Он наш отец. А сколько было вам, когда ваш отец ушёл? Что бы он сказал сейчас о своей маленькой девочке? – И он снова улыбнулся своей вежливой улыбкой. – Вы же сейчас подводите под смерть собственных людей. Сначала позволили шпионке выдать ваши позиции, а теперь привозите сюда своих лучших двадцать бойцов. Это самоубийство. Я отдал приказ атаковать ваш лагерь в Шод-Эге, как только мне доложили о сигнале Энн.

Дверь распахнулась, и в проёме возник Рене с револьвером. Бём повернулся к нему, но, прежде чем смог выстрелить, Нэнси бросилась на него с ножом.

– Чёрт! – заорал Рене, еле успев сместить прицел чуть выше, чтобы пуля, уже вылетающая из ствола, разбила окно, а не влетела в спину Нэнси.

Нэнси порезала ему скулу. От её атаки Бём пошатнулся, ударился запястьем о край стола и выронил пистолет. Закричав, он прижал руку к ране, и сквозь пальцы тут же потекла кровь, окрасив ворот рубашки. Она снова кинулась к нему, но Рене схватил её за талию, поднял и вынес из кабинета. Нэнси выла от ярости.

– Уходим сейчас же, Нэнси! – закричал он, поставив её на ноги в коридоре и толкая в сторону лобби. – Наигрались.

Дым, тела… Рене бросал перед собой гранаты, чтобы расчистить путь, и отталкивал её в нужный момент, чтобы уберечь от взрывов. Вокруг них бились зеркала, трещала деревянная обшивка, стоял шум обрушивающихся стен и висели серые облака дыма и пыли. Рене тащил её вперёд, и она споткнулась о солдата, получившего пулю в живот и всё ещё бившегося в конвульсиях. Наконец они добрались до лобби. Рене бросил ещё одну гранату в двойные двери парадного входа, и, когда они взорвались, у Нэнси заложило уши. Теперь она слышала только звон.

Он вытащил её из горящих дверей на улицу, поднял и швырнул на окровавленное дно открытого кузова. Там уже был Фран. Облокотившись о кабину, он прижимал руки к своим ранам. Нэнси схватила лежащий у него на коленях «Брен» и начала стрелять в немцев, которые бросились за ними в погоню. Кто-то из них упал, кто-то бросился в укрытия. Только когда они оказались на окраинах Монлюсона, она снова взглянула на Франа. Он не двигался, а его остекленевший взгляд застыл на том аде, который они оставили после себя.

54

Когда капитан Рорбах вошёл в кабинет Бёма, французские рабочие только что закончили прибивать листы фанеры поверх разбитых окон. Из-за этого складывалось ощущение, что сейчас не девять утра, а предзакатный час. Тело ефрейтора унесли, но окровавленный ковёр лежал на своём месте. Рорбах заметил кровь, внимательно смотря под ноги.

– Тридцать восемь погибших, сэр.

Восемь часов назад Рорбах сам вызвался выполнять функции главного помощника Бёма и пока отлично справлялся с задачей сбора информации, допроса свидетелей и формирования рабочих групп для обеспечения безопасности здания. Бёму обработали рану, и он посмотрел на своё новое лицо в маленькое зеркало, перед которым обычно брился.

Он сам же обнаружил и тело Геллера в коридоре наверху. Его протеже расстреляла лично миссис Фиокка, оставив кровавый след на пути из офицерской гостиной в его кабинет. Смерть Геллера удивила и огорчила его – не только потому, что Бём ценил работоспособность и ум своего младшего товарища, но и потому, что столько людей, подобных ему, на которых рейх должен был построить своё славное будущее, уже погибли. И погибли из-за упрямых, недалёких дегенератов из Сопротивления, наподобие миссис Фиокка и её расово неполноценных союзников с востока.

Бём решил, что попросит жену навестить семью Геллера, когда у той будет возможность. Им надлежало скорбеть вместе с его родственниками, оплакивая и самого человека, и то, что он представлял. Отпустив рабочих – они вышли из кабинета без единого слова – он продолжил разговор с Рорбахом:

– А лагерь маки? – спросил он небрежно, хотя от ответа зависело, окрасятся ли ночные события в цвета успеха.

– Сама база почти полностью разрушена бомбардировками. Секретные группы, которые отработали до того, как наземные отряды взяли живыми некоторое количество бойцов, обнаружили поблизости несколько крупных тайников с оружием.

Нововведение в виде секретных групп предложил Бём. Его охотно принял и внедрил командир подразделений Ваффен-СС Шульц, возглавивший нападение. Он также понимал, насколько сложно было перехватывать парашютные десанты. Гораздо легче было позволить Сопротивлению разложить амуницию по тайникам, а затем вывезти их запасы на грузовике, пока маки пребывали в иллюзии безопасности.

– А наземная операция?

Ранее командир Шульц также согласился, что нападение в темноте даст СС тактическое преимущество. При свете дня знание окрестностей давало маки заметную фору. В темноте они её лишались. Эту идею тоже выдвинул Бём.

– Окончательные цифры ещё не получены, но на данный момент известно о порядке ста убитых и гораздо большем количестве раненых. Все маки разбежались, – сказал Рорбах, не скрывая удовлетворения. – Но командир Шульц получил от одного из раненых серьёзную травму, когда обходил остатки лагеря. Он вряд ли выживет.

– Это потеря, – тихо ответил Бём.

Рану Бёма вычистили, зашили и забинтовали. Теперь она чесалась. Как ни странно, но учёба за границей позволила ему достичь зрелого возраста без единого дуэльного шрама, которые считались атрибутом мужественности у тех, кто учился в старых немецких университетах. Зато теперь, благодаря миссис Фиокка, у него есть свой собственный идеальный шрам.

– Ваше мнение об операции, Рорбах?

Тот сначала удивился, но взял себя в руки, обдумал вопрос и дал внятный ответ:

– Несомненный успех, сэр. Ваффен-СС на этот раз превзошёл противника. Возможно, нам повезло, что Белая Мышь выбрала именно сегодняшний день для своей атаки и оставила лагерь без своих лучших бойцов. – Бём вспомнил про Геллера. Рорбах же совсем разошёлся: – Безусловно, это невероятный шок, что некоторые здешние офицеры пренебрегали элементарными мерами безопасности ради удовлетворения своих непристойных желаний. – Он достал листок бумаги из папки, которую держал под мышкой. – Я предлагаю внести следующие изменения в протоколы безопасности.

Бём просмотрел документ и нашёл предложенные меры совершенно разумными. Он включит некоторые пункты в свой отчёт. Да, прошедшую ночь можно считать успехом, хотя на одно мгновение, когда эта сумасшедшая бросилась на него с ножом, он в этом засомневался.

55

Нэнси с группой вернулись, и она отвлекла всех от тяжёлых мыслей, заставив организовать расчистку отходных путей вдоль долины. Но с течением времени масштаб потерь открылся им в полной мере: опустели несколько крупных складов оружия, разрушен лазарет и его оборудование, склад и автобус Нэнси. А также были убиты люди.

Вещи Нэнси были в грузовике. Когда они поняли, что лагерь уничтожен, она сразу сняла с себя костюм проститутки и переоделась в брюки и сапоги. Ещё до подъезда к лагерю в бензобак их грузовика попала пуля. Он вспыхнул, и Нэнси почувствовала жар на лице, очень похожий на вспышку стыда. Для Франа эта вспышка стала погребальным костром. Его обгоревшие останки они захоронили у дороги и выложили на земле крест из камней.

Ночь выжившие бойцы провели разрозненными группами в лесу по обе стороны реки, избегая дорог и отходными путями добравшись до запасной позиции около Орийяка. Время от времени над ними пролетал «Хеншель» и давал пулемётные очереди по листве в надежде поразить случайную группу. Но попаданий не было. Когда Нэнси и Рене пришли на запасную позицию, Тардиват и Форнье были не в состоянии взглянуть ей в глаза. Сейчас всё было совсем не так, как после налёта на лагерь Гаспара. Никто не праздновал, не рассказывал яркие истории про героизм и удаль бойцов. Всё было пропитано поражением, а маки шептались между собой только о потерянном оружии и о том, как немцы отомстят жителям деревень, рядом с которыми их обнаружили, и как пострадает население Монлюсона от атаки на штаб гестапо.

Нэнси нашла угол в полуразрушенном сарае, где спали Форнье и Тардиват. Они были совершенно обессилены и переговаривались очень тихо. Нэнси же сидела, смотрела в стену и почти ничего не говорила. Она думала об Анри – что ей сделать, чтобы вызволить его из камеры, как узнать, жив он на самом деле или погиб. Когда на запасную позицию придёт Денден, они смогут отправить запросы на допоставку, и, возможно, через несколько дней она сможет вернуться к Бёму и принести ему себя на тарелке с голубой каёмкой. Но сначала нужно всё исправить. Она оставила маки одних всего через несколько часов после обнаружения на территории лагеря шпионки. Тупая боль неизвестности по поводу судьбы Анри, которая сопровождала её с самого дня его ареста, после ночи в Курсе превратилась в мучительную агонию. Она сводила её с ума и уже стоила невосполнимых потерь среди бойцов. И они это понимали.

Дендена она увидела только через два дня. Он шёл в самом конце разбитой группы Гаспара. Когда Нэнси увидела его лицо, она испугалась, что он ранен – от усталости и горя его лицо было мертвенно-бледным.

– Радиоточки нет, Нэнси. – Это было первое, что он сказал, когда они нашли её в сарае. – Я уничтожил её, когда решил, что нам не спастись.

– Значит, теперь у тебя нет ничего, – сказал Гаспар, грузно опустившись на землю напротив неё. – Без богачей из Лондона у тебя нет ничего – ни еды, ни оружия, ни солдат.

Она посмотрела вокруг себя, на то, что осталось от её ближайших помощников. Все они имели сломленный, разочарованный вид.

– Ты должна была быть здесь, – сказал Гаспар, чтобы это слышали все, а главное – она. – Ты позволила этой молодой сучке выдать нашу позицию, потом отправилась на это безумное задание, взяв с собой лучших людей, сняв их с постов тогда, когда они были нам нужны больше всего.

Никто – ни Тардиват, ни Форнье, ни даже Денден – не пытались спорить.

– Хорошо. Я ничтожество, я дерьмо, – сказала она без всякого вызова. – Но нам предстоит работа. Эта группа…

Денден, морщась от боли, начал снимать сапоги.

– Нет больше никакой работы, Нэнси. Осталось только, как и в начале, ставить немцам палки в колёса по мелочам, да и это сомнительно, потому что у нас ни людей, ни оружия.

– Сто погибших, двести раненых, – продолжил Гаспар.

– Бога ради, Гаспар! – закричал Денден. – Она поняла, не дура!

Гаспар повернулся к нему, и Нэнси показалось, что все они прямо здесь и сейчас друг друга и перебьют, оказав тем самым немалую услугу Бёму. Гаспар кинется на Дендена, Нэнси – на Гаспара, Форнье – на неё. Но Гаспар, уже открыв рот, чтобы сказать Дендену что-то убийственное, передумал. Даже он был слишком сломлен для битвы. Она сломала их всех. Нэнси закрыла лицо руками. Кто-то тронул её за плечо. Это был Тардиват – он протягивал ей бутылку воды. Она взяла и поблагодарила. Он не ответил. Она должна всё исправить, должна. Это важнее, чем её личная боль, важнее – сегодня, сейчас – чем Анри. Осознав это, ей захотелось всё бросить, свернуться калачиком и умереть. Лёгкий путь на свободу был отрезан, теперь она уже не сможет сбежать и под видом жертвы заявиться в кабинет к Бёму. У неё есть работа, и её нужно сделать.

– У тебя остался журнал кодов, Денден?

Он кивнул, не глядя на неё.

– Тогда я поеду и достану нам радио. Ты как-то говорил, что в Сен-Амане есть лишнее, оставшееся от девушки, которую схватили в марте?

– У вас ничего не получится, – сказал Гаспар, поднимаясь на ноги. – Пойду к своим.

Денден дождался, когда Гаспар выйдет из сарая, и только тогда ответил.

– Да, мы останавливались с моим другом-мотоциклистом в кафе на площади. Там работает Бруно, он сказал, что у него есть лишний комплект в надёжном месте. Но нам не на чем ехать, Нэнси. Машин больше нет.

– Значит, на велосипеде, – твёрдо сказала она.

– Но до Сен-Амана больше ста километров.

– Через горы немного меньше. – Она знала это и без утерянных карт. Теперь местные дороги и тропы были ей известны почти так же хорошо, как и Гаспару. Денден, Форнье и Тардиват обменялись встревоженными взглядами.

– Я достану вам велосипед, – наконец сказал Форнье.

– Но почему ехать нужно тебе, Нэнси? – спросил Денден. – Разве нельзя послать кого-то из парней? Тебе нужно проверить, какие из наших тайников целы, и как можно лучше вооружить людей.

– У тебя остались мои записи, Денден?

Он достал их из заднего кармана.

– Тогда ты и сам можешь это сделать. Ты, Форнье и Тардиват. А я смогу пробраться через блокпосты – больше это не удастся никому.

Он положил записи к ней в карман и взял её руки.

– Нэнси, здесь повсюду – твоё лицо.

– На постах они не моё лицо видят, они видят обычную французскую домохозяйку. Слушай, я знаю, что вела себя как последняя идиотка. Я всё испортила, мне и исправлять.

Из сумки она достала платье, оставшееся после рейда на штаб гестапо. Кровь на нём засохла, и оно стало твёрдым.

– Тарди, можешь ли ты сделать из этого что-нибудь приличное, похожее на платье вдовы? Господи, я многое бы сейчас отдала за материал моей ночной сорочки.

Тардиват закурил сигарету.

– У меня в рюкзаке ещё есть парашют.

– Значит, сможешь, Тарди?

Он сморщился, когда она назвала его по имени.

– Да, смогу, командир. К утру. Поспите, вымойтесь. Вы похожи на ведьму из сказок, а не на домохозяйку.

Он взял у неё окровавленное платье и вышел из сарая. Она смотрела ему вслед и вспоминала ночную сорочку. Он сшил её в знак восхищения, дружбы, единения, и всё это она теперь потеряла – и отношение, и людей. Людей не вернуть, но ей очень нужно вернуть отношение.

Форнье тоже встал и тронул Дендена за плечо.

– Нам стоит заняться этим прямо сейчас, Денден.

Денден кивнул.

– Одну минуту, – сказал он и подождал, пока Форнье, втянув голову в плечи, не вышел из сарая. – Ты убила Бёма? Мне рассказали про предложение, которое он сделал тебе в Курсе, и про то, что сказала Энн.

После того как он это произнёс, сразу стало легче.

– Нет. И он сказал, что Анри всё ещё жив. Я знаю, что сейчас мне нужно всё исправить здесь, Денден. Я не могу уйти на его поиски, пока мы всё здесь не восстановим.

Он встал и тронул её за плечо.

– Сочувствую, Нэнси.

– Жюль выжил? Я его не видела.

Он отвернулся.

– Выжил, но не отваживается говорить со мной, после того как Гаспар… Поспи.

И он тоже ушёл.

На следующее утро она проснулась разбитой. Тело ломило от сна на холодной земле и ушибов, полученных в ходе рейда на штаб. Рядом лежало платье. Она пошла вымыться в горный ручей, впадающий в равнинную реку. Кто-то когда-то рассказывал ей, что целые века ушли на то, чтобы дождевые воды пропитали землю и снова поднялись на поверхность в виде этих источников – очищенные и обогащённые. Нэнси выскребла из-под ногтей кровь, тщательно вымылась и надела платье, которое Тардиват выстирал и перешил в более приличное и простое. Оно было ей немного велико, но Тарди предусмотрел ленту на поясе, подобную тем, что носят женщины в Шод-Эге, – очень французский способ сделать нездоровую худобу привлекательной. Она пригладила волосы, убрала их за уши и надела туфли. Не армейские ботинки и не каблуки, а обувь на плоской подошве, хлипкую и картонную, – её она надевала, когда нужно было пробраться через блокпосты.

Маки, собравшиеся вокруг костров, на которых готовился завтрак, рассматривали её с удивлением. Они так привыкли, что обычно она ходит в штанах и армейской гимнастёрке, что её появление в образе обычной французской женщины их шокировало. Денден и Тарди ждали её у сарая. Между ними стоял велосипед с железной рамой.

– Это тебе от Форнье, – бодрым голосом сказал Денден, когда она подошла. Но сам Форнье не пришёл её проводить, подумала Нэнси. – А я вот что нашёл, – протянул он ей очки для чтения. – Взял их на случай, если мои разобьются. Ещё я пытался вспомнить название кафе, в котором работает Бруно… но даже под дулом пистолета не смогу.

Он начал описывать нужную ей площадь и то, как свет ложится на стены зданий в полдень, и какие там гостеприимные люди. Нэнси положила руку ему на плечо, и он замолчал.

– Я найду, Денден.

Она понимала, что за этой болтовнёй скрывается страх за неё. Тарди оттолкнулся от стены и что-то достал из кармана. Крест на цепочке. Он показал его ей и, ничего не говоря, застегнул у неё на шее. На секунду ей показалось, что он жжёт ей грудь, но нет, это был просто холод металла.

– Ты христианин, Тарди? – спросила она.

В глаза ей он по-прежнему не смотрел, но в его голосе уже не было злости.

– Я старался, получалось не всегда. Но если вы должны выглядеть как вдова… Они обращаются за помощью к Богу.

56

Концентрируйся, Нэнси. В Сен-Амане – базарный день, значит, толпа обеспечит прикрытие. С другой стороны, в толпе много глаз, и кто-то может её узнать. Чёртовы плакаты. Она надела очки, которые дал Денден. Они немного сжимали мир, но хотя бы не мешали видеть. В очках, в бедном платье, в немодной шляпе – в таком виде мужские взгляды ей не грозили.

Народу на площади было не очень много. По углам серые стены подпирали немецкие солдаты. Она вспомнила, как Денден описывал то приветливое кафе. Маленькая площадь рядом с рекой, говорил он, между ними – каштановое дерево. Значит, это не та площадь. Здесь с одной стороны стояла церковь, а с другой – мэрия. И слишком высоко для реки.

Она подошла к одной из палаток и купила несколько картошин и облезлый кочан капусты, которые сложила к себе в верёвочную сумку. Теперь она была похожа на женщину, которая возвращается домой с рынка. Взяв велосипед, она покатила его мимо солдат к южной части площади, не смотря на них, но и не выпуская из поля зрения. Для них она старалась остаться невидимкой.

Дорога резко уходила вниз, к реке. Узкие улочки пустовали, дома были закрыты ставнями, и, казалось, жизни в них нет. Она посмотрела направо и налево – где же площадь? Не говорил ли Денден что-нибудь про вид, чтобы она могла понять, куда поворачивать, когда она доберётся до реки? Придётся ехать наугад. Налево. Если площади там не будет, ей придётся устроить небольшой спектакль, постукать себя по карманам, засуетиться – притвориться, что забыла что-то, и вернуться.

Полноводная река бурлила под древними каменными арками моста. Она улыбнулась. Он слишком узкий для грузовика с солдатами, так что Сопротивлению не придётся его взрывать. У него есть все шансы простоять ещё лет пятьсот. Она остановилась, словно любуясь видом. Вдоль противоположного берега тянулась пешеходная тропинка и узкая полоска леса, а справа от неё на этом берегу дорожка шла вдоль старой городской стены.

Значит, налево. Господи, как же хорошо, что ей не пришлось работать в городе. Конечно, она чуть не сгнила от лесной сырости, пока ребята не притащили ей автобус, но по крайней мере ей не нужно было день за днём жить под полуприкрытым взглядом всех этих домов, когда непонятно, какого рода тихие беседы, переговоры и игры ведутся за закрытыми дверями.

Она прошла два заброшенных склада и украдкой взглянула вверх, в сторону церкви. Среди деревянных фасадов на площади мелькнуло что-то зелёное. Она поднялась и оказалась на площади из описания Дендена.

Она была точно такой, как он описал, – карикатурой маленького французского городка: скопление высоких зданий с одной стороны, старая семинария – с другой. Дерево в центре площади с толстым, покрытым наростами стволом тоже казалось очень древним, но возраст не мешал ему шелестеть свежей листвой под дуновением летнего ветерка. Она подумала о многотысячных войсках, высаживающихся сейчас на севере Франции, о каждом отдельно взятом десантнике, который наполняет их новой надеждой.

Она прислонила велосипед к стене в узком переулке и повесила на плечо сумку. Кафе было открыто, но у неё не было ни пароля, ни кода, да и очаровательный молодой человек, про которого рассказывал Денден, уже, наверное, отправлен на работы в Германию или исчез где-то в горах. Она вошла внутрь. Неплохое маленькое кафе: шесть столиков, барная стойка, трое посетителей – все пожилые мужчины – и бармен. Он был очень крепко сбит, с большими руками и красным лицом. Не слишком ли он откормлен, чтобы ему можно было доверять? Она вспомнила о своих знакомых с чёрного рынка Марселя. Любой из них перережет тебе горло за сто франков, но они были слишком принципиальны и независимы, чтобы иметь какие-то дела с нацистами. А вот с мужчинами в костюмах, начищенных ботинках и с портфелем следовало проявлять осторожность.

Она заказала бренди, заплатила, выпила и поставила стакан на барную стойку.

– А Бруно здесь ещё работает? Его старый друг попросил меня передать ему сообщение.

– Передайте сообщение мне, и я скажу ему, когда увижу в следующий раз. Если увижу, – сказал бармен, вытирая стакан грязным полотенцем.

Она посмотрела ему в глаза.

– Может, мне подождать? Вдруг он придёт.

Он пожал плечами и нарочито небрежно сказал:

– Если речь про велосипед, который он продаёт, то он стоит сзади, во дворе. Можете пойти посмотреть, если хотите.

Последнее, что Нэнси хотелось сейчас видеть, – ещё один велосипед, будь он неладен. Она и так-то еле передвигает ноги, а щиколотка уже явно кровоточит.

– Да, именно! – бодрым голосом ответила она.

На заднем дворе и правда стоял старый велосипед, над которым они склонились на случай, если кто-то следит за ними из соседних домов. Нэнси начала проверять сиденье и приняла соответствующее выражение лица.

– Две недели назад Бруно арестовало гестапо, – сказал бармен, – и я не уверен, что сидящие сейчас за столиками не у них на зарплате. Знаю их двадцать лет, но кто знает?

Нэнси сложила руки, не отводя глаз от велосипеда.

– Мне сказали, что у Бруно есть лишний приёмник. Мы потеряли свой.

Бармен сделал шаг назад, поднял руки и принялся так сильно мотать головой, что у него затряслись щёки. Он делал вид, что ему предложили цену, на которую он никак не мог согласиться.

– Без вариантов, мадам. Здесь ничего нет. Но я знаю, что есть в Шатору. По крайней мере, неделю назад был.

– Это же восемьдесят километров отсюда!

– Ближе не знаю. – Из-под поленницы вышла чёрная кошка и стала тереться ему об ноги. Он согнулся и почесал её за ухом. – Их радист попытался сбежать от караула на блокпосте и получил пулю в спину. Вам нужен Эммануэль. По крайней мере, так они его называют. Британец.

Никто не говорил Нэнси об агенте по имени Эммануэль в Шатору. Но это и понятно – вряд ли Лондон будет обсуждать с ними агентов из прилегающих районов без веской причины.

– Вы можете дать адрес?

Он назвал адрес и, отогнав кошку от двери, вывел её назад через барную стойку. Нэнси громко пообещала поговорить с другом про велосипед и вернулась в узкий переулок, где оставила свой.

Восемьдесят километров! А она еле может идти. Она посмотрела на лодыжку. Да, кровь. Восемьдесят ужасных километров, имея только адрес и имя, без документов, объясняющих её нахождение в том районе. И целый рой готовых стрелять по любому поводу гестаповцев. А потом ещё нужно как-то вернуться в горы.

– Нужно это сделать. Ты должна.

Она произнесла это вслух. Значит, дело совсем плохо. Что ж, по крайней мере, не на английском. Превозмогая боль, она забралась на велосипед и поехала.

57

Сейчас Нэнси снова хотелось оказаться в горах, среди витиеватых дорог, дающих столько возможностей для укрытия. Благодаря работе, проделанной её людьми, немцы старались там больше не появляться. Но между Сен-Аманом и Шатору фашисты были на коне и совершенно ни о чём не беспокоились. Ей удалось увернуться от двух блокпостов. Она вовремя их заметила, успела свернуть с пути и объехать их, не привлекая внимания, но третий пост оказался сразу за крутым поворотом между Мароном и Диором. Она въехала прямо в них, и, конечно, находясь на просёлочной дороге, они скучали и были только рады, когда к ним, шатаясь после двенадцатичасовой езды на велосипеде, подъехала Нэнси.

– Ваши документы, мадам! Куда вы направляетесь?

Она смотрела на него круглыми глазами, ничего не говоря. Этого она могла бы убить, ударив по горлу, как и того охранника на радиовышке, но сейчас с ним было двое других, и один уже держал руку на кобуре. Она же была без оружия. Убить второго ефрейтора пистолетом первого охранника в надежде, что третий запаникует, и у неё хватит времени, чтобы застрелить и его? Или наброситься на него и выцарапать глаза? Шанс двадцать процентов, не больше.

Она залилась слезами.

– Сэр, пожалуйста, сэр, пропустите меня. У меня нет документов. В Шатору мама сидит с моим маленьким сыном, а я работаю. Мне рассказали, что он заболел!

Охранник покачал головой. Для своего звания он был достаточно стар. И достаточно стар, чтобы самому иметь детей и жену, которая за них волнуется.

– Пожалуйста, сэр! Ему всего пять, зовут Жак, и он такой хороший мальчик. Мама прислала ко мне сказать, что он плох и зовёт мамочку. – От переутомления Нэнси очень чётко видела больного ребёнка, его испуганную бабушку, крошечную квартирку, где они живут. Она плакала очень искренне. – Мадам Карель, жена моего начальника, дала мне овощи, чтобы я приготовила ему суп, – сказала Нэнси, показывая на содержимое своей корзинки, – а сам он сказал: «Дорогая Полет, ты должна ехать к маленькому Жаку, мы справимся без тебя один день, если так нужно, но без материнской любви твой сын может умереть!»

Она начала выть, и ефрейтор обернулся на своих друзей. На их лицах отражалась растерянность. Между всхлипываниями Нэнси несколько раз повторила имя своего воображаемого сына, в то же время высматривая возможность выбить охраннику кадык, если слёзы не сработают. Он откашлялся и похлопал её по плечу.

– Ладно, дорогуша. Я уверен, с маленьким Жаком всё будет хорошо. Проезжай.

Нэнси снова села на велосипед, изливая на него поток благодарностей. От переживаний её даже пробрала икота.

– Я буду молиться за вас, месье! – выговорила она и покатилась дальше.

Город находился в низине и раскинулся широко. Центр представлял собой лабиринт переулков вокруг центральной площади. Ей пришлось дважды останавливаться и спрашивать путь. Оба раза она видела в глазах людей подозрение и страх. Её не остановил ни один патруль, но через несколько часов солнце зайдёт, людей станет меньше, и она будет привлекать больше внимания.

В Болье их учили так: если вы заметили патруль, французский или немецкий, и предполагаете, что они обратили на вас внимание, лучше всего подойти к ним, попросить спичку или спросить время. Таким образом вы сразу становитесь менее подозрительными. Но Нэнси не отваживалась подходить так близко. На расстоянии она все ещё могла сойти за обычную француженку, но вблизи они почувствуют исходящий от неё запах крови и пота, увидят её измождённое лицо. После полудня между зданиями было много тенистых участков, и Нэнси старалась перемещаться только там, чтобы не привлекать внимания.

Наконец в одном из захудалых уголков города она нашла нужную улицу. Велосипед она оставила за домом, в конце переулка, и подошла к крыльцу через сад, как сделал бы знакомый хозяевам человек. Постучав, она отошла немного от дверей, чтобы тот, кто отодвинет штору или приоткроет ставни, мог её увидеть. Домик был крошечный – одна комната над другой.

Она чувствовала на себе чей-то взгляд, была уверена, что кто-то за ней наблюдает. Оставалось надеяться, что этот кто-то – Эммануэль, а не гестаповец с пистолетом. Секунды шли. Возможно, дома никого нет. Любой приличный агент в городе такого размера будет иметь две-три конспиративные квартиры. Она стала думать о том, чтобы лечь рядом с кучей мусора и поспать. А там уж – кто первый до неё доберётся, друг или враг. Этот вариант казался ей очень привлекательным.

– Быть такого не может! – услышала она знакомый голос.

Дверь приоткрылась всего на несколько сантиметров, и Нэнси остолбенела, увидев веснушчатое лицо рыжего Маршалла из Инвернесса. Когда они виделись в последний раз, она и Денден привязали его к флагштоку у казармы его собственными штанами, а рот заткнули бинтами, которыми Нэнси перевязывала грудь во время кроссов.

Она уже готова была развернуться и уйти. После того как она дважды унизила его, этот человек ни за что ей не поможет. Наверное, Бог все же существует, и это Его последняя шутка. Сейчас, когда её собственные силы и надежды полностью исчерпаны, Он ставит на её пути этого человека и всю историю их отношений. Но у неё не было сил даже сдвинуться с места. Ей нечего было сказать, некуда пойти.

Когда, казалось, прошла вечность, он открыл дверь и отошёл в сторону. Она на автомате прошла за ним в грязную кухню и закрыла за собой дверь.

– Маршалл, у меня отряд маки в Кантали, и мне нужна радиостанция. Нас разбили, и мне нужно подкрепление. Мне сказали, у тебя есть лишнее устройство.

Он плюхнулся на стул у кухонного стола и посмотрел на неё. Она чувствовала, что его распирает гнев и ненависть к ней, и он готов метать гром и молнии.

– Ах ты, злобная сучка! Ты думаешь, что можешь вот так прийти и что-то от меня требовать? Да я сам тебя гестапо сдам.

Она села напротив. Ноги её больше не держали.

– Делай что хочешь. Но отправь сообщение в Лондон ради моих людей. Кодовое имя места выбросок – Маджента. Оно должно ещё работать. Если они сбросят туда подкрепление, есть шанс, что мои маки доберутся туда раньше немцев.

Она спрятала лицо в ладони и замолчала. Он не двигался, не уходил, не говорил. Она стала думать о Тардивате, Форнье, Жан-Клере и Фране. Они стоили того, чтобы ради них сделать ещё одно, последнее усилие. Однозначно. Давай, Нэнси.

– Сейчас не время сводить счёты, Маршалл, сейчас война. Наш с тобой раздор может подождать, пока мы покончим с нацистами.

Если кому-нибудь нужно подтверждение, что Бога нет, вот оно. После всего, что она натворила, на что обрекла своих людей ради личных счетов с Бёмом, любое функционирующее божество испепелило бы её на месте за эту лицемерную речь. Сейчас, надо просто подождать и… Нет. Никакой молнии. Земля не заходила ходуном, и демоны не утащили её в ад. Один лишь Маршалл сидел и по-прежнему смотрел на неё.

– Ты меня на месяц выбила из строя тем своим фокусом. Я во Францию попал всего за неделю до дня «Д».

Как можно быть настолько усталой и продолжать говорить и двигаться?

– Ох, ну развел нюни! После всего, что ты мне устроил, ты ещё легко отделался. Надо было эту розу тебе в задницу засунуть, а не за ухо.

Ненадолго же тебя хватило с дипломатией, Нэнси. Считала бы ты лучше вдохи.

– Ты хочешь, чтобы я извинилась, Маршалл? Хорошо. Извини. Даже притом, что мы оба знаем, что ты это заслужил. А теперь помоги мне.

Она немного сдвинулась на стуле, пытаясь найти более удобное положение. Как же! Ноги прострелила боль, спину свело судорогой, между ног кожа была стёрта в кровь. Она закрыла глаза, ожидая, когда отпустит боль, а когда снова их открыла, Маршалл смотрел на неё.

– Откуда ты приехала?

– У нас новая позиция около Орийяка. Я переехала по горам в Сен-Аман. Там контакт ничем не смог помочь и отправил меня сюда.

– Ты проехала по тем дорогам на машине и тебя не застрелили? – удивлённо спросил он.

– Мы потеряли весь свой транспорт в результате нападения. Я приехала на велосипеде.

Он вдруг вскочил, и Нэнси решила, что сейчас он её ударит. Но он открыл дверцу грязного шкафа и достал оттуда бутылку и пару пыльных стаканов. Красное вино. Лекарство от всех известных человечеству болезней. Он наполнил стаканы, и они выпили. Алкоголь мягкой тёплой волной разлился по желудку.

– Радиостанция здесь, и ты можешь её забрать, – наконец сказал он. – У меня сеанс связи сегодня, и я смогу передать твоё сообщение на Бейкер-стрит. Какую кодовую фразу им произнести в эфире?

Она подумала. Денден найдёт где-нибудь обычный радиоприёмник, чтобы они могли слушать «Радио Лондона», пусть даже без возможности что-то передать.

– Пусть скажут: «Элен попила чай с друзьями». Денден узнает её псевдоним, и они будут ждать парашюты.

Он покряхтел, налил им ещё вина и посмотрел на часы.

– Здесь безопаснее перемещаться ночью, несмотря на комендантский час. Наверху есть кровать. Можешь пару часов отдохнуть.

Значит, перемирие. Хорошо.

– Спасибо, – поблагодарила Нэнси.

Он кивнул и показал пальцем вверх. Она допила вино и начала, превозмогая боль, подниматься на второй этаж. Так плохо она чувствовала себя только после первого дня парашютных тренировок. В тот день Маршалл столкнул её с вышки в озеро, выставив абсолютной идиоткой.

Преодолев короткий лестничный пролет, она открыла дверь и села на краю кровати. Облегчение вместе с усталостью накатили на неё, как мягкие волны на гальку средиземноморского побережья. Она посмотрела на свои ноги. Сними обувь, Нэнси, – скомандовал голос в голове. Она обдумала этот вариант. Нет, не снимай. Между пальцами хлюпала кровь, и она поняла, что пятки порваны в клочья. Ей не хотелось тратить ценное время отдыха на бинтование, поэтому обувь она снимать не стала. В кармане у неё был большой шёлковый платок – остаток парашюта. Она достала его, порвала на две части, задрала юбку и взглянула на кровавое месиво с внутренней стороны бедра. Она обмотала обе ноги, перекатываясь по кровати. Ткань была холодная и не очень годилась на роль бинта. Что ж, как минимум израненные бёдра не будут тереться друг о друга во время сна.

Она уже закрыла глаза и начала откидываться на кровать, когда открылась задняя дверь и послышались чьи-то голоса. Они звучали тихо и напряжённо. Затем кто-то торопливо побежал вверх по лестнице. Нет, нет. Уходите. В комнату ворвался Маршалл.

– Смена плана, Уэйк.

– Просто убей меня.

– Не думай, что мне бы этого не хотелось, – ответил он, пытаясь выдвинуть из углубления в противоположной стене старый шкаф. – Поднимай зад и помоги мне, если хочешь радио.

Прекрасно. Она встала, шатаясь, подошла и взялась за другую сторону шкафа.

– Что происходит, Маршалл?

– Только что забежал один лояльный жандарм. Какой-то маньяк напал на штаб гестапо в Монлюсоне, и теперь наши местные мальчики всполошились и решили выкрутить всем руки, пока то же самое не случилось с ними. А кто-нибудь им этот адрес даст рано или поздно.

Он протиснулся между шкафом и стеной и стал ощупывать обои, вытащил нож и вырезал прямоугольник. В стене оказался тайник, из которого Маршалл достал радиопередатчик. По крайней мере, она надеялась, что это был он – коричневый кожаный ящик, похожий на большой портфель.

– А теперь тебе надо идти.

– Крепления?

Он открыл нижнюю часть шкафа и бросил на кровать два смотанных комплекта спинного крепежа. Нэнси закрепила его к петлям ящика, а он приставил шкаф к стенке. С улицы раздался двойной сигнал автомобиля.

– Едут, – сказал Маршалл. – Ты вооружена?

– Нет.

Снаружи послышались хлопки и крики на немецком.

Нэнси подошла к окну.

– Четыре гестаповца, три милиционера. И ещё двое погнались за твоим информатором.

– Уходи, Уэйк. – Он вскрыл матрас и, как фокусник, достал оттуда подсумок с гранатами.

– Нет, дай мне револьвер. Ты знаешь, что я могу стрелять. Убьем этих и уйдём, – сказала она, протягивая руку.

Он закрепил подсумок у себя на поясе.

– Это бесперспективно. Уходи сейчас, пока они не окружили дом. – Он увидел, что она колеблется, и упёрся лбом в матрас. – Нэнси, мне было страшно. В Инвернессе. Когда я увидел тебя, я подумал, ты расскажешь им, какой я был трус, когда мы уходили из Франции. Но сейчас мне не страшно. – Он снова выпрямился. – Вот. А теперь проваливай, ладно?

В парадную дверь забарабанили.

Нэнси взяла радиостанцию и закрепила её, как рюкзак, на спине, едва не упав под её тяжестью. Маршалл поднял окно, выдернул чеку и бросил гранату.

– Осторожно!

Раздался оглушительный взрыв. Дом задрожал, а на улице кто-то заверещал, как кролик в силке. Деревянную оконную раму тут же изрешетили пули, и от неё в разные стороны полетели щепки.

Маршалл зашатался, но не упал.

– Маршалл?

– Ничего. Уходи.

Топот сапог внизу. Маршалл выдирает чеку следующей гранаты.

Она схватилась за раму окна, выходящего во двор, подняла её, перелезла на сторону улицы. Повисла. Прыгнула вниз. Задняя дверь открылась как раз в тот момент, когда она побежала к задним воротам.

– Стой! Стой, или буду стрелять!

Она не остановилась. Пуля пролетела у её уха, и она выбежала на заднюю улицу. Здесь ещё никого не было. За спиной она услышала третий взрыв и ещё одну пулемётную очередь. Смысла оборачиваться не было. Маршалл – крыса, попавшая в ловушку, а ей нужно выбираться отсюда, пока гестапо или милиция не вызвали подкрепление. Велосипед стоял там, где она его оставила. Она села на него и, чуть не задохнувшись от боли, поехала.

58

Наступали сумерки. Нэнси преодолела не более трёх жалких километров, когда, как ей показалось, её засекли. В пятистах метрах от себя она увидела фонари. Значит, они выставили блокпосты даже на просёлочных дорогах. Первой её мыслью было спрятать велосипед, найди укрытие подальше от дороги и переждать. Но потом она услышала позади себя лай, остановилась и обернулась. По полям по обе стороны дороги блуждали фонари, и у них были собаки.

Она нуждалась в помощи, а друзей больше не осталось. В ста метрах от дороги она увидела ферму. В сумерках ей удалось рассмотреть освещённое окно. Самое время завести новых друзей.

Женщина лишь взглянула на неё и стала закрывать дверь, но Нэнси навалилась на неё, поставила на порог ногу и закричала от боли, когда та зажала её стопу.

– Ой, простите! – сказала женщина.

Нэнси моргнула и вгляделась в хозяйку дома. Это была скорее девушка в возрасте немного за двадцать. Чистые забранные в пучок волосы, застиранное, но тщательно отглаженное домашнее платье – идеальный образ жены фермера.

– Пожалуйста, впустите меня. Ради Франции, впустите.

Потом она увидела у неё на шее распятие и дотронулась до своего, которое ей подарил Тарди.

– Как христианка христианку.

Какая у неё была чистая кожа, совсем без косметики. Нэнси видела, как та сомневается и борется со страхом. Через несколько секунд по сжатой челюсти стало ясно, что решение принято.

– Вы можете спрятаться в погребе, – сказала она и открыла дверь.

Нэнси перевалилась через порог. Кухня. Лестница. Женщина открыла люк в полу и спихнула Нэнси по короткой лестнице в кромешную тьму. Нэнси ощутила под ногами утоптанную землю. Пахло яблоками и сеном. Между досками люка вниз проникало немного света. Он был прямо у неё над головой. Погреб был очень неглубокий, глубины не хватило бы даже на то, чтобы выпрямиться в рост. Она заползла в угол под лестницей, расстегнула ремень и почувствовала облегчение в плечах и одновременно жар. Радиоустановка с глухим звуком упала на землю, оставив вмятину. Наверху эхом раздался стук в дверь. Она подтянула колени к себе и обняла их руками. Наверху зажёгся свет – молодая хозяйка снова пошла открывать дверь. Нэнси ждала затаив дыхание.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, мэм. Мы ищем женщину. Очень опасную женщину, – сказал кто-то по-немецки. Гестаповец. – Мой сотрудник сказал, что видел женщину, которая подошла к вашему дому несколько минут назад.

Женщина отвечала ему спокойно:

– Это была я сама. Выходила проверить, заперты ли курицы на ночь. Лисы, сами понимаете.

Её акцент вдруг усилился, заметила Нэнси.

– Тем не менее, мэм… Надеюсь, вы не будете возражать, если мы быстро обыщем дом.

– Мне прятать нечего, – сказала она с нужным количеством сдерживаемого раздражения в голосе.

Было слышно, как мужчина в сапогах прошёл на кухню. За ним в деревянных башмаках шла хозяйка.

– Что там внизу?

– Запасы продовольствия. Когда они есть.

Он стоял прямо над ней.

– Могли бы вы открыть люк, мэм?

Нэнси перестала дышать. Люк открылся, осветив квадрат у подножья лестницы.

– Я взгляну. Могли бы вы отойти, пожалуйста?

Он включил фонарь и начал исследовать дальние углы, где стояли ящики и полупустые мешки.

Скрипнула ступенька лестницы на второй этаж, и фонарь тотчас исчез из погреба.

– Кто там? – громко и встревоженно спросил немец. Нэнси услышала, как он расстегнул кобуру.

– Маман? – послышался детский голос. – Что случилось? Кто этот дядя?

Женщина постаралась её успокоить.

– Всё хорошо, дорогая, возвращайся в кровать. – И она снова повернулась к немцу. В её дрожащем голосе появились нотки негодования. – Я думаю, вам стоит уйти, вы пугаете мою дочь.

Немец промолчал.

– Или вы считаете, что моя четырёхлетняя дочь – опасная женщина?

Послышался кашель и звук застёгиваемой кобуры.

– Нет, мэм. Пожалуйста, сообщите, если вы увидите или услышите что-то подозрительное.

– Конечно.

Послышался звук удаляющихся шагов, входная дверь открылась и снова закрылась. Нэнси глубоко вздохнула. Ей вспомнилась фраза: «А родственные души встречаются не так редко, как я думала». Она улыбнулась. Когда-то, когда она прочла эти слова в книге, сидя под террасой дома матери, в её сердце вспыхнула надежда. Тогда над её головой тоже узкими полосками пробивался свет.

Она услышала, как хозяйка спокойно как ни в чём не бывало обратилась к ней сверху:

– Надеюсь, вы там со страху не умерли. Наверное, вам лучше будет подождать внизу некоторое время, на случай если они решат вернуться. Я приготовлю ужин. Кстати, меня зовут Селест.

Красивое имя, подумала Нэнси и провалилась в беспокойный сон.

Нэнси даже не поняла, что спит, пока её не разбудил скрип люка. Взяв радиостанцию – она по-прежнему весила целую тонну – она на трясущихся ногах полезла наверх, в кухню.

Стол был накрыт на двоих. Нэнси очень осторожно опустилась на стул. Селест выложила в белые фарфоровые глубокие тарелки жаркое, а затем тоже села и начала разрезать свежий батон. У Нэнси потекли слюнки.

– Ешьте, мэм.

Дважды Нэнси просить не пришлось. Еда была вкусная – курица, подлива, морковь, лук-порей, воздушный свежий хлеб. Блаженство. Чистое блаженство.

– Значит, вы очень опасная женщина? – спокойно спросила Селест, приступив к ужину. – Ничего можете не рассказывать, мне лучше ничего не знать. Я лишь надеюсь, что вы в долгу у них не останетесь.

Нэнси кивнула, не переставая жевать.

– Где ваш муж? – спросила она, проглотив еду и ощущая счастье.

– Я вдова. Мой муж Ги был убит во время оккупации.

– Сочувствую.

Селест ответила не сразу. Некоторое время они ели молча, слушая лишь стук ложек о тарелки.

– Я держусь, хотя управляться с фермой очень тяжело. Но нужно делать то, что должно. Ради детей.

С лестницы донёсся скрип, и Нэнси развернулась, на секунду испугавшись, что всё это – доброта, еда – были лишь жестокой шуткой и что гестапо всё ещё в доме. Но это была маленькая девочка, которая помешала обыску. Она была худа как тростинка, с длинными чёрными волосами до пояса. На ней была голубая ночная рубашка, а в руке она держала за лапу плюшевого мишку.

– Маман?

– В постель сейчас же, Мария!

Девочка выпятила нижнюю губу.

– Но я голодна, и я не устала.

Селест подняла руку.

– Ты ела. В постель. Сейчас же.

Девочка от злости бросила мишку, и он полетел вниз по лестнице, а сама она пошла наверх и хлопнула дверью своей комнаты.

Селест пошла и подняла медведя, отряхнула его и посадила в кресло-качалку у камина. Нэнси представила, что ночью девочку замучает чувство вины, и на рассвете она спустится вниз и с облегчением обнаружит, что ему не было слишком жёстко и холодно спать.

– Очень опасная женщина, – пошутила Нэнси.

Селест вернулась к столу и снова взяла ложку.

– Надеюсь. Надеюсь, в ней останется твёрдость. Тяжело растить ребёнка одной. Она считает, что я тиран, но я лишь пытаюсь выжить.

Перед глазами Нэнси возник до боли знакомый образ её собственной матери. Когда Нэнси возвращалась из школы, мать отворачивалась от кухонного шкафа, хлопнув дверью, бросала на пол её куртку и сразу начинала орать. Сейчас, правда, она впервые заметила, что кухонные ящики из её воспоминаний были пусты, а одежда матери – поношена и застиранна. К горлу подступил ком.

– Вы хорошая мать.

Селест кивнула, приняв комплимент как должное.

– Вы доели? Давайте мне ваше платье, я его постираю, а вы пока вымойтесь и обработайте раны. Пока платье сохнет, вы можете немного поспать, а затем продолжите путь.

59

Свежие бинты на бёдрах продержались километров двадцать пять, но как только дорога пошла вверх, они перекрутились и сползли, оголив израненную плоть. Бинты на лодыжках подержались ещё восемь километров. Раз. Два. Раз. Два. Она жала на педали одной ногой, другой ногой, метр за метром преодолевая в тени дубов неровную просёлочную тропу. Было прохладно, но лес был необычно тих – ни пения птиц, ни шелеста листьев от лёгкого ветра. Нэнси слышала только собственное дыхание.

Подъём был чересчур крутым. На плоскогорье можно было бы войти в монотонный ритм, при котором боль не чувствуется так остро, но на перепадах высоты это было невозможно. Каждый оборот колёс приносил новую муку. Ремни от радиостанции впивались ей в плечи, а на спине, там, где давил край ящика, кожа стёрлась до мяса. Впереди было ещё бог знает сколько километров – почти весь путь.

Мысли настигали её в виде вспышек и образов. Вот Анри до войны читает за завтраком газету, отпивая из чашки кофе. Лунная ночь, Антуан выстреливает себе в голову. Секретарь в штабе «Свободных французских сил». Бём прижимает ладонь к окровавленному лицу. Раз. Два. Раз… Два… Она знала, что скоро будет перекрёсток и тропа перейдёт в дорогу с щебёночным покрытием. Там будут патрули. Она сможет свернуть с неё через полтора километра, но эти полтора километра она в опасности.

Становилось теплее, даже в тени. Она повернула на главную дорогу, и подъём стал ещё круче. Кровь, вслед за ручейками пота, текла по внутренней поверхности бёдер. Она посмотрела наверх. Солнце уже миновало зенит, а с фермы она выехала на рассвете. Это значит, она в пути семь часов? Они показались считаными минутами и в то же время целой вечностью.

За спиной она услышала гул бензинового двигателя. Чёрт. Это немцы.

Вытерев пот с глаз, она посмотрела направо и налево. По обеим сторонам рельеф уходил вверх, а придорожные канавы, покрытые зарослями, были недостаточно глубоки. Придётся продолжать крутить педали в надежде, что те, кто едет сзади, не ищут женщину с ящиком на спине. Ей нужно выглядеть обычной женщиной, которая проехала всего пару километров из одной деревни в другую. Подними голову, Нэнси. Выпрями плечи, Нэнси. Улыбайся. Делай вид, что тебе хорошо. Её трясло от боли. Шум двигателей становился всё громче, и вот они уже поравнялись с ней, обгоняют. Ярко-зелёный брезент, огромные колёса, облако пыли. Она продолжала смотреть вперёд, подняв голову.

Один. Два. Три фургона. Они даже не притормозили, лишь дали чуть в сторону, чтобы не сбить её. Последний был набит немцами в серых касках и зеленоватых гимнастёрках, сидящими на скамьях лицом к лицу. По правой стороне с краю сидел рядовой, которому вряд ли исполнилось двадцать. Он улыбнулся ей и поднял руку, еле заметно помахав. Она улыбнулась ему в ответ и улыбалась до тех пор, пока они не скрылись за следующим поворотом.

Тропа, на которую она свернула с главной дороги, тоже была холмистой. Где-то Нэнси ехала по земле, где-то – по гравию. То и дело встречались участки глины и грязи. Дорога шла то вверх, то вниз. То вверх, то вниз. Велосипед трясся и отскакивал от кочек, тонул в рытвинах и проваливался в колею, проделанную гужевыми повозками. День близился к завершению, и теперь это был просто вопрос времени. Дорога вилась между полей, затем крутой спуск к широкому и мелкому ручью. На дороге валялась упавшая после летнего ливня толстая ветка, которую ещё не успели убрать.

Переднее колесо застряло, и её перебросило через руль. Несколько секунд она летела вперёд, но уже ничего не могла сделать, чтобы защитить себя. Приземление на левый бок оказалось настолько жёстким, что от удара она потеряла способность дышать.

На какое-то время она потеряла сознание. Сложно сказать, на сколько именно – все последние часы её мозг находился в состоянии белого густого забытья. Лежать на земле было так спокойно. Она слышала, как в ста метрах от неё течёт ручей, ощущала, как охлаждается земля, а потом ветер наконец мягко тронул листья, как ладонь воду.

– Нэнси.

Вот он. Он куда-то уезжал? Она была очень рада, что он дома.

– Нэнси.

Конечно, он вернулся вчера днём, раньше, чем она рассчитывала, и смеялся над тем, как она бросилась в его объятия, закинув ноги ему на спину. Они даже не смогли подняться наверх и занялись любовью прямо на дорогом диване в гостиной, даже не раздеваясь – настолько это было необходимо и срочно.

– Нэнси, дорогая.

Куда же они пошли потом? В «Отель-дю-Лувр» у гавани, конечно же. Там можно ужинать на террасе и смотреть на судна, заходящие и выходящие из порта, на рыбаков, которые несут корзины с лобстерами на кухню, где повар уже ждёт не дождётся, когда начнёт готовить Анри и Нэнси ужин. Они танцевали? Ах да, в «Метрополе»! Тамошний бармен понимает, что смешать коктейль – это целое искусство. Нэнси не могла удержаться от смеха – у него такой серьёзный вид, но зато какие напитки он творит! А какие у них бывают музыканты! Там Нэнси однажды видела Риту Хейворт, а Мориса Шевалье – даже дважды.

– Послушай меня, Нэнси.

Они едут домой, взлетая на холм на любимой спортивной машине Анри. Его руки уверенно держат руль вне зависимости от того, сколько он выпил. Она обожала смотреть, как он ведёт машину. Потом они снова занялись любовью. На этот раз в постели. Она заснула в его объятиях под лёгким белым одеялом.

– Нэнси, тебе нужно вставать.

Она приоткрыла глаза. Он стоял у балконной двери, а за его спиной ветер обдувал тюлевые занавески. Странно, Нэнси не ощущала его дуновение. Какой же он красивый, её Анри. И так к ней добр!

– Я не хочу, Анри, дорогой, не заставляй меня, – сказала она.

Он молча смотрел на неё. Почему он грустный? Как он может грустить в такой прекрасный день?

– Открой глаза, Нэнси.

– Я…

Глаза у него по-прежнему светились добротой, но в голосе появилась твёрдость.

– Я серьёзно, Нэнси. Открывай глаза.

Она открыла. Марселя не было. Анри не было. Она лежала в темноте на тропинке в Оверни. К спине была привязана радиоточка, между ног – засохшая кровь. Мышцы сводило, ребра опухли от синяков. Жажда сводила с ума. А рядом ещё кто-то льёт слёзы, да так, что от звуков этих мучительных рыданий всё внутри переворачивается. Она долго слушала этот душераздирающий плач, пока не поняла, что рыдает она сама.

Анри, я всё испортила. Абсолютно всё. Мне так жаль. Я была такая дура. Я просто… Я не знала. Деревья, земля и темнота молчали. Я видела такое, Анри! Я делала такое. Я убивала, из-за меня умирали люди. А эта девушка, господи, что я за человек? Немцы убивали детей из-за того, что я натворила.

Постепенно её рыдания стихли. Ничего не изменилось. Она по-прежнему здесь, в оккупированной Франции. Мёртвые были по-прежнему мертвы, а живые по-прежнему ждут её. Она встала на колени, а затем и на ноги, шатаясь под тяжестью радиостанции. Подняла велосипед.

Увидев её, Форнье выдал поток испуганных ругательств. Караульные в ста метрах пытались ей помочь, но Нэнси грубо отбрила их, и им пришлось довольствоваться ролью сопровождающих. Она доехала до полевой кухни и казарм, которые они оборудовали на заброшенной ферме в восьмистах метрах от того места, где она их оставила. Охранники показывали ей путь и следили, чтобы она не наткнулась на мины-растяжки, которые они установили вдоль дороги.

Казалось, она разучилась останавливаться и так и проедет сквозь лагерь. Тардиват схватил руль велосипеда и задержал её. Она посмотрела на него пустым, дезориентированным взглядом.

– Ради бога, помогите ей кто-нибудь! – закричал он.

Форнье подбежал и попытался снять её с сиденья, но она его оттолкнула. Толчок был слабый, но он сделал шаг назад и широко расставил руки. Она медленно слезла с велосипеда. Платье было всё в крови, рваное и грязное.

Денден осторожно снял у неё со спины ящик с радио и освободил ей руки. После этого она упала в обморок. Форнье поймал её и понёс – аккуратно, как жених – в фермерский дом, громко призывая на помощь врача.

60

– Нэнси, проснись.

Говорил не Анри. Значит, она не мертва. И было больно. Значит, точно не мертва.

– Денден?

– Да, моя единственная любовь, это я. Как ты? Можешь двигаться?

Она открыла глаза и осторожно поднялась на локтях. Характер боли изменился. Теперь она была тупая, пульсирующая, а не острая и обжигающая. На ней была тонкая хлопковая рубаха – ещё и чистая. Бёдра и лодыжки были перевязаны, а лежала она на толстом слое одеял на деревянной койке в маленькой квадратной комнате. Деревянные полы, окна без стёкол. Яркое солнце. Денден сидит в её изголовье на трёхногом табурете.

– Хорошо. Ты жива, – со вздохом облегчения сказал он. – Я уже начал бояться, что ты впадешь в очень романтическую кому, и нам придётся тебя здесь и похоронить. Я уже даже начал придумывать трогательный панегирик.

Она улыбнулась.

– Сколько времени я была без сознания?

– Чуть больше двух суток, если не считать один полусознательный момент, когда ты проснулась, попила воды и спросила, пришёл ли уже Анри.

Нэнси заметила рядом с ним на полу книгу и графин воды.

– Играешь в сиделку, Денден?

Он скрестил лодыжки.

– Только в перерывах между играми с моей новой прекрасной радиостанцией. После твоего возвращения наши душки из Лондона уже дважды сбрасывали всякие приятности на новые места, в том числе модные антисептические кремы, которые я и доктор втирали в остатки твоей прекрасной кожи. Как ощущения?

Она подумала.

– Как холодная вода в жаркий день. А с каких пор у нас есть врач?

– Его зовут Танан. Он присоединился к нам насовсем.

Нэнси кивнула. Танан был в числе лояльных медиков, которых Гаспар «похитил» в день «Д», чтобы помогать раненым. Седой, зрелый мужчина, который среди всего того ужаса действовал спокойно и оперативно. Он точно им нужен.

Нэнси протянула руку, Денден взялся за неё, и Нэнси перекинула ноги вниз и села на кровати. По мышцам пробежали маленькие вспышки огня, а приложив руку к щеке, она обнаружила, что плечо тоже перевязано.

– А как война?

– А, это… – протянул Денден, подавая ей стакан и наливая туда разбавленное водой вино. – Тебе хорошие новости или плохие?

– Просто скажи мне, – сказала она, жадно приникнув к стакану.

– Очень хорошо, бегут. Союзники высадились на юге. – Он положил руку ей на колено. – Марсель освобождён, но, прежде чем ты спросишь, – нет, у нас нет новостей о пленниках гестапо. Рейх отчаянно пытается вернуться в Германию, пока русские не захватили их родину и не отомстили за тот ад, который им устроили нацисты. Ничего хорошего их не ждёт.

Он замолчал и потёр шею, искоса глядя на неё.

– Денден…

– Если хочешь знать, в Лондоне хотят, чтобы мы… они настаивают, чтобы мы остановили батальон СС, который возвращается в Германию. Предлагают «окончательно остановить» их в Кон-д’Алье. По их данным, у нас есть три дня.

Батальон? Господи.

– А, да, с ними танк «Панцер», а может, и два.

– Предполагаю, они не уточнили, что подразумевают под «окончательно остановить»?

Денден снова наполнил её стакан.

– Если читать между строк – а это не так-то просто, учитывая кодировку и помехи, – они прекрасно знают, что пленных мы брать не можем. Значит, имеется в виду, что после того, как они сдадутся, мы должны их всех убить. О братской могиле они сильно не задумываются. Либо мы можем держать пленных до тех пор, пока не придут американцы и официально не наведут порядок.

Нэнси отдала ему стакан и попробовала встать. По нервным окончаниям прокатилось огненное колесо, но она устояла на ногах. На двери висела её обычная одежда – штаны и гимнастёрка. Они что, не только врача сюда вызвали, но и прачку?

Она доковыляла до двери, бросив на Дендена красноречивый взгляд, говорящий «большое спасибо, но я оденусь сама».

– А что думают бойцы об этом заманчивом предложении из Лондона?

Денден хмыкнул.

– Единственный, кто искренне рад, – Рене. Ему не терпится обстрелять «Панцер» из своей базуки. А остальные ходят чернее тучи. Всё почти кончено. Они хотят домой. Зачем рисковать жизнью и возможностью увидеть семью, если немцы разгромлены? Мне кажется, что Тардивату уже всё равно. Форнье примет любой вариант. Ты знала, что у его отца автомастерская в Клермоне? Он хочет вернуться туда. А Гаспар, вновь получив оружие, больше не хочет выполнять приказы из Лондона. Кстати, он снова сам себя повысил. Теперь он генерал.

Нэнси натянула гимнастёрку и нашла в кармане пару чистых носков.

– Командир Уэйк! Зачем ты надеваешь ботинки?

– Время поднимать военный дух. И если Гаспар устроил себе повышение, то почему нельзя мне? Отныне зови меня маршалом Уэйк.

Гаспару не понравился её новый чин, но она не дала ему времени подумать об этом. Её выход на улицу в чистой форме был равен по эффекту воскресению Христа из мёртвых. Маки снова принадлежали ей. Форнье, увидев её, сразу же пересёк двор и встал рядом. За ним последовал Тардиват. Проходя мимо, он подмигнул ей, но Гаспар так легко не поддался.

– Всё! Франция свободна! – крикнул он ей, когда она объявила своё и их новые звания. – Немцы уходят! Зачем нам им мешать? Нам же это от них и нужно было!

Маки нервозно переминались с ноги на ногу. В них боролись два желания: вернуться домой и нанести ответный удар, особенно теперь, когда в руках снова было оружие. Нэнси решила, что желание биться всё ещё перевешивает.

– Отпустить немцев на их условиях? – спросила она, глядя в глаза Гаспару, но спросила громко, чтобы слышали все. – Вы этого хотите? Они пришли сюда, захватили вашу землю, убили ваших сограждан, а вы хотите отсидеться и позволить американцам и британцам выгнать их вместо вас? Вы хотите позволить им пройти по вашей земле с танками и вооружением, будто они на параде? Помахать им ручкой, чтобы они могли вернуться к себе и там помогать своим биться с русскими – после всего, через что те прошли? Да что вы за люди такие?!

Она перестала притворяться, что говорит с ним одним, и раскинула руки.

– Гаспар прав, я не могу заставить вас остаться. Но знайте: если вы уйдёте, во Франции на какое-то время установится мир, но внутри вас – нет, никогда. Вы вернётесь домой в целости и сохранности, но сможете ли вы смотреть в глаза вашим жёнам и дочерям, зная, что вы позволили немцам пройти по вашей земле, не нанеся по ним удар? За освобождение вашей родины будут бороться чужие американцы и британцы, а вы будете хныкать у материнской юбки и говорить, что вам хотелось домой? Или вы всё-таки вернёте им повод гордиться своими мужчинами? Вы сделаете такой подарок французским женщинам, которые страдали и боролись вместе с вами? Верните им их веру в вас! Освободите их по-настоящему!

Они воодушевлённо загалдели.

61

На протяжении следующих двадцати четырёх часов Тардиват возил её меж разбросанных лагерей, где она раз десять произносила различные вариации одной и той же речи. Маки начали собираться в одном из шато вблизи Кон-д’Алье, и стало понятно, что их силы восстановлены.

Пока все ели консервы, рассевшись вокруг камина в большом зале, Денден сообщил им последние данные разведки из Лондона. После того как днём ранее они покинули ферму, это великолепное шато семнадцатого века с сохранившимися гобеленами было назначено их штабом и местом сосредоточения. Разграбившие это имение немцы сработали спустя рукава: сняли картины и сломали стулья, но массивный дубовый обеденный стол остался цел.

Войдя внутрь, Денден замер, любуясь игрой света на высоком потолке и резьбой над камином.

– Должен отметить, Форнье, здесь гораздо лучше, чем в твоём клоповнике на горе.

Форнье улыбнулся и покачал головой.

– Что у тебя, Денден? – спросила Нэнси, когда он подошёл к ней и передал бумаги. Пробежав их глазами, она положила документы на стол, чтобы и остальные – Хуан, Гаспар, Форнье и Тардиват – могли их увидеть. Гаспар засопел.

– Значит, завтра.

Нэнси кивнула.

– Проинструктируйте людей, джентльмены. И пусть хорошенько отдохнут.

Денден зашёл в её спальню в три ночи. Она смотрела из витражного окна на холм у Кон-д’Алье.

– Миледи!

– Неплохая у нас казарма, да? – ответила она, отворачиваясь от лунного пейзажа. – Но я не могу спать – кровать слишком мягкая.

Денден сел на неё и стал прыгать так, что заскрипели пружины.

– Хочешь выпить? Я слышал, что немцы так и не смогли попасть в винный погреб, а мы с тобой отлично вскрываем замки. Я уверен, владелец бы не возражал.

– Не сегодня, Денден. Но если ты хочешь найти какого-нибудь симпатичного парня и отпраздновать с ним, я не буду тебя останавливать.

Он шумно выдохнул и откинулся на кровать.

– Завтрашняя атака ужасно влияет на моё либидо. Как мне наслаждаться компанией пытливых молодых людей, если я знаю, что уже завтра их может не стать? Твой план сработает? – спросил он, заложив руки за голову.

Она прислонилась к окну и скрестила руки на груди.

– Я не знаю, Денден. Шансов мало. Ты не забыл про свою роль, я надеюсь.

– Нет, дорогая. Я более чем готов к подвигам. А потом, если кто-то из нас выживет, я вскрою погреб и найду себе нового друга, опьянённого победой.

Нэнси не поверила его браваде. Она видела, как Денден смотрит на Жюля, когда думает, что никто его не видит. Она легла на кровать рядом с ним, и он обнял её за плечи, прижав к груди.

– Нэнси? – Он гладил её по волосам.

– Что?

– В шифровке было кое-что ещё…

– Майор Бём, – прошептала она и прикусила губу.

– Да, дорогая. Видимо, этот батальон – сборная солянка из целого ряда подразделений. Лондон говорит, что с ним возвращаются и все офицеры гестапо, которые работали в разных районах.

Он набрал в лёгкие воздуха, чтобы продолжить, но она положила руку ему на грудь.

– Всё в порядке, Денден. Я больше не убегу. По крайней мере, до тех пор, пока мы всё не закончим. А потом я его найду.

– Хорошо. Ты нам нужна, – сказал он, целуя её в макушку.

Больше они не разговаривали, и через какое-то время по глубокому дыханию Дендена Нэнси поняла, что он заснул. Ей же в эту ночь поспать так и не удалось, и она до утра смотрела на тени на стене, пока не пришло время вставать. И начинать день.

62

На самом деле проиграл немецкий народ. Им не хватило силы воли, они не заслужили того лидера, который был им послан. Бём сидел в кузове открытого джипа, который, громыхая, медленно ехал в сторону его неблагодарной страны в окружении бесхребетных генералов и других высших офицерских чинов, которые и предали фюрера. Какая жестокость, что достойные люди, такие как командир Шульц, убиты, а мягкотелые и безмозглые продолжают жить и, как черепахи, ползут сейчас домой, бряцая своими медалями.

Как можно так медленно плестись! От него мог быть толк в Берлине, а он застрял здесь вместе с остатками двух разгромленных батальонов, которые передвигались со скоростью пешего хода солдат и полдюжины «Панцеров». Как союзники умудрились выиграть? Как британцы и американцы не заметили, что у них с Германией общие интересы? Очевидно, что им нужно было объединиться и разбить еврейско-марксистских сообщников, захвативших Россию. А теперь эти страны с приличным расовым составом населения объединились с этим жалким подобием людей – славянами. Это отвратительно, невыносимо, возмутительно! Как они умудрились выживать и воевать при том, что им приходилось забирать оружие у собственных погибших солдат? Все его знания психологии, полученные в Кембридже, учёба с самыми блестящими умами его поколения не подготовили его к их невероятной способности страдать. Весь его опыт говорил, что они должны были сломаться очень давно, ещё много месяцев назад; французы, к которым они достаточно долго относились вполне терпеливо, должны были принять их и восхвалять; англичане, уважающие благородное происхождение, передовую теорию евгеники и расовую чистоту, должны были объединиться с немцами с самого начала, но ничего из этого не произошло.

Он представил, что бы сделал, если бы встретился с немецким генералом, который командовал на востоке: плюнул бы ему в лицо, сорвал эполеты, размазал его жалкие, ничего не стоящие мозги по полу.

Упиваясь этими воображаемыми сценами, он смотрел на полковника на противоположной скамье. Ярость немного отвлекала его от раны на щеке, которую ему нанесла Уэйк и которая отказывалась заживать. И вдруг этот полковник кашлянул, и изо рта у него потекла кровь, на лице отразилось удивление, а затем обида, словно он стал жертвой какой-то социальной несправедливости. Он упал вперёд, и Бём увидел дырку в холсте, натянутом над кузовом.

Автомобиль остановился, и Бём услышал свист пуль в воздухе. Снаружи кто-то выкрикивал приказы. Не обращая никакого внимания на тех, кто сидел рядом, он выбрался из кузова и спрыгнул на дорогу.

– Ложись! В укрытие! – закричал он сбитым с толку пехотинцам. Они были настолько утомлены, что далеко не сразу осознали, что по ним стреляют. Они попытались убежать, но насыпь была слишком высокая, а кюветы – мелкие.

– Прячьтесь за машинами и техникой! Прежде чем отстреливаться, поймите, откуда стреляют!

В метре от него сержант, только что пытавшийся вывести своих людей за линию огня, получил пулю в горло и схватился за шею. Бём отошёл в сторону, чтобы не запачкаться кровью.

В ста метрах от себя он услышал пулемётную очередь и увидел в кювете трёх корчащихся от боли солдат. Он побежал к самому началу колонны, где командир танка и полковник, предположительно ответственный за весь этот цирк с передвижением, спорили и кричали друг на друга на глазах у остальных.

– Что вы делаете? – резко спросил Бём. – Почему мы остановились?

Командир танка отдал ему честь.

– Полковник настаивает, чтобы мы шли в контратаку и оказали помощь раненым.

Бём повернулся к полковнику. Слабый подбородок, тёмные волосы. Беспородный. Такого бы никогда не приняли в СС.

– Это засада, полковник. Не позволяйте врагу диктовать место схватки. Нужно скорее добраться до города. Союзники отстают от нас на один день. Если мы хотим принять участие в защите нашей Родины, мы должны пересечь этот мост до того, как его взорвут маки.

Полковник побагровел.

– Я не собираюсь убегать от кучки плохо вооружённых крестьян!

В этот момент у них за спиной раздался грохот и свист выпущенной ракеты. Они повернулись и прикрыли глаза руками: в центре колонны взорвалась и загорелась машина.

– Кажется, у крестьян есть ещё и базуки, полковник, – насмешливо сказал Бём.

Тот отвернулся от него.

– Вперёд! Вперёд сейчас же! В город!

Командир танка залез назад в «Панцер», и Бём услышал, как он прокричал ту же команду в свою рацию. Колонна мигом пришла в движение. Танк в середине колонны начал сдвигать с дороги горящий автомобиль, хотя из него ещё выпрыгивали горящие заживо люди. Пехота бежала по бокам автоколонны.

Бём прошёл за полковником в его служебную машину. Тот метнул в него злобный взгляд, но дождался, пока Бём захлопнул за собой дверь, и отдал команду ехать.

Денден с самого рассвета сидел на колокольне и смотрел на тихую площадь. Вид открывался достаточно красивый: дорога из Монлюсона, вьющаяся вдоль лесистой долины к югу, заканчивалась на площади с крепкими трёхэтажными зданиями из камня и дерева. На первом этаже размещались магазинчики с витринами – аптека, мясник, скобяная лавка и бары. Сегодня все они были закрыты. Скромный классический фасад ратуши смотрел на площадь с севера. Её ступеньки стёрлись под ногами многих поколений людей, шедших сюда зарегистрировать рождения, свадьбы, смерти, получить документы и талоны на продукты. Сегодня дверь ратуши была заперта.

За площадью располагались мастерские и дома ремесленников и портных, а за ними расстояние между домами всё увеличивалось, и дома сменялись небольшими фермами. Город стоял в обрамлении садов.

Северо-восточный угол площади занимала церковь из светлого камня, заново выстроенная около века назад бывшим хозяином свинофермы, который затем сколотил состояние на железнодорожных перевозках. Религиозные власти города присматривали за жителями в равноправном партнёрстве со светским муниципалитетом, и здания ратуши и церкви плечом к плечу стояли по обе стороны главной дороги, уходящей на мост.

Переведя бинокль на север, Денден увидел Гаспара и Родриго. Они проверяли готовность зарядов на красивом каменном мосту через реку. Он был шире, чем большинство речных переправ в этом районе, и тоже был подарком свиновода взамен древнего узкого мостика, прослужившего городу триста лет. В радиусе тридцати километров этот мост был единственным, по которому мог пройти танк. Щедрый свиновод даже предусмотрительно нарисовал на нём мишень.

Получив инструкцию из Лондона, Нэнси заранее отправила в город людей, чтобы предупредить и эвакуировать местных жителей, но уехать согласились не все. Мэр, который два года прикрывал местные отряды маки, настоял, чтобы ему дали винтовку и выделили позицию. С собой он привел с полдюжины жандармов. Все они попали в группу Тардивата и заняли место за мешками с песком на углу ратуши. Некоторые жители остались охранять своё имущество, а ряд молодых женщин вызвались оказывать помощь раненым в шато или в ратуше. Остальные горожане взяли детей, воду и пищу, которую смогли унести, и пошли в горы, не зная, что останется от их жизни к концу дня.

Денден заметил колонну первым, когда солнце яркой вспышкой отразилось в лобовом стекле головной машины в самом начале долины. Постепенно на дорогу выползла она вся – огромная толстая змея. Он сосчитал танки и нервно сглотнул. Пять! Чёрт. Пехота шагала ровно и организованно. Он надеялся, что они будут иметь более побитый вид. Господи, как же их много. Он взял висящую на бедре фляжку и сделал глоток.

– Жюль, передай маршалу Уэйк следующее. – И он сообщил примерное количество пеших войск, фургонов и танков. – А потом займи своё место.

Было очень в духе Нэнси назначить Жюля на роль связного между ними. В ожидании колонны они почти не разговаривали, обменявшись лишь несколькими ничего не значащими неловкими фразами. Но Денден чувствовал, что Жюль понемногу смягчается, и слышал в его голосе нотки сожаления. Это было больно, но лучше так, чем как раньше. Денден был благодарен ему и Нэнси.

– Удачи, Денис, – сказал Жюль, поднимаясь на ноги. До этого момента он обращался к нему «капитан Рэйк».

– И тебе, Жюль. Будь здоров.

Не сказав больше ни слова, Жюль побежал вниз по винтовой лестнице. Дендену пришлось несколько раз моргнуть, чтобы восстановить чёткость зрения. Он увидел, что колонна вдруг остановилась в восьмистах метрах от города.

– Нет, нет, – тихо сказал он. – Бегите к мамочке и папочке, дорогие вы наши.

Вдалеке вспыхнуло пламя – сигнал, что Рене со своими игрушками успешно занял исходную позицию. Хорошо.

– Давайте, идите же в город, – повторил Денден. – Там же плохо, да, дорогие? Давайте.

Через минуту колонна дёрнулась и снова пошла вперёд – теперь намного быстрее. Денден положил бинокль и взял флаг – вернее, остатки красной шёлковой подушки Нэнси, которую удалось спасти из автобуса, – и высунул его наружу через щель ставни.

Нэнси уже час пялилась на колокольню, ещё до того, как раздался взрыв и отдалённые пулемётные очереди. И вот – красный флаг.

– Шоу начинается, мальчики! – закричала она.

Выезд с площади между церковью и ратушей был заблокирован стеной из мешков с песком. Её западную половину охраняла группа Тардивата, восточную – группа Нэнси. Она положила свою винтовку «Ли-Энфилд» поверх мешков и облизала губы, ощутив мягкий привкус помады V–Victory от Elizabeth Arden.

А они были не дураки. Первым на площадь с оглушительным грохотом выкатился танк. На маленьком закрытом пространстве он смотрелся огромным монстром. За ним ручейком потекла пехота. Кто-то из группы Рене начал с моста обстреливать гусеницу танка из базуки, в то время как остальные обеспечивали огневое прикрытие, стреляя по пехоте и загоняя солдат в укрытия. Снаряд взорвался, двое солдат взлетело на воздух, но танк покатился дальше.

– Чёрт! – Хуан еле успевал перезаряжать винтовку. – Почему он всё ещё едет?

На площадь выкатился второй танк и встал рядом с первым в центре площади, в трёхстах метрах от позиции Нэнси. За двумя чудовищами – свежее облако пехоты. И вот они снова двинулись вперёд. Нэнси решила, что немцы не станут обстреливать их позицию, чтобы не нарушать проходимость улицы и моста. Но, с другой стороны, танк может их просто переехать.

Протеже Рене снова поднялся на ноги.

– Удачи, – прошептала Нэнси.

Перезаряди, прицелься, выстрели. Перезаряди, прицелься, выстрели. Она подбила сержанта, который стоял перед танком и призывно махал своим солдатам. Он упал прямо под движущиеся гусеницы.

Ударная волна, выстрел базуки. Граната попала под танк и взорвалась, ослепив Нэнси. Когда зрение вернулось, танк стоял на месте, из башни валил чёрный дым, люк открылся, и изнутри, кашляя, вылезли два члена экипажа. Одного она подстрелила. Первый танк всё ещё шёл прямо на них. Площадь продолжала заполняться пехотинцами, которые обстреливали их позицию из-за танков и из-за каменных построек. Скольких бы немцев они ни перестреляли, сзади шли всё новые и новые силы, а первый танк продолжал неумолимо наступать на их позицию. Ряды маки начинали редеть.

– Отходим! – закричала Нэнси, меняя свой карабин на «Брен» и отстреливаясь короткими выверенными очередями. Немцы, скорее всего, уже растеклись по задним улицам и обошли их с тыла, а у неё вне площади есть всего несколько рассредоточенных стрелков с винтовками.

Хуан запнулся и упал. Нэнси увидела, что у него прострелено плечо.

Тардиват тоже начал отступать со своей позиции на западе. Немцы перелезали через заграждение, и маки – упрямцы такие – боролись с ними врукопашную. Нэнси схватила Хуана за ворот и стала оттаскивать его назад, отстреливаясь с бедра и расчищая им проход. Теперь выручали только отработанные до автоматизма навыки. Рациональное мышление было парализовано из-за шума и грохота, и ей оставалось полагаться на свои инстинкты, реагируя на звук и свет. Танк уже был в считаных метрах, а на площадь тем временем вкатывался третий. Хуан ей что-то кричал.

– УХОДИ!

Нэнси отпустила его воротник и, не оборачиваясь, бросилась к церкви. Чёрт, немцы и правда шли с задних улиц. Она толкнула дверь на колокольню. Внезапно сбоку возник немецкий сержант с покрытым шрамами лицом, она попыталась выстрелить, но винтовку заело. Он пошёл на неё. «Брен» повис на ремне, и Нэнси выхватила нож, сделала шаг в сторону и перерезала ему горло.

Зайдя внутрь, она побежала по лестнице и поскользнулась. Сапоги были в крови Хуана, руки – в крови немца. Но она продолжала двигаться вверх под оглушительный шум. Танк выплюнул снаряд, и он взорвался посреди мешков с песком. В воздух поднялись клубы взвеси, а основание колокольни затряслось.

Когда Нэнси вылезла из люка на звонницу, у неё разрывало лёгкие, а мышцы горели. Денден ждал её с биноклем в руках.

– Ложись! – вдруг крикнул он, повернувшись в её сторону.

Она не думая растянулась на пыльных, плохо подогнанных досках. Денден выхватил пистолет и выстрелил дважды. Кто-то выдохнул, и она повернулась. Над ней стоял солдат, и на груди его гимнастёрки расплывалось тёмное мокрое пятно. У неё ёкнуло сердце, она пихнула его ногой, и он упал спиной на лестницу. Нэнси захлопнула за ним дверь. Как она умудрилась его не услышать?

– Завали её! – кричал ей Денден.

Давай, Нэнси. Она схватила мешок с песком, который Жюль и Денден приволокли сюда на рассвете, и бросила его на люк.

– Наконец-то мы одни, – ухмыльнулся Денден.

Она забрала у него бинокль.

– Спасибо.

Он не ответил. Просто кивнул и перевёл взгляд на площадь. Она приставила к глазам бинокль, пытаясь составить картину происходящего. Внизу, на мешках с песком, лежали тела маки.

– Давай, Гаспар, сукин ты сын, – пробормотала она, вцепившись в бинокль так, что у неё побелели костяшки. Его люди стояли наготове справа и слева от моста со стороны города. Их последний рубеж.

– Давай. Взрывай.

Бём и полковник вышли из машины и заняли позицию на высоком склоне к западу от города. Младшие офицеры, кого полковник не отправил с поручениями, расселись неподалёку. Сам он был в отличном настроении, и с каждой минутой оно становилось всё лучше.

– Довольно жалкая попытка отстоять мост, – сказал он. – Им повезло вывести из строя танк и, конечно же, они очень смелы, но вооружены плохо и имеют слабое управление. Думаю, это вас мы должны за это благодарить, Бём, не так ли?

Бём не ответил, продолжая наблюдать за битвой в бинокль.

– Насколько я понимаю, – продолжил полковник, как будто Бём был не в состоянии уяснить его мысль, – это вы подготовили тот успешный рейд на лагерь у Шод-Эга. Изумительно. Разогнали их на все четыре стороны. Мне рассказывали, что потом им так понадобилось подкрепление, что одна их женщина отправилась в Шатору за новой радиостанцией!

Бём опустил бинокль и посмотрел на него.

– И она её нашла?

Полковник пожал плечами.

– Думаю, да, но местные были уверены, что ей не удалось выбраться из города. Вы разве не слышали об этом?

– С тех пор как союзники заняли юг, связь весьма нестабильна, – ответил он. Неужели это она? Когда он видел её в Монлюсоне, она уже была не в себе. В такой стадии безумия невозможно очаровать постовых, да ещё и с радиостанцией на спине. Невозможно, чтобы это была она.

– Они взорвут мост, – сказал Бём.

Полковник вежливо засмеялся.

– Нет, нет. Если бы у них было столько взрывчатки, они бы взорвали его ещё до нашего прибытия. Эта их жалкая оборона – лучшее доказательство, что они неспособны его взорвать. – Он склонил голову набок. – Но даже если у них и есть взрывчатка, мы сможем за полдня возвести удовлетворительную переправу. Бог свидетель, у нас хватит и людей, и брёвен. А река здесь достаточно мелкая.

В голове Бёма закрутились мысли. Если это она ездила за радиоточкой…

– Когда та женщина получила станцию?

– Отчёт поступил неделю назад… Ха!

– Что? – сместил бинокль Бём.

– Да вон то маленькое облачко на мосту, рассеивается уже. Только на этот маленький выхлоп у них взрывчатки и хватило. Мост стоит, а они разбегаются во все стороны.

Бём смотрел, как небольшая группа людей бежит по мосту, а за ними всё прибывают и прибывают немецкие войска. Один из французов упал ничком на дорогу. Полковник подал голос:

– Скажите всем, чтобы двигались, пожалуйста. Мне нужно, чтобы через полчаса вся колонна перешла через мост. Быстрее. Проверьте, подлежит ли ремонту танк, и доложите мне.

Бём всем нутром чувствовал, что что-то не так. Он внимательно осмотрел площадь, несерьёзные нагромождения песочных мешков, жалкий взрыв на мосту. Они даже не смогли разместить заряд там, где было больше вероятности нанести какой-то реальный ущерб. Такое впечатление, что они даже не старались. Налёт на лагерь Уэйк был успехом, абсолютным успехом, но он был уверен, что в горах – тысяча человек, а они нашли менее ста тел. Они даже не пытаются… Что-то привлекло его внимание – наверху, из окна колокольни, торчал флаг.

– Это ловушка!

Лицо полковника скривилось в гримасе вежливого скептицизма. Немцы заполнили центр города, перестав стрелять и убрав оружие. Два танка стояли на мосту, ещё три ждали своей очереди на площади. Группа инженеров уже осматривала подбитый танк и оценивала серьёзность повреждений. На площади. У Бёма свело желудок. Танки могут разворачиваться и стрелять на 180 градусов, но, если на верхних этажах домов сидят люди с базуками, это реальная опасность.

– Уводи людей! Уходите! – закричал он в лицо полковнику.

Было слишком поздно.

Нэнси смотрела, как Гаспар взрывает бутафорский снаряд и убегает. Человек рядом с ним упал ничком. Чёрт. Чёрт. Чёрт.

– Нэнси! Смотри, сработало! – Денден схватил её за руку, и она снова направила бинокль на площадь. Она была вся заполнена войсками. Два танка заходили на мост, вокруг них сгрудилась пехота.

– Подожди! – сказала она.

– Но, Нэнси…

– Жди, Денден.

Второй танк уже ехал над водой, а пятый, и последний «Панцер» въехал на площадь. За ним шли армейские джипы, блокируя дорогу.

– Сейчас!

Денден схватился за верёвку колокола, и по всему городу разнёсся тревожный набат. А дальше началось светопреставление.

Все окна третьих этажей, выходящих на площадь, открылись, и сидящие за ними маки начали обстреливать толпу немецких солдат. В тот же момент прозвучала серия взрывов на мосту, от которых затряслась колокольня, и на Дендена и Нэнси посыпалась пыль. Денден кричал от радости. В небо взлетел огромный фонтан грязи и каменной пыли и осел на площади.

Когда пыль рассеялась, Нэнси увидела, что моста больше нет. Два танка лежали в реке на боку. Течение было сильным, и немцы с трудом выбирались из воды. Гаспар обстреливал их из своего укрытия. Те, кому удалось пересечь реку и выбраться, уже побросали оружие и стояли на берегу, подняв руки вверх. Они были слишком напуганы, чтобы помогать своим тонущим товарищам.

Денден снова вскрикнул. Базуки стреляли по «Панцерам». Башенный пулемёт одного из них развернулся и стал стрелять по мясной лавке на первом этаже здания. С невероятным грохотом каменная кладка рухнула на площадь прямо на немецкие войска, находящиеся под домом. Люди начали кричать на командира танка. Затем с противоположной стороны площади в танк прилетели ещё две гранаты, и люди отхлынули от него, как волна. Из щелей обшивки повалил дым. Значит, Рене успешно добрался до второй позиции.

Крики становились всё громче. Пехотинцы бились об стены, бросали оружие на землю, словно оно жгло им руки. Кто-то падал ниц. Нэнси посмотрела на юг. Форнье приводил в порядок хвост колонны, собирая отставших и машины, которые ещё даже не дошли до города. Она узнала его по походке. На груди у него висел «Брен», на спине – винтовка, и он разговаривал с человеком, который шагал рядом. Немцы шли с поднятыми вверх руками, а их оружие валялось на дороге.

– Всё, хватит, – прошептала она, затем моргнула и покачала головой. – Денден, достаточно. С ними покончено.

Он перестал размахивать верёвкой, и звон прекратился. Ливень пулемётных очередей стих, превратившись в редкую дробь. Где-то раздавались щелчки. Вскоре стихло всё. Они оттащили мешок с песком от люка, и Нэнси медленно, неуверенными шагами спустилась вниз. Лодыжки снова начали кровоточить, и только сейчас эта боль пробилась через туман у неё в голове. На площади она не заметила ни одного гестаповца. Может, они были в машинах? Или разведка ошиблась. Господи, как ей надоели эти качели сомнений и надежд.

Денден шёл за ней мимо тел на лестнице и у двери. Они ступили на площадь. Река осталась у них за спиной. Тардиват уже выстраивал немецких офицеров отдельно и давал задание своим собрать немецкое оружие. Маки повалили из домов, направив свои винтовки на съёжившееся войско.

– Мои поздравления, маршал Уэйк, – сказал Тардиват, подойдя к ним.

Нэнси блуждала взглядом по телам – здесь было несколько маки и гораздо, гораздо больше немецких пехотинцев, сложивших голову на этом поле боя. Но ни одного гестаповца она не видела. Сколько всё длилось? Три минуты? Пять?

– Как только разоружите их, организуйте похороны, – поручила она. – Мэр выжил? – Тарди кивнул. – Хорошо. Спроси его, где их лучше похоронить. Размести офицеров в полицейском участке или в шато.

– Нэнси! За спиной! – услышала она голос Форнье.

Она развернулась. Немецкий майор. Он подошёл с реки, как страшное привидение, и стоял в трёх метрах от неё, прицелившись. Значит, вот где я умру. Слава богу, я успела увидеть поражение этих гадов.

Выстрел. Нэнси вздрогнула, но боли не почувствовала. Неужели этот идиот умудрился промазать с такого расстояния? Нет. У него исчез правый глаз, и он замертво упал на живот. Нэнси услышала, как сотня её бойцов тут же схватились за оружие и взвели затворы, нацелившись на дрожащих пленных. Она побежала к ним, подняв руки.

– Нет! Ребята! Со мной всё в порядке. Посмотрите на меня! Мы это сделали!

Она шла по лезвию ножа. У маки бурлила кровь, и среди них не было ни одного, кто бы не видел сожжённую ферму друга или не потерял родственника. Они все слышали истории об убитых женщинах и детях, о дикой жестокости гестапо в эти последние месяцы. Но нет. Не сейчас. Она не может допустить, чтобы они разбили немцев и сразу превратились в них же.

Нэнси влезла на танк, откуда все могли её видеть. Давай, Нэнси. Ещё один раз. Найди слова. Она широко раскинула руки.

– Маки! Слушайте меня! Эти люди – ваши пленники. Вы победили! Вы выиграли, вы освобождены. Франция свободна! Войска, захватившие вашу страну, – у ваших ног, просят пощады. Будьте людьми!

Пожалуйста, послушайте. Пожалуйста, пожалуйста, ради всего святого, пожалуйста, послушайте. Это день должен стать днём победы, праздником, а не днём расправы над пленными, за который им будет стыдно долгие годы.

– Послушайте меня! Будьте лучше обычных людей! Будьте маки!

Один. Второй. Медленно, один за одним они опускали оружие. Справа от неё немецкий рядовой, совсем юный, в лучшем случае семнадцатилетний мальчик начал плакать. Его более старший товарищ, глядя на направленную на него винтовку, обнял его. Дуло опустилось.

Она обернулась на другую сторону реки, откуда прилетела пуля, спасшая ей жизнь. Там стоял Гаспар, с винтовкой наперевес. Он поднял руку и поприветствовал её.

63

Большую часть пленников, разоружив, разместили в городе и в самом замке. Их поделили на небольшие группы, каждую из которых охраняли маки, которые, по мнению Нэнси, были способны не напиться и не устроить кровавую месть до прибытия союзников. По-прежнему не было обнаружено ни одного гестаповца, но, возможно, они прячутся среди рядовых. Скоро она узнает. До появления американцев она каждому из них посмотрит в глаза. Но сначала ей нужно обеспечить сохранение мира, гарантировать, чтобы день победы не перетёк в ночь расправы.

Нэнси и Форнье вернулись в большой зал шато и, поставив на стол бутылку бренди, составили план действий на ближайшие недели. К ним уже начали приезжать делегаты из других городов и коммун и спрашивать, можно ли прислать представителей для участия в церемонии благодарения за их освобождение. Денден спрятался в каком-то потайном углу и исступлённо обменивался сообщениями с Лондоном азбукой Морзе.

– Сначала мы проедем по коммунам, пострадавшим от карательных расправ. Затем – в дома погибших маки, – сказала Нэнси и достала из кармана гимнастёрки блокнот.

– Что это? – спросил Форнье. – Я думал, вы отдали все записи капитану Рэйку.

– Это моя личная книга мёртвых, – ответила Нэнси, подлила себе бренди и отдала ему блокнот. – Имена, адреса. Она всегда была при мне.

Форнье взял блокнот так, словно это священный предмет, положил в карман и допил свой бренди.

– Обойду город. Проверю, всё ли в порядке. Спокойной ночи, маршал.

– Спокойной ночи!

Но Нэнси не легла. Ей нужно было спланировать, как собрать всё оружие и взрывчатку, опустошить оставшиеся тайники с вооружением до того, как их найдёт чей-нибудь ребёнок, и продумать систему распределения оставшихся у неё денег по людям и семьям погибших. А потом она пойдёт на поиски. От этих планов её отвлекли чьи-то торопливые шаги по коридору. Жюль.

– Мадам Нэнси, мы взяли полковника, который вёл колонну. Тардиват запер его в кладовой.

– Очень хорошо, Жюль. Что ещё?

– С полковником был человек из гестапо. Денис сказал мне… что, если я услышу про кого-то из гестапо, то нужно сказать вам и только вам. Но я думаю, что кто-то из наших уже узнал. Он в конюшне.

Она вскочила и выбежала из комнаты ещё до того, как он договорил. Рука уже лежала на кобуре.

Приблизившись к стойлам, она увидела, как шесть человек спорят с двумя охранниками.

– Ребята, – беспечным тоном обралась к ним она, – идите немного поспите. И проверьте, нет ли у вас ран. Промойте их. Будет обидно, если вы сейчас умрёте от заражения крови, да? А этого оставьте мне.

Сработало! К радости охранников, маленькая кучка тут же рассосалась. Она зажгла переносной светильник от ещё одного, висевшего во дворе. Знает ли этот человек, что случилось с Анри? Если в ответ он будет смотреть на неё пустыми глазами, она пустит ему пулю в лоб. Помнят ли они вообще, сколько людей убили? Войдя внутрь, она закрыла за собой дверь и только затем подняла светильник. В конюшне пахло свежим сеном и кожей. Гестаповец сидел, прислонившись к двери одного из стойл. Руки и ноги у него были связаны, на голове – мешок. Нэнси хорошо помнила, каково это – сидеть с мешком на голове.

Она повесила светильник на крюк и стащила у него с головы мешок. Бём заморгал и посмотрел на неё. Нэнси охватил шок. Бог сбросил на неё ещё одну бомбу. Он знает. И она выпытает у него ответ. Внезапно ей стало страшно, впервые в жизни. Земля ушла из-под ног, и ей потребовалось собрать все свои силы, чтобы не упасть. Повинуясь инстинкту, она приставила дуло пистолета к его виску.

– Анри жив? – спросила она и представила, как пуля вылетает из дула, разрывает ему череп, проходит через мозг, и кровь и мелкие кусочки костей разлетаются по сену.

Он смотрел на неё. Убедившись, что она слушает, он потянулся связанными руками к карману гимнастёрки.

– Я скажу вам, но сделайте для меня одну вещь. – Он зацепил пальцами кончик письма и вытащил его. – Переправьте это моей дочери. Дайте мне слово.

– Хорошо.

Он поднял связанные руки, она взяла конверт и положила в карман штанов, не отводя пистолета.

– Теперь говорите. Анри жив?

– Ответ у вас в кармане. Это прощальное письмо моему ребёнку, потому что я знаю, что вы меня казните точно так же, как я казнил вашего мужа много недель назад. Его расстреляли вскоре после визита его отца и сестры. Такая ирония судьбы.

Образ разлетевшихся по сену мозгов Бёма был настолько реальный, что она удивилась, осознав, что не нажала на курок. Бём смотрел на неё, и впервые она увидела его в замешательстве.

– Сделайте это, мадам Фиокка. Я убил вашего мужа. Я отдал приказ его пытать. Его пытали неделями. Он ужасно страдал, если бы вы только знали. А потом я начал пытать вас – возможностью спасти его. Я знаю, каково вам было жить с этой мыслью, мадам Фиокка. Я это видел. Вы уже попытались убить меня однажды, почему же медлите сейчас?

В его голосе слышалось отчаяние. Она спустила пистолет с взвода и вернула в кобуру.

– Нет, Бём. Вы предстанете перед судом. Я бы очень хотела вас убить, но это будет эгоистично с моей стороны, не так ли? Столько вдов, матерей, отцов и мужей ждут возможности получить от вас ответы. Я сдам вас американцам.

Он сплёл пальцы, но Нэнси видела, что они дрожат. Она взяла светильник и оставила его в темноте.

64

Уважаемая фройляйн Бём!

Меня зовут Нэнси Уэйк. Я агент, работающий с партизанами маки на юге Франции. Мы только что взяли в плен вашего отца и вскоре передадим его американским властям. Он попросил меня отправить вам это письмо. Я не знаю, что он написал, но могу предположить: в нём про то, что он отдал свою жизнь за идеал Великой Германии, и как много великих вещей он хотел совершить, чтобы защитить вас и ваше будущее.

Ваш отец – чудовище. Человек, застрявший в своем развитии. Несмотря на всё его образование, он ничего не знает о человеческой жизни, о любви. Я видела режим, которому он служит, до начала войны, и в нём не было ничего, кроме жестокости и зверства, которое выдавалось за силу. Это не сила. Это слабость, которая пытается спрятаться, которая обрушивается на других, чтобы спрятать собственный мучительный страх. Думаю, он скажет вам, что патриот. Я же знаю, что он трус.

Он пытал и убил моего мужа. Он убил моих друзей. Он не герой, которого ждут дома. Он и подобные ему причинили невыразимые страдания миллионам женщин, таким, как я, миллионам маленьких девочек, таким, как вы, и, я думаю, мы только начинаем понимать истинный ужас того, что они натворили, прикрываясь наукой и патриотизмом.

Вы молоды. Вы не несёте ответственность за это страдание, но в течение ближайших лет вам нужно будет сделать выбор: испытывать злобу и страх до конца жизни и закрывать глаза на правду или быть сильной, посмотреть ей в лицо и принять участие в построении другого будущего.

С уважением,

Нэнси Уэйк

65

Американцы прибыли на следующий день до полудня и не теряя времени собрали всех пленных. Они также оставили целые повозки с провизией – едой и топливом для возвращающихся в Кон-д’Алье жителей и инженеров-конструкторов, озадаченных восстановлением моста, который только что взорвал Гаспар. А в середине дня до них дошла новость об освобождении Парижа.

Как только пленные, и в их числе Бём, покинули город, напряжение начало понемногу спадать, и в полдень прошли слухи, что мэр организует праздничный приём. Маки приоделись, надели бутоньерки, и каждого из них сопровождала девушка. Вернулся и владелец шато, но не для того, чтобы выгнать их, а чтобы открыть винный погреб и поделиться со всеми его содержимым.

Пожав руки американцам и прочитав последние инструкции из Лондона, Нэнси удалилась в свою комнату и постаралась заснуть. Она давно знала, что Анри мёртв. На самом деле она знала это все последние месяцы, а после велопробега эта уверенность стала абсолютной, но она не хотела принимать её, гнала её прочь, пока вчера Бём не сказал ей правду сам. Сейчас она чувствовала пустоту. Она давно попрощалась с Анри и начала горевать, даже не осознавая этого.

– Нет хандре, маршал! – На закате в комнату ворвался Денден с порозовевшим лицом и довольной и хищной улыбкой.

Она поднялась на локтях.

– Снова помирился с Жюлем, Денден?

Он погрустнел.

– В какой-то мере. Мы снова друзья, но он не смеет…

– Мне не надо было спрашивать, прости.

– Не извиняйся, – замотал он головой, – это его выбор. А теперь будь хорошей девочкой и причешись. У меня для тебя небольшой сюрприз.

Она вылезла из постели, нашла расчёску и помаду. Ужасно жалко, что она тогда выбросила в бездну пудреницу. Может, Бакмастер подарит ей новую, если она попросит вежливо. Нэнси взглянула на себя в покрытое пятнами зеркало на туалетном столике. Наверное, хозяйка часто так же смотрелась в него, надевая на шею бриллианты. Отражение в зеркале было удивительно похоже на Нэнси Уэйк.

– Денден, это было везение?

– Что было везение, дорогая?

– То, как ты застрелил солдата на колокольне, который чуть меня не убил. У тебя всегда были такие ужасные оценки по стрельбе, но я видела, как ты произвёл выстрел – как по учебнику. Не говоря уже о впечатляюще быстрой реакции.

– Ты знаешь, что я терпеть не могу оружие. Мне нужно было чётко донести это до инструкторов. Но это не означает, что я не могу выстрелить, когда это необходимо.

– Спасибо.

Он дождался, когда она отложит расчёску, взял за руку и повёл из комнаты вниз по главной лестнице. Денден так настойчиво тащил её за собой, что Нэнси пришлось упираться. Выведя её на крыльцо, он встал у неё за спиной и положил руки ей на плечи.

– Ты уже поблагодарила меня. А теперь – вот.

На лестнице её ждали Форнье, Хуан, Рене, Тардиват и Гаспар. Рука Хуана была перевязана, а Гаспар надел костюм. Даже с повязкой на глазу он выглядел процветающим бизнесменом в расцвете лет. Такие открывают перед дамой дверь приличных ресторанов в Монлюсоне и оставляют щедрые чаевые. Нэнси вдруг пришло в голову, что, возможно, таким человеком он и был. Она вспомнила, что кто-то когда-то говорил, что он владел магазином электрооборудования. В руках у него был большой букет свежих цветов из садов Кон-д’Алье. Гаспар немного неуклюже вручил его Нэнси, склонившись перед ней и протянув руку.

– Вот, мадам Нэнси, – сказал он.

Она взяла цветы и пожала ему руку. Гаспар покраснел и протянул руку Дендену. Денден коротко её пожал.

– А теперь давайте веселиться, да?

Гаспар прокашлялся и закричал:

– Маршал Уэйк, мы приветствуем вас!

И веселье началось. Отряды маки с флагами Франции, их родных коммун и городов маршевым шагом выходили из-за шато, подходили и выстраивались перед ней согласно своим званиям. И у них получалось вполне прилично, несмотря на периодические дружеские толчки и смех. Они всё шли и шли – десятки, а затем и сотни партизан маки выстроились перед лестницей, заполнив всю территорию перед замком. Их флаги развевались на лёгком ветру.

Денден склонился к ней и прошептал на ухо:

– А после – выпьем!

Гаспар выступил вперёд.

– Тройное ура в честь маршала!

Оглушительный крик чуть не сбил её с ног.

Большой зал шато был переполнен. На перекрытиях развесили флаги, умудрились сдвинуть с места огромный дубовый стол и внести несколько новых. Следующие часы маки и их гости ели, пили, пели национальные гимны союзников в разных вариациях. Вино они пили, громко причмокивая, и им приходилось краснеть, когда городские матроны прикрывали свои уши и критиковали их за неумение вести себя за столом. Затем они расчувствовались и снова стали петь. Мальчики, собравшиеся вокруг Нэнси за главным столом, обсуждали планы на будущее. Тардиват и Форнье хотели вступить в регулярную армию, Гаспар надумал податься в политику, а Денден кисло заметил, что планирует как можно скорее свалить в Париж, чтобы воочию убедиться, насколько они на самом деле освобождены. Рене удивил всех, сказав, что тоже едет в Париж, чтобы исполнить свою мечту и писать книги для детей. А как только он и Денден договорились, что разделят берлогу на Монмартре, Рене начал подробно пересказывать сюжет своего первого шедевра о маленькой белой австралийской мыши, которая приехала в Париж, и с ней произошёл целый ряд приключений. Денден начал предлагать ему идеи – одна непристойнее другой, и, пока Рене их отвергал, Нэнси увидела в стороне знакомую фигуру.

– Гэрроу!

Она оставила свою компанию и побежала к нему. Он на мгновение крепко её обнял, а затем отстранился, чтобы хорошенько рассмотреть. Одет он был в гражданскую одежду – твидовый костюм и кожаные ботинки – и был похож на английского туриста, приехавшего в автомобильный тур по Франции.

– Когда ты приехал? – спросила она.

– Недавно, капитан Уэйк. И нет, маршалом я тебя называть не собираюсь.

Нэнси надула губы, и он засмеялся.

– Я приехал передать тебе несколько слов из Лондона. «Чертовски хорошее шоу» – цитирую Бакмастера дословно.

– Спасибо, – искренне поблагодарила она.

Гэрроу снова стал серьёзным.

– Нэнси, можно мы тебя похитим на пару дней? Как вижу, здесь у тебя полный порядок, а у меня есть машина. Я подумал, что ты можешь захотеть вернуться со мной в Марсель. Мы можем выехать утром.

Нэнси оглянулась. Мужчины, которых она вела, о которых заботилась, против которых боролась и которые бились рядом с ней плечом к плечу – все были опьянены победой. Снова зазвучала «Марсельеза», они вскочили на ноги и стали горланить так, что тряслись стены. Сейчас самое время.

– Можем поехать сейчас?

Он похлопал её по плечу.

– Я подгоню машину.

А чуть позже, садясь в автомобиль, на заднем сиденье она обнаружила Дендена. Рядом с ним лежал рюкзак.

– Париж подождёт, дорогуша. Я с вами.

66

Доехали они быстро, несмотря на то что им пришлось петлять, объезжая взорванные мосты и завалы на дорогах, ждать, пока пройдут колонны американских и британских войск. Зато у них было время обменяться новостями. Филиппа обнаружили живым, хотя и еле живым, в лагере к северу от Парижа. Маршалл тоже каким-то образом выжил, выбравшись из дома с тремя огнестрельными ранами. Ему удалось перебраться на чердак к соседям. О потерях Гэрроу не рассказывал.

И вон они уже подъезжают к Марселю. Сначала показались его пригороды, затем – окраины и – не успели они оглянуться, а Нэнси – собраться с духом, – как машина уже была на её улице. Гэрроу остановился прямо напротив их с Анри дома. Выпустив её и Дендена, он уехал, сказав, что у него есть дела и он вернётся через час. Обменявшись кратким приветствием с владельцем рыбного магазина, его женой и парой других любопытных соседей, Нэнси подошла к своему старому дому. Сад зарос, а дверь была заперта.

– Мне вскрыть замок? – взглянув на неё, спросил Денден.

Она покачала головой и запустила руку в горшок с высохшей землёй, в котором стояло засохшее лавровое дерево. Найдя ключ, она вставила его в скважину, повернула, толкнула дверь и вошла внутрь. Денден последовал за ней. Воздух был спёртым.

– Мне так жаль, Нэнси, – выдохнул Денден.

От дома остались одни стены. Те, кто жил здесь после неё, забрали все: картины и книги, которые так кропотливо выбирал Анри, и даже дорогой кофейный столик Нэнси. Она живо представила, как сейчас он, привязанный к крыше автомобиля какого-нибудь немецкого офицера, лежит брошенным где-то между Марселем и швейцарской границей. То, что они не смогли забрать с собой, они разломали. По углам валялся мусор, на кухне воняло гниющей едой. Комнаты наверху оказались совершенно пусты, даже шторы были сорваны. А в холле у лестницы кто-то пытался развести костёр.

– Уроды, – сказал Денден.

Нэнси ничего не чувствовала. Со смертью Анри этот дом превратился в обычные четыре стены.

Кто-то постучал в дверь, и они спустились вместе. Возможно, Гэрроу понял, что ей не захочется так долго сидеть на развалинах дома, где она когда-то была так счастлива. Нэнси открыла дверь. Это был не Гэрроу.

– Клодет!

– Мадам! – поздоровалась она, краснея и задыхаясь от бега. – Ваши соседи сообщили мне, что вы вернулись домой.

Как только Денден понял, что девушка знакома с Нэнси, он отошёл и уселся на ступеньках. Выражение лица у него было застывшее и мрачное как никогда.

Клодет за эти почти полтора года постарела на десять лет. Увидев на её голове шарф, Нэнси почувствовала боль. Значит, кто-то заподозрил девушку в отношениях с немцем или в сотрудничестве с ними, и она понесла наказание. Нэнси видела такое в городе, который они проезжали по дороге сюда. Женщин раздевали на площади до белья и брили им голову под улюлюканье толпы. Она видела, как на фонарях висели милиционеры с табличками на шее с надписью «предатель», и думала, а сколько мужчин и женщин, проходящих мимо, и сами так или иначе сотрудничали с врагом? Хватит об этом. Немцы изгнаны. На войне много чего случается.

– Заходи, Клодет. – Но та не двигалась. – Клодет, я знаю, что Анри мёртв, так что, если ты не знаешь, как сказать мне об этом, то не надо.

Плечи Клодет опустились.

– Я не знала, слышали ли вы об этом или нет. Я… я не хочу заходить, мадам. Но мне нужно вам кое-что рассказать. До того, как это сделает кто-то ещё. Через два-три дня после вашего отъезда в дом моей матери пришёл человек из гестапо.

Нэнси прислонилась к дверному проёму и сложила руки на груди.

– Высокий? Блондин, около сорока пяти лет? Рассказывал про своё обучение в Англии?

Она кивнула.

– Его фамилия Бём, я его знаю. И что произошло?

Клодет не смела смотреть ей в глаза. Упёршись взглядом в свои поношенные туфли, она выпалила:

– Он хотел знать про вас, мадам. Хотел знать про вас всё. Я не могла ему ничего рассказать про друзей, которые приходили в дом, но он и не очень интересовался. Он хотел знать про вас, поэтому я… я рассказала ему всё, что смогла вспомнить, всё, что слышала. О том, что от вас ушёл отец и что вы не любили свою мать, как вы убежали. Про вашу любимую книгу и бары и всё, что смогла вспомнить. – Она выдохнула и смахнула рукой слезу. – Мне было так страшно – и за маму, и за младшего брата тоже.

Нэнси сделала глубокий вдох. Значит, он всё это узнал от её смышлёной юной горничной, а не от Анри.

– Мне очень жаль, мадам.

Нэнси почувствовала, как глаза застилают слёзы. Образ Анри, выдавшего Бёму все её секреты, доставлял ей невыносимую боль. Теперь же выяснилось – он не имел ничего общего с реальностью. Анри выдержал пытки и ничего не рассказал. Бём выведал всё это, напугав эту юную девушку. Её захлестнула гордость за мужа.

– Я понимаю, Клодет.

Сказать что-либо ещё она была не в силах и начала закрывать дверь, но Клодет прижала ладонь к витражному стеклу.

– У меня кое-что для вас есть.

Нэнси нетерпеливо ждала, пока Клодет копалась в сумке.

– Месье Фиокка отправил это на адрес моей матери в Сен-Жюльене. Мы хранили его, надеясь, что вы благополучно вернётесь домой.

Это был конверт, на котором почерком Анри было написано её имя – Нэнси Фиокка.

Нэнси смотрела на дрожащий в руках Клодет конверт. Сделав усилие, она взяла его, прошептала «спасибо» и наконец закрыла дверь. Подойдя к Дендену, она села рядом. У неё не хватало духу открыть конверт, и тогда он взял его, взломал печать, достал письмо и молча протянул ей сложенный лист.

Дорогая Нэнси,

Мне дали возможность написать письмо. Надеюсь, оно тебя найдёт, и найдёт в добром здравии. У меня почти не остаётся времени, скоро меня заберут, поэтому буду краток. Как мне подвести черту под нашей совместной жизнью? Я мог бы сказать, что люблю тебя. И это правда. Я мог бы сказать тебе, что каждая секунда рядом с тобой стоила тысячи лет в этом месте. И это правда. Но ты всегда была человеком действия, поэтому я просто расскажу тебе, что я сделал. Нэн, мне предложили последний ужин, и я попросил только одно – бокал Krug 1928 года. Бём только что лично принёс его мне. Я поднимаю тост за твоё здоровье, моя любимая девочка.

Мне не страшно. Больше всего в этом мире я хочу, чтобы ты была счастлива. И последним словом, которое я произнесу, будет твоё имя.

Я тебя люблю, вечно. Анри.

И она заплакала – во второй раз с тех пор, как вернулась во Францию, и рыдала до боли в рёбрах. Денден обнимал её до тех пор, пока она не выплакала самое страшное.

Когда вернулся Гэрроу, они всё ещё сидели на лестнице, как дети в ожидании возвращения родителей. Нэнси встала, аккуратно положила письмо в карман и открыла ему дверь.

Гэрроу заглянул внутрь и скривился.

– Чёрт. Прости, что возвращение домой оказалось таким.

Денден тоже встал и забрал из гостиной их рюкзаки.

– Это всего лишь дом, Гэрроу, – сказала Нэнси. – Я его продам. Вернусь в Париж, обойду с Денденом и Рене все бары. Вряд ли я смогу продолжать здесь жить.

– Мы не дадим тебе скучать, – сказал Денден, выходя на крыльцо.

Гэрроу засунул руки в карманы и втянул голову в плечи.

– Нэнси, хочешь проехать по городу, раз уж я на машине? Но смотреть особо не на что. А утром я могу вас обоих отвезти назад, к вашим мальчикам. Как ты понимаешь, каждая деревня в Оверни захочет закатить вечеринку в вашу честь. И они захотят видеть тебя.

Она взглянула на Дендена, и он кивнул.

Нэнси вышла из дома и закрыла за собой дверь. Это она сможет – немного задержаться, попрощаться, убедиться, что её мужчины заново устраиваются в гражданской жизни.

– А потом я, скорее всего, смогу помочь вам с работой в Париже, если захотите, – продолжил Гэрроу. – Это будет что-то невыносимо скучное в посольстве. Будете перебирать бумажки, но, видит бог, дел нас ждёт невпроворот, придётся много с чем разобраться.

– После цирка – самое то, – сухо сказал Денден. – Я подписываюсь, Гэрроу, если зарплаты будет хватать на бренди.

Они вернулись в машину. Денден сел на заднее сиденье, а Гэрроу, проявив довоенную галантность, открыл перед Нэнси дверцу пассажирского, и они медленно покатились по улицам израненного города.

Кафедральный собор, судя по виду, избежал самого страшного и по-прежнему нёс вахту над разбомбленным портом, наполняясь молитвами рыбаков и их жён. По мере того как дневной свет покидал небесную гладь, одна-две маленькие лодки пробирались в воде между обломками более крупных судов, чтобы собрать сети.

Чтобы привести всё это в порядок, потребуется целая вечность, думала Нэнси, выглядывая из окна автомобиля и положив подбородок на ладонь. Начинался медленный и болезненный процесс восстановления, создания твёрдого основания и для воспоминаний, и для забвения. Страшно сложное дело переписывания законов, пересмотра норм, восстановления репутации, уважения и доброй воли, на которых держится мир. Это будет нудная, полная компромиссов работа – ничего общего с ужасом и накалом её жизни в Оверни.

Гэрроу переключил передачу, и машина поползла вверх, в Старый квартал. На куче строительного мусора они увидели пожилую женщину и маленькую девочку, собиравших в тачку относительно сохранные кирпичи. Рядом с мусором были сложены аккуратные стопки уже спасённых кирпичей.

– Гэрроу, останови, пожалуйста, машину.

– Что ты хочешь сделать, Нэнси? – спросил он, когда она вышла.

Она закрыла глаза от слепящего солнца и показала на женщину и девочку:

– Я хочу им помочь. – И начала взбираться на кучу мусора.

Гэрроу повернулся к Дендену.

– А нам что делать?

Денден смотрел, как она поздоровалась с женщиной и девочкой и наклонилась за кирпичом.

Вздохнув, Денден вышел из машины, а Гэрроу заглушил двигатель и последовал за ним. Денден прищурился и достал из кармана солнцезащитные очки.

– Ты знаешь, что нам делать, – сказал он, надевая их. – Идти за ней, конечно же.

И они начали карабкаться вверх.

Историческая справка

В интересах нашего повествования мы изменили даты и последовательность событий, придумали некоторые эпизоды, выпустили из повествования одних людей, а других объединили в собирательные образы. Однако из уважения к Нэнси и людям, с которыми она воевала, а также их семьям мы хотим кратко рассказать читателям о тех изменениях, которые мы внесли, и порекомендовать дополнительные источники информации тем, кто хочет узнать больше.

Нэнси родилась в Новой Зеландии, в городе Веллингтон, в 1912 году. После переезда в Австралию её родители расстались. Щедрый подарок тёти со стороны матери позволил ей сначала уехать в Америку, оттуда перебраться в Лондон, а затем – в Париж, где она работала журналистом в издательском доме «Хёрст». Став свидетелем жестоких антисемитских действий в Вене и Берлине, она испытала глубочайший шок и поклялась бороться с нацизмом.

Отдыхая на юге Франции в 1936 году, она познакомилась с богатым промышленником Анри Фиокка. Когда была объявлена война, она находилась в Германии, но сразу же вернулась во Францию. Их свадьба с Анри состоялась 30 ноября 1939 года, а не в январе 1943-го, когда был разрушен Старый Порт Марселя. Это событие она наблюдала издали. С самого начала войны Нэнси работала курьером и переправляла беженцев и беглых заключённых по маршрутам Пэта О’Лири и Яна Гэрроу, получив у немцев кличку Белая Мышь за способность проходить через блокпосты. Также она организовала и спонсировала побег из тюрьмы Яна Гэрроу, когда его схватили нацисты. Когда ей предъявили обвинение в том, что она подкупила охранника, она направила официальную жалобу в адрес почтовой службы (через которую получила от Анри деньги на побег. – Прим. перев.), заявив, что спустила всё на оплату счетов из бара.

Узнав, что за ней следит гестапо и что её телефон прослушивается, она покинула Марсель и неделями ждала возможности перейти через Пиренеи в Испанию. Она действительно спрыгнула с движущегося обстреливаемого поезда, потеряв в процессе все свои деньги, драгоценности и документы. Анри Фиокка задержали через некоторое время после бегства Нэнси и пытали, чтобы получить информацию о ней. Несмотря на мольбы родственников, он отказался что-либо сообщать о жене и был убит гестапо 16 октября 1943 года. О его смерти Нэнси узнала только после освобождения Франции.

Когда, преодолев все сложности, она наконец добралась до берегов Англии и попыталась вступить в «Свободные французские войска», её ждал отказ. Гэрроу помог ей устроиться в «Управление специальных операций». Проходя курс спецподготовки, она познакомилась с Денисом Рэйком. Там же она и Виолетта Шабо сняли штаны с инструктора и привязали их к флагштоку. Она действительно проникла в один из кабинетов на территории тренировочной базы (с товарищем, но им был не Денис), чтобы посмотреть свои оценки, но исправлять ничего не стала, потому что оценки были хорошими. Во Францию её десантировали весной 1944 года. Тогда – и до конца войны – с ней работал Джон Хинд Фармер (оперативный псевдоним – Юбер). Он, как и она, воевал вместе с партизанами маки вплоть до освобождения Франции. С Анри Тардиватом, который встречал их десант, они впоследствии дружили всю жизнь. В своей автобиографии Нэнси рассказывает, как подслушала разговор Гаспара (настоящее имя Эмиль Кулудон) со своими приближёнными, в котором они строили план её убийства. Выведя их на чистую воду, она и Юбер перешли в лагерь Анри Форнье, а через несколько дней встретились с Денисом, у которого была радиостанция. Впоследствии Нэнси и Гаспар смогли выстроить хорошие рабочие отношения. Он, а также Тардиват, Денис и сама Нэнси были приняты в кавалеры ордена Почётного легиона. Также она работала в тесной связи с Антуаном Льорка (Лоран), Рене Дюсаком (Базука) и многими другими.

Непосредственно в день «Д» Нэнси забирала Рене Дюсака из конспиративной точки в Монлюсоне. В период работы во Франции она действительно взорвала целый ряд мостов, но в их числе не было Виадука Гараби, который читатели, знающие регион, узнали по описанию в книге.

Последовательность событий – появление у Нэнси автобуса, нападение на лагерь Гаспара и других – тоже была изменена. Убийство немецкого офицера голыми руками, когда ей грозила смертельная опасность, – достоверный факт, так же как и приказ расстрелять обнаруженную в рядах маки немецкую шпионку. Мужчины подчинились ему только после того, как Нэнси дала им понять, что готова сделать это и сама. Она возглавляла ряд партизанских атак и участвовала в рейде на штаб гестапо под предводительством Анри Тардивата, но не входила в здание и не травила офицеров. Свой эпический велопробег (пятьсот километров за семьдесят два часа) считала своим величайшим военным достижением. В результате ей удалось через радиста «Свободных французских войск» передать в Лондон жизненно важное сообщение о том, что им нужна новая радиостанция и новые коды. Маки и в самом деле прошли перед ней торжественным маршем в честь дня её рождения 30 августа 1944 года, через пять дней после освобождения Парижа. Нэнси возглавила многочисленные операции против немцев, остановила бегство немецких войск и сдала их американцам. Авторы постарались описать эти события как можно более драматично на страницах, посвящённых сражению в Кон-д’Алье, хотя оно само – плод нашего воображения.

После пыток и убийства мужа Нэнси в Марселе гестапо активно охотилось за ней всё время её работы во Франции. Они развесили её изображения по всей территории Оверни, постоянно увеличивая награду за её поимку, регулярно направляя шпионов с целью внедрения в отряды маки. В книге все действия гестапо воплотились в поступках Бёма. Он – вымышленный персонаж, но жестокие преступления нацистов против отдельных людей и целых коммун в захваченной Франции абсолютно реальны.

При том что некоторые события изменены и вымышлены, авторы хотят подчеркнуть, что поразительная храбрость, лидерские качества и сильный характер Нэнси Уэйк превосходят все возможные художественные описания в литературных произведениях.

Со своим вторым мужем, Джоном Фармером, Нэнси Уэйк прожила сорок лет. Большую часть этого времени они провели в Австралии. После его смерти она вернулась в Европу и умерла в 2011 году в Лондоне. По завещанию её прах был развеян вблизи коммуны Верне, в восьми километрах от Монлюсона.

Нэнси написала автобиографию, назвав её «Белая Мышь» (The White Mouse). Денис Рэйк также описал свою жизнь в книге «Успех Рэйка» (Rake’s Progress). Морис Бакмастер оставил впечатляющий отчёт о работе «Управления специальных операций» под названием «Они сражались в одиночку» (Maurice Buckmaster, They fought alone). Биографическая книга «Нэнси Уэйк» Рассела Брэддона пользуется неизменным успехом читателей с момента её издания. Книга Г.Р. Эдварда «В поисках маки: Сопротивление в южной Франции» (H.R.Edward, In search of the Maquis: Rural Resistance in Southern France) – великолепное научное исследование событий того времени в регионе, где действовала Нэнси. А книга Рассела Миллера «В тылу врага: история Специальных операций Второй мировой войны из первых рук» (Russell Miller, Behind the Lines: The oral history of Special Operations in World War II) – потрясающая коллекция рассказов многих других смелых агентов, действующих в тылу врага.

Дарби Кили и Имоджен Робертсон

Лос-Анжелес и Лондон, 2019

Примечания

1

«Долгие песни скрипки осенней» (фр.) (прим. перев.).

2

«Радио Лондона» – радиостанция, вещающая из Лондона на оккупированную Францию (прим. перев.).

Content

Имоджен Кили
Белая мышь

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть II

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

Часть III

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

Примечания