Суад Мехеннет

Мне сказали прийти одной

Моим дедушкам и бабушкам, родителям, брату и сестрам

Пролог

Встреча с ИГИЛ. Турция, 2014 год

Мне сказали: приходи одна. Я не должна была брать какие-либо документы, удостоверяющие личность, а также оставить в своем отеле в турецкой Антакье сотовый телефон, записывающее устройство, часы и кошелек. Все, что я могла взять с собой, – это блокнот и ручку.

Взамен я хотела поговорить с кем-нибудь из представителей власти, с кем-то, кто мог бы объяснить мне долгосрочную стратегию Исламского государства Ирака и Леванта (ИГИЛ). Это было летом 2014 года, за три недели до того, как группировка начала называться этим именем, выпустив видеоролик, где был обезглавлен американский журналист Джеймс Фоли. Уже тогда я подозревала, что ИГИЛ сыграет важную роль в мире глобального джихада. Как журналист, освещающий распространение исламской религиозной воинственности в Европе и на Ближнем Востоке для «Нью-Йорк таймс», основных информационных агентств Германии, а теперь еще и «Вашингтон пост», я наблюдала, как группировка формировалась в мире, созданном атаками 11 сентября, двумя проведенными Соединенными Штатами войнами и переворотом, получившим название «Арабская весна». С некоторыми из ее будущих членов я общалась уже многие годы.

Своим информаторам из ИГИЛ я сказала, что буду задавать любые вопросы, какие захочу, и не буду показывать им всю статью или ее части до того, как она будет опубликована. С их стороны мне нужны были гарантии того, что меня не похитят. И поскольку мне не разрешили взять с собой кого-либо из «Вашингтон пост», я попросила, чтобы на встрече разрешили присутствовать надежному человеку, который помог бы организовать интервью.

– Я не замужем, – сказала я лидеру ИГИЛ. – Я не могу пойти с вами одна.

Как женщина-мусульманка мароккано-турецкого происхождения, которая родилась и выросла в Германии, среди журналистов, освещающих джихад, я всегда оставалась немного в стороне. Но за годы, прошедшие с того момента, когда я, еще будучи студенткой колледжа, начала писать о террористах, совершивших угон самолетов 11 сентября, мое происхождение не раз давало мне доступ к подпольным военным лидерам. Таким был и человек, с которым я должна была встретиться в тот июльский день в Турции.

Я знала, что ИГИЛ берет журналистов в заложники. Чего я не знала, так это того, не курирует ли лидер, с которым я встречусь, программу по захвату заложников, которую возглавлял говорящий с британским акцентом убийца, появляющийся в видеозаписях и получивший мировую известность как джихадист Джон. Позже я узнала, что человек, с которым я встречалась тем летом, известный под именем Абу Юсаф, играл ведущую роль в пытках заложников, в том числе применял пытки, имитирующие утопление.

Я хотела встретиться с Абу Юсафом днем в общественном месте, но мне сказали, что это невозможно. Встреча состоится вечером, с глазу на глаз. За несколько часов до ее начала мой информатор перенес время на половину двенадцатого. Такое развитие событий никак было нельзя назвать успокаивающим. Годом ранее полицейские из немецкого антитерростического подразделения постучали в двери моего дома, чтобы сообщить о том, что они узнали: исламисты задумывают мое похищение. Они хотят заманить меня на Ближний Восток, пообещав эксклюзивное интервью, затем похитить и принудить выйти замуж за боевика. Эти угрозы сразу пришли мне на ум, пока я задавалась вопросом, в своем ли я уме, делая все это. Но, несмотря на эти переживания, я продолжила. Если все получится, я буду первым западным журналистом, который возьмет интервью у командующего из высшего звена ИГИЛ, и останусь живой, чтобы рассказать всю историю.

Стоял жаркий день в конце Рамадана. Пока я готовила вопросы в своем номере отеля в Антакье, на мне были джинсы и футболка. Перед тем как выйти, я надела черную абайю, традиционное арабское женское платье с рукавами, оставляющее открытыми только лицо, кисти рук и стопы ног. Один из помощников Абу Мусаба аль-Заркави выбрал этот наряд для меня много лет назад, когда я побывала в последнем оплоте «Аль-Каиды» Эз-Зарке в Иордании. Помощник аль-Заркави утверждал, что эта абайя с розовой вышивкой – одна из самых красивых в магазине, а ее ткань – достаточно тонкая, чтобы комфортно чувствовать себя в жару. С тех пор платье стало чем-то вроде моего талисмана. Я всегда надевала его в трудных ситуациях.

Мы должны были встретиться с Абу Юсафом на турецко-сирийской границе, неподалеку от пограничного поста Рейханлы. Я хорошо знала эти места: моя мать выросла неподалеку и я часто бывала здесь, когда была ребенком.

Я попрощалась со своим коллегой из «Вашингтон пост» Энтони Файолой, остававшемся в отеле, оставила ему номера телефонов, по которым он мог связаться с моими родными, если дела пойдут плохо. Примерно в четверть одиннадцатого мужчина, который помогал мне организовать интервью и которого я знала под именем Акрам, заехал за мной в отель. После сорокапятиминутной поездки мы въехали на парковку ресторана при отеле, расположенном около границы, и стали ждать. Вскоре в темноте появились два автомобиля. Водитель передней машины, белой «Хонды», вышел, а мы с Акрамом сели в нее, Акрам – за руль, а я на пассажирское сиденье.

Я оглянулась назад, чтобы посмотреть на сидящего на заднем сиденье человека, у которого хотела взять интервью. На вид Абу Юсафу было двадцать семь или двадцать восемь лет, он носил бейсбольную кепку и темные очки, которые скрывали его глаза. Он был высок, хорошо сложен, с короткой вьющейся бородой и волосами до плеч. Одетый в рубашку поло и свободные брюки цвета хаки с большими карманами, он мог бы бесследно раствориться на любой европейской улице.

Три старых телефона, то ли Nokia, то ли Samsung, лежали около него на сиденье. Как объяснил Абу Юсаф, никто, занимающий его положение, из соображений безопасности не пользуется iPhone, с помощью которого за ним легко будет следить. Лидер ИГИЛ носил электронные часы, похожие на те, которые я видела на американских солдатах в Ираке и Афганистане. Его правый карман оттопыривался, я решила, что там он держит пистолет. Я задалась вопросом о том, что может случиться, если нас остановит турецкая полиция.

Акрам повернул ключ зажигания, и машина тронулась в темноту вдоль турецкой границы. Иногда мы проезжали мимо маленьких деревушек. Я слышала, как за окнами машины свистит ветер. Вначале я пыталась отследить, куда мы движемся, но потом меня захватил разговор с Абу Юсафом.

Он говорил тихо и спокойно. Лидер ИГИЛ пытался скрыть свое марокканское происхождение и то место в Европе, где он вырос, но я заметила характерные для Северной Африки особенности. А когда я перешла с классического арабского на марокканский арабский, он понял и ответил подобным же образом. Выяснилось, что Абу Юсаф родился в Марокко, но начиная с подросткового возраста жил в Нидерландах. «Если вам также захочется проверить, как я говорю по-французски, просто спросите меня», – сказал он, улыбаясь. Также он говорил и на голландском, а позже я узнала, что он получил инженерное образование.

Пока мы ехали, Абу Юсаф объяснял свою концепцию: ИГИЛ освободит всех мусульман, от Палестины до Марокко и Испании, а потом двинется дальше, распространяя ислам по всему миру. С любым, кто оказывает сопротивление, следует обращаться как с врагом. «Если Соединенные Штаты засыплют нас цветами, мы в ответ тоже засыплем их цветами, – сказал Абу Юсаф. – Но если они обрушат на нас огонь, мы ответим им огнем, который разгорится прямо в сердце их родины. То же самое будет и с любой западной страной».

Он сказал, что у ИГИЛ множество ресурсов и опыта. На самом деле группировка была создана втайне задолго до того, как вышла на мировую арену. Среди ее членов были образованные люди из западных стран, хорошо тренированные офицеры безопасности из президентской гвардии Саддама Хусейна и бывшие последователи «Аль-Каиды». «Вы думаете, мы принимаем к себе всяких недоумков? – спросил Абу Юсаф. – Вовсе нет. У нас собрались люди со всего мира. У нас есть братья из Великобритании с университетскими степенями, и родились они в самых разных странах: Пакистане, Сомали, Йемене и даже Кувейте». Позже я поняла, что он говорил о четверых тюремщиках из ИГИЛ, которых несколько заложников будут называть «битлами»: джихадист Джон и еще трое парней, говоривших с английским акцентом.

Я спросила, что заставило Абу Юсафа присоединиться к группировке. Он сказал, что по горло сыт лицемерием западных правительств, которые всегда говорят о важности прав человека и свободы вероисповедания, но в то же время относятся к мусульманам, как к гражданам второго сорта. «Посмотрите, как к нам относятся в Европе, – сказал он мне. – Я хотел быть частью общества, в котором я вырос, но всегда чувствовал, что обо мне думают: «Ты всего лишь какой-то мусульманишка, ты всего лишь марокканец, и мы тебя не примем».

Он сказал, что вторжение Соединенных Штатов в Ирак в 2003 году было несправедливым: там не было никакого оружия массового поражения, иракцев пытали в Абу-Грейб, и никаких последствий для американцев за это не было.

– А после этого они показывают на нас и говорят, какие мы варвары.

– Вы говорите, что вы против убийства невинных, – сказала я. – Так почему же вы похищаете и убиваете ни в чем неповинных людей?

Несколько секунд он молчал, потом сказал:

– Каждой стране выпадает шанс освободить своих людей. Если они не пользуются им, то это их проблема. Мы на них не нападали, это они напали на нас.

– Так чего вы ожидаете, если берете людей в заложники? – ответила я.

Тогда он начал рассказывать о своем марокканском дедушке, который боролся за свободу с французскими колониалистами, и проводить параллели между тем джихадом и сегодняшним. «Все это последствия того, что американцы пытаются сделать Ирак своей колонией, – сказал Абу Юсаф. – Теперь мы начинаем джихад, чтобы освободить мусульманский мир».

Но мой дедушка тоже боролся за свободу Марокко. Когда я была маленькой, он рассказывал мне о том «джихаде», о том, как мусульмане и их «еврейские братья» боролись за то, чтобы изгнать французов, захвативших земли предков. «Мы не убивали женщин, детей и вообще гражданских лиц, – говорил мне дедушка. – Это во время джихада не позволяется». То восстание совершенно не было похоже на ужасы, которые творило ИГИЛ.

– Но то была его страна, – сказала я. – А это не ваша страна.

– Но это мусульманская страна. Это страна всех мусульман.

– Я выросла в Европе, как и вы. Я тоже училась в Европе.

– Так почему вы до сих пор верите в то, что европейская система правильная и справедливая? – спросил он.

– А какая у нее есть альтернатива?

– Альтернатива – это халифат.

Наш спор разгорался, становясь все более личным. Между нашими биографиями, казалось, было так много общего. Тем не менее, мы выбрали разные пути, и мой путь Абу Юсаф никак не мог назвать ни «правильным» для женщины-мусульманки, ни исламским путем.

– Зачем вы с собой это делаете? – спросил он. – Вы действительно верите, что Запад нас уважает? Относится к мусульманам как к равным? Единственный верный путь – это наш путь, – под этим он имел в виду так называемое Исламское государство.

– Я читал то, что вы пишите, – сказал он. – Вы брали интервью у главы «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба. Почему вы всего лишь репортер? Почему вы не ведете свое телешоу на немецком телевидении? Почему вы не делаете карьеру в Германии и не получаете всего того, что заслужили?

Я не могла притворяться, что не понимаю, о чем он говорит. Мусульманке в Европе было порой непросто вступать в эпоху зрелости и расти профессионально. Я не носила платок на голове, я считала себя либералкой и феминисткой. Я была соавтором книги о том, как отыскали последнего фашиста в Каире, и выигрывала престижные гранты в Америке. Но Абу Юсаф был прав: у меня не было своего телешоу в Германии. Чтобы вырасти в моей родной стране как иммигрант-мусульманин или даже как ребенок переселенцев из мусульманской страны, нужно строго соблюдать предъявляемые требования и восхвалять европейскую прогрессивность. Если вы слишком громко критикуете правительство или поднимаете серьезные вопросы, начиная с внешней политики и заканчивая исламофобией, ответный удар может быть достаточно сильным.

Я, безусловно, не могла согласиться с Абу Юсафом насчет того, что халифат – это решение всех проблем. Но мне ничем не могла помочь и мысль о том, что западное общество и политики не достигли особых успехов, пытаясь что-то противопоставить политике, которая делает радикалами таких молодых людей, как он. Увеличение штата спецслужб, которые налагают на людей все больше ограничений, – это не решение, и всемирные разведывательные службы, которые вмешиваются в частную жизнь как виновных, так и ни в чем неповинных людей, – это тоже не решение. Абу Юсаф был из поколения молодых мусульман, которые стали радикалами из-за вторжения в Ирак, подобным же образом молодые люди из предыдущего поколения становились радикалами из-за советского вторжения в Афганистан в 1979 году. Он чем-то напоминал мне моего младшего брата, и я чувствовала себя старшей сестрой, которая должна его защитить. Но я знала, что с этим уже опоздала.

– Возможно, вы правы: нам приходится сталкиваться с дискриминацией, а мир несправедлив, – сказала я. – Но то, что вы делаете, нельзя назвать джихадом. Вы бы пошли путем веры, если бы остались в Европе, и сделали бы карьеру. Это было бы намного труднее. А вы пошли самым простым путем.

Несколько секунд мы молчали.

Абу Юсаф настаивал на том, чтобы отвезти меня обратно в Антакью, а не возвращаться на место нашей встречи, и к тому времени мы как раз добрались до моего отеля. Я поблагодарила Абу Юсафа и выбралась из машины. Даже в этот час в кофейнях было много людей, которые ели после полуночи, как это принято в Рамадан, но я все равно нервничала. Абу Юсаф говорил с такой непоколебимой уверенностью и яростью. «Те, кто нападет на нас, получат удар в самое сердце своей страны, – сказал он. – Не важно, будет ли это США, Франция, Бразилия или какое-нибудь арабское государство».

«Мы теряем одного за другим, – подумала я. – Этот человек мог стать кем-то еще. У него могла быть совершенно другая жизнь».

Глава 1

Чужак в чужом краю. Германия и Марокко, 1978–1993 года

Когда я родилась, у меня были густые курчавые черные волосы и большие карие глаза. В нашем районе Франкфурта мои родители были практически единственными иммигрантами, и я стала местной достопримечательностью. Уже тогда у меня было достаточно выразительное лицо, и я привлекала внимание, потому что не была похожа на немцев. Когда меня приводили в парк, многие родители отвлекались от своих детей и подходили, чтобы посмотреть на меня. Во Франкфурте, неподалеку от Клеттенбергштрассе, где у нас была квартира, размещалось много американских солдат вместе со своими семьями, и они всегда относились к нам с теплом.

– Ты выглядишь совсем не так, как все эти дети, – позже говорила мне женщина, которую я называла своей немецкой крестной матерью, Антже Эрт. – Ты выглядишь так враждебно, когда на что-то злишься. Люди могут подумать, что ты злая. Но они не смогут не влюбиться в тебя, такого смешного и красивого ребенка.

Я родилась весной 1978 года, накануне того периода, когда мусульманский мир полностью изменился. Через несколько месяцев после моего рождения события в Иране, Саудовской Аравии и Афганистане обрушили его в хаос и привели к десятилетиям государственных переворотов, вторжений и войн.

В январе 1979 года в Иране шах отрекся от престола и бежал вместе со своей семьей. 1 февраля аятолла Хомейни вернулся из многолетней ссылки и основал исламскую республику. Он выступил против своих бывших союзников – интеллектуалов и либералов – и провозгласил возвращение к консервативным религиозным и общественным ценностям, уменьшив права женщин и усилив исламский стандарт внешнего вида. 4 ноября революционно настроенные студенты напали на американское посольство в Тегеране, захватив шестьдесят шесть американцев в заложники. Пятьдесят два человека удерживались в плену более года.

Через шестнадцать дней, в первый день 1400 года по исламскому летоисчислению, группа вооруженных религиозных экстремистов захватила величайшие святыни ислама: Запретную мечеть и Каабу в ее внутреннем дворе. Их снайперы заняли позиции на минаретах и оттуда целились в паломников, молящихся и полицию. Они пытались нанести удар по власти Саудитов и установить режим, основанный на фундаменталистской исламской идеологии.

Осада мечети продолжалась четырнадцать дней и закончилась гибелью более тысячи человек и огромным ущербом, нанесенным святыням. Штурм был проведен силами саудовской армии и иностранных отрядов специального назначения. Отголоски этого события прогремели по всему миру и имели отклик даже спустя долгое время. Усама бен Ладен часто вспоминал осквернение храма саудовскими войсками, причем возлагая вину на правящую династию Саудитов и восхваляя «честных мусульман», которые превратили святое место в хаос. Несколько месяцев спустя началось советское вторжение в Афганистан, вылившееся в девять лет партизанской войны, которую бен Ладен и другие мусульманские боевики, толпой валившие в Афганистан, провозгласили началом эпохи всемирного джихада.

Жизнь моих родителей протекала куда более обыкновенно. Моя мать Айданур была из Турции, отец Буджма – из Марокко. Они приехали в Западную Германию в начале семидесятых, с разницей в несколько месяцев. Родители были иностранными рабочими, частью волны переселенцев из южной части Европы, Турции и Африки, ищущих работу и возможность создать более благополучную жизнь. В то время Западная Германия еще не полностью оправилась от опустошения, которое принесла Вторая мировая война, и пыталась стать процветающим промышленным государством. Стране были нужны рабочие – молодые здоровые люди, которые могли выполнять тяжелые работы и работать там, где не хотели трудиться многие немцы. Немецкие компании набирали рабочих в Греции, Италии, Турции, Югославии, Испании и Марокко. Среди этих людей были и мои родители.

Моя мама приехала в Западную Германию в девятнадцать лет, одна, на поезде, битком набитом турками. Она работала в Хильдесхайме, неподалеку от границы с Восточной Германией, заворачивала и упаковывала радиоприемники и телевизоры для перевозки, а жила в доме, полном переселенцев, и делила комнату с тремя другими женщинами. Позже мама переехала во Франкфурт, чтобы жить поближе к одному из своих братьев, который там работал. У нее были длинные волосы, которые она не прикрывала шарфом, и ей нравилось носить юбки, открывающие ноги.

С отцом они познакомились в 1972 году через пожилого марокканца, который увидел, как мать накрывает столы в кафе в торговом центре во Франкфурте, и решил свести их с отцом. Папа тогда работал поваром в ресторане под названием Dippegucker, известном тем, что там была представлена кухня разных стран и франкфуртские фирменные блюда, такие как фирменный зеленый соус на основе сметаны и различных трав и подаваемый с вареными яйцами и картофелем. Все это было в новинку для моего отца, который учился готовить блюда французской кухни, более популярной в Марокко, но он так давно мечтал приехать в Европу. Со времени своего приезда в Германию год назад отец напряженно работал и стал полезным работником на кухне.

Маме он сразу понравился, но настроена она была скептически. Девушки, которых она знала, всегда говорили, что с марокканскими парнями надо быть осторожной, они хорошо выглядят, но непостоянные, если говорить о подлости, то хуже их только алжирцы. Из любопытства мама пошла к ресторану и понаблюдала, действительно ли отец готовит на кухне, а не просто моет посуду, как она подозревала. Он был высоким и мускулистыми, с густыми, темными, вьющимися волосами. Папа выглядел очень впечатляюще в белоснежном поварском наряде и колпаке. Мама заметила, что он все время улыбается и говорит вежливо со всеми, а не только с ней. Они вместе выпили кофе, и он спросил, когда сможет встретиться с нею снова. На следующий день, когда мама пришла с работы, она обнаружила, что отец ждет ее с цветами и шоколадом.

– Если ты думаешь, что поднимешься ко мне наверх, то глубоко ошибаешься, – сказала она.

А потом пригласила его к себе, и они выпили еще кофе.

Роман развивался быстро, и уже через несколько недель они сочетались браком. Гражданская церемония прошла в здании муниципалитета Франкфурта. Шафером моего отца был его начальник, а в роли подружки невесты выступала соседка моей матери из Японии.

Мама быстро забеременела. Но для мусульман и арабов жизнь в Западной Германии резко изменилась во время Олимпийских игр 1972 года в Мюнхене, когда группа из восьми палестинских террористов ворвалась в помещения израильской сборной, убила тренера и штангиста, а остальных девять спортсменов взяла в заложники. Боевики принадлежали к группировке под названием «Черный сентябрь». Они грозили убить заложников, если Израиль не согласится освободить двести заключенных-арабов и гарантирует, что террористы, захватившие заложников, беспрепятственно покинут Западную Германию. Израиль, следуя своей давней линии поведения, отказался от переговоров. Немцы тем не менее пообещали отправить боевиков и их заложников самолетом в Тунис. В аэропорту немецкие снайперы открыли огонь по палестинцам. Но террористы были хорошо подготовлены: они убили заложников. Внезапное нападение кончилось катастрофой: все заложники, пять террористов и офицер полиции погибли.

Годы спустя выяснилось, что «Черный сентябрь» был ответвлением ФАТХ, движения Ясира Арафата в Организации освобождения Палестины. Но сразу после мюнхенского нападения мусульмане и арабы снова привлекли к себе пристальное внимание. Мои родители ощутили эти изменения, в особенности – отец. Полиция часто останавливала его и спрашивала документы. В домах, где жили арабские студенты, часто проходили обыски, потому что полиция подозревала, что они поддерживают группы боевиков или сами являются их членами. «Некоторые люди даже говорили, что арабы должны уехать», – рассказывал мне отец. Его это не раздражало, потому что случилась беда и немцы пытались понять, кто стоит за ней. Он понимал, почему они так подозрительны.

Давление продолжалось до конца семидесятых, вместе с тем терроризм в Западной Германии становился обыденной реальностью. Такие группировки, как «Черный сентябрь» или банда Баадера и Майнхоф, называвшая себя «Фракцией Красной армии», вдохновлялись ненавистью к Израилю или тому, что они называли западным империализмом, но с точки зрения идеологии относились к левому крылу и не были религиозными. Во «Фракцию Красной армии» входили дети немецких интеллектуалов, они считали Западную Германию фашистским государством и сравнивали ее с нацистами. Это было не совсем неправильно: в то время некоторые значительные государственные посты в Западной Германии занимали люди, которые были связаны с фашистами. «Фракция Красной армии» устраивала ограбления банков, взрывы бомб, угоны самолетов, похищения и убийства. Группировка имела связи на Ближнем Востоке. В конце шестидесятых ее члены ездили в палестинский тренировочный лагерь в Ливане, чтобы научиться изготавливать бомбы и потренироваться в других навыках ведения войны. Некоторые из них принимали участие в операциях, проведенных совместно с Народным фронтом освобождения Палестины и другими группами. «Фракция Красной армии» похищала западногерманских политиков и лидеров в других областях, в том числе Ханса Мартина Шлеера, влиятельного бизнесмена и бывшего члена СС, которого они потом убили.

В 1973 году родилась моя старшая сестра Фатима. Годом спустя на свет появилась Ханнан. В 1977 году мать узнала, что беременна в третий раз. Врачи советовали ей сделать аборт. Они считали, что я появлюсь на свет с врожденным дефектом – без ладоней или даже без рук. Мама потеряла рассудок от горя.

– Все в руках Божьих, – сказал ей отец. – Пусть ребенок появится на свет, и будь что будет. Мы с этим справимся.

В те дни некоторые турецкие иммигранты устраивали сцены в немецких больницах, когда у них рождались девочки. Они хотели сыновей.

Когда я родилась, врач выглядел так, как будто чувствовал свою вину.

– Прошу прошения, – сказал он, – но это девочка.

– С ней все в порядке? – спросила мама. – Руки и ноги на месте?

– С ней не просто все в порядке! – воскликнул врач. – Она только что на меня написала!

Поскольку, несмотря на все предсказания врачей, я родилась здоровой, родители назвали меня «Суад», что по-арабски означает «удачливая счастливица». И я во многих отношениях была очень удачливым ребенком. Клеттенбергштрассе, где мы жили, была одной из самых красивых улиц во Франкфурте. Владелец ресторана, где работал мой отец, снимал квартиру в доме номер восемь, и он нашел для нас квартиру в том же здании, на самом верху, вроде как на чердаке. В старом доме было шесть квартир. Большинство жителей нашего дома и домов по соседству принадлежали к банковским служащим, менеджерам или владельцам бизнеса. В квартире напротив нас жили стюардессы из Lufthansa. Мы были единственной семьей иностранных рабочих.

Хотя район был красивым, наша квартира была не такой уж хорошей. Крыша текла так сильно, что маме приходилось подставлять ведра, когда шел сильный дождь. И мать, и отец работали, и не только для того, чтобы прокормить нас. Они чувствовали себя ответственными за оставшиеся в Турции и Марокко семьи и каждый месяц посылали родителям деньги. За моими сестрами присматривала немка, и их каждый день отводили к ней на квартиру. Когда мамина младшая сестра приехала в Германию навестить ее и их братьев, она стала сидеть со мной днем.

Когда мне было восемь недель, родители узнали, что отец мамы очень серьезно болен. Они не могли позволить себе купить в последний момент билеты на самолет. Автобус был куда доступнее, но это означало, что поездка продлится как минимум четыре дня. Родители волновались, как я перенесу такое путешествие.

Антже Эрт и ее муж Роберт, которые жили в нашем же доме, предложили взять меня к себе на четыре недели, пока родители будут в отъезде. Мама и папа согласились, но настаивали на том, чтобы оплатить все расходы, связанные с моим содержанием. Но родителям пришлось задержаться, потому что здоровье дедушки ухудшилось. Телефонов у них не было. Супруги Эрт начали беспокоиться, как они будут объяснять властям, откуда у них взялся этот ребенок.

После возвращения родителей Эрты стали для меня как крестная мать и отец. У супругов было двое собственных детей, и они были более доброжелательными и обладали более широкими взглядами, чем многие другие наши соседи. Роберт Эрт был менеджером в крупной немецкой компании. Позже мне рассказывали, что, приходя домой с работы, он играл со мной и кормил меня из бутылочки.

Семья обычно ела на кухне, и, когда я младенцем оставалась с ними, они пытались на время трапез оставлять меня в спальне. Но мне это не понравилось. Я хотела быть в центре событий. Я вопила, пока они не приходили и не забирали «мадам» в ее люльке. Люльку ставили на кухонную стойку, и я была рядом с ними, пока все ели.

На первом этаже жила еще одна супружеская пара, которая оказала на меня большое влияние. Руфь и Альфред Вейсс были жертвами Холокоста. Папа иногда приносил им хлеб из пекарни, а мама – печенье или приготовленные ею блюда.

– Многие из моих учителей были евреями, – говорил мне отец. – Я очень благодарен им за то, чему они меня научили.

Когда мне было несколько месяцев, мамина сестра, та самая, которая приехала в Германию и сидела со мной, решила вернуться в Турцию, чтобы помочь ухаживать за дедушкой. Родители решили отправить меня в Марокко и оставить с матерью отца. Там рядом со мной был бы человек, который по-настоящему обо мне заботился. Также я могла бы научиться арабскому и начать изучать ислам.

Решение казалось правильным. Я все еще была на грудном вскармливании, и, поскольку мама не могла со мной остаться, моя марокканская бабушка нашла мне кормилицу – берберскую женщину, живущую по соседству. Возвращаясь в Германию, мама рыдала. Она знала, что ее не будет в моих первых воспоминаниях.

Мою марокканскую бабушку назвали Рукайей в честь одной из дочерей пророка Мухаммеда. Бабушка и ее родные носили фамилию Садикки, они были известны как потомки Мулая Али аль-Шерифа, марокканского аристократа, чья семья прибыла с территории, где сейчас находится Саудовская Аравия. Мулай помог объединить Марокко в XVII веке, основав династию Алауитов, которая до сих пор находится у власти. Это была династия шарифов. Этот почетный титул могут носить только потомки внука Мухаммеда Хасана.

Бабушка родилась в богатой семье, живущей в области Тафилалет, в городе Эр-Рашидия, в начале двадцатого века. В те дни даты рождения не всегда четко фиксировались, но она помнила, как французы вошли в Марокко в 1912 году. Семье бабушки принадлежала земля, и она рассказывала мне о финиковых пальмах и о коровах, овцах, козах и лошадях, которых они держали. Ее родные считались принадлежащими к аристократии из-за своей связи с Пророком. К таким людям часто обращаются почтительно, используя слова «мулай» или «шариф» для мужчин и «шарифа» или «лалла» для женщин, но бабушка никогда не пользовалась этими официальными титулами.

Она рано вышла замуж, в тринадцать или четырнадцать лет став женой сына близкого друга своего отца, богатого мальчика с хорошим происхождением, который был старше ее примерно на год. Год спустя бабушка родила мальчика. В течение нескольких следующих лет у нее появились еще сын и дочь, но муж стал жестоким, бил ее и детей. Бабушка сказала родителям, что хочет развестись. Это обсудили в семье, но дружба и деловые связи между отцом и свекром оказались сильнее. «Терпи, – сказали ей в семье, – иногда такие вещи проходят». Бабушка терпеть не захотела. Она развелась с мужем и ушла, забрав с собой троих детей.

В те дни это был отчаянный шаг, и бабушка стала изгоем. Она была молодой женщиной, которой приходилось жить самостоятельно и которая не умела читать и писать. Ее никогда не учили работать, потому что она не должна была этого делать. Бабушка уехала в Мекнес, один из четырех имперских городов Марокко, где снова вышла замуж. О своем втором муже она никогда ничего не рассказывала, только коротко упоминала, что их союз был коротким: бабушка ушла от мужа, когда была беременна еще одним ребенком, девочкой, которую назвала Захра. Она снова осталась одна с детьми от двух разных мужчин. В те годы бабушка зарабатывала на жизнь как няня и повивальная бабка. Также она смешивала и продавала лечебные масла.

Бабушка шла на риск, но она всегда помнила, кто она такая, и не забывала своих корней. Она говорила мне, что ее самыми главными примерами для подражания были жены Пророка. Его первая жена Хадиджа была успешной предпринимательницей, старше его по возрасту. Она поддерживала Мухаммеда финансово и морально, когда его собственное племя обратилось против него. Сунниты и шииты почитают ее как первого проповедника ислама, самую любимую жену Мухаммеда и его самого преданного соратника. Другая его жена, Аиша, славилась своим умом и потрясающим знанием сунн – традиционных записей слов и деяний Мухаммеда, которые для мусульман являются вторым по важности богословским источником после Корана. Сунниты чтят Аишу как один из источников вдохновения для Пророка, в то время как некоторые шииты оценивают ее более критически, подозревая, что она была неверна Пророку, и считая ее противостояние зятю Мухаммеда Али непростительным грехом. «Не думай, что женщина в исламе обязательно должна быть слабой», – говорила мне бабушка.

Человека, который стал моим дедушкой, она встретила в Мекнесе. Его звали Абделькадер, и он тоже происходил из состоятельной семьи. Но к тому времени, когда они встретились, тюрьма и пытки разрушили его тело, а состояние испарилось без следа.

Мой дедушка был родом из провинции Эль-Хауз, а ее окраины, прилегающие к Марракешу, были известны как очаг одного из самых значительных движений сопротивления французам. В Эль-Хаузе и других частях Марокко евреи и мусульмане бок о бок сражались за независимость. Мой дедушка был вождем племени и лидером местного движения за независимость. Он разрабатывал стратегические планы и помогал переправлять оружие и другие припасы повстанцам, которые пытались выдворить французов из страны. Повстанцы называли свою борьбу джихадом, но у дедушки и его друзей были строгие правила: их действия могли быть направлены только против французских солдат и всем известных мучителей, работавших на французов. Они никогда не трогали женщин и детей.

Однажды в конце сороковых годов французы арестовали дедушку и потребовали выдать имена людей, живущих на его земле и принадлежащих к сопротивлению. «За это ты получишь еще больше земли и привилегий, – сказал ему следователь-француз. – А если ты не будешь с нами работать, мы бросим тебя в тюрьму и отнимем твои земли».

Дедушка верил в дело повстанцев. Он верил, что, даже если французы отнимут его собственность, в один прекрасный день страна получит независимость и все земли вернутся к нему обратно. Его бросили в тюрьму, где жестоко избивали. Дедушку и других заключенных раздевали догола, ставили скрюченными в неудобное положение, мочились на них, обливали их ледяной водой или кипятком, некоторых насиловали с помощью бутылок. Французы конфисковали его оливковые, миндальные и апельсиновые рощи, его лошадей. Большую часть его собственности раздали коллаборационистам.

Дедушка провел в тюрьме несколько месяцев. После освобождения французы запретили ему возвращаться в свои земли. Он потерял все, кроме гордости и надежды. Дедушка поехал в Мекнес, где нашел работу рабочим на строительстве. Этого дела он не знал, но хотел выжить. Мекнес быстро рос, и людям были нужны дома.

Этот человек, которому когда-то принадлежало много акров земли и стада лошадей, решил поселиться в Сиди Масуд, запущенном районе, похожем на трущобы. Сиди Масуд стал домом для тех марокканцев, которые приезжали в город по разным причинам из разных районов страны. Они наспех сооружали бедные хижины из дерева, кровельного железа и всего остального, что только могли найти или купить по дешевке.

Однажды в Сиди Масуд переехала со своими детьми женщина благородного происхождения. Один из друзей Абделькадера, который знал, что в прошлом дедушка был вождем племени, со смехом сказал ему, что теперь его статус в районе пошатнется, потому что появилась настоящая шарифа.

Абделькадер знал, что у женщины есть дети, поэтому он зашел поприветствовать ее и принес сладости. Сразу начав подозревать о его намерениях, она сказала, что ей не нужны ни сладости, ни другие подарки. Дедушка был впечатлен. Через несколько недель он сделал предложение. Абделькадеру было лет двадцать пять, он был младше бабушки, и, хотя по-прежнему был привержен идее независимости Марокко, тюрьма и пытки ослабили и напугали его. Когда ребенком я спрашивала его об отметинах на его руках, он говорил, что это следы от сигарет, которые французы тушили об его кожу. На спине у него остались шрамы от хлыста. Думаю, дедушка женился на бабушке отчасти из-за ее силы, а отчасти потому, что она была знахаркой. Он взял на себя обеспечение ее и ее детей, даже усыновил младшую дочь, которая родилась без отца и в чьем свидетельстве о рождении значилось только имя матери.

В 1950 году, менее чем через год после женитьбы, бабушка родила моего папу, своего самого младшего и самого любимого ребенка. Семья жила в маленькой убогой хижине, построенной из дерева и железа. Стены были грубо сколочены гвоздями, сквозь щели в них можно было видеть небо. В жилище были две крошечные комнаты, не было водопровода и кухни. Туалет представлял собой отгороженный угол с дырой в полу и баком с водой для мытья.

– У нас была только одна колонка с питьевой водой, – рассказывал отец. – До нее нужно было идти два километра, а на обратном пути еще нести полные ведра воды.

Французы по-прежнему иногда вызывали к себе дедушку или наведывались в его дом, чтобы взять под арест. Они говорили, что он по-прежнему может вернуть себе свои земли, если только будет с ними сотрудничать. Но дедушка отказался. Он боялся за свою семью, особенно того, что французы арестуют и бабушку, чтобы причинить ему еще более сильную боль. Ходили слухи, что французы и те, кто работает на них, насилуют женщин. Папа помнил, что у дедушки был пистолет, который он тайно хранил в доме. Однажды, когда папе было четыре или пять лет, его родители поссорились, и бабушка пригрозила, что сообщит французам об этом пистолете.

– Они тебя заберут в тюрьму, и я от тебя избавлюсь! – выкрикнула она, и это было шуткой только наполовину.

Дедушка не хотел возвращаться в тюрьму. Он отнес пистолет в мечеть и выбросил его в отхожее место.

И дедушка, и бабушка играли активную роль в Сопротивлении. Они занимались тем, что подталкивали соседей к участию в маршах протеста против французов. В 1956 году Марокко наконец получило независимость, но дедушка так и не вернул свои земли. Взамен местный мэр предложил ему два килограмма сахара. Бабушка и дедушка отказались принять этот дар. Оба были глубоко разочарованы, и у дедушки началась депрессия.

Когда папе исполнилось семь лет, его родители развелись. Дедушка Абделькадер переехал в другую часть Мекнеса, а бабушка и дети снова стали жить сами по себе.

– Она вставала рано утром, молилась, готовила нам завтрак, будила старшую сестру, чтобы она следила за нами, а потом уходила, чтобы вернуться только когда стемнеет, – вспоминал отец.

У них была примитивная газовая плита, на которой они готовили еду. Еще можно было запекать овощи на горячих углях. У семьи был маленький радиоприемник, который работал только тогда, когда у бабушки хватало денег, чтобы купить батарейки. Дом освещали свечами или масляными лампами.

К тому времени, когда меня отправили в Марокко к бабушке, она уже выбралась из трущоб. Работая во Франкфурте, папа зарабатывал достаточно, чтобы не только содержать нас, но и чтобы посылать своей матери деньги, на которые она купила в центре Мекнеса домик с тремя комнатами, кухней и ванной с традиционным напольным унитазом и душем на стене.

Дедушка по-прежнему приходил к бабушке и рассказывал мне истории о том, как они боролись с французскими колониалистами. Он часто говорил мне, что самой большой властью обладают те люди, которые умеют читать и писать, потому что они могут объяснить, что происходит в мире, и записать историю. Он боялся, что люди услышат только версию французов и что истории таких людей, как он, будут забыты.

В трех домах от бабушки жила еврейская семья. Мать семейства часто приходила к нам по пятницам и приносила домашний хлеб, который, по ее словам, пекла специально для этого дня. Теперь я знаю, что это была хала, приготовленная специально для еврейского шабата. В качестве ответной любезности бабушка приносила полные блюда кускуса или печенья. Их дочка Мириам стала моей подружкой. Она была на два года старше меня и бегло говорила по-французски. Мы называли ее «Мерьем» – марокканским вариантом имени. Еще до того, как мне исполнилось четыре года, Мириам и ее семья уехали во Францию.

У бабушки были глубокие черные глаза и седые волосы, которые она иногда красила хной. Ростом она была примерно пять футов и шесть дюймов, у нее были очень сильные руки и крепкое мускулистое тело – результат тяжелого физического труда и использования лечебных масел, которые она готовила, а потом втирала в кожу. Иногда на бабушку нападал непреодолимый смех, легко передающийся всем вокруг.

Бабушка жила в городе, но ее дом выглядел так, как будто был фермой. У нее не было земли, о которой стоило бы упоминать, но она держала цыплят, кроликов и голубей на клочке открытой земли между гостиной и кухней. Бабушка не доверяла местным мясникам, поэтому резала своих цыплят, и у нас всегда были свежие яйца. Еще она кормила пару живущих по соседству кошек. Бабушка всегда говорила, что пророк Мухаммед заботился о кошках, поэтому мы должны хорошо к ним относиться. Она никогда не позволяла, чтобы нищий ушел из ее дома, не получив какой-нибудь еды, и часто все заканчивалось тем, что я садилась рядом с ним на крыльце и разговаривала, спрашивая, почему он беден, и задавая другие бесцеремонные вопросы. Бабушку это всегда смущало. «Почему ты не даешь человеку поесть?» – говорила она. Но я была любопытной. Она не просто кормила нищих и отправляла их восвояси. У нее всегда находилось, что им сказать, какое-то доброе слово, которое давало им надежду. «Сейчас у тебя тяжелые времена, но Аллах велик, и все у тебя наладится», – говорила она. И в знак уважения они называли ее «хаджа», титулом, который обычно используется для людей, совершивших хадж, ежегодное паломничество в Мекку, где моя бабушка никогда не бывала.

Хотя она родилась в хороших условиях, у бабушки была естественная склонность к экономному ведению дома. То, что у нас были свои цыплята, означало, что мы не будем голодать, даже если с деньгами возникнут проблемы. Бабушка их готовила, использовала яйца для выпечки и даже дарила яйца и цыплят соседям. Голуби были обучены разносить письма – весьма выгодный бизнес. Иногда бабушка ходила на ферму доить коров. (Когда она брала меня с собой, я таскала их за хвосты.) Еще она по-прежнему работала няней и повитухой и делала лечебные масла.

Монеты, которые она называла «маленькими деньгами», бабушка складывала в платок, который прятала в своем длинном традиционном марокканском платье. «Большие деньги» – купюры – она складывала в лифчик. «Никогда не держи все свои деньги в одном месте, – говорила она. – Надо прятать их так, чтобы сыновья греха не догадались, сколько денег у тебя есть». «Сыновьями греха» бабушка называла всех, кто ведет себя плохо, начиная от соседа-дебошира и заканчивая преступниками. В свое время я думала, что ее трюк с лифчиком смешон, но позже я повторила его. В опасных ситуациях, куда порой попадают репортеры, лифчик оказался надежным местом, где можно спрятать деньги и карты памяти. В мусульманских странах обычно находится немного людей, которые решатся проверить его.

Бабушка была суровой, но чрезвычайно привлекательной. Заходя к ней, дедушка всегда спрашивал: «А почему бы нам снова не пожениться?» Но бабушка не позволяла людям вертеться без дела вокруг нее. Этим она отличалась от других женщин. Она не боялась рисковать, и этому я научилась от нее.

Бабушка объяснила мне, если человек делает что-то неправильно, то не важно, какое положение он занимает, надо сказать ему об этом. Помню, как однажды мы ехали через Мекнес в переполненном автобусе, и многие молодые люди сидели, тогда как нам приходилось стоять. «Кто из вас встанет и освободит место для пожилой женщины и ребенка?» – спросила бабушка. Никто не обратил внимания, и бабушка начала злиться. «Вы сыновья греха! – завопила она. – Вам должно быть стыдно! В Германии все давно бы встали и уступили место старой женщине и ребенку!» Водитель автобуса смеялся и советовал ей не обращать внимания, но в конце концов одному из мужчин стало так стыдно, что он уступил бабушке место.

В то время политическая ситуация в Марокко была нестабильной. У любого, кто критиковал полицию или правительство, могли начаться проблемы. Но мою бабушку это не заботило. Однажды полицейский, увидев, как она выходит из банка, попросил у нее «пожертвование». Бабушка спросила, какую благотворительную организацию сейчас поддерживает полиция. Когда коп дал понять, что деньги предназначаются для него, бабушка начала стыдить его. Как ему не стыдно не просто брать взятки, но еще и обирать бедную старую женщину, которая должна кормить свою внучку? «Почему ты не попросишь о частном пожертвовании этих мужчин в галстуках? – спросила она. – Потому что ты не осмеливаешься. Вместо этого ты берешь деньги у самых слабых». Полисмен пытался заставить ее замолчать, но бабушка кричала все громче, так что все люди вокруг нас слышали, что она говорит. И это сработало: в итоге он ушел, так ничего и не получив.

Я никогда не забуду, как бабушка заступалась за меня. Она не умела читать, но знала наизусть почти весь Коран. Когда мне было почти четыре года, бабушка решила, что мне пора научиться читать святую книгу, и несколько раз в неделю по утрам отправляла меня в школу по изучению Корана. Вместе с другими детьми мы, сидя на полу, читали и заучивали наизусть суры, а по пятницам я рассказывала бабушке все, что выучила. Наш учитель, которого называли фких, читал строки вслух, а мы повторяли за ним, следя по тексту. Учитель был суровым молодым человеком, и когда ученик делал что-нибудь, что ему не нравилось, бил ребенка по рукам железной линейкой.

Бабушка очень защищала меня. Она серьезно воспринимала ответственность, которую возложили на нее мои родители, доверив ей грудного ребенка. Когда я начала ходить в школу изучения Корана, она поговорила с учителем Зи Абдуллой. «Не смей даже пальцем тронуть эту девочку! – сказала она. – Никогда ее не бей!» Но однажды Зи Абдулла поймал меня на том, что я болтаю с другим ребенком, и линейка пошла в ход. Он сказал мне вытянуть руки ладонями вверх и ударил по ним линейкой. Потом велел перевернуть ладони, и железо обрушилось прямо на костяшки пальцев. Я завопила от боли, расплакалась, выбежала из класса и бросилась по улице к дому бабушки.

Плача, я рассказала ей, что Зи Абдулла побил меня. Увидев следы на моих руках, бабушка пришла в ярость. Она схватила меня и потащила обратно в школу. Мы ворвались в классную комнату, бабушка сорвала с ноги кожаную сандалию и начала при всех лупить Зи Абдуллу, крича, что никому не позволит тронуть свою внучку. «Зачем ты ее бил?! – вопила она. Я все еще плакала, но остальные дети смеялись, глядя, как Зи Абдулла ежится и пытается уклониться от ее ударов.

Бабушка так воодушевляла меня, что я переняла ее страсть к спорам и горячо спорила с ней. Однажды, когда у нас в гостях был друг отца по имени Махмуд, она приготовила для меня одно из обычных для меня блюд: двух- или трехдневный хлеб, размоченный в теплом молоке с медом и корицей.

– Я не хочу это снова есть, – сказала я. – Я это и так ем через день.

– Ты будешь есть то, что я даю, – ответила бабушка.

– Так почему ты всегда даешь мне этот хлеб с молоком? Родители присылают достаточно денег, чтобы мы могли позволить себе другую еду.

– Ты должна возблагодарить Аллаха за то, что у тебя есть хоть какая-то еда, маленький дьяволенок, – сказала она. – Вокруг так много бедных людей, которые были бы рады любой пище.

Бабушка и Махмуд были потрясены силой и точностью моих аргументов, если учесть, что мне было всего четыре года. Махмуд разразился смехом, услышав мой ответ:

– Ну, бабушка, если ты так переживаешь о бедных людях, у которых нет еды, почему тебе не пригласить их к нам и не отдать им это?

Бабушка очень ценила чистоту. У нас был душ, под которым мы мылись каждый день, но дважды в неделю она тащила меня в хаммам. Я ненавидела эти бани, где было темно и жарко, пахло мылом на оливковом масле, раздавались громкие голоса голых женщин, которые для меня звучали так, как будто они вопят. Работающие там женщины мыли меня горячей водой и мылом, чуть заживо не обдирая кожу. Бабушка говорила мне закрыть глаза и стоять тихо, но ощущалось это как пытка.

Летом в Мекнесе было очень жарко. В воздухе пахло пустыней. Когда шел дождь – а это случалось нечасто, – все открывали двери, чтобы капли летели в дома. Я танцевала под дождем, а бабушка кричала, чтобы я шла домой, пока не простудилась. «Но если дождик меня вымоет, то нам на этой неделе не надо будет идти в хаммам», – отвечала я ей.

Мама с папой понимали, что бабушка была бы счастлива, если бы меня оставили в Марокко, но через три года все-таки решили забрать меня в Германию. Для бабушки, которая надеялась, что я останусь с ней, это стало ударом.

Когда она говорила с моими родителями, я впервые увидела ее плачущей. Но она тоже понимала, что для меня пришло время снова жить вместе со своими родителями и сестрами.

Через три месяца отец приехал, чтобы забрать меня в Германию. Я до сих пор помню, как обнимала бабушку и дедушку, и все мы плакали. Они просили не забывать меня о том, откуда я. «Я поучусь там в школе и вернусь к вам, – говорила я им. – Обещаю, я никогда не забуду, кто мы такие. Никогда».

Вернувшись во Франкфурт, я познакомилась со своими сестрами. Стоял декабрь, и я впервые в жизни увидела снег. Я узнала, что самая старшая сестра, Фатима, которой было девять лет, страдала от поражения мозга из-за осложнений во время родов. Ей нужно было много дополнительной заботы, и она ходила в специальное учебное заведение. Ханнан была всего на год младше Фатимы, и мы быстро подружились.

Я очень скучала по бабушке и дедушке, и мне потребовалось время, чтобы привыкнуть к родителям. Мама говорила по-арабски, но я с трудом понимала ее, когда она говорила не на дариже (марокканском диалекте), который мама знала, но говорила на нем с забавным акцентом. А еще был странный язык, на котором говорили все вокруг. Я ни слова не понимала по-немецки.

Однажды вечером я увидела, как Фатима и Ханнан чистят по одному своему ботинку и ставят их за порог нашей спальни. Они сказали мне, что я должна сделать то же самое, потому что придет «Николас». Я понятия не имела, о чем они говорят, и спросила, не друг ли это наших родителей. Я не знала, что в Германии в начале декабря, за несколько недель до Рождества, отмечают День святого Николаса. Девочки сказали мне, что Николас принесет шоколад, и если ботинок будет хорошо начищен, конфет будет больше.

Я тоже начала чистить свои ботинки, решив, что, если я начищу оба, Николас положит конфеты в каждый из них. Когда родители отправили нас спать, я все думала о Николасе, который придет с шоколадом. Я услышала какой-то шум, а потом – как родители гасят свет.

Я выбралась из постели, осторожно открыла дверь и посмотрела на свои ботинки. Один был пустым, а другой – полон шоколада и печенья. Я не могла поверить своим глазам: незнакомец в один вечер принес столько шоколада, сколько я не съела за почти три года в Марокко. В темноте я ела шоколад и печенье, пока ботинок почти не опустел. Тогда я подумала о своих сестрах. Я решила, что будет несправедливо, если они увидят, что их ботинки полны, а мой пуст, и они будут плохо обо мне думать. Поэтому я взяла шоколадки и печенье из каждого ботинка и переложила в свой.

На следующее утро, когда все встали и увидели, что Николас нам принес, мои сестры стали спрашивать, почему ботинки не полны доверху.

– Радуйтесь, что он вообще пришел, – сказала я. – Пока я была в Марокко, он все время обо мне забывал.

Родители рассмеялись.

– Лучше иди и умойся, а то у тебя весь рот в шоколаде, – сказала мама.

То, как мы каждый год соблюдали традицию с приходом святого Николаса, было одним из способов, с помощью которых родители пытались помочь нам вписаться в жизнь в Германии. Мама работала в церкви, и я ходила в христианский детский сад, а потом – в группу продленного дня в том же здании. Родители говорили нам, что у трех мировых монотеистических религий есть много общего. Были Адам и Ева, которых изгнали из рая, и эта история рассказывается не только в иудаизме и христианстве, но нашла отражение и в Коране, и в исламской традиции. Был Авраам, «родоначальник всех верящих», который упоминается в Коране, в Торе и в Библии. Был Иисус, который был пророком ислама, но почитается и христианами, поскольку они верят, что он был сыном Божьим. Был Моисей, пророк евреев, христиан и мусульман. Все три вероисповедания разделяют традиции поста, веру в единого Бога и важность священных писаний. Родителя объясняли, что как мусульмане мы чтим всех пророков, главное отличие состоит в том, что мы считаем Мухаммеда последним пророком Господа.

Наряду с мусульманскими праздниками мы праздновали Рождество. У нас была пластиковая елка, электрические лампочки – родители слишком боялись огня, чтобы поставить настоящую елку и украсить ее свечами, – и красиво завернутые подарки. Нас водили на рождественскую ярмарку, где мы катались на каруселях и ели традиционное печенье в форме сердца, жареные каштаны, которые очень любила мама, и соленый и сладкий попкорн. Потом мы обедали в «Макдоналдсе», «Бургер Кинге» или «Северном море», где заказывали рыбу с картошкой.

Мама работала в прачечной в церковной общине, где стирали белье для монашек. Монашка заведовала и моим детским садом, где среди воспитателей была злобная дама, которая читала нам сказки. «Видишь, у всех красавиц-принцесс были светлые волосы, а все злодейки были темноволосыми», – говорила она мне. Я была единственной темноволосой девочкой в классе, поэтому такие слова действительно меня задевали. «А разве у Белоснежки волосы были не черными?» – спрашивала я. Но мои аргументы мало что значили для учительницы, которая не упускала шанса шлепнуть меня, когда никто не видел, пока Ханнан не поймала ее за этим занятием и не велела ей прекратить.

В церковной прачечной и гладильне мама работала вместе с монашкой, которую звали сестрой Хельмой, и с двумя женщинами из Югославии, которых мы называли тетя Зора и тетя Дшука. Они стирали и гладили одеяния монахинь и их белоснежные головные уборы. Место, где они работали, мы называли «стиральная кухня». Там стояло несколько стиральных машин, в том числе одна для простыней, а другая для головных уборов, а также была большая сушилка. У каждой женщины был гладильный столик. У мамы утюг был таким тяжелым, что она надорвала спину, которая много лет спустя все еще болит. В перерыв они пили кофе и ели хлеб или борек, выпечку с козьим сыром, которую готовила одна из югославок. Покрывала, которыми монашки накрывали головы, напоминали мне платки, которые носили пожилые женщины в Марокко, в том числе и моя бабушка.

Детскую площадку садика было видно из окна комнаты, где мама гладила. Я поднимала голову от игр, чтобы помахать и подмигнуть ей, а она выходила и приносила мне что-нибудь съесть или выпить. Муж тети Зоры был садовником в той же церкви. Он всегда был пьяным, но добрым. Каждый раз, когда мы с сестрами видели его пьющим пиво у палатки через дорогу, он просил нас не говорить его жене и покупал нам мороженое.

В ресторане с папой работали несколько немцев, индиец, которого мы называли дядя Багги, дядя Латиф из Пакистана и гомосексуалист из Шотландии по имени Том, которого мы звали дядя Томми и которого иногда забирал с работы его друг. Все мужчины носили узкие брюки и облегающие рубашки и слушали рок-музыку. Они стали друзьями моего отца. Они приходили к нам на обед или на ужин, Латиф или Томми приносили пиво, и через какое-то время все становились веселыми. Помню, что дядя Томми иногда оставался ночевать у нас в комнате для гостей, если работал допоздна и опаздывал на поезд.

Для Вилли Бергера, босса отца, Латиф был мастером на все руки, он работал с электричеством и выполнял любой ремонт и в ресторане, и в доме герра Бергера, а когда было нужно, чинил сломанное и у нас в квартире. В середине восьмидесятых Латиф поехал навестить свою семью в Пакистан. Вернулся он уже другим человеком.

Вскоре после того, как он вернулся в Германию, папа попросил Латифа зайти к нам, потому что у нас в квартире не горел свет. Открыв дверь, я увидела, что Латиф, носивший узкие джинсы и расстегнутые на груди рубахи, был одет в широкие белые брюки и традиционную тунику. С того времени, как я видела его в последний раз, волосы у него отросли, а еще он теперь носил длинную бороду.

Раньше он всегда пожимал маме руку, но теперь не хотел касаться ее или смотреть на нее. Он начал разбираться в проблеме со светом. Когда папа вернулся из продуктового магазина, по его глазам я заметила, что он удивлен.

Мама приготовила кофе и пирог. Она сказала папе: ей кажется, что Латиф больше не чувствует себя удобно в ее присутствии. Но мы с сестрами присоединились к отцу и его старому другу. Латиф смотрел только на отца и говорил исключительно с ним. Мне было тогда лет семь, но помню, что услышала, как он говорит о том, что нам – маме и девочкам – нужно носить хиджаб (шарф на голове) и что папа должен подумать о «джихаде, который мусульмане ведут в Афганистане». Также он сказал, что отец должен перестать дружить с дядей Томми, потому что он гей.

Позже нам стало известно, что Латиф связался с пакистанскими группировками, которые поддерживали войну против Советского Союза. В конце концов, он стал частью движения моджахедов, хотя конкретные детали мы так и не узнали. Тогда как арабский термин «моджахед» называет человека, осуществляющего джихад, обычно это слово используется для описания разобщенного движения исламистов в Афганистане против Советского Союза. Когда я спросила отца, с какими группировками был связан Латиф, папа ответил, что никогда не спрашивал, потому что не хотел знать ответ.

Бесцеремонность Латифа привела отца в ярость. Он сказал старому другу, что у того нет никакого права приходить в чужой дом и рассказывать хозяину, что такое ислам, указывать ему, как должны одеваться его жена и дочери или с кем ему дружить.

Мама услышала, что отец повысил голос, и пошла убедиться, все ли в порядке.

– Томми – наш друг, и если он тебе не нравится, можешь сам не ходить сюда! – услышала я слова отца.

Латиф собрал свои вещи и ушел.

Через несколько недель папа пришел домой и сказал, что видел Латифа в центре города с другими бородатыми мужчинами. Они поставили под тентом стулья и стол и разложили там книги, пытаясь обратить людей в свой вариант ислама и рассказать им о войне в Афганистане. Они говорили с иммигрантами, но обращались и к немцам, у многих из которых остался горький осадок после разделения Германии и которые ненавидели Советы.

– Там были люди из Алжира, Марокко, Пакистана. Все они призывали поддержать «джихад» в Афганистане, – рассказывал отец.

Он велел маме больше никогда не пускать Латифа в дом.

– Я не хочу, чтобы у тебя или у наших дочерей было что-то общее с такими людьми.

Примерно в то же время в Европе происходило кое-что еще. В Великобритании, во Франции, в Германии люди, вернувшиеся с войны в Афганистане, начали внушать другим иммигрантам-мусульманам, что их долг – это защищать угнетенных мусульман по всему миру. В то время этих людей никто не воспринимал как угрозу. Западная Европа гордилась свободой мысли и ее выражения, кроме того, эти бывшие боевики в какой-то мере были даже союзниками: они помогали бороться с Советами. Политические лидеры и не подозревали, что люди, сражавшиеся против Советского Союза, в один прекрасный день повернутся против них и их союзников на Ближнем Востоке. Они не понимали, что тихая война, идущая между светскими индивидуалистическими идеалами и радикальной религиозной идеологией, соединилась с желанием восстать и бороться с несправедливостью.

В нашей семье родители хотели, чтобы мы как можно лучше вошли в немецкое общество, но в то же время не забыли нашу собственную культуру. Два раза в неделю мы ходили в арабскую школу с марокканским учителем. Школу организовало и финансировало консульство Марокко. Но большую часть времени после занятий мы играли с нашими одноклассниками из немецкой школы. В отличие от некоторых мусульманских девочек, живущих в Европе, которые не учатся плавать и не участвуют в спортивных состязаниях, мы занимались спортом. Шесть или семь лет я играла в хоккей на траве, и родители очень поощряли это занятие. Одна из моих сестер даже некоторое время состояла в молодежной церковной группе.

Тем не менее, некоторые родители, живущие по соседству, не разрешали своим детям играть с нами. Частично это было потому, что мои родители были «синими воротничками», принадлежали к рабочему классу. Были также и другие, те, кто смеялся над моей старшей сестрой-инвалидом. Третьи же говорили, что мы принадлежим к отсталой культуре.

Не раз родители соседских детей разговаривали с учительницей начальной школы у моей сестры Ханнан и просили перевести ее из класса, потому что она «не вписывается». Часто детей иммигрантов оставляли на второй год, иногда из-за того, что у них были проблемы с письмом по-немецки, но также и из-за расизма. Иногда после четырех лет начальной школы их отправляли в реальные или основные школы с облегченной программой для детей, которые не собираются поступать в университет. Даже несмотря на то, что мы с сестрами бегло говорили по-немецки, учительница Ханнан под влиянием некоторых родителей решила отправить сестру в реальную школу. К счастью, там она показала себя так хорошо, что через год ее перевели в гимназию. Мне повезло с моей учительницей фрау Шуман. Когда мне было одиннадцать лет, она поддержала мою надежду отправиться прямо в гимназию.

В том, что я так хорошо говорила по-немецки, была немалая заслуга наших соседей – семьи Эрт. Антже приглядывала за тем, как я успеваю в школе, и была всегда очень придирчива, особенно – к письму. Она хотела научить меня самому лучшему варианту немецкого. Когда я была маленькой, она читала со мной и часто отдавала нам с сестрами книги сказок и кассеты с историями о Микки-Маусе, из которых уже выросли ее дети. Мы были вне себя от радости. Наши родители никак не могли себе позволить покупать нам так много книг и кассет.

Примерно в то время, когда я начала учиться в гимназии в 1989 году, я стала замечать изменения в том, как вели себя югославы, в том числе тетя Зора и тетя Дшука, которые работали вместе с мамой в церкви. Их дети, как и я, ходили в группу продленного дня. Мы все очень дружили между собой, особенно из-за того, что наши мамы занимались неквалифицированным трудом, и это отделяло нас от немецких детей, чьи родители чаще всего имели высшее образование. Югославских детей звали примерно так: Лейка, Зоран, Ивика и Иван. Они всегда с гордостью говорили, что приехали из Югославии. Неожиданно они отказались играть вместе и, вместо того чтобы гордиться своим югославским происхождением, начали говорить: «Я хорват», «Я серб». Другие называли себя «боснийцами» или «мусульманами». Их матери перестали шутить друг с другом и больше не пили вместе кофе с бореком в комнате отдыха.

Хотя мы четко видели разделение между югославами у мамы на работе, родители попросили нас не обобщать. Тетя Зора и тетя Дшука были из Сербии. Они и их семьи по-прежнему приходили к нам обедать. Как и мы, они были в ужасе от того, что слышали и видели в новостях. Они всегда говорили, что в их стране раскол не мог пойти изнутри. «Мы всегда были единым народом, – говорила нам тетя Зора. – Мы никогда не спрашивали, серб перед нами, словенец, хорват или мусульманин». Она считала, что эта война был западным заговором, чтобы ослабить социалистическую Югославию.

Мы слышали о бойнях в новостях, иногда в школе говорили, что чей-то дядя погиб, сражаясь в бывшей Югославии. Но все это было далеко от меня и моей семьи. Мы часто чувствовали себя в Германии аутсайдерами, но напрямую нам никто не угрожал до сентября 1991 года. Почти через два года после падения Берлинской стены в городе Хойерсверда на северо-востоке Саксонии начались ксенофобские мятежи. Группировки правого толка нападали на рабочих из Вьетнама и Мозамбика и бросали камни и бензиновые бомбы в окна многоквартирного дома, где жили люди, ожидающие статуса беженца.

Мы с родителями смотрели по телевизору, как немцы аплодировали, когда здание охватили языки пламени. Некоторые даже выбрасывали руки в печально известном нацистском приветствии и вопили: «Германия для немцев! Иностранцы, убирайтесь обратно!»

Родители сказали, что мы не должны беспокоиться, потому что это случилось на территории бывшей Восточной Германии, а на Западе люди никогда такого не сделают. «Здесь люди знают, что без таких, как мы, их экономика никогда не расцвела бы так, как сейчас», – говорил отец.

В то время я очень злилась на своих родителей, особенно на отца. В то время как моя марокканская бабушка обладала очень сильной волей и никогда никому не позволяла собой помыкать, я видела, что папа делает все, что говорят его начальники или другие немцы. Как шеф-повар он работал подолгу, и мы редко его видели. Но очень часто и в выходной звонили его непосредственные руководители, просили прийти на работу, и папа немедленно шел. Нисколько не улучшало ситуацию то, что мы жили над квартирой владельца ресторана герра Бергера, который всегда знал, дома ли отец. Когда мы обращались к немецким властям, чтобы обновить свои виды на жительство, я заметила, что папа никогда не задает вопросов и не возражает, даже когда люди, сидящие по ту сторону стола, ведут себя мерзко.

Живущая в нашем доме фрау Вейсс, пережившая вместе с мужем Холокост, пригласила меня выпить у нее в квартире какао в ту самую неделю, когда в новостях только и говорили о восстаниях. Они с мужем рассказывали мне о концентрационных лагерях и о том, как умерли члены их семьи. Старая дама выглядела расстроенной, лицо ее было бледным. Она сказала, что не может спать уже несколько дней. Картины из Хойерсверды преследовали ее. «Детка, пожалуйста, береги себя и своих родных. Я волнуюсь за вас, – сказала она. – Эти люди, их мысли отвратительны и опасны».

Я попросила ее не беспокоиться и сказала, что все это случилось в Восточной Германии и никогда не доберется до Франкфурта, но фрау Вейсс покачала головой. «Нет-нет, ты не понимаешь, – сказала она. – Если бы немцы чему-то научились, то того, что случилось в Хойерсверде, вообще бы не было».

Год спустя, в ноябре 1992-го, все аргументы моих родителей пошли прахом: члены правой банды подожгли два дома, где жили семьи из Турции, в городе Мельн, в Западной Германии. Погибла пожилая женщина и две девочки, семь человек получили ранения. Напавшие сами позвонили в пожарную команду и сообщили о своем нападении, закончив звонок словами «Хайль Гитлер!».

Больше всего об этом ужасном нападении говорили евреи. Тогда как немецкие политики предпочли отойти в сторону, глава центрального совета евреев Германии Игнац Бубис и его заместитель Мишель Фридман отдали дань памяти жертвам и их семьям.

29 мая 1993 года сгорел дом еще одного турецкого рабочего Дурмуса Генка. Это произошло в городе Золинген, расположенном на территории Западной Германии. Погибли две дочери и две внучки Генка, от четырех до двадцати семи лет, а также их гостья из Турции двадцати одного года. И снова члены еврейских организаций говорили громче всех.

Тем летом мы с родителями поехали на каникулах в Марокко. К тому времени детей в нашей семье было уже четверо: в 1986 году родился брат Хишам. Мы летели на самолете до Касабланки, потом ехали на машине до Мекнеса и провели три или четыре недели в доме бабушки, постоянно встречаясь с родными и друзьями.

Сводная сестра моего отца Захра тоже жила в Мекнесе, примерно в десяти минутах ходьбы от дома бабушки. Она была замужем, у нее было семеро детей, и однажды мы с Ханнан отправились к ним в гости. К одному из сыновей Захры, которому было около девятнадцати лет, пришли друзья. Все они смотрели телевизор.

Я увидела горную местность и машины, в которых сидели бородатые мужчины с оружием. Они повторяли фразу «Аллах акбар», что означает «Господь велик». На экране показали рыдающих и вопящих женщин. Диктор сказал, что этих женщин изнасиловали, а их семьи погибли от рук сербов. Мой двоюродный брат и его друзья выглядели разозленными. В следующем кадре показали длиннобородых мужчин, стоявших позади двух мужчин, опустившихся на колени. Один из бородатых произнес фразу на языке, который я не понимала. Другой голос, принадлежащий, очевидно, человеку, держащему камеру, сказал: «Аллах акбар». Следующее, что я увидела, – бородатый держал в руке голову стоявшего на коленях мужчины. Двоюродный брат и его друзья зааплодировали.

– Что это за кино вы смотрите? – спросила сестра.

Брат и его друзья уставились на нее.

– Это не кино, – сказали они.

– Это правда о том, что происходит в Боснии, – объяснил один из друзей брата. – Здесь рассказывают, как моджахеды в Боснии сражаются против сербов, убивающих мусульман.

Помолчав, он продолжил:

– Все сербы должны умереть. Они насилуют наших сестер и убивают наших братьев.

Мы с Ханнан сказали, что не все сербы плохие и что с мамой вместе работают две очень хорошие сербские женщины.

– Вы не можете дружить с этими людьми, – сказал друг брата. – Вы еще увидите! Скоро они начнут убивать мусульман во всей Европе. Без моджахедов вас всех перережут.

Сестра по-немецки сказала мне не слушать его и что мы скоро должны уходить.

– Как, ты обо всем этом ничего не знаешь? – удивился брат. – Эти видео приходят к нам из Германии. Их снимает немец египетского происхождения.

Этого человека звали Реда Сейям, и его видеозаписи из Боснии были одними из первых примеров пропаганды джихадистов, которая сегодня превратилась в использование насилия для того, чтобы вербовать новых людей. Многие джихадисты моего поколения позже говорили о Боснии и особенно о резне в Сребренице как о «сигнале к действию». Голландские солдаты из подразделений ООН, стоявшие и смотревшие, как режут мусульманских мужчин и мальчиков, убедили некоторых мусульман в том, что Запад не будет ничего делать, когда убивают мусульман.

После возвращения в Германию все стало еще хуже. Позже тем же летом мы с Хишамом пошли за мороженым. Дело было неподалеку от Хольцхаузенпарк, рядом с нашим домом во Франкфурте.

Когда мы возвращались домой, около нас остановилась машина, где сидели четверо немцев.

– Чернозадые! Мы убьем вас, чернозадые! – завопили они.

Со своими бритыми головами и татуировками парни выглядели как скинхеды. Таких людей в нашей округе редко доводилось встретить. Я огляделась, чтобы понять, к кому они обращаются, но улица была пуста.

– Мы вам двоим говорим, чернозадые! – закричал один из них. – Мы вас убьем! Мы вас отправим в газовые камеры!

Брат начал плакать. Я бросила мороженое, схватила Хишама за руку и крикнула, чтобы он бежал. Машина последовала за нами. Я знала, что не смогу бежать слишком быстро из-за братика, поэтому схватила его на руки и свернула на улицу с односторонним движением. Парни в машине собирались последовать за нами, но тут появились другие машины и начали гудеть. Один из водителей закричал, что вызовет полицию, и скинхеды уехали. Мы с братом, всхлипывая, побежали домой.

Я сказала родителям, что мы должны уехать из Германии. Я умоляла их: «Вначале они сожгли евреев, а теперь сожгут и нас». Я снова и снова думала о том, что друг моего брата говорил в Мекнесе: до мусульман в Европе скоро доберутся. Неужели он был прав?

По ночам мне в кошмарных снах снилась машина, полная скинхедов. От этого я просыпалась в слезах. Я начала много читать о Третьем рейхе, Холокосте и о том, как это все начиналось. Я была переполнена страхом, таким сильным, какого еще никогда не ощущала, страхом не только за себя, но и за всю мою семью. Читая про то, что фашисты делали с инвалидами, я не могла не думать о моей сестре Фатиме. Я больше не чувствовала, что в Германии я в безопасности, не ощущала я и того, что эти люди меня принимают. Целыми днями я просила родителей собрать вещи и уехать. «Эти люди не хотят, чтобы мы были здесь», – говорила я.

Однажды я услышала по радио интервью с Мишелем Фридманом, одним из еврейских лидеров, который так горячо откликнулся на нападения на иммигрантов-мусульман. Он говорил о Холокосте, о том, как это – быть ребенком родителей, которые пережили эту катастрофу, и жить в Германии. Тем не менее, Фридман не захотел уезжать из страны, когда вырос. «Покинуть Германию и поселиться где-нибудь еще – это был бы самый простой вариант, – сказал он ведущему. – Мы – а я говорю обо всех людях, которым не чуждо чувство человечности, будь они евреями, мусульманами или христианами, – не можем позволить этим правым группировкам победить, позволить им заставить нас замолчать или собрать свои вещи и уехать».

С этого дня я перестала просить родителей уехать из Германии. Вместо того чтобы дать волю своим страхам и чувству отчуждения, я восприняла их как трудную задачу, которую я решаю и по сей день. Я решила работать так напряженно, как только могу, и приложить все усилия, чтобы победить те силы, которые так напугали меня. Вот что я имела в виду много лет спустя, когда в разговоре с лидером ИГИЛ на турецко-сирийской границе сказала, что он выбрал самый простой путь. Я считаю, что мой путь был труднее.

Отчасти меня спасли мои родители. Я не могла сказать, что все немцы были плохими, потому что я жила среди хороших людей, которые меня поддерживали и заботились обо мне. Сейчас это все очевидно, но тогда я была подростком и очень злилась.

Иногда я задаюсь вопросом о том, что было бы, если бы вербовщик Исламского государства нашел меня в те темные минуты. Не уверена, как бы я ему ответила и хватило бы у меня сил сопротивляться.

Глава 2

Гамбургская ячейка. Германия, 1994–2003 года

Когда я была подростком, политика и происходящие в ней события полностью захватывали мое воображение. Я просила своих немецких крестных оставлять для меня журналы и выпуски Frankfurter Allgemeine Zeitung, одной из самых крупных немецких ежедневных газет, чтобы я могла их прочитать. Однажды я увидела статью о старом фильме, рассказывающем о двух журналистах. Их репортаж привел к уходу с должности американского президента Ричарда Никсона. В статье говорилось, что фильм основан на реальных событиях. В ней была и большая черно-белая фотография Роберта Редфорда и Дастина Хоффмана в редакции новостей.

Как и все дети, я думала о том, кем хочу быть, когда вырасту. Я размышляла о том, чтобы стать актрисой или политическим деятелем, но фильм «Вся президентская рать» склонил чашу весов в пользу журналистики. Я была заворожена мыслью о том, что Боб Вудворт и Карл Бернстейн добрались до людей, обладающих властью, что они были так настойчивы в своих поисках истины и что их статьи оказали такое воздействие. «Только посмотри на это! – думала я. – Журналистика может изменять мир». Это напомнило мне о том, что мой дедушка говорил мне в Марокко много лет назад: «Люди, находящиеся у власти, – это те, кто пишет историю». Я видела, что журналисты не просто описывают то, что происходит; то, что они пишут, может менять жизнь.

Моим родителям не особенно нравился мой выбор профессии. Мама сказала, что в турецких тюрьмах полно журналистов. Папа передал точку зрения одной из своих коллег, которая сказала ему, что очень многие «немецкие немцы» хотели стать журналистами и так и не смогли найти работу. «Она сказала, что эта профессия больше для «немецких немцев», а тебе лучше заняться чем-нибудь еще, – говорил отец. – К примеру, ты могла бы стать медсестрой».

Я понимала возражения матери. Она беспокоилась о моей безопасности. Но когда возражать начал отец, я была просто разочарована. Почему он позволял другим людям решать, что хорошо, а что плохо для меня? И что он имел в виду, говоря о том, что многие «немецкие немцы» хотели стать журналистами? Разве я не родилась в Германии?

Редфорд и Хоффман действовали на меня сильнее, чем сомнения моих родителей. Посмотрев фильм, я вырезала из газеты фотографию актеров, стоящих в редакции новостей, и повесила ее на дверь своей спальни. Я была настроена стать журналистом. Также я понимала, что мне придется платить за свое образование, потому что у моих родителей нет возможности это сделать.

В четырнадцать лет я работала на двух работах: по субботам трудилась в пекарне и два раза в неделю сидела с детьми. В шестнадцать прибавилось еще две работы: репетиторство по математике и немецкому и работа по дому у пожилых людей по вечерам. Я мыла полы, посуду и кормила пожилых леди.

Тогда же я основала школьный журнал под названием «Фантом». Первыми корреспондентами и редакторами в нем были мои самые близкие друзья. Мы брали интервью у политиков и других известных людей, в том числе у Мишеля Фридмана, еврейского лидера, чья личность так потрясла меня после убийства турецких мигрантов и который был политической силой в Христианском демократическом союзе. Разговаривали мы и с Герхардом Шредером, который тогда был премьер-министром земли Нижняя Саксония. Я встречалась с ним на политическом мероприятии во Франкфурте до того, как он стал кандидатом на пост канцлера Германии от Социал-демократической партии. Протолкавшись через толпу журналистов и охранников, окружавшую его, я тронула Шредера за плечо и попросила дать мне интервью для школьной газеты. Я сказала ему, что считаю очень важным, чтобы политики говорили с молодежью. Он повернулся к своему помощнику: «Зигрид, ты не мог бы дать этой молодой леди свою визитную карточку?»

В ответ я с гордостью вручила свою самодельную визитку, где на белом фоне было синим цветом написано мое имя. Я украсила карточку серебряными искорками, чтобы люди запоминали меня.

Шредер улыбнулся. «Когда мы получим вопросы от «Фантома», просто передай их мне», – сказал он своему помощнику. Мы несколько минут поболтали, и он спросил, в каком я классе.

Я не понимала, что в тот момент все репортеры собрались вокруг, и некоторые из них делали фотографии. На следующий день маме позвонила подруга: «В газете фотография твоей дочери вместе с Герхардом Шредером!» Я купила газету и даже порвала ее, торопясь открыть. Но потом я увидела подпись под фотографией: «Герхард Шредер объясняет политические вопросы молодому члену партии во Франкфурте». Я была в ярости. Я позвонила в газету и попросила внести исправления. «Вы не можете просто написать, что я член Социал-демократической партии, – сказала я. – Это не так!» Но люди в редакции новостей просто смеялись надо мной и говорили, что фотография вышла великолепная.

Примерно в то же время я начала писать письма в редакции газет в ответ на появляющиеся новости или злободневные проблемы. Одно из таких писем об исламе и женщинах было даже опубликовано во Frankfurter Allgemeine Zeitung. После того как вышла газета, кто-то из наших соседок позвонил моей матери. «Скажи дочери, чтобы она держалась подальше от политики», – сказала она. Но я была твердо убеждена, что как молодая женщина и дочь иностранных рабочих тоже имею право голоса.

В то время я не воспринимала себя исключительно как мусульманку. Я чувствовала, что у нас с моими сестрами и братом есть больше общего с нашими друзьями, чьи родители приехали из Греции, Италии или Испании, чем с другими мусульманскими детьми. Значение имело то, что все мы были детьми иммигрантов, что мы были не «немецкими немцами», а находились на обочине общества.

В Германии старшеклассники часто проходят короткую практику в тех областях, которые им интересны. В шестнадцать лет я начала обзванивать местные газеты и спрашивать, не могу ли я пройти у них такую практику, пусть даже неоплачиваемую. Мне дали работу во Frankfurter Rundschau, ежедневной газете, которая была более либеральной, чем Allgemeine Zeitung. Я работала в отделе местных новостей, писала о том, как ученики начальной школы выращивают цветы в школьном саду, и о спорах соседей о вывозе мусора и местах выгула собак. Я делала все для того, чтобы развиваться, вдобавок к учебе в школе и работе на неполный день.

Вскоре меня пригласили на общественное радио, чтобы принять участие в ток-шоу для иммигрантов, которое называлось «Встреча в Германии». Я использовала эту возможность, чтобы попросить редактора разрешить мне пройти у них двухнедельную стажировку. Так началась моя карьера на радио. На ток-шоу бывали гости, которые говорили на греческом, турецком, испанском и других языках. Всегда требовались двое людей, ведущих беседу: один иммигрант, а другой – ребенок иммигрантов, как я. Я не так хорошо говорила по-турецки, чтобы вести программу. На этом языке я могла заказать еду, не более того. Программ на арабском в то время не было. По иронии судьбы я была полезна на шоу, потому что бегло говорила по-немецки, хотя большинство немцев и распознавали во мне иностранку.

Ток-шоу было очень политизированным. Мы говорили об интеграции, роли женщины и расизме внутри иммигрантских сообществ. Некоторые люди турецкого происхождения не позволяли своим детям вступать в браки с марокканцами, а другие иммигранты имели предубеждения против негров. Эти люди требовали уважения к себе, но в то же время не уважали других. Мы говорили о расизме в футболе, о правах геев и о лицемерии в целом.

После того как я проработала на радиостанции примерно год, глава программы, посвященной поп-музыке, предложил мне работу – выступить в роли ведущего шоу, отвечающего на поступающие в студию звонки. Программа называлась «Остров желаний», в ней выполнялись заявки радиослушателей. Иногда я даже не могла произнести названия песен, которые чаще всего были на английском. Этот язык я изучала в школе, но мой учитель предпочитал вести небрежные разговоры по-немецки вместо того, чтобы учить нас. Тем не менее, глава программы сказал, что у меня великолепный голос. Он хотел, чтобы я работала и в других программах. Мне было весело отвечать на звонки в музыкальном шоу, к тому же эта была самая высокооплачиваемая работа из всех, которые у меня когда-либо были. Платили там в два раза больше, чем на программе о проблемах иммигрантов, но стремилась я вовсе не к этому. Фотография из «Всей президентской рати» все еще висела на двери моей спальни. Через два месяца я бросила музыкальное шоу.

Я все еще писала во Frankfurter Rundschau как фрилансер, рассказывая о происходящем в местной общине. Однажды одна очень милая помощница редактора рассказала мне о школе журналистики в Гамбурге. «Школа Генри Наннена – одна из лучших в Европе, – сказала она. – Тебе стоит подумать о ней после окончания учебы». До этого оставалось еще полгода, но зерно упало в благодатную почву. «Если я попытаюсь, вреда от этого не будет», – подумала я.

Я узнала, что большинство из тех, кто идет в школу Генри Наннена, уже имеют опыт в журналистике. Они получили университетские степени и хотят работать в крупных изданиях, таких как «Дер Шпигель», «Штерн» и «Ди Зейт», которые финансировали школу. Конкурс для поступления в нее был чудовищным. Соискатели должны были провести собственное исследование и написать информационное сообщение и передовицу. Также нам нужно было выбрать одну из тем, предложенных школой, и написать о ней. В год, когда поступала я, среди тем для информационного сообщения были история молодого спортсмена, ночь, проведенная на заправочной станции, и день в доме престарелых. Вначале я попыталась писать о заправочной станции, но мне это не понравилось, и в итоге я провела пару дней в обществе знакомой моей мамы, живущей в доме престарелых. В передовице я написала о том, должна ли частная жизнь политиков освещаться в прессе. Это было как раз в разгар скандала с Биллом Клинтоном и Моникой Левински. Не помню точно, что именно я написала, но припоминаю свое предположение о том, что, если бы Билл Клинтон вступил в сексуальные отношения с Моникой Левински где-то за пределами Овального кабинета, это действие не вызвало бы такой широкий общественный резонанс. Но поскольку он сделал это на официальной территории, это было злоупотребление властью и Клинтон стал законной добычей для журналистов. Тема была рискованной для девятнадцатилетней девушки и привлекла внимание администрации школы.

Через несколько месяцев после подачи заявления мне позвонили из школы Генри Наннена и сообщили, что я принята. Я была вне себя от радости, но возникла проблема. Иногда новостные организации, финансирующие школу, настаивали на том, чтобы у выпускников университета были преимущества по сравнению с вчерашними школьниками. Мне предложили попробовать поступить еще раз, на следующий год. «Ну нет, – подумала я. – Так не пойдет!»

Вместо школы журналистики я, окончив среднюю школу, поступила в университет Иоганна Вольфганга Гете во Франкфурте. Я могла продолжать работать на радиостанции и жить дома, что и сделала. Я развивала свои навыки в журналистике и заводила связи. Проходя стажировку в еженедельной газете в Гамбурге, я съездила в Нидерланды, чтобы взять интервью у главного европейского лидера Рабочей партии Курдистана – курдской сепаратистской военной организации, которую Соединенные Штаты и Евросоюз считали террористической группировкой. Впервые в жизни я солгала родителям, сказав, что собираюсь брать интервью у курдского художника.

Следующей зимой, когда я была полностью поглощена своей учебой, мне снова позвонили из школы Генри Наннена. Видимо, кто-то из студентов получил предложение о работе. «Мы хотим предложить вам освободившееся место, – сказала женщина, звонившая из школы. – Вы сможете приехать через десять дней?»

Я отложила свою учебу в университете и начала занятия в школе Генри Наннена в Гамбурге, почти в четырех часах езды на поезде от Франкфурта. К счастью, я немного знала город и там у меня был близкий друг, который проходил со мной в Гамбурге недельную стажировку в отделе искусств и стиля газеты. Он вырос в очень консервативном городке, откуда был вынужден уехать, когда выяснилось, что он гей. Мой друг переехал в Гамбург и, как и я, понял, что означает быть аутсайдером.

Я чувствовала себя аутсайдером даже в своей группе по журналистике. В отличие от большинства остальных студентов, мои родители не учились в университетах. При мне часто заводили разговоры об угнетенных мусульманских женщинах, а некоторые из товарищей по группе задавали нелепые вопросы, такие как: «Родители будут выбирать для тебя мужа?» или «Ты собираешься выйти замуж за одного из своих двоюродных братьев?» Думаю, если бы я была дочерью богатого араба или если бы мои родители были врачами, все было бы по-другому. В администрации школы мне говорили, что я одна из самых молодых студенток, когда-либо принятых в школу, и первый ребенок иностранных рабочих-мусульман.

Мои однокурсники были детьми немцев, тех, кого папин коллега называл «немецкими немцами». Они были старше, некоторые получили образование в Великобритании, США или Франции, а многие какое-то время работали журналистами. В довершение всего я не испытывала никакого интереса к вечеринкам и не боялась задавать вопросы известным журналистам, которые бывали у нас на занятиях. Когда журналист, считавшийся в нашей стране одним из лучших репортеров, ведущих собственные расследования, описывал свое расследование в Иране, я не смогла сдержаться.

– А вы там были? – спросила я.

– Нет, – ответил он, – я брал интервью по телефону.

Я просто не могла поверить тому, что услышала.

– А вы подумали о своих информаторах? Вы никогда не предполагали, что, если вы говорите по телефону, разведывательные службы могут прослушивать разговоры и ваши информаторы из-за этого попадут в беду?

Репортер мрачно посмотрел на меня. Он сказал, что такие угрозы очень часто переоценивают. Но я вспомнила, как Вудворд и Бернстейн назначали встречи в отдаленных местах как раз для того, чтобы их не подслушали. Я сказала репортеру, что брала интервью у европейского лидера Рабочей партии Курдистана лично именно по этой причине. Позже некоторые из моих однокурсников критиковали меня за то, что я позволила себе разговаривать с их кумиром в таком тоне, но по сравнению с Вудвордом и Бернстейном мои однокурсники выглядели раздражающе нелогичными.

В начале 2001 года, незадолго до выпуска, наша группа организовала пятидневную поездку в Нью-Йорк. Я дрожала от предвкушения увидеть страну, которой я восхищалась из-за ее фильмов и журналистики. Кроме того, я мечтала съесть на обед настоящий американский гамбургер. Школа выделяла нам некоторую сумму денег, но ее хватало только, чтобы покрыть расходы на авиаперелет и частично – на проживание. На остальные расходы я использовала деньги, которые заработала по выходным на радиостанции.

В Нью-Йорке я бродила по городу в одиночестве. Люди здесь были не такие, как в Германии. Они все время куда-то спешили, но при этом улыбались. Я сходила во Всемирный торговый центр и постояла около башен-близнецов. Вместе с однокурсниками мы побывали в «Нью-Йорк таймс», посмотрели на развешанные на стене Пулицеровские премии и побывали в редакции новостей, которая очень напоминала ту, которую показывали в фильме «Вся королевская рать». Это было как сон. Я все время задавалась вопросом: что было бы, если бы мои родители поселились в Соединенных Штатах, а не в Германии или если бы они были достаточно богаты, чтобы на год послать меня в Англию или Америку для изучения английского? Может, тогда у меня появился бы шанс попасть на работу в «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост»?

В мае я окончила журналистскую школу и вернулась во Франкфурт, где хотела завершить получение университетской степени по политологии и международным отношениям и в конечном счете устроиться на работу корреспондентом на немецкое радио или писать в журнале, специализирующемся на проблемах Ближнего Востока или Северной Африки.

Таков был мой план, но в реальности все пошло совсем по-другому. Я делила свое время между учебой и написанием статей в местные газеты и на радио. Чтобы не платить за жилье, я жила с родителями, но откладывать много денег мне в итоге не удавалось. После многих лет каторжного труда в плохо проветриваемой кухне у отца начались астма и боли в спине, которые не давали ему подолгу стоять на ногах. К тому времени, когда я вернулась домой, он работал сокращенный рабочий день и вскоре ушел на пенсию. Мама тоже рано ушла на пенсию из-за болей в спине и плечах, возникших из-за того, что она годами таскала тяжелые утюги в церковной прачечной. Также родители страдали от депрессии, хотя они об этом и не говорили. Иммигранты их поколения, уборщицы и повара, они тяжело работали и никогда не поднимали голову, никогда не бросали вызов властям «немецких немцев». Многие годы мама ходила к врачу, назначавшему ей болезненные инъекции от шума в ушах, который так и не прошел. Мама смиренно допускала, что он знает, что делает, пока я не пошла с ней на прием и не спросила, почему ее состояние не улучшается. Доктор был чрезвычайно удивлен.

– Обычно такие люди, как ваша мать, не задают вопросов, – сказал он.

– Мы не понимаем, что у нас тоже есть права, – позже сказала мне мама. – Мы никогда не решаемся ни о чем спрашивать.

Родители покинули свои дома и свои семьи, они без устали работали, чтобы создать лучшую, более легкую жизнь для своих детей, но нам все равно приходилось страдать. Когда босс моего отца несколько лет назад умер, хозяева здания в красивом зажиточном районе, где я выросла, решили продать дом, и нас попросили выехать с квартиры. Мы переехали в другую часть города, в район, где раньше жили американские военные и все дома выглядели абсолютно одинаково. Бывшие бараки покупали и превращали в дешевое жилье, по большей части оно предназначалось для иммигрантов. В нашей новой квартире входная дверь открывалась прямо в гостиную, как это принято в американских домах, в то время как у немцев обычно бывают прихожая и коридор, ведущие в более интимное жилое пространство. Управляющие этих зданий расхваливали встроенные шкафы и книжные полки, но позже мы узнали, что некоторые из них впитали яд из дезинфицирующих веществ, которые использовали, чтобы их отмыть.

Моя сестра Фатима работала, но зарабатывала немного и из-за своей инвалидности нуждалась в поддержке. Брат еще учился в школе. Поскольку родители больше не могли много работать, все обеспечение семьи легло на наши с Ханнан плечи. На двери моей спальни все еще висела фотография Редфорда и Хоффмана, но теперь я знала, где я должна быть – не в гламурном мире американской журналистики, а здесь, дома.

Вскоре после того, как я вернулась во Франкфурт, я узнала, что радиостанции, где я работала в ток-шоу для иммигрантов и в музыкальной программе, требуется подменный корреспондент в Рабате, столице Марокко. Во время учебы в школе журналистики я проходила шестинедельную стажировку с предыдущим корреспондентом радиостанции в Рабате. Ее звали Клаудия Соттер, и мы подружились. Теперь она уезжала, и радиостанция нашла ей замену, но им нужен был человек, который бы освещал события в северной и западной Африке, когда основной корреспондент находится в отпуске. Я работала в самых разных программах на этой радиостанции, а моя практика и поездки к бабушке сделали для меня Марокко вторым домом. Я говорила на марокканском диалекте арабского, и Клаудия посоветовала мне попробовать получить это место.

Я встретилась с редактором, но все пошло не так, как я надеялась. Редактор объяснил, что он не будет посылать человека, который практически родился в этой стране, для того чтобы он освещал то, что там происходит. Я сказала, что никак не могу понять его логику, но в любом случае это не имеет никакого значения, потому что я родилась во Франкфурте.

Редактор явно чувствовал себя неуютно. Он объяснил, что я происхожу из Марокко и поэтому он не может утвердить мою кандидатуру на эту должность. У меня от обиды засосало в желудке, а на глаза навернулись слезы. «Не смей здесь реветь!» – приказала я себе.

Я повторила, что родилась в Германии, и объяснила, что на самом деле мои родители родом из двух разных стран – Марокко и Турции. Если следовать его логике, добавила я, то он должен немедленно уволить всех «немецких немцев», которые освещают события в Германии, и принять вместо них на работу иностранцев. Он побледнел и сказал, что нам больше не о чем разговаривать. Я вскочила и выбежала из его кабинета как раз в тот момент, когда по моим щекам полились слезы. «Тебя никогда не будут считать настоящей немкой, – думала я. – У тебя нет никакого шанса в журналистике».

Три месяца спустя, во вторник в сентябре, я слушала моего любимого преподавателя международных отношений Лотара Брока. Лекция была посвящена… чему-то. Не помню точно, потому что на самом деле я не слушала. В начале занятия я выключила звонок своего мобильного телефона, но за последний час несколько раз чувствовала, как он вибрирует у меня в сумке. Случилось что-то ужасное. Единственной причиной того, что кто-то снова и снова звонил мне, могло быть только несчастье в моей семье.

Когда профессор Брок отпустил нас на перерыв, я поспешила выскочить из аудитории. Сообщения на телефоне подтвердили мои страхи: «Суад, ты где?», «Суад, ты должна вернуться домой!», «Суад, возвращайся немедленно!»

Да, дома однозначно что-то случилось. Я побежала обратно в аудиторию и отпросилась у профессора Брока. «Идите домой, – сказал он. – Надеюсь, что все в порядке. Дайте мне знать, как у вас дела, хорошо?»

Я побежала на автобус и после двадцатиминутной поездки вбежала в двери своей квартиры. Все, кроме папы, который был на работе, сидели вокруг телевизора.

Лишившись дара речи, я села и уставилась на сцены бойни в Нью-Йорке. Я немедленно вспомнила свою поездку туда полгода назад. Я ходила в нижний Манхэттен специально, чтобы увидеть Мировой торговый центр, и башни-близнецы гордо стояли над городом, как символы американского процветания и силы.

Теперь их не было. И все эти погибшие…

– Может быть, это были русские, – с надеждой сказала мама.

Но это было маловероятно.

Я посмотрела на Ханнан, которая смотрела на меня.

– Надеюсь, арабы в этом не замешаны, – сказала она. – Потому что если это они, то ответный удар будет ужасным.

Но мы с ней уже все знали. Здесь, в Германии, мусульмане будут страдать. Мы с ужасом и непониманием смотрели на телевизионные репортажи, которые теперь приходили не только из Нью-Йорка, но и из Вашингтона и маленького городка в штате Пенсильвания. Как это могло случиться? Что может заставить людей действовать с такой жестокостью, с такой ненавистью, с таким экстремизмом?

Очень скоро выяснилась роль Германии в трагедии. Мы узнали, что организатор теракта Мухаммед Атта, два других угонщика и еще несколько ключевых людей жили в Гамбурге и состояли в тайной организации, которая позже стала известна как Гамбургская ячейка.

Я сказала своим преподавателям, что мне нужно поехать туда и разузнать, что случилось. Я позвонила своей бывшей квартирной хозяйке, и оказалось, что моя комната все еще свободна. Я уехала на следующем же поезде до Гамбурга.

Я не работала ни в какой определенной газете, поэтому стала писать как фрилансер. Немецкие газеты были заполнены заметками о связи группы Мухаммеда Атта с мечетью Аль-Кудc в Гамбурге. Марокканский студент, который знал Атту, рассказал мне, что Мухаммед был очень умным, но чрезвычайно серьезно относился к исламу. «Если хочешь узнать больше, иди на Стейндамм», – сказал мне этот студент, имея в виду всегда заполненную людьми улицу в гамбургском квартале красных фонарей. Он сообщил, что Атта и его друзья имели обыкновение обедать в кафе, где жарили цыплят, и дал мне адрес.

Итак, я надела стандартную униформу всех студентов – джинсы и свитер, добавила на лицо помаду и густую черную подводку, которой любили пользоваться марокканские женщины, и отправилась на Стейндамм. В этом районе, где я никогда не бывала за время моей учебы в Гамбурге, секс-шопы, кинотеатры, демонстрирующие порнографию, и проститутки сосуществовали с маленькими турецкими, арабскими и персидскими продуктовыми магазинами и неофициальными мечетями. Я не ожидала такого и чувствовала себя немного не в своей тарелке, замечая, что люди на улице поглядывают на меня.

Я зашла в маленький ресторанчик, о котором говорил студент, и села за столик около окна, чтобы наблюдать за тем, что происходит на улице. Я заказала хлеб с медом, сидела и слушала, как люди за соседними столиками говорят по-арабски. Они опасались, что их бизнес пострадает из-за последних событий, и предостерегали друг друга от бесед с репортерами.

Я услышала, как один мужчина спрашивает другого: «Как жизнь, брат?» – и решила, что он и его приятель, должно быть, родственники. Позже я узнала, что нечто вроде братства объединяет всех мусульман, независимо от того, где они живут.

Другой мужчина ответил, что он знал некоторых людей в тех самолетах:

– О, Боже, эти журналисты! Они задают море вопросов! И, кажется, думают, что мы все здесь террористы!

Я немного посидела с чашкой чая. В ресторанчике была отдельная комната для семей и детей, но я сидела в общем зале вместе с мужчинами. Люди за соседними столиками, должно быть, считали меня странной, поскольку я сидела в этом месте совершенно одна.

За соседним столиком сидела группа мужчин. Один из них явно был уважаемой персоной. Другие внимательно слушали, когда он говорил, и кивали, соглашаясь с ним. Он говорил на марокканском диалекте арабского.

– Откуда нам было знать? – спросил он. – Они были такими милыми ребятами.

Я поняла, что если буду сидеть тихо и слушать, то могу что-нибудь узнать. Я узнала, что эти мужчины были прихожанами мечети аль-Кудс. Мужчину, которого слушали все остальные, звали аль Хаджи, и он был главой совета мечети. Иногда репортерам просто везет, и они выбирают правильный ресторанчик, чтобы выпить чашку чая.

Я вернулась к себе в квартиру и занялась поисками телефона мечети. В телефонной книге его не было, а выход в Интернет в квартире отсутствовал, поэтому мне пришлось пойти в интернет-кафе, чтобы раздобыть номер и позвонить по нему.

– Ассалям алейкум, – ответил мне мужской голос.

Это означало пожелание мира.

В возбуждении я не ответила «ва’алейкум ассалям» – традиционный ответ на приветствие. Наслушавшись жалоб на репортеров, я не стала говорить о цели своего звонка и просто попросила позвать аль Хаджи.

– Просто скажите ему, что это Суад, – сказала я.

– Тут тебе звонит какая-то девушка по имени Суад! – крикнул ответивший мне мужчина.

Когда аль Хаджи подошел к телефону, я сказала:

– Меня зовут Суад. Я марокканка. Я просто пытаюсь узнать правду о том, что произошло.

Он был умным человеком.

– Я не хочу говорить с журналистами, – сказал он. – Они не уважают наши правила в мечети. На кого вы работаете?

– Я мусульманка. Я уважаю правила. Могли бы мы просто выпить чашку чая?

Он согласился встретиться со мной и выпить чаю в лавке около мечети на следующий день. Я пообещала, что не буду записывать разговор. Я делала первые робкие шаги в тот мир, где никогда еще не бывала.

У меня было так много вопросов, среди которых не последним был вопрос о том, как мне вообще с ним разговаривать. Я снова оделась в обычную одежду немецкого студента: джинсы, кроссовки, рубашка, пиджак. Аль Хаджи пришел в арабских брюках и тунике. У него была длинная борода, и выглядел он очень официально.

– Это вы Суад? – спросил он, прежде чем сесть. – Мы ничего не сделали. Мы не могли ничего с этим поделать. Мы не можем не пускать людей в мечеть. Они иногда приходили, молились, ели.

Я показала аль Хаджи фотографии людей, которые принимали участие в нападениях. Он внимательно изучил их.

– Это эль-Эмир, – сказал он, указывая на фотографию Атты, чье полное имя было Мухаммед эль-Эмир Атта. Аль Хаджи сказал, что он так и знал: люди будут говорить, что наша вера заставила нас нападать.

Какое-то время мы очень любезно разговаривали и, видимо, я ему начала нравиться. Он рассказал мне об одном месте неподалеку – о книжном магазине, где Атта иногда встречался со своими друзьями.

Я поняла, что добилась некоторого успеха, и вздохнула с облегчением: добыть информацию было возможно. На деле это оказалось достаточно просто. Но я беспокоилась, что ухватилась за не тот конец. Через десять минут после того, как аль Хаджи ушел, я зашла в книжный магазин, находившийся за углом мечети.

Книжный магазин представлял собой одну большую комнату с деревянным полом и деревянными книжными полками. Книги для женщин и детей стояли отдельно, в маленьком уголке, отделенном от основного зала занавеской. Здесь были книги на арабском, немецком и английском. Со мной поздоровались двое мужчин. Я представилась младшему из них, ему на вид было чуть за тридцать, и сказала, что я независимый журналист, который пытается понять, что же произошло. Очень помогло, что, как и он, я говорила на марокканском диалекте арабского.

– Сюда никакие журналисты не приходили, – сказал он. – Я спрашиваю, зачем вы пришли.

Я спросила, знал ли он Атту и других террористов.

– Они иногда заходили. Они были обыкновенными людьми.

– Почему они это сделали?

– Они занялись политикой. Спросите американцев, почему они убивают людей в Ираке и Палестине.

Мужчина рассказал мне, что сам он из Касабланки и раньше никогда не был религиозным. «У моего брата был бар», – сказал он, как будто пытался рассказать о своем светском прошлом. В какой-то момент, когда он отдыхал вместе со своей немецкой женой, он вдруг почувствовал, что живет не так, как следует. Вместе с братом они стали очень религиозными и вложили все свои деньги в книжный магазин. Со временем они и другие молодые люди их возраста становились последователями Атты, вместе молились, вместе изучали Коран и вращались в одних и тех же кругах.

В тот день, когда я пришла в книжный магазин, там сидела группа студентов. Они говорили о политике и критиковали Израиль. Они сказали мне, что ничего не имеют против американцев, потому что «знают, что люди хорошие», но возражают против вмешательства Америки в дела Ближнего Востока.

– Если вам мешает Израиль, то почему вы нападаете на Соединенные Штаты? – спросила я.

– Американцы поддерживают Израиль, – сказал один из мужчин.

Казалось, они обвиняют Соединенные Штаты во всем, что в мире идет не так. И тут прозвучало одно слово – «джихад».

– Что вы имеете в виду под джихадом? – спросила я.

– У нас есть право защищать себя, – сказал мне студент из Марокко.

– А кто лично на вас нападает? О чем вы говорите?

– Они нападают на нас.

– На Марокко никто не нападал.

– Мы думаем о себе не как о марокканцах, а как о мусульманах, – ответил он.

Я начала понимать, что попала в мир, от которого мои родители всегда старались меня защитить. Как журналист я должна была выполнять свою работу – писать о том, что происходит в умах людей, и объяснять это другим. Это было только начало пути.

Другому мужчине, египтянину, мои вопросы показались подозрительными.

– Почему ты хочешь об этом знать? – спросил он. – Кто вообще хочет знать правду? Разве все эти годы люди не видели, что происходит, и ничего не делали? Эти мужчины приняли решение, основываясь на правде.

После разговора с этими людьми я поняла, что хочу знать правду и что я ее еще не нашла. Прошло несколько дней, а я все вела свое расследование и разговаривала с людьми. Окрестности улицы Стейндамм были только первым из сюрпризов. Никогда не забуду свое первое интервью с отцом Мунира эль-Мотассадека, предполагаемого соучастника теракта 11 сентября. Оно состоялось в Гамбурге той осенью. Я надела костюм, решив, что так буду выглядеть профессиональнее. Но, когда мы встретились с героем моего интервью, он неодобрительно меня оглядел:

– А тебе не надо что-нибудь на себя набросить? – спросил он. – Сзади у тебя все видно. И где твой головной платок?

Я зашла в пакистанский магазин и купила очень длинную юбку и несколько шарфов.

В другой мечети, куда также ходили молиться Атта и его друзья, я услышала о войне в Боснии и в Персидском заливе с совсем другой точки зрения. Я думала, что в этих войнах Соединенные Штаты защищали мусульман. Но впервые в жизни я говорила с людьми, которые ненавидели Америку и смотрели на вмешательство Запада совсем по-другому. Они считали, что США и их европейские союзники преследовали только экономические цели и насильно навязывали свою «систему» и «образ жизни» другим народам. Некоторые вспоминали, что Соединенные Штаты сделали с Южной Америкой, в частности о том, что «они убили Че Гевару и других, потому что тем не нравился американский империализм». Также эти люди обвиняли Америку в том, что она многие годы поддерживала «геноцид против Палестины». Для них США были «большим дьяволом».

Также я услышала рассказы о значении и духе ислама, которые отличались от того, к чему я привыкла с детства. Как и мои родители, я считала, что религия должна быть отделена от политики. И вдруг я оказалась среди людей, чьи религиозные и политические воззрения безнадежно перепутались. Вначале связь Гамбурга с событиями 11 сентября озадачивала меня. Но чем больше времени я там проводила, тем сильнее становилась уверенность в том, что Мухаммед Атта и другие террористы приобрели радикальные взгляды и были завербованы в Германии.

Люди со Стейндамм описывали Атту как аскетического человека, сурового в своих мыслях и часто указывающего другим на их прегрешения. Он критиковал мусульман за то, что они слушают музыку и курят. Он и члены его ячейки не были «спящими» агентами. Атту, как и некоторых из его друзей, знали в городе. Но действовал он в этом параллельном мире, выпав из поля зрения немецких властей. Я считала из ряда вон выходящим, что никто в службе безопасности или в разведывательных службах не заметил такую экстремистскую деятельность.

Несмотря на мою наивность, даже тогда у меня было несколько преимуществ по сравнению с другими журналистами. Мечеть аль-Кудс, куда Атта и его кружок часто приходили молиться, управлялась марокканцами. В отличие от членов моей семьи, они носили длинные бороды, но мне во многом помогало то, что я говорила на марокканском диалекте арабского. Это действовало не только на марокканцев.

Однажды той осенью в Гамбурге я вышла на прогулку и встретила главу отдела расследований журнала «Дер Шпигель», который в прошлом году выступал у нас в школе журналистики. Он спросил, на кого я работаю.

– Сейчас – ни на кого, – ответила я.

– Но вы говорите по-арабски, – сказал он.

«Дер Шпигель» был одним из самых популярных еженедельников в Германии. Он славился своей честностью и смелостью. Это было одно из изданий, которые я больше всего уважала. В 1962 году редакторов журнала обвинили в государственной измене из-за того, что они опубликовали статью, где критиковалась боевая готовность страны. Основатель журнала даже попал в тюрьму вместе с несколькими редакторами и репортерами. В конце концов выяснилось, что министр обороны лгал о своей роли в этом деле, и его вынудили покинуть пост.

В штате журнала были репортеры высшего класса, но им был нужен кто-то, у кого был бы доступ к арабской общине в Германии. Редактор рассказал обо мне, и я стала внештатным корреспондентом журнала – писала статьи, но в штат еще не входила. Для меня это был большой прорыв, что-то вроде неожиданной удачи, которая может помочь молодому репортеру сделать карьеру.

Чего я не знала в то время, так это того, что кто-то из журнала звонил в немецкие спецслужбы и спрашивал, «чиста» ли я. Не связана ли моя семья с какой-либо террористической группировкой? Насколько религиозны мои родители? Посещаю ли я мечеть, общаюсь ли с неправильными людьми? Не являюсь ли членом тайной ячейки, еще одним Мухаммедом Аттой в процессе создания? Как мусульманка и дочь иммигрантов я автоматически была под подозрением в Германии, стране, где я родилась.

Я с головой погрузилась в работу команды расследований «Дер Шпигель». Вскоре я заинтересовалась девятнадцатилетним немецким парнем по имени Деннис Джустен, обыкновенным молодым человеком из пригорода Франкфурта, который перешел в ислам. Казалось, Джустен превратился в правоверного мусульманина буквально в одну ночь, начав поститься на Рамадан и порвав со своей девушкой. Его родителей не очень заботило такое изменение в его жизни, пока он в один прекрасный день не исчез. В сентябре 2001 года Джустена арестовали при попытке нелегально пересечь границу Афганистана с Пакистаном. Его допрашивали в ФБР. Я позвонила редактору и сказала, что хочу взять интервью у родителей Джустена. Корреспонденты журнала несколько раз пытались поговорить с ними, но они отказывались. Я тоже не была уверена, что смогу их убедить, но мне было очень интересно, и я чувствовала, что должна попытаться.

Редактор очень хотел получить интервью с родителями Джустена, но он был не в восторге от моего участия.

– Лучше тебе держаться подальше от этого дела, – сказал он. – Когда речь идет о мечети или исламском книжном магазине, ты можешь этим заниматься. Но это немецкие родители.

– Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, – ответила я.

– Ну, я представил, что нахожусь в их положении и вижу, что кто-то вроде тебя стучится ко мне в дверь. Я бы мог подумать, что ты шпион Талибана.

Я снова почувствовала острую боль в желудке. Меня чуть не вырвало. Было такое ощущение, что мои собственные коллеги и редакторы мне не доверяют. Я знала, что этот редактор не поддержит продление договора со мной и мой уход из журнала – это только вопрос времени. Поэтому я решила доказать, что он неправ. В тот вечер я без всякого редакторского задания поехала в дом родителей Денниса Джустена. Там был его дедушка, который поговорил с родителями от моего имени. Я встретилась с ними тем же вечером. На следующий день они согласились дать интервью. Я записала их историю вместе с коллегой из франкфуртского офиса.

Потом я позвонила редактору. «Видите, они не считают меня шпионом Талибана», – сказала я ему.

Я надеялась на то, что он поймет, как сильно его слова ранили меня и что следующему репортеру мусульманского происхождения, работающему в журнале, не придется столкнуться с такими же предрассудками.

Мой первый опыт в журналистике разочаровал меня и дал мне ощущения отчуждения и отторжения, которые испытывают многие мусульмане в Европе. Но я не позволила этим чувствам остановить мое расследование того, что же в действительности происходило на улицах. Мне по-прежнему важно было узнать, как молодым арабам могли промыть мозги в стране, где я родилась и где они сами появились на свет. Той же осенью я снова позвонила аль Хаджи.

– Я бы хотела увидеть вашу мечеть, – сказала я.

– Не говори никому, что ты журналистка, – посоветовал он. – У тебя есть хиджаб? Знаешь, сестра Суад, тебе придется его надеть.

Я сказала, что он может не беспокоиться по этому поводу. Когда я заходила в мечеть, у меня возникло странное ощущение, как будто я буквально иду по стопам Мухаммеда Атти. Мое сердце забилось сильнее. Я не могла взглянуть на лица людей, которые пришли туда помолиться, – мне казалось, что они тут же увидят, что я репортер.

Для меня мечетью всегда было внушительное здание, увенчанное минаретом. Здесь мечеть стояла на одной улице с секс-шопами, у входа в которые стояли проститутки. Ничем не выделяющееся здание располагалось в захудалом районе неподалеку от железнодорожного вокзала Гамбурга, прямо напротив полицейского участка. Комната, где молились мужчины, радовала глаз разнообразием цветов: на полу лежали яркие ковры, а стены были выкрашены в бирюзовый цвет. Она была достаточно просторной, чтобы вместить несколько сотен человек. Молитвенная комната для женщин была, напротив, незамысловатой и тесной.

После молитвы я пробралась в библиотеку мечети. Там были видеозаписи имама Мохаммада Физази, яростного проповедника из Танжера, оказавшего очень большое влияние на Атту. «Евреям и участникам Крестовых походов надо перерезать горло», – говорил имам во время проповеди, которая была снята в аль-Кудс. В мечети я поговорила с египтянином и марокканцем, которые знали Атту и его друзей. Я спрашивала, как они приобрели радикальные взгляды и почему кончили тем, что убивали людей. Египтянин сказал, что у меня «мозги промыты западной прессой, что не удивительно, потому что ты кончила тем, что работаешь на них. Подумай только о тех десятках тысяч мусульман, которые умерли за все эти годы, а их даже не упоминали в новостях». Он сказал, что Атта и другие угонщики самолетов «отплатили американцам за то, что они и евреи делали с нами все это время».

Я была несколько шокирована, но также я была очень молода. Я подумала, что если они думают так, то мне просто надо провести больше времени с ними, чтобы их понять.

Вскоре я вернулась во Франкфурт и пыталась совмещать свой фриланс в журналистике с учебой. Также я начала посещать заседания крупного процесса против террористов. Обвинения были выдвинуты против пяти алжирцев, которые собирались взорвать собор Святой Богоматери и рождественскую ярмарку во французском городе Страсбурге в декабре 2000 года, за девять месяцев до 11 сентября. Большинство этих людей прошли подготовку в тренировочных лагерях в Афганистане, и я хотела понять, кем они были и почему приняли решение сделать то, что собирались. Иногда я писала статьи в одну из франкфуртских газет или репортажи для радиостанции, но по-настоящему именно мой собственный интерес заставлял меня ходить на эти заседания.

Во время перерыва в суде в кофейне по соседству я встретила американских журналистов. Среди них была Шэннон Смайли, американка, которая работала в берлинском отделении «Вашингтон пост» как помощник корреспондента и местный корреспондент. Она говорила по-немецки, и мы уже разговаривали в зале суда. Также там был парень из Associated Press, кто-то из «Чикаго трибьюн» и женщина из агентства Reuters. Еще там был один репортер, с которым я никогда не встречалась раньше, – Питер Финн, начальник берлинского отделения «Вашингтон пост», который много писал о международном терроризме.

– «Уотергейт» в «Вашингтон пост»? – спросила я, когда меня представили Питеру.

Он улыбнулся. Я не могла поверить, что сижу за одним столиком с ведущим корреспондентом этой газеты. Я спросила, так же ли Вудворд и Бернстейн красивы в реальной жизни, как актеры в фильме. Питер и Шэннон засмеялись.

В то время я с трудом говорила по-английски. Но с помощью Шэннон мы поговорили о Гамбурге, и я рассказала о людях, с которыми там познакомилась.

– Интересно, – сказал Питер.

Через неделю мне позвонила Шэннон. Она сказала, что Питер хочет мне что-то предложить и мы должны встретиться. Сердце мое стучало очень быстро, когда в один прекрасный день в мае 2002 года я входила в комнату для завтраков отеля «Штайгенбергер» в аэропорту. Питер встал, чтобы поздороваться со мной. Он сказал, что работает над статьей о Гамбургской ячейке для «Вашингтон пост». Предполагалось, что она будет на первой полосе газеты в годовщину событий 11 сентября.

– Не хотите поработать со мной вместе? – спросил он.

Я чуть не расплакалась. После того, чего я натерпелась от немецких журналистов, передо мной стоял репортер из «Вашингтон пост» и спрашивал, не хочу ли я поработать с ним над статьей! Но не придется ли мне горько разочароваться? В Гамбурге я видела, как некоторые репортеры давили на арабских студентов, показывая их фотографии с угонщиками самолетов и говоря, что эти фотографии будут опубликованы, если те не согласятся на интервью. У меня были опасения насчет работы с Питером.

– Будем ли мы шантажировать арабских студентов? – напрямую спросила я.

– Мы такого не делаем, – ответил он. – Вы должны следовать этическим принципам газеты.

Он объяснил, что мы всегда говорим людям, на кого работаем, и никогда не шантажируем своих информаторов. Это было начало нового пути в мир журналистики, о котором я всегда мечтала.

Получив новое задание, мне нужно было вернуться в аль-Кудс. Я хотела узнать, не была ли эта мечеть тем самым местом, куда люди приходят, а потом выходят оттуда террористами. Я хотела узнать, кто их там учит. Где в моей религии говорится о том, что у мусульман есть право убивать невинных людей?

Я вернулась в Гамбург, говорила с молодыми людьми, которые знали угонщиков самолетов, ходила в те места, куда ходили они, читала те же самые суровые интерпретации Корана и книги о том, как мусульмане должны вести себя на Западе, которые читали они. Я больше не нервничала и не чувствовала, что я на Стейндамм не на своем месте.

Я узнала, как действовали Атта и его группа и как на них повлияли ветераны войн в Боснии и Афганистане, состоящие в «Аль-Каиде». Я узнала, как их заговор, который плели прямо на виду у властей, оставался скрытым.

11 сентября 2002 года я вошла в мир американской журналистики. Финн упомянул меня как человека, который внес вклад в написание длинной статьи, вышедшей в «Вашингтон пост» и озаглавленной «Гамбургский котел терроризма». Можно сказать, что я подошла к концу своего долгого пути. Но мне еще было куда идти.

Одним холодным осенним днем того же года я присоединилась к толпе журналистов со всего мира, выстроившихся в очередь перед зданием суда в Гамбурге. Нам сказали прибыть за четыре часа до начала процесса, чтобы получить шанс взять пропуск на процесс первого из обвиняемых в прямом соучастии в терактах 11 сентября Мунира эль-Мотассадека, двадцативосьмилетнего марокканского студента из Гамбурга, который дружил с Мухаммедом Аттой и расписался в качестве свидетеля на его завещании. Обвинители утверждали, что Мотассадек вел финансовые дела Гамбургской ячейки, оплачивал квартиру и коммунальные платежи за пилота-камикадзе по имени Марван аль-Шеххи и посылал ему деньги в Америку. Мотассадек обвинялся в соучастии убийству более трех тысяч человек и в принадлежности к террористической организации. Он утверждал, что ничего не знал о заговоре. Если его вину удастся доказать, он может провести в тюрьме до пятнадцати лет.

После статьи к годовщине событий 11 сентября «Вашингтон пост» заключил со мной договор. Также я начала посещать курсы интенсивного обучения английскому, чтобы не только подбирать материал для статей, но и писать самой. В качестве одного из моих первых заданий для «Вашингтон пост» Питер Финн послал меня получить аккредитацию на процесс Мотассадека. Но пока я мерзла среди корреспондентов, операторов и режиссеров из Азии, арабских стран и всех крупных новостных организаций Америки, я и понятия не имела, как освещение суда над Мотассадеком изменит всю мою жизнь. Оно забросит меня в зону в военных действия, а оттуда – в сердце джихадистских организаций, в том числе Исламского государства.

Процесс должен был продлиться несколько месяцев. Мы с Питером присутствовали на нескольких первых заседаниях, а потом переключились на другие темы. В Гамбург мы вернулись несколько недель спустя, когда приехали родственники жертв терактов 11 сентября, чтобы принести свидетельские показания. Одной из самых впечатляющих фигур была Морин Фаннинг, жена пожарного, погибшего в Мировом торговом центре. Фаннинг потрясла меня своей силой и решительностью. У нее было двое сыновей-аутистов, и после смерти мужа она была вынуждена отправить старшего, четырнадцатилетнего, в приемную семью, а сама заботилась о шестилетнем мальчике, который не умел ни читать, ни писать, ни говорить. Как и другие родственники жертв, она все еще ждала помощи от правительства Соединенных Штатов. Она в первый раз приехала в Гамбург, и, выслушав ее показания, некоторые из нас решили пригласить женщину на обед.

Был холодный, темный вечер в начале зимы. Мы выбрали ресторан, где готовили стейки, в центре города, неподалеку от нашего отеля. Я сидела рядом с Питером, напротив Фаннинг. Некоторые репортеры заказали пиво, но я пила свой обычный коктейль – яблочный сок с газированной водой. Мы ели и разговаривали о процессе. Когда после обеда мы заказали эспрессо, Фаннинг начала нам открываться. Она сказала, что винит террористов за атаку, в которой погиб ее муж, но также обвиняет и правительство Соединенных Штатов и даже нас, журналистов. «Никто никогда не говорил нам, что на свете есть люди, которые нас так сильно ненавидят, – сказала она. – Почему мы об этом не знали? Политики нам ничего не говорили. Вы, журналисты, тоже нам не сказали».

Потом Морин посмотрела прямо на меня. Из наших предыдущих разговоров она знала о моем арабском происхождении. «Почему вы ненавидите нас так сильно?» – спросила она. Я пробормотала что-то о том, что внешняя политика Запада непопулярна в арабском мире. Это был неопределенный ответ, и, думаю, она почувствовала, что мне было очень неловко, но этот момент также имел для меня очень большое значение. Эта женщина спрашивала, выполнили ли мы свою работу, и я нашла ее обвинение вполне законным. «Почему мы не делали работу лучше, чтобы рассказать таким людям, как Морин Фаннинг, о том, что думают о них джихадисты?» – задала я себе вопрос. Вернувшись в отель после обеда, я спросила Питера, что он думает об освещении террористических атак в Соединенных Штатах до 11 сентября. Он сказал, что, конечно, журналисты писали об Афганистане, когда там в восьмидесятые были русские. Но немногие западные репортеры разговаривали с членами «Аль-Каиды» или других террористических групп, и немногие понимали их точку зрения.

– Но не думаешь ли ты, что это интересно? – спросила я. – И разве это не наша работа?

– Конечно, наша. Но у кого есть доступ к этим людям? До них очень трудно добраться.

Я ничего не сказала, но подумала: «Возможно, мы должны попытаться».

В следующие недели и месяцы я снова и снова прокручивала в голове вопрос Фаннинг. Даже при своем происхождении я и понятия не имела, почему Мухаммед Атта и его товарищи ощущали себя именно так. Нас не растили в ненависти к Соединенным Штатам. Эти нападения были неожиданностью и для меня. Я чувствовала, что обязана узнать, что двигало этими людьми и что движет другими, такими же, как они.

Мы уже слышали о возможности американского вторжения в Ирак. Осенью 2002-го и в начале 2003 года тщательно следила за освещением деятельности инспекторов ООН, которые искали оружие массового поражения, делавшее, по словам официальных представителей Соединенных Штатов, Саддама Хусейна угрозой для всего мира. Я все еще была студенткой университета, но из-за моего арабского происхождения и внештатной работы в «Вашингтон пост» одна из радиостанций Франкфурта попросила меня принять участие в дебатах о войне. Другие оппоненты поддерживали вторжение, но я не смогла сдержаться. Я сказала аудитории, что нужно дать возможность инспекторам по оружию закончить свою работу. Если Соединенные Штаты вторгнутся в Ирак и выяснится, что там нет никакого оружия массового поражения, терроризма станет еще больше. Моя сестра и ее друг, которые были в аудитории, зааплодировали мне, но это было совсем не то, что хотели услышать немецкие интеллектуалы и дипломаты. После дискуссии некоторые из оппонентов отказались пожать мне руку.

Напротив, в публицистических статьях и на телевидении часто выдвигали аргумент насчет того, что даже если у Саддама Хусейна и нет оружия массового поражения, то он все равно остается плохим человеком, деспотом, который убивает своих собственных людей, монстром, который уничтожает курдов. Я не могла возразить ни одному из этих аргументов, но обо всем этом было известно уже многие годы. Но где доказательства того, что у Саддама все-таки есть оружие массового поражения или что он собирается его использовать? Важным источником информации для американцев был Рафид Ахмед Алван аль-Джанаби, политэмигрант из Ирака, прибывший в Германию в 1999 году. Он рассказал немецкой разведке, что в Ираке работал на сельскохозяйственном предприятии, которое служило прикрытием для тайной разработки биологического оружия. Немцы поделились тревожными заявлениями аль-Джанаби с Разведывательным управлением Министерства обороны США, и, несмотря на то что немецкая сторона позже предупреждала американцев о том, что источник (получивший в американской разведке кодовое наименование «Финт»), возможно, ненадежен, администрация Буша не обращала внимания на предупреждения и принимала это утверждение как факт.

В Организации Объединенных Наций госсекретарь Колин Пауэлл доказывал, что Саддам Хусейн связан с событиями 11 сентября, так как поддерживает деятельность «Аль-Каиды» в Ираке. Пауэлл говорил о «зловещей связи между Ираком и террористической сетью «Аль-Каиды», связи, которая соединяет классические террористические организации и современные методы убийства». Он сказал, что Ирак Саддама Хусейна стал домом для «смертельно опасной террористической сети, возглавляемой Абу Мусабом аль-Заркави», иорданцем, который более десяти лет назад воевал в Афганистане и был соратником Усамы бен Ладена. По словам Пауэлла, Заркави вернулся в Афганистан в 2000 году и руководил тренировочным лагерем для террористов, специализирующихся в применении ядов.

Слова Пауэлла и их возможные последствия ужасали. Сегодня мы знаем, что Саддам Хусейн ненавидел «Аль-Каиду» не меньше, чем американцы, и что у Ирака не было никакого оружия массового поражения. Но в то время мнения общественности разделились. Некоторые из моих преподавателей говорили, что вторжение Соединенных Штатов в Ирак нарушает нормы международного права, в то время как другие, казалось, даже жаждали этой войны.

– Саддам Хусейн – опасный человек, – доказывал один из моих преподавателей. – Если у него есть это оружие, мир в опасности.

– Что бы ни случилось, нужно предоставить доказательства, чтобы доказать чью-то вину, – отвечала я.

Но он не хотел меня слышать. Он был уверен, что Ирак станет лучше без Саддама. Все эти рассуждения меня злили. Я чувствовала, что мне нужно быть в Ираке, чтобы своими глазами увидеть, что там происходит. Я не хотела быть такой, как все эти «эксперты» по международной политике, которые комфортабельно живут в Германии, но день и ночь рассуждают по телевидению о «горячих точках» во всем мире и не решаются побывать в них. Я снова вспомнила известного корреспондента, пишущего о мировых проблемах, который выступал у нас в школе журналистики и рассказывал, как писал репортажи об Иране по телефону.

Я спросила Питера о том, есть ли возможность поехать в Ирак через «Вашингтон пост».

– А ты уверена, что действительно хочешь туда сейчас поехать и в конце концов оказаться на войне? – спросил он. – А как насчет твоих родителей? Что они говорят?

– Я с ними об этом еще не говорила.

Через несколько часов Питер перезвонил.

– Хорошо, – сказал он. – Если ты сможешь получить визу, то есть одна история, которой мы должны заняться как можно скорее. Нам нужно найти дипломата, который по непроверенной информации встречался с Мухаммедом Аттой в Праге. Нам нужно найти аль-Ани.

Ахмад Халил Ибрагим Самир аль-Ани был офицером иракской разведки, который в 2001 году в качестве дипломата работал в Праге и которого обвиняли в том, что в апреле, за пять месяцев до атаки на Нью-Йорк и Вашингтон, он встречался с Аттой. Высокопоставленный чешский чиновник упомянул об этой встрече на пресс-конференции в октябре 2001 года, и это стало главным доказательством связи «Аль-Каиды» с Саддамом Хусейном.

Я подала заявку на получение визы в посольство Ирака в Берлине. Когда я пришла, чиновник консульской службы с удивлением посмотрел на меня:

– Вы хотите поехать в Ирак? Сейчас?

– Да, – ответила я.

– Вы хотите поехать туда в то время, когда люди пытаются найти способ выбраться оттуда? – спросил он. – Зачем? Посмотреть на войну?

– Нет. Я хочу поехать туда и узнать, действительно ли есть причины для этой войны или они придуманы.

Он посмотрел на меня, и его темные карие глаза расширились.

– Да кого заботит, есть эти причины или их нет? – спросил он. – Вы думаете, кого-то волнует правда? Вы так наивны. Вы думаете, американцев волнуют жизни иракцев? Или тот факт, что мы не имеем никакого отношения к 11 сентября и оружию массового поражения?

– Я хочу поехать и узнать, где правда, – сказала я. – Мы с коллегами действительно очень заинтересованы в поисках истины.

Он громко рассмеялся:

– Ну посмотрим, что об этом думает Багдад и дадут ли вам визу!

Он встал и подошел, чтобы пожать мне руку.

– Как я узнаю о получении визы?

– Вам позвонят.

Я собралась было уходить.

– Подождите, – сказал он.

Он что-то нацарапал на клочке бумаги:

– Вот мой номер телефона в Ираке. Я уверен, что немцы скоро вышвырнут нас отсюда. Если доберетесь до Ирака, звоните.

Я взяла бумажку и ушла.

Хотя я все еще жила дома, родители ничего не знали о моих планах. Я использовала свою спальню как кабинет, но у меня была отдельная телефонная линия, и я говорила шепотом, когда звонила насчет Ирака. Я считала, что нет никакого смысла что-то им говорить, пока не получу визу.

И я была права. Из посольства так и не позвонили. Вместо этого, как и предсказывал тот дипломат, его и его коллег попросили покинуть Германию. Было понятно, что война вот-вот начнется.

Меня все это не остановило. Я изводила Питера просьбами помочь мне получить одобрение от «Вашингтон пост» на поиски аль-Ани, несмотря на то что официальной визы я не получила. Может быть, я смогу поехать после вторжения, если американцы или кто-то еще возьмут страну под свой контроль.

И, как выяснилось, именно так все и случилось. Через неделю после падения Багдада Питер прислал сообщение, в котором говорилось, что я должна забронировать билет в Иорданию через отделение «Вашингтон пост» в Берлине. Ночь я проведу в отеле «Four Seasons», а потом на машине поеду в Багдад. «Позвони Ранье в Иорданию, – написал Питер. – Она все организует».

Я позвонила Ранье, которая была специальным корреспондентом «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс» в Иордании. Эффектная, дерзкая, родившаяся в хорошо образованной и влиятельной иорданской семье, Ранья была единственной известной мне арабской женщиной, которая решалась надевать джинсы и высокие каблуки на интервью с исламистами. С течением лет мы стали друзьями, но в тот день 2003 года я была нервничающей двадцатичетырехлетней девушкой, репортером-новичком, который впервые направлялся в зону военных действий. «У тебя будет пара часов медового месяца в пятизвездочном отеле, – со смехом сказала мне Ранья, – а потом они пошлют тебя прямиком по дороге в ад».

Родителям я все сказала тем же вечером за ужином, опустив, разумеется, часть про ад.

– И тебе обязательно надо туда ехать? – спросил отец. – Это очень опасно. Как мы узнаем, где ты находишься?

Мама расплакалась.

– Где ты будешь спать? Кто позаботится о твоей безопасности? – спросила она и покачала головой. – Почему я только не позволила тебе стать актрисой?

Я объяснила, что буду собирать информацию для одной статьи и что буду жить в доме вместе с другими журналистами из «Вашингтон пост». Также я пообещала, что буду держаться подальше от тех мест, где, как нам известно, идут сражения. На тот момент мало кто мог предсказать, как быстро война перейдет с традиционных полей сражения на городские улицы.

В конце концов, папа спросил, что мне нужно для этого путешествия. К тому времени я уже усвоила все уроки и стала носить рубашки с длинным рукавом и одежду, которая никак не подчеркивает форму тела. Папа всегда помогал мне ходить по пакистанским и афганским магазинчикам во Франкфурте и находить самые огромные и отвратительно выглядящие туники. Его выбор давал гарантию того, что я вообще не буду выглядеть женственной. Я спросила, не поможет ли он мне с одеждой.

Я позвонила Питеру, который уже был в Багдаде. Он сказал мне не брать много наличных и постараться, насколько это возможно, не выделяться по пути из Иордании.

– По пути от Аммана до Багдада орудуют грабители, – объяснил он.

Об этом я родителям тоже говорить не стала. На следующий день я села на самолет в Иорданию.

Глава 3

Страна, разорванная надвое. Ирак, 2003–2004 года

Вечером, приземлившись в Иордании, я позвонила Ранье. Она заказала машину, чтобы забрать меня из аэропорта и привезти в отель. Уехать мы должны были завтра ранним утром. «Ты должна быть готова к трем часам. Для вас будет безопаснее выехать именно в это время», – сказала Ранья. Если она и нервничала, то голос ее абсолютно не выдавал. Говорила она так, как будто читала руководство по настройке телевизора. Также она сказала, что планы немного изменились: вместо того чтобы ехать в Багдад одна, я поеду в одной машине с корреспондентом «Нью-Йорк таймс». Это вывело меня из равновесия. Как это я могу не выделяться, если в одной машине со мной будет американец, возможно, со светлыми волосами и голубыми глазами? И не просто какой-то там американец, а парень из «Таймс»? «Перестань, дорогая, никакой в этом трагедии нет, – сказала Ранья. – Вы же всего лишь будете делить машину, а не постель». Закончив разговор с ней, я позвонила Питеру Финну в Багдад. «Все в порядке, – сказал он. – Просто пусть парень сядет сзади, а ты садись на переднее сиденье».

В отеле я позвонила родителям, чтобы сообщить им, что добралась благополучно. «Все просто супер», – сказал я им, стараясь, чтобы мой голос звучал обыкновенно. Я собиралась поспать пару часов, потом принять душ и одеться. Когда я давала чаевые официанту, который принес мне круассан и кофе, он никак не мог перестать улыбаться. Позже я поняла, что перепутала обменный курс и дала ему на чай в два раза больше, чем стоил завтрак.

Выяснилось, что другой репортер тоже был молод и тоже нервничал. Когда мы встретились в холле отеля, я сообщила ему, что сяду на переднее сиденье. Ранья также настоятельно советовала сделать именно так, сказав, что это понизит наши шансы быть ограбленными. «Да, конечно, – сказал парень из «Таймс». – Ранья лучше знает».

Мы сели в черный кроссовер. В нем не было ничего особенного – видавшая виды машина, которую иракцы часто использовали, чтобы пересекать границу с Иорданией. Водитель, Мюнтер, был иорданцем палестинского происхождения и по-настоящему мил. Он взял в дорогу маленькие, только что испеченные пиццы, напитки и печенье, но ни у меня, ни у репортера «Таймс» не было особого аппетита.

Путь от Аммана до границы занимал четыре часа. Потом, если все будет в порядке, нам предстояло проехать еще шесть часов до Багдада. Мы с Мюнтером болтали по-арабски. На заднем сиденье мой коллега-репортер слушал музыку. В какой-то момент Мюнтер предложил подключить плеер к стереоколонкам, и машину заполнил тяжелый рок. «Если мы будем это слушать до конца пути, то мне понадобится аспирин, – сказал мне Мюнтер по-арабски. – Скажи ему, что если люди это услышат, то могут подумать, что в машине иностранец».

Я вернула плеер репортеру «Таймс».

– Это вопросы безопасности, – сказала я.

Но он заулыбался.

– Ага-ага, – сказал он, – просто вам не понравилась моя музыка.

Я сказала, что предпочитаю поп-музыку восьмидесятых.

На границе мы видели иорданских солдат, но не иракцев. Я была единственной женщиной, поэтому не могу сказать, пялились ли на меня мужчины из-за моего пола или из-за отвратительных длинных одежд, которые купил папа. Перейдя границу, мы помчались через пустыню по гладкой пустой дороге. Инфраструктура Ирака была куда более развитой, чем я ожидала. Если судить по домам и дорогам, это государство никак не могло быть страной третьего мира. Оно выглядело цивилизованным и даже процветающим. В том, как люди идут, как смотрят друг на друга, ощущалась гордость, но также я могла видеть и злость, и разочарование на их лицах.

Через некоторое время Мюнтер остановил машину.

– Ну смотрите, ребята, скоро мы поедем через район, где ворье кишмя кишит, – сказал он нам. – Если у вас есть деньги, давайте мне, я их спрячу.

Я сказала Мюнтеру, что у меня триста долларов и они уже находятся в безопасном месте. Я использовала давний совет моей марокканской бабушки и спрятала деньги в лифчик. «Детка, в мире полно сыновей греха, – говорила она мне. – Если они запустят ручонки в карманы моего платья, то заполучат несколько монет, но крупные деньги останутся при мне». Я положила в кошелек двадцать долларов, чтобы, если грабители нас остановят, подозрений у них не возникло.

Но у репортера «Таймс» денег было больше – намного больше. Он не ожидал, что Мюнтер спросит об этом, и никак не мог решиться с ними расстаться.

– У меня в конторе все просто сойдут с ума, – сказал он.

– Это что, десять тысяч долларов?! – спросила я.

Он сказал, что у него гораздо больше, и все – наличными. Репортер просто весь был обмотан поясами из денег.

Когда Мюнтер увидел огромную кучу американских долларов, он побледнел.

– Это для нас очень опасно, – сказал он. – Они могут подумать, что мы агенты или шпионы какой-нибудь иностранной державы.

Водитель спрятал деньги в специальное отделение в полу машины, и мы снова поехали.

Вскоре мы добрались до первого плохого места – нигде не значащегося городка в сердце пустоты. Примерно часа через полтора Мюнтер повернулся к нам.

– Последняя проблемная территория – это Фаллуджа, – сказал он. – В последнее время они расстреливают американцев.

Потом он попросил меня по-арабски:

– Не могла бы ты сказать своему коллеге, что будет гораздо безопаснее, если он будет держаться подальше от окна. Лучше всего, чтобы его вообще не видели, пока мы будем здесь ехать.

Репортер «Таймс» все понял и немедленно лег на пол под сиденьем. Я осталась, где сидела, и смотрела только вперед. В своем черном хиджабе я могла сойти за местную жительницу.

– У них здесь самый вкусный кебаб, – сказал Мюнтер, когда мы проезжали через Фаллуджу. – Но эти люди чувствуют, что американцы и иракцы отнимают у них их страну, поэтому они очень агрессивны. Если ты в Фаллудже, то затаи дыхание и молись.

Я сказала родителям, что меня не будет две недели, но в конечном итоге провела в Ираке несколько месяцев. Там так много происходило, что я ощущала жизненную необходимость быть при этом. Мой интерес отчасти был личным. Чем дольше я была в Ираке, тем чаще люди спрашивали, суннитка я или шиитка. Иногда этот вопрос задавали люди, у которых я брала интервью, иногда – любопытные иракцы, которые работали с нами в отделении «Вашингтон пост» в Багдаде. Я отвечала в зависимости от ситуации, но по-настоящему надо было сказать, что я принадлежу и к тем, и к другим.

Моя мать была шииткой, а папа – суннитом, и оба они происходили из семьи Пророка. Это различие в нашей семье никогда не подчеркивалось, но, когда я приехала в Ирак весной 2003 года, в стране появились трения между суннитской и шиитской общинами.

Исторические корни религиозного конфликта суннитов и шиитов лежат в вопросе о том, кто имел больше прав стать преемником пророка Мухаммеда. Его последователи разделяются на сторонников его зятя Али или его тестя Абу Бакра. В свое время победил Абу Бакр, который и стал первым халифом. Тем не менее, шииты считают, что только у Али было право наследовать Мухаммеду. Оставаясь в меньшинстве в мировом мусульманском сообществе, шииты развили свои собственные религиозные ритуалы и источники своей веры. Хотя конфликт между этими двумя сектами не всегда был связан с насилием, за всю свою историю шиитам много раз приходилось испытывать на себе гонения. Некоторые иракские шииты уезжали в Иран или Бахрейн, где они могли свободно практиковать свою религию. В Ираке Саддама Хусейна любой, кто возражал партии Баас, становился врагом.

По исламскому закону принадлежность к определенному вероисповеданию наследуется по отцовской линии. Когда я была в Фаллудже или говорила с консервативными суннитами, я могла сказать им, что мой отец – марокканец. В Марокко нет шиитов, поэтому скрытый смысл этой фразы был всем понятен. Но я играла и в другие ворота. В шиитских общинах я говорила, что моя мама была Ахль аль-Байт, членом семьи Пророка, и люди понимающе кивали. У шиитов этот термин, который можно перевести как «люди дома», традиционно включает самого Мухаммеда, его дочь Фатиму, ее мужа Али, их двоих сыновей и все их прямых потомков, имамов. На территории суннитов людям тоже нравилось слушать о моем происхождении. В то время как некоторые мусульмане разделяют понимание шиитов, другие причисляют к членам святой семьи всех жен Пророка. Но обе секты согласны в том, что звание Ахль аль-Байт почетно.

Тот факт, что оба мои родителя были из потомков Пророка, открывал двери, но также и демонстрировал мне ужасную вещь: были люди, которые отказывались разговаривать и иметь дело с теми, кто происходил из другой секты. Первый раз в жизни я столкнулась с линией, разделяющей ислам, с которой мои родители, а особенно моя мать, встретились лицом к лицу еще много лет назад, до моего рождения. Я ощущала, что работа в Ираке станет поворотной точкой всей моей жизни, но еще не представляла, насколько эта война научит меня истории моей семьи.

Первые несколько месяцев я провела в доме в районе аль-Жадрия, где мы жили вместе с Питером Финном и другими коллегами из «Вашингтон пост». Я быстро подружилась с гениальным и очень скромным журналистом ливано-американцем Энтони Шадидом. Мы с ним говорили о разделении на суннитов и шиитов, и я сказала, что оно меня ужасает. «Оно продолжается уже сотни лет», – сказал Энтони. Он предсказывал, что дальше все будет только хуже.

Моей задачей по-прежнему оставался поиск Ахмада аль-Ани, дипломата, который, по сведениям из непроверенных источников, встречался с Мухаммедом Аттой в Праге. У меня было два телефона иракских дипломатов, живущих в Багдаде. Один номер дал мне информатор из Германии, другой принадлежал посольскому служащему из Берлина. С каждым из них я встретилась по отдельности в отеле «Хамбра», где «Вашингтон пост» снимал комнату для интервью. В целях безопасности мы никогда не приводили своих источников в дом, где жили, не обсудив это предварительно с шефом нашего отделения.

Иракский дипломат из посольства, тот, который смеялся над моей наивностью, нашел для меня аль-Ани. «Вот его номер телефона, – сказал он. – Я был в его доме и сказал ему, что вам он может доверять. Но не теряйте время. Я уверен, что вы не одна его ищете».

Я набрала номер, который дал мне дипломат. Ответила женщина.

– Кто вы такая? – спросила она.

Я знала, что телефон может прослушиваться, поэтому постаралась быть осторожной.

– Меня зовут Суад, – сказала я. – Думаю, член вашей семьи слышал обо мне.

– Подождите, – сказала она по-арабски, а потом я услышала, как она шепчет кому-то: «Суад?»

– Да-да-да, дай мне телефон! – услышала я мужской голос.

– Да, это аль-Ани, – сказал он в трубку. – Я дипломат, которого вы ищете.

Я хотела остановить его, чтобы он не говорил таких вещей по телефону, но он продолжил:

– Я знаю, что они пытались сделать так, чтобы я исчез, но я хочу, чтобы вы знали: все это – ложь. Все, что они говорят обо мне, – это ложь. Я никогда не встречался ни с какими террористами и никоим образом не причастен к этим нападениям.

– Пожалуйста, не говорите таких вещей по телефону! – воскликнула я. – Нас могут подслушивать!

– Я хочу, чтобы вы знали: все это – ложь. Они все равно до меня доберутся, я знаю. Но по крайней мере теперь вы знаете, и весь мир должен узнать.

Он согласился встретиться со мной на следующий день, сказав:

– Тот человек, который дал вам мой номер, приведет вас сюда.

Я позвонила человеку из посольства и сказала, что его друг пригласил нас завтра на чашечку чая. «Могли бы мы встретиться в «Хамбре» и пойти вместе?» Он согласился.

На следующий день в машине «Вашингтон пост» с водителем-иракцем мы подъехали к дому аль-Ани и обнаружили, что его дверь взломана. Из дома вышел мужчина. В его черных волосах была седина, а кожа была очень бледной. Он был одет в темно-синие брюки и зеленую рубашку. Мой друг-дипломат вышел из машины, представился и спросил, можем ли мы поговорить с господином аль-Ани.

– Вы имеете в виду моего брата? – спросил мужчина. – Его тут нет. Они забрали его прошлым вечером.

– Кто его забрал? – спросила я.

Мужчина посмотрел на меня:

– Это вы журналистка Суад? Он мне о вас говорил.

Он сказал, что прошлым вечером шесть или семь мужчин ворвались в дом. На лицах у них были маски, в руках – оружие, и они выкрикивали имя аль-Ани.

– Они связали моего брата пластиковыми стяжками, завязали ему глаза и утащили его, – рассказал мужчина. – Мы не знаем, где он.

– Кем они могли быть? – спросила я.

– Мы точно не знаем, но думаем, что это американцы. Вы знаете, они использовали его как козла отпущения, чтобы была причина напасть на Ирак.

Я понимала, что эту статью написать будет трудно из-за того, что аль-Ани исчез. Я спросила, не могу ли поговорить с его женой. Брат аль-Ани сказал, что она и ее сестра были в доме вчера вечером и сейчас они в шоке. Они уехали к своим родителям.

– Я понимаю, что она, возможно, в шоке, но мне очень важно поговорить с ней, – сказала я. – Могу я поговорить с ней завтра или послезавтра?

Он покачал головой.

– Нет, не можете. Люди, которые забрали моего брата, сказали ей не говорить с прессой.

Я потеряла дар речи. Почему этот человек и его семья должны молчать? Разве у них нет такого же права рассказать свою историю, как и у любого другого человека? Я записала отречение аль-Ани по телефону, но качество было не очень хорошим. Я никогда не встречалась с ним до этого звонка, поэтому не знала его голоса и не могла быть уверенной, что действительно ли говорила именно с ним. Если бы я смогла встретиться с аль-Ани, то попросила бы его подтвердить свою личность.

Мы попытались установить местонахождение аль-Ани, позвонив представителям военных. Некоторые наши коллеги искали его, используя свои источники, но никто не хотел, чтобы их слова записывали. Наконец, мы подтвердили тот факт, что американцы арестовали аль-Ани.

Аль-Ани исчез, но я осталась в Ираке. Я близко познакомилась с иракскими людьми, работавшими на «Вашингтон пост». Одна из пожилых женщин, которые готовили для нас, рассказывала, что работала в одном из дворцов Саддама Хусейна, и хвастала, что он любил ее белую фасоль и рис. Один из наших иракских корреспондентов по имени Насир подтрунивал над ней: «Может, это потому, что это единственная еда, которую ты умеешь готовить».

От этих людей, среди которых были шииты, сунниты и курды, я узнала многое. Они говорили, что их этническая и религиозная принадлежность не имеет никакого значения и что раньше она тоже ничего не значила. Большинство местных корреспондентов имели хорошее образование. Некоторые из них были бизнесменами или инженерами, а Насир, которого мы звали Абу Саиф, был пилотом иракских авиалиний. Он работал переводчиком и корреспондентом, а его сын – водителем.

Я стала частью быстрой жизни нашего отделения, охотилась за историями о том, какой была жизнь в Ираке во времена Саддама Хусейна, и о продолжающемся поиске оружия массового поражения. Пол Бремер, глава американской оккупационной администрации в Ираке, не так давно объявил, что иракская армия и полиция будут распущены. Во время пресс-конференции Ахмад Чалаби, политик-шиит, глава Иракского национального конгресса, который дал повод для вторжения американскому правительству, сказал, что благородные люди из его партии позаботятся о безопасности, но новый Ирак сможет функционировать только тогда, когда каждый член партии Баас понесет ответственность за свои преступления. Но избавление от сторонников Баас имело серьезные последствия: роспуск армии и полиции оставлял множество мужчин, по большей части суннитов, имеющих опыт в обеспечении безопасности, безработными, разозленными и хорошо вооруженными. Это привело к тому, что в «Аль-Каиду» в Ираке рекруты потекли рекой.

Из того, что я смогла узнать, можно было сделать вывод, что репутация Чалаби вызывала вопросы. Почему Бремер организовал пресс-конференцию с таким человеком? Почему такой человек, как Чалаби, который многие годы провел за границей Ирака, может сказать о будущем страны больше, чем те, кто прожил в ней всю свою жизнь? Действительно ли все это было связано с лучшим будущим для иракцев или Соединенные Штаты просто хотели держать у власти людей, которыми легко упралять?

– Но разве США не думают, что человек с таким послужным списком может больше навредить, чем помочь? – спросила я у Энтони Шадида, когда мы как-то пили чай у нас в саду.

– Суад, большинство людей в США так далеко не заглядывает, – ответил он. – Чалаби говорит по-английски. Он учился в Соединенных Штатах. Он знает, куда подставить правильные шутки. Он знает правила игры в округе Колумбия. Веришь или нет, но это имеет значение для некоторых из тех, кто принимает решения.

Каждый вечер, когда мои коллеги набирали телефоны своих любимых, я звонила родителям в Германию. Во время этих разговоров, рассказывая о том, что вижу, я начала все больше узнавать о первых годах семейной жизни своих родителей и о том, как раскол шиитов и суннитов, который сейчас обострился в Ираке, стал источником проблем и для них.

Разделение на секты вызвало гораздо больше проблем со стороны семьи моей матери. Она родилась и выросла в Антакье, турецком городе неподалеку от сирийской границы. Во время Первой мировой войны мой прадедушка прятал в своем доме армян и помогал им перебираться через границу в Сирию на запряженных лошадями повозках. Мои родственники никогда об этом особо не распространялись, потому что даже спустя многие годы боялись последствий. Некоторые члены семьи были арестованы за помощь армянам. Мои родственники не разделяли их веры, но у них с армянами было кое-что общее: и те и другие принадлежали к меньшинствам в Османской империи, а позже – в Турции.

Родные мамы были гражданами Турции, но имели арабское происхождение и изначально прибыли из Сирии. Когда она была ребенком, людей с арабскими корнями в Турции часто посылали на обязательную военную службу на курдских территориях, где конфликт был в стадии обострения. Дедушка, успешный продавец шин, и мамины старшие братья рассказывали истории, как в пятидесятые и шестидесятые годы вооруженные турецкие солдаты приходили и заявляли: «Мы поимеем всех ваших девиц. Мы вас убьем. Вы не настоящие мусульмане». В результате люди, проживающие в районах, прилегающих к арабо-турецкой границе, начали оказывать сопротивление. Они создали местные службы охраны правопорядка и следили за окрестностями, позволяя селиться там только христианам и людям, имеющим арабские корни.

Мама рассказала, что подростком влюбилась в турецкого полицейского. Они хотели пожениться, но братья сказали ей, что убьют ее, если она выйдет замуж за турка. Бабушка симпатизировала молодой паре, но братья были тверды: их сестра никогда не выйдет замуж за турка или суннита.

Мама отвергла предложение полицейского, но ее сердце было разбито, и она злилась на свою семью. «Я молилась, чтобы Господь забрал меня от них далеко-далеко, за семь морей», – рассказывала она. Отчасти именно по этой причине она уехала работать в Германию. Когда они с папой начали встречаться и решили пожениться, она не сообщила об этом родным. Она сказала им уже после свадьбы, потому что боялась того, что они могут сказать или сделать.

И мама была права: старая рана все еще давала о себе знать. Ее братья пришли в бешенство. Они запретили сестре выходить замуж за турка, а теперь она уехала и выходит замуж за человека, который даже не с их части мира, да еще, ко всему, суннит! Кое-кто из братьев даже угрожал, что убьет ее. Когда моя сестра Фатима из-за родовой травмы получила поражение мозга, братья предполагали самое худшее. «Вот увидишь, теперь он бросит тебя, потому что у тебя больной ребенок», – сказал маме один из них. Папа никуда уходить не собирался, но даже через год, когда родилась Ханнан, некоторые из моих дядьев с ним не разговаривали.

Именно тогда моя марокканская бабушка пошла к письмовнику и продиктовала ему послание моим бабушке и дедушке в Турцию. «Мы благородные люди, – писала она. – Вы говорите, что вы потомки пророка Мухаммеда. Мы тоже потомки пророка Мухаммеда и не позволим так к нам относиться. Мы любим вашу дочь и приложим все усилия, чтобы она стала частью нашей семьи».

Возможно, это письмо возымело какой-то эффект, потому что, хотя дяди продолжали злиться, дедушка начал оттаивать. Когда папа, мама и мои сестры первый раз приехали в Турцию, чтобы навестить маминых родных, некоторые из ее братьев отказались пожать моему отцу руку и выходили из комнаты, когда он входил. Они сказали маме, что никогда не примут ее брак.

Дедушка положил этому конец. «Пора и меру знать, – сказал он своим сыновьям. – Он часть нашей семьи, и вы должны это принять». Дедушка поприветствовал моего отца и приказал дядям сделать то же самое. «Я все еще глава этой семьи, – сказал он. – Если вы не хотите делать того, что я говорю, вы мне больше не сыновья».

В последующие годы родители расположили бабушку и дедушку к себе тем, что так хорошо о них заботились. Они каждый месяц посылали в Турцию деньги и, когда один из маминых братьев не захотел идти на обязательную военную службу, помогли ему от нее откупиться. Этот ее брат состоял в студенческом политическом движении и в конце концов был вынужден покинуть страну. Родители помогли ему получить немецкую визу, и несколько месяцев он жил у нас. Все это доказало, что мой отец полностью достоин мамы и ее семьи.

Во время моего пребывания в Ираке все эти истории потоком полились из уст моей матери. Как только я сказала ей о растущей ненависти между шиитами и суннитами, она стала говорить такие вещи, каких я от нее раньше не слышала.

– Они причинили нам так много страданий, они убивали нас, – сказала она как-то вечером.

– Кто «они»?

– Сунниты.

– Мама, твои дети – сунниты!

Я слышала, как папа спрашивает ее, о чем она говорит, и услышала его слова: «Не забывай, мы оставили все это в прошлом!»

Мама рассказала мне, как росла в Турции и как, когда она была ребенком, турки приходили и угрожали: «Мы вас всех убьем».

– Так это потому, что вы были арабами, а не из-за того, что вы шииты, – сказала я. – Если бы вы были суннитами, они говорили бы то же самое.

– Да, – согласилась она, – ты права.

Я рассказала ей, как отряды боевиков, преданных шиитскому лидеру Муктаде ас-Садру приходили в кварталы, где жили вперемежку и сунниты, и шииты, и говорили суннитам, что убьют их, если они не покинут своих домов. Садр хотел, чтобы эти места стали шиитскими анклавами.

– Почему шииты делают это? – спросила я у мамы.

– Они тоже страдали, – ответила она. – Посмотри, что происходило с ними раньше.

Я сказала, что сунниты и шииты жили в одних и тех же багдадских кварталах многие десятки лет. Теперь все изменилось, потому что фундаменталисты объявили эти районы своими. «Ты не понимаешь, о чем говоришь, – добавила я. – Эти люди – преступники».

Подъем шиитов в Ираке поддерживали возвращающиеся из изгнания влиятельные иракские политики и религиозные лидеры, у которых были связи в Иране. Часто они даже подолгу жили там. Одним из них был Нури аль-Малики, который позже стал премьер-министром Ирака. При Саддаме Хусейне он считался диссидентом и до возвращения в Ирак в 2003 году жил в Иране и Сирии. Другим был аятолла Мухаммед Бакр аль-Хаким, сыгравший важную роль в усилиях США создать новое иракское правительство. После того как аль-Хаким более двадцати лет провел в изгнании, он вернулся как глава объединения, которое сейчас называется Высшим советом исламской революции – ведущей шиитской политической организации. Аль-Хаким набрал отряды боевиков, известных как «Бригады Бакра». Вооружила эти объединения иранская революционная гвардия. После падения Саддама Хусейна Иран продолжал оказывать политическую, финансовую и военную поддержку Высшему совету и «Бригадам Бакра».

Пока мои друзья-журналисты ходили поиграть в бильярд в отель «Хамра», я проводила вечера, уткнувшись в политические книги и готовя доклады для моих преподавателей. С тремя из них я заключила соглашение: они разрешают мне пропускать лекции, если каждую неделю я буду присылать им доклады. В том, чтобы по вечерам читать Маркса или пытаться понять теорию сложной взаимозависимости, когда днем на твоих глазах терпит крушение целая нация, было что-то сюрреалистическое.

Я задавалась вопросом, как Соединенные Штаты и Великобритания позволили Ираку попасть в эту ловушку. В то время как мы, репортеры, ясно видели, что трения между сектами становятся все сильнее и религиозные лидеры приобретают все больше влияния, никто во властных структурах, казалось, этим не озаботился. И уж, конечно, этот вопрос не волновал Пола Бремера. Я многого не понимала. Почему бы американским властям не привлечь к восстановлению страны иракских инженеров и архитекторов, которые были среди лучших в арабском мире? Вместо этого они заключали контракты с иорданскими, ливанскими, британскими или американскими фирмами, которые затем подряжали иракцев. В этом не было никакого смысла.

В детстве, во Франкфурте, я обожала американских солдат, но теперь я увидела этих солдат – и саму Америку – абсолютно с другой точки зрения. Я выросла неподалеку от американской военной базы. По словам мамы, когда я ходила в детский сад, любила флиртовать с солдатами. Когда я встречала их на улице, они тут же начинали улыбаться и угощали меня жевательной резинкой или леденцами на палочке. Куда важнее было то, что американцы много работали в школе для детей-инвалидов, где училась Фатима. Каждый год они организовывали Параолимпиаду. Она проходила на поле с травяным покрытием, там были хот-доги, газировка и мороженое. Каждый солдат-волонтер опекал одного ребенка, а каждый ребенок получал медаль.

Но те американские солдаты, которых я увидела в Ираке, вовсе не были дружелюбными. Я начала понимать, что большинство американских солдат почти ничего не знают об Ираке или об арабской культуре. Однажды, когда я решила пойти на пресс-конференцию в Зеленой зоне, я намеренно встала в очередь с иракцами, а не с иностранцами. Пока я ждала, мимо прошел американский солдат с пистолетом в руке, он гримасничал и сплевывал на землю. Я заметила, что стоящие в очереди иракцы шокированы.

– Простите, – обратилась я к солдату по-английски, – не делайте так. Это очень грубо. Это словно вы плюете на их страну.

В Ираке я не очень много времени проводила среди американских солдат. Но однажды в июле 2003 года мне позвонил мой иракский информатор, который сказал мне поспешить в Мосул. «Здесь стреляют, – сказал он. – В перестрелке участвуют американские солдаты. Больше я сказать не могу, телефоны могут прослушивать.

Мы получили подтверждение: там действительно стреляли и, вероятно, операцию проводили американские солдаты. Но против кого? Я перезвонила своему информатору и спросила его о подробностях:

– Вы знаете, что там происходит?

– Да, – ответил он. – Американские солдаты сражаются с людьми, которые прячутся в доме.

– Кто эти люди?

– Я не могу рассказать детали по телефону, но вам стоит приехать. Это большое дело.

Я сказала, что это слишком рискованно – ехать, не зная, кто вовлечен в перестрелку. На дороге в Мосул было небезопасно, и начальник отдела хотел знать, почему мы едем.

– Это люди, которых очень сильно разыскивали, очень важные, очень большие. Больше я вам ничего не могу сказать.

Вначале я планировала поехать одна, но потом, прикинув расстояние и время комендантского часа, поняла, что в Мосуле придется заночевать. Со мной поехали другой репортер «Вашингтон пост» Кевин Салливан, а также наш иракский корреспондент и водитель.

Когда мы добрались до той части Мосула, где обитали зажиточные граждане, оказалось, что американские солдаты никого не пропускают на эту территорию. Была разрушена большая вилла. Повсюду валялись осколки стекла, а в стенах застряли пули. Вертолеты кружили вокруг. Прохожие сказали, что американцы только что вынесли из дома тела.

– Вы видели, кто это был? – спросила я.

Они кивнули.

– Это были Удей и Кусей, сыновья президента, – сказал бородатый ветеран иракской армии в белом одеянии, скрывающем лодыжки, – дишдаше. – Пусть Господь будет благосклонен к их душам.

На соседней улице три солдата, которым на вид было лет по девятнадцать-двадцать, стояли около танка, пытаясь не пускать людей к разрушенному дому. Я хотела еще поговорить с людьми, поэтому, пока Кевин звонил из машины, подошла к танку. Услышав, что я из «Вашингтон пост», солдаты не обрадовались.

– Мы терпеть не можем вашу чертову «Пост» и эту долбаную «Нью-Йорк таймс», – сказал один из них. – Вы, ребята, всегда пишете про нас всякое дерьмо.

Я достала свои спутниковый телефон и позвонила по нему. Один из солдат внимательно наблюдал за мной.

– По этой штуке можно позвонить в Соединенные Штаты? – спросил он, когда я закончила.

Я сказала ему, что позвонить можно куда угодно.

– А можно я позвоню в Техас? – он уже несколько месяцев не разговаривал с беременной женой. – Я только скажу ей, что у меня все в порядке.

– Пожалуйста, – я протянула ему телефон.

Он посмотрел на стоящего на крыше танка сержанта.

– Можно?

Сержант кивнул. Солдат позвонил жене, а его товарищ – родителям.

– Простите нас, мэм, мы вначале не были с вами вежливы, – сказал один из солдат после этого. – На нас тут так давят. Мы этого не ожидали.

– А чего же вы ожидали?

– Мы думали, люди нас полюбят. Мы думали, они предложат нам чай и будут нам рады. А вместо этого они на нас нападают. Мы смотрим, как убивают наших друзей. Люди злы на нас.

Сержант не сказал, кого убили на вилле, но я услышала слова одного из солдат: «Там был Удей, а потом – бум, бум, бум!!!»

Мы позвонили в Багдад начальнику нашего отделения, который получил подтверждение от армии: сыновья Саддама Хусейна Удей и Кусей, два самых разыскиваемых лица в Ираке, были убиты.

К тому времени стемнело, и нам наконец надо было найти место для ночлега. К несчастью, в единственном приличном отеле в городе мест не было, поэтому мы поселились в отвратительном мотеле без названия, клиентами которого в основном были иракские водители грузовиков. Это было не такое место, где может остановиться респектабельная женщина – на самом деле я там и не видела ни одной женщины, – но вариантов у нас не было.

Мужчина за стойкой регистрации сказал нам подождать, пока не вернется его коллега, отвечающий за комнаты.

Около стойки сидели четверо мужчин в длинных одеждах. Один из них курил, и я поняла, что он на меня смотрит. Он повернулся к своему соседу и что-то прошептал ему на ухо. Тот встал и вышел из холла.

Первый мужчина вытащил пачку «Мальборо» и предложил мне сигарету. У него была темная кожа, усы и очень темные глаза.

– Спасибо, но я не курю, – сказала я по-арабски.

– Откуда вы? – спросил он.

– Из Марокко. А вы?

– Дайр-эз-Заур. Я там вождь большого племени, – он затянулся. – А вы тоже здесь остановитесь?

Я сказала ему, что мы еще не решили. Кевин и наш иракский корреспондент сидели неподалеку в вестибюле, но водитель еще был на парковке, и я уже волновалась, что могло его так долго задерживать. Я отошла от стойки и выглянула, чтобы посмотреть, где он. Само собой, мужчина, который сидел рядом с вождем племени, разговаривал с нашим водителем. Увидев меня, он вернулся в мотель.

– Чего он хотел от тебя? – спросила я водителя.

– Он сказал, что работает на вождя племени из Дайр-эз-Заура, и спрашивал меня о тебе, мусульманка ли ты и замужем ли.

– И что ты им сказал?

– Я сказал, что ты мусульманка и не замужем.

– А почему ты распространяешься о моей личной жизни?

Водитель пожал плечами:

– Ну это обычные вопросы.

– Нет, не обычные, – ответила я.

Когда я вернулась в холл, мужчины все еще сидели там. Вождь племени следил за мной глазами и курил. Пару раз он при этом самодовольно усмехнулся.

Когда наконец пришел парень, работающий за стойкой, я дала ему двадцать долларов и попросила никому не говорить, в какой комнате я живу. Он взял деньги и улыбнулся:

– Конечно, не скажу, не беспокойтесь!

Наш местный корреспондент Насир все это видел. Он сказал, чтобы я не доверяла этому парню:

– Ты видишь, какие часы у этого вождя племени? Он может выглядеть бедным, но мужик этот – богатей. Ты дала парню за стойкой двадцать баксов, а вождь даст ему две сотни и получит номер комнаты и ключ от нее.

У нас было четыре комнаты неподалеку друг от друга. Простыни на кроватях были рваные и грязные, а туалет представлял собой дыру в полу. Я вспомнила о том, что похожий туалет был у моей бабушки в Мекнесе, когда я была ребенком, но здесь он был еще и грязным, и вонючим. Из душевой головки брызгала коричневая вода.

Моя комната была на одном этаже с остальными, но если троих моих коллег-мужчин поселили в соседних комнатах, то моя была в дальнем конце коридора.

Я попросила Насира, чтобы он поменялся со мной комнатами и никому об этом не говорил. Я сказала ему прийти за мной утром и дала им с Кевином пароль – «яблочный пирог». Если я не услышу этих слов, то дверь никому не открою.

Несмотря на волнение из-за вождя племени и его людей, я была очень утомлена. Прикрыв подушку ветровкой, я уснула прямо в одежде. В середине ночи я услышала громкие голоса и шаги людей, бегущих по коридору, но поняла, что это происходит в другом конце этажа и уснула.

На следующее утро я дождалась, пока Насир постучит ко мне в дверь и проводит меня вниз.

– Знаешь, тебе и вправду повезло, что мы поменялись комнатами, – сказал он со смехом. – Они пришли посреди ночи. Кажется, они собирались тебя похитить.

Открыв дверь и увидев Насира, они завопили и убежали.

– Они уехали из мотеля, но, как я и говорил, этот ублюдок за стойкой дал ему номер твоей комнаты и ключ.

Идя к выходу, мы прошли мимо парня за стойкой регистрации. На его щеках и левом глазу красовались синяки, и он больше не улыбался.

– Вместо двух сотен баксов он получил две сотни плюх за то, что не доставил невесту, – сказал Насир, хихикая.

Мы снова поехали в тот район, где были убиты сыновья Саддама Хусейна. Когда мы с Кевином стояли около машины, разговаривая по спутниковым телефонам, кто-то коснулся моего плеча.

– Вы журналистка? – спросил он по-арабски. – А если так, то почему вы ничего не пишете о мальчике Анасе, которого вчера убили американские солдаты?

Я решила, что ослышалась:

– О чем вы говорите? Какой еще мальчик Анас? Вчера были убиты только Удей и Кусей. Откуда вы узнали об этом убийстве?

– Анас был моим братом.

Мы с Кевином пошли за мужчиной в его дом, где вся семья оплакивала свою потерю. Отец Анаса был очень добр, но старший брат злился, особенно, когда увидел Кевина.

– Ты, американец! – завопил он. – Почему ты убил моего брата?! Он был всего лишь мальчиком!

– Я очень вам сочувствую, но я не убивал вашего брата, – сказал Кевин, отступая назад. – Мы хотим написать об этом.

Родственники рассказали нам, что во время вылазки за Удеем и Кудеем американцы перекрыли несколько улиц в районе. В тот день Анас, студент двадцати одного года, узнал о своих успехах в учебе. Он хотел пойти в мечеть и возблагодарить Аллаха, но солдаты перекрыли дорогу, а толпа начала протестовать и бросаться на заграждение. Когда иракцы начали бросать камни, солдаты стали нервничать, и некоторые из них открыли огонь по демонстрантам. Пуля попала Анасу в голову.

У нас была история, но доказать ее было очень трудно. Армейские отрицали, что были убиты гражданские лица. Мы поговорили с докторами, которые лечили раненых. Они описали его рану как пулевое ранение из автоматического оружия. Мы нашли других жертв и снова и снова задавали им вопросы. «Думаете, мы все это придумали? – с недоверием спросил нас мужчина, раненный в ногу. – Думаете, мы сами в себя стреляли?» Мы убедили докторов показать нам пули, которые они вытащили из тел, затем снова вернулись к вилле и выковыряли пули из стены, чтобы посмотреть, одинаковые ли они. Чтобы получить подтверждение, Кевин показал боеприпасы армейским, но американцы продолжали отрицать то, что видели десятки свидетелей.

Один эпизод из тех дней я всегда буду вспоминать. Когда мы говорили с родными Анаса, его старший брат, тот, который обвинял Кевина в убийстве, отвел меня в сторону.

– Если ты палестинка, иди и сражайся против этих американцев и евреев, – сказал он.

– Я марокканка.

– Ты должна сражаться, – повторил он, глядя мне прямо в глаза.

Его отец услышал этот разговор и подошел к нам, чтобы извиниться:

– Сын был очень близок со своим братом, – сказал он.

Я сказала, что все понимаю.

– Вы потеряли сына, но мы его не убивали. Не все американцы плохие, – добавила я.

Но я никак не могла забыть вопрос Морин Фаннинг: «Почему они нас так сильно ненавидят?»

Проведя более трех месяцев в Ираке, в августе я вернулась в Германию, но все время продолжала думать о Багдаде. Возможно, из-за того, что я говорила по-арабски, мне казалось, что я лучше понимаю это место, чем другие. Как и многие репортеры, я чувствовала ответственность за то, что происходит в Ираке, как будто, оставаясь в стороне, я позволяю ему падать все ниже.

Я вернулась в университет, но мне казалось глупым сидеть в аудиториях, когда где-то идет война. Мои сокурсники говорили о том, что происходит во всем остальном мире, с типично европейским высокомерием, но они никогда не видели вблизи страданий и не представляли себе, что на войну можно смотреть с разных сторон. То, что я раньше могла стерпеть, теперь стало непереносимым. Когда ты рыдаешь с кем-то, кто потерял близкого человека из-за политических решений другого государства, трудно беспристрастно взирать на международные отношения. Дома я тщательно просматривала новости из Ирака, постоянно переключая телевизор на CNN на случай, если я что-нибудь пропустила. Родители сказали, что я выгляжу нервной, но я сама этого не замечала.

Через три недели, к глубочайшему огорчению родителей, я вернулась обратно. Дорога из Иордании стала слишком опасной, поэтому мы с Питером и Гаем Разом, репортером NPR, полетели в Турцию и пересекли границу Ирака с севера. На этот раз моя работа была организована немного по-другому. Гай попросил меня работать с ним, и Питер согласился, если я при этом смогу писать горячие новости для «Вашингтон пост». Также я могла работать над маленькими заметками в немецкие газеты и брать интервью для немецкого радио, если произойдет что-то экстренное.

Корреспонденты NPR жили в маленьком отеле в центре Багдада. Там было тише, чем в доме, где поселились репортеры «Вашингтон пост», и наша работа с Гаем двигалась очень медленно, что дало мне возможность исследовать те сообщества, которые нечасто появлялись в новостях. Наш главный переводчик Абу Аара был армянским христианином, то есть принадлежал к людям, которые десятки лет свободно жили в Ираке. Он пригласил нас к себе домой, и мы побывали на крестинах сына его родственников. Люди, которых я там встретила, рассказывали о совсем другом Ираке.

Семьи армян бежали от резни в Османской империи девяносто лет назад. Они говорили, что при Саддаме Хусейне могли жить и молиться своему Богу свободно. «Чего люди на Западе, кажется, не понимают, так это того, что партия Баас пыталась отделить религию от политики настолько, насколько это вообще возможно, – сказал мне духовный отец Абу Аара. – Саддам боролся с аятоллами в Иране, потому что они хотели промыть мозги шиитам в Ираке, и боролся за отделение школы от Церкви, но неправильно было бы говорить, что кого-то из шиитов ущемляли в правах». Он сказал, что меньшинства не становятся автоматически объектом для дискриминации. Я вспомнила о Тарике Азизе, христианине, который долгое время был министром иностранных дел при Саддаме Хусейне.

Я не могла перестать думать о словах священника. Наши политики и советники не проявили осмотрительности в своих действиях. Они пришли с мыслью о том, что наша система – демократия – работает в любом обществе, и не обдумали, какие последствия может иметь принятие совершенно новой системы для людей, живущих совсем в другой обстановке. Я не в первый раз задавалась вопросом, не получилось ли так, что Запад, сам того не желая, открыл путь более религиозному и сектантскому Ближнему Востоку.

За время моего пребывания в Ираке я видела, как меняется все вокруг. В некоторых случаях шиитские боевики заставляли семьи суннитов переезжать в другие районы. Шиитские женщины, живущие на подконтрольных шиитам территориях, рассказывали, что им приходится, выходя из дома, надевать одежду, закрывающую все тело, – шадор или абайю. «Все теперь не так, как раньше, – сказала мне женщина по имени Ханнан, которая служила в иракской армии. – Я просто носила форму и никогда не надевала чадру». Но после падения Саддама Хусейна все очень изменилось. «Теперь всем все больше заправляют муллы и боевики, – говорила она. – Я больше не могу выходить из дома, не прикрывшись, и не могу ходить без матери».

Тем временем «Аль-Каида» все усиливала свои атаки, нападая как на американских солдат, так и на политиков, сотрудничающих с Соединенными Штатами, и на значительных для шиитов людей. Насилие между сектами достигло своей кульминации после убийства аятоллы Мухаммеда Бакра аль-Хакима, главы группы, которая сейчас называется Высшим советом исламской революции. В его машину подложили бомбу, которая взорвалась, когда он уезжал из мечети имама Али в Неджефе в конце августа. При взрыве погибли сто двадцать пять человек. Высший совет исламской революции принадлежал к Переходному правящему совету Ирака, назначенному американцами, а роль Мухаммеда Бакра аль-Хакима как уважаемого религиозного лидера давала оккупационным властям Соединенных Штатов так необходимое им доверие. Абу Мусаб аль-Заркави и его террористическая сеть позже взяли на себя ответственность за это нападение.

Я поняла, что если хочу понять разделение на секты в Ираке, то должна поехать в Неджеф, одно из самых святых мест на Земле для шиитов, где похоронен зять пророка Мухаммеда Али, где священники-шииты восстали против британских колониальных сил в 1918 году и где аятолла Рухолла Хомейни готовил иранскую революцию во время своего изгнания в семидесятые годы ХХ века. Неджеф был тем местом, где Хомейни написал свой направленный против колонистов полемический спор «Исламское правительство», где объяснял нечестивость всех монархий и необходимость исламской республики. В 1978 году Саддам Хусейн, на которого давил шах Ирана, выслал Хомейни из Неджефа, но у аятоллы осталось множество сторонников. Неджеф был символом шиитского сопротивления и воинственности: многие из тех, кто позже основал «Хезболлу», также учились здесь. Теперь Неджеф стал местом действия крупного террористического акта. Службы безопасности с большим рвением расследовали убийство Хакима. Шиитские боевики дали понять, что они хотят сами защищать свои святые места, и британские и американские солдаты держались в стороне, когда боевики занялись тем, что должны были делать иракская армия и полиция.

Гай поговорил с американскими и иракским властями, и все они сказали, что перед тем, как ехать в Неджеф, будет лучше посетить одну из ведущих шиитских групп, чтобы удостовериться, что на месте у нас не будет проблем с боевиками. Наш местный переводчик Абу Аара сказал, что одной их самых влиятельных политических групп у шиитов была Хизб ул-Даваа, и туда мне надо пойти в первую очередь. У них было представительство в Багдаде.

На входе стояли металлодетекторы, но на женщин не обращали никакого внимания. «Ничего хорошего», – подумала я.

Хизб ул-Даваа была религиозной партией. Многие ее члены годами жили в Иране и не видели никакой разницы между религией и политикой. Нам сказали, что один из лидеров партии ждет нас. У него были посетители, но он пригласил нас войти.

Ему было около пятидесяти лет, аккуратно подстриженная борода и поразительные светло-карие глаза. На голове он носил черный тюрбан в иранском стиле, который вместе с его титулом – сейид – указывал на то, что перед нами был потомок Пророка.

Я представила Абу Аара и нашего водителя Абу Али, который тоже был шиитом, и объяснила, что хочу поехать в Неджеф, чтобы рассказать об изменении отношений между суннитами и шиитами и изучить вопрос, не превращается ли все происходящее в суннито-шиитскую войну. Также я хотела узнать, каким влиянием на этой территории пользуется Иран, но сейиду об этом не сказала.

Он выслушал меня и улыбнулся:

– Откуда вы родом?

Я сказала ему, что мой отец из Марокко, но я родилась в Германии.

– А кто вы такая?

«Но я же только что представилась! – подумала я. – Почему он снова спрашивает?»

– Я Суад Мехнет. Журналистка.

– Нет-нет, я понял, как вас зовут и кого вы представляете, – сказал он. – Я спрашиваю вас о ваших предках.

– Почему?

– Потому что, как мне кажется, мы с вами в некоторой степени имеем общую кровь.

– Как вы это узнали? Как вы могли узнать?

Он сказал, что почувствовал это, что это видно по моим глазам. Он был не просто религиозным учителем, но и глубоко верующим человеком.

– Думаю, вы сейида или, как говорят у вас в Марокко, шарифа? – спросил он с улыбкой.

Я расслабилась, но была заинтригована. Мне неожиданно захотелось поговорить с ним обо всем, что происходит в Ираке и в исламском мире в целом. Я не могла изменить свою сущность и не видела никаких причин скрывать ее. Я рассказала этому человеку о своих родителях, их межсектовом браке и о том, как злились мои бабушка и дедушка, когда обо всем узнали. Я спросила вслух о том, не вызовет ли разделение между шиитами и суннитами еще большего кровопролития в Ираке.

Он согласился со мной насчет того, что все беды еще впереди. В молодости он принимал участие в светских политических движениях, но, по его словам, вся семья оказалась под ударом, когда один из его братьев выступил против режима Саддама Хусейна.

– У меня не было другого выбора, кроме как уехать в Иран, жить там в изгнании и изучать религию.

Я задала вопрос, который давно уже созрел у меня в голове:

– Почему сунниты и шииты все еще винят и убивают друг друга из-за событий, которые произошли сотни лет назад?

– Политика, – прошептал он и улыбнулся. – Но вы должны знать, что такие вещи нельзя обсуждать с первым встречным. Есть люди, которые могут неправильно воспринять ваш критический и философский ум и принять это на свой счет.

Он спросил, когда я планирую поехать в Неджеф, я ответила, что уезжаю через два дня.

Он взял листок бумаги и что-то написал на нем.

– Вы уедете утром и вернетесь в тот же день, хорошо? – спросил он.

Я кивнула. Он свернул лист и протянул его мне.

– На любом контрольно-пропускном пункте просто покажите эту бумагу.

Он повернулся к мужчине, который среди других сидел в дальнем конце комнаты:

– Хасан, позвони в Неджеф, скажи им, что приедет журналистка по имени Суад Мехнет. Она и ее команда должны получить любую помощь и поддержку, какая им только потребуется.

Я была потрясена тем, как легко все прошло, и поблагодарила его.

– Вы знаете, что то, что вы делаете, опасно? – спросил он. – Даже просто поехать в Неджеф сейчас опасно. Там могут быть бомбы. Почему вы это делаете?

– Потому что это моя работа.

– Нет. Вы могли бы стать искусствоведом, адвокатом, да кем угодно, но вы пошли по одному из самых трудных путей в исламском мире, рискуя своей жизнью, – он замолчал, и я увидела, что глаза у него влажные: кажется, он был растроган. – Вы выбрали очень трудную жизнь. Пусть Аллах пошлет вам человека, который будет достоин вашего богатого сердца и ищущего ума. Вот чего я хочу вам пожелать.

Я почувствовала какую-то смесь грусти и беззащитности. Он поднял вопросы, которые я сама не решалась задавать. Большинство моих коллег имели семьи или по крайней мере постоянных партнеров. У меня были родители, но это совсем другое. Многие люди назначали свидания в Багдаде. Но меня не интересовали случайные связи. Я знала, что, возможно, захочу выйти замуж за человека арабского происхождения, а в этом случае репутация решала все. Если у моих иракских переводчиков или водителей возникнет впечатление, что я одна из тех женщин, которые гуляют вокруг отеля «Хамра» с мужчинами, они потеряют ко мне уважение. Я была немецким репортером, но в их глазах первым и самым главным было то, что я была арабской женщиной.

В машине мы с Абу Аром и Абу Али прочитали, что написал сейид: «Суад Мехнет – журналистка, и она происходит из семьи Пророка. По этой причине она и ее спутники должны быть полностью защищены и относиться к ним следует со всем уважением». На послании стояла дата, подпись, и оно было скреплено печатью партии.

А самое потрясающее было в том, как хорошо сработала эта бумага. В то время как другим репортерам приходилось оставлять машины вдали от мечети имама Али, нам разрешили припарковаться прямо около нее. Все боевики и служащие мечети, стоило только им прочитать бумагу, бросали свои дела, чтобы помочь нам.

Я не знала, чего ожидать от Неджефа. В городе ощущалась колоссальная энергия, и чем ближе мы подходили к гробнице имама Али, тем больше я замечала людей, которые оплакивали этого человека, одного из моих предков. Казалось, что им по-настоящему больно из-за его смерти. Увидев благоговение скорбящих, я поняла, с какой готовностью они сделают все, что им велят делать во имя имама Али или его сына имама Хусейна.

Я поговорила с несколькими молодыми людьми около гробницы, спросила, что для них значат имам Али и имам Хусейн.

– Я бы умер за них и убил бы любого, кто осмелился бы их оскорбить, – сказал мне один из них. – Я бы отдал за них всю мою кровь.

Я подумала, что мусульманским лидерам было бы просто использовать их эмоциональную привязанность для своей собственной политической выгоды. Они могли найти оправдание для любого действия во имя Али или Хусейна. Также я поняла, что на потомков семьи Пророка ложится тяжелая обязанность – сделать так, чтобы этого не случилось.

В дальнейших попытках понять корни конфликта суннитов и шиитов мне очень хотелось поговорить с Акилой аль-Хашими, известным шиитским политическим деятелем, одной из трех женщин во временном правительстве Ирака. При Саддаме Хусейне она от имени иракского правительства занималась программой Организации Объединенных Наций по обмену нефти на продукты питания. Акила получила докторскую степень по французской литературе в Сорбонне и некоторое время работала переводчиком с французского у Тарика Азиза. До того как поехать в Ирак, я читала в новостях о том, что при Саддаме Хусейне шииты относились к ней как к гражданке второго сорта, и спрашивала себя, каким образом, если это правда, такая женщина, как аль-Хашими, могла добиться поста в правительстве. Ахмад Чалаби и другие утверждали, что нужно вычистить всех, кто принадлежал к партии Саддама, но если аль-Хашими добилась успеха при этой системе, то в его правлении было больше нюансов, чем нам говорили. Я хотела спросить аль-Хашими, как ей как шиитке жилось при Саддаме и что она думает о планах избавления от партии Баас.

– Пожалуйста, приходите, – сказала она, когда я дозвонилась до нее. – Здесь слишком многое пошло не так.

Голос Акилы был дружелюбным, а по ее английскому я могла сказать, что она очень хорошо образована.

– Я боюсь, что прольется много крови, и опасаюсь за единство моей страны, – добавила она.

Она пригласила меня на обед на следующий день. Когда утром я позвонила, чтобы подтвердить встречу, трубку снял мужчина. Он плакал, и его голос казался надломленным. Я услышала, как где-то на заднем фоне кричит женщина.

– Кто вы такая? – спросил он.

Я сказала ему, что я журналистка и что сегодня в полдень у меня назначена встреча с Акилой аль-Хашими.

Я услышала, как участилось его дыхание:

– Они застрелили ее.

Машина, полная вооруженных мужчин, приблизилась к машине аль-Хашими, и она была тяжело ранена. Я в шоке повесила трубку. Позже я узнала, что Акила была ранена в живот и в ногу. Несколько дней она пролежала в коме в американском военном госпитале. Ожидая ее выздоровления, я работала над другими статьями, в том числе над статьей для NPR о росте насилия в Багдаде. Мы хотели оценить мнения молодых иракцев, поэтому я взяла интервью у молодых людей, слушавших иракскую поп-музыку на углу у нашего отеля. Пока я болтала с ними, подошел мужчина с темно-русыми волосами и встал около нас. Он представился как Мустафа и назвал себя палестинцем.

Мы начали говорить о музыке, но разговор быстро переключился на политику. Мустафа был очень зол из-за того, что происходит в Ираке.

– Эта страна была так добра ко мне и к моей семье, – сказал он. – Это все части большого плана, чтобы расколоть Ближний Восток на кусочки и скормить их иранцам.

Мустафа сказал, что при Саддаме он занимался обеспечением правопорядка, но, поскольку все силовые службы были распущены, ему и многим другим делать было больше нечего, кроме как собираться вместе и изливать свою ненависть к Америке, Ирану и Британии.

– Мы сочувствовали людям, которые погибли 11 сентября, но теперь я думаю, что все это был заговор американцев, чтобы найти оправдания вторжению в Ирак, – сказал он.

Он спросил меня, где я остановилась. Помня о нехватке служб правопорядка и своем опыте с вождем племени в Мосуле, я больше никому не говорила, где живу. Я извинилась перед Мустафой, сказав, что родители запретили мне делиться такой информацией с незнакомцами.

– Хорошо, хорошо, просто скажите мне – вы живете в этом отеле? – он показал на соседний отель, где жили команды NBC.

Я сказала, что нет.

Сев в машину, я попросила Абу Али поездить по окрестностям на случай, если за нами кто-то следит.

На следующее утро я проснулась от грандиозного взрыва. Моя комната была на первом этаже, а кровать стояла недалеко от окна. От удара окно распахнулось, и я упала с кровати. Было ли это инстинктивной реакцией или следствием ударной волны, я не знаю.

Я лежала на полу, спрашивая себя, не собирается ли кто-нибудь ворваться в комнату и утащить меня. Иногда в Ираке людей похищали именно так: нападающие взрывали бомбу, чтобы открыть все двери и проникнуть внутрь. Я могла слышать биение сердца и свое тяжелое дыхание. Вся дрожа, я поднялась, натянула одежду, схватила спутниковый телефон и ноутбук. Я выкрикнула имя Гая и в ответ услышала, как он зовет меня. В коридоре мы увидели служащих отеля с перекошенными, бледными лицами.

– Вы в порядке?! – завопила я. – Все в порядке?!

Они сказали мне, что в отеле, где живут команды NBC, произошел взрыв. Мы выбежали наружу и, добежав до угла, увидели разбитые окна и много дыма. Люди потоком выбегали на улицу, и вскоре все репортеры схватились за свои телефоны. Я в изумлении смотрела на горящий отель. Потом я повернулась и увидела вчерашнего знакомого, Мустафу, который стоял неподалеку. Он наблюдал за происходящим, а когда увидел меня, кивнул мне и улыбнулся. Я вдруг вспомнила, как он спрашивал меня, где я живу, и упомянул как раз тот отель, куда подложили бомбу. Я пошла к нему, но он перестал улыбаться и покачал головой, как бы говоря: «Не подходи!»

Около него остановилась белая машина. Он сел в нее и уехал.

Я поговорила с ребятами из NBC и узнала, что погиб по крайней мере один человек – сомалийский охранник. Закончив свое сообщение для NPR, я взяла короткое интервью для немецкой радиостанции. В Германии эту запись услышал мой преподаватель Лотар Брок, который прислал мне электронное письмо, где написал, что волнуется за меня. Он писал, что мой голос дрожал и было похоже, что я в шоке. Я сама не понимала, насколько я травмирована.

В тот день я узнала еще одну плохую новость: Акила Аль-Хашими умерла. Я уже пропустила похороны, но хотела навестить ее родных и принести им свои соболезнования. Когда я приехала в их дом, мальчик указал мне на комнату.

Я увидела там женщин, наносящих себе удары и рыдающих. Это были двоюродные сестры, тети и другие родственницы Аль-Хашими. Все они были одеты в абайи. В центре комнаты сидела пожилая женщина с длинными седыми волосами. Она выглядела так, как будто была в трансе. Женщина плакала и вопила, рвала на себе волосы и била себя по щекам. Ее рубашка съехала, и на коже виднелись красные пятна от ударов кулаков. Было такое ощущение, что она пытается выбить свою боль. Я знала, что этот ритуал оплакивания был частью шиитской традиции, но раньше никогда не видела его так близко. «Это мама Акилы», – сказала мне молодая женщина. Потом она спросила, кто я такая. «Вы не можете быть здесь, – сказала она после того, как я назвала себя. – Это только для членов семьи». Я извинилась и быстро ушла.

Когда я, оцепеневшая, садилась в машину, меня вдруг осенило, что уже второй раз за время моего пребывания в Ираке я прихожу слишком поздно. Когда забрали бывшего дипломата аль-Ани, я была убеждена, что кто-то не желает, чтобы я узнала правду. Я тоже чувствовала себя ответственной за случившееся: может быть, кто-нибудь подслушал наш разговор и поэтому аль-Ани исчез. В любом случае я не могла написать о том, что он мне рассказал. Люди, которые хотели, чтобы он замолчал, победили.

Когда умерла аль-Хашими, они снова одержали победу, но в этот раз все было еще хуже. Пока мы ехали обратно в отель, я начала дрожать. У меня было очень плохое чувство, что мы на Западе разрушаем саму структуру страны, которая не была демократической, но в ней было место такой женщине, как аль-Хашими, шиитке, которая смогла получить образование и заняться политикой. Может быть, эта система нам не нравилась, но мы, принимая свои решения, разрушаем ее и губим всех этих людей, умных людей, таких как она, людей разного происхождения, которые должны были сыграть роль в будущем страны. Я чувствовала, что убийство аль-Хашими – еще один шаг к катастрофе.

Я никак не могла выбросить из головы образ матери аль-Хашими. Она напомнила мне марокканскую бабушку. Звук ударов в тот момент, когда ее кулаки ударяли по щекам, эхом звучал у меня в ушах. Я не могла ощутить ее боль, но я чувствовала злость из-за того, что мы позволили всему этому произойти. Пока я ехала в машине, эти звуки так и пульсировали у меня в голове, а от злости крутило живот. Я прижалась лбом к стеклу и заплакала.

Глава 4

Халед эль-Масри просит помощи. Германия и Алжир, 2004–2006 года

Ирак изменил меня. Когда я вернулась домой, во Франкфурт, в конце 2003 года, со мной были и звуки бомбежек, и запах горящей плоти, и крики мужчин и женщин, пытающихся отыскать своих родных. Когда мы встречали Новый год, я отказалась выйти вместе с родными и друзьями на балкон, чтобы посмотреть фейерверк, потому что его грохот уж слишком напоминал взрывы бомб.

У меня не было настроения что-то праздновать из-за того, что происходило в прошлом году, и того, что лежало в основе происшедшего. Ненависть между суннитами и шиитами становилась все глубже, а война и оккупация Ирака стали для «Аль-Каиды» прекрасным поводом заявить о себе. Зверское поведение некоторых шиитских боевиков угнетало меня. За последние несколько месяцев мир узнал о том, что американские солдаты пытают и унижают иракцев-заключенных в тюрьме Абу-Грейб и других местах. Об этом стало известно из-за того, что были обнаружены кошмарные фотографии, на которых были засняты солдаты, выглядевшие так, как будто приехали в отпуск в экзотическую страну, где не существует морали и порядочности. Эти скандалы усилили мое ощущение того, что Запад, а в особенности – Соединенные Штаты, оставил те высокие моральные устои, которыми так гордился, и теперь совершенно безнаказанно действует точно так же, как те, кого его лидеры называют своими противниками.

– Люди должны знать, они должны понимать, что война в Ираке приведет только к тому, что ненависти и угроз в адрес европейцев и американцев станет больше, – говорила я своему преподавателю международного права Лотару Броку во время перерыва на обед в университетской столовой.

– Тебе нужно подлечиться, – отвечал он, и в глазах у него было видно неподдельную озабоченность. – Не езди больше в зоны военных действий. Уверен, что темы для статей найдутся и за пределами Ирака.

Он настоятельно советовал мне уделять больше времени учебе.

В 2004 году я ушла из «Вашингтон пост» и начала работать в отделе расследований «Нью-Йорк таймс». Я снова работала на контракте и имела право работать с ZDF, немецкой общественной телекомпании, одной из самых крупных в Европе. Моя учеба в университете перешла на новый уровень, когда преподаватели особое внимание уделяли домашним заданиям и итоговым отметкам. Вскоре я начала писать дипломную работу – это был последний этап перед получением университетской степени.

Брок, который был моим научным руководителем, настаивал на том, чтобы я взяла тему, не связанную с терроризмом. Он хотел, чтобы я писала о проблемах с водоснабжением на Ближнем Востоке, и предлагал мне сосредоточиться на Иордании, где принц Хассан бин Талал, брат последнего короля Хуссейна, много занимался этой проблемой.

Я пыталась сосредоточиться на своих занятиях и поиске информации для «Нью-Йорк таймс», но по-прежнему внимательно следила за новостями из Ирака и все больше интересовалась Абу Мусабом аль-Заркави, лидером «Аль-Каиды» в Ираке, и его организацией. Между чтением страниц учебников я просматривала новости с Ближнего Востока, переключаясь между «Аль-Джазирой», CNN и BBC.

Однажды на мой сотовый позвонили с неизвестного номера. Я ответила на звонок и услышала тихий, дрожащий голос, говоривший по-арабски:

– Это вы журналистка Суад Мехнет?

– А с кем я говорю? – спросила я.

– Меня зовут Халед эль-Масри, и меня похитило ЦРУ.

Я посмотрела на номер, который высветился на дисплее моего телефона. «Это, должно быть, какой-то ненормальный», – подумала я.

– Простите, я не понимаю, о чем вы. Кто дал вам мой номер?

Он назвал мне имя одного моего немецкого информатора, пожилого человека, который находился под следствием по подозрению в связях с террористами. Потом Халед вывалил на меня всю свою историю, поначалу очень бессвязную:

– Я был на пути в Македонию. Они меня арестовали. Они посадили меня на самолет в Афганистан. Меня пытали.

– Не говорите такие вещи по телефону, – прервала я. – Послушайте, господин эль-Масри, где вы сейчас? Могу я вам перезвонить? Думаю, нам лучше бы было встретиться лично.

Я велела ему купить новый телефон с предоплаченной сим-картой и перезвонить мне, чтобы мы могли назначить встречу. В те дни в Германии еще можно было купить телефон с сим-картой и не регистрировать ее под своим именем. Халед сказал, что «они» забрали у него все, но он найдет способ раздобыть новый телефон с сим-картой, чтобы мы могли назначить встречу. Он начал плакать.

– Моя семья исчезла, – всхлипывал он. – Что они могли сделать с моей семьей?

Я и понятия не имела, реален ли этот эль-Масри, но хотела встретиться с ним лично. Я позвонила в Нью-Йорк своему редактору, Мэттью Пурди. Он был настроен скептически.

– Это серьезные обвинения, – сказал он.

Я согласилась, но убедила его послать меня в Ульм, городок с населением примерно в 120 000 человек на юге Германии, где жил эль-Масри. Возможно, из-за того, что в «Таймс» я еще была новичком, Мэтт послал со мной еще одного репортера. Мы встретились с эль-Масри на железнодорожной станции, в кофейне. Его темные волосы до плеч были тронуты сединой, его ореховые глаза были окружены темными кругами, а их белки испещрены красными точками. Мы сели за столик и заказали кофе.

Халед спросил, не возражаем ли мы, если он закурит.

– Я немного нервничаю, – сказал он.

Он рассказал, что ему сорок один год, по происхождению он ливанец. Он был женат, имел четырех маленьких сыновей и работал в фирме по продаже подержанных машин. В конце декабря 2003 года после ссоры с женой эль-Масри сел на туристический автобус, следующий в столицу Македонии Скопье, где планировал провести недельный отпуск. Когда автобус добрался до сербско-македонской границы, пограничники отобрали у него паспорт и не дали вернуться в автобус. По словам Халеда, его проводили в маленькую темную комнатку и обвинили в терроризме.

– Они задавали массу вопросов, связан ли я с «Аль-Каидой», Аль-Харамейн или «Братьями-мусульманами», – рассказывал эль-Масри, делая большие паузы между предложениями. – Я на все отвечал «нет», но они мне не верили.

Аль-Харамейн был исламским благотворительным фондом, который подозревали в финансировании терроризма, а также считали связанным с «Аль-Каидой», Усамой бен Ладеном и Талибаном.

Через двадцать три дня македонские власти передали эль-Масри должностным лицам, которых он посчитал американцами. Он сказал, что его посадили на самолет, направляющийся в Афганистан, в Кабул. По прибытии ему надели наручники и несколько раз избивали. Его привязывали и фотографировали голым, затем накачивали наркотиками, а его мучители снова и снова повторяли вопросы о предполагаемой связи Халеда с «Аль-Каидой». После месяца голодовки эль-Масри снова завязали глаза и переправили на самолете в северную Албанию, где ему позволили пересечь границу Македонии, вернули паспорт и все имущество и на самолете отправили обратно в Германию. В общей сложности он провел в заключении пять месяцев. Ни в каком преступлении он так и не был обвинен.

Это был леденящий душу рассказ, и эль-Масри дрожал, когда говорил. В Ираке я видела людей, переживших шок после того, как они стали свидетелями бомбежек или побывали в тюрьме. Поведение эль-Масри напомнило мне о них. Я не была уверена, что его история – правда, но не сомневалась, что с ним произошло что-то плохое. Тем не менее, мой американский коллега – другой репортер из «Нью-Йорк таймс» – на нее не купился.

Эль-Масри позвонил мне позже тем же вечером.

– Думаю, ваш коллега мне не поверил, – сказал он.

Я ответила, что мы просто выполняем свою работу. Выдвинутые им обвинения были очень серьезны, и нам были нужны доказательства. Я сказала, что мне нужно время, чтобы найти больше примеров, и спросила о его планах. Он ответил, что связался с юристом:

– Я хочу, чтобы люди узнали, кто это со мной сделал, хочу, чтобы преступники понесли наказание. Я хочу, чтобы они признали то, что делали со мной и с другими.

У меня все еще были сомнения. Какой интерес мог быть у ЦРУ в похищении эль-Масри? Он упоминал, что ходил молиться в Multikulturhaus – исламский центр в Ной-Ульме, который часто посещали радикалы и взяли на контроль немецкие службы безопасности. Также он дружил с Редой Сейямом, снимавшим видеоролики, на которых моджахеды обезглавливали сербов. Эти записи я видела подростком в доме моего двоюродного брата в Марокко.

Связи эль-Масри с исламским центром и Сейямом, как я поняла, стали первой причиной для его ареста ЦРУ. Сейям, немец египетского происхождения, приобрел свои радикальные взгляды, когда молодым человеком жил в Ной-Ульме. Позже он провел некоторое время в Индонезии, и разведка Соединенных Штатов считала его причастным к атакам террористов на Бали в 2002 году. Теперь он считается человеком, занимающим высокий пост в Исламском государстве.

Как ни странно это звучит, но чем больше я думала над этой ситуации, тем сильнее верила, что эль-Масри говорит правду. Было что-то в том, как он рассказывает свою историю, в том, насколько травмированным он выглядел, что просто пронзало меня насквозь. Я снова позвонила Мэтту Пурди и убедила его разрешить мне в свободное время покопаться в этой истории. «Хорошо, держи меня в курсе, – сказал он. – Но помни, что это очень серьезные обвинения. Тебе потребуется много доказательств».

Я понимала, что в «Нью-Йорк таймс» рассказ эль-Масри воспримут как прямое нападение на ЦРУ и его методы в так называемой войне против террора, но это была не первая услышанная нами история о необычной программе ЦРУ по экстрадиции преступников, в рамках которой люди, подозреваемые в терроризме, передавались из одной страны в другую, «минуя официальные каналы». Начиная с 11 сентября эти тайные методы нашли широкое распространение и затронули более сотни предполагаемых террористов, которых перевозили в тюрьмы разных стран и в секретные американские заведения в Афганистане, Польше, Таиланде, бухте Гуантанамо, Румынии и Литве. Среди похищенных был Махер Арар, канадский инженер, родившийся в Сирии, которого подозревали в том, что он был оперативником «Аль-Каиды». Арар утверждал, что после того, как его схватили в Нью-Йорке в 2002 году, американские власти переправили его в Сирию и там десять месяцев держали в тюрьме и пытали. Другой задержанный, австралиец по имени Мамдух Хабиб, обвинил федеральные власти в том, что после шести месяцев пыток в египетской тюрьме его отправили в тюрьму Гуантанамо на Кубе. По оценкам организаций по защите прав человека, десятки таких «особо ценных» арестованных тайно содержались в секретных тюрьмах по всему миру.

Я перечитала заметки, сделанные во время интервью. На следующий день я начала обзванивать своих информаторов в спецслужбах Германии. Официально люди заявляли, что никогда не слышали ничего подобного. «Вы начинаете верить в сказки?» – спросил меня один чиновник. Я спрашивала себя, сколько же мне потребуется дней, чтобы узнать, говорил ли эль-Масри правду.

Моей следующей надеждой были информаторы, которых я называла «люди из телефонов-автоматов», потому что я звонила им только из старомодных телефонных кабинок, чтобы нас никто не подслушал. Позже я использовала для этой цели старые телефоны Nokia, которые покупала в магазинчике около вокзала. В этом магазинчике продавцы знали, как добыть незарегистрированные сим-карты, с помощью которых я звонила своим источникам, за которыми могли следить. Большинство из этих людей составляли чиновники, с которыми я познакомилась в Ираке и сразу после возвращения оттуда. Они были из Германии, Соединенных Штатов, различных ближневосточных стран и Северной Африки и располагали конфиденциальной информацией.

Я нашла телефон-автомат неподалеку и позвонила сотруднику немецких спецслужб с высоким рангом. Он дал мне номер «для экстренных случаев», а не свой обычный номер сотового телефона.

– Вам удобно говорить? – спросила я.

– Долго говорить я не смогу, но вашего звонка ждал.

Я сказала, что мне нужен его совет и рассказала о деле эль-Масри, не называя имени и не вдаваясь в детали:

– Мне нужно знать, правда ли это, или я попусту теряю время. Я буду рада любой помощи с вашей стороны. А почему вы сказали, что ждете моего звонка?

– Нет, я не думаю, что вы попусту теряете время, – сдержанно ответил он. – Вы на правильном пути. Это большое дело.

Я покрепче прижала трубку к уху, чтобы не пропустить ни слова.

– Ответ на ваш второй вопрос: немецкие власти получили официальную информацию практически в тот самый день, когда этот человек вам позвонил.

– Какие власти? И как они узнали, что он мне звонил?

– Это означает, что за одним из вас или за обоими следят. Возможно, вы захотите проверить это в Министерстве внутренних дел, но остальные тоже получили информацию. Мне пора идти.

Я повесила трубку. Голова у меня закружилась. Я все еще искала мотив, но теперь по крайней мере точно знала, что у меня в руках что-то. Мой следующий звонок был специалисту по связям с общественностью Министерства внутренних дел.

– Никаких комментариев, – услышала я на другом конце линии.

Я позвонила Мэтту Пурди с телефона-автомата, поскольку не была уверена, что мой мобильный и домашний телефон не прослушивают, и передала то, что рассказал мне информатор.

Это все поменяло. Редакторы сказали, что с этого момента я работаю над этим материалом совместно с лондонским коллегой Доном ван Натта. Я позвонила эль-Масри и попросила номер телефона его адвоката Манфреда Гнжидика. Гнжидик был немцем хорватского происхождения, который занимался иммиграционным правом и представлял интересы людей, которых обвиняли в принадлежности к террористическим группировкам. Он вел и другие дела, связанные с мечетью в Ной-Ульме. Гнжидик сказал мне, что послал письма в Министерство внутренних дел, в Министерство юстиции, главе ведомства федерального канцлера и лично канцлеру Герхарду Шредеру и что от имени эль-Масри он возбудил дело против неизвестных личностей. Я поделилась с Доном всем, о чем узнала.

Дон был совсем не таким, как тот репортер, который сопровождал меня на первую встречу с эль-Масри. Он был крупным и неуклюжим, и его вполне можно было назвать ветераном репортерских расследований. Дон быстро осознал важность того, что рассказал мне эль-Масри, и проанализировал это в свете информации, которую имел об антитеррористической тактике Соединенных Штатов. У Дона было доброе сердце и легкий характер, он очень заботился о том, чтобы при написании статьи ни в чем не отклониться от истины. Я многому научилась, работая с ним.

– Давай встретимся с ним вместе, а также встретимся с властями, которые ведут дело, – сказал Дон. – Если все это правда, то дело очень громкое. И, Суад, если ты почувствуешь, что с твоим телефоном что-то странное, или заметишь, что за тобой следят, дай мне знать. Ты работаешь на «Нью-Йорк таймс», и никто не имеет права тебе мешать.

Я начала обращать больше внимания на то, что вокруг меня. Я внимательно осматривала запаркованные у нашего дома машины и пыталась рассмотреть, кто в них сидит. Каждый день, выходя из дома, я оглядывалась через плечо, чтобы посмотреть, не идет ли кто за мной. После атак 11 сентября немецкие власти стали более бдительными насчет политической и экстремистской деятельности в кампусах высших учебных заведений, и я знала, что и в моем университете у них есть информаторы. Я продолжала ходить на занятия, но не делилась никакой информацией о том, что со мной происходило, ни с преподавателями, ни с товарищами. Дон сказал мне следить за тем, чтобы я нигде не оставляла свои заметки так, чтобы их можно было прочитать, поэтому я стала прятать свои блокноты вне квартиры.

Через несколько дней Дон прилетел из Лондона, и мы поездом отправились в Ульм, чтобы встретиться с эль-Масри и его адвокатом. Эль-Масри повторил свой рассказ. Дон расспрашивал его о деталях похищения и пыток.

– Я верю ему, – сказал Дон, когда мы тем вечером вернулись в отель. – Описанные им детали пыток и всей ситуации в целом похожи на другие случаи.

В мюнхенском отеле мы встретились с обвинителем и должностными лицами из полиции, которые расследовали это дело. Они сказали, что, принимая в расчет собранные доказательства, они тоже верят рассказу эль-Масри.

– Мы взяли образец волос эль-Масри и провели несколько тестов, – рассказал нам старший офицер полиции из Ульма. – Результаты показали, что этот человек побывал в очень напряженной ситуации.

Они смогли определить, что эль-Масри перенес резкое изменение в питании, что было связано с его голодовкой, и что он побывал в климате, схожем с климатом Афганистана.

На следующий день я пришла к эль-Масри домой. Его жена Аиша и их дети вернулись к нему в Германию, и я хотела встретиться с ними. Аише было двадцать семь лет, она была очень тихой. Одета она была в черное платье и бледно-голубой платок на голове. Сыновья носили похожие костюмчики со слониками. Когда эль-Масри ушел и не вернулся, жена очень обеспокоилась. Проходили недели, а она не получала от мужа ни единой весточки, поэтому вернулась в Ливан, к своим родным, думая, что, возможно, Халед ушел от нее к другой женщине. Дети часто спрашивали: «Где папочка?» и «Зачем мы сюда приехали, мама?» В этом месте своего рассказа Аиша начала плакать. «Время от времени я звонила его друзьям в Германию и спрашивала, не слышали ли они чего о нем. Но никто ничего не знал», – добавила она.

Аиша заметила, что после возвращения муж очень изменился: «Он стал очень нервным. Иногда просыпается посреди ночи и кричит».

Мои источники в разведслужбах подтвердили, что эль-Масри имел контакты с такими людьми, как Реда Сейям, которые находились под наблюдением. Но сам эль-Масри никогда не был вовлечен в распространение пропаганды джихада и не был замечен как член джихадистского движения.

Вернувшись домой, я взяла свою копию доклада комиссии по расследованию событий 11 сентября и углубилась в него. Поискав некоторое время, я нашла абзац, в котором говорилось, что Рамзи бен аль-Шиб и будущий угонщик самолета 11 сентября Марван аль-Шеххи встречались с человеком по имени Халид аль-Масри в поезде в Германии, и этот аль-Масри говорил с ними о том, чтобы присоединиться к джихаду в Чечне. Позже аль-Масри связал их с членом «Аль-Каиды» в Германии, который отправил их в Афганистан, где аль-Шеххи и Зияд Джаррах, еще один член Гамбургской ячейки и будущий угонщик, встретились с Усамой бен Ладеном и были завербованы для участия в атаках 11 сентября.

Эль-Масри сказал, что один из тех, кто пытал его в Афганистане, обвинял его в том, что он был старшим оперативником «Аль-Каиды», прошедшим подготовку в Джелалабаде и связанным с Аттой и бен аль-Шибом. «Я отрицал все, – говорил нам эль-Масри. – Я все время повторял: «Нет, нет, нет!»

Имена писались и звучали немного по-разному, но были ли Халед эль-Масри и Халид аль-Масри одним и тем же человеком или американцы перепутали двух разных людей? Гнжидик, адвокат эль-Масри, считал, что верно последнее, и постепенно мы присоединились к этой точке зрения. Похожие имена в сочетании с тем, что эль-Масри посещал определенную мечеть и был знаком с некоторыми неблагонадежными людьми, – этого было вполне достаточно, чтобы предъявить ему обвинения. Если все так, то это был случай ошибочного установления личности, повлекший за собой чудовищные последствия.

Редакторы дали нам понять, что ставки очень велики. «Если что-то в статье окажется неверным, то ты можешь не просто потерять работу, тебя вообще больше никуда не возьмут», – сказал мне один из коллег. Мы с Доном дважды и трижды проверяли все факты, и этот процесс занял многие недели.

За день до выхода статьи я несколько часов просидела в своей комнате, просматривая все свои заметки, каждый отдельный листочек. «Нет ли где ошибки? – спрашивала я себя. – Вдруг чего-то не хватает?» Несколько дней я не могла есть и жила только на кофе.

Дон чувствовал, что я нервничаю: «Теперь уж все как есть, так и есть, Суад. Мы много месяцев над этим работали. Ты сказала эль-Масри, что статья выходит завтра?»

Я не сказала. Я решила выйти прогуляться и позвонить ему из телефона-автомата. Я быстро шла по улице, слушая мою любимую поп-музыку восьмидесятых, и снова прокручивала в голове всю историю.

– Я просто хотела дать вам знать, что статья выйдет завтра, – сказала я, дозвонившись до Халеда. – На нее может быть реакция, поэтому я вам и звоню.

– Завтра?

– Да, завтра.

В ответ на другом конце провода повисла тишина.

– Халед?

– Да, я здесь, – ответил он, и его голос дрожал. Он плакал.

Я тоже стояла молча.

– Спасибо, Суад, и поблагодарите вашего коллегу Дона. Спасибо, что вы поверили мне.

– Мы просто делали свою работу, – ответила я, чувствуя, как на меня накатывает утомление.

По пути домой я думала о том, как эль-Масри после всего, что с ним произошло, по-прежнему способен видеть различия между американцами. Он поблагодарил Дона. Он никогда не говорил о том, что ненавидит всех американцев.

Когда я увидела статью в Интернете, я перечитала в ней каждое слово. Мы подготовили несколько историй-продолжений, в одной из которых рассказали о том, что немецкие власти знали о случившемся и когда им стало об этом известно. У одного из наших коллег из «Нью-Йорк таймс» были свои источники в Македонии, которые рассказали, что по крайней мере один представитель немецкой внешней разведки Bundesrepublik Nachrichtendienst (BND) узнал об аресте эль-Масри на следующий день после того, как это случилось. Офицер разведки среднего ранга сказал, что в январе 2004 года в кафетерии здания правительства Македонии к нему подошел незнакомец, который сказал, что немецкого гражданина арестовали в Скопье, а затем передали американцам. Это было почти за год до того, как вышла наша статья.

Когда наши с Доном изыскания перестали нравиться немецким властям, пресс-секретарь министра Йошки Фишера предупредил нас, что, если мы опубликуем эту информацию, у нас будут неприятности. Но мы все равно опубликовали свою статью. Но тот факт, что эль-Масри был арестован ошибочно, Германия публично не признавала до июня 2006 года.

Через полтора года после того, как мы с Доном написали об истории эль-Масри, мне позвонили Гнжидик и сам Халед и попросили о встрече. Я добралась до Ульма на поезде и встретилась с ними в ресторане неподалеку от конторы адвоката. Эль-Масри выглядел удивительно жизнерадостным. «Я никогда и не думал, что мир услышит мою историю и что люди, даже в Соединенных Штатах, заинтересуются тем, что со мной произошло», – сказал он. Халед добавил, что он получил много теплых писем от американцев, которых тронул его рассказ, но так и не получил ни извинения, ни адекватного объяснения случившемуся ни от американского, ни от немецкого правительства. Видимо, его это очень огорчало: «Я этого не понимаю. Как они могут называть себя странами, которые уважают закон и права человека, когда похищают и пытают людей так, как это случилось со мной?»

Я рассказала ему, что многие журналисты писали о его деле, в том числе и команда из «Нью-Йорк таймс», которая нашла информацию о полете, указывающую на то, что самолет, управляемый подставной компанией, работающей на ЦРУ, вылетел из Скопье в Кабул через Багдад 24 января 2004 года, на следующий день после того, как в паспорте эль-Масри был поставлен штамп, указывающий на его отъезд из Македонии. Я добавила, что такое освещение истории могло в конце концов помочь ему найти ответы на вопросы, которые он так жаждал получить.

– Мы хотим с вами кое-что обсудить, – сказал Гнжидик. – В тюрьме с Халедом был еще один заключенный, которого тоже выпустили. Недавно этот человек связался с Халедом. Его зовут Лаид Саиди, и он вернулся в свою родную страну, Алжир.

– Где он взял ваш номер телефона? – спросила я эль-Масри.

– Мы общались друг с другом через общую стену в наших камерах, – ответил Халед. – Мы заучили наизусть имена и номера телефонов друг друга, чтобы, в случае если одного из нас выпустят, он мог позвонить родным другого.

Я подумала, что разговор с человеком, который был в одной тюрьме с эль-Масри, мог пролить свет на саму практику перемещений. Я не знала, был ли Саиди связан с терроризмом, но он мог рассказать мне больше о тюрьмах, которые использовали для таких похищений. Также я подумала, что, если по делу эль-Масри будет процесс, Саиди мог бы выступить на нем свидетелем.

Я извинилась, вышла и позвонила своим редакторам, которые сказали, что если Саиди согласится с нами поговорить, то я должна поехать в Алжир и встретиться с ним. Я вернулась в ресторан.

– Согласится он поговорить со мной? – спросила я адвоката и эль-Масри.

– Да, именно поэтому мы вам и позвонили. Он как раз спрашивал, сможет ли поговорить с вами, – ответил Гнжидик.

Я протянула эль-Масри телефон через стол.

– Пожалуйста, позвоните ему прямо сейчас и дайте знать, что я приеду. Надеюсь, что буду в Алжире самое позднее в середине следующей недели, если быстро получу визу.

Эль-Масри вытащил свой бумажник, набитый визитными карточками и обрывками бумаги. Он извлек кусок синей бумаги, положил его на стол и одной рукой набрал номер телефона.

– Салям, это я, Халед, – сказал он.

Он сказал, что может передать телефон прямо мне, и вернул мне трубку.

Саиди сказал, что встретится со мной, но в его голосе звучала опаска.

– Мой адвокат тоже должен присутствовать, – сказал он.

Я ответила, что свяжусь с ним, как только получу визу.

– Пожалуйста, не приезжайте без разрешения алжирских властей, – сказал он с ноткой страха в голосе. – Я не хочу попасть в беду. Нам с семьей и так пришлось многое перенести. Пожалуйста.

Я заверила его, что приеду, только если мне дадут официальную журналистскую визу, что свяжусь с его адвокатом и приложу все усилия, чтобы ему не причинили никакого вреда.

– Пожалуйста, простите меня, – сказал Саиди, – но за последние несколько лет я уже побывал в аду и не хочу туда возвращаться.

После того как мы попрощались, я спросила эль-Масри, как он узнал, что это тот же самый человек, с которым он был в тюрьме.

– Я узнал его по голосу, – ответил он. – Я узнал его голос еще тогда, когда мы первый раз говорили по телефону после освобождения.

Вскоре я улетела в Алжир и встретилась за чашкой кофе с адвокатом Саиди Мостефой Бучачи. Он рассказал мне, что его клиент сильно травмирован и очень нервничает.

– Его жестоко пытали, и каждый раз, когда он говорит об этом, он словно заново все переживает.

Мой коллега из парижского отделения «Нью-Йорк таймс» Крейг Смит встретился со мной в Алжире, и мы вместе пошли поговорить с Саиди в адвокатскую контору Бучачи. Когда мы зашли, бывший заключенный сидел в углу. Он был одет в длинную белую тунику, на голове у него была белая кипа. Правой рукой он прикрывал левую и смущенно смотрел на нас. Пока я объясняла, какой интерес у нас к этому делу и как мы нашли его через эль-Масри, Саиди часто поглядывал на своего адвоката. Когда я закончила, он спросил Бучачи, как ему следует себя вести.

– Вы должны честно отвечать на их вопросы, – сказал Бучачи. – Если вы будете говорить правду, это как нельзя лучше послужит вашему делу.

Саиди глубоко вздохнул. Он рассказал нам, что уехал из Алжира в начале девяностых, когда в стране был разгар гражданской войны. Молодой человек отправился учиться в Йемен, потом перебрался в Кению, а в начале 1997 года – в Танзанию, где начал работать в фонде Аль-Харамейн, который подозревали в финансировании «Аль-Каиды». В конце концов Саиди стал главой подразделения Аль-Харамейна в городе Танге.

Из проведенных мною расследований мне было известно, что американские и европейские спецслужбы давно интересовались финансовой деятельностью людей, принадлежащих к этому фонду, и их связью с терроризмом. Некоторые подозревали, что Аль-Харамейн финансировал бомбы, подложенные в посольства США в Танзании и Кении в 1998 году. Атаки 11 сентября навлекли на фонд еще больше подозрений среди американских и саудовских властей. Они считали, что фонд отбирает людей, которые связаны с террористическими группировками, и передает им деньги.

– Были ли вы когда-нибудь связаны с членами террористических организаций? – спросила я Саиди. – Я имею в виду, с «Аль-Каидой», Талибаном или другими в том же роде.

Я упомянула названия, потому что знала, что иногда такие люди, как Саиди, считали «Аль-Каиду» или Талибан не террористами, а «борцами за свободу».

– Нет, я никогда не имел ничего общего с ними.

– Не совершили ли вы чего-либо противозаконного, когда жили в Танзании?

Саиди посмотрел на меня, а затем – на своего адвоката.

– Давайте, скажите им, – сказал Бучачи.

Саиди сказал, что когда-то он потерял свой алжирский паспорт и начал использовать поддельные тунисские документы, удостоверяющие личность. Он показал нам документ, на котором стояло имя Рамзи бен Мизауни бен Фраж.

– Почему вы пользовались фальшивым паспортом? – спросил Крейг.

Саиди сказал, что боялся обращаться в алжирское посольство, так как его страна находилась в состоянии войны с исламистами. Он отрицал свое участие в какой-либо группе, объявленной алжирским правительством террористической организацией, но объяснил, что его религиозности было вполне достаточно, чтобы у сотрудников посольства возникли подозрения. Это, по его словам, было единственной причиной, из-за которой он пользовался подложными документами.

10 мая 2003 года, вскоре после того, как он уехал из своего дома в Танге, танзанийские полицейские окружили его машину и бросили его в тюрьму в Дар-эс-Салааме. Вначале Саиди решил, что его арестовали за использование фальшивого паспорта, но три дня спустя его отвезли на границу с республикой Малави и передали группе местных жителей в штатском, среди которых были двое мужчин среднего возраста. «Белых, как ваш коллега, – добавил он по-арабски. – Они были одеты в такие же джинсы, как у него, и в футболки».

Я слышала в его голосе тревогу.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказала я ему. – Вы можете нам довериться, как доверился Халед эль-Масри.

– Белые люди говорили с малавийцами по-английски, – сказал он. – Меня передали им, и я понял, что сейчас начнется что-то очень плохое.

Саиди рассказал, что малавийцы продержали его неделю, чтобы потом передать еще каким-то пяти мужчинам и женщине. Дальше все было похоже на то, что описывал эль-Масри: его глаза закрыли ватой и скотчем, ноги и руки приковали. Одежду сорвали, и Саиди услышал щелчки, которые посчитал щелканьем затворов фотокамер. Затем его отвезли в аэропорт и погрузили в самолет.

После длинного перелета его привели в темную тюрьму. «Свет почти никогда не включали, и там была ужасно громкая и неприятная западная музыка», – рассказал Саиди. Те, кто его допрашивал, носили маски, и один из них сказал ему через переводчика: «Ты находишься в месте, которое не принадлежит миру. Никто не знает, где ты. Никто не придет, чтобы тебя спасти». Саиди описывал, что одна его рука была прикована к стене камеры.

Через неделю его перевели в другую тюрьму. «Там они бросили меня в какую-то комнату, подвесили за руки и прикрепили ноги к полу, – рассказывал он тихим голосом. – Они очень быстро сорвали с меня одежду и повязку с глаз». Потом пришли молодая женщина со светлыми волосами до плеч и мужчина постарше. Они с помощью переводчика-марокканца допрашивали Саиди два часа. Только тогда он узнал, почему оказался здесь.

Те, кто его допрашивал, задавали вопросы о телефонном разговоре с семьей жены в Кении. «Они сказали, что я говорил о самолетах, а я ответил, что никогда ни о каких самолетах не говорил». Саиди сказал, что его оставили прикованным без одежды и пищи на пять дней. «Они били меня, обливали холодной водой, плевали на меня и иногда давали мне выпить грязной воды. Один американец сказал мне, что здесь я умру».

Он описывал, как от долгого стояния в неудобной позе с запястьями, прикрученными к потолку, начали отекать его ноги. После возвращения в «темную» тюрьму врач шприцом откачивал жидкость из отеков. Там Саиди провел день, потом его снова перевели в другое место, где афганские охранники сказали ему, что он находится неподалеку от Кабула. Подвальное помещение делилось на два ряда по шесть камер. В двери каждой из них было маленькое отверстие, через которое заключенные могли бросить взгляд друг на друга, когда их уводили или приводили обратно в камеру.

Также иногда, в основном по ночам, они могли разговаривать. Там-то Саиди и встретил эль-Масри. Позже его передали алжирскому правительству, которое освободило его без предъявления обвинения. Позже Саиди узнал, что телефонный разговор, из-за которого он попал в тюрьму, на самом деле был об автомобильных шинах. Он использовал английкое слово «tire», которое звучит похоже на сленговое обозначение самолета на североафриканском диалекте арабского, поэтому тот, кто прослушивал эту беседу, решил, что речь идет о самолетах.

Как и эль-Масри, Саиди хотел, чтобы те, кто был ответственен за все, с ним случившееся, понесли наказание. «Я знаю, что не сделал ничего плохого, – сказал он мне. – По какому праву эти люди забрали меня или Халеда эль-Масри? То, что они сделали с нами, будет преследовать нас до конца наших дней».

Мы задали американским разведывательным службам вопрос о Саиди, но они отказались давать комментарии.

Я подумала, что теперь у нас есть свидетель, который может сыграть важную роль в деле эль-Масри против его мучителей, человек, который действительно видел его в тюрьме в Афганистане. После наших статей и всего этого внимания средств массовой информации к эль-Масри, я была уверена, что и его, и Саиди выслушают в суде, а также будет проведено расследование судебной ошибки, которая исковеркала их жизни.

Но я ошибалась. Как мы узнали из документов, которые были рассекречены гораздо позже, в 2007 году ЦРУ проинформировало комиссию сената по разведке об «отсутствии достаточных оснований задерживать и передавать аль-Масри» (причем имя эль-Масри по-прежнему было написано неправильно, что и привело к его аресту). Согласно итоговому отчету из рассекреченного отчета комиссии, директор ЦРУ решил не предпринимать никаких действий против офицера, который выступал за передачу эль-Масри: «Директор полностью уверен, что в таких неопределенных делах всегда остается право на ошибку и что в тех случаях, когда результат их действий отвечает определенным критериям, руководители ЦРУ всегда должны быть на стороне своих офицеров».

Тем не менее, отчет генерального инспектора ЦРУ по делу эль-Масри рисует более мрачную картину: «В докладе делается вывод о том, что не было достаточных оснований для задержания и передачи аль-Масри, а также о том, что длительное удержание аль-Масри управлением было неправомерным. Его выдача и содержание под арестом стали результатом целого ряда недоработок методов действий разведки, процессуальных норм, подготовки и содержания мероприятий, а также недосмотра».

Генеральный инспектор ЦРУ передал дело эль-Масри на рассмотрение в Министерство юстиции, но в мае 2007 года прокуратура Соединенных Штатов по восточному округу Виргинии отклонила дело. Как позже отметил Американский союз защиты свобод, если не считать «устного замечания» трем юристам из ЦРУ, больше никто не получил никаких взысканий в связи с делом эль-Масри.

Я задавалась вопросом о том, что можно сказать о западном обществе, его отношению к правам человека и принципах правового государства, если взглянуть на дела эль-Масри и Саиди? Как можем мы, а в особенности – наши политические лидеры, все еще показывать пальцем на другие страны, когда государственные органы Соединенных Штатов ведут себя таким образом? Неужели для одних людей существуют нормы правового государства, а для других – законы джунглей?

Эти вопросы без ответов раздражали нас, но для эль-Масри и Саиди они были настоящей катастрофой. Оба говорили мне, что им нужны ответы и извинения, чтобы дальше продолжать жить своей жизнью. Они по-прежнему ждали.

В годы, последовавшие за суровым испытанием, выпавшим на его долю, эль-Масри был арестован и приговорен к тюремному заключению за словесное оскорбление и умышленный поджог. «С самого начала я несколько раз просил оказать моему клиенту психологическую помощь, но без всякого успеха, – сказал мне его адвокат Гнжидик после того, как эль-Масри поджег универсальный магазин в своем родном городе. – Ирония судьбы в том, что теперь, после того как он совершил преступление, эль-Масри получает психологическую помощь, которую как жертва пыток не получал, хотя и просил о ней».

Эль-Масри пытался найти работу, но безуспешно. Его жена и дети вернулись обратно в Ливан. В 2012 году Европейский суд по правам человека постановил, что он стал жертвой выдачи преступников и пыток из-за ошибки офицеров службы безопасности, которые приняли его за другого человека. Эль-Масри должен был получить компенсацию в размере 60 000 евро, но деньги ему перевели только несколько лет спустя. К тому времени он переехал в Вену. Так как эль-Масри по-прежнему не мог найти работу, он жил в приюте для бездомных, а иногда ночевал у друзей или знакомых.

В сентябре 2015 года я встретилась с ним в отеле в Вене. Его волосы поседели и стали более редкими, а под глазами были мешки. Я спросила, не собирается ли он присоединиться к Исламскому государству, как утверждали многие немецкие газеты. Эль-Масри саркастически улыбнулся.

– Это я держу при себе, – сказал он. – И не хочу сейчас обсуждать. Об этом мы поговорим, когда придет время. Я не позволю никому говорить мне, чего мне делать или не делать и куда я могу пойти, а куда не могу. Не после того, что они сделали со мной.

Еще он сказал одну вещь, которая меня потрясла:

– Люди на Западе считают, что они единственные в мире, кто может говорить о правах человека. Посмотрите, что они сделали со мной и с другими. И никому за это ничего не было. С одной стороны, они очень хорошо указывают другим и критикуют их, но они не хотят взглянуть на себя и понести ответственность за нарушение прав человека.

Дело эль-Масри стало поворотным пунктом в нашем понимании политики выдачи преступников Соединенных Штатов и войны с террором. Это был первый случай, когда мы смогли доказать, что невинный человек был похищен и подвергся пыткам от имени западного правительства ради борьбы с терроризмом. Также это было одно из тех дел, которое подвергает испытаниям те ценности, которые все мы поддерживаем. Если эти ценности действительно существуют, то наши политические лидеры должны были признать свои ошибки, а виновные должны были понести наказание. Иначе вся наша система утратила свою законность.

Все те годы, которые прошли после нашего первого разговора с эль-Масри, я часто задавалась вопросом о том, как Запад может заставить такого человека, как он, снова себе доверять. Что его дети будут думать о Соединенных Штатах и Германии, когда станут достаточно взрослыми, чтобы понять, что случилось с их отцом? Эти вопросы преследуют меня. Я боюсь, что мы еще не добрались до конца истории этого человека и многих других, оказавшихся в подобной ситуации.

Глава 5

Если я умру сегодня или завтра. Ливан, 2007 год

Я не вернулась в Ирак, хотя война для меня больше никогда не кончалась. Вместе с воспоминаниями и ощущением ужаса, которые я привезла домой из Багдада, лица с войны и опасные проблемы так навсегда и остались со мной. Я не могла сбежать от них.

Вторжение в Ирак и злоупотребления, допущенные в Абу Грейб и других местах, так же как и рост возможностей для использования Интернета джихадистами в качестве средства для распространения информации, дали «Аль-Каиде» опору в тех местах, где раньше ее не было. В марте 2004 года группа североафриканских исламистов и преступников заложила бомбы в Мадриде, в результате чего погибли почти 200 человек и были раненв более 800. В июле 2005 года бомбы взорвались на трех станциях метро и в автобусе в Лондоне. Виновники этого теракта жили в грязном английском фабричном городке Лидсе, и все были британцами, только один из них родился на Ямайке.

Мы видели, как все больше ничем не выделяющихся из массы суннитов присоединяются к «Аль-Каиде» или по крайней мере тихо поддерживает ее цели. Они были в ярости из-за фальшивой справедливости войны, которую затеяли Джордж Буш и Тони Блейр – необходимость уничтожения оружия массового поражения Саддама Хусейна, которого, как выяснилось позже, вовсе не существовало, – и отсутствия основания для вторжения, пыток и других злоупотреблений. Рост движения шиитских боевиков в Ираке и растущее религиозное влияние Ирана также сыграли свою роль. Многие мусульмане, с которыми я встречалась в Европе, на Ближнем Востоке и в Северной Африке, говорили, что считают, что Запад находится в состоянии войны с исламским миром.

После статьи об эль-Масри я впервые побывала в штаб-квартире «Нью-Йорк таймс» и лично встретилась со многими своими американскими коллегами. Одним из репортеров, с которым я познакомилась, был Майкл Мосс, дружелюбный калифорниец с серебристыми волосами, теперь живущий в Бруклине. Майклу было уже за пятьдесят, он был старше меня более чем на двадцать лет. За те годы, которые мы проработали вместе, он стал для меня и близким другом, и кем-то вроде старшего брата. Он научил меня тому, как строить истории под разными углами зрения, и тому, как можно добыть больше информации. Мне нравилось его потрясающее чувство юмора и способность посмеяться над собой. Он считал себя очень трезво мыслящим человеком, и заявлял, что это результат того, что он воспитывался на Западном побережье.

Майкл работал на отдел расследований, в котором числилась и я. Он написал две статьи о суннитах, которых похитили и пытали шиитские боевики в Ираке, причем иногда эти боевики сотрудничали с армией Соединенных Штатов. Мы с Майклом вместе работали над этим статьями и ездили в Сирию, чтобы поговорить с бывшими заключенными.

С мужчинами, которых мы увидели в Сирии, обошлись грубо и жестоко. Мы были убеждены, что то, как с ними обращались, только вызывало больше ненависти к Западу и еще больше углубляло брешь между суннитами и шиитами не только в Ираке, но и по всему Ближневосточному региону. И в самом деле, жестокость со стороны шиитских боевиков и злоупотребления, которые пришлось пережить многим иракским суннитам в иракских и американских тюрьмах, породили новое поколение джихадистов. Другим источником вдохновения для суннитов стала борьба палестинцев. Среди новых группировок джихадистов были те, которые использовали методы и ресурсы, с помощью которых «Аль-Каида» сражалась в Палестине.

В Сирии мы узнали об одном из таких лидеров боевиков – Шакере аль-Абси. Он был палестинцем, родившимся на западном берегу реки Иордан в 1955 году. Шакер бросил учебу в медицинском институте, чтобы стать пилотом-истребителем в движении Ясира Арафата ФАТХ. Позже аль-Абси организовывал теракты в Израиле из палестинского лагеря в Сирии. С 2002 по 2005 год он был в сирийской тюрьме по обвинению в терроризме. После освобождения аль-Абси пересек границу Ливана, где начал плести заговоры против американцев в Иордании. Абси не был глубоко религиозным человеком, но понимал, что исламская воинственность стоит на повестке дня. Его основной зоной интересов была Палестина, но он использовал созданное им в регионе возмущение и против вторжения в Ирак, чтобы набирать новых добровольцев в свою организацию.

Абси вызвал наш интерес еще и потому, что он долгое время был связан с Абу Мусабом аль-Заркави, лидером «Аль-Каиды» в Ираке и значительной фигуре среди джихадистов. Его настоящее имя было Ахмед Фадиль Наззаль аль-Халейла, и родился он в 1966 году, в Зарке, в Иордании. Заркави был исключен из старших классов школы, числился среди малолетних правонарушителей и членов уличных банд. Свои радикальные взгляды он приобрел во время поездки в Афганистан, где воевал против Советской армии. В Иорданию аль-Заркави вернулся в 1993 году. Вместе со своим духовным наставником шейхом Абу Мухаммедом аль-Макдиси, которого вдохновила осада Мекки в 1979 году, он основал салафитскую группировку под названием «Байат аль-Имам» («Преданные имаму»). Слово «салафизм» происходит от арабского выражения «ас-салаф ас-салиф», которое обычно переводится как «самые правильные последователи» и относится к трем первым поколениям мусульман, которые считали, что практикуют «чистый» ислам. В традиционном смысле салафиты – это люди, которые признают правильным исламом только Коран его сунны, и те ритуалы, которые осуществляли эти три поколения. Аль-Заркави и члены его группировки были заключены в тюрьму за подготовку терактов в Иордании в 1994 году и вдохновляли оттуда своих последователей сочинениями, которые тайком выносили из тюрьмы и публиковали в салафитских средствах массовой информации.

Аль-Заркави был освобожден во время всеобщей амнистии 1999 года. После этого он принял участие в так называемом Заговоре тысячелетия – серии организованных «Аль-Каидой» терактов, которые должны были произойти примерно 1 января 2000 года. Но в Иордании теракты осуществить не удалось, и аль-Заркави отправился в Афганистан, где встретился с Усамой бен Ладеном. Лидер «Аль-Каиды» помог Заркави организовать тренировочный лагерь для иностранных боевиков, где он мог сосредоточиться на борьбе со своими «ближайшими врагами» – Израилем и Иорданией. Заркави также ненавидел шиитов и считал их своими соперниками.

После вторжения Соединенных Штатов в Афганистан осенью 2001 года Заркави был ранен во время бомбардировки Кандагара американцами и перенес свою штаб-квартиру в северный Ирак. Он снискал славу на Западе, когда госсекретарь США Колин Пауэлл назвал его в своей речи в Организации Ообъединенных Наций. Как позже выяснилось, эта речь была нужна для создания прикрытия войны против Саддама Хусейна. В ней Пауэлл заявил, что Заркави действует в тесном сотрудничестве с иракским диктатором. На самом деле этого не было.

После вторжения Соединенных Штатов в Ирак группировка Заркави, вначале называвшаяся «Армия Единобожия и Джихада», вышла в авангард повстанческого движения, устраивая террористические акты с помощью смертников, убийства, в том числе и гражданских лиц, а также раздувая конфликты между сектами. Заркави был связан с бомбами, заложенными в посольстве Иордании и офисе Организации Объединенных Наций в Багдаде в августе 2003 года, а также с нападением на шиитскую мечеть в Неджефе.

В январе 2004 года Заркави написал бен Ладену, предложив официальный союз. Их переговоры достигли высшей точки в октябре, когда было объявлено, что организация Заркави присягнула на верность «Аль-Каиде» и стала представлять «Аль-Каиду» в Ираке.

Заркави описывал свою чрезвычайно жестокую деятельность в книге «Управление свирепостью», которая распространялась в Сети. Его главная роль в ужасающем видеоролике, где Заркави обезглавливает американского бизнесмена Николаса Берга, принесла ему славу «шейха и командира убийц».

В Ираке количество нападений организации Заркави все увеличивалось, продолжал он действовать и в Иордании. В ноябре 2005 года террористы-камикадзе иракской «Аль-Каиды» взорвали себя в трех отелях Аммана. Погибли более пятидесяти человек, в том числе люди, собравшиеся на свадебной вечеринке. Хотя Заркави заявлял, что его предполагаемыми жертвами должны были стать офицеры американской разведки, смерть стольких гражданских лиц, среди которых были суннитские женщины и дети, разозлила короля Иордании Абдуллу и вызвала протесты в родном городе Заркави. Его собственная семья отреклась от него, а руководитель оперативных групп бен Ладена Атия Абд аль-Рахман написал, что Заркави должен получать одобрение на каждую крупную операцию.

Но всего три месяца спустя, 22 февраля 2006 года, верные Заркави боевики взорвали мечеть Аскари в Самарре – одну из самых важных усыпальниц для шиитов. Хотя жертв не было, нападение подлило масла в огонь противостояния суннитов и шиитов и спровоцировало драку, в которой погибли более тринадцати человек. Заркави отметил свой успех, впервые появившись в видеоролике без маски.

Разведки Соединенных Штатов и Иордании хотели убить Заркави. С помощью агентурных действий и наблюдения с помощью беспилотных аппаратов его обнаружили в Ираке, в местечке неподалеку от Багдада, и 7 июня 2006 года подразделение первого оперативного отряда специального назначения США «Дельта» и истребители-бомбардировщики F-16 вылетели в этот район, чтобы убить Заркави или захватить его в плен. Коммандос высадились на месте здания, разрушенного двумя американскими авиабомбами, чтобы убедиться, что Заркави мертв. Некоторые политики и аналитики надеялись, что после смерти своего лидера его организация прекратит действовать. Они ошибались.

Шакер аль-Абси был одним из боевиков, попавших в сети Заркави. Они оба были приговорены к смертной казни при отсутствии осужденного за убийство в 2002 году американского дипломата Лоренса Фоли, старшего администратора Агентства международного развития Соединенных Штатов в Иордании. Фоли собирался выехать из своего дома в Амман, когда был застрелен с близкого расстояния мужчиной, который прятался в его гараже. Иорданские власти предполагали, что Абси помогал стрелку деньгами, оружием, передвижением и снабдил его взрывчаткой, тогда как Заркави дал десять тысяч долларов на финансирование убийства, а также тридцать две тысячи – на дальнейшие теракты.

Зимой 2006/07 года мы слышали, что Абси живет в Нахр-эль-Бариде, лагере палестинских беженцев в Ливане, где стал главой новой группировки под названием «Фатх-аль-Ислама». Объявив себя тем, кто возродит религию палестинцев, он взял под контроль три отделения светской палестинской организации боевиков и повел их под черным флагом «Фатх-аль-Ислама». Мы с Майклом хотели расследовать, есть ли связь между «Фатх-аль-Исламом» и «Аль-Каидой».

В феврале мы позвонили Леене Саиди, нашему специальному корреспонденту в Бейруте, которая работала на «Нью-Йорк таймс» и еще несколько организаций. Леена была британкой ливанского происхождения, матерью двоих детей, говоривших по-английски с безукоризненным акцентом. Мы сказали ей, что ищем кого-нибудь, кто мог бы помочь нам проникнуть в палестинские лагеря.

– Да, возможно, такой человек есть, – сказала Леена. – Я узнаю, сможет ли он встретиться с вами в день вашего приезда.

Неделю спустя мы с Майклом прилетели в Бейрут. Этот город всегда притягивал меня. Детьми мои родители слушали известных ливанских исполнителей, таких как Файруз, а также в Бейруте происходило действие многих классических арабских фильмов, которые мы с сестрами смотрели в детстве на видеокассетах. В этих фильмах Бейрут был прекрасным, солнечным местом, населенным невероятно красивыми людьми. Ливанские женщины были шикарными и обладали властью, ливанские мужчины были знамениты тем, что завораживали женщин своей поэзией.

Все фильмы были настолько же стереотипны, насколько мы были романтичны: мужчина влюбляется в роскошную, соблазнительную женщину в короткой юбке, с подведенными черными стрелками и подкрашенными голубыми тенями глазами, но какое-то препятствие – обычно конфликт между семьями – не позволяет ей выйти за него замуж. Для людей арабского происхождения эти фильмы были привычны с точки зрения культуры, хотя они одновременно и приветствовали западные свободы. Никто не носил платков на голове, а эксцентричные, требовательные ливанские женщины всегда добивались того, чего им хотелось. Я не носила мини-юбки, но мне нравились длинные брюки в стиле Марлен Дитрих, которые надевали эти женщины. Когда мне было восемь лет, я прокралась в спальню родителей, залезла на стул перед зеркалом и занялась экспериментами с губной помадой и тенями моей матери. Когда мама застала меня за использованием ее косметики, я сказала, что хочу быть похожей на ливанских женщин из фильмов.

Но чего в фильмах не показывали, так это расколов между различными религиозными и политическими партиями в Ливане. У каждой религиозной группы – суннитов, шиитов, христиан, друзов – было свое собственное политическое течение, и некоторые территории Ливана были разграничены по религиозному признаку. Это было наследием пятнадцатилетней гражданской войны, начавшейся в 1975 году и погубившей 150 000 человек. Такие группировки, как «Хезболла» или Организация освобождения Палестины, многие годы свободно действовали в Ливане, и страна постепенно становилось убежищем для тех, кого подозревали в причастности к международному терроризму. Один из угонщиков самолетов 11 сентября был из Ливана, так же как и шестеро мужчин, подложивших бомбы в немецкие поезда летом 2006 года. Еще один ливанец был среди обвиняемых в попытке взорвать железнодорожные тоннели между Нью-Йорком и Нью-Джерси в 2006 году.

Когда мы с Майклом добрались до Бейрута, Леена ждала нас в холле отеля, где представила нам худого бледного человека с небольшой бородой, которого звали Фахр аль-Айуби. Фахр был местным журналистом, родился и вырос он в районе неподалеку от Триполи, в северном Ливане, около лагеря беженцев Нахр-эль-Барид, который стал базой Абси. Фахр был очень дружелюбен, но вел себя в рамках традиций. Как и многие консервативные мусульмане, он считал прикосновение к женщине, с которой не связан родственными узами, грехом. Поэтому он отказался пожать мне руку.

– Он знает ту группировку, которой ты интересуешься, – сказала Леена.

Мы сказали Фахру, что хотим встретиться с Абси, поговорить с ним и его людьми, увидеть, как действует «Фатх-аль-Ислам» и что происходит внутри лагеря. Фахр терпеливо нас выслушал. Когда мы закончили, он отхлебнул чаю и взглянул на Леену, прежде чем посмотреть прямо на нас:

– Вы действительно хотите попасть в лагерь? Вы хотите встретиться с этим человеком лично? Нет-нет, это невозможно!

– Почему? – спросила я.

– Потому что он не согласится. Но даже если он и согласится, это будет очень опасно. Эти люди – джихадисты. Они не доверяют людям с Запада и не доверяют западным газетам.

Я слышала об этом раньше, но за последние годы я занималась освещением террористических нападений в Касабланке и в Испании, и у меня появилась целая сеть информаторов среди боевиков в Северной Африке и Европе, среди которых были марокканцы и люди других национальностей, сражавшиеся в Афганистане и имевшие связи с «Аль-Каидой». Я сказала Фахру, что имела дело с джихадистами, которые никогда не разговаривали с журналистами, но по какой-то причине соглашались поговорить со мной.

– Я видел ваши статьи, – ответил Фахр. – Это единственная причина, по которой я согласился работать с вами. Но отправляться в лагерь очень опасно. Эти территории не принадлежат никому, они экстерриториальны. Если они решат похитить вас или убить, вам никто не поможет.

– Все-таки давайте попытаемся, – беспечно сказала я. – Мы должны попытаться взглянуть на происходящее с их точки зрения.

На следующий день Фахр вернулся в наш отель.

– Хорошая новость в том, что Абси видел ваши работы и, в принципе, он не сказал «нет», – сообщил он. – Плохая новость в том, что Абси считает, что сейчас неподходящее время для интервью, а его помощник и другие люди из его окружения сказали, что лучше бы ему с вами не разговаривать.

Ожидая такого ответа, мы с Майклом уже решили, что я все равно должна попытаться встретиться с Абси лично и объяснить ему, чего мы хотим. Тогда я по крайней мере увижу, что происходит внутри лагеря.

– Я бы хотела поговорить с Абси, – сказала я Фахру. – Скажите ему, что я настаиваю.

Фахр рассмеялся.

– А вы никогда не принимаете ответ «нет»? – спросил он. – Уж не превратились ли вы в ливанскую женщину?

Я тоже улыбнулась, вспомнив все эти старые ливанские фильмы.

Фахр набрал номер, и я расслышала, что он говорит с человеком, который в группировке отвечал за связи с прессой.

– Я здесь с сестрой из Марокко, о которой я вам рассказывал, – сказал он. – Она хочет поговорить с шейхом лично.

Ему сказали, что перезвонят через несколько минут.

Пока мы ждали, я пыталась сообразить, что мне сказать Абси. Как я могу убедить встретиться со мной этого человека, которого разыскивают спецслужбы и разведки по всему миру?

Через пару минут мобильник Фахра зазвонил. Это был Абси. Фахр передал мне телефон.

– Ас’салям алейкум, шейх!

– Ва’алейкум ас’салям! – ответил он.

Я сказала Абси, что слышала: он не хочет давать интервью. «Но могу я просто зайти на чашку чая? – спросила я. – Никакого интервью не будет, даю вам слово, но я приехала издалека, чтобы посмотреть на происходящее с вашей точки зрения, поэтому давайте по крайней мере встретимся. Я знаю наши арабские традиции – вы не можете отпустить гостя, не предложив чашечку чая». Не знаю, откуда у меня появилась эта мысль, скорее всего, я вспомнила бабушку, которая никогда не позволяла любому, вошедшему в дом, уйти, не выпив чаю.

Я услышала, как он смеется в трубку. Фахр тоже улыбался и качал головой.

– Вы хотите прийти ко мне на чай? – наконец спросил Абси.

– Да, только на чашечку чая. Никаких интервью.

– Если Господь этого пожелает, вы завтра придете ко мне на чай вместе с Фахром, но никаких интервью!

– Я дала вам слово, шейх, интервью не будет.

Я вернула телефон Фахру, чтобы они назначили время.

– Он отказывался встречаться с любыми журналистами, а особенно – с журналистами с Запада, – сказал Фахр, нажав кнопку отбоя. – Вам сопутствует удача. Должно быть, ваши родные много молились за вас, когда вы были ребенком!

– Ты собираешься выпить чаю с дьяволом? – спросил Майкл, когда я рассказала ему о происшедшем. – Великолепно!

На следующий день я покрыла голову шарфом и надела длинную черную абайю, которую одолжила мне Леена. Перед тем как уйти, я отдала Майклу лист бумаги с телефонным номером официального представителя «Фатх-аль-Ислам», который будет на встрече, и с телефонами членов «Аль-Каиды» и связанных с ними людей на Ближнем Востоке, в Северной Африке и Европе, которые могли бы замолвить за меня словечко, если что-то пойдет не так. Я знала, что доступ ливанских властей в этот лагерь ограничен и что Абси и его люди в любом случае их не послушают. Мне были нужны люди с хорошей репутацией в мире джихада, которые могли бы за меня поручиться.

Фахр заехал, чтобы забрать меня из отеля. Лагерь был примерно в полутора часах езды от Бейрута. Мы решили, что я позвоню Майклу до того, как мы въедем на его территорию, а Майкл перезвонит мне через два часа после этого. Если он не дозвонится, то наберет мой номер еще через час.

– Если ты не услышишь мой голос через четыре часа после нашего первого разговора, звони Фахру, – проинструктировала я. – Если он не возьмет трубку, звони представителю Фатха.

Майкл кивнул.

– Суад, если тебе не нравится то, что происходит, пожалуйста, не езди, – сказал он. – Потому что теперь я уже начинаю волноваться из-за этого.

– Нет-нет, не беспокойся, я просто попью с ним чаю! Все будет хорошо.

Я нервничала, но одновременно была очень возбуждена. Мы с Фахром проехали мимо Триполи, прибрежного города, который в целом куда более консервативен по сравнению с другими районами Ливана и известен своими сладостями, которые пропитывают сахарным сиропом и начиняют орехами или кремом. После того как съешь одну такую, надо худеть две недели. Но в тот день мы за сладостями не заехали. Лагерь находился немного дальше к северу. «На входе будет контрольный пост ливанской армии, – сказал Фахр. – Но, скорее всего, они проверят только мои бумаги, а не ваши, потому что вы выглядите как все женщины в лагере».

Фахр был прав. Ливанские солдаты бросили взгляд на нашу машину и, по-видимому, решили, что я его жена. Внутри был еще один контрольный пост, который управлялся уже палестинцами. Они проверили документы Фахра, но на меня никто не обратил внимания.

Лагерь Нахр-эль-Барид выглядел как маленький городок. Мы проезжали мимо продуктовых магазинов, школ и авторемонтных мастерских. Некоторые дома были прочными и хорошо построенными, тогда как другие территории напоминали трущобы, где по улицам струились дренажные канавы. Мы проехали мимо магазина, где продавались пиратские диски. На витрине были выставлены фильмы с религиозными названиями, но Фахр рассказал, что если знаешь продавца, то сможешь заполучить лучшие новинки кинематографа со всего мира. Этот Ливан полностью отличался от некоторых шикарных районов Бейрута. Женщины носили длинные абайи и головные платки, а некоторые даже надевали никабы – вуали, закрывающие лицо и оставляющие открытыми только узкую щель для глаз.

Чем дальше мы въезжали в лагерь, тем сильнее я теряла чувство направления. «Здесь почти у каждого мужчины есть оружие», – сказал мне Фахр. Мы были уже практически у территории Абси. Если я хотела сделать телефонный звонок, то для этого было самое время. Я набрала номер Майкла.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Да, все нормально. Мы внутри лагеря и уже почти доехали до места встречи.

Несмотря на то что Абси разыскивался по обвинению в терроризме в Ливане, Иордании и Сирии, кажется, он продолжал планировать свои новые операции без особых препятствий. Лагеря беженцев в Ливане представляли собой полуавтономные небольшие государства, которые уже давно стали плодородной почвой для боевых формирований, в основном действующих против Израиля, а в последнее время – и против американских военных в Ираке.

Офицеры ливанской разведки боялись, что, получив пополнение в виде огромных масс рекрутов со всего арабского мира, имеющих опыт сражений в Ираке, Абси попытается провозгласить себя новым лидером радикалов вроде Заркави. Он уже вступил в связь с раздраженными молодыми палестинцами, взращивал их злость против Израиля и направлял эту злость в самых разных направлениях, чтобы она служила целям исламистов.

Фахр остановил машину около высокой стены с металлическими воротами. Около нее стояли двое мужчин с автоматическими винтовками. Они велели нам оставить мобильные телефоны и всю остальную электронику в машине. Затем охранники отвели нас в комнату, похожую на зону ожидания. Там было несколько пустых стульев у стола, но сама комната выглядела странно. В одном углу на стене висел автомат Калашникова. На другой стене висел черный флаг с шахадой – мусульманским принципом веры. Написана она была белой арабской вязью: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк его».

Эти слова шептали мне родители, когда меня, младенца, дали им в руки в больнице: шахада – это один из пяти столпов ислама наряду с молитвой, постом, благодеянием и паломничеством в Мекку, которое еще называется «хадж».

Вооруженные мужчины велели мне сесть на стул так, что я смотрела на стену с флагом. Фахр и мужчина помоложе, который представился как Абу аль-Хассан, представитель Абси и его советник по взаимоотношениям с прессой, сели на два стула, стоящие у стены справа от меня. Еще один мужчина уселся напротив меня на расстоянии в пару ярдов и наставил на меня пистолет. Я посмотрела на сильно побледневшего Фахра. Было видно, что такой встречи он не ожидал.

Я задалась вопросом: что же последует дальше? В комнату вошли еще двое мужчин. Один из них сел на стул слева от меня и достал блокнот и ручку. Другой, у которого в руках были автомат и нож, отошел в угол.

Потом я услышала, как у меня за спиной открылась дверь. «Салям алейкум», – произнес тихий голос. Все мужчины встали, и мы с Фахром тоже поднялись. В комнату вошел мужчина среднего роста, с очень темной кожей, седеющими волосами и родинками по обеим сторонам носа. Это был сам Абси, позже он сказал мне, что ему пятьдесят один год. Я не знала, как он выглядит, потому что он не позволял себя фотографировать. Одет Абси был в рубашку с короткими рукавами и темно-зеленые брюки. Он сел на стул около меня и посмотрел мне в лицо:

– Вы настаивали на встрече со мной, ну вот и я.

– Спасибо вам большое, шейх, – ответила я.

Я переводила взгляд с Абси на человека, стоящего всего в нескольких ярдах позади него, который все еще целился в меня из пистолета.

– Вообще-то я пришла с миром и уважением, чтобы выпить с вами чаю.

Он улыбнулся.

– Да, чай, конечно, будет, но мы с моим заместителем хотели бы задать вам несколько вопросов.

В комнату вошел мужчина с подносом, на котором было несколько стаканов, чай и упаковка фиников. Он направился прямо к Абси.

– Нет-нет, пожалуйста, вначале обслужите нашу гостью, – сказал Абси.

Далее последовало нечто среднее между допросом и обсуждением возможных планов Запада по усилению Ирана.

«А зачем бы еще они позволили муллам управлять Ираком? – спрашивал Абси, имея в виду шиитских политиков и священников, которые теперь имели перевес в новом иракском правительстве. – Мы все знаем, что у них есть далеко идущие планы ослабить арабов и суннитов».

Он и его заместитель рассказали мне об унижениях и пытках, которым подвергали суннитов шиитские боевики в Ираке. «Ну и где были все эти защитники прав человека?! – восклицал он. – Где были Америка или Британия, когда эти рафидах убивали ни в чем неповинных мужчин и женщин?!»

Рафидах – это бранное слово, которое джихадисты используют, когда говорят о мусульманах-шиитах. Оно означает «люди, которые отказались». Термин восходит к расколу в исламе, возникшему после смерти пророка Мухаммеда в седьмом веке.

Тихий голос Абси был полон гнева:

– Единственное решение для нас, единственное, что может нас защитить, – это халифат. И он должен быть основан здесь, на ливанской земле.

– Халифат? Какой халифат? – переспросила я. – Вы имеете в виду что-то вроде Османской империи?

– Все мусульмане должны объединиться, да, – он отхлебнул глоток чаю. – Вначале у нас отняли Палестину. Затем они отдали Ирак шиитам и иранцам. Каждый мусульманин понимает, что только халифат, во главе которого встанет сильный лидер, сможет защитить всех нас.

Пока мы говорили, представитель группировки по связям с прессой и еще один мужчина записывали все, что я говорила. Когда я спросила, зачем это делают, Абси ответил, что эти заметки будут использовать только внутри группы. «Мы не собираемся нигде их публиковать», – заверил он меня.

Абси и его заместитель прочитали много моих статей, начиная с тех, где говорилось о событиях 11 сентября, и заканчивая Марокко, Ираком и терактами в лондонском транспорте. Заместитель был выше и мускулистее Абси, с наголо выбритой головой и темными серьезными глазами. Абси сказал, что все боевики в его лагере – палестинцы, но по некоторым характерным чертам я могла сказать, что некоторые из людей, которых мы видели, были из Северной Африки или из стран Персидского залива. Я попыталась заговорить с заместителем Абси на марокканском диалекте арабского, но он сказал мне, что не понимает меня и еще раз повторил, что все здесь палестинцы. Он и в самом деле был из Палестины, но некоторые другие никакого отношения к этой стране не имели.

– Никто не пытался помешать вам, когда вы работали над делом эль-Масри? – спросил заместитель.

– На самом деле – нет, – ответила я. – И, как вы могли видеть, статья появилась в газете.

– А какие были последствия для тех, кто похитил и пытал его?

– Пока с этим не все ясно. Но по крайней мере у человека появился шанс рассказать свою историю.

– Сестра Суад, вы считаете, что существует свободная пресса? – спросил Абси. – Пресса никогда не бывает свободной.

Он посмотрел на меня, как бы ожидая подтверждения.

Я подумала, что то, что он назвал меня сестрой, может быть знаком: он начинает мне доверять. Я отпила чаю, раздумывая о том, как лучше ответить на этот вопрос:

– Шейх, я не знаю, что вы вкладываете в понятие свободной прессы, но ни в «Вашингтон пост», ни в «Нью-Йорк таймс» мне никто никогда не мешал писать о том, как все было. По правде говоря, именно поэтому я и здесь – чтобы дать вам шанс рассказать историю обо всех обвинениях против вас с вашей точки зрения.

Он улыбнулся.

– Это очень умный способ снова поднять вопрос об интервью, – сказал он и взял из коробки финик.

Я посмотрела на упаковку.

– Интересно, а как это вы так ненавидите шиитов и Иран, но едите их финики?

– Что?! – переспросил Абси и взглянул на своего заместителя.

Тот выглядел разъяренным. Я неожиданно почувствовала, что сказала нечто, чего мне говорить вовсе не следовало. Фахр смотрел на меня, в ужасе подняв брови.

Абси поднял упаковку и прочитал то, что было написано на ней мелкими буквами: «Сделано в Иране». Он позвал мужчину, который подавал чай.

– Больше никогда такие не приносите, – велел ему Абси.

Тут в комнату вошел мальчик лет пяти и подбежал к заместителю Абси.

– Папа, можно мне пойти и поиграть с другими детьми? – спросил он.

– Да, детка, иди. Мне нужно еще побыть на этой встрече, – ответил заместитель.

Когда мальчик вышел из комнаты, заместитель повернулся ко мне:

– Скажите мне, сестра Суад, вы замужем?

«Ну вот, опять началось!» – подумала я.

Еще с моей первой поездки в Ирак во время каждого интервью с людьми из радикальных или джихадистских группировок всплывает вопрос о моем замужестве.

– А почему вы об этом спрашиваете? – вопросом на вопрос ответила я. – Или вы ищите вторую жену?

Тут все мужчины в комнате, кроме заместителя, дружно расхохотались. Смеялся даже тот, который держал меня на прицеле и искоса смотрел на меня с самого начала встречи.

Я посмотрела на Фахра. Он закрывал лицо руками. Ну что я опять сделала не так?!

Абси повернулся к заместителю.

– Не уверен, что моя дочь позволит тебе взять вторую жену, – сказал он.

Из глаз у него от смеха текли слезы.

Теперь до меня дошло.

– Ой, так он ваш зять, а этот мальчик – ваш внук? Маша’Аллах! – я попыталась загладить свою неловкость.

Заместитель сказал, что больше у него вопросов нет.

Абси и другие мужчины все еще смеялись.

– Я ответила на ваши вопросы и выдержала ваш чайный допрос, – сказала я, глядя на Абси. – Теперь вопрос есть у меня: как насчет интервью?

– Я обсужу это с советниками и дам вам знать, – сказал Абси. – Но одно могу сказать вам точно: мы давно так не смеялись!

Абси, его заместитель и мужчина, который держал меня на прицеле, вышли из комнаты через дверь за моей спиной, а представитель пресс-службы и другой мужчина, который тоже делал заметки, проводили нас через ту дверь, в которую мы вошли.

Когда мы прошли контрольный пост на воротах лагеря беженцев, Фахр сказал мне, что в самом начале встречи он был просто в ужасе, увидев оружие и черный флаг. «Клянусь вам, я решил, что они собираются с вами что-то сделать, – сказал он. – Выглядело все это угрожающе». Потом он покачал головой и снова расхохотался: «Вы с вашим коллегой просто сумасшедшие! Вы так разговариваете с этими ребятами! Я буду звать вас «Сумасшедшая команда».

Я позвонила Майклу и сказала ему, что мы едем обратно. Когда мы вернулись, он нервно ждал нас в холле отеля.

– Все прошло хорошо? Я начал волноваться, но ты настаивала, что я ни в коем случае не должен ехать с тобой, – сказал он, увидев нас.

Я сказала, что у этой группировки в самом деле должны быть связи с более крупной организацией. Человек, делающий заметки, представитель пресс-службы группы, новое оружие, дисциплина среди охранников – все это говорило о высоком уровне организации и щедром финансировании. Я подозревала, что они связаны с «Аль-Каидой».

Представитель пресс-службы Абси перезвонил мне позже и сказал, что они все еще думают над возможностью дать интервью. Он велел нам набраться терпения и дал понять, что они не обрадуются, если что-то из того, о чем мы говорили, попадет в печать.

– Мы читаем «Нью-Йорк таймс», – сказал представитель, – так что выбор за вами. Если вы сдержите слово и не будете публиковать ничего без нашего согласия, то у вас, возможно, появится шанс на интервью. Но если вы нарушите наше соглашение, мы никогда не будем говорить с вами, и другие тоже не будут.

Я поняла, что это проверка. У нас не было никаких гарантий на то, что Абси согласится дать интервью и какие-нибудь журналисты могли перебежать нам дорогу и напечатать то, о чем я узнала во время «чайной церемонии». Но мы с Майклом подозревали, что если нарушим соглашение, то попадем в черный список во всех глобальных джихадистских организациях. Мы решили не рисковать потерей всех наших контактов.

Я улетела обратно во Франкфурт, а Майкл вернулся в Нью-Йорк. Мы решили заниматься другими репортажами, а также общались со своими источниками на Западе и собирали подробности о жизни Абси. Раз в несколько дней я связывалась с представителем пресс-службы Абси Абу аль-Хассаном на случай, если интервью вдруг получит одобрение.

– Он действительно хочет дать это интервью, – сказал мне Абу аль-Хассан однажды. – Но его заместитель очень возражает против этого. Ну, помните, ваш будущий муж.

Он рассмеялся.

Я сказала аль-Хассану, что мы собрали всю возможную информацию об Абси из документов и от чиновников западных правительственных организаций.

– Мы сдержали свое обещание и не опубликовали ничего из того, что вы говорили во время нашей встречи за чаем, – добавила я. – Но передайте своему боссу, что в один прекрасный день мы все-таки напишем статью, и тогда останется только жалеть, что она получится однобокой.

Через три дня у меня зазвонил телефон. Я узнала номер Абу аль-Хассана.

– Ас’салям алейкум, – поздоровалась я.

– Ва’алейкум ас’салям, сестра Суад!

Это был голос Абси!

– Шейх?

– Да. Я решил дать вам интервью. Что касается вашей безопасности, даю вам слово, что с нашей стороны никто не причинит вам вреда.

– А что насчет моего коллеги Майкла Мосса? Может он тоже прийти на интервью?

– Американец? Пусть сам решает!

– Можете вы также гарантировать его безопасность?

На другом конце повисла тишина, и эта тишина мне не понравилась.

– Инша’Аллах хаир, – сказал он наконец.

Это выражение означает: «Если Аллах пожелает, все будет хорошо». Фраза звучала вполне оптимистично, но никаких гарантий не давала. Этого было недостаточно.

Я позвонила Майклу и нашим редакторам. Они не слишком обрадовались тому, что мне придется вернуться в лагерь Абси одной.

– Я знаю, что эти люди непредсказуемы, но он дал мне слово, что обеспечит мою безопасность, – сказала я им. – Я арабская женщина, мусульманка. Чтобы похитить меня или сделать что-нибудь похуже, этому человеку потребуются веские причины.

– Я не доверяю его гарантиям, – сказал Мэтт Пурди, наш редактор. – Как насчет Майкла? Может он поехать с вами?

– Насчет Майкла они не дали мне никаких гарантий.

– То есть вы снова поедете туда с местным корреспондентом?

– Да, план был такой.

– Мне это не нравится, – заключил Мэтт. – Пусть Билл принимает окончательное решение.

Мэтт был редактором отдела расследований. Он передал решение вопроса выше – Биллу Келлеру, ответственному редактору «Нью-Йорк таймс», главному в редакции новостей. Келлер сам многие годы проработал корреспондентом за границей и понимал, с какими опасностями репортеры могут столкнуться на войне и в кризисных зонах.

Вскоре перезвонил Келлер. До этого я встречалась с ним только один раз – в 2005 году, после того как вышла статья об эль-Масри, и я очень нервничала. Он попросил меня еще раз пройти вместе с ним по тому плану обеспечения безопасности, который я имела в виду. Он был таким же, как и в прошлый раз: лист бумаги с телефонными номерами у Майкла, чтобы он мог позвонить по ним в случае, если со мной что-нибудь случится.

– Этот человек совершал убийства, а сейчас он связан с организацией Заркави и «Аль-Каидой», – сказал Келлер. – Вы должны понимать, что мы не хотим повторения случившегося с Дэнни Перлом.

Я объяснила, что этому мужчине будет трудновато найти себе оправдания, если он отрежет голову мусульманке.

– Он дал мне свое слово и гарантировал защиту. Он потеряет лицо, если нарушит это соглашение.

Келлер сказал, что подумает об этом. На меня он произвел глубокое впечатление. Его интерес ко всей истории и к мерам по обеспечению безопасности заставили меня почувствовать себя в надежных руках. Это был один из тех моментов, когда я очень радовалась, что работаю на «Нью-Йорк таймс». Ко мне не относились как к бросовому фрилансеру. Газета, видимо, действительно заботилась, чтобы со мной все было хорошо.

Мэтт перезвонил через два часа.

– Хорошо, можешь ехать, – сказал он. – Майкл прилетит из США. Он не пойдет с тобой в лагерь, просто будет рядом на случай, если что-нибудь случится.

– Спасибо вам!

– Это все, что мы можем сделать. Но, Суад, если тебе или Майклу покажется, что все становится непредсказуемым или слишком опасным, вы остановитесь, ладно? Мне не хочется, чтобы ты думала, что обязательно должна сделать это. Безопасность в первую очередь.

Мой следующий звонок предназначался представителю пресс-службы Абси.

– Передайте шейху, что я приеду и возьму у него интервью, – сказала я.

В марте, примерно через месяц после нашей первой поездки, мы с Майклом вернулись в Бейрут. В Ливан пришла весна, и было тепло. В день интервью я надела тонкие брюки цвета хаки, которые часто носила в Ираке, и футболку с короткими рукавами. Леена, наш ливанский добрый гений, снова одолжила мне абайю.

Со времени нашего прошлого приезда ливанское правительство изменило правила для тех, кто посещал лагерь беженцев. Из-за того, что все боялись похищений, иностранцам теперь запрещалось заходить внутрь. Поэтому мне пришлось отказаться от духов и макияжа и завязать голову платком в традиционной палестинской манере, чтобы постараться сойти за одну из женщин, живущих в Нахр-эль-Бариде.

Разговор с Биллом Келлером меня успокоил, но в то же время заставил лучше осознавать, как я рискую. Я задавалась вопросом, не упустила ли чего-нибудь при подготовке. Как и в прошлый раз, я связалась с разными джихадистами, которые могли за меня вступиться, если что-то пойдет не так. Я снова записала их имена и номера телефонов и отдала списки Майклу и Леене. Но я чувствовала себя выбитой из колеи, меня переполняли дурные опасения. Это был не просто разговор за чаем. Я ехала, чтобы задавать сложные вопросы, и не была уверена, как Абси на них отреагирует.

На этот раз Майкл, Леена, Фахр, наш бейрутский водитель Хусейн и я поехали на север, в сторону Триполи на двух машинах. По пути я несколько раз пробежалась вместе с Майклом по списку вопросов и мерам обеспечения безопасности. Интервью было назначено на три часа дня. Мы с Майклом решили, что он позвонит мне в пять и, что бы ни случилось, мы с Фахром должны покинуть лагерь до наступления темноты.

Чем ближе мы подъезжали к Триполи, тем сильнее нервничал Майкл. Мы должны были дождаться подтверждающего звонка от группировки Абси до того, как мы с Фахром отправимся в лагерь, поэтому, чтобы убить время, мы остановились в одной из знаменитых кондитерских в центре Триполи. Хусейн заказал чай и тяжелые, засахаренные пирожные.

– Сейчас все по-другому, – сказал Фахр. – Ходят слухи, что военные хватают членов «Фатх-аль-Ислам», когда они пытаются войти в лагерь или выйти из него, поэтому все очень нервничают.

Майкл повернулся ко мне, выглядел он так, как будто эти новости его ошеломили. Он сказал, что не сможет сидеть здесь и есть сладости, пока я одна пойду в лагерь.

– Но ты не можешь идти со мной, – возразила я. – Келлер и другие редакторы сказали, что я ни в коем случае не должна пускать тебя в лагерь.

– Ну и наплевать на редакторов! – ответил он. – Я не позволю тебе встречаться с этими людьми в одиночку.

Фахр посмотрел на меня.

– С ним мы внутрь никак не попадем, – сказал он по-арабски. – Военные увидят, что он иностранец.

Тут у Фахра зазвонил телефон.

– Да, мы уже едем, инша’Аллах, – сказал он.

Нам было пора отправляться.

Я позвонила нашим редакторам в Нью-Йорк и сказала, что нам позвонили. Мы с Фахром поехали в лагерь.

Контрольный пост на въезде в лагерь был больше, чем в наш прошлый приезд, но солдаты махнули нам, чтобы мы проезжали. Фахр позвонил представителю Абси, чтобы сказать, что мы попали внутрь лагеря.

Мы подъехали к той же самой огороженной территории. У ворот стояло больше вооруженных мужчин. Они проводили нас в комнату, где уже ждал Абу аль-Хассан, с которым мы начали болтать.

Абу немного рассказал мне о своей жизни. Ему было двадцать четыре года, по происхождению он был палестинцем, но родился в Ливане. Он очень интересовался журналистикой и изучал связи с общественностью, но ситуация в Палестине и война в Ираке заставили его бросить учебу и присоединиться к группировке Абси.

– Когда я увидел, что они делали в Ираке, эту несправедливую войну, эти гонения на мусульман, я просто больше не мог молчать и стоять в стороне, – сказал аль-Хассан.

Под «они» он имел в виду Соединенные Штаты, а в Иране – еще и шиитских боевиков.

Аль-Хассан рассказал мне о своем последнем проекте – онлайн журнале новостей, который был нужен, чтобы вербовать новых рекрутов. Он был дальновиден. Абу и другие члены организации Абси понимали важность сетевых средств массовой информации задолго до того, как появился «Инспайр» и другие сетевые журналы джихадистов, которые существуют сегодня. Аль-Хассан чувствовал, что обычные средства массовой информации не дают правильного изображения таких группировок, как организация Абси. Он хотел, чтобы у моджахедов была своя собственная платформа, где они могут напрямую говорить с любым, кто захочет слушать.

Прошел час. Я спрашивала себя, не собирается ли Абси отменить встречу. В комнате были вооруженные мужчины, но на этот раз они не целились в меня. Я начала чувствовать себя более непринужденно, возможно, из-за того, что аль-Хассан говорил так открыто. Он сказал, что был на моей стороне, а заместитель Абси отговаривал шейха от разговора со мной, но сам Абси хотел дать интервью.

Когда шейх наконец пришел, мужчины в комнате снова встали, чтобы поприветствовать его. Абси согласился записывать беседу на диктофон и сказал, что я могу использовать и то, что он говорил во время нашей предыдущей встречи.

Мне было интересно, почему Абси покинул более светскую организацию Арафата и перешел к исламистскому подходу. Пару секунд он подумал над этим вопросом. «Многие годы моей главной целью было освобождение Палестины, и это по-прежнему остается одной из моих главных целей. Но многие из тех, кто болтал о борьбе, оказались купленными и слабыми, так же как и многие лидеры в нашем регионе».

Это была достаточно распространенная жалоба даже среди боевиков и исламистов, но я задалась вопросом: не стояло ли за ней чего-то большего? Не заменила ли «Аль-Каида» и ее идеология светские группировки в регионе, где традиционно кипел палестинский котел? Тогда как группировка Арафата была привязана к одному месту, пусть даже и при широкой поддержке арабского мира, движение, к которому примкнул Абси, было на самом деле всемирным и по составу своих членов, и по их далеко идущим целям. Прибавив к борьбе за освобождение Палестины религиозную мотивацию, организации Абси и других подобных ему лидеров в конце концов стали отделениями «Аль-Каиды», в то же время связав борьбу за свободу Палестины с более распространенной и грозной идеологией. Заместитель, кажется, несколько разозлился из-за моего вопроса, но сам Абси подтвердил мои подозрения, сказав, что он сделает все, что в его силах, чтобы «освободить Палестину» и вернуть себе свою родную землю, чтобы он мог передать ее детям и внукам.

– Только халифат может защитить интересы мусульман, – повторил он.

Это было ошеломляющее заявление, и оно показало, что идея об исламском государстве нового типа на Ближнем Востоке возникла задолго до появления ИГИЛ. На самом деле эта мысль многие годы зрела в умах боевиков, сражавшихся вначале в Афганистане, а потом – в Ираке и других местах. Такие люди, как Абси, теперь несли этот факел в новые сообщества, создавая прилив свежего кислорода, чтобы поддерживать пламя.

– Но после всех этих десятилетий войны не будет ли лучше заключить мир с Израилем? – спросила я. – Не станет ли лучшим тот вариант, начало которому положили Рабин и Арафат?

Я имела в виду «Соглашение в Осло», которое в 1993 году подписали Ясир Арафат и израильский премьер-министр Ицхак Рабин. В нем было намечено некое продвижение к миру между двумя странами, хотя мирный договор так и не был ими заключен.

Я почувствовала, как в комнате растет напряжение.

– И его собственные люди убили Рабина за этот договор, – ответил Абси. – Они не хотят мира, а мы больше не хотим быть жертвами. Арабские лидеры и правители тоже виноваты в том, что происходит с нашими народами. Именно поэтому нам нужен халифат.

Абси считал, что Америка в особенности заслуживает наказания за вмешательство в исламский мир. «Единственный способ добиться соблюдения наших прав – это взять их силой, – сказал он. – Именно так Америка ведет дела. Когда американцы почувствуют, что их жизням и их экономике что-то угрожает, они поймут, что должны оставить нас в покое».

Абси сказал, что разделяет фундаменталистское истолкование «Аль-Каидой» мировой политики. Он считал, что действия Америки и ее союзников в Ираке – это преступление и что мусульмане должны подняться во всемирном джихаде против западных «крестоносцев», объявивших войну исламу. Он с восхищением говорил о бен Ладене, а образцом для подражания явно считал Заркави.

Абси считал, что убивать американских солдат уже явно было недостаточно для того, чтобы заставить американцев убраться из Ирака. Но что он имел в виду под этой фразой, было не совсем понятно. Он отказался определить свои цели. Сказал только, что его группа готовит боевиков, чтобы воевать с израильтянами и так называемыми крестоносцами.

«У нас есть законное право делать все это, потому что не Америка ли пришла на нашу землю, чтобы убивать детей и других ни в чем неповинных людей? – сказал он. – Мы в своем праве нападать на них в их домах, точно так же, как они напали на нас в наших. Мы не боимся того, что нас называют террористами. Но я хочу спросить, почему тот, кто взорвал килограмм взрывчатки [на Западе] – террорист, а тот, кто обрушивает тонны взрывчатки на арабские и исламские города, – нет?

За месяц до нашего разговора в двух пригородных автобусах в Ливане были взорваны бомбы, в результате чего погибли два человека и были ранены более двадцати. Ливанские власти заявили, что в связи с этими терактами они арестовали четырех человек, принадлежащих к «Фатх-аль-Ислам». Но Абси отрицал участие его группировки в этом деле. Он сказал, что не планировал никаких нападений в Ливане, где палестинские лагеря беженцев дают прекрасные возможности для роста его организации.

– Когда сегодняшняя молодежь видит, что творится в Палестине и Ираке, это заставляет ее вставать на путь джихада, – сказал Абси. – Сейчас эти люди начинают следовать правильным путем.

– Но разве убийства невинных, женщин, детей и стариков не запрещены? – спросила я.

– Изначально убийства невинных и детей запрещались, – ответил он. – Тем не менее, бывают ситуации, когда такие убийства допустимы. Одно из этих исключений относится к тем, кто убивает наших женщин и детей.

Он заявил, что в демократических странах, таких как Соединенные Штаты, каждый гражданин отвечает за действия правительства. Люди в этих государствах не могут сказать, что они невиновны в том, что делается от их имени. Абси добавил, что даже на каждом американце, выступающем против войны, лежит какая-то доля вины. Ему будет очень жалко смотреть, как убивают этих людей, но он считает, что теракты на территории тех стран, которые присоединились к войне в Ираке, вполне законны.

– Усама бен Ладен создает фетвы, – Абси использовал слово, относящееся к исламскому праву и обозначающее правовое решение, принятое муфтием или религиозным лидером. – Пока его фетвы следуют суннам (второй официальный источник мусульманской религии после Корана), мы будем их выполнять.

Абси признавал, что работал с Заркави, но утверждал, что не имеет никакого отношения к смерти Лоренса Фоли, американского чиновника, застреленного в Иордании. «Не знаю, какова была роль Фоли, но могу сказать, что любой человек, который пришел к нам с военной, политической или секретной целью … является вполне законной мишенью», – сказал он.

– Вы думаете, что у вас здесь найдется достаточно последователей вашей идеи об установлении халифата? – задала я вопрос.

– Это не моя идея, – ответил Абси. – Это новое откровение для всех мусульман в этом регионе. Америка показала нам, что это война против суннитского ислама. Идея [халифата] будет жить и расти, даже если я умру сегодня или завтра.

Когда мы закончили разговор, я попросила показать лагерь. Абси сказал, что его командующий может показать мне кое-что. Это был тот же человек, который нацеливал на меня пистолет во время нашего прошлого разговора. Я вышла с ним на улицу, где двенадцать мужчин, лица которых были замотаны шарфами, нацелили на нас свои автоматы.

– Вот дерьмо! – пробормотала я, ныряя за спину Фахра.

– Это вам не очень поможет, – ответил Фахр. Они с командиром рассмеялись: – Я такой худой, что любая пуля меня облетит и попадет в вас.

– Не волнуйтесь, это всего лишь тренировка, – сказал командир. – Автоматы не заряжены.

Кто-то отдал приказ, и двенадцать мужчин развернулись и бросились в другом направлении.

– Аллах Акбар! – прокричали они, начав палить из своих автоматов в стену.

– Значит, в автоматах нет пуль? – спросила я командира.

– Ну, наверное, это продвинутый класс, – рассмеялся он.

Командир рассказал мне, что у них есть запас взрывчатки, ракет и даже зенитная пушка. Нас с Фахром проводили до ворот, через которые мы вошли. Около них стояла группа боевиков, в том числе и те, кто присутствовал на интервью. Я услышала детские голоса.

Около мужчин бегали четверо мальчиков с пластиковыми пистолетами. Им было на вид лет по пять-шесть. Мужчина, который делал заметки во время моих встреч с Абси, остановил одного из мальчиков.

– Как у тебя дела? – спросил он.

– Мы были в лагере, папа, и я видел настоящий пистолет! – воскликнул мальчик. – А потом я играл в джихад и убил куфара.

Он использовал арабское слово, обозначающее «неверный».

Мужчина рассмеялся:

– Ты убил куфара?

– Да, папа, вот этим пистолетом!

Мужчина поцеловал его в лоб.

– Я очень горжусь тобой, сынок!

Меня словно ножом ударили. В машине Фахра я надела темные очки и почти всю дорогу до Бейрута молчала. «Все это не кончилось после смерти Заркави, – позже сказала я Майклу, – и не кончится после смерти Абси».

После того как мы с Майклом просмотрели мои записи и расшифровали интервью, я поднялась к себе в комнату. Я сняла одежду и встала под душ, чтобы смыть с себя дорожную пыль. Но вспомнив, как маленький мальчик разговаривал со своим отцом, я согнулась под горячими струями и зарыдала.

Глава 6

Потерянные мальчики Зарки. Иордания, 2007

Война в Ираке привела к расколу на секты на Ближнем Востоке. Этот раскол достиг такого масштаба, какого не было со времен иранской революции 1979 года. У Ирана всегда были столкновения с соседями, но это были конфликты между разными странами. Теперь суннитские боевики в Сирии и Иордании набирали по всему миру террористов-самоубийц не только для борьбы с американцами в Ираке, но и для того, чтобы уничтожать иракских шиитов.

В городе Зарка в Иордании, на родине Абу Мусаба аз-Заркави этот сценарий разворачивался в реальном времени. Пока я встречалась в Ливане с Шакером аль-Абси, со мной вышел на контакт источник из Зарки, который сообщил о группе молодых людей – друзей, живущих по соседству, – которые уехали воевать в Ирак, где террористы-камикадзе взрывали себя больше чем по сорок человек в месяц. «Один из них – сын моего двоюродного брата», – сказал мой информатор.

Информатор был лидером исламской общины в возрасте чуть за пятьдесят. Я звала его Абу Ясмина. Он считал, что американское вторжение в Ирак открыло двери для расширения иранского влияния по всему региону, что заставляло молодых людей в Зарке и других местах присоединяться к джихаду. Для многих суннитов власть шиитов и западное вторжение были одинаково неприятны. Абу Ясмина не поддерживал решение молодых людей отправиться на войну, но он их понимал.

– Заркави был террористом, – говорил он мне, но считал, что Иран и Запад превратили этого человека в героя в глазах многих молодых людей.

В марте 2007 года, вскоре после моей встречи с Абси, мы с Майклом поехали в Зарку и встретились с Абу Ясминой в его скромном доме. Он подал нам арабский кофе с кардамоном в маленьких чашечках и иорданские сладости из фисташек, склеенных медом и сладкой водой.

– Большинство из этих молодых людей… Когда они увидели новости о том, что происходит в исламских странах, они сами почувствовали, что должны присоединиться к джихаду, – рассказал нам хозяин. – Сегодня никому даже не надо говорить молодежи о том, что они должны идти на священную войну. Они сами хотят мученической смерти.

Не это ли имел в виду Абси, когда говорил, что новое поколение считает: Запад объявил войну суннитскому исламу?

Слова Абси и то, что я видела в Зарке, отражали разные стороны грандиозной битвы между суннитами и шиитами, распространившейся далеко за пределы Ирака. Война оказалась ящиком Пандоры, который мог полностью изменить самоосознание мусульман. Люди больше не будут спрашивать, араб ты или иранец. Они будут спрашивать, суннит ты или шиит.

Мы с Майклом хотели поговорить с молодыми людьми, уехавшими из Зарки воевать в Ирак, по крайней мере с теми, кто еще оставался в живых, а также с их семьями. В городе у меня был еще один источник, бывший близкий помощник Заркави, который предлагал мне свою помощь. Я встретилась с ним одна в кофейне посреди людного торгового района.

– Я поговорил с братьями, и они, разумеется, согласны встретиться с вами, но некоторые нервничают из-за того, что ваш коллега – американец.

Я объяснила, что мы хотим понять, почему эти молодые люди стали боевиками и как они попали в Ирак. Я попросила его сопровождать нас. Он нужен был мне, чтобы сказать, когда ситуация станет слишком опасной, когда можно будет взять Майкла с собой, а когда мне лучше работать одной.

– Инша Аллах, все пройдет хорошо, – сказал мой информатор.

Он посмотрел на мои широкие длинные брюки и длинную рубашку – ту одежду, которую я носила в Ираке, – и спросил:

– Вы хотите встречаться с ними в таком виде?

Я кивнула.

– Пойдемте со мной.

Я пошла за ним в соседний магазин. На прилавках там лежали длинные шарфы всех цветов, а также абайи, все черные, но сделанные из разной ткани.

Информатор осмотрелся, пощупал ткани, бормоча что-то вроде: «Эта на ощупь как будто сделана в Китае» или «А эта слишком теплая». Наконец, он взял одну:

– Думаю, эта вам подойдет.

Я чувствовала, что у меня просто глаза лезут на лоб от удивления. Этот мужчина с длинной бородой, в традиционной арабской одежде, который читал проповеди об ирано-американской войне против суннитов в Ираке, держал в руке абайю, покрытую стразами и розовой вышивкой, самую броскую во всем магазине. Он даже настоял на том, чтобы заплатить за нее.

– Позвольте мне заплатить за нее, пожалуйста, шейх, – сказала я, объяснив, что как журналистка не могу позволить себе принимать подарки от одного из своих информаторов.

– Вы сошли с ума, – ответил он.

– Я должна заплатить за нее, но выбрали ее вы, и я вам за это очень благодарна.

– Пусть этот наряд приносит вам удачу, а еще вы всегда будете правильно одеты для встреч с братьями.

Я все еще надеваю эту абайю на непростые интервью. В некоторых кругах сам факт того, что один из помощников Заркави выбрал ее, придает мне дополнительный вес, в других – это хороший способ начать разговор.

Мы с Майклом остановились в Аммане, примерно в пятнадцати милях от Зарки. В день, когда мы надеялись взять наше первое интервью, мы встретились с лидером исламской общины Абу Ясминой у него в доме. У него для нас были хорошие новости. Некоторые родственники молодых людей, уехавших воевать в Ирак, согласились с нами встретиться.

Шесть молодых людей в возрасте от девятнадцати до двадцати четырех лет. Некоторые знали друг друга с детства. Их джихадские приключения не были секретом для соседей: все знали, что они делали и что с ними произошло. Двое, по всей видимости, погибли как террористы-самоубийцы, третий был застрелен; одного американцы арестовали и держали в Ираке. Вернулись только двое.

Мы с Майклом хотели поговорить с как можно большим количеством людей: с членами семей погибших, с людьми, которые завербовали ребят, и, если получится, с одним из парней, вернувшимся домой.

Абу Ясмина сказал, что две семьи готовы поговорить, но добавил: «Сомневаюсь, что у вас получится встретиться с остальными». Он не знал, что над этим работает другой мой друг – помощник Заркави.

– Инша Аллах кхаир, если на то будет милость Господа, все будет хорошо, – сказала я.

Одетая в свою новую абайю, я вместе с Майклом и Абу Ясминой отправилась в дом по соседству. Мужчина на вид чуть за шестьдесят открыл дверь и пригласил нас войти. Другие мужчины стояли за его спиной в коридоре. Первым, что мы увидели, были две больших фотографии на стене. На них были запечатлены лица двух молодых людей, чем-то похожих друг на друга.

– Это мои сыновья, – сказал нам пожилой мужчина. – Они оба умерли в Ираке. Джихад, старший, – в 2005-м, а Амер – всего две недели назад.

Я посмотрела на фотографии.

– Я очень сожалею о вашей потере, – сказала я.

– Почему сожалеете? – сказал один из мужчин в коридоре. – Он должен радоваться. Его сыновья теперь мученики.

Он бросил на меня злобный взгляд.

Сорокадневный период оплакивания Амера еще не кончился, и находившиеся в доме мужчины были соседями, которые пришли отдать дань уважения. Люди в округе не считали таких молодых людей, как Амер и Джихад, террористами, они воспринимали их как героев, которых принудили идти на войну, чтобы защитить себя и своих близких. Перед соседями отец старался сделать вид, что гордится их жертвой. Но я видела, что ему очень больно. Время от времени он начинал плакать. Он не выглядел гордым, он выглядел сломленным.

Отец провел нас в другую комнату. Я поняла, что он не хочет разговаривать с нами при своих гостях. Звали его Касимом, у него было шесть сыновей, двоих из которых он потерял. «Амер уехал, ничего не сказав нам, – сказал он. – Ему было всего девятнадцать».

Амер был очень близок со своим старшим братом Джихадом, чье имя означает как борьбу, так и исламский завет защищать веру. Отец сказал, что, когда Джихад умер в бою в Фаллудже в 2005 году, Амеру было семнадцать, он учился в школе. Тогда сын начал читать религиозные книги.

Вскоре после этого Амер впервые отправился в Ирак. Добравшись туда, он позвонил родным. Отец послал двух старших братьев, чтобы они вернули Амера. «Я надеялся, что того, что мы потеряли одного сына, вполне достаточно. Но я мог поручиться, что Амер думает: «Эта жизнь больше ничего не стоит, и я последую тем путем, каким шел мой брат», – рассказал нам Касим.

Он встал, вышел из комнаты и вернулся с подносом, на котором были сладости, кофе и чай. Когда он наклонился, чтобы разлить кофе, я заметила, что руки у него дрожат.

– Пожалуйста, позвольте мне, – попросила я. – Вы и так были очень добры, что позволили нам прийти в ваш дом.

Касим сел на свой стул:

– Нет, это я должен вас благодарить. Пожалуйста, расскажите истории моих сыновей, чтобы другие семьи не потеряли своих. Я лишился детей из-за лживой американской политики, и то же самое случилось с тысячами родителей.

Он рассказал нам, как они с женой боролись за то, чтобы удержать Амера от отъезда в Ирак. Они даже предлагали найти ему жену.

– Нет, это для меня не важно, – отвечал Амер. – А Джихад важен.

Амер снова уехал в Ирак в октябре прошлого года, к концу Рамадана, когда границу охраняют не так тщательно. Вскоре после этого родители получили письмо, которое их сын написал до отъезда и оставил человеку в Иордании, чтобы он его переслал. Он писал, что собирается сражаться во славу Аллаха. Он примет мученическую смерть и будет ждать своих родителей на небесах. Амер попросил молиться за него и не горевать. Как и в первую свою поездку, он позвонил домой через три недели, чтобы сказать, что он в Ираке.

Больше ничего родные об Амере не слышали, пока в январе одному из братьев не позвонили. Какой-то мужчина сказал ему, что Амер погиб, когда в грузовик, которым он управлял, попала бомба. В новостях сообщали о том, как была разбомблена колонна грузовиков в Киркуке в тот день, который считался днем смерти Амера, но его родные точно не знали, погиб ли он во время бомбардировки.

Я спросила отца, знал ли он друзей Амера и куда они ходили молиться.

– Да, я знал некоторых из них, хотя они нечасто к нам приходили, – ответил он. – Он ходил в мечеть шейха Абу Анаса, потому что там по пятницам были хорошие проповеди.

Мы попрощались и вместе с Майклом и Абу Ясминой поехали в следующую семью, жившую тоже неподалеку. Дом у них был меньше, сами они беднее. Мать молодого человека провела нас в маленькую комнату, где мы сели на матрас, лежащий на полу.

Ее сын, студент инженерного факультета, которому был двадцать один год, пропал без вести. Он был одним из семнадцати детей из бедной семьи. Отец его был стар, страдал астмой, постоянно кашлял беззубым ртом. Родные слышали, что их сын уехал в Ирак, но никаких доказательств этого не было. Мы спросили мать, можем ли увидеть его вещи, что-то, чем он дорожил.

– Он все время только читал и учился, – сказала она.

Женщина протянула нам учебник по физике и тут начала плакать. Она сказала, что была полностью уверена: сын уехал в Ирак учиться и работать. Она слышала, что другие парни едут воевать, но ее сын был таким умным, что просто не мог так поступить, если только кто-то не обвел его вокруг пальца. Родные попросили нас не называть его имени из страха, что это разрушит его будущее, если он все-таки вернется.

С нами была и сестра молодого человека, но из уважения к матери она почти ничего не говорила. Хотя позже, когда мы говорили с ней по телефону, она сказала, что ее брат сидит в американской тюрьме в Ираке. Семья получила от него письмо, переданное через Красный Крест. Он сказал, что хочет дать знать, что жив, и передать приветы.

Сестра рассказала, что за два года до того, как он пропал, она заметила, что брат изменился: «Он перестал слушать музыку. Он отгородился от нас. Когда семья собиралась вместе, он сидел, отгородившись от всех, и о чем-то размышлял».

Она сказала, что молодому человеку очень хотелось выделиться, но он считал, что не сможет сделать успешную карьеру в Зарке. У более обеспеченных студентов университета были свои квартиры, тогда как ему приходилось жить с родителями, чтобы сэкономить деньги. Он хотел изучать медицину, но не смог получить стипендию, чтобы продолжить обучение в Англии. «Он хотел быть кем-то, – говорила сестра, – но не мог им стать».

Они с сестрой разговаривали о войне в Ираке, причем молодой человек считал ее войной против мусульман, в особенности – против суннитов. Он знал, что семья будет возражать, если он отправится туда.

Когда мы были у этих людей, я задала матери молодого человека тот же вопрос, что и отцу Амера, – знала ли она друзей своего сына.

– Нет, да и как я могла с ними познакомиться? – ответила она. – Наш дом слишком мал, чтобы приглашать сюда друзей. Мы не богаты.

Она сказала, что сын посещал ту же мечеть, которую упомянул отец Амера, и слушал проповеди того же имама.

– Имам тоже живет здесь, по соседству, недалеко от нас, – добавил отец молодого человека.

Я спросила, не может ли он показать нам, как пройти к дому имама, но мужчина ответил, что у него есть идея получше.

– Давайте я вам его приведу.

Он встал и вышел из дома, вернувшись через пять минут с мужчиной в белой тунике и широких штанах, напоминающих пижаму.

– Ас’салям алейкум, – сказал имам. – Слышал, вы меня ищете.

У него были очки и борода, очень темная, почти черная кожа. Агрессивным он вообще не казался, напротив, выглядел очень дружелюбно. Звали имама Ахмад Салах, но известен он был под именем Абу Анаса. Мы узнали, что в его мечети молился сам Заркави – до того как уехал сражаться в Ирак. Мы с Майклом не могли поверить, как нам повезло.

Хозяин дома предложил имаму сесть и налил ему кофе. Абу Анас сказал, что молодой инженер молился в его мечети и обучал молодежь Корану. Имам добавил, что если бы знал о планах юноши, то попытался бы его отговорить от поездки в Ирак.

– Сейчас там очень трудно, – сказал Абу Анас. – Если человек участвует в операции как террорист-смертник, то вокруг него немусульмане могут смешаться с мусульманами, и он может погубить мусульман.

Но шиитов он к мусульманам не относил. Как и Абси, он называл их оскорбительным термином рафидах. С точки зрения имама, шииты убивали суннитов, поэтому их можно было убивать в качестве мести. «Они ненавидят суннитов и сделают все, чтобы нас уничтожить. В этом их цель», – сказал он.

Пока я переводила слова имама, я заметила на шее у Майкла шнурок. Я знала, что на такие шнурки он вешает важные документы или флешки с материалами. В тот день на нем был желтый шнурок с зеленой арабской вязью на нем.

Я помнила, что этот шнурок мы покупали вместе в районе Дахиа в Бейруте месяц назад. В этом районе жило много шиитских боевиков и их семей, поэтому там была своя собственная служба безопасности, обеспечиваемая силами группировки.

Однажды, когда мы приехали в район, наш водитель Хусейн повел нас в магазин, где продавались флаги «Хезболлы», книги и диски с записями речей ее лидера Хасана Насраллы. Там были зажигалки, бумажники, чехлы для телефонов – все с желтыми флагами и зеленой арабской вязью, которой было написано слово «Хезболла». На некоторых было даже лицо Насраллы. Также в магазине продавались и шнурки, на которых носят ключи. «Это очень удобно, чтобы носить флешку», – сказал Майкл. Мы купили несколько шнурков, а также и другие сувениры в качестве шутливых подарков коллегам в Нью-Йорке.

А теперь Майкл разговаривал со священником, который явно вдохновлял молодых людей присоединиться к войне в Ираке и который не мог скрыть своей ненависти к шиитам. Мне надо было предупредить Майкла, пока никто не заметил шнурок.

– Шейх, а что вы думаете о «Хезболле»? – спросила я священника.

Многие мусульмане, как сунниты, так и шииты, считали их героями во время войны с Израилем, так что вопрос был вполне правомерным.

– «Хезболла»? Все они солдаты дьявола. Они ненавидят нас. Они очень плохие, и любой, кто их поддерживает, – враг ислама.

Я повернулась к Майклу, чтобы перевести эти слова. Я говорила гораздо медленнее и громче, чем обычно.

– Он сказал, что «Хезболла», – я произнесла слово очень медленно, – солдаты дьявола, они их ненавидят, они очень плохие, и любой, кто их поддерживает, – тут я широко открыла глаза и положила руки на шею, глядя прямо на Майкла, – враг ислама.

Майкл вопросительно посмотрел на меня.

– Ну ладно, – сказал он, а потом покрутил руками около головы, как будто пытался спросить, не сошла ли я с ума. – Он сказал, что «Хезболла» очень плохая, ты правильно поняла? Что они враги ислама?

Он так ничего и не понял, поэтому я подошла к нему и прошептала:

– Идиот, ты носишь на шее символ «Хезболлы»! Иди в ванную и немедленно сними его!

Майкл кивнул, поспешил извиниться и выйти.

– Итак, вы пишите статью о Зарке? – спросил меня шейх, когда Майкл вышел.

– На самом деле, шейх, это будет статья о мальчиках, которые уехали в Ирак, об их семьях и всех, кто их знал.

– Вы должны прийти ко мне на чай. Я покажу вам, что с нами делают эти шииты, эти рафидах.

– Спасибо, шейх, мы будем рады побывать у вас.

– Не зовите меня «шейх», – сказал он. – Называйте просто Абу Анас.

Когда Майкл вернулся из ванной, я увидела, что шнурок исчез.

За время совместной работы мы с Майклом очень сблизились. Когда я приезжала в Соединенные Штаты, он приглашал меня в гости в свой дом в Бруклине, где я познакомилась с его женой Ив и двумя сыновьями. Я обещала Ив позаботиться о безопасности Майкла в тех местах, куда мы направляемся.

Но чем больше времени мы были в Зарке, тем неуютнее я себя чувствовала. Я видела, как меняются лица людей, живущих по соседству с Абу Анасом, когда они видят американца, идущего по улице с арабской женщиной в абайе. Я видела гнев и ненависть в их глазах: «Что эти двое здесь делают?»

У себя дома Абу Анас показал нам недавно выпущенный видеоролик под названием «Истинная история и цели шиитов». В нем показывались шиитские священники в Ираке и Иране, которые совершенно неприкрыто поносили Аишу, одну из жен пророка Мухаммеда, а также некоторых других его соратников. Нельзя было сказать, что эта видеозапись – попытка манипуляции зрителями, но, согласно закадровому тексту, эти мужчины называли Аишу проституткой. Их гнев на Аишу коренился в старом расколе между суннитами и шиитами.

Также видеоролик включал в себя сцены пыток и убийств суннитов, совершенных шиитскими боевиками в Ираке. Иракские сунниты говорили о неприкрытых угрозах и просили своих «суннитских братьев» прийти им на помощь. Видео явно разозлило Абу Анаса. Он сказал, что у шиитов «неисламские традиции, и они ненавидят суннитов. Раньше мы никогда не видели, чтобы шииты так себя вели, но теперь, в Ираке, они показали свое истинное лицо».

Когда в видеозаписи шииты оскорбляли суннитских халифов, называя их сыновьями шлюх, Абу Анас повернулся ко мне.

– Вы слышали, что они говорят об Абу Бакре и Омаре? – спросил он.

– Да, я слышала, но, шейх, не все шииты так думают, и есть даже шииты из Ахль аль-Байта, потомки Пророка, а вы говорили, что почитаете Пророка? – я думала о своей матери и ее родных.

– Ну, Ахль аль-Байт – это совсем другое, – сказал он. – Они не такие, как остальные шииты.

Он снова повернулся к экрану.

– Посмотрите, посмотрите, как они мучают суннитов в Ираке! – воскликнул он. – Они ненавидят нас, а американцы им помогают. Они и не собираются им препятствовать.

Имам предложил нам еще чаю.

– Вы не замужем? – спросил он.

Я все еще следила за происходящим на экране и делала заметки по видеозаписи.

– Нет, не замужем, – рассеянно ответила я.

– Не могу в это поверить! – воскликнул Абу Анас и начал рассыпаться в обычных изысканных комплиментах, которые так любят мужчины в исламских кругах, в том числе сравнивая меня с женами Пророка.

Я улучила момент, чтобы восхититься иронией ситуации: предки обоих моих родителей имели родственные связи с первой женой Пророка, но я была почти уверена, что сидящего передо мной мужчину не восхитит происхождение моей матери, несмотря на то что она принадлежит к Ахль аль-Байту.

Имам сказал, что время от времени он показывал эти видеозаписи некоторым молодым людям, посещавшим его мечеть. Я спросила Абу Анаса, где он их взял.

– Братья доставляют их мне, – ответил он. – Если хотите, я могу помочь вам с ними встретиться. Но вам нужно будет прикрыть лицо.

Абу Анас позвонил мне тем же вечером, чтобы подтвердить встречу с «видеобратьями». Она должна была состояться в одном из домов, где они жили, в Зарке. По такому случаю я купила никаб.

По дороге на встречу в машине Майкл читал арабские слова, записанные на оранжевых карточках:

– «Спасибо» – шукран, «доброе утро» – сабах ель хаир.

– Нет, – поправила я, – это будет сабах аль кхаир.

Он повторил правильно.

– Я думаю, всем будет приятно, если я смогу сказать несколько слов по-арабски, – сказал Майкл. – Это покажет, что я с большим уважением отношусь к их культуре.

Я очень многого ждала от этой встречи. Прошлым вечером я позвонила бывшему приближенному Заркави, который выбрал мне абайю, чтобы расспросить его о «видеобратьях». Он сказал, что один из этих людей может быть опасен. Для безопасности мы с Майклом попросили одного иорданца по имени Марван сопровождать нас. Марван был журналистом-фрилансером и занимался изучением джихадистских организаций. Иногда мы ссылались на него как на эксперта в наших статьях. Несколько раз я с ним встречалась. Также я попросила нашего водителя Абу Данью, который происходил из большой и хорошо известной иорданской семьи, пройти с нами внутрь дома.

На всякий случай я также составила список всех салафитских шейхов и лидеров, которые могли бы поручиться за нас в случае опасности, как уже делала это раньше. Но на этот раз, так как мы с Майклом вместе шли на интервью, я взяла список с собой.

Мы подъехали к дому, и я надела никаб так, чтобы он прикрывал рот и голову и видны были только мои глаза. Мы вышли из машины и постучали в дверь в глухой стене. Дверь открылась, за ней был маленький садик. Мужчина в очках ждал нас у входа в дом.

– Ас’салям алейкум, – сказали мы, приветствуя его.

– Ва’алейкум ас’салям, – ответил он.

Мы прошли за ним внутрь и попали в комнату, где стояли диваны и телевизор. Там стоял другой мужчина с черными волосами, длинной черной бородой и злыми голубыми глазами.

– Это мой друг – шейх, – сказал мужчина в очках.

Мы с Майклом поздоровались.

– Это она – мусульманка из Марокко? – спросил мужчина со злыми глазами по-арабски.

– Да, шейх, это я, – ответила я.

– А он? – злобный мужчина посмотрел на Майкла и по-арабски спросил: – А он американец?

– Да, он американец, – ответил мужчина в очках.

Злобный начал улыбаться. Он посмотрел на Майкла, а потом сказал по-арабски:

– Давайте его похитим, убьем и снимем об этом видео.

Рядом со мной Майкл улыбался и кивал.

– Шукран, шукран, – повторял он.

Мы все посмотрели на Майкла, и даже выражение на лице злобного мужчины изменилось.

– Почему он говорит «спасибо»? – спросил он.

Я решила не говорить Майклу, за что он только что поблагодарил этих мужчин. Вместо этого я начала по-арабски спорить с ними.

– Прежде чем вы убьете его, вам придется убить меня, – сказала я настолько громко и серьезно, насколько смогла.

Я так тяжело дышала, что тонкая занавеска, закрывающая рот и нос, колебалась вверх-вниз. Я сказала, что мы пришли как гости и находимся под защитой важных людей, известных в джихадистских кругах. Я назвала имена этих людей.

– Почему ты говоришь с ними так невежливо? – спросил Майкл. – Они оба так приветствуют нас и так нам улыбаются!

Мужчины пошептались друг с другом, а потом тот, что в очках, выдал образчик джихадистского этикета: хозяин дома должен согласиться на убийство Майкла до того, как оно, Божией милостью, осуществится. Мужчина в очках сказал, что мы в его доме и он не позволит убивать Майкла здесь. Тут заговорил Марван, сказав, что Майкл под его защитой и что он не позволит перерезать ему горло.

После нескольких напряженных минут мы все сели. Я заметила, что жена хозяина вышла из-за угла и встала так, чтобы ее могла видеть только я. Мы вежливо поприветствовали друг друга.

Ради безопасности я решила делать все так быстро, как только мы могли. Я задала несколько основных вопросов, например о том, где они берут свои фильмы и сколько дисков распространяют. Майкл пытался расспрашивать о деталях, но я сказала, что нам надо спешить, потому что у нас назначена еще одна встреча.

Мужчина в очках объяснил, что они получают видеозаписи на флешках из Ирака и записывают их на DVD, которые потом распространяют в основном в Зарке. Отсюда их диски уже находят путь в другие города.

– Вы их продаете? – спросила я.

– Нет-нет, мы раздаем их бесплатно, – ответил он.

Вся работа финансировалась с помощью частных пожертвований, но жертвователей он отказался назвать.

Тут наш хозяин извинился, сказав, что его зовет жена. Вернувшись, он сказал мне, что она хочет видеть меня.

– Но я уже поздоровалась с ней, – ответила я.

– Нет, она хочет принять вас в другой комнате.

Мне вовсе не хотелось оставлять Майкла одного.

– Но все в порядке, – сказала я. – Мне очень удобно и в этой комнате.

– Вы не понимаете, – настаивал мужчина в очках. – У нас в доме есть свои правила, и она хочет, чтобы вы сидели с ней там, где сидят женщины.

Не видя другого способа выкрутиться, я сказала, что пойду к ней через несколько минут. Мы спросили, не давали ли они видеозаписи живущим по соседству молодым людям, которые потом отправились в Ирак.

– Одного из них я знал лично, – сказал хозяин.

Тут заворчал его злобный друг:

– Они все моджахеды, маша’Аллах! Они уехали в Ирак убивать злобных американцев, таких как твой друг, продавших Ирак еще более злобным шиитам, которые пытают наших братьев и насилуют наших сестер!

– Шейх, мой коллега – один из журналистов, которые писали о пытках, учиненных шиитскими боевиками, – сказала я. – Наша газета напечатала много статей об этом и о тюрьмах ЦРУ, где пытают людей.

Я хотела, чтобы этот человек увидел, что не на всех американцах лежит вина.

– Они все одинаковые, – ответил он. – Они все куффар, и ты не должна с ним работать!

Мы решили уходить. Я попросила Абу Данью и Марвана пойти в машину вместе с Майклом, пока я попрощаюсь с женой хозяина дома. Она сидела в соседней комнате и смотрела телевизор вместе с четырьмя маленькими детьми. Заглянув в дверь, я поняла, что они смотрят видеозаписи нападений на американских солдат в Ираке. На экране шиитский боевик держал в руке несколько голов тех, кого они называли людьми суннитов в Ираке.

– Вы позволяете им это смотреть? – спросила я.

– Да. Они должны видеть врагов ислама, – ответила она. – Чем раньше, тем лучше.

Это напомнило мне то, что я видела в лагере беженцев Нахр-эль-Барид в Ливане, где боевик «Фатх аль-Ислам» хвалил своего сына за «убийство» безбожников. Грусть и отвращение захлестнули меня.

В саду мужчина со злыми глазами стоял около двери, ведущей на улицу. Я видела, что Майкл и Марван стоят снаружи около машины, но, когда я подошла, мужчина закрыл калитку. Я оказалась в ловушке в саду.

– Одну минутку, – сказал он.

Я не знала, что он собирается делать. Не выплеснет ли он свою злобу на меня? Ведь он сказал, что я не должна работать с куффар!

– Мне нужно поговорить с тобой наедине, – сказал он. – Хочешь знать, почему я так сильно ненавижу американцев?

Он не кричал, но в его голосе слышалась злоба, а руки тряслись.

– Знаешь, что они позволили шиитам делать со мной в Ираке? Клянусь Господом, тогда я даже не был джихадистом, но после пыток, которые пережил, я им стал! Эти боевики, они совали электрошокер в каждую дырку на моем теле! Они насиловали меня, ссали и плевали на меня. Теперь мне надо все время принимать лекарство из-за того, что у меня расшатаны нервы.

– Шейх, мне очень жаль, что с вами все это произошло, – сказала я так спокойно, как только могла. – Но в том, что случилось с вами, нет вины каждого американца и даже каждого шиита. Есть люди, которые борются за права человека.

– Права человека?! – заорал он. – Дерьмо человека! Все эти группы, они просто лжецы! Они просто используют права человека в своих интересах.

Руки его сжались в кулаки.

Хозяин дома, который был на улице, открыл дверь и сказал:

– Пожалуйста, сестра, садитесь поскорее в машину.

Я еще один раз посмотрела на стоявшего передо мной мужчину.

– Мне очень-очень жаль, что все это с вами случилось, – прошептала я.

– Все, что там произошло, было так странно, – сказал Майкл, когда мы ехали обратно в Амман. – Эти мужчины выглядели такими любезными, а ты вела себя с ними так жестко.

Я сняла никаб и повернулась к нему:

– Пожалуйста, окажи себе и нам обоим одну услугу – прекрати свои уроки арабского!

– Почему? – оторопел он.

– Ты знаешь, что означает слово «шукран», верно?

Он кивнул.

– Они спорили о том, не отрезать ли тебе голову и не снять ли об этом видео, а ты говорил им «спасибо»!

Я объяснила, что произошло. Также я извинилась за то, что не переводила ему все, что говорилось, и Майкл согласился, что я была права.

– Я вел себя как невменяемый идиот, и они решили, что я и на самом деле шпион или кто-то в этом роде, – сказал он.

– Да, именно так они и подумали, но ты был под защитой. Мы втроем никогда не позволим им коснуться хоть волоска на твоей голове!

– Шукран, шукран, – сказал Майкл, и мы все начали смеяться.

Мы видели, что добились больших успехов, но хотели еще найти кого-нибудь из друзей уехавших в Ирак ребят.

– Может быть, тебе вернуться к Абу Анасу и спросить его, – предложил Майкл.

Я снова поехала в Зарку, прихватив абайю и никаб. Абайю я натянула прямо на глазах Абу Даньи, нашего водителя. С Абу Анасом мы встретились в его доме.

– Есть один человек, который, как я думаю, был близок с ними, – сказал он. – Но я уверен, что с вами он разговаривать не будет.

– Почему вы так в этом уверены?

Он наклонился к моему уху и прошептал:

– Потому что он делает только то, что говорит ему эмир.

– Какой эмир? – спросила я.

– Который здесь всем заправляет.

Абу Анас дал мне кунью эмира – его военное имя – и сказал, что это все, что он может сделать. Я обратилась к другому своему источнику, помощнику Заркави, и попросила его встретиться со мной в кофейне в центре Зарки.

– Кто такой этот эмир? – спросила я.

Мой источник рассказал, что этот человек тоже был долгое время связан с Заркави. Они вместе сражались, и эмир провел несколько лет в тюрьме в девяностые годы, когда Заркави из-за решеток создавал и укреплял свою организацию. Когда Заркави отправился в Ирак, эмир помогал своему старому другу с поиском боевиков. Сегодня он делил свое время между обучением террористов-смертников, отправляющихся в Ирак, и помощи в организации операций в разных местах.

– Это ключевая фигура, – сказал мой источник. – Это сильный человек, очень сильный.

– Так вы его знаете?

Он кивнул:

– Давайте я поговорю с ним и посмотрю, что можно сделать.

Я улыбнулась:

– Пожалуйста, не могли бы вы это сделать прямо сейчас? У нас осталось мало времени. Я даже специально для этого надела абайю.

Он рассмеялся, встал и сказал, что мне нужно заказать еще сока или чашку чая. Он скоро вернется. Примерно через полчаса мой информатор пришел обратно с улыбкой на лице. Он сказал, что объяснил эмиру, кто такие мы с Майклом. Они нашли наши статьи в Интернете и обсудили возможность встречи.

– Он согласился встретиться с вами обоими завтра, – сказал он. – Вот видите, я же говорил, что эта абайя принесет вам удачу!

На следующий день, когда мы с Майклом уже собирались выехать в Зарку, позвонил мой информатор:

– Вы должны приехать прямо сейчас. Приезжайте одна.

Я сказала Майклу, что мне нужно узнать, что происходит, и поехала в Зарку с нашим водителем Абу Даньей.

С источником мы встретились в кофейне.

– Он отменил встречу.

– Как? Почему?

– Он сказал, что у него заболел зуб, но, думаю, он просто нервничал. Его голос больше не звучит уверенно.

Это была неудача. Мы знали, что, чтобы объяснить американцам, почему молодые иорданцы оставляют свои дома и своих родных и едут воевать в Ирак, нам нужны их голоса. Но без «Абу Джихада», как некоторые называли эмира, нам не удастся до них добраться.

– Пожалуйста, узнайте, а не могли бы мы просто поговорить, без всякого интервью? – взмолилась я, вспомнив, как хорошо это сработала с Абси в Ливане.

Мой информатор покачал головой:

– Неужели вы никогда не сдаетесь? Тогда поехали сейчас, только на моей машине. Ваш водитель должен остаться здесь.

Это было рискованно, но меня успокаивали две вещи: была середина дня и я доверяла своему источнику. Я сказала Абу Даньи подождать меня в кофейне и дала ему лист с контактами джихадистов в запечатанном конверте, велев передать его Майклу, если я не вернусь через пару часов. Потом я позвонила Майклу.

– Он отменил встречу из-за больного зуба, – сказала я.

– Пожалуйста, попробуй его убедить, – ответил Майкл. – Я могу дать ему адвил или амбьен.

Абу Джихад, увидев нас, был удивлен, но нисколько не огорчился. Он был высоким, длинноволосым, сильным на вид, но в этот день его лицо казалось несколько бледным.

– Шейх, я слышала, вы захотели отменить интервью из-за зубной боли? – спросила я.

– Да, простите, но у меня все болит. Давайте встретимся в какой-нибудь другой день.

Я попыталась объяснить, что мы пробудем в стране очень недолго и что интервью с ним для нас очень важно. Я сказала, что без него мы не сможем рассказать всю историю.

Он сказал, что не может этого сделать.

Я никак не могла поверить, что моджахед, который сражался бок о бок с Заркави и провел годы в тюрьме, может отменить встречу из-за зубной боли.

Тут дверь открылась, и в комнату вошла пожилая женщина. Она поздоровалась с Абу Джихадом и спросила, как он себя чувствует. Потом спросила, кто я такая.

– Да просто посетительница, – ответил Абу Джихад.

Его голос стал гораздо мягче.

Женщина обняла меня и расцеловала в обе щеки.

– Добро пожаловать, дочь моя! Откуда вы, хабибти, из Марокко? – спросила она, используя форму женского рода арабского прилагательного «ненаглядная».

Она сказала, что любит марокканские сладости.

– Но почему вы такая грустная?

Я объяснила, что проделала весь путь из Европы, чтобы встретиться с ее сыном, очень важным для истории, которую мы хотим рассказать, а мой коллега приехал из Соединенных Штатов. А теперь он хочет отменить встречу из-за зубной боли!

Женщина начала бранить сына.

– Сынок, эта милая девушка и ее друг приехали издалека, чтобы увидеть тебя. Конечно, ты с ними встретишься, или я прокляну молоко, которым кормила тебя из этой груди, – она положила правую руку на грудь.

Абу Джихад вскочил, бросился к матери и поцеловал ее руку и лоб.

– Конечно, мама! Как ты пожелаешь!

Мой источник следил за всем этим из угла, стараясь не расхохотаться. Я повернулась к Абу Джихаду:

– Шейх, так я могу привезти своего коллегу?

– Да, доченька, поезжайте и привезите своего коллегу, – ответила его мать.

– Я обещаю, что мы прихватим лекарство для вашего зуба, но мне нужно ехать прямо сейчас, чтобы забрать коллегу из Аммана.

Мы с Майклом часто использовали во время наших интервью прием с хорошим и плохим полицейским. Обычно люди ожидали, что он будет задавать жесткие вопросы. Вместо этого Майкл играл роль дружелюбного человека, который со всем соглашается, а я затрагивала трудные темы, такие как 11 сентября, внутренние разборки боевиков или документальное подтверждение слов наших источников. Мы ощущали, что те, с кем мы говорим, скорее простят меня, потому что я женщина и говорю по-арабски, тогда как Майкл был «неверным», которого легко заподозрить в шпионаже.

Мы использовали этот подход и с Абу Джихадом. Я спрашивала о его связях с террористическими сетями и о том, финансировал ли он боевиков, а Майкл задавал вопросы о том, как повлияло на него пребывание в тюрьме.

Абу Джихад действительно был большим боссом, каким и считали его окружающие. Он знал всех. Мы сказали ему, что хотим встретиться с молодым человеком, который побывал в Ираке. В течение часа он нашел для нас такого. Каждый раз, когда мне казалось, что эмир теряет интерес к разговору, я напоминала о его матери и о том, как далеко мы ехали, чтобы поговорить с ним.

Абу Джихад попросил нас подождать, пока он приведет молодого человека, который согласился поговорить с нами с тем условием, что его имя и персональные данные нигде не будут упомянуты. Мы называли юношу Абу Ибрагим – именем, которое он использовал на войне.

Он говорил с нами с некоторым трепетом, часто поглядывая на Абу Джихада, как бы испрашивая разрешения говорить.

– Все в порядке, ты можешь рассказать им все, – сказал Абу Джихад. – Они дали слово, что не будут называть наши настоящие имена.

Абу Ибрагиму было двадцать четыре года, он был стеснительным, долговязым, с карими глазами. Носил он традиционную белую одежду. Из шести друзей, отправившихся в Ирак, Ибрагим был самым старшим. Родился он в светской семье среднего класса и подростком играл в бильярд, слушал поп-музыку и дружил с девушками. Он хотел стать профессиональным игроком в футбол.

– Я просто развлекался, а не жил, – сказал Абу Ибрагим. – Мне чего-то не хватало. Я не знал, чего именно, но чувствовал, что чего-то нет.

Абу Джихад и другие религиозные мужчины упрекали его: «Почему ты не молишься? Почему не следуешь законам Аллаха?» Абу Ибрагим начал посещать мечеть Абу Анаса и смотреть видеозаписи наподобие той, которую видели мы с Майклом. Он считал, что его погибшие друзья сделали правильный выбор.

– Я счастлив за них, но страдаю за себя, ибо я пока не могу поступить также, – сказал он. – Я хочу распространить слово Аллаха по всей земле и освободить наши территории от захватчиков. Я не люблю никого и ничего в этом мире. Что меня волнует, так это борьба.

Он добавил, что Заркави был героем, а отправиться в Ирак его убедил отъезд друга.

Как он и другие парни перебирались через границу – это отдельная история. Они связывались с джихадистскими организациями, которые работали как бюро путешествий, помогая связаться с контрабандистами и давая адреса конспиративных квартир в Ираке.

Абу Ибрагим говорил и о растущем недовольстве своими родителями: «Я начал объяснять им, что Господь хочет, чтобы мы пожертвовали своими жизнями ради джихада. Им это не понравилось. Они мне говорили: «Ты слишком молод». Ну, знаете, как родители всегда говорят. Они не хотели слушать такие вещи».

Взяв с собой только спортивную сумку, набитую вещами, Ибрагим заплатил одиннадцать долларов за такси, которое вместе с другими пассажирами доставило его к сирийской границе. Иорданские пограничники не задавали много вопросов, на сирийской стороне тоже проблем не возникло. Он показал свой паспорт, отметки в котором подтвердили, что он уже ездил в Сирию прошлой осенью.

Но кончилось все тем, что Ибрагим провел шесть дней в темной и переполненной сирийской тюрьме, рассказав властям, как проделал путь на автобусе из отеля в Дамаске до иракской границы. Он планировал найти контрабандиста, про которого молодому человеку сказали, что он может переправить через границу за 150 долларов. Но полиция сняла Ибрагима с автобуса, арестовав до того, как у него появилась возможность найти этого человека.

– Потом они бросили меня в тюремную камеру, где были другие заключенные, в основном не такие религиозные, поэтому мы, самые верующие, отгородили себе один угол, где молились и разговаривали о Коране, – рассказал он.

Через три недели сирийцы передали Ибрагима иорданским властям. «Я стал сильнее, – так он отозвался о времени, проведенном в тюрьме. – Но я огорчен тем, что мне не удалось уехать, и молюсь Аллаху, чтобы он дал мне то, чего я так жажду получить».

Когда Ибрагим вернулся в Зарку, родители сказали ему, что с них хватит. Они говорили, что Аллах не хочет, чтобы он ехал в Ирак. Он должен остаться дома и жениться. «Сложно оставлять свои семьи, – сказал Абу Ибрагим. – Но это наш долг. Если мы не защитим свою веру, то кто это сделает? Старики и дети?»

Он вернулся к некоему подобию нормальной жизни. Днем работал вместе со своими братьями, а вечером проводил время с друзьями, которые думали так же, как он. Они изучали исламские сайты в Интернете и обсуждали новости из Афганистана, Сомали и Ирака.

Когда мы попросили его назвать своих врагов, Абу Ибрагим ни секунды не колебался: «Во-первых, это шииты. Во-вторых – американцы. В-третьих – любой, кто решится угрожать исламу, где угодно в мире».

В тот день, когда вышла наша статья, я уже вернулась домой, в Германию. Я получила сообщение от одного из боевиков, у которого мы брали интервью в Зарке. «Прекрасной розе, – было написано по-арабски. – Когда я думаю о вас, о том, что вы далеко, мое сердце наполняется болью. Тот, кто однажды увидел вас, всегда будет хранить ваш образ в своем сердце».

Я была уверена, что сообщение он отослал по ошибке. Оно меня очень смутило, поэтому я решила оставить его без ответа. Потом пришло второе сообщение: «Почему я не могу забрать вас в свой сад?»

Я позвонила этому человеку.

– Шейх, извините, – начала я, – но я получила от вас несколько сообщений, наверное, это ошибка.

– Суад, нет, я должен сказать, что все время думаю о вас, вы в моем сердце. Это чувство так сильно, что я не могу от него спрятаться.

Я поблагодарила его за честность и напомнила, что у него прекрасная жена и семеро детей, добавив: «Пусть Аллах пошлет им крепкое здоровье». Потом я сказала, что тороплюсь на встречу и перезвоню ему попозже.

Я повесила трубку и позвонила в Нью-Йорк Майклу. Когда я рассказала ему о сообщениях, он начал смеяться.

– Ты должна дать нам знать до того, как все примет серьезный оборот, – сказал он. – Мы же должны быть на твоей свадьбе в Зарке!

Глава 7

Цена жизни. Алжир, 2008 год

В декабре 2007 года боевики устроили двойной теракт в Алжире. Террористы-смертники взорвали набитые взрывчаткой машины около правительственного здания и штаб-квартиры Организации Объединенных Наций. Погиб 41 человек, пострадали 170. «Аль-Каида» в странах «исламского Магриба» взяла на себя ответственность за эти атаки, последние в целой серии терактов, направленных против правительства и западных интересов в Алжире.

Исламистские боевики действовали в Алжире несколько десятилетий, но их связь с международными исламистскими группировками, такими как «Аль-Каида», появилась относительно недавно. Мощное местное повстанческое движение существовало в Алжире начиная с тридцатых годов XIX века, с того момента, когда началось французское вторжение и колонизация североафриканского государства. В конце концов, алжирцы отвоевали себе свободу в 1962 году, после жестокой войны, продолжавшейся восемь лет и унесшей триста тысяч жизней.

После двадцати пяти лет авторитарного социализма и роста социального недовольства партия Исламского фронта спасения одержала победу на выборах в 1991 году. В попытке сохранить власть алжирские военные устроили государственный переворот, установили военное положение и запретили Исламский фронт спасения. В то же время радикально настроенные члены этой партии отделились и организовали Вооруженную исламскую группу (ВИГ), которая действовала на территории городов. Основателями ВИГ стали примерно полторы тысячи алжирских исламистов, которые вернулись с войны в Афганистане.

ВИГ начала войну против военного правительства, поставив себе целью свержение светской власти и установление законов шариата. Эта война унесла более ста тысяч жизней. К концу десятилетия ВИГ распалась, одна из ее ветвей, Салафитская группа проповеди и джихада (СГПД), переключилась на похищения, контрабанду и незаконную перевозку людей, но вскоре обнаружила, что ей не хватает средств и оружия.

В 2004 году командир СГПД Абдельмалек Друкдел стал эмиром. Той же осенью он связался с Абу Мусабом аль-Заркави в Ираке. Он сказал ему, что алжирцам нужна поддержка. В свою очередь, они станут алжирским отделением «Аль-Каиды» и перейдут под управление Усамы бен Ладена. В 2006 году союз между СГПД и «Аль-Каидой» стал официальным. Год спустя Друкдел объявил, что группа меняет название на ««Аль-Каиду» в странах исламского Магриба».

Все эти изменения происходили совершенно открыто, но ни один журналист не решался поговорить с Друкделом или попытаться поглубже заглянуть в организацию, ставшую одним из самых мощных отделений «Аль-Каиды». Я говорила с одним из заместителей Друкдела, который считал, что я смогу взять у лидера интервью, если приеду в Алжир. Весной 2008 года, через несколько месяцев после терактов в Алжире, мы с Майклом Моссом решили вместе отправиться в путешествие.

Майкл узнал, что американская делегация бизнесменов собирается в Алжир, и попросил у организатора разрешения присоединиться к ним. Нам было интересно, с кем же из политиков собираются встречаться члены делегации. Как они будут обеспечивать безопасность, учитывая последние теракты и похищения людей? Делегация давала нам некое прикрытие, повод находиться в стране, так что мы могли побольше узнать о боевиках, не попадая под наблюдение разведывательных служб.

Мы приехали в Алжир почти в конце мая и зарегистрировались в отеле, где жила делегация. Американцы были руководителями телекоммуникационных и нефтяных компаний, большинство из них раньше не были в Алжире и почти ничего не знали об истории страны и текущей политической ситуации в ней. Из их пятизвездочного отеля все казалось мирным и процветающим.

В делегации выделялись двое мужчин. Они сказали, что руководят интернет-компанией, специализирующейся на телекоммуникациях. Это звучало немного расплывчато, но мы не слишком интересовались этим вопросом. Они были высокими, красивыми и спортивными, проводили много времени в спортивном зале отеля, и один из них рассказал мне, что раньше работал манекенщиком. Они выделяли нас с Майклом и иногда обедали с нами. Бывший манекенщик был особенно очарователен и вежлив, открывая передо мной двери и отодвигая мне стул, когда мы ели вместе.

Казалось, что все идет нормально, но меня не оставляло чувство, что за нами кто-то следит. Я уже бывала раньше в Алжире и знала, что здесь, как и во всех странах этого региона, разведывательные службы имеют особый интерес к иностранцам, особенно к журналистам. Когда я писала о Лаиде Саиди, алжирце, который был в тюрьме в Афганистане вместе с Халедом эль-Масри, я разговаривала с активистами движения за права человека в Алжире, а также с адвокатами, которые советовали мне никогда не оставлять ничего важного в комнате отеля. Они сказали, что, даже когда я сплю, оперативники разведывательных служб могут прийти и что-то взять.

Я всегда предпринимала такие меры предосторожности и почти всегда все носила с собой. Ложась спать, я засовывала под подушки компьютер, телефон, паспорт, записную книжку с телефонами и флешку с информацией.

Мы с Майклом пытались поселиться в соседних комнатах, но на этот раз он оказался в другом конце коридора. На вторую ночь мы пожелали друг другу спокойной ночи около одиннадцати часов, и я провалилась в беспокойный сон. Спустя какое-то время я услышала щелчок открываемой двери. По комнате скользнул тоненький, слабый лучик света. Через несколько секунд дверь очень тихо закрылась снова. Уставшая, я снова провалилась в сон. Проснувшись утром, я решила, что мне все это приснилось. Потом я заметила, что со стола пропал пустой блокнот. К счастью, я не успела в него ничего записать. Тем вечером, прежде чем лечь спать, я подперла дверь номера двумя стульями.

Несколько дней в Алжире мы провели, разговаривая с людьми о мерах безопасности и сопровождая американскую делегацию на встречах с алжирскими бизнесменами и правительственными чиновниками. На одной из таких встреч один из министров настаивал, что страна уже полностью готова принять иностранных туристов. «Берите машину и поезжайте в Жижель, поезжайте в Бумердес, – говорил он. – Там очень красиво и совершенно безопасно».

«Министр сказал, мы должны поехать и взглянуть, – сказала я Майклу после встречи, – так давай поедем».

Мы поехали вместе с нашим водителем и координатором от одной крупной международной неправительственной организации, который попросил нас не называть своего работодателя. Координатор был алжирцем, он согласился сопроводить нас в район Насирии, где присутствовала «Аль-Каида» в странах исламского Магриба». Материальные блага перепадали этому району в ничтожных количествах, поэтому жители Насирии считали, что центральное правительство о них позабыло и давно погрязло в коррупции и карательной деятельности.

Утро началось многообещающе, когда мы сумели стряхнуть с хвоста тайную полицию, которая следовала за нами с того дня, когда наш самолет приземлился в Алжире. Полицейских оказалось несложно провести. Я попросила водителя три раза проехать вокруг кольцевой развязки, и если все три раза за нами будет следовать одна и та же машина, то я буду знать, что за нами следят.

По пути к зданию неправительственной организации я попросила водителя заехать на бензозаправочную станцию. Машина, следующая за нами, проехала мимо и дальше по дороге развернулась. Водитель, видимо, решил, что на бензозаправке мы проведем какое-то время. Вместо этого мы быстро рванули оттуда, оставив преследовавшую нас машину позади. В конце концов, полицейские добрались до здания неправительственной организации и ждали нас около него, но там было два выхода, и мы просто вышли через другой, а не через тот, где вошли.

Насирия была более чем в часе езды к северу от столицы, по пути к горам. Я связалась со своим источником из «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба», исполняющим обязанности командира группы связи со средствами массовой информации, чтобы дать ему знать, что мы скоро будем в их районе, но встреча у нас назначена не была. Если мы встретимся, то это будет организовано в последний момент, чтобы ни о чем не узнали власти, которые могли за нами следить.

Мы с моим источником разработали, как нам казалось в то время, неизбитый и безопасный способ общения. Мы полностью избегали разговоров по телефону. Вначале мы общались с помощью регулярных писем по электронной почте. Но в определенный момент, опасаясь слежки правительства, мы с ним завели общий ящик электронной почты на сервере одного из немецких провайдеров. У нас обоих были логин и пароль от него, так что мы даже не отсылали писем. Вместо этого мы делали то же самое, что бывший директор ЦРУ Дэвид Петреус и его любовница, – писали письма и оставляли их в корзине почтового ящика.

Поскольку наш друг из неправительственной организации был алжирцем, у него были личные связи с теми общинами, которым он помогал, и его бесило финансовое неравенство по отношению к тому району, в который мы ехали. Он рассказал, что молодым алжирцам особенно не нравится, что правительство ввозит в страну китайских рабочих вместо того, чтобы использовать своих людей.

По пути в Насирию мы остановились поговорить с одним из коллег нашего сопровождающего, который развозил детскую одежду и продукты для нуждающихся семей. Одним из получателей была женщина, у которой был психически больной сын примерно четырех или пяти лет. Женщина рассказала, что ее муж умер, для ребенка никаких услуг и денежной поддержки от властей не предоставлялось. Если бы не помощь неправительственной организации, то ей бы нечем было кормить детей. Наш сопровождающий сказал, что такие дилеммы и убеждали мальчиков из бедных семей вступить в «Аль-Каиду» в странах исламского Магриба». У людей просто ничего не было, и они не верили, что государство как-то о них позаботится.

Из-за поездки в Насирию наш водитель немного нервничал. Обычно ему не приходилось работать с журналистами, но недавно он потерял работу, поэтому и оказался с нами. Я попросила его положить удостоверения личности и документы на машину в бардачок. Если нас остановит полиция, то все переговоры я была готова взять на себя.

По соображениям безопасности и чтобы не навлечь неприятности на нашего сопровождающего, мы поехали на двух машинах. Таким образом, если мы захотели бы остаться и взять интервью после того, как уедут работники неправительственной организации, мы не поставили бы их в неудобное положение. Мы с Майклом сидели на заднем сиденье первой машины, белого «Рено», а наш водитель и координатор из неправительственной организации сидели впереди. За нами ехал автобус «Фольксваген», нагруженный продуктами и одеждой, в котором были женщина и двое мужчин, все алжирцы, занимающиеся раздачей помощи. Они были местными жителями и много лет проработали на эту организацию.

Была уже примерно середина дня. Мы ехали к Бумердесу, когда увидели на дороге полицейский пост. Офицер остановил нашу машину и потребовал у водителя удостоверение личности.

Водитель открыл дверцу и начал заводить за спину правую руку, как будто хотел что-то достать из заднего кармана брюк.

– Стоп! Не шевелись! – завопил полицейский, наставляя на водителя свой автомат. Палец его лежал на спусковом крючке.

– Пожалуйста, не стреляйте! – закричала я, поворачиваясь к водителю: – Ты, идиот, что ты там делаешь своей рукой?!

– У меня документы в заднем кармане, – ответил водитель.

– У этого идиота документы в заднем кармане! – крикнула я полицейским.

Потом я услышала, как Майкл медленно произносит мое имя каким-то неестественным голосом. Повернувшись к нему, я увидела, что он сидит, подняв руки, а другой полицейский целится из своего автомата в голову моего коллеги. Справа еще один полицейский наставил на меня штурмовую автоматическую винтовку. Я тоже подняла руки и закричала на водителя:

– Ты, идиот! Разве я тебе не говорила положить документы в бардачок? Ты хочешь, чтобы нас всех тут убили?!

Я знала, что мы в смертельной опасности. Полицейские нервничали и были готовы спустить курки. Я кричала на водителя, потому что испугалась до смерти, но еще и потому, что подозревала, что если полицейские увидят, что мужчина слушается приказов женщины, то никак не подумают, что он джихадист. Я повернулась к полицейскому и заговорила:

– Господа офицеры, друзья мои, все в порядке! Мы не террористы!

Полицейские выглядели несколько удивленными, и я подумала: «Ну, конечно же, кто, черт побери, так разговаривает с полицией?!»

– У этого идиота-водителя документы лежат в заднем кармане брюк, поэтому, если вы хотите на них взглянуть, пожалуйста, позвольте ему их достать.

Полицейские наконец позволили водителю выйти из машины и обыскали его, пока мы так и ждали с поднятыми руками. Вокруг нас по-прежнему были вооруженные полицейские. Потом они велели водителю открыть багажник.

– Эти люди с тобой в машине – иностранцы? – спросил один из полицейских.

– Да, да, они иностранцы! – ответил он.

– Ну все, дружище, – шепнула я Майклу, – мы попались!

– Вам нужно проехать с нами в участок, – сказал полицейский.

Он попросил Майкла подвинуться, чтобы сесть вместе с нами на заднее сиденье.

Одна полицейская машина указывала дорогу, а другая следовала за нами сзади. Я больше беспокоилась за алжирцев – нашего водителя и сотрудников неправительственной организации, чем за нас с Майклом.

– Вы говорите по-английски? – спросила я сидящего с нами полицейского.

– Нет, – ответил он по-арабски.

Я повернулась к Майклу и по-английски сообщила ему, что нас везут в полицейский участок. Мы договорились постараться ответить полицейским на как можно большее количество вопросов и сразу не сообщать, что мы журналисты. Также мы решили, что должны приложить все усилия, чтобы вызволить из беды местных.

– Так что вы, ребята, там делали? – поинтересовался начальник участка, когда мы наконец до него добрались.

Я сказала, что мы вместе с сотрудниками неправительственной организации поехали раздавать помощь, потому что хотели изучить, как они работают и посмотреть на район страны.

– Вы поехали в этот регион? Вы что, не в своем уме?

Я перевела ответ Майклу, и он сказал:

– Хорошо, ну спроси его, почему он так говорит.

– Почему? Что не так с этим местом? – спросила я.

– Леди, это территории «Аль-Каиды». Разве вы не знаете, что там случается множество нападений?

– В самом деле? А кто на вас нападает?

– «Аль-Каида» в странах исламского Магриба». Друкдел и его люди, – сказал начальник отделения.

Я решила притвориться наивной дурочкой:

– У вас тут есть «Аль-Каида»?

– Да, конечно. Видите эти фотографии? – он повернулся и показал на три фотографии, на каждой были запечатлены разные лица. – Это мои люди, которых убила «Аль-Каида». Но подождите, вначале скажите-ка, кто вы такие.

Он начал с алжирцев, потребовав их удостоверения личности. Когда очередь дошла до Майкла, полицейский спросил:

– А он американец или кто? А вы?

Я назвала свое имя и сказала, что я гражданка Германии.

– Мухнет? – переспросил он.

– Нет-нет, Мехнет.

– Ну да, я и говорю – Мухнет. А откуда у вас такая фамилия?

Я бросила попытки заставить его произнести мою фамилию правильно и сказала, что я марокканка по происхождению. Полицейский повернулся к сотрудникам неправительственной организации:

– Ребята, вы точно с ума сошли – привезти марокканку и американца в этот район!

Я перебила его, стараясь отвлечь его от алжирцев:

– Сэр, они нас никуда не везли. Мы сами попросили их взять нас с собой, потому что хотели посмотреть на этот район страны и на то, как в нем работает эта неправительственная организация.

Я ни в чем не солгала, но и не сказала ему, что мы прекрасно знали: этот регион находится под властью террористов.

– Вы хотели посмотреть этот район страны? А если бы с вами что-нибудь случилось? Леди, вы не представляете себе, какие тут люди. Они бы похитили вас и заставили выйти замуж за одного из них, а за американца потребовали бы выкуп. И тогда американский президент и ваш король потребовали бы мою голову!

Мы все рассмеялись.

– И вовсе здесь не над чем смеяться! – злым голосом воскликнул он. – Наверное, мне стоит отправить вас, ребята, вниз и угостить турецким горошком. Не желаете ли отведать турецкого горошка?

Алжирцы из неправительственной организации вдруг стали очень тихими и посмотрели в пол. Я перевела Майклу:

– Ух ты, он спрашивает, не хотим ли мы турецкого горошка!

Я была бы очень рада поесть турецкого горошка, как когда-то в детстве в Марокко. Бабушка иногда готовила его для меня и добавляла зиру и немного соли.

– Это было бы великолепно! – сказала я начальнику отделения. – Вы его готовите с зирой?

На этот раз пришла его очередь расхохотаться, присоединился к нему и другой полицейский.

Я повернулась к водителю и другим алжирцам и спросила, не хотят ли они тоже горошка, но один из них прошептал:

– «Турецким горошком» они называют побои.

Тут начальник отделения спросил, на кого мы работаем.

– Мы журналисты и работаем в «Нью-Йорк таймс», – ответил Майкл.

Когда я начала переводить, начальник прервал меня:

– Я правильно понял? Вы репортеры «Нью-Йорк Таймс?»

– Да, – сказал Майкл.

Начальник встал:

– Я просто глазам своим не верю! Да это был бы великолепный подарок для террористов – похитить двух журналистов из американской газеты!

Он велел одному из своих офицеров связаться с Министерством внутренних дел и сообщить, где мы находимся. Потом он приказал нам возвращаться в столицу. Полиция сопровождала нас до границы Насирии. Оттуда до столицы нас проводила темно-синяя «Тойота».

Несколько дней назад мы подали прошение о продлении наших виз, и наш арест никак не мог ему поспособствовать. «Думаю, алжирцы выставят нас из страны», – сказала я Майклу.

К нашему величайшему удивлению, добравшись до столицы, мы обнаружили, что визы нам продлили. Теперь мы уже совсем ничего не понимали в происходящем.

Мы все еще надеялись найти способ взять интервью у Друкдела. В тот вечер Майкл позвонил мне в комнату и сказал, что я должна быстро выйти из гостиницы, прихватив с собой свои вещи: «Возьми телефон и компьютер. Мы здесь пробудем какое-то время».

Мы встретились на террасе отеля. Майкл сказал, что ему только что позвонил один из наших редакторов из Нью-Йорка. В редакцию «Нью-Йорк таймс» пришел агент ФБР, который сообщил, что жизнь Майкла находится под угрозой. Агент не вдавался в подробности, но сказал, что это связано с тем, чем мы сейчас занимаемся, и исходит от человека, связанного с боевиками.

– А что насчет меня? – спросила я. – Мы всегда работали над этими статьями вместе, так что если тебе что-то угрожает, то и мне тоже.

Майкл при мне позвонил агенту ФБР, но агент сказал, что моей жизни ничего не угрожает. Он настоятельно рекомендовал Майклу уехать из Алжира, но сказал, что я вполне могу остаться.

– Поэтому нам надо решить, – сказал Майкл. – Я могу уехать, а ты останешься и закончишь работу, или мы уедем вместе, или вместе останемся.

– В этом нет никакого смысла, – сказала я. – Почему они угрожают только тебе, но не мне? Наши статьи всегда подписаны двумя именами.

– Может, это один из тех парней, которые хотят на тебе жениться, и он ко мне ревнует, – шутливо сказал Майкл, но я шутку не подхватила.

Мы решили, что мне нужно связаться с теми людьми, у которых мы брали интервью, и посмотреть, не знают ли они чего об этом. Не огорчили ли мы чем-то джихадистов? Но даже если и так, они бы пришли и по мою душу, а не только за Майклом.

Я взяла спутниковый телефон, позвонила Абу Джихаду в Зарку и спросила, не знает ли он, что происходит. Я позвонила сторонникам Заркави в Иорданию и парням из ливанского лагеря беженцев.

– Вы что-то имеете против моего коллеги? – спрашивала я всех.

Они отвечали, что нет.

Потом я связалась с моим контактом из «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба» с помощью нашего общего адреса электронной почты. «Мы узнали, что моему коллеге грозит опасность, – написала я. – Вы что-то против него имеете?»

«Мы не имеем ничего против вас или вашего коллеги, – написал он в ответ. – Но вы должны уехать из страны ради вашего же собственного блага. Здесь что-то не так, но мы тут ни при чем».

Я сказала Майклу, что не могу поручиться за его безопасность, если мы останемся, и что я тоже не останусь.

– Тут что-то не то, – сказала я. – Давай уберемся из этого проклятого места.

Мы позвонили нашим редакторам в Нью-Йорк, и те сказали, что через три часа улетает рейс компании Alitalia до Рима.

Мы поспешили собрать наши вещи и покинуть Алжир. Во время полета я прокручивала в голове список людей, у которых мы брали интервью. У кого из них могли быть причины угрожать Майклу? Много дней я ломала голову над тем, почему эта угроза выплыла на поверхность именно в тот день, когда нас задержала полиция. Мы что-то явно упустили, но теперь надо было сосредоточиться на том, чтобы закончить статью.

Я по-прежнему собиралась взять интервью у Друкдела и его группы и также дать им шанс ответить на некоторые выдвинутые против них обвинения.

«Вы с вашим коллегой в безопасности? Вы уехали из Алжира?» – такое сообщение оставил в корзине нашего почтового ящика мой информатор из группы Друкдела на следующий день.

«Да, мы уехали, – ответила я. – Давайте мы теперь перешлем вам список вопросов для руководителя группы, а вы вышлите нам ответы, письмо на бланке со штампом и запись его голоса?»

«Ничего не могу обещать, но попытаюсь».

Мы с Майклом составили список вопросов, и я отослала их своему источнику. «Очень важно, чтобы вы записали ответы на диктофон, чтобы мы могли услышать его голос», – написали мы в своем сообщении. Также мы хотели получить от Друкдела записанное на камеру обращение с датой. Мы не собирались публиковать это обращение, оно было нужно только для того, чтобы подтвердить подлинность его слов. Также неплохо бы было получить записанный текст интервью.

Через десять дней у меня в Dropbox появилась ссылка, которая была действительна всего на пару часов. Пройдя по ней, я обнаружила текст интервью, запись голоса и видеоролик, о котором мы просили. Также группа прислала нам письмо на фирменном бланке со штампом «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба». В этом письме подтверждалось, что группа получила вопросы от «достопочтенной журналистки Суад Мехнет, работающей на «Нью-Йорк таймс».

Друкдел ответил на все вопросы. Он был выпускником университета, изучавшим математику, и голос его звучал на удивление мягко. Мы написали статью по тому, что он говорил, и решили также опубликовать интервью полностью.

После выхода нашей статьи «Аль-Каида» в странах исламского Магриба» продолжала расти. Группа действовала на Мали, где захват боевиками-исламистами ключевых городов спровоцировал в 2013 году французское военное вторжение. Сегодня европейские и американские государственные деятели считают эту группировку одним из самых опасных террористических объединений в мире. Друкдел все еще жив и все еще стоит у руля.

Статья имела успех, но пережитое в Алжире и предполагаемая угроза жизни Майкла преследовали нас, как тени. Мы понимали, что, если эта угроза была настоящей, она может означать конец нашей работы среди джихадистов.

Я справилась у своих источников в разведывательных службах, не знают ли они чего-нибудь об этом деле. Примерно через две недели после выхода статьи мне позвонил один мой европейский источник. Он сказал, что дело не терпит отлагательств и ему необходимо встретиться со мной. «Это связано с вопросом, который вы мне задавали несколько недель назад, о вашем коллеге», – сказал он.

Я поговорила со своим редактором Мэттом Пурди, и мы решили, что я должна встретиться с этим чиновником их разведывательной службы. Два дня спустя я сидела в маленьком ресторанчике в городе, где работал мой источник. Он задержался около моего столика и прошептал:

– Я просто хочу, чтобы вы знали, на случай если вернетесь в Северную Африку: с самого вашего прибытия за вами следовала группа убийц.

– Что вы имеете в виду? Какая группа?

– ЦРУ и Агентства национальной безопасности. Они шли по вашим следам.

Я было подумала, что он шутит, но лицо у него было серьезное.

– Но почему команда убийц? – растерянно спросила я. – И почему под угрозой была жизнь моего коллеги?

Я вспомнила все те встречи в американском посольстве в Алжире, куда мы ходили с группой американских бизнесменов, с которой и приехали. Кто из них работал на разведывательные службы? Я вспомнила красивых американцев из маленькой телекоммуникационной компании, всегда старавшихся сесть рядом с нами за обедом. Но я все еще не понимала, почему жизнь Майкла была под угрозой.

– Они просто хотели убрать вашего коллегу из опасной зоны, потому что он американец. Они думали, что вы останетесь и закончите работу, а они смогут следовать за вами.

Я просто оцепенела. Неужели эти американские агенты надеялись, что я приведу их к Друкделу? Если их целью было убить его, убили бы они заодно и меня? Как далеко они могли зайти, чтобы заполучить лидера «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба»?

– А моя жизнь была в опасности? – спросила я.

Мой источник кивнул, потом попытался уклониться от прямого ответа:

– Ну, я не знаю, как далеко они были готовы зайти, но в Алжире они были прямо за вашей спиной.

Я знала, что большинство американских и европейских разведывательных служб работают в тесном сотрудничестве.

– Это означает, что и вы тоже были за моей спиной? – спросила я.

Он промолчал.

Моя родная страна тоже участвовала в этом деле. Пожертвовало бы немецкое правительство жизнью одного из своих граждан в обмен на победу над терроризмом? Я не знала ответа, но мне было страшно. Вернувшись домой, я поискала в Интернете ту самую компанию, которой, по их словам, владели красавцы-американцы, и нашла только одну, весьма туманную запись о ней. Я уничтожила почтовый ящик, которым мы пользовались вместе с моим алжирским источником из «Аль-Каиды» в странах исламского Магриба». Теперь я начала думать, что именно из-за интернет-коммуникаций я и попала в поле зрения разведывательных служб.

Я снова и снова прокручивала это все в голове. Неужели они действительно хотели, чтобы Майкл уехал, потому что он был американцем, а моя жизнь ничего не стоила, потому что американкой я не была? Не считала ли меня Германия гражданкой второго сорта, потому что я была мусульманкой, а мои родители – иммигрантами?

Мои источники из мира джихада часто приводили аргумент о том, что в глазах Запада жизни мусульман куда менее ценны по сравнению с жизнями других людей. На какой-то момент я задалась вопросом, не правы ли они и не является ли случившееся со мной доказательством этому. «Симпатия», пожалуй, была слишком сильным словом для того, что я чувствовала, но я понимала их гнев и их точку зрения. Я и сама была беспомощной и разозленной. Это отдавало лицемерием, тем самым лицемерием, которое джихадисты все время приписывали западному обществу. Они думали, что я приведу их к Друкделу. Они хотели использовать меня как приманку, чтобы поймать или убить его. Я оказалась между двух огней. Случиться могло все, что угодно.

Алжир стал последней командировкой, в которую мы с Майклом ездили вместе. Из-за угрозы он больше не мог писать о джихадистах. Майкл переключился на статьи о безопасных продуктах питания, и в 2010 году получил Пулицеровскую премию. «Смотри, мы с тобой столько лет рисковали жизнью, чтобы написать все эти статьи и рассказать людям о том, что происходит в мире, а никто не дал нам даже самой завалящей награды, – сказал мне Майкл, когда я позвонила, чтобы поздравить его. – А я получил Пулицера за то, что писал об арахисе и мясных полуфабрикатах».

Я сказала своим редакторам из «Нью-Йорк таймс», что у меня такое чувство, что некоторые разведывательные службы представляют для меня большую угрозу, чем джихадисты. Через несколько месяцев на конференции в одной арабской стране я встретила американского оперативника ЦРУ. У меня было такое ощущение, что он знает обо мне гораздо больше, чем я о нем. После того как мы несколько раз поговорили, я спросила, не в курсе ли он, что произошло в Алжире.

– Смотрите, ведь было время, когда у людей по поводу вас возникали вопросы, – сказал он. – У вас есть доступ к самым разыскиваемым людям в мире, и люди спрашивают себя, не симпатизируете ли вы своим героям. Позже мы поняли, что вы делаете это из-за того, что преданы журналистике, но люди-то давно интересуются, что движет вами в поисках всех этих людей.

Он подтвердил, что мое происхождение и вероисповедание вызывало некоторые вопросы.

Я начала серьезно волноваться насчет того, что то, как я делаю свою работу – не встаю ни на чью сторону, а описываю ситуацию с точки зрения всех и бросаю вызов везде, где могу, – не совсем подходит для человека с моей биографией. Возможно, такой непредубежденной журналистикой о джихадистах и войне против террора стоит заниматься только тем, чьи родители родились и выросли на Западе, а не какой-то девушке, чье мусульманское происхождение вызывает особый интерес и делает ее объектом для подозрений. Сколько еще я смогу делать такие репортажи?

Это были темные мысли, которые заставили меня усомниться в самих основах как бы существующей на Западе открытости для чужаков и в неуклонном соблюдении свободы слова и мыслей.

Глава 8

Пушки и розы. Пакистан, 2009 год

Работа с американскими коллегами, которые состояли в браке и имели детей, заставила меня понять, что я тоже хотела бы найти партнера и создать семью – и совершенно определенно не с каким-нибудь джихадистским шейхом, которому нужна вторая или третья жена. После долгих и утомительных дней в чужих далеких краях я иногда нечаянно слышала, как мои соратники делятся впечатлениями со своими супругами. Я же, наоборот, всегда старалась не говорить правды о том, что я видела, слышала и чувствовала, разговаривая с родителями, братом и сестрами.

Но найти партнера мне было не так-то просто, потому что джихадисты вторгались в мою личную жизнь. После катастрофы в Алжире меня на некоторое время отправили поработать в Нью-Йорк, в штаб-квартиру газеты. Я хотела получше узнать своих коллег-репортеров и редакторов, а также улучшить свой английский, который стал для меня уже четвертым языком после арабского, немецкого и французского.

Американские друзья всячески расширяли мои возможности для знакомств. Некоторые организовывали обеды, чтобы познакомить меня с «успешными арабскими американцами», другие подписывали меня на сайты, где я могла встретить арабских мужчин со всего мира. Все шло хорошо, пока эти мужчины не узнавали, кто я и не находили в Интернете мои статьи.

Некоторым категорически не нравилось то, что я делала, и они обвиняли меня в том, что я показываю ислам и арабов с плохой стороны; другие посылали полные комплиментов сообщения, но тут же отмечали: «То, чем ты занимаешься, – это так смело, но так опасно!»

Мужчина, который написал эти слова, был родившимся в Америке инженером арабского происхождения, с которым я познакомилась в Сети. Подруга заполнила за меня анкету, написав ответы на вопросы о моих предпочтениях и о том, хочу ли я выйти замуж и завести детей. (На оба последних ответ был «да».)

На моей странице не было фотографии, и я никогда не посылала своих фото тем, с кем знакомилась на сайте. Я писала, что я европейка арабского происхождения, работаю в средствах массовой информации, а в подробности предпочитала не вдаваться. Также я говорила, что независима и трудолюбива, люблю слушать музыку, длинные прогулки, походы в музеи искусств и кино, много читаю и очень общительна. Когда один из мужчин, с которыми я познакомилась на этом сайте, узнал, кто я такая, он спросил, не означает ли «общительность» то, что мне нравится общаться в среде джихадистов.

Еще до того, как я начала получать подобные ответы, у меня были смешанные чувства по поводу знакомств в Интернете. В этом мире я не чувствовала себя комфортно, и на то, чтобы отделить нормальных людей от придурков, требовалось очень много времени. Но подруга, которая заполнила для меня анкету, утверждала, что половина ее американских друзей нашли себе партнеров в Сети. «Это одна из самых популярных новинок», – сказала она. Я решила, что, наверное, стоит попробовать.

Как и на любом сайте знакомств, здесь были мужчины, которых интересовали только легкие интрижки. Такие сообщения я сразу удаляла. Но некоторые мужчины, казалось, были настроены более серьезно. Один инженер, с которым я общалась, вроде бы имел хорошие манеры, был открытым и дружелюбным. Он сказал, что хотел бы равных, партнерских взаимоотношений. Он, казалось бы, обрадовался, когда я в первый раз сказала, что я журналистка. Он говорил, что ему нравятся женщины, имеющие свое мнение, вовлеченные в то, что происходит в мире. Он не возражал, чтобы женщина работала и путешествовала. Но, когда я наконец сказала ему свое имя (после того как мы три месяца общались анонимно), все сразу изменилось. Наши легкие, светлые разговоры тут же сменились более чопорными речами.

Если бы я ездила по всему миру и писала об охране окружающей среды или о моде, то никаких проблем бы не возникло. Но этот парень работал на американское правительство. Я восприняла его сообщение как способ попрощаться, и мы прервали контакты.

Этого инженера я никогда не встречала лично, но я пила кофе с арабо-американским бизнесменом, с которым мы познакомились в Сети. Он специально прилетел в Нью-Йорк, чтобы со мной познакомиться. По пути из кафе в мой офис меня случайно толкнул на улице какой-то мужчина. Он сказал, что извиняется, но бизнесмен был в ярости. «Ты должен по-настоящему перед ней извиниться!» – кричал он. Я заверяла его, что все в порядке и что мужчина извинился, а сама думала: «Да я и сама могу прекрасно за себя постоять!»

Мой коллега Майкл Мосс по-братски волновался за меня. Они вместе с еще одним репортером «Нью-Йорк таймс» и моей подругой убедили меня провести проверку биографий тех мужчин, которые хотели со мной познакомиться, в том числе и этого бизнесмена. Выяснилось, что его пару раз арестовывали за избиение бывшей жены.

Когда он снова связался со мной, я сказала, что не думаю, что из нас получится хорошая пара. Он казался растерянным. «Почему? – написал он. – Мы так хорошо посидели за кофе. Мне показалось, что между нами что-то есть». Я сообщила ему, что знаю об арестах за домашнее насилие и попросила больше мне не писать.

Я чувствовала, что зря теряю время. Как и большинство людей, я хотела найти надежного и любящего партнера, который понимал бы меня и принимал бы мои причуды. Я знала, что, если у меня появятся дети, моя работа, возможно, изменится, но хотела бы быть с человеком, который гордился бы тем, что я делаю, а не боялся или стыдился моей работы.

– Что случилось со всеми этими людьми, которые говорят: «За сильным мужчиной стоит сильная женщина»? – спрашивала я себя и своих подруг. – Где все эти мужчины?

Моя подруга Мавиш указала мне на одну вещь: «В работе ты отчаянная, – сказала она, – а с мужчинами стараешься быть слишком милой». Разумеется, у меня не было никакого желания сразу пугать мужчин подробностями моей работы. Дело в том, что у многих мужчин есть вполне устоявшиеся стереотипы о женщинах, делающих то, что делала я. Мужчинам, с которыми я встречалась, было трудно увидеть во мне кого-то, кроме искателя острых ощущений или некой женщины-фурии. Многие полностью погружались в то, что считали яркой стороной моей работы, и часто были удивлены, узнав, что я еще умею готовить и убираться, люблю красивую одежду, совместные прогулки с друзьями и хочу иметь детей. Для них, кажется, было совершенно невозможно удержать в голове оба эти образа одновременно. У джихадистов, которые утверждали, что хотят на мне жениться, этого тоже не получалось. Они видели во мне нечто чуть большее, чем редкая диковина.

Как обычно, спасением для меня стала работа. В 2009 году «Нью-Йорк таймс» послала меня в Пакистан на поиски организаций, которые подготовили и профинансировали участников терактов в Мумбаи в ноябре 2008 года. В результате этих событий в двух роскошных отелях, еврейском центре, больнице и на железнодорожной станции погибли более 160 человек. Единственный оставшийся в живых стрелок дал индийской полиции информацию о планировании и координации нападений, и наша газета хотела изучить эту информацию.

Я так много слышала о Пакистане от заключенных в тюрьмах и джихадистов, что жаждала попасть в эту страну. Но мне многое предстояло узнать об этом месте, которое разительно отличалось от всех арабских государств, где мне приходилось бывать. На этот раз я не владела ни одним из местных языков и не знала, чего мне ждать. Формально Пакистан был демократическим государством (не считая нескольких достаточно длительных периодов, когда к власти приходили военные), но в последние годы исламистские группы приобретали все больше влияния, основывая семинарии, где проповедовалась идеологическая точка зрения на мир. Часто эти семинарии, очень дешевые или бесплатные, были единственной возможностью для бедноты и работяг дать своим детям образование. Тем временем властные олигархические структуры страны и слабые демократические институты только играли на руку исламистскому движению.

Один из моих источников посоветовал мне поискать журналиста по имени Джамал, который раньше работал на «Аль-Джазиру». Также он писал о Талибане и «Аль-Каиде» в несколько арабских газет. Когда я встретилась с ним, он жил в Исламабаде, где был руководителем компании по производству фильмов и телепрограмм. Он стал для меня надежным другом и советчиком и помог мне в отношениях с боевиками, гражданскими лицами, пакистанской армией и разведкой.

За следующие восемнадцать месяцев я приезжала в Пакистан двенадцать раз, выполняя работу для «Нью-Йорк таймс» и собирая материалы для немецкого телеканала ZDF. В один из этих приездов я сумела взять интервью у старшего командира Талибана, который принадлежал к властной структуре «Кветта Шура», возглавляемой одноглазым лидером Талибана Муллой Омаром.

Как и во время моей встречи с командиром ИГИЛ на турецко-сирийской границе несколько лет спустя, условия для этого интервью были поставлены очень сложные: не приносить с собой никаких записывающих устройств; убедиться, что за мной никто не следит; оказавшись в машине, вытащить из мобильника батарею. Мне сказали, что командир Талибана сам выберет место. «Это может быть твой последний обед: может, прилетит дрон, а может, группа коммандос, заранее никогда не узнаешь», – сообщил мне посредник. Я ждала, что, сказав это, он рассмеется, но он оставался серьезным. Он погладил свою черную бороду и сказал: «Инша’Аллах хаир» – «Если Аллах захочет, все будет хорошо».

Моего сотрапезника разыскивали. Он был чрезвычайно осторожен, как и я. Встреча происходила в Карачи, в городе, где в 2002 году был похищен и убит американский репортер еврейского происхождения Дэниел Перл, работавший на «Уолл-стрит джорнал». Посредник сообщил мне только название дороги и дал описание места, где я должна остановить машину и ждать.

Командир Талибана спросил меня о марке, модели и цвете автомобиля, а также о его номере. Мой водитель по имени Аднан обычно возил туристов и приезжих школьных учителей. Когда я передала ему листок бумаги с именами и номерами телефонов двух людей и попросила позвонить по ним, если я не вернусь через три часа, он побледнел.

– Я останусь здесь и буду вас ждать, – настаивал он.

Я сказала, что он должен уехать, когда появится другая машина.

– Нет-нет, я не могу уехать и оставить вас здесь одну, – возразил он, указывая в окно. – Это боковая дорога, которая ведет к хайвею. И уже темно. Вы сошли с ума, это опасно!

Вскоре после того, как он произнес эти слова, сзади нас остановилась машина. Включились фары, и мой телефон зазвонил.

– Я должна идти, Аднан, – сказала я, выбираясь из машины. – Пожалуйста, уезжайте немедленно.

Я пошла к только что подъехавшей машине, новому темно-синему «Мерседесу» с тонированными стеклами. Для меня открыли дверь, и я села. Внутри сидел улыбающийся командир Талибана.

– Почему ваша машина стоит? – спросил он по-арабски. – Вашему водителю нет никакой нужды ждать. Мы привезем вас назад. Скажите ему, чтобы он ехал.

Пока я звонила Аднану, все, о чем я могла думать, – это то, как мой редактор из «Нью-Йорк таймс» будет проклинать меня, если меня похитит Талибан сразу после того, как моему коллеге Дэвиду Роуду удалось сбежать из их плена, где он провел семь месяцев. В то утро Майкл как раз прислал мне ссылку на первую часть рассказа Роуда о его заключении, который был только что опубликован на сайте «Нью-Йорк таймс».

Поговорив с Аднаном, я выключила телефон и вынула из него аккумулятор, как мы договорились заранее. В машине я сидела тихо, смотрела в окно и размышляла, не сделала ли я неправильный выбор.

– Вам удобно? – спросил командир.

Он, должно быть, заметил, что я нервничаю.

– Вы волнуетесь, что некоторые ваши коллеги будут спрашивать, как так вышло, что вы встречаетесь с нами?

Это он просто как в воду смотрел. С самого первого дня в Пакистане некоторые журналисты подозревали, что я шпионка, и то же самое думали обо мне и некоторые боевики. После Алжира я также могла добавить к этому списку подозревающих и несколько западных правительств. Кто-то в отделе связей с общественностью пакистанской армии сказал мне, что он слышал от одного из арабских репортеров, что я марокканка, а в Марокко «много евреев». Они пришли к такому умозаключению, потому что я работала на американскую газету, а значит – на ЦРУ и Моссад. Но большинство моих коллег просто беспокоились о моей безопасности. Западные репортеры в Пакистане, как и в любой другой зоне конфликта, были ограничены в передвижениях и контактах. Опасность была велика. Многие новостные агентства в освещении событий за пределами больших городов полагались на пакистанских корреспондентов.

Я заметила, что наш водитель явно нервничает, его глаза метались между пустой дорогой перед нами и зеркальцем заднего вида. Я попыталась заговорить с ним, но он не говорил ни по-английски, ни по-арабски, а я не знала ни урду, ни пушту. Вскоре мы выехали из центра Карачи и поехали по плохо освещенным районам. Я смотрела в окно, пытаясь понять, где мы едем. Я услышала, как шейх открыл какую-то бутылочку и начал что-то разбрызгивать в машине.

– Может быть, воздух не очень хорош, – сказал он. – Вы такая бледная.

Машину наполнил запах роз и мускуса.

Я не могла поверить своим глазам. Я сидела и волновалась, удастся ли мне вернуться живой, а этот парень разбрызгивал в машине духи! Когда мы проехали пригороды Карачи, темнота стала гуще. Наконец помощник командира, сидящий рядом с водителем, повернулся ко мне и сказал по-английски:

– Не волнуйтесь, на этот раз мы вас не похитим. Шейх просто хочет пригласить вас на хороший шашлык, а до места, где готовят самые лучшие шашлыки, надо ехать по шоссе.

Уже после одиннадцати вечера мы приехали в ресторан. Командир был скептически настроен по поводу репортеров и задавал мне массу вопросов о моей семье, моих целях и моей вере. Я рассказала ему, что мои родители – мусульмане, а я выросла в Европе. Когда он спросил, замужем ли я и есть ли у меня дети, я ответила, что нет.

У меня тоже был длинный список вопросов, в основном о том, что он думает о новом президенте США Бараке Обаме и присутствии Соединенных Штатов в Афганистане.

– Вы знаете, – сказал он, – Обама ничего не решает в том, что делает его страна. Все решают лобби и другие люди. Он много обещает, слишком много. Но мы не ждем никаких изменений.

Я спросила, что именно он имеет в виду.

– Если бы Америка и весь Запад действительно хотели бы мира с мусульманами, они должны были бы изменить свое отношение к нам в целом и свой бесцеремонный способ продавливать свои собственные интересы. Мы не видим никаких изменений в этом. Обама – точно такой же, как Буш, только черный.

– Так что же тогда насчет мира?

– Мы ничего против Соединенных Штатов не имеем. Нам просто не нравятся люди, которые говорят нам, как жить.

Запад лишил Талибан власти, но командир верил, что он и его друзья смогут вернуть себе Афганистан.

Я посмотрела на трех мужчин, сидящих по другую сторону стола от меня.

– Но что все это означает для женщин? – спросила я. – Например, смогу ли я и дальше заниматься своей работой, если к власти придет Талибан?

Переводчик рассмеялся, и к нему присоединились другие. Шейх ответил по-арабски:

– Суад, просто выберите для себя цвет бурки, и никаких проблем – вы можете продолжать заниматься журналистикой.

Он имел в виду одеяние, которое носили многие женщины в Афганистане и которое было необходимо при талибах. Этот наряд закрывает женщину с головы до ног, оставляя только маленькое, покрытое сеткой отверстие для глаз.

– Мне не нравится носить бурку. Нигде в Коране не говорится, что женщина должна прятать лицо.

– Да, Суад, вы правы. В Коране не говорится, что женщины должны носить бурку и прятать лица, но в некоторых регионах это традиция и не стоит ли дать возможность решать самим людям?

– Тогда не должны ли сами женщины решать, должны ли они носить бурку? – возразила я. – Пока что такое ощущение, что вы не оставляете им выбора.

– Каждый палец на вашей руке отличается от другого, – с улыбкой сказал командир. – И точно так же и мы. Не у всех талибов одинаковое мнение о том, какой должна быть женщина. Лично мне нравятся умные и сильные.

Вскоре принесли еду: зажаренных цыплят, кебаб из барашка, соус, рис с изюмом, запеченные грибы, картофель, суп-пюре из разваренных бобов и зелень. Это был настоящий пир, слишком огромный для четырех человек.

Я делала заметки, но тут шейх сказал:

– Перестаньте писать. Пришло время для очень важных вопросов. Давайте поговорим о жизни. Вы знаете, сестра Суад, я ищу вторую жену и много хорошего слышал о немецких женщинах. Говорят, они угадывают желания своих мужей еще до того, как те произнесут их вслух. Думаю, вы такая и есть.

Я тут же вспомнила о джихадисте из Зарки, который пытался соблазнить меня текстовыми сообщениями, и о том, как я невольно пошутила о замужестве с зятем Шакера аль-Абси. На этот раз я решила притвориться дурочкой.

– Не могу говорить за всех немецких женщин, я-то ведь не настоящая немка, – сказала я по-английски. – Мой отец – марокканец, а мама – из Турции. Но думаю, что вы начитались сказок.

Шейх внимательно выслушал перевод.

– Ну да, но есть же и немецкие женщины мусульманского происхождения, – сказал он.

– Шейх, честно говоря, не думаете ли вы, что вам достаточно головной боли от одной женщины?

– Да, возможно, вы правы. И от одной головной боли хватает, – он довольно натурально вздохнул. – Чем больше жен, тем больше голова болит. Хотя хорошо, когда детей много. Конечно, я не возьму вторую жену, если первая не согласится. Но она бы хотела, чтобы был кто-то, кто помогал бы ей управляться по хозяйству.

«Ну шикарно!» – подумала я.

Тем временем командир продолжал подкладывать еду в мою тарелку, не забывая и про себя.

– Я хочу умную жену, – продолжил он. – У Пророка Мухаммеда были сильные жены, а сильная жена делает сильного лидера.

Я призналась, что удивилась, услышав эту его фразу.

– Можно я вас спрошу, – продолжил он, – как много мужчин спят с женщинами и не берут их в жены? Не думаете ли вы, что мы ведем себя честнее. Мы не просто соблазняем девушку. Мы женимся на ней. Мы заботимся о ней. Мы не стараемся сделать женщине больно. Аллах не велит так поступать. Суад, вам надо об этом подумать. У нас среди командиров есть очень сильные мужчины. Они были бы счастливы жениться на такой девушке, как вы.

Я снова попыталась вывернуться, сказав, что последнее слово будет за моими родителями. Это было оправдание, которое раньше всегда срабатывало.

Трое мужчин набросились на еду, ломая куски хлеба и подхватывая ими рис и мясо, как ложками. Хотя шейх сказал, что блюда не такие острые, как обычно, я чувствовала, что у меня язык горит от перца, и оставила большую часть еды на тарелке, сказав, что все очень вкусно, но я, к сожалению, уже сыта. В конце концов, шейх взял мою тарелку и доел мой обед.

– Это большая честь, – прокомментировал его действия переводчик.

– Я не доедаю за каждым встречным, – сказал шейх. – Сегодня мы принимаем вас не как журналистку. Мы принимаем вас как человека, к которому относимся с уважением.

Такие переходы – от страха к фамильярности, от ощущения, что стоишь на краю катастрофы, к теплому чувству от того, что тебя воспринимают как человеческое существо, а не потенциального врага, – расслабили меня. После обеда мы остановились на отдаленной бензозаправочной станции на шоссе. К нам на мотоцикле подъехал мужчина с длинной бородой. Он держал в руке пистолет и пакет, на котором были нарисованы темно-красные цветы. На какую-то секунду я подумала, что выглядит это забавно – пушка и розы.

Переводчик передал пакет командиру Талибана, который вручил его мне.

– Я не могу этого принять, – сказала я, спрашивая себя, откуда же приехал мотоциклист и как долго ему пришлось ждать.

– Вы должны это принять, если не хотите, чтобы мы вас похитили, – сказал командир.

Журналистская этика запрещает нам принимать подарки, но редактор никак не мог наказать меня за то, что я взяла этот.

– Спасибо вам, – сказала я, принимая пакет. – И передайте от меня наилучшие пожелания вашей жене.

– Не забудьте, вернувшись в Германию, поискать для меня подходящую кандидатку, – сказал он с легкой улыбкой.

Вернувшись в гостевой дом в Карачи, где я остановилась, я позвонила Аднану, который с нетерпением ждал этого звонка, чтобы убедиться, что я в безопасности, и перезвонила волнующимся друзьям, которые не могли до меня дозвониться. Затем я поднялась в свою комнату и открыла пакет. Там оказалось ароматическое масло и красные и зеленые декоративные камни. Я смотрела на пакет и пыталась понять, что это значит. Я думала, что такое ощущение, возможно, возникло от усталости, но весь вечер казался мне сном – странным, нереальным сном. Но когда я проснулась наутро, они были на месте – мои подарки из Талибана.

Месяц спустя я после небольшого перерыва вернулась в Пакистан, на этот раз в его столицу – Исламабад. Я связалась с командиром Талибана, и он снова вскользь упомянул, что ищет вторую жену. Я сказала, что видела его во сне с двумя ягнятами, и это может означать, что его жена беременна двойней. Он рассмеялся и сказал, что она действительно беременна, но двойню не ждет, и спросил, как я думаю, мальчика она ждет или девочку. Я сказала, что мальчика. Он сказал, что если вдруг станет отцом девочек-близнецов, то одну назовет в мою честь. Мы оба рассмеялись.

Когда мы говорили в следующий раз, еще через несколько месяцев, командир сказал мне, что его жена в самом деле родила двойню. Голос его звучал устало.

– Когда вы были младенцем, вы тоже плакали день и ночь напролет?

– Думаю, я была очень милым ребенком, – сказала я.

– Откуда вы знаете?

– Просто знаю.

Позже он пригласил меня познакомиться с его женой и детьми. С гордостью он продемонстрировал мне свой тайный запас американских военных ботинок, солнечных очков, полевых кроватей и спецназовских курток, которые командир приобрел на черном рынке в Пешаваре. «Мы радуемся, потому что знаем, что они не смогут выиграть эту войну», – сказал он, с гордостью оглядывая свои трофеи.

Молодые родители дали мне подержать девочку, которая плакала по ночам. На моих руках она мирно заснула.

– Она плачет все ночи напролет, – сказал командир. – Она требует к себе всего внимания. Я назвал ее Суад.

Возвращаясь в Исламабад после своих поездок, я всегда заходила поболтать в офис Джамаля. Однажды днем, после поездки в Кветту, расположенный в низине город неподалеку от афганской границы, я остановилась, чтобы поздороваться с Джамалем. У него были посетители, и он предложил мне присоединиться к ним. Я села в углу комнаты, маленькими глотками пила чай и слушала одного из трех мужчин, который приехал из Вазиристана, самопровозглашенного государства на северо-западе Пакистана, ставшего приютом для Талибана. Мужчина представился как Карим Хан и сказал, что он журналист. Говорил он по-арабски и нещадно ругал Соединенные Штаты. «Единственный выбор, который у нас есть, – это начать против них джихад и переубивать всех американцев», – говорил он.

Многие годы я слышала одни и те же изъявления ненависти, в эту игру с обвинениями, кажется, играли все: от Пакистана до Ирака, от Ливана до Иордании. Только что в Кветте я встречалась с группой боевиков Талибана, которые заявили, что ненавидят американцев из-за того, что те оккупировали Афганистан и теперь их беспилотники нарушают границы Пакистана, попадая в такие места, как Вазиристан.

– Что бы американцы сделали, если бы мы явились в Соединенные Штаты и начали говорить им, как надо жить и как не надо? – гневался один из боевиков.

Я напомнила ему, что Соединенные Штаты вторглись в Афганистан после событий 11 сентября.

– Ну так что, разве Афганистан нападал на Соединенные Штаты?

– Это сделали люди, которых подготовили в лагерях в Афганистане, – ответила я. – И Талибан отказался выдать Усаму бен Ладена.

Мужчины злобно посмотрели на меня и сказали что-то на пушту, чего я понять не могла.

– Мулла Омар все очень ясно объяснил, – сказал мне один из мужчин. – Он сказал: «Покажите доказательства, что за всем этим стоит бен Ладен; пока доказательств нет, он под нашей защитой». Так велят наши традиции!

Я хотела и дальше бросать им вызовы, но почувствовала, что настроение нашей встречи изменилось. Если вначале они немного улыбались, то теперь их лица были словно каменные.

– Если бы вы были американкой, мы бы вас похитили, – сказал один из них под конец.

Но на этот раз у меня не было никаких причин отступать.

– Почему вы так хотите убивать американцев? – спросила я Хана.

Он выглядел удивленным.

– Потому что они убивают нас своими беспилотниками. Они убили несколько членов моей семьи, – сказал он, – а мои родные не имели ничего общего с Талибаном.

Он рассказал, что потерял сына и брата во время бомбардировки с беспилотников, в результате которой был разрушен его дом.

Я, конечно, знала, что для борьбы с боевиками в Вазиристане и других районах Пакистана Соединенные Штаты используют беспилотники. ЦРУ атаковывало дронами приграничные районы Пакистана с 2004 года, надеясь уничтожить боевиков «Аль-Каиды» и Талибана, скрывавшихся там. Но бомбы не всегда поражали намеченные цели. Ужасно, что от них гибли ни в чем неповинные люди, но мне все равно казалось, что я должна как-то защитить своих американских друзей. Среди моих начальников и коллег были люди разных вероисповеданий, и все они поддерживали меня, даже когда насилие джихадистов было обращено против их друзей и их родных мест.

– Большинство американцев вовсе не плохие. Они даже не знают, что произошло с вами и вашей семьей, – сказала я Хану. – Вы не можете возложить на них ответственность за действия их правительства.

Он не согласился со мной. Разумеется, американцы знают, что их правительство убивает «невинных людей», таких как его родные. Я спросила, не принадлежал ли его сын или брат к Талибану, «Аль-Каиде» или другой группировке боевиков. Он сказал, что они никогда к ним не принадлежали и что многие другие невинные люди погибли во время налетов беспилотников.

– Именно поэтому теперь так много людей присоединяются к Талибану, – продолжил Хан. – Потому что американцы нас убивают. У нас нет другого выбора, кроме как убивать их в ответ.

– Тем не менее, поверьте мне, что большинство американцев ничего не знают о том, что вы рассказываете. Присоединиться к террористам – это не решение проблемы.

– Вы их зовете террористами! А то, что Америка делает с нами, – это тоже терроризм! Но жизни мусульман ничего не значат для Запада!

Это были давно затасканные обвинения, но я-то знала, что действительность гораздо сложнее. Я хотела, чтобы он понял, как много людей в Соединенных Штатах боролись с несправедливостью и делали все, чтобы помочь Халеду эль-Масри и другим людям, с которыми обошлись нечестно.

– Я уверена, что, если бы люди узнали, что случилось с вашими родными и с другими людьми, они бы попытались вам помочь, – сказала я.

– Как тут можно помочь? – он говорил так, как будто не верил ни единому моему слову.

Я рассказала ему о деле эль-Масри и о том, как «Нью-Йорк таймс», американская газета, первой поведала миру о его истории. Более того, ее редакторы позволили мне, женщине-мусульманке, писать о нем, хотя, если бы я оказалась не права, у них были бы большие проблемы. Я рассказала Хану о репортажах в других американских газетах, таких как «Вашингтон пост», где говорилось о пытках, которые использует американская разведка, и о том, как много американских адвокатов предлагают помощь жертвам таких пыток на безвозмездной основе.

Он слушал очень внимательно.

– Что такое «на безвозмездной основе»?

Я объяснила, что многие адвокаты ведут такие дела, не требуя никакого вознаграждения, потому что они против нарушения прав человека.

– Я уверена, что в Соединенных Штатах много адвокатов, которые постарались бы помочь, если бы узнали, как много гражданских лиц гибнет во время бомбардировок с беспилотников, – сказала я. – Большинство американцев уважают принципы правового государства.

Хан сказал, что ему пора уходить, чтобы успеть на следующую встречу. Боюсь, он так и остался при своем мнении о том, что единственный выход – это сражаться. Я спрашивала себя, сможем ли мы как-то разорвать этот заколдованный круг.

Спустя несколько недель, уже вернувшись в Германию, я пришла домой из спортивного зала, когда моя сестра Ханнан, с которой мы вместе снимали квартиру, смотрела новости. Не уверена, был ли это канал CNN или BBC, но отлично помню, что сестра сказала, когда я вошла: «Ты как раз вовремя. Они собираются взять интервью у парня, который хочет потребовать ответа у ЦРУ за атаки беспилотников на Вазиристан».

Я побежала в кухню, взяла бутылку воды и поспешила обратно, чтобы не пропустить интервью. Я сделала большой глоток, но тут как раз показали лицо человека, обвиняющего ЦРУ, и я выплюнула всю воду.

– Что с тобой? – воскликнула Ханнан. – Ты выглядишь так, как будто увидела привидение!

– Я знаю этого парня. Несколько дней назад я разговаривала с ним в Исламабаде.

Репортер сказал, что у пакистанца по имени Карим Хан есть список невинных жертв бомбардировок американских беспилотников и он планирует подать иск против правительства Соединенных Штатов и ЦРУ.

– Он тебе не говорил о своих планах? – спросила сестра.

– Нет. Думаю, тогда у него еще и планов-то таких не было.

Я позвонила коллеге из вашингтонского отделения «Нью-Йорк таймс» и рассказала ему о своем разговоре с Ханом в Исламабаде.

Он расхохотался.

– Очень мило, что ты пытаешься защитить американцев и нашу систему правосудия, – сказал он.

Он добавил, что у Хана есть право подать иск и что мы будем продолжать следить за этой историей.

Через две недели пакистанский адвокат Хана направил в суд жалобу, где было указано имя руководителя отделения ЦРУ в Пакистане. Это было просто сногсшибательное развитие событий, которое превращало обвинения Хана в международный инцидент. В таком месте, как Пакистан, где кампания против беспилотников подогревала ненависть к американцам, упомянуть имя руководителя отделения ЦРУ значило подвергнуть риску свою жизнь. Хана немедленно выслали из страны. Вскоре мы узнали, что американские чиновники обвиняют пакистанское управление военной разведки и межведомственную разведку Пакистана в том, что появился иск Хана.

Несколько недель спустя, когда я снова была в Пакистане, выполняя другое редакционное задание, я попросила о встрече с Ахмадом Суджей Пашой, главой межведомственной разведки. Пресс-секретарь управления Зафар Икбал всегда присутствовал на таких встречах и делал свои заметки. Журналисты прозвали Зафара «Мистер Конский Хвост», потому что он носил именно такую прическу, что выделяло его среди аккуратно подстриженных сотрудников службы безопасности Пакистана.

Войдя в контору межведомственной разведки, я поздоровалась с обоими мужчинами и заметила, что генерал Паша выглядит очень усталым.

– Генерал, как идут дела? – спросила я.

– Ну, если говорить о наших отношениях с Соединенными Штатами, то очень плохо. На самом деле я даже не могу припомнить, было ли когда-то так плохо, как сейчас.

– Да что вы говорите! А что произошло?

– Мы уже привыкли, что они обвиняют нас в содействии Талибану. Мы привыкли к тому, что нас обвиняют в поддержке бен Ладена. Но теперь они говорят, что мы велели этому фермеру из Вазиристина подать против них иск. А мы в самом деле никакого отношения к этому не имеем!

Я вдруг почувствовала себя очень неуютно.

– Все обстоит так плохо?

– Это одно из самых худших обострений наших взаимоотношений за все время, – сказал генерал.

Он потряс головой, откинулся на спинку стула и глубоко вздохнул. Под его глазами были заметны темные круги.

– Я и понятия не имею, кто посоветовал этому парню подать против них иск, но это точно были не мы.

– Да, я верю вам, – вырвалось у меня.

Зафар поднял голову от своих заметок:

– Вы нам верите? А раньше вы никогда нам так легко не верили! А почему сейчас поверили?

Я решила держать рот закрытым и предложила перейти к другим темам.

После встречи Зафар пошел проводить меня до машины.

– Не знаю, почему, – заговорил он, – но у меня такое чувство, что вы об этом деле беспилотников знаете больше, чем говорите.

Я улыбнулась и попрощалась.

Глава 9

«Мухабарат». Египет, 2011 год

Когда машина въехала на парковку сверхсекретного разведывательного комплекса на окраине Каира, я послала моей сестре Ханнан последнюю эсэмэску: «Сделай так, чтобы родители ничего не узнали, выключи телевизор и звони по тем номерам, которые я тебе оставила. Люблю вас всех».

Номера, которые я дала сестре, принадлежали моим начальникам в Нью-Йорке, подруге, которая работала в Министерстве иностранных дел Германии, и нескольким коллегам-журналистам. Я знала, что у меня телефон скоро заберут, и очень нервничала, представляя, как будут переживать мои родные и друзья, когда не смогут до меня дозвониться.

В машине все было пропитано спешкой и страхом. Мы с моим коллегой Николасом Кулишем позвонили всем, о ком только могли подумать: в редакцию «Нью-Йорк таймс», в посольства США и Германии в Каире, в различные международные организации. До того, как мы исчезнем в том, что, как мы боялись, вполне может оказаться черной дырой, мы хотели, чтобы как можно больше людей узнали, что нас арестовали. Нашу машину вел военный, а сидящий на пассажирском сиденье водитель-египтянин звонил своим братьям и друзьям и просил заботиться о его жене и детях. Когда к телефону подошла его жена, она тут же начала завывать.

– Это все твоя вина! – вопила она. – Зачем только ты стал работать с этими людьми?!

Сердце у меня забилось быстрее, я слышала, как удары пульса отдаются у меня в ушах. Мне вспомнился Багдад, как стучало у меня сердце после бомбардировки неподалеку от моего отеля, когда меня сбросило с кровати на пол: буум, буум, буум. «Что они с нами сделают?! – думала я. – Как далеко решатся зайти?!»

В данный момент я разговаривала с Биллом Келлером. Вместе с другими он сидел около телефона с громкоговорителем в штаб-квартире газеты на Манхэттене. Чтобы дать ему представление о том, куда нас везут, мы решили, что, прикрываясь тем, что я перевожу для Ника, я буду описывать то, что вижу, пока смогу это делать.

На улице темнело. Я смотрела в окно и говорила о торговом центре, мимо которого мы проехали. Я спросила солдата, который вел машину, как называется этот район. На контрольном пункте, где мы остановились, дружелюбный египетский офицер сказал, что не может для нас ничего сделать, кроме как оставить нам телефоны. «Вам нужно позвонить всем, кому только сможете, – сказал он. – Вы отправляетесь в штаб-квартиру разведывательной службы «Мухабарат».

Машина подъехала к огороженной охраняемой территории с высокими стенами, внутри которых была парковка. Я держала телефон лицевой стороной вниз, стараясь не прикрывать рукой микрофон. Наш водитель весь дрожал. «Все плохо. Кончится все плохо», – сказал он, поворачиваясь ко мне.

В его темных глазах был страх.

– Все будет хорошо, не волнуйтесь. Мы не сделали ничего плохого, – попыталась я успокоить его, хотя, может быть, этими словами я успокаивала и саму себя.

– Пожалуйста, скажите, вы знаете, где мы? – спросила я солдата, который вел машину. – Скажите мне, прошу вас!

Он посмотрел в зеркало заднего вида.

– Мухабарат аль-Джаиш.

Потом добавил по-английски:

– Военная разведка, самый высокий уровень секретности.

Я повернулась к Нику и сказала громче, чем обычно, надеясь, что редакторы услышат мои слова:

– Ну, ты слышал, Ник. Он сказал, что мы в сверхсекретном военном разведывательном комплексе.

Машина остановилась у входа, где ждали трое мужчин в штатском. Мы все вышли из автомобиля. Я попыталась улыбнуться, приветствуя мужчин по-арабски. В голове я прокручивала советы, которые мне давали три недели назад, когда я проходила курс выживания в военных зонах и в случаях захвата заложников. В памяти отпечатался только один из них: «Попытайтесь установить личные связи со своими захватчиками».

«Почему бы этому не сработать и с офицерами разведслужбы?» – подумала я.

Я нервничала и была напугана. Вместо того чтобы поздороваться или улыбнуться в ответ, мужчины смотрели на нас с каменными лицами. Они повернулись к офицеру, который нас привез:

– Почему у них не завязаны глаза? И телефоны все еще при них?

– Выключите телефоны, – сказал один из них по-арабски.

Я громко перевела эту фразу Нику, снова надеясь, что редакторы меня услышат.

Тут мужчина разозлился и повторил по-английски:

– Я сказал: немедленно выключить телефоны!

– Это вы мне? – переспросила я. – Да-да, я уже выключаю.

Я нажала на кнопку. Они забрали телефоны и велели нам пройти в здание. Ник, наш водитель и я пошли за одним из мужчин, а двое других пошли за нами. С этого момента мы были предоставлены своей судьбе.

Это было в январе 2011 года. За месяц до этого в Тунисе продавец фруктов поджег себя, породив в стране волну протестов против бедности и экономического неравенства. Результатом этого стало бегство президента Зина эль-Абидин Бен Али. Это событие стало началом восстаний по всему Ближнему Востоку, которые позже получили название «Арабская весна».

У меня никогда и мысли не было о том, что Египет может последовать за Тунисом. Мы с Ником приехали туда, чтобы собрать материал для нашей книги о самом разыскиваемом военном преступнике, фашисте Ариберте Хейме, который тайно жил в Каире до своей смерти в 1962 году.

Когда мы уже были в Египте, страну охватили демонстрации. Десятки тысяч людей заполонили улицы, требуя отставки президента Египта Хосни Мубарака. После того как мы позвонили в редакцию «Нью-Йорк таймс» и вызвались освещать эти протесты, мы поменяли свои планы и поехали в Александрию.

Поначалу протесты в Александрии были относительно мирными, но постепенно демонстранты, распаляясь, начали бросать камни в полицейских, которые отвечали слезоточивым газом, а иногда – и боевыми патронами. Мы с Ником прошли по больницам, чтобы посчитать убитых и раненых, и видели, как отчаявшиеся члены семьи разыскивают своих родных и рыдают от горя, найдя их. Также мы поговорили с адвокатами и активистами общественных движений, которые были первыми, кто начал протестовать. Вечером мы поехали в районы, которые контролировали «Братья-мусульмане», где группы молодых людей организовали контрольно-пропускные пункты через каждые несколько кварталов.

Многие египтяне хотели свободных выборов, но далеко не все хотели отставки Мубарака. Египетские христиане, принадлежащие к Коптской православной церкви, говорили мне то, что я уже раньше слышала в арабских странах, управляемых королями и автократией: хотя их лидеры и были диктаторами, они как-то защищали членов наиболее уязвимых меньшинств. Эти меньшинства не хотели испытывать свою судьбу, если к власти придет абсолютное большинство.

Мы с Ником собирались написать статью о коптах и их восприятии протестного движения. Но в тот день, когда мы начали брать интервью, прошел слух, что планируется еще одна демонстрация. Приехав на место, мы увидели команду одного немецкого телеканала из двух человек, стоящих на пикапе и снимающих демонстрантов. На том этапе протестов египтяне часто собирались перед камерами и много шумели, надеясь, что их послание дойдет до зрителей на другом конце земного шара. Но немецкого репортера реакция толпы не удовлетворила – ему хотелось большего. Он поднял руки, как дирижер на концерте, подзуживая людей на улице кричать погромче, пока его коллега снимал их на камеру.

– Вы с ума сошли?! – завопила я на телевизионную команду из Германии. – Немедленно прекратите!

Эти толпы были очень легко возбудимы и целенаправленно заводить их было опасно, не говоря уж об этической стороне вопроса. Проталкиваясь через толпу, я начала волноваться за Ника, в котором все видели иностранца: он был высоким и светловолосым. Но проблема была не в Нике, проблема была в немцах. Повернувшись, я увидела, что люди указывают на немецкую команду и услышала крики: «Убейте его! Он нас снимает! Он еврей и шпион!»

К счастью, у нас команда была побольше. С нами было восемь человек: наш водитель, которого я буду называть Зет, чтобы не скомпрометировать его семью, и семь египтян, которые сформировали отряды самообороны на время беспорядков в Александрии. Также к нам присоединились некоторые их друзья. Оказалось, это было очень дальновидное решение. Я попросила двух египтян остаться с Ником, а мы с остальными пятью вернулись к телевизионной команде. К тому времени, когда мы добрались до них, толпа у их ног превратилась в разъяренное чудовище.

Немцы попытались ускользнуть, но бежать было некуда. В этот момент какой-то мужчина подогнал машину. Один из наших египетских товарищей попросил его подвезти нас. Он согласился.

– Черт побери, быстро полезайте в машину! – заорала я на телевизионщиков из Германии. – Эти люди вас растерзают!

Они побежали и залезли в автомобиль, я – за ними. Тем временем Ник добрался до нас и стоял неподалеку. Мы оба понимали, что места для него в машине нет. Он слегка махнул мне рукой, и я махнула в ответ, как бы говоря: «Ну что тут можно поделать?» Вариантов не было: если он попытается влезть в машину, двери просто не закроются. Ник снова махнул мне, чтобы я уезжала. Я надеялась, что египтяне, которых я попросила остаться с ним, позаботятся о его безопасности, но гарантировать этого не могла.

За эти потерянные секунды один мужчина из толпы добрался до открытого окна со стороны водителя и вырвал ключи из зажигания. Теперь мы сидели в машине, окруженной разъяренными людьми с ножами, палками и мачете. Парней с телевидения просто парализовало от страха.

– Что вам нужно? – крикнула я в толпу.

– Отдайте нам камеру и записи, которые они сняли! – крикнул один мужчина.

Я посмотрела в окно с моей стороны и увидела, как двое с ножами пытаются пропороть нам шины.

– Другого выхода нет, – сказал египтянин за рулем.

Этот человек не знал никого из нас, но остановился, чтобы помочь. Теперь бедолага попал с нами в ловушку. Я велела парню с камерой отдать мне карту памяти, но репортер отказался.

Разозлившись, я набросилась на него:

– Вы с ума сошли или что?! Вы хотите, чтобы нас здесь убили из-за какой-то съемки протестующих и вашего выступления перед камерой?!

Толпа вокруг машины становилась все агрессивнее.

– Давайте сюда карту памяти, БЫСТРО! – заорала я по-немецки репортеру и оператору.

Тут оператор, наконец, отдал ее мне.

Я открыла дверь машины со своей стороны и закричала в толпу по-арабски:

– Да что происходит с вами, люди? Чего вы хотите? Вы хотите записи?

Египтяне, видимо, были в шоке. Они не ожидали, что я заговорю по-арабски и что решусь выглянуть из машины. Они попятились назад. Я бросила карту памяти в толпу, и мужчины буквально столкнулись лбами, пытаясь найти ее.

Во всем этом хаосе один из наших друзей из местной группы по охране правопорядка как-то умудрился раздобыть ключи от нашей машины. Водитель завел мотор, но впереди нас мужчины перегораживали дорогу.

– Вы должны ехать прямо сейчас, – сказала я ему по-арабски. – Вперед!

Когда он начал протестовать, я положила руки ему на плечи и самым ровным голосом, каким только могла, проговорила:

– Поезжайте вперед, они отойдут.

Он нажал на педаль газа, и мужчины впереди нас тут же убрались с дороги.

Мы все были в шоке. Вернувшись в отель, я с облегчением увидела Ника. Один из наших египтян-дружинников отвел меня в сторону.

– Вы видели, что у одного мужчины с вашей стороны машины был нож? – спросил он. – Когда вы садились обратно, он потянулся за вами. Если бы мы не поймали его за руку, он вонзил бы нож вам в спину.

Я держала стакан воды и увидела, как задрожала моя рука.

– Спасибо Господу, они получили то, что хотели, – сказала я.

– Они не получили того, что хотели, – с улыбкой сказал немецкий репортер. – Мы не отдали им запись, а дали всего лишь пустую карту памяти.

Я была в ярости. В Александрии было всего два отеля, где жили иностранные журналисты: «Four seadons» и наш «Cecil». Причем у нас в отеле и так уже были проблемы с безопасностью, потому что здесь жила команда «Аль-Джазиры» и они снимали пятиминутные репортажи прямо со своего балкона. Когда разъяренные люди, с которыми мы столкнулись сегодня, увидят, что им подсунули пустую карту памяти, они найдут, где мы живем, и придут за нами.

Мы решили немедленно уехать. На следующий день мы с Ником отправились обратно в Каир. Ехать нам пришлось в сопровождении немецкой телевизионной команды: репортеры попросили нас не бросать их одних в Александрии. Когда им не хватило места, чтобы разместить оборудование в багажнике машины, мы даже предложили положить что-то из их вещей к нам.

Когда мы добрались до столицы, нас остановили на контрольно-пропускном пункте – таких тогда хватало на дорогах. На этом пункте верховодили мужчины в гражданской одежде, вооруженные ножами и дубинками. Узнать, работают ли они на правительство или еще на какую-то группировку, не представлялось никакой возможности.

Один из мужчин потребовал у нашего водителя документы и велел ему открыть багажник. По мере нашего приближения к Каиру Зет нервничал все сильнее. Я включала на телефоне арабские песни, чтобы хоть как-то его успокоить. Сидя в машине, я увидела, как мужчины с поста машут вслед уезжающим немцам. Они мчались в сторону Каира, не подумав даже отъехать в сторону и подождать нас, чтобы убедиться, что с нами все в порядке.

Когда мужчины открыли наш багажник и увидели большую сумку с торчащим из нее оранжевым микрофоном, они тут же завопили по-арабски:

– Эти люди – шпионы!

– Не волнуйтесь, мы не шпионы! – сказала я, пытаясь их успокоить. – Все в порядке!

У одного мужчины в руках был пистолет.

– Мы должны их убить, – сказал он. – Они шпионы.

– Мы всего лишь журналисты, – сказала я. – Все нормально!

Я не могла понять, что происходит, пока не вспомнила, что лежит у нас в багажнике: оборудование, принадлежащее немецкой телевизионной команде, в том числе спутниковая тарелка и камера. Итак, здесь была женщина арабского происхождения с немецким паспортом и высокий белокурый американец в машине со спутниковой тарелкой и камерой. Выглядело это не очень хорошо.

В машину сели два египтянина. Я подумала, что они проводят нас в наш отель. В попытке вызвать к себе расположение я предложила им шоколад и плитки мюсли, которые были у меня в сумке: «Вы же пытаетесь нам помочь, верно?» Они наградили меня странным взглядом, но батончики взяли.

Двое парней, сидя на заднем сиденье, указывали нашему водителю, куда ехать. Мы остановились около огороженной территории, которая, судя по вывеске, являлась лесозаготовительной компанией. Позже полицейские сказали нам, что их участок был сожжен демонстрантами. Это показывало, какой напряженной стала ситуация в Египте к тому времени. В Александрии мы видели полицейские участки с проломленными стенами, выбитыми окнами, разбитыми вдребезги компьютерами и валяющимися повсюду пачками бумаг.

Мужчины забрали сумку с камерой, принадлежащей телевизионной команде. Мне велели выйти из машины и следовать за ними, а Ник и водитель оставались в машине. Внутри я увидела мужчин в камуфляже и других – в гражданском и с оружием. По лестнице мы поднялись на крышу, где мужчина в костюме курил сигарету. Он назвал себя капитаном Эхабом и спросил о моем происхождении. Я рассказала, кто я такая, и объяснила, что камера принадлежит немецким телевизионным репортерам, которые ехали с нами. Им не хватило места в багажнике, и они попросили нас положить к себе часть их оборудования.

Казалось, Эхаб поверил мне. Он заглянул внутрь сумки и прощупал углы. Потом расстегнул карман, сунул туда руку и вытащил конверт. Я увидела, как лица мужчин, которые были с нами в машине, стали серьезными. На конверте стояло одно число: 10 000. Внутри Эхаб обнаружил десять тысяч долларов наличными.

Он поднес к губам рацию:

– Приведите американца наверх.

– Я мог бы поверить, что вы ничего общего с этим не имеете, – сказал он нам. – Но в наши дни кто же оставит десять тысяч долларов незнакомцам? Итак, у нас есть женщина арабского происхождения с немецким паспортом и американец в машине с камерой, спутниковой тарелкой и десятью тысячами долларов. Это выглядит подозрительно. Думаю, надо все проверить.

Он сказал, что должен передать нас военным, но разрешает нам оставить при себе телефоны. «Позвоните, кому только сможете», – сказал он. Первым человеком, которому мы позвонили, была женщина из американского посольства, которая уговаривала Эхаба отпустить нас. «Вы должны освободить этих людей, – сказала она. – Они журналисты из «Нью-Йорк таймс». Но проблема была не в Эхабе. Казалось, он бы хотел нам помочь, но это было не в его власти.

Он передал нас своему водителю, с которым мы приехали на военную базу. Мы почувствовали облегчение: военные были самой стабильной частью сегодняшнего египетского мира, и мы решили, что нас, скорее всего, освободят. Военные вели себя очень дружелюбно, пока неожиданно что-то не изменилось. Один из командиров вдруг словно начал оправдываться. «У меня за вас душа болит, – сказал он мне по-арабски. – Мне очень жаль». Они снова посадили нас в машину, и я еще сильнее встревожилась, когда мы снова поехали, на этот раз направляясь к разведывательному комплексу. По пути Ник дозвонился до Билла Келлера и других редакторов.

Но теперь телефонов у нас не было. Мы сидели на пластиковых стульях внутри здания, на котором не было вывески, волновались за наших близких и тряслись от страха из-за того, что с нами сделают эти люди из разведки. «Может, они нас здесь продержат несколько недель, – сказал наш водитель. – Может, будут нас пытать». Я порадовалась только тому, что он сказал это по-арабски и Ник ничего не понял. Я постаралась успокоить Зета, сказав, что мы не сделали ничего плохого и нас скоро выпустят, но и сама сильно волновалась.

Нас развели по разным комнатам, стены которых были обиты коричневой кожей, чтобы допросить по отдельности. Мне достался мужчина, которого другие называли «аль-Паша», что по-арабски означает «начальник».

Позже Ник рассказал мне, что человек, который его допрашивал, говорил на великолепном английском и рассказал, что жил во Флориде и Техасе. Между вопросами он отпускал шутки о телесериале «Друзья». Ник сообразил, что этот человек, которого мой коллега посчитал очень опасным, обучался приемам ведения допроса в Соединенных Штатах. В определенный момент он притворялся добрым, потом говорил:

– Мы друзья. Разве мы не друзья?

– Хорошо, если мы друзья, то могу я уйти? – спрашивал Ник. – Или по крайней мере взять одну из ваших сигарет?

– Возможно, если мне понравятся ответы на вопросы, – отвечал мужчина.

– Кто знает, может быть, он сотрудничает с ЦРУ в «Войне против террора», – позже сказала я Нику.

У «Мухабарата» была долгая история рабочих взаимоотношений с американскими разведывательными службами.

Моя комната для допросов была сумрачной. Весь свет давала лампа на столе человека, который вел допрос. Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся.

– Где мы находимся? – спросила я.

– Нигде.

Он спросил, когда и с какой целью мы приехали в Египет. Ему время нашего приезда показалось подозрительным:

– Вы приехали как раз перед началом всех этих событий. Зачем?

Вначале я пыталась скрыть от него реальную цель нашего путешествия. Когда мы ранее писали статьи для «Нью-Йорк таймс» о связях нацистского доктора в Каире, египтяне были не очень довольны. Позже мы узнали, что они допросили всех, с кем мы разговаривали, а некоторых наших источников даже отправили в тюрьму.

– Мы работаем над исторической книгой, – расплывчато ответила я.

– На какую тему?

Я подозревала, что он прекрасно знает, на какую.

– Об одном немце, который жил в Каире и здесь умер.

– А что такого особенного в этом человеке.

– Он был фашистом и скрывался в Каире.

Он что-то записал на лежащем перед ним листе бумаге и посмотрел на меня.

– Да, вы та самая женщина, которая утащила его чемодан с бумагами из Египта в Германию, – сказал он с саркастической улыбкой. – Это очень плохо отразилось на моей стране.

Я опустила глаза. Я тайком вывезла чемоданчик Ариберта Хейма из Каира в 2009 году, когда мы писали о нем нашу первую статью. Среди бумаг были свидетельства той жизни, которую он вел в Египте: личные письма, медицинские отчеты и другие документы.

– Почему вы задержали нас? – спросила я.

– У нас есть вопросы о том, кто вы такие и зачем сюда приехали.

В этот самый момент я услышала, как кого-то бьют в соседней комнате. Между его криками кто-то кричал: «Ты предатель, работающий с иностранцами!» Я вся сжалась, услышав эти слова. Ради нашего водителя-египтянина я должна была быть дипломатичной.

Человек, который меня допрашивал, заглянул в папку, которая лежала открытой на его столе, и что-то записал на листе бумаги. Закончив писать, он снова посмотрел на меня.

– У нас здесь не слишком часто бывают женщины, а такие красивые – еще реже.

Больше он ничего не сказал. Все было понятно.

Несколько недель назад я прошла тренировочный курс по безопасности для дипломатов, работников гуманитарных миссий и журналистов. Этот курс проводила немецкая армия. Нам сказали, что изнасилование является одним из методов сломать и унизить пленников. До того как мой дознаватель произнес эти слова, я старалась скрыть свой страх и нервозность. Но теперь я впервые поняла, что случиться может все, что угодно.

Он встал. «Я теперь должен идти, – сказал он. – Но другие о вас прекрасно позаботятся». На его лице снова промелькнула саркастическая улыбка.

Я осталась в комнате одна. Через несколько минут пришел мужчина, который сказал, что меня переводят в другое место. Желая выиграть время, я спросила, не могу ли воспользоваться туалетом. Он сказал, что туалет – по другую сторону коридора, и велел мне поторопиться. Другие мужчины, одетые в гражданское, стояли напротив комнаты для допросов. У одного их них в руках были наручники и повязка на глаза.

Туалет был очень грязным, но я решила, что лучше не быть слишком привередливой, потому что неизвестно, когда мне выпадет другой шанс. В зеркале над покрытой разводами раковине я увидела свое бледное лицо и покрасневшие глаза. Меня тревожило, что они разделили нас с Ником. «Что бы сейчас ни случилось, ты не позволишь им сломать себя, – подумала я. – Ты не сломаешься. Это твое тело, не твоя душа, Суад. Ты не сломаешься».

Я открыла дверь. Один из мужчин сказал, что они завяжут мне глаза и отведут в другое место.

– Я никуда не пойду без моего коллеги! – громко сказала я, надеясь, что Ник меня услышит.

– Нам нужно идти прямо сейчас, – сказал другой мужчина.

Я начала кричать:

– Меня зовут Суад Мехнет! Я журналистка! Я пойду только вместе с моим коллегой Николасом Кулишем!

Я хотела дать другим заключенным знать, что я здесь или была здесь. Если я умру или со мной что-то еще случится, я хотела быть уверенной, что кто-то знает мое имя.

Один мужчина начал нетерпеливо притопывать ногой:

– Прекратите орать, или нам придется прибегнуть к другим методам!

Дверь одной комнаты для допросов открылась, из нее вышел офицер.

– Что здесь происходит? – спросил он.

(Позже я узнала, что это была комната Ника, а офицер был тем самым болтливым мерзким знатоком английского.)

– Я не хочу уходить без моего коллеги, – сказала я.

– Вам придется пойти, – ответил офицер. – Комната нужна для следующего допроса. Ваш коллега скоро придет.

Они завязали мне глаза, и мы пошли. Я слышала шаги нескольких людей. Двое из них держали меня за локти, третий шел сзади, очень близко. Я услышала женский крик. Меня вели как раз в этом направлении. Я глубоко дышала, стараясь оставаться спокойной. «Они насилуют ее? Меня тоже сейчас изнасилуют?» Дверь открылась, и мы прошли мимо кричащей женщины. «Что бы ни случилось, это всего лишь твое тело», – снова повторила я себе. Один из мужчин тяжело дышал прямо мне в ухо. Я чувствовала его дыхание и на своей шее, как будто он говорил: «Ты следующая». Я приложила все усилия, чтобы не обращать на это внимания. «Не ломайся. Ты не сломаешься».

Мы шли дальше, пока не открылась дверь и я не оказалась внутри какого-то помещения. Тут повязку с глаз сняли. Я стояла в маленькой пустой комнате с белыми стенами и шестью оранжевыми пластиковыми стульями. Плиточный пол был серым от грязи. Большое мутное окно давало свет, но слабый, потому что уже наступила ночь. В комнате было очень холодно. Через несколько минут привели Ника и Зета.

– Они тебя били? – спросили мы с Ником у Зета, как только мы остались одни.

– Нет, я в порядке, – ответил он.

Значит, не его крики я слышала во время допроса. Водитель сказал, что его допрашивали, но он сказал, что был только водителем и не очень-то много знал о том, что мы делали.

Мы сравнили свои впечатления от допросов и выяснили, что вопросы были достаточно обыденными. Они спрашивали Зета, как долго он работает на нас, кто его нанял, где мы были и с кем встречались. Ника спрашивали, почему он приехал в Египет, на кого работает и почему мы решили приехать именно в это время. Во время разговора ситуация начала понемногу проясняться. Кажется, наши тюремщики решили, что мы с Ником были частью какого-то заговора против Египта или кому-то было на руку, чтобы все выглядело таким образом. В это самое время службы безопасности Египта обвиняли американские и европейские неправительственные организации и политические группы в организации протестов, поэтому тот факт, что мы с Ником приехали до начала демонстраций, а также оборудование и деньги, которые нашли в машине, могли указывать на то, что мы участвовали в режиссуре протестного движения. На мне уже и так была черная метка из-за похищения чемоданчика фашистского доктора. В то время некоторые египетские средства массовой информации задавали вопрос, не являюсь ли я шпионкой, которая рассказала историю Хейма, чтобы навредить репутации Египта. Звучало это как полное сумасшествие, но, если исходить из того, что мы знали о том, как мыслит и действует египетское правительство, все это имело некий смысл, пусть и извращенный.

Вначале общение с нашими охранниками было достаточно корректным: один очень приятный офицер разведки принес каждому из нас по бутылочке пепси и по упаковке «Орео», сказав: «Посмотрю, что мне удастся еще для вас сделать». Позже он вернулся, сел рядом со мной и сказал, что очень любит Марокко. Мы разговорились, и выяснилось, что он служил в египетском посольстве в Рабате.

– Как вы умудрились попасть в такое положение? – спросил он меня.

– Это вы, ребята, поставили нас в такое положение. Мы не сделали ничего противозаконного.

Он нагнулся к моему уху и прошептал:

– Вы должны благодарить Бога, что в конце концов оказались здесь. Мы знаем вас. Мы знаем, кто вы такая. В других местах на вас смотрели бы просто как на женщину, понимаете?

Я умоляла их освободить нас, сказала, что неважно себя чувствую. Они прислали доктора с тонометром для измерения давления. Я вспомнила, как бывшие заключенные рассказывали, что, прежде чем использовать электрошок, их тюремщики приводили врача, для того чтобы он осмотрел пленников и сделал заключение, какие пытки они могут выдержать.

– Это вас нужно осмотреть? – спросил врач с улыбкой.

– Нет-нет, думаю, что все в порядке, – ответила я.

Мы постоянно просили позволить нам связаться с нашими посольствами или с редакцией «Нью-Йорк таймс», но нам велели ждать. Через некоторое время к нам вошли мужчины, которых мы уже видели раньше.

– Мы знаем, что вы просто журналисты, – сказал один из них, – но не можем освободить вас, потому что на улице уже темно и очень опасно.

– Просто отдайте нам телефоны, мы позвоним в посольство Соединенных Штатов, – сказала я.

Наши тюремщики отказались.

В комнате стоял смертельный холод, а спать на твердых пластиковых стульях было чрезвычайно неудобно. Я лежала и думала о своей жизни, обо всем, что пошло не так, и обо всем, что я хотела сделать. Может быть, мы никогда не выйдем отсюда. Может быть, мы умрем здесь.

Есть поговорка о том, что у стен есть уши. В таких комнатах у стен есть еще и голоса – они принадлежали другим заключенным. Во время долгой ночи я изучала нацарапанные по-арабски надписи на стенах. «Аллах, прошу тебя, освободи меня от моей боли», – гласила одна из них. «Ахмад, 4.5.2010», – было написано на другой стене.

Я подумала о том, не написать ли мне свое имя. По крайней мере, другие люди, может быть, узнают о том, что мы – и я – были здесь. «Кто знает, что они с нами сделают», – сказал мне, весь дрожа, Зет. Я спросила, не от страха ли это, но он сказал, что замерз.

Время от времени до нас доносились звуки ударов и крики после каждого из них. Кто-то – вероятно, офицер – кричал по-арабски, перекрывая глухие звуки и следовавшие за ними крики: «Ты разговаривал с журналистами?! Ты говорил что-то плохое о нашей стране?!» Другой голос отвечал тоже по-арабски, умоляя пощадить его: «Вы совершаете грех! Вы совершаете грех!»

Часы тянулись, и бессилие и неопределенность становились невыносимыми. Я не представляла, как кто-то мог прожить в таком аду недели, месяцы и даже годы. Мы слышали рассказы тех, кто вышел протестовать на улицы, видели сгоревшие полицейские участки и парня из «Братьев-мусульман», чудом оставшегося в живых после того, как тюрьму, в которой он находился, подожгли. Что будет, если толпа бросит огонь в здание разведслужбы, где мы сидели? Мы вполне можем сгореть заживо или задохнуться в дыму.

Я посмотрела на Ника и Зета. Мы все молчали, словно уйдя глубоко в себя. В комнате царил страх, он овладел нами троими. Я подумала обо всем том, что хранилось в памяти моих девайсов. По крайней мере, они не доберутся до списка контактов в моем телефоне, потому что я поставила специальный код допуска, чтобы защитить информацию. Потом я вспомнила кое-что еще.

– Дерьмо! – вырвалось у меня.

Ник поднял голову:

– Что случилось?

Я объяснила, что они забрали мой Киндл, а там у меня было несколько книг.

– И что? У тебя, наверное, было что-нибудь про «Аль-Каиду» и Талибан, но с этим все нормально: ты же журналистка.

Но я думала совсем о другом. Подруга мне прислала книгу, которая должна была помочь одиноким женщинам лучше понимать мужчин. Я только что начала читать ее. Я сказала Нику, как она называется: «Почему мужчинам нравятся суки: От мямли до девушки мечты – руководство для женщины о том, как добиться своего в отношениях».

Ник расхохотался. Я перевела заглавие нашему водителю, и он тоже начал смеяться. Я была так рада, что хотя бы на несколько секунд страх отступил. Но очень скоро мы снова услышали крики людей.

Наутро появился новый офицер. Он сказал, что его зовут Марван. Кажется, он на нас злился, потому что он заявил, что у него и так хватает проблем, потому что «арестованы тысячи людей – так же как и вы». Он велел нам подойти к двери и выглянуть. На полу коридора сидели более двадцати человек, у большинства из них были повязки на глазах, а руки закованы в наручники. Некоторые из них были белыми. «Мы могли бы обращаться с вами намного хуже», – заявил Марван.

Почти через двадцать четыре часа после нашего ареста Марван сказал, что нас действительно вскоре освободят. Мы с Ником решили, что не уйдем без Зета. Нам ответили, что его мы забрать не можем. Мы сказали, что должны это сделать. Они ответили, что египтяне проходят по другой процедуре. Но я знала, что бросить Зета мы не можем.

– Я выброшусь из окна, – сказал мне Зет по-арабски. – А то они запытают меня до смерти, а потом сожгут тело в какой-нибудь общей могиле.

Он заплакал.

– Он египтянин, он должен остаться, – заявил Марван мне.

– Марван, для меня жизнь египтянина точно так же ценна, как жизнь американца или немца, – сказала я. – И я думаю, что вам как египтянину будет приятно это слышать.

Он ответил, что я сошла с ума:

– Вы должны думать о себе, понимаете вы это?

Теперь в его голосе слышалась злоба.

В этот момент нас с Ником посетила новая идея. Мы собрали все наши вещи – все то, что было у нас в багажнике, – и вручили их Зету. Сумки свисали с его плеч, а в руках он держал чемоданы. Выглядел водитель так, как будто сейчас сломается под этим весом.

– Он не может уйти! – повторил Марван.

– Тогда тащите сумки сами! – ответил Ник.

Марван смотрел на нас, не веря своим ушам.

– Ну, если вы не можете нести вещи, тогда отпустите его с нами, – заявила я. – А вы повезете нас в отель? Кто-то же должен нас отвезти!

На лице Марвана злость сменилась отвращением, как будто эти дела были ниже его достоинства.

– Прекрасно, – пробормотал он.

Он признался нам, что смертельно устал. Они арестовали слишком много людей. Он и его люди просто разрывались на части.

Вскоре пришли какие-то люди, чтобы освободить нас – всех троих. Они сказали, что отвезут нас в отель в центре Каира, где остановились наши коллеги. Нас вывели из комнаты, но нам пришлось ждать в коридоре, пока в здание проведут несколько человек, головы которых были замотаны пиджаками. Марван и мужчина, который сказал мне, что обожает Марокко, ждали нас в дверях, как будто хотели попрощаться.

Мужчина со злым взглядом, который допрашивал Ника, вернул нам телефоны и остальные вещи, в том числе и мой Киндл.

– Мне хотелось бы, чтобы вы знали одну вещь, – сказал он Нику. – Мы по-прежнему все контролируем.

Ник улыбнулся:

– Если выйти на улицу, то на это совсем не похоже.

– Нет, это просто шоу. В реальности мы по-прежнему у власти.

Я повернулась к Марвану и дружелюбному поклоннику Марокко.

– Мы же возвращаемся в отель, верно?

Они опустили глаза и ничего не ответили. Мужчина со злобным взглядом сказал Нику, что мы должны подписать бумагу о том, что, покидая здание разведки, находились в добром здравии.

– Мы не будем делать этого, пока не доберемся до отеля, – возразила я.

Мужчина продолжал настаивать. В конце концов, нас вывели наружу и передали другой группе охранников. Мы ликовали, пока я не спросила одного из них, действительно ли мы отправляемся в отель.

Мужчина, одетый в гражданскую одежду, скрывающую бронежилет и автоматическую винтовку, сказал мне, что это не так.

– А куда же вы нас повезете?

– Вам этого знать не надо.

Они посадили нас в нашу машину. Еще один охранник, тоже вооруженный автоматической винтовкой, сказал:

– Нагните головы. Смотрите вниз и не разговаривайте. Если поднимете голову, увидите кое-что, чего бы вам совсем не хотелось видеть.

Так они нас оставили минут на десять. Мы слышали щелчки предохранителей и скрежет отматываемой липкой ленты – видимо, для наших глаз и ртов.

– Они убьют нас, во имя Аллаха, они нас убьют, – начал шептать Зет.

Казалось, он плакал.

– Я не могу оставаться в этой машине, надо бежать!

Я испугалась, что он откроет дверь и даст им повод избить его.

– Нет, – прошептала я по-арабски. – Сиди спокойно. Сиди спокойно!

Какой-то мужчина просунул голову в окно со стороны водителя.

– Что вы делали на площади Тахрир? – спросил он нашего водителя.

Зет ответил, что мы там не были.

– Так ты предатель своей страны?

– Он просто водитель, которого мы наняли, и мы не ездили на площадь Тахрир! – воскликнула я по-арабски.

Я видела, что Зет очень нервничает, он начал плакать. Он сказал, что не может больше этого выносить. Он вцепился в руль и начал повторять шахаду. «Это все, они нас убьют», – сказал он.

Я не хотела раздражать охранников разговорами, поэтому только тихо шептала, чтобы успокоить Зета. Пока я сидела, наклонив голову, я успела включить телефон и оставить сообщение в Facebook, чтобы люди узнали, что нас все еще держат в заключении. Я попросила друзей связаться со всеми, кто мог бы хоть как-то помочь нам.

Дознаватель подошел к окну с моей стороны, за ним последовали двое мужчин, которые нацеливали пистолеты в мою голову. Он несколько раз спросил, не марокканка ли я. Я настаивала на том, что я гражданка Германии, и продолжала повторять, что мы журналисты «Нью-Йорк таймс». Дознаватель держал телефон около своего рта и сказал в него про Ника:

– Он американец. Вы слышите? Поняли, что я говорю?

– Вы приехали сюда, чтобы выставить нашу страну в дурном свете, – сказал он мне.

– Мы приехали сюда, чтобы говорить правду, – ответила я. – Мы профессиональные журналисты из «Нью-Йорк таймс», и у нас есть все, чтобы это подтвердить.

Я вспомнила нацарапанные на стене имена и пожалела, что не добавила к ним свое. Позже Ник и водитель сказали мне, что во время всего этого допроса в машине голос у меня был сильным и спокойным. Хотя тот, кто вел допрос, временами срывался на крик, мне как-то удавалось контролировать свои эмоции.

– Послушайте, даже если вы нас убьете, останется еще много других людей, которые расскажут и эту историю, – сказала я ему. – Даже если мы исчезнем, всем вам не удастся заткнуть рот.

Было очевидно, что дознаватель передает мои ответы кому-то еще. Он наклонялся к окну и говорил со мной, потом отходил и говорил по рации, потом возвращался и задавал еще один вопрос.

– Почему вы приехали именно в это время, перед тем, как начались проблемы? – спросил он.

Тут я услышала свой внутренний голос – пришла пора попрощаться с этим миром. Пора было сказать последние слова родителям и бабушке в Марокко, которая в детстве учила меня: «Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммед пророк его». Я услышала, как шепчу эти слова. Это был конец. Я ощутила странное спокойствие. Перед моими глазами, как сцены из кинофильма, побежали воспоминания из детства, мои друзья и родные. «Что останется после тебя?» – задала я себе вопрос. Ответ меня огорчил. Я сделала кое-какую работу, которой могла гордиться, но личного у меня ничего не было – ни детей, ни партнера. «Кто о тебе будет плакать?» – подумала я.

Задняя дверца машины открылась, и рядом с Ником сел мужчина. Затем в тесном пространстве загромыхал голос:

– Сейчас мы отвезем вас в другое место. Водитель, ты можешь поднять голову. Следуй за вон той машиной. Вы, двое, голов не поднимайте и не двигайтесь. Мистер Мухаммад поедет с вами.

Зет посмотрел на машину впереди нас и поехал за ней.

– Они везут нас в пустыню, – прошептал он.

Мистер Мухаммад разговаривал по рации. Потом он снова начал меня допрашивать. Горло у меня совсем пересохло, и я едва могла говорить, но отвечала на вопросы, которые сыпались один за другим. Продолжалось это минут двадцать, но мне казалось, что гораздо дольше.

В конце концов, мистер Мухаммад велел водителю остановиться и ждать. Он вышел из машины. Я все еще сидела, нагнув голову. «Это конец», – шептал Зет по-арабски. И тут мистер Мухаммад заговорил с нами через водительское окно:

– Вы свободны. Да будет с вами Аллах!

Я подняла голову и посмотрела в его лицо. У него были зеленые глаза, и смотрел он как-то дружелюбно.

– Что? – хрипло переспросила я. – Что вы сказали?

– Вы можете идти. Идите с миром, – он ушел.

Мы были где-то в Каире, на какой-то улице, где тесно стояли дома и магазинчики. День перешагнул за полдень. Мы оставили машину и взяли такси до отеля. Сев в автомобиль, мы, все трое, обнялись. Водитель удивленно смотрел на нас в зеркало заднего вида. Я сказала ему, что мы родственники, встретившиеся после долгой разлуки.

Я позвонила родителям, чтобы сказать, что со мной все в порядке, но в действительности это было не так. Мы все вели себя нормально, но нормального ничего вокруг не было. Мы сняли для нашего водителя комнату в отеле и снабдили его деньгами. Больше суток мы практически ничего не ели, кроме маленького пакетика «Орео», поэтому спустились в ресторан отеля. Только я успела заказать спагетти, как у меня зазвонил телефон.

– Суад, послушай, не говори мне, где ты находишься, – услышала я голос одного коллеги-журналиста из Каира. – Разведка обзванивает отели в Каире и спрашивает, не остановились ли у них вы с коллегой. На вашем месте я бы улепетывал так быстро, как только мог бы. И направился бы в безопасное место.

Мы бросили нетронутые блюда и позвонили в немецкое посольство. Оттуда за нами прислали машину.

Мы с Ником уехали из Египта на следующий день, удостоверившись, что Зет в безопасности. Заботы о нем взяли «Нью-Йорк таймс» и немецкое телевидение. Они зарегистрировали нашего водителя в отеле под фальшивым именем.

Через три дня после возвращения в Германию я получила электронное письмо с незнакомого адреса.

«Это Марван, мы встречались в Египте. Я бы хотел узнать, все ли с вами в порядке, и дать вам знать, что вы произвели на меня громадное впечатление. Могли бы мы стать друзьями в Facebook? Я бы хотел узнать вас получше».

Это был Марван, мой тюремщик.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы оправиться от стресса и травмы. Я часто с криками просыпалась посреди ночи вся в поту. Мне пришлось признать, что, несмотря на то что физически со мной ничего не случилось, душа у меня не на месте. Я боялась и не хотела бояться. Если я буду чувствовать страх, значит, мои тюремщики победили.

Я взяла отпуск и провела неделю в Марокко. Друг рассказал мне о маленьком отеле на вершине горы, за пределами Марракеша. Мне показалось, что это место как раз для меня. Мне нужно было побыть одной; мне нужно было излечиться.

Когда Абделила, который всегда возил меня в Марокко, забрал меня из аэропорта в Касабланке, чтобы отвезти в Имлиль, я молча села на заднее сиденье. Обычно по дороге мы смеялись и болтали, но в этот раз оба не разговаривали. Я надела солнечные очки и смотрела в окно.

Пока мы ехали, я размышляла о том, что произошло, и о том, что будет дальше. Ник очень поддерживал меня. Нам обоим приходилось иметь дело с тем, что нам пришлось пережить, и мы не закончили расследование для нашей книги. Нужно ли нам возвращаться в Египет? Стоит ли оно такого риска?

Я подумала о том, что может произойти на Ближнем Востоке и даже в Марокко. Все эти неожиданно начавшиеся протесты, все эти демонстранты, которые хотели так много разного и имели такие завышенные ожидания. В Египте некоторые требовали больше прав, другие говорили, что хотят работу получше, третьи – лучшего медицинского обслуживания. Я даже встречала группу, которая утверждала, что хотела бы такого руководителя, как ливийский президент Муаммар Каддафи или бывшего президента Египта Гамаля Абделя Насера, потому что они были «сильными лидерами».

Также я задавалась вопросом, почему все эти восстания стали называться «Арабской весной». Кто выбрал такое оптимистичное название. В мыслях я возвращалась к коптам в Александрии и к тому, как один из наших источников шепотом рассказывал о своих страхах, что «Братья-мусульмане» придут к власти. Он сказал, что мы не понимаем, как они опасны, особенно для таких меньшинств, как египетские христиане. Мы так и не написали его историю, потому что попали под арест.

Я уже знала, что иногда демократия не так уж хороша для меньшинств. Для школьных уроков истории и моих исследований для книги о фашисте я читала, как Гитлер и его партия пришли к власти с помощью победы на выборах и политических союзов. Почему люди думают, что голосование как-то защитит их от тоталитаризма?

До отеля на вершине горы можно было добраться только пешком или верхом на муле. Я слишком устала, чтобы идти, и взяла мула. Странно, что хотя в данный момент я не очень верила в людей, я доверила свою жизнь этой зверюге, которая везла меня мимо шатких камней на краю пропасти.

Люди, управляющие отелем, поинтересовались, что бы я хотела на обед и на ужин. Кроме меня у них была только одна семейная пара из Франции. В комнате был стул, маленький стол и кровать с парой одеял – в горах ночью очень холодно. Еще была ванная комната и балкон, откуда открывался потрясающий вид. Далекая гора была покрыта снегом и льдом, а ближайшие пики были коричневыми, каменистыми. Можно было разглядеть дома деревушки у подножия горы. Воздух был чист и пах древесным дымом. Я слышала карканье ворон, а не шум автомобилей.

Два дня я выходила из своей комнаты только для того, чтобы в одиночестве посидеть на террасе отеля, откуда тоже открывался чудесный вид на окрестности. Я смотрела в небо, попивая чашку за чашкой сладкий мятный традиционный марокканский чай.

Хотя я и взяла с собой Киндл, я не включала его с того времени, как нас освободили из заключения в Египте. Теперь мне захотелось почитать какую-нибудь книгу из тех, которые были в его памяти. Я зарядила батарею и включила прибор. И тут я заметила что-то странное. Киндл утверждал, что я добралась почти до конца «Почему мужчины любят сук» – книги, о которой я говорила Нику, – хотя я только начала ее читать, когда парни из разведки забрали мои вещи.

Прямо на террасе я начала смеяться так же сильно, как раньше плакала. Я представила себе наших дознавателей, которые всю ночь читали книгу, возможно, надеясь найти в ней какие-нибудь смачные истории, а в итоге обнаружили, что это просто советы одиноким женщинам.

Мы с Ником вернулись в Каир весной того же года, через два месяца после отставки президента Мубарака. На стойке иммиграционного контроля долго изучали мой паспорт, но в конце концов въезд в страну разрешили.

Приехав в дом друзей, где я остановилась, я получила электронное письмо от Марвана: «Здравствуйте, как ваши дела? Я тоже в Каире». Не отслеживал ли он мои передвижения? Не пытался ли запугать меня? Не надеялся ли, что я уеду?

Мне не хотелось всю оставшуюся поездку терзаться этими вопросами. Я решилась на отчаянный шаг.

Один мой европейский источник назвал мне имя координатора служб безопасности и разведки в Министерстве иностранных дел Египта. Он был одним из тех людей, которые, по всей вероятности, контролировали все спецслужбы страны. Я решила нанести ему визит.

Попав в кабинет этого человека, я сказала, что, как он уже знает, мы с коллегой пережили в Египте чрезвычайно неприятный опыт. «Мы вернулись, потому что должны закончить наше расследование для книги, – сказала я. – Мы ничего не скрываем. Все знают, что мы журналисты, и все понимают, что мы здесь в последний раз».

Он кивнул и спросил, не хочу ли я закурить. Я отказалась, но разрешила курить ему. Он зажег сигарету. Я рассказала, что получила письмо от своего бывшего тюремщика и хотела бы услышать его мнение о том, что все это значит. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Может быть, он просто дает вам знать, что они с друзьями хотят убедиться, что вы в безопасности, – сказал он.

– А я здесь в безопасности? Мы с коллегой в безопасности или ваши спецслужбы снова накинутся на нас?

Он докурил сигарету и смял окурок в пепельнице.

– На свете не слишком много людей, у которых хватило бы пороху прийти сюда, ко мне, после того, что с вами случилось.

Он встал и извинился, сказав, что ему надо позвонить.

Через несколько минут он вернулся.

– Вам всегда рады в Египте, мисс Суад. Вот номер моего мобильного телефона. Если у вас возникнут какие-то проблемы, звоните мне.

Следующие несколько недель мы с Ником работали. Мы закончили исследования для нашей книги без всяких вмешательств служб безопасности. О Марване я больше никогда не слышала.

Глава 10

Это не арабская весна. Германия и Тунис, 2011 год

Как и весь мир, первую половину 2011 года я провела, наблюдая, как взрывается Ближний Восток. В январе, через месяц после того, как тунисский продавец фруктов Тарек аль-Тайеб Мохаммед Буазизи превратил себя в живой факел, породив этим волну протестов по всей стране, тунисский президент Зин эль-Абидин бен Али, который провел на своем посту двадцать три года, подал в отставку. В феврале, вскоре после того, как мы с Ником уехали из Египта, президент Хосни Мубарак после тридцати лет правления сложил с себя полномочия. В Ливии Муаммар Каддафи сошелся с мощной вооруженной оппозицией в конфликте, который вскоре разорвет страну на части. А в Сирии началось движение по свержению Башара аль-Ассада. Международное сообщество оказывало поддержку группам повстанцев, и весь регион просто заполонило оружие.

В начале я разделяла всеобщий оптимизм по поводу демонстрантов, которые прежде всего хотели сказать: «Мы хотим изменений в нашей стране, и именно поэтому мы протестуем». Я понимала их гнев и желание привлечь как можно больше людей, чтобы их слова были услышаны. Многие десятилетия лидеры этих стран выступали против монархии, объявляя свои государства демократическими республиками. Но хотя технически они такими и являлись, в действительности вся власть принадлежала маленьким группкам элиты. Друзья семьи президента становились все богаче и богаче, а остальные люди – все беднее и беднее. С таким же успехом эти страны могли называться королевствами. Более того, многие арабские лидеры недооценивали значение социальных сетей в своих странах. Они делали все, что могли, чтобы контролировать местную прессу, но все растущая доступность Интернета давала людям другие источники информации и способы взаимодействия.

Тем не менее, когда революции разгорелись, я все больше и больше волновалась из-за того, как «Арабская весна» освещалась в международной прессе, и того, что западные лидеры о ней говорили. Кажется, люди считали, что страны Ближнего Востока в одну ночь превратятся в открытые демократические государства в западном стиле. Во многих случаях протестующие заявляли, что они хотят именно этого. Но воплощение таких изменений на практике требовало сложных проектов протяженностью на несколько десятилетий, и об этих проектах, кажется, никто и не говорил. Я чувствовала, что многие на Западе – так же как и некоторые люди в арабском мире – надеются, что все свершится как по мановению волшебной палочки.

Однажды в конце зимы или начале весны я получила срочное сообщение от берлинского имама, с которым познакомилась пару лет назад: «Салям, Суад, вы можете мне объяснить, что происходит? Это очень важно».

– Я вижу, что все больше и больше молодых людей из моей общины говорят, что они уедут и присоединятся к джихаду, – сказал имам, когда я связалась с ним.

– А что в этом нового?

Больше десяти лет назад устойчивый поток молодых мусульман отправлялся на войну в Афганистан и на территории племен в Пакистане, повторяя путь угонщиков 11 сентября.

– Они не планируют ехать в Афганистан или Пакистан, они говорят о Ливии или Сирии, – ответил он.

– Но с кем они хотят сражаться? – спросила я. – К какому джихаду присоединятся?

– Не знаю, но есть человек, с которым вам надо встретиться. Мы зовем его Абу Малик. Думаю, его настоящее имя – Денис, но люди знают его как рэпера Десо Дог.

Моя первая встреча с Абу Маликом состоялась в мечети недалеко от центра Берлина. Таксист высадил меня напротив старого серого здания, которое когда-то было фабрикой. Как и большинство мечетей в Европе, снаружи она не производила особого впечатления. В таких местах мусульмане собираются вместе и учреждают свое объединение, которое в Германии называется верейн. Здание, которое они арендуют или покупают, становится официальной штаб-квартирой группы, и часть его они могут переделать под комнаты для молитв. Такие здания в Германии называют «мечетями на заднем дворе». Обычно они находятся не в самых лучших районах, как это было и в Гамбурге, где мечеть аль-Кудс находилась в квартале красных фонарей. Некоторые мусульмане, особенно молодые, говорили мне, что они ощущают: в Европе мечети могут находиться только там, куда другие граждане не хотят ходить. Это не оказывало положительного эффекта на отношения между мусульманскими общинами и остальным европейским обществом.

Система, которая позволяет любому учредить объединение, чтобы снять или купить здание, которое потом можно переделать под мечеть, сама по себе может оказаться рискованной. В таких заведениях я встречала «имамов», которые больше говорили о политике, а не о религии. Более того, когда я спрашивала, где они получили исламское образование, некоторые уходили от ответа, а другие отвечали, что в Саудовской Аравии или где-то еще. Были и такие, которые были самыми старшими в общине или единственными, кто говорил на классическом арабском. Некоторые из этих имамов приезжали из других стран, и за ними оттуда присматривали. В турецком сообществе Германии многие мечети принадлежат организации, называющейся Турецко-исламский союз по религиозным делам. Турецкая правящая партия – Партия справедливости и развития – действует через этот союз, влияя на то, что изучают в этих мечетях, начиная с религии и заканчивая политическими предпочтениями.

С тем имамом из Берлина, которого я знала, все было по-другому. Он был молод, но изучал ислам в Европе и на Ближнем Востоке. Он вырос в Германии и знал, о чем говорит.

– Он в своем кабинете, – сказал имам, когда я вошла. – Возможно, сразу он вам и не скажет, что у него на уме, но когда начнет доверять, может быть, скажет все.

Когда я вошла, мужчина, сидящий в кабинете, встал.

– Ас’салям алейкум, – сказал он.

В глаза мне сразу бросились его руки, покрытые татуировками. Он заметил, куда я смотрю, и ответил, что это следы тех дней, когда он вел жизнь неверного.

– Вы имеете в виду, когда вы были рэпером?

На правой руке у него красовалась надпись «STR8», на левой – «Thug». Он улыбнулся, показав белые зубы.

– Можно сказать я был, как люди говорят, «плохим мальчиком», – сказал рэпер.

Он посмотрел на свои татуировки и добавил:

– Аллах сотрет их с моей кожи.

Я спросила, как он стал мусульманином.

– Я был мусульманином с самого начала, – ответил он. – Но я потерял правильный путь, пока Аллах вновь не направил меня на него.

Хотя теперь он звался Абу Малик, от рождения бывший рэпер носил имя Денис Мамаду Герхард Кусперт. Он рассказал, что родился в Берлине. Мать его была немкой и растила его вместе с отчимом, бывшим солдатом американской армии.

– Мой настоящий отец из Ганы, – объяснил Кусперт. – Он бросил нас, когда я был еще младенцем. Я и понятия не имел, что американец на самом деле приходится мне отчимом, пока мне не сказала бабушка.

Отчим был строг с Денисом и его братом.

– Мы постоянно дрались, а еще я начал делать разные дерьмовые вещи.

– Какие дерьмовые вещи?

Он улыбнулся, снова показав зубы.

– Ну, такое дерьмо, которое кончается тем, что ты оказываешься в берлинской банде, участвуешь в уличных драках, тут и там попадаются наркотики, ну и далее в таком роде.

В конце концов, мать и отчим решили отправить сына в учреждение для детей с нарушением поведения, попавших в банды или имевших проблемы с законом.

– Это было даже забавно. Я уже был плохим, а они послали меня в место, где были дети еще хуже меня. – Кусперт рассмеялся. – Поэтому я научился еще кое-чему.

Я спросила, откуда взялась вся эта его злость, когда он был ребенком.

– Вы знаете, каково расти, когда ты единственный ребенок с темной кожей в районе и в школе? Я вырос с расизмом.

Я ничего не ответила.

Он помолчал, потом спросил, не хочу ли я чая или кофе. Я подумала, что он пытается сменить тему, и решила надавить на него.

– Ну и каково вам было расти здесь?

– Было очень трудно, – ответил он.

Некоторые учителя звали мальчика «негром» и третировали его и его друзей-мусульман.

Это напомнило мне о том, как я сама ходила в детский сад, где воспитательница все время указывала, что отрицательные персонажи в сказках «такие же темноволосые, как ты», и о том, как другим детям с Клеттенбергштрассе не разрешали с нами играть, потому что мы были детьми приезжих рабочих, которые не дотягивали до их «стандартов», или потому, что моя старшая сестра была инвалидом.

Я почувствовала боль в его голосе, когда он рассказывал об этом, – знакомое ощущение того, как трудно быть аутсайдером. Кусперт рассказал мне, что он начал все больше интересоваться политикой и тем, что происходит в мире, – и это стремление тоже было мне знакомо. «Возможно, из-за того, что мне пришлось пережить в детстве, я всегда чувствовал, что должен поддержать тех, кто слаб, жертв несправедливости». Я часто слышала этот аргумент от членов террористических организаций. Проблема состоит только в том, что если зайти слишком далеко, то «поддержка жертв несправедливости» легко превращается в угнетение всех остальных.

Именно поэтому Кусперт отправился на улицы – протестовать против всего, что он считал «несправедливым», а именно – против американской внешней политики во время первой войны в Персидском заливе в начале девяностых годов. Он вырос в крупной общине мусульман-иммигрантов в Берлине, где поддерживали борьбу палестинцев и разные другие «левые» направления. Многие его соседи воспринимали Америку как величайшее зло. Он сказал, что подростком даже сжег американский флаг.

Кусперт рассказал, что еще в детстве начал заниматься тайским боксом, тхэквондо и бразильским джиу-джитсу. Позже немецкие социальные работники послали его работать на ферму в Намибии, где пытались вернуть малолетних правонарушителей на путь истинный. Это место должно было отвратить их от агрессии и показать, как хорошо вернуться домой. Кусперт сказал, что это было как пойти в армию. Они должны были вставать на рассвете, работать на ферме, где выращивали овощи и фрукты, а также домашний скот. Это была жестко организованная система с суровой дисциплиной, но при этом Кусперт впервые оказался среди других людей с темной кожей. Ему понравились те несколько недель, которые он провел на ферме, но его поведение и взгляды на мир не особенно изменились.

В девяностые он нашел другой выход для своей злости, став рэпером под именем Десо Дог. «Десо» было сокращением от «Devil’s Son». Кусперт ощущал, что с помощью музыки он сумеет дотянуться до сотен и тысяч молодых людей, выставить напоказ свои политические недовольства и откровенно говорить о социальных проблемах. Он читал рэп о своем пребывании в учреждении для малолетних правонарушителей, о расизме и иногда о религии. В 2003 году, когда Соединенные Штаты приготовились к вторжению в Ирак, Кусперт и его отчим не прекращали политические споры.

– Вы делали все это, чтобы позлить своего отчима, или потому, что действительно верили, что Саддам Хусейн ни в чем не виновен? – спросила я.

Он помолчал несколько секунд.

– Думаю, я хотел разозлить отчима, но я также был против американского империализма. Они всегда думают, что могут решать, как будут жить в других странах, и мне это не нравится.

– Но, насколько я помню, страны Персидского залива поддержали вторжение Соединенных Штатов в 2003 году, потому что в 1990-м армия Саддама Хусейна вошла в Кувейт. Или по крайней мере они не возражали против вторжения.

Он улыбнулся.

– Да, конечно, вы правы. Но все эти правители у Америки в кармане. Они все предатели и, если Аллах того пожелает, скоро исчезнут.

Музыкальная карьера у Кусперта шла хорошо. В 2006 году он гастролировал вместе с американским рэпером DMX. Самая известная песня Кусперта, начинающая со слов «Добро пожаловать в мой мир, полный ненависти и крови», в 2010 году была включена в немецкий фильм «Гражданская смелость». В ролике Кусперт показан во время традиционного омовения, которое мусульмане совершают перед молитвой.

Его популярность росла, и у Кусперта появились фанаты. Если бы он продолжал свою музыкальную карьеру, то стал бы таким же известным, как Бушидо, наполовину немец, наполовину тунисец, рэпер, который взлетел к славе примерно в то же время и закончил тем, что собирал стадионы и зарабатывал миллионы. Но после серьезной автомобильной аварии в 2010 году Кусперт, по его словам, почувствовал, что он зазря прожигает свою жизнь ради славы и признания. Он начал беспокоиться и стал выяснять правду о своем происхождении. Его биологический отец был мусульманином, но Кусперта не воспитывали в вере. Теперь он начал изучать ислам и со временем проникся мыслью о том, что Аллах позволил ему выжить в автомобильной аварии, чтобы найти новый путь в жизни.

Он перестал читать рэп. Теперь он считал эту музыку харам – запрещенной. Вместо этого он начал петь исламские песни – нашиды, часто используемые в качестве саундтреков к видеороликам, которые снимают ИГИЛ и другие группы джихадистов. Его внимание привлекла борьба против Соединенных Штатов и Запада. Кусперт рассказал, что вышел на контакт с Талибаном и принес клятву верности Мулле Омару. Он начал следовать учению таких священников, как Анвар аль-Авлаки – родившийся в Америке харизматичный вдохновитель молодого поколения джихадистов, погибший в результате бомбардировки беспилотника США в сентябре 2011 года после вступления в «Аль-Каиду» в Йемене. Также Кусперт слушал речи Усамы бен Ладена, которого считал не террористом, а кем-то вроде Робин Гуда – человеком, оставившим комфортабельную жизнь, чтобы помочь тем, кому повезло меньше. Когда бен Ладен был уничтожен американским подразделением специального назначения ВМС США в мае 2011 года, Кусперт, по его словам, был счастлив, что лидер «Аль-Каиды» погиб как мученик.

Я чувствовала, что Кусперт ищет ответы на свои вопросы, но знала, что большинство имамов, по крайней мере немецких, не дадут ему их. Если бы он пришел в их мечети, начал говорить о политике и спросил, что вера говорит о таких вещах, они, скорее всего, поспешили бы оттолкнуть его от себя из опасений, что разведывательные службы могут закрыть мечети. Поэтому вместо того, чтобы обсуждать свои сомнения, Кусперт через Интернет связался с людьми, которые думали так же, и его взгляды стали еще более радикальными.

Тогда как многие на Западе рассматривали восстания в Тунисе, Египте, Ливии и других странах региона как предвестники демократических изменений, Кусперт видел в них возможность для настроенных против Запада исламистов взять власть в свои руки и действовать более свободно.

– Какая еще демократия? – спросил он у меня. – Она несовместима с исламом, а все люди хотят ислам.

Я спросила, откуда он взял идею о том, что ислам несовместим с демократией. Он улыбнулся и ответил, что слышал в Сети проповедь одного шейха – он отказался назвать имя, – а потом поговорил с ним об этом. Кусперта, казалось, тревожила как его собственная жизнь, так и то, что он воспринимал как гегемонию Запада. Разочарование сделало его легкой жертвой для джихадистских рекрутов, которые прекрасно знали, что следует говорить таким людям. Если трое из четверых пилотов 11 сентября были завербованы и находились под влиянием джихадистских ветеранов или священников, то теперь мы имели дело с новым поколением радикалов, родившихся в Европе, таких как австриец Мохамед Махмуд, которого Кусперт также упомянул как своего вдохновителя. Махмуд не только бегло говорил по-немецки, но и понимал молодежь, что делало его особенно привлекательным для Кусперта, не знавшего в то время арабского.

– Но это не то, за что выступают большинство людей, – сказала я, потому что еще не видела ни одного демонстранта с лозунгами, требующими законов шариата.

Кусперт снова улыбнулся:

– Не думайте о том, что вы видите. Мир будет беспокоиться о том, чего он сейчас не видит.

Он рассказал мне о том, что общался с «братьями» из Туниса, которые попали в тюрьму за то, что проповедовали ислам. «Можете себе это представить? – спросил он. – Они попали в тюрьму, и их пытали люди, которые тоже называют себя мусульманами, но Господь дал им терпение, и теперь они свободны, спасибо Аллаху».

«И спасибо «Арабской весне», – подумала я и спросила Кусперта, планирует ли он сражаться.

– Если Аллах того пожелает, то, когда придет мое время, я это сделаю, – ответил он, добавив, что будет сражаться только «в стране, где говорят на языке священного Корана».

Это был первый разговор из тех, которые мы с Куспертом вели той весной. Чем больше мы разговаривали, тем чаще я спрашивала себя, не приложила ли какая-то подпольная группа джихадистов руки к «Арабской весне». Я не знала, насколько серьезно стоит воспринимать слова Кусперта, поэтому решила поспрашивать о нем.

– Да этот парень – просто болтун! Мы не думаем, что он знает, о чем говорит, – сказал мне один сотрудник службы безопасности. – Вы с ним только теряете время.

Но я по-прежнему была заинтригована, и в особенности меня волновала уверенность Кусперта.

Сейчас все это не звучит как радикальные идеи, но в то время таких историй не было в выпусках международных новостных агентств и на страницах западных газет и журналов. Вместо этого они писали статью за статьей о конце исламизма и прорывах демократии, как будто гигантский прожектор вдруг осветил Ближний Восток и Северную Африку. Либералы и молодые люди в Тунисе, Сирии, Египте и других странах требовали больше прав и более прогрессивного правительства, и журналисты сосредотачивали свое внимание именно на этих группах, оставляя за кадром другие, более мрачные силы. Читателям и зрителям говорили, что, если они посмотрят на площадь Тахрир, они поймут, чего хотят египтяне. Но площадь Тахрир – это еще не весь Египет. Тем временем, мы не разглядели или не обращали внимания на таких людей, как Кусперт и его друзья. Возможно, мы просто не хотели их видеть, потому что они никак не подходили к радостным рассказам о достижениях демократии.

Какое место во всем этом занимали «Аль-Каида» и Талибан? Не увидели ли некоторые из этих лишенных гражданства людей, которые когда-то устремились в «Аль-Каиду», новые возможности в «Арабской весне»? Я связалась со своими военными источниками в Европе, Северной Африке и на Ближнем Востоке и купила новую незарегистрированную сим-карту и дешевый телефон, чтобы позвонить командиру Талибана, с которым я обедала в Пакистане.

– Я слышал о том, что произошло с вами в Египте, – сказал он. – Они вам ничего не сделали? Вас не пытали или?..

Он замялся:

– Вы понимаете, что я имею в виду. Они никак не задели вашу честь?

Я сказала ему, что ничего такого не было, а потом спросила, как он узнал.

Он рассмеялся:

– Думаете, мы не читаем новостей?

Я спросила, не боится ли он потерять своих последователей в странах, которые охватила «Арабская весна». Его это нисколько не волновало. Напротив, он возносил хвалу оппозиционным силам, восставшим против «коррумпированных лидеров».

– Хорошо, что люди получат власть, потому что тогда они выберут правильный путь, как это сделали мы под управлением Талибана, – добавил он.

Но это было совсем не то, что я видела на плакатах протестующих. Напротив, люди требовали больше прав и улучшений уровня жизни.

– Это вовсе не то, чего хочет большинство, – сказал мне командир. – Люди хотят шариата. Они больше не хотят никакого вмешательства Запада и никаких марионеток у власти.

Он сказал, что знает об этом, потому что некоторые боевики Талибана были родом из этих стран.

– Теперь они возвращаются, совершают даву и предлагают свою помощь людям.

В исламе дава означает проповедь и учение. Люди, о которых говорил командир Талибана, были на самом деле рекрутами джихада.

– Вот увидите, – сказал он, – братья со всего мира приедут туда и научат тому, чему раньше было запрещено учить, – правильному исламу.

Я стала думать, не надо ли мне поехать на Ближний Восток, чтобы изучить вопрос на месте. Потом во Франкфурте молодой мусульманин застрелил двух американских военных и ранил двух других. Полиция сообщила, что убийца по имени Арид Ука арестован. Я с головой нырнула в эту историю.

Ука был по происхождению албанцем, родился он в Косово и вырос во Франкфурте. Семья и друзья описывали его как тихого и стеснительного молодого человека двадцати одного года. В средней школе Ука вместе со своими одноклассниками получили правительственную награду за проект по предотвращению насилия. Его родители были скромными мусульманами, они и его братья сказали мне, что совершенно не понимают, почему он убил американцев. Правда, старший брат Хастрид упомянул, что Арид много времени проводил у компьютера, «играл в игры, читал посты в Facebook или смотрел фильмы на YouTube. В последнее время он также слушал нашиды с некой политической окраской на немецком языке».

Я спросила, не знает ли Хастрид, чьи это были нашиды. Он задумался на пару секунд, и было видно, что действительно пытается вспомнить имя:

– Это бывший рэпер, что-то вроде «Дог».

Попытавшись позвонить Кусперту, я услышала, что данный номер больше не существует. Я связалась с имамом, который нас познакомил, и спросила, не знает ли он новый номер бывшего рэпера.

– Извините, я не знаю, – ответил имам. – Все очень изменилось, Суад. Абу Малик больше ко мне не ходит. Более того, он назвал меня предателем, потому что я сказал, что его взгляды – это взгляды экстремиста и они далеки от исламского учения.

Имам сказал, что теперь Кусперт общается с другой группой.

– Он не хочет слушать, что есть истина. Он хочет слушать только свою собственную правду.

Поскольку я не знала, как добраться до Кусперта, то решила покопаться в том, что он мне говорил. Я поехала в Лондон, чтобы встретиться с тремя старыми боевиками из Египта, Туниса и Ливии. Двое из них в восьмидесятых воевали с Советским Союзом в Афганистане и были свидетелями начала эпохи мирового джихада. Все были членами местных исламских движений, требовавших свержения правительств и установления системы, основанной исключительно на законах шариата. Из-за своих непопулярных взглядов этим людям пришлось искать убежища в Великобритании, где за ними внимательно наблюдали британские разведывательные службы.

Мы встретились в кофейне в Найтсбридже – районе, популярном среди богатых арабов из стран Персидского залива. Хотя люди, с которыми я встречалась, были небогаты, они сказали, что здесь чувствуют себя безопаснее, потому что их происхождение не так привлекает внимание. Египтянина и тунисца я уже знала некоторое время, но с ливийцем познакомилась впервые. Все трое, казалось, очень радовались тому, как развиваются события в их родных странах.

– Люди наконец показали, что они сыты по горло коррумпированными режимами, – сказал ливиец, он говорил очень тихо, а его темно-карие глаза казались добрыми. – Когда у людей в Сирии будет свободный выбор, они выберут шариат.

– А если нет? – спросила я.

– Все сделают правильный выбор, если у них, наконец, появится шанс увидеть правильный путь, – сказал тунисец. – А ничего не может быть лучше и правильнее закона Аллаха.

– А что же это будет значить для тунисских женщин? – спросила я.

Страна достаточно долга была очень либеральной, и у женщин были равные с мужчинами права. По этому показателю первый президент Туниса Хабиб Бургиба считался, пожалуй, самым прогрессивным лидером в арабском мире. В шестидесятые годы он провел серию реформ, которые включали запрет полигамии, гарантировали право женщин свободно выбирать себе мужей, получать развод, сохраняя опеку над своими детьми, и делать легальные аборты. Бургиба, в конце концов, запретил ношение чадры, которую называл «отвратительной тряпкой». Его подход даже стали называть «бургибским феминизмом».

Для некоторых благодаря этим реформам Бургиба стал героем, другие, такие как мужчины, с которыми я сидела за столиком, называли его «диктатором».

– Это было сделано насильно, – злобно сказал тунисец. – У женщин не было выбора. Из-за него и других предателей их заставили отказаться от ислама. Мы освободим тунисских женщин!

– А что насчет женщин, которые не хотят носить платок на голове?

– Любая женщина, если она настоящая мусульманка, будет счастлива прикрыть волосы и лицо.

– И лицо тоже? – брякнула я.

Он сказал, что если его жена и родившиеся в Великобритании дочери носят закрывающий лицо никаб, то уж мусульманки в арабских странах, разумеется, будут это делать.

– Но демонстранты «Арабской весны» вовсе не требуют ношения хиджаба или никаба, – ответила я.

– Это не «Арабская весна», – перебил меня египтянин. – Это весна ислама и мусульман.

Он сказал, что многие из его друзей, освобожденных из египетских тюрем, вступили на путь давы. «Это хорошее время для всей мусульманской уммы, – сказал он, имея в виду всех людей, придерживающихся исламского вероисповедания. – Сейчас мы можем принести правильное учение ислама в наши страны, и вскоре умма во всем регионе станет сильнее».

Когда мы допили чай и кофе, тунисец принялся советовать мне съездить в район тунисско-ливийской границы. «Там вы найдете моих братьев, помогающих беженцам, маша’Аллах. Все они по много лет провели в тюрьме». Он дал мне номер телефона своей жены на случай, если мне понадобится с ним связаться.

По пути в отель я прошла мимо группы людей, говоривших на диалектах региона Персидского залива. Некоторые из них держали в руках сумки от «Гермеса» и огромные пакеты из «Хэрродса»; другие быстро пролетали мимо в «Роллс-Ройсах», «Феррари» и «Мазерати». Меня поразило, что они совершенно не выглядели озабоченными или хотя бы настороженными беспорядками на улицах некоторых арабских стран. Этим и многим другим они так отличались от тех мужчин, с которыми я только что встречалась. Я вспомнила слова тунисца: «Египет, Ливия, Тунис и Сирия – это еще не все. Это только начало волны, которую не остановить. Это все сделает проще для солдат Аллаха».

Все выглядело так, как будто арабские восстания уже почти стали новым магнитом для боевиков со всего мира, таким же притягательным, как Афганистан и Пакистан во время войны с Советским Союзом. Но, чтобы убедиться в этом, мне надо было посетить эти страны.

В августе я полетела в Тунис, где режим Бена Али уступил место правительству, которое поддерживали «Братья-мусульмане». Лидер партии Рашид Ганнуши считался умеренным исламистом. Более двадцати лет он провел в изгнании в Великобритании и вернулся в Тунис в 2011 году. Люди в стране выглядели гордыми и охваченными эйфорией. Все тунисцы, с которыми я говорила, были переполнены оптимизмом, в том числе и Ахмад, местный корреспондент, с которым я работала. При Бене Али страна была полицейским государством. Интеллектуалам не дозволяли писать и говорить то, что им хочется. Теперь, как гордо говорил мне Ахмад, Тунис превратится в настоящую демократию со свободой слова. Хотя полностью это превращение еще не завершилось, он чувствовал, что новое руководство – это шаг в правильном направлении на пути борьбы с коррупцией и либерализации правительства.

На границе Туниса и Ливии я отправилась на контрольно-пропускной пункт в Рас-Аждире. Там я обнаружила представителей Красного Креста, Организации Объединенных Наций и других международных организаций. Они оказывали помощь людям, которые бежали от войны в Ливии. Среди беженцев было много африканцев, работавших в этой стране. Объединенные Арабские Эмираты, Марокко и другие страны также посылали помощь. Некоторые страны организовывали лагеря и обеспечивали продукты, а Марокко устроило полевой госпиталь.

Мое внимание в особенности привлекла одна палатка. Там молодые люди выдавали беженцам пакеты с продуктами и одеждой, а потом пытались вовлечь их в разговоры об истинном исламском пути.

Большинство мужчин в этой палатке носили гондуры – длинные одеяния, распространенные в Северной Африке. У некоторых из них были бороды.

Не были ли это те самые «братья», о которых упоминал тунисец в Лондоне? Вежливо поприветствовав их, я спросила, не принадлежат ли они к какой-либо группе или организации.

– Мы здесь просто для того, чтобы помогать беженцам, – ответил один из них.

Он готовил бобы и овощной суп на большой полевой плите, работающей на газе.

Я спросила, чем он занимается, когда не помогает беженцам.

– Я недавно вышел из тюрьмы. После этого я здесь помогаю.

Он сказал, что в тюрьму попал за то, что учил «правильным словам ислама».

Еще двое мужчин рядом резали морковь и картофель для супа.

– Вы все были в тюрьме? – спросила я.

Они кивнули. На волне так называемой «Жасминовой революции» по общей амнистии на свободу вышли сотни заключенных, среди которых было много джихадистов. Я спросила, как называется их организация? Кто платит за овощи в супе и за все те вещи, которые они раздают беженцам? Они посмотрели друг на друга. У них есть эмир, сказали они, но им не позволено говорить больше, если он им этого не прикажет.

Это удивило Ахмада. Как и тысячи молодых тунисцев, он выходил на улицы с призывом убрать Бена Али. «Почему вам нужно разрешение? – спросил он. – У нас была революция. Теперь это свободная страна. Именно ради этого мы рисковали своей жизнью.

Но эти мужчины явно хотели чего-то совсем другого, а не того, за что боролись Ахмад и его друзья. «Я не могу говорить без одобрения эмира», – настаивал мужчина, назвавшийся Салахом.

Я поблагодарила его и сказала, что вернусь. Группа беженцев терпеливо ждала, пока будет готов суп. Я ушла с Ахмадом, который все еще был огорчен тем, что только что видел. Ахмад был мусульманином, но очень либеральным и поклонником феминизма. Ему не нравилось, когда люди смешивают религию и политику или пытаются превратить в радикалов легко поддающихся внушению беженцев. У него были совсем другие планы для его страны.

Пока мы шли к машине, я достала из сумки телефон и набрала британский номер мобильного телефона. Жена тунисца, с которым я встречалась в Лондоне, сняла трубку и передала телефон своему мужу.

– Я в Рас-Аждире и, думаю, нашла ваших братьев, – сказала я. – Одного из них зовут Салах, но он говорит, что не может ничего сказать без разрешения эмира. Вы можете мне с этим помочь?

Я услышала смешок в трубке на другом конце линии.

– Инша’Аллах, если Аллах того пожелает, все будет хорошо, – ответил он. – Я попытаюсь связаться с эмиром.

Я поблагодарила его и нажала кнопку отбоя.

– С кем вы разговаривали? – спросил Ахмад.

– С тем, кто знает, как добраться до эмира, – ответила я.

Далее мы с Ахмадом направились в окрестности марокканского полевого госпиталя, где он подружился с некоторыми из врачей. Они налили нам свежего мятного чая и рассказали много историй. Большинство пациентов страдали от диареи и кожной сыпи от того, что им приходилось спать в палатках и не было доступа к воде и мылу. Время от времени они принимали мужчин с пулевыми ранениями и женщин, ставших жертвами изнасилования. Эти случаи, по их словам, были самыми трудными.

Пока мы разговаривали с врачами, у меня зазвонил телефон.

– Можете вернуться в палатку, – сказал женщина по-арабски. – Салах получил указания.

И она тут же положила трубку.

Салах был внутри палатки вместе с двумя мужчинами, которых мы уже видели, и еще одним, которого мы еще не встречали. Я спросила, не получили ли они каких-то новостей от эмира.

– Да, сестра Суад, он может с вами разговаривать, – ответил, указывая на Салаха, тот, которого мы видели в первый раз. – Эмир дал ему разрешение.

Я спросила, кто он такой, но мужчина не назвал мне своего настоящего имени, а представился как Абу Халед.

– Могу я поговорить с эмиром? – спросила я.

– Нет, но он шлет вам свои наилучшие пожелания.

– А могу я поговорить с вами?

– Нет, не можете.

– Почему нет?

– Потому что я не получал разрешения разговаривать, его получил только Салах.

– Кажется, в вашей группе суровые правила, – сказала я. – А эмир находится в Тунисе?

Он улыбнулся.

– Сестра, вы можете пробовать все, что угодно, чтобы добыть у меня информацию, но едва ли вы добьетесь большого успеха там, где потерпели поражение пятнадцать лет тюрьмы и пыток.

– Почему вы были в тюрьме?

– За то, что проповедовал правильную веру.

Он ответил так же, как отвечали многие другие до него и после него. Часто под этой фразой крылось то, что они не только проповедовали ислам, но и призывали к свержению правительства в стране, а в некоторых случаях – к установлению системы и законов, основанных на шариате в их интерпретации.

Несколько недель назад Кусперт рассказывал мне о таких людях. Я задала себе вопрос, нет ли между ними связи?

– Вы знаете Абу Малика из Германии? Того, который поет хип-хоп.

– Вы имеете в виду рэпера? – переспросил Абу Халед.

Потом его лицо неожиданно изменилось, как будто он понял, что сказал лишнего.

Я попыталась успокоить его, сказав, что ему не о чем волноваться. Я уже знала, что Абу Малик связан с ними, поэтому технически можно считать, что приказа он не нарушил.

Я назначила Салаху встречу тем же вечером в отеле в ближайшем городе, чтобы поговорить о его жизни и воспитании. Я узнала, что родом он из сельской части Туниса. Родившись в семье из низов среднего класса, он знал, что, несмотря на успехи в школе, у него нет никакого шанса пойти в университет. «У меня было восемь братьев и сестер, и я был самым старшим, поэтому должен был начать работать, чтобы помогать родителям», – рассказал Салах. Он начал торговать наркотиками в более крупном городе по соседству и мечтал уехать в Европу.

Потом в один прекрасный день в 1999 году, когда Салаху было девятнадцать, он встретил одного молодого человека, который вырос в том же районе. Он рассказал Салаху о проповеднике, который воевал в Афганистане и Боснии и который очень на него повлиял. «Я пошел с этим парнем и познакомился с шейхом, который сегодня является нашим эмиром, – сказал Салах. – Он объяснил мне, что жизнь на земле не важна, но важно то, что будет после смерти, а все, что я делаю сегодня, зачтется мне на том свете».

Салах прекратил торговать наркотиками и начал учиться у шейха, который выплачивал Салаху и другим ученикам месячное жалованье, чтобы они могли поддержать свои семьи.

Чем больше времени он проводил в группе, тем лучше видел, насколько неправильна тунисская и западная политика. «Никого не заботят жизни мусульман», – говорил Салах, явно подразумевая, что шейха это заботило. В 2004 году шейх планировал послать его и других учеников в Ирак, чтобы сражаться вместе с Абу Мусабом аль-Заркави, но тунисские власти арестовали их и обвинили в том, что они являлись членами террористической организации. Салах и его друзья получили от пятнадцати до двадцати лет тюремного заключения.

– И все из-за того, что мы хотели помочь нашим сестрам и братьям в Ираке, – сказал Салах.

Сотрудники тунисских спецслужб и тюремные охранники пытали его и его друзей, даже насиловали некоторых из них, но он считал, что в тюрьме они стали сильнее. Такое я уже видела в других местах. То, что боевиков отправляли в тюрьмы и пытали, только делало их еще большими радикалами. В заключении они часто встречали людей, которые думали подобным образом, и это только усиливало их убеждения.

– А что теперь?

– Теперь Аллах освободил Тунис от собаки Бена Али и американских псов. Теперь очередь за Ливией, потом – Алжир, Марокко и весь остальной исламский мир.

Он рассказал, что некоторые из его «братьев» уже уехали в Ливию и сражаются вместе с ливийцами против режима Каддафи.

– Еще мы посылаем братьев в Сирию, – сказал он.

– А когда все правители будут свергнуты, тогда что? – спросила я. – Какая у вас цель?

– Халифат, – ответил он.

Я вспомнила разговоры в Ливане с Шакером аль-Абси, который еще несколько лет назад дал мне тот же ответ.

В середине августа я вернулась в Германию. Я снова позвонила имаму из Берлина и спросила, не слышал ли он чего о Кусперте.

– Да, он все еще в Берлине, – ответил имам. – Ему пришлось сменить номер телефона после истории с Аридом Укой, но он разрешил дать вам его номер.

Я тут же перезвонила Кусперту.

– Я должна с вами встретиться, – сказала я.

Он начал смеяться.

– Да, я слышал, что вы встречались с моими братьями из Северной Африки!

Глава 11

Угрозы. Бахрейн, Иран и Германия, 2011–2013 года

Пока весной 2011 года протесты волной распространялись по всему Ближнему Востоку, мое внимание особенно привлекла одна страна – Бахрейн, островное государство в Персидском заливе, у берегов Саудовской Аравии. Чем больше времени я там проводила, тем сильнее убеждалась, что именно здесь находится еще один ключ к пониманию истинной природы так называемой «Арабской весны». Так же как в Египте и Ливии большинство иcламистских групп выступали под демократическими флагами, так и Бахрейн был ярким примером того, как религиозные и светские группы используют старинные недоброжелательные отношения в своих собственных целях. Только в Бахрейне игроки и их цели немного отличались. И руку ко всей этой истории приложил Иран.

Бывший британский протекторат Бахрейн получил независимость в 1971 году и быстро утвердился как важный деловой компаньон и партнер по обеспечению безопасности для Соединенных Штатов. Также страна стала домом для Пятого флота США. Процветающая и развитая, она была достаточно продвинута по сравнению с другими странами Персидского залива. В 2002 году форма правления стала конституционной монархией, женщины получили избирательное право, а также возможность работать в официальных учреждениях. Два года спустя в стране появилась первая министр-женщина, а в 2008 году женщина еврейской национальности Худа Нону была назначена послом в Соединенные Штаты. Она является первым послом-евреем в арабском мире.

Главное, что делает Бахрейн не похожим на своих соседей во время «Арабской весны», – это его религиозный состав. Хотя официальных или независимых данных нет, Бахрейн – это государство с шиитским большинством, которое управляется суннитской королевской семьей. Это вызывает длящиеся десятилетиями внезапно возникающие протесты против дискриминации той или иной секты. Также у Ирана давно были территориальные интересы по отношению к Бахрейну. Он официально потребовал себе аннексию над островом в 1970 году, когда, по сведениям Организации Объединенных Наций, Бахрейн захотел независимости. Но этим история не кончилась.

Некоторые лидеры шиитской оппозиции в течение многих десятилетий призывали к свержению королевской семьи. Пока Запад наблюдал, журналисты и дипломаты отметили зарождение продемократического движения в Бахрейне. Некоторые влиятельные шиитские религиозные лидеры стремились превратить достаточно прогрессивное государство в исламскую республику иранского типа. Я видела, насколько были угнетены шиитские женщины в самых консервативных частях страны: они носили чадру, не имели права на развод, даже если их мужья издеваются над ними. Трения между сектами и стремление сделать религию частью политической и повседневной жизни напомнили мне о том, что я видела в Ираке. Как я уже знала, последствия могла быть ужасными.

На каком-то этапе демократические протесты были перехвачены людьми, имеющими давние счеты с государством Бахрейн. Нельзя сказать, что не было бахрейнцев, которые хотели бы иметь больше прав, – они были. Меры подавления, которые государство использовало против протестующих, повлекли за собой тщательно задокументированные пытки – абсолютно незаконные. Но даже несмотря на то, что многие бахрейнские шииты чувствовали себя угнетенными, из этого вовсе не следовало, что они хотят жить в религиозном государстве, управляемым шиитскими священниками.

Несмотря на то что шиитская оппозиция выдвигала некоторые вполне законные требования, она могла быть и совершенно непредсказуемой. В феврале крон-принц Салман бен Хамад бен Иса аль-Халифа встретился с представителями Аль-Вефака, самой крупной шиитской политической партии, в том числе с их генеральным секретарем шейхом Али Салманом. С точки зрения Салмана, эта встреча привела к пониманию того, что крон-принц готов к тому, чтобы принимать во внимание важные требования реформ, которые высказывали демонстранты. «Во время продолжавшихся три часа обсуждений Аль-Вефак высказал свои возражения против существующей конституции, выразил недовольство некоторыми аспектами, связанными с действиями правительства, его составом и полномочиями и попросил разрешения демонстрантам оставаться на главной транспортной артерии, – сообщалось позднее. – Согласно отчету Аль-Вефака о собрании, несмотря на то что ранее было решено рассмотреть требования значительных реформ, крон-принц заявил, что он не уполномочен приходить к соглашению по данным вопросам. Он предложил демонстрантам переместиться в более спокойное место, потому что [бахрейнское правительство] озабочено их безопасностью из-за возможных нападений лиц, совершающих самосуд».

После того как за три дня погибли шестеро бахрейнских протестующих, была организована еще одна встреча, на которой Али Салман не появился. Крон-принц прождал его весь вечер. После этого правительство пришло к выводу, что оппозиция не желает законного соглашения, что еще сильнее подорвало доверие между партиями. Шансы на плодотворный диалог практически приблизились к нулю.

Я совершила короткое путешествие в Бахрейн в феврале 2011 года. Раньше я в этой стране никогда не была и не знала, чего ожидать. Я побывала на похоронах протестующих, которые были убиты во время демонстраций. Среди них был и мальчик-подросток, погибший от раны в голову. Врачи сказали родным, что его ударили канистрой со слезоточивым газом. Родные считали, что это было сделано умышленно. Вопящие и наносящие себе удары женщины на этих похоронах напомнили мне оплакивание Акилы аль-Хашими в Ираке. Но то, что кричали бахрейнские женщины, было совсем не похоже на то, что выкрикивали из толпы в 2003 году. Женщины требовали «смерти солдатам Язида и Муавии», имея в виду битву при Кербеле, когда солдаты Язида I, халифа из династии Омейядов, убили Хусейна, внука пророка Мухаммеда и сына Али, и, кроме того, уничтожили множество его родных, в том числе маленького сына Хусейна. Из-за этих убийств Хусейн стал мучеником, а брешь между суннитами и шиитами стала еще больше. Шииты считали себя верными последователями Али и вспоминали битву при Кербеле во время священного месяца Рамадан паломничествами, слезами и самобичеванием.

Я спросила скорбящих женщин, кого они имеют в виду. Они ответили: полицию и службу безопасности.

Как и правительство Бахрейна, силовые службы страны по большей части состояли из суннитов, а протестующие были в основном шиитами. Но некоторые полицейские-шииты рассказывали, что на них постоянно нападали в их собственных общинах. В качестве доказательства они даже показали мне видеоролики, где сжигают их машины. Многие бахрейнские полицейские были из Индии или Пакистана, и это вбивало еще один клин в отношения между коренными бахрейнцами и этими иммигрантами (и их потомками), которые в основном были суннитами, но часто не имели такого преимущества, как гражданство, и подвергались дискриминации как приезжие.

Позже в том же году я наткнулась на моего бывшего коллегу Энтони Шадида из «Вашингтон пост» на конференции в Катаре. У Энтони об «Арабской весне» было определенное мнение, которое он настойчиво высказывал. Его похитили в Ливии во время переворота против Каддафи. Он разделял мой интерес к Бахрейну и уговаривал меня вернуться в страну.

Но в «Нью-Йорк таймс» ситуация изменилась. В июне Билл Келлер объявил, что он покидает пост главного редактора. Билл всегда очень поддерживал те журналистские расследования, которыми я занималась, а также меня лично. За годы, проведенные в газете, он вместе с моими непосредственными редакторами очень многое сделал, чтобы мне помочь.

У нового руководства газеты были другие планы. В разговоре, который состоялся позже в тот же год, один из руководителей высокого уровня сказал мне, что, поскольку Усама бен Ладен убит, терроризм больше не представляет большой угрозы. Он считал, что «Арабская весна» все изменит. Кажется, он считал, что исламистам нанесли громкое поражение молодые активисты-демократы. Я попыталась объяснить, что если судить по моим разговорам с Куспертом и тому, что я видела на границе Ливии и Туниса, то можно предположить, что новое поколение джихадистов уже выросло. Но редактор был уверен, что Ближний Восток меняется и что в новом мире места для джихадистов не останется.

Я была поражена его умозаключениями и боялась, что, если мы не будем рассказывать обо всех этих изменениях, нас обвинят в халатности. Я вспомнила Морин Фаннинг, оставшуюся вдовой после 11 сентября, которая так настойчиво спрашивала, почему никто не говорил о том, что так много людей ненавидят американцев. Мы не могли себе позволить дурить голову таким читателям, как она.

В то же время я не могла не задаваться вопросом о том, что все эти изменения могут означать для меня как для фрилансера, работающего на контракте. Не было ли это концом моей карьеры в «Нью-Йорк таймс»? Вскоре мои страхи воплотились в реальность, когда я обнаружила, что стала меньше писать для основной газеты, а больше – для международного издания, в том числе в рубрику под названием «Женский взгляд».

О женщинах в Бахрейне можно было рассказать много историй. Из всех стран Персидского залива его общество имело самые широкие взгляды. У женщин было больше прав – они могли управлять автомобилем и занимать руководящие должности. Женщины там играли важную роль и в протестном движении. Я взяла интервью у Рулы аль-Сафар, медсестры сорока одного года, которая пять месяцев провела в тюрьме. Она описывала, как ей завязывали глаза, угрожали и пытали электрошокером. Ее рассказ напомнил мне о моем пребывании в египетской тюрьме. Я вспомнила крики, которые слышала, когда у меня были завязаны глаза. По правде говоря, эта женщина была мне глубоко симпатична. Но когда я спросила ее и других медсестер о правилах для медицинского персонала, который выходил на демонстрации в рабочее время, и бросила вызов чему-то из того, что они говорили, женщина, служившая санитаркой и состоявшая в Ва’ад, одной из ведущих оппозиционных групп, спросила меня: «А вы работаете на их сторону или как?»

Вскоре я узнала, что реакция этой нянечки не была необычной. Оппозиция, несмотря на все свои достоинства, стремилась навязать репортерам, пишущим о восстании, некоторую надуманную официальную точку зрения. Их концепция состояла в том, что все протесты носят исключительно мирный характер, а демонстранты никогда не нападают ни на полицию, ни на кого-либо еще. Тем не менее, мне приходилось встречать рабочих из Индии, Пакистана и Бангладеш, которые утверждали, что подвергались нападкам со стороны протестующих. Другие люди, азиаты по происхождению, рассказывали, что им отказали в лечении в больницах. Но когда я поднимала этот вопрос в разговорах с лидерами оппозиции, они выглядели оскорбленными. Такие истории не входили в их тщательно разработанный образ.

Позже я говорила с Фаридой Гулам, образованной чиновницей, муж которой Ибрагим Шариф аль-Сайед был генеральным секретарем движения Ва’ад, официально называвшегося «Национальное демократическое общество действий». В 2011 году аль-Сайед был приговорен к пяти годам тюремного заключения за якобы планируемое свержение правительства. Тем не менее, Гулам упомянула, что ее сын учится в университете Мичигана на стипендию, полученную от ведомства крон-принца.

– Вы имеете в виду, что образование вашего сына оплачивается королевской семьей? – спросила я.

Фарида это подтвердила.

– Но это их право, – сказала она о сыне и его товарищах, также получивших стипендию. – Они много работали ради этого.

– А как вы теперь будете платить за его обучение? – спросила я, предполагая, что стипендия будет отменена после ареста отца.

– Стипендию продолжают выплачивать, – ответила она.

Я добавила это к своей коллекции доказательств того, что ситуация в Бахрейне, которую мы на Западе оцениваем в черно-белых красках, гораздо сложнее.

Тем временем для меня наступило время поискать место постоянной работы, и я начала писать для «Дер Шпигель» по контракту. Я возвратилась в журнал после почти десятилетнего отсутствия. Редакторов интересовало происходящее в Бахрейне, поэтому в феврале 2012, через год после восстания, я вернулась в страну, чтобы искать новую информацию.

Во время этой поездки мы с коллегой взяли интервью у короля и задали ему вопросы о попавших в тюрьму активистах-демократах и пытках, а также о комиссии по правам человека, которую он создал. Эту комиссию возглавил Махмуд Шериф Бассиуни, эксперт в области международного уголовного права и активист движения борьбы за права человека. Комиссия Бассиуни была созвана, чтобы расследовать предполагаемые злоупотребления властью, в том числе случаи, когда сотрудников спецслужб обвиняли в том, что они пытали заключенных. Доклад комиссии был равнозначен жесткому предъявлению обвинений правительству за обращение с протестующими. Выяснилось, что за время демонстраций в 2011 году погибли тридцать пять человек, в том числе пять охранников правопорядка, а также сотни людей были ранены. Правительство арестовало почти три тысячи человек, семьсот из которых все еще оставались за решеткой.

Я решила прямо задать королю вопрос о свободе слова.

– Ваше величество, – начала я, – что случится, если мы начнем кричать: «Долой короля!»?

Король нисколько не выглядел оскорбленным этим предположением.

– Они кричали это на улицах. Как я уже подчеркивал в своей речи в прошлом году, это не причина, чтобы бросать кого-либо в тюрьму. Это просто вопрос хороших манер. Но когда они кричат: «Долой короля и да здравствует Хомейни!» – это уже становится проблемой для национального единства, – ответил он, упомянув имя бывшего шиитского аятоллы Ирана.

Я решила, что король не случайно сослался на Хомейни, особенно в свете того, что ни Бассиуни, ни другие не сообщали об иранском вмешательстве в демонстрации. Мне хотелось увидеть все своими глазами и провести больше времени в тех районах, откуда были протестующие. В мечети в Диразу, где проповедовал один из самых влиятельных шиитских священников, на стене, так чтобы их видели молящиеся, висели большие портреты аятолл Хомейни и Хаменеи. Я начала задаваться вопросом о том, не было ли все-таки иранского влияния на группы бахрейнской оппозиции и демонстрантов.

Некоторые активисты говорили о «систематической» дискриминации шиитов. Мой постоянный водитель Абу Хусейн, который жил в одной из шиитских деревень неподалеку от столицы, говорил мне то же самое. Он прямо винил в этом королевскую семью.

– Прежде всего зачем они приглашают на работу людей из-за границы? – говорил он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и дружелюбно. – Весь этот народ из Иордании, Пакистана, Индии или Бангладеш.

Я спросила, какие работы он имеет в виду.

– В офисах, банках или министерствах. Почему бы им не взять моих детей или детей моего соседа? Такие места должны быть прежде всего для настоящих бахрейнцев!

– Но, может быть, те люди более квалифицированы? – предположила я.

Потом я спросила, приглашает ли он к себе домой уборщицу.

– Да, конечно, – ответил Абу Хусейн.

– И откуда она родом?

– Из Бангладеш.

– Так бахрейнцы должны заниматься и такими работами, правильно? Ваша жена и дочери, например?

– Нет, нет, конечно, нет! Я никогда не позволю им заниматься такой работой, – ответил он, кажется, потрясенный тем, что я могу такое предположить. – Это ниже нашего достоинства. Что бы вы сказали, если бы я предложил такую работу вам или вашей матери?

Он упомянул мою мать, потому что я говорила ему, что она саида.

Разумеется, он не ожидал того, что последовало дальше. Я сказала ему, что моя мать была прачкой, а мой отец – поваром. Я рассказала, как вносила свою долю в доход семьи с тех пор, как мне было шестнадцать, работая в пекарне, присматривая за детьми, обслуживая пожилых людей церковной общины, где работала моя мать. Пока я говорила, лицо Абу Хусейна становилось все более бледным.

– То есть хотя вы говорите, что это ниже вашего достоинства, это никак не оскорбляло ни мою честь, ни честь моих родителей, – сказала я.

Абу Хусейн в ужасе округлил глаза. Он никак не мог подобрать слова.

– Простите, – в конце концов сказал он. – Я не имел в виду ничего плохого.

Однажды Абу Хусейн отвез меня к дому, на крыше которого висел синий флаг с надписью «Аль-Вефак». Это был офис Али Салмана.

В холле было много людей. Вскоре Салман спустился по лестнице. Хотя я видела его по телевидению и фотографии в журналах, я не сразу узнала этого человека без «фирменного» белого тюрбана. Салман пригласил меня пройти в отдельную комнату и попросил кого-то принести чай. Я слушала и делала заметки о требованиях его партии: чтобы было больше прав, чтобы премьер-министр не назначался королем, а избирался людьми, чтобы был ограничен въезд иммигрантов и закончилась дискриминация против шиитов. Затем он обвинил правительство в том, что оно дает бахрейнское гражданство суннитам-иммигрантам, чтобы изменить демографию страны так, чтобы шииты больше не составляли большинства.

– Шейх Али, – начала я, – я думала, что вы хотите изменений для всех бахрейнцев, правильно? Я не думала, что вы партия, которая просит прав только для шиитов.

Салман согласился, что он и его партия защищают интересы всех бахрейнцев. Но, как и Абу Хусейн, он упомянул о рабочих местах, которые пакистанцы и бангладешцы получают в обход бахрейнцев, и настаивал на том, что при трудоустройстве приоритет должен отдаваться гражданам Бахрейна.

– Если бы люди в Германии думали так же, ни мои родители, ни я не получили бы гражданства, – сказала я.

Я никак не могла понять, почему то, что гражданство дают тем, кто не является шиитом, так его задевает, если партия действительно защищает интересы всех бахрейнцев. Я осознавала, что не живу в этой стране и, возможно, не вижу всей картины. Когда в машине я спросила Абу Хусейна о некоторых владельцах крупного бизнеса, которые были шиитами, он ответил:

– Ну, эти люди вписались в систему. Поэтому они преуспевают.

Потом я задала Али Салману вопрос о семейном законодательстве для шиитских женщин. Технически в Бахрейне было три типа судов: гражданский суд, суннитский суд и шиитский суд. Также в стране было два вида семейного права: для суннитов и для шиитов. Если шиитская женщина выходила замуж в шиитском суде, она не могла легко получить развод, даже если муж бил ее. Аль-Вефак возражал против отмены этого разделения. Я сказала Салману, что не могу понять, как он и его политическая партия, которая так громко возражает против дискриминации, может голосовать за то, чтобы отнять права у шиитских женщин.

Он сказал, что это вопрос религии, а не политики.

– Но, шейх Али, если, с одной стороны, вы заявляете, что не должно быть никакой дискриминации против кого бы то ни было, как вы можете позволять угнетение шиитских женщин?

– Это не такая уж важная вещь, в том числе и для шиитских женщин, – сказал он. – Что куда важнее, так это чтобы люди могли выбирать премьер-министра и чтобы он не оставался у власти больше сорока лет, как нынешний.

Премьер-министр Халифа бен Салмин аль-Халифа был дядей короля и занимал свой пост с 1970 года. Кажется, его нисколько не беспокоило растущее влияние религиозных лидеров в Бахрейне.

После этой встречи у меня было больше вопросов, чем ответов. Мне хотелось знать, действительно ли я единственный западный журналист, который находит взгляды Али Салмана достаточно странными для человека, которого все считают демократом. Было ли оппозиционное движение Бахрейна связано с демократическими ценностями или просто с делением власти между сектами? Али Салман был священником и одновременно политическим лидером, и авторитет в религиозных вопросах очень поддерживал его власть. Я вспомнила, как после падения Саддама Хусейна целые районы в Багдаде стали анклавами суннитов или шиитов, так как жители стали очень внимательны к религии, и как женщины, которые были более или менее независимы и могли иметь любую профессию, неожиданно были вынуждены закрыть лицо, изменить свою жизнь и лишиться почти всей своей свободы. Было и еще кое-что, чему научил меня Ирак. Чем сильнее становится межконфессиональная вражда одной секты, тем более экстремистской может стать реакция другой.

– Разве он не великий лидер? – спросил Абу Хусейн, когда я села в машину. – Как вы думаете, он станет великим премьер-министром?

Я надела свои большие солнечные очки. Я надеялась избежать политических споров, но он сам на них напрашивался. К тому же я считала, что таким людям, как Абу Хусейн, стоит время от времени подбрасывать пищу для размышлений. Я рассказала ему о том, что видела в Ираке, и сказала, что не думаю, что религиозные или сектантские партии или такие лидеры, как Али Салман, могут работать в мультикультурной и многонациональной стране.

– Это не означает, что не должно быть реформ или разговоров о правах человека, – сказала я.

Я совсем не была уверена, что Аль-Вефак стремится внушить доверие всем бахрейнцам или представляет интересы их всех.

– Но это не имеет никакого значения, – сказал Абу Хусейн. – Демократия означает, что большинство побеждает и имеет право управлять меньшинством, как это происходит на Западе.

А как насчет конституции, которая одинаково защищает права всех групп? Мои разговоры с членами Аль-Вефака и с Абу Хусейном дали мне понять, что хотя люди в Бахрейне и на Западе одинаково говорят о демократии, но каждая сторона вкладывает в это слово совсем разные значения.

Пока средства массовой информации и политики сосредоточились в основном на противостоянии Аль-Вефака и правительства, куда меньше говорилось о нездоровых последствиях этого конфликта для суннитов. Однажды я приехала в маленький городок Бусайтин, чтобы взять интервью у четырех студентов, с которыми я познакомилась в университете Бахрейна. Все они были суннитами, и все имели претензии к своему правительству и к Западу.

Как сказал студент по имени Адель, правительство было «слишком мягким с этими шиитскими террористами». Он называл протестующих террористами, потому что они бросали бутылки с «коктейлем Молотова», жгли покрышки и избили несколько его приятелей-студентов.

Я спросила, понимает ли он, что шииты требуют больше прав.

– Смотрите, мы все знаем, что в Персидском заливе у членов королевских семей больше привилегий, чем у других, – ответил друг Аделя Мухаммед. – Суннит ты или шиит – никакого значения не имеет.

– Так почему тогда вам так не нравятся эти протесты? – спросила я. – Не имеют ли смысла некоторые из этих требований?

Они все покачали головами:

– Нет-нет, это просто оправдания для Запада. Все, чего они действительно хотят, – это превратить Бахрейн в еще один Ирак, – сказал Адель. – Они хотят войны между сектами.

Я спросила, почему они злы на Запад.

– Потому что ваше правительство закрывает глаза на то, что большинство из этих людей – жестокие радикалы, – сказал студент по имени Халед. – Вместо того чтобы их остановить, вы их поддерживаете.

– Какую поддержку вы имеете в виду?

– Все эти комментарии от правозащитников и политиков о том, как обращаются со всеми этими протестующими шиитами. Почему никто не говорит о насилии с их стороны? Это разве не двойные стандарты?

Адель перебил его:

– Для нас и других людей здесь это все выглядит как западный заговор с целью ослабить суннитов и дать Ирану больше влияния в регионе.

Я провела со студентами почти два часа и услышала, как в их аргументах прорывается злость вперемешку со страхом. Я спросила, как складывается ситуация в университете и есть ли у них друзья-шииты.

– Нас никогда не воспитывали так, чтобы мы спрашивали, кто с нами рядом: шиит, суннит, христианин или кто еще, – ответил Адель.

Потом он опустил глаза и глубоко вздохнул:

– Но теперь обе стороны приглядывают друг за другом.

– Почему?

– Потому что мы больше друг другу не доверяем.

С тех пор как я первый раз приехала в Бахрейн, протестующие были согласны только по поводу одного требования – премьер-министр должен покинуть свой пост. Я обратилась в его офис с просьбой интервью, но положительного ответа особенно не ждала. Вместо этого я отправилась с одним из членов Аль-Вефак, с которым я несколько раз встречалась ранее, на пятничную службу в Дираз.

Этот человек стал одним из моих самых надежных источников в Бахрейне. Я часто обращалась к нему, чтобы перепроверить информацию и для того, чтобы более детально поговорить о том, куда движется страна. По различным причинам он просил не называть его имя.

– Давайте встретимся в кофейне «Коста» на дороге Будайа, – сказал он в тот день.

Я решила, что до встречи успею побывать в нескольких окрестных деревеньках, поэтому надела поверх футболки и джинсов расшитую бисером абайю, которая была у меня со времен Зарки, а на голову повязала черный пакистанский шарф.

После того как мы с Абу Хусейном объехали деревни, он отвез меня в кофейню, широко известное место встречи оппозиционных групп.

– Почему кофейня «Коста»? – спросила я у своего источника, когда мы встретились.

Он сказал, что владелец этого заведения поддерживает Аль-Вефак и протестное движение.

– Не означает ли это, что вы, ребята, избегаете бывать в других кофейнях? И наоборот?

Он признал, что именно так дело и обстоит.

– Если вы все так сильно друг друга ненавидите, как эта страна сможет оставаться единой? – спросила я. – Как залечить все эти раны?

– Со временем, – ответил он. – Инша’Аллах!

Я сказала ему, что в Ираке это, по всей видимости, не сработало:

– Сейчас там разделение на секты все усиливается. Разве люди не видят, что происходит в регионе, что расхождение все увеличивается?

Группа мужчин подошла поприветствовать моего источника. Когда они ушли, он сказал, что все эти люди работают корреспондентами на местах или переводчиками в средствах массовой информации.

– А они активисты протестного движения?

– Да, все они поддерживают партию и протесты, да сохранит их Аллах, – ответил он.

– И одновременно работают на западные средства массовой информации?

Он кивнул.

Я подумала, что со стороны оппозиции это удачный ход. Если мировая пресса полагается на корреспондентов и переводчиков, которые уже выбрали свою сторону, будет гораздо легче потерять суть того, что происходит.

Нам только принесли кофе, когда у меня зазвонил телефон. Я узнала номер референта премьер-министра по связям с прессой. Он спросил, где я нахожусь.

– Я в кофейне «Коста» на… подождите секунду, как там называется эта дорога? – спросила я у своего источника.

Он сказал мне название, и я повторила за ним.

– Кофейня «Коста»? Дорога Будайа? Что вы там делаете? – спросил референт.

В его голосе я услышала сарказм.

Я поняла, что место встречи оппозиционеров известно не только им, но и всей стране.

– Ну ладно, сейчас это не имеет значения, – сказал референт. – У вас есть машина?

– Да, меня ждет такси.

– Хорошо. Приезжайте в офис премьер-министра. Только прямо сейчас!

– Зачем?

– А вы разве не говорили, что хотите взять у него интервью? Так что приезжайте прямо сейчас. Ваши друзья из кофейни «Коста» вполне могут подождать.

Поняв, куда я направляюсь, мой источник начал хихикать.

– Так вы собираетесь прямо к премьер-министру? Не буду спрашивать, с кем вы собираетесь встречаться, но вы в курсе, что на вас джинсы и кроссовки? Не могу дождаться возможности прочитать ваше интервью!

Он расхохотался.

Я посмотрела на свою одежду. Она вся была покрыта пылью. Я провела несколько часов на солнце, в деревнях, где парни с гордостью показывали мне бутылки с «коктейлем Молотова».

В машине я лихорадочно рылась в сумке в поисках хоть каких-то духов, пудры или блеска для губ. Абу Хусейн был озабочен другими проблемами.

– А мне что делать? – заныл он.

– Что вы имеете в виду:

– Что я должен делать, если вас арестуют?

– Меня арестуют? А почему они должны меня арестовать?

– Ну, он премьер-министр, у него очень много власти. Если вы будете говорить с ним так, как говорили с шейхом Али или со мной, они могут вас и арестовать.

– Абу Хусейн, я полагаю, мне приходилось встречать более опасных людей, чем ваш премьер-министр.

У ворот меня кто-то ждал. Абу Хусейн сказал, что будет ждать меня неподалеку и я должна ему позвонить, когда встреча закончится.

Увидев мою одежду, мужчина, который должен был проводить меня в кабинет премьер-министра, несколько удивился. Референт ждал меня у двери с несколькими охранниками.

Я извинилась за свой вид.

– Было непохоже, что вы даете мне шанс вернуться в отель и переодеться, – сказала я референту.

– Не беспокойтесь, фотографировать мы эту встречу не будем.

Для интервью мне выделили пятнадцать минут. Премьер-министр был очень самоуверенным мужчиной с горделивой, строгой осанкой. Я слышала, что на него много раз нападали, и ожидала, что он будет высокомерным и неприятным. Напротив, во время интервью он показал себя серьезным политиком, который не боится вступать в жесткие споры. Премьер-министр с большим уважением относился ко мне и с куда меньшим – к протестующим. Он называл демонстрантов «террористами», которых поддерживает Иран, и говорил о том, как шах Ирана уже однажды пытался заявить права на Бахрейн. Премьер-министр встречался с ним лично и предупредил насчет вмешательства. Он сказал, что главная проблема Бахрейна не в разделении на суннитов и шиитов, а в арабско-персидском противостоянии, которое существует уже многие годы.

– Все это вмешательство Ирана, – сказал он, заметив, что его правительство потребовало, чтобы посол Ирана покинул страну.

Я спросила, не думает ли он, что после стольких лет на этом посту пришла пора его покинуть. Референт, сидящий позади премьер-министра, побелел. Министр же ответил, что все зависит от короля. «Моим долгом было и остается защищать страну, и я буду делать это до последнего дня своей жизни. Поверьте, если бы только мое положение вело к нестабильности, я бы ушел со своего поста еще в прошлом году. Но это просто удобное оправдание для оппозиции».

Я бросила премьер-министру вызов, спросив о нарушении прав человека. Он признал, что правительство совершило «ряд ошибок», но добавил, что по их поводу ведется расследование. Когда мы встали, чтобы попрощаться, референт счастливым вовсе не выглядел. Тем не менее, премьер-министр сказал мне, что получает удовольствие от «бросающих вызов споров».

Оптимизма мне эти разговоры не добавили. После интервью с Али Салманом и премьер-министром оставалось такое впечатление, что два этих человека не желают идти на компромисс ради какого-то решения проблемы.

Примерно в то время, когда я брала интервью, появилась новость о том, что Абдулхади аль-Хаваджа объявил голодовку. Абдулхади был одним из президентов бахрейнского Центра защиты прав человека, являющегося неправительственной организацией. Недавно он был арестован за призывы к свержению правительства.

У аль-Хаваджи были две дочери, Марьям и Зейнаб. Они обе использовали для своей деятельности социальные сети и во время восстания были частыми гостями на международных телевизионных и радиопрограммах. У женщин было двойное гражданство – Бахрейна и Германии, – и они получили образование в Соединенных Штатах благодаря стипендиям. Обе бегло говорили по-английски с американским акцентом. Они прикрывали волосы разноцветными вуалями, носили джинсы и вели разговоры о демократии и правах человека. Это были готовые подарки для средств массовой информации – женщины, которые всегда могли рассказать трогательную историю и привести правильный пример.

Между поездками в Бахрейн я встретилась с несколькими источниками из разведывательных служб Европы и Соединенных Штатов. Многие из них считали, что объявивший голодовку аль-Хаваджа, его заместитель и другие руководители оппозиционеров связаны с «Хезболлой» и Иранской революционной гвардией, хотя и не было никаких явных доказательств того, что Иран был напрямую вовлечен в протестное движение. Один сотрудник европейской разведывательной службы также связывал бахрейнскую оппозицию с Ахмадом Чалаби, шиитским активистом, который способствовал тому, чтобы Соединенные Штаты начали войну в Ираке.

Я волновалась, что эта информация может быть вброшена специально.

– Это исходит от бахрейнцев? Или от какой-то другой арабской спецслужбы? – спросила я.

– Нет, это наше собственное расследование, – ответил мой источник. – Бахрейн стал игровым полем для Саудовской Аравии и Ирана.

Я сказала, что то, что он говорил мне, противоречит общественному мнению.

– Бахрейнский Центр защиты прав человека получил международные награды даже в Европе, – указала я. – Эти люди сидят на выплатах из известных международных организаций, а вы говорите, что они связаны с признанными террористическими организациями и какими-то сомнительными личностями. Как это возможно?

Он сказал, что объяснять политику – это не его работа. Он был просто офицером разведки.

В Интернете я нашла сообщение Национального общественного радио о том, что Чалаби поддерживал и давал советы бахрейнской оппозиции. В сообщении предполагалось, что Чалаби был заинтересован в Бахрейне, потому что тот мог стать частью «Шиитского полумесяца», который включал Иран и послевоенный Ирак. Но Чалаби заявил, что обвинять его в сеянии раскола между сектами – это то же самое, что «обвинять Мартина Лютера Кинга в расизме. Разве он был расистом? Он выступал за права негров, потому что их ущемляли как негров. А этих людей ущемляют как шиитов. Поэтому, когда они выступают за свои права, это не сектантство, это потому, что их ущемляют как шиитов».

Но теперь все внимание было сосредоточено на аль-Хавадже, потому что из-за своей голодовки он мог умереть. Через посредника я обратилась с просьбой об интервью с его дочерью Зейнаб. Наша встреча состоялась на ступеньках торгового центра, где находилась кофейня «Коста». Сам центр принадлежат известному шииту, поддерживающему оппозицию, и в тот день он был практически пустым. Он стал местом ожесточенных столкновений, и в результате бизнес пришлось закрыть. Зейнаб было двадцать восемь лет, говорила она очень четко и ясно, но у меня было такое ощущение, что свои речи она заучила заранее.

Разговор начался приветливо. Зейнаб повторила все то же, что средства массовой информации рассказывали о ситуации с ее отцом. У стороннего человека могло сложиться ощущение, что он может умереть в любую минуту.

Я видела много интервью, которые Зейнаб и ее сестра давали информационным сетям, таким как CNN, BBC или «Аль-Джазира» на английском. Они говорили так, как будто выступают за «мирные протесты» и сопротивление без насилия, но никогда не рассказывали о жестокости со стороны протестующих – ни в интервью, ни в Сети.

На деле Бахрейнский центр защиты прав человека вообще не говорил о том, как протестующие оскорбляли азиатских иммигрантов или о суннитских студентах университета Бахрейна, на которых демонстранты нападали с железными штырями в руках и оставляли лежать в лужах крови, пока другие продолжали их избивать, как это было отмечено в докладе Бассиуни.

– Почему я ничего не читала об этих случаях на вашем сайте? – спросила я.

Зейнаб назвала эту жестокость «реакцией».

– Мы не хотим мира ценой свободы, – сказала она. – Мы выбираем свободу ценой мира. Мы будем продолжать свою борьбу за свободное волеизъявление и демократию. Но если все будет идти так, как идет сейчас, я думаю, что жестокости станет еще больше.

– Вы призываете людей к тому, чтобы перестать нападать на полицейских, бросать камни и бутылки с «коктейлями Молотова»?

– Нет, я не буду вставать на пути жертв. Меня на самом деле удивляет, когда люди спрашивают, не осуждаю ли я их. Нет, не осуждаю.

Чем-то она напомнила мне бывшего рэпера Кусперта, который тоже говорил, что был на стороне жертв несправедливости. Как и он, Зейнаб, кажется, зашла в этих рассуждениях слишком далеко, до той степени, что стала считать, что только ее точка зрения имеет право на существование.

Я спросила, есть ли у нее какие-то связи с «Хезболлой» или Чалаби и не рассказывал ли ей отец о том, не проходил ли он какую-либо военную подготовку в Иране. Зейнаб сказала, что она никогда не слышала, чтобы он говорил об этом; она считала все это россказнями правительства.

В политику публикации интервью в «Дер Шпигель» входил пункт о том, что тот, у кого его брали, должен заверить расшифровку интервью. Я это правило ненавидела. Оно шло в разрез с тем, что я узнала, работая в «Вашингтон пост» и «Нью-Йорк таймс», где этого никогда не делали. По правилам в этих газетах надо было просто сделать запись интервью. Если тому, у кого его брали, этого хотелось, он мог получить для себя копию этой записи, и, если у него возникали жалобы, мог использовать свою копию, чтобы подтвердить их.

Когда Зейнаб аль-Хаваджа увидела расшифровку интервью, она тут же позвонила мне. Она сказала, что у нее такое чувство, что ее одурачили. Это было совершенно не то интервью, которого она ожидала. Но, поскольку в нем было именно то, что она говорила, я не понимала ее удивления.

– Моя работа – критиковать обе стороны, – сказала я. – Я-то не активист протестного движения.

Она спросила, что случится, если она будет возражать против этого интервью. Я ответила, что решение остается за редакторами, но, со своей стороны, мне трудно понять, как человек, который тратит столько времени на защиту прав человека и свободы печати, теперь поддерживает то, что лично мне больше напоминает цензуру.

Зейнаб сказала, что перезвонит мне.

Редактор тоже был огорчен моим интервью. Он сказал, что в нем совершенно нет сопереживания. «Ее отец умирает, а мы ставим ее в затруднительное положение», – сказал он. Он решил очень значительно обрезать интервью. Я отослала Зейнаб отредактированную версию, и ее она одобрила.

Вскоре после этого еще одна статья вызвала гнев родственников. Правительство предоставило Фрэнку Гарднеру, одному из старейших корреспондентов BBC на Ближнем Востоке, эксклюзивный доступ к находящемуся в тюрьме Абдулхади аль-Хавадже. Как и все остальные, основываясь на интервью, которые давали его родные, Гарднер считал, что аль-Хаваджа умирает. 1 мая 2012 года Гарднер сообщил, что побывал у аль-Хаваджи в больнице.

«Мы вошли в палату, ожидая увидеть человека, находящегося при смерти, подключенного к капельницам, – вскоре написал мне Гарднер в электронном письме. – Вместо этого господин аль-Хаваджа, одетый в спортивный костюм, оторвался от своих молитв, чтобы поприветствовать нас. Он выглядел вполне живым и активным, и мы записали пятиминутное интервью, пока бахрейнские власти не прикрыли все это и не велели нам уходить».

Хотя аль-Хаваджа и выглядел худым, Гарднер вспоминал, что он «явно не находился на грани голодной смерти, это была только частичная голодовка. На самом деле, когда надзиратели не видели, один человек из персонала больницы показал нам на своем телефоне фотографию, где господин аль-Хаваджа поедает в своей комнате вполне ощутимую порцию пищи».

История Гарднера противоречила тому, что рассказывали родные аль-Хаваджи. Его жена особенно пришла в ярость. «Она использовала социальные сети, чтобы обвинить нас, что мы передаем любые рассказы, которыми пичкают нас бахрейнские власти, – вспоминал Гарднер, отмечая, что он взял интервью и у жены и включил в статью ее точку зрения. – Меня это подавляет. Женщина, на которую мы потратили столько времени, чтобы взять у нее интервью, позволили ей высказать все ее мысли, не перебивая ее» так, должно быть, разозлилась, что все пошло не так, как они хотела, и корреспондент сказал: «Мы не будем увековечивать фальшивые мифы».

Я узнаю ответы на некоторые вопросы по поводу участия Ирана в событиях в Бахрейне больше чем через два года, когда получу приглашение совершить короткую поездку в Иран под эгидой Фонда Кербера, немецкой неправительственной организации, сосредоточившей свою деятельность на общении между государствами для достижения социальных изменений. Во время поездки было несколько дней дискуссий за круглым столом с иранскими чиновниками. Однажды вечером нас пригласили на обед в немецкое посольство, красивую виллу с чудесным садом.

Я сидела между чиновниками высокого ранга из иранского и немецкого министерств иностранных дел.

– Вы знаете, что Бахрейн когда-то был частью Персии? – спросил меня иранец. – Это для нас очень важно. Страдания бахрейнского народа очень волнуют жителей моей страны.

Потом он добавил, что Иран просил бахрейнскую оппозицию принять участие в выборах несколько лет назад. Это откровение удивило немецкого дипломата, сидящего по другую сторону от меня.

– Они бы ничего не сделали, если бы мы их не подтолкнули, – сказал иранец.

– То есть они и вправду оказывали влияние на оппозицию? – прошептал мне на ухо по-немецки дипломат из Германии. – Когда оппозиция была у нас с визитом, они отрицали любые связи с Ираном. Просто поверить не могу!

Иранец знал всех членов оппозиции по именам. Он, по его словам, был «очень рад», что правозащитные организации так близко к сердцу приняли злоупотребления властей в Бахрейне. Также он знал семью аль-Хаваджи и сказал, что у них в Иране много сторонников, которые считают их «великими борцами за права человека».

Просто выбивало из колеи, как он рассуждает о правах человека, когда в Иране протестующих убивают и сажают в тюрьмы. Я решила надавить на него с этим вопросом.

– То есть когда Асад или аль-Малики – оба из которых, как я полагаю, получают поддержку вашей страны, – нарушают права человека, это не кажется вам такой большой проблемой. Это потому, что они в основном задевают суннитов? – спросила я. – Но в случае с Бахрейном в ваших газетах сразу появляется море статей, и также ведут себя и поддерживаемые Ираном каналы, например Press TV.

Он мне не ответил.

Летом 2012 года ситуация в «Дер Шпигеле» начала меняться. Люди, которые приняли меня на работу, ушли в другие места, а мужчина, который много лет назад говорил, что меня по ошибке могут принять за шпионку Талибана, получил повышение. Я чувствовала, как будто попала совсем не в тот фильм. Это точно не была «Вся президентская рать».

Вскоре я с радостью узнала, что получила стипендию в Гарварде. Счастливая, я уехала в Кембридж, где провела год, изучая долгосрочные стратегии террористических организаций с начала так называемой «Арабской весны». Также я продолжала работать с Ником Кулишем, чтобы закончить книгу «Вечный фашист», которая вышла в 2014 году.

Но, по правде говоря, в своей профессии я переживала глубокий кризис. Я была журналистской мусульманского происхождения, которая помогла пролить свет на настоящую историю фашистского врача, обвиняемого в страшных преступлениях против евреев, и это могло сделать меня объектом слухов и нападок. Также «Арабская весна» оказала значительное влияние на то, что считать освещением событий по всему миру, когда новые новостные сайты появляются один за другим. «Гражданская журналистика» выглядела как значительное явление, но меня волновало, что эти репортажи активистов сделают с тем, что мы называем «правдой». Если читатели и зрители привыкнут к журналистике такого рода, которая передает происшедшее только с точки зрения одной стороны, изменится ли когда-нибудь их точка зрения на мир?

Что бы сказали такие люди, как Морин Фаннинг? Будет ли кто-нибудь снова задавать вопрос, почему никто не написал о том, что «Арабская весна» превратила достаточно стабильные государства в угрозу безопасности? Что это на самом деле случилось из-за раскола между сектами, все сильнее и сильнее разделявшего арабский мир? Что некоторые из тех, кто заявлял, что они вышли на улицы ради демократии, не разделяли демократические ценности Запада?

Вскоре после окончания стажировки в Гарварде я была в Дубаи, где обедала вместе с братом и несколькими друзьями, и тут раздался звонок от моей сестры Ханнан. Взяв телефон, я поняла, что она звонила уже несколько раз, но в ресторане было так шумно, что я просто не слышала звонков.

– Здесь подразделение особого назначения из полиции, – сказала она. – Они утверждают, что твоей жизни грозит опасность.

Вначале я подумала, что это просто дурная шутка, но голос ее был взволнованным.

– Клянусь, я не шучу. Они сказали, что должны немедленно с тобой поговорить, и оставили номер. Ты должна перезвонить им прямо сейчас.

Я не могла понять, что происходит. Кто мне угрожает и почему?

Я позвонила дежурной в подразделении немецкой полиции, специализирующемся на терроризме, и она объяснила, что ее коллеги из разных подразделений и разведки попросили ее немедленно связаться со мной.

– Очень надежный информатор сообщил, что готовится попытка похитить или даже убить вас. Были какие-то разговоры о том сценарии, который использовали при похищении Даниэля Перла.

Я была вне себя.

– Кто меня хочет похитить? Почему? Откуда это стало известно?

– Я не могу все рассказать вам прямо сейчас, но это связано с тем регионом, где вы сейчас находитесь. Люди, у которых вы ранее брали интервью, как-то связаны с джихадистами.

– Мои родственники могут оказаться в опасности из-за этого?

– Лучше всего будет, если вы вернетесь так быстро, как сможете. Тогда мы сможем поговорить об этом с глазу на глаз.

Я пыталась оставаться спокойной, но чувствовала себя виноватой из-за того, что мои родные могут подвергаться опасности из-за меня. Еще я чувствовала себя очень одинокой.

Я попросила Ханнан ничего не говорить родителям. На следующий день я вылетела в Германию, а еще через день назначила встречу с людьми из специального подразделения.

В вечер перед днем встречи я получила тревожный сигнал в Twitter. Марьям аль-Хаваджа упомянула мое имя в одном из своих твитов.

Это была ссылка на статью в «Фореин полиси», где она была одним из авторов. Статья была написана в ответ на материал, который я написала для «Дэйли бист» о Самире Раджаб, министре массовых коммуникаций Бахрейна. Раджаб была очень необычной личностью – обладающей властью шиитской женщиной и матерью троих детей, причем у ее семьи были сложные связи с оппозицией. Аль-Хаваджа и ее соавтор обвиняли меня в том, что я стала подсадной уткой бахрейнского правительства, рассказывая о Раджаб как о примере женского успеха, тогда как ее история была исключением, а не правилом. «Мехнет не смогла подвергнуть сомнению ни одно из официальных политических заявлений Раджаб, – писали они. – Она не видит того, что Раджаб является соучастником той жестокости, которая направлена против бахрейнского народа. Мехнет упустила свой шанс сделать то, что журналисты должны делать… Статья Мехнет о Раджаб нисколько не удивляет, поскольку ее материалы о Бахрейне всегда отражали принятие государственной концепции без всякой критики. Этого, конечно, не мог упустить бахрейнский режим, который ранее дал ей возможность взять интервью у короля, затем, несколько месяцев спустя, – у премьер-министра Халифа бен Салмана аль-Халифа». Хотя меня можно было назвать кем угодно, только не крупным игроком в бахрейнской политике, мое имя упоминалось в статье восемь раз. Авторы даже не обеспокоились поинтересоваться, как я вижу эти события со своей стороны.

«Великолепно. Теперь вместе с джихадистами на меня нападают и эти экстремисты», – подумала я. Я задавалась вопросом, не связана ли новая угроза с этими людьми в Бахрейне. Разумеется, вскоре после того, как я дочитала статью, позвонил один из моих источников из немецкой разведки. «Вы уже видели «Фореин полиси»? – начал он. – Там упомянуто ваше имя, и между строками они много чего подразумевают. Это не особенно хорошо, госпожа Мехнет».

Я сказала, что не я велела им все это написать. На самом деле я и понятия обо всем этом не имела.

На следующий день я встретилась с полицией. Мы сидели за столом вчетвером. Один из мужчин читал документы из какого-то файла. Он объяснил, что, по всей видимости, бывший рэпер немец Кусперт, также известный как Десо Дог и Абу Малик, а теперь еще и как Абу Талха аль-Альмани имел разговор с одним из своих товарищей где-то в районе турецко-сирийской границы. «В этой беседе они говорили о том, замужем вы или нет, – сказал немецкий чиновник, опуская глаза в файл. – И, очевидно, план состоит в том, чтобы выманить вас на турецко-сирийскую границу под предлогом эксклюзивного интервью.

Его голос звучал так, как будто он что-то читает в файле, но говорил-то он о моей жизни!

– Итак, в целом, – продолжил он, – если вы поедете туда ради интервью, они похитят вас и велят выйти замуж за одного из них, а если вы откажетесь, вас обезглавят и снимут это на видео.

– Они хотят принудить меня выйти замуж за одного из них? – переспросила я.

– Так они угрожают.

Мне приказали не выезжать ни в приграничный регион, ни в какие-либо районы поблизости от него.

Поскольку я не знала, кто сообщил об этой угрозе немцам, я решила поднять собственные контакты вокруг бывшего рэпера, который теперь называл себя Абу Талхой.

– Может быть, они просто однажды об этом пошутили, потому что Абу Талха спрашивал, не вышли ли вы замуж с тех пор, как последний раз виделись с ним, но это, во имя Аллаха, было совершенно несерьезно, – сказал мне один из джихадистов. – Может быть, разведывательные службы хотят заткнуть вам рот, потому что вы пишете не то, что они хотят? Про «Арабскую весну» и все остальное.

Я достигла той точки, где уже не знала, кому верить. Любой мог принять то, что я писала, на свой личный счет и решить разобраться со мной лично. Поэтому я собралась поехать в Марокко и провести несколько дней в горах. Мне нужен был перерыв.

В то утро, когда мне нужно было ехать в аэропорт, я получила сообщение в Facebook: «Ас’салям алейкум, сестра Суад. Меня просили передать вам наилучшие пожелания от Абу Талхи. Он сказал, что нет никаких проблем, то, что вы слышали, – неправда, и он желает вам всего самого лучшего, ва алейкус ас’салям».

Глава 12

Мальчики для халифата. Германия, 2013 год

Осенью 2013 года я была в лагере Заатари в Иордании и брала интервью у семьи сирийских беженцев. Как раз в этот момент у меня в сумке завибрировал телефон. Включилась голосовая почта, и вибрация прекратилась, потом началась снова. На экране я увидела номер телефона старой подруги, потом пришла эсэмэска: «Пожалуйста, перезвони мне, это срочно».

Я позвонила, как только мы выбрались из лагеря.

– Суад, слава богу, что ты позвонила! У нас катастрофа. Помнишь моего племянника Перо? Он с какими-то людьми уехал из Германии в Сирию!

Я решила, что ослышалась.

– Что ты говоришь? Перо? – переспросила я, пытаясь сопоставить части этой информации. – Твой Перо, который хихикал над тортом с мисс Пигги, который мы несколько лет назад заказали тебе на день рождения?

Я услышала, что она едва сдерживает слезы.

– Да, мой Перо, – прошептала подруга.

Она просила меня не называть ее имени и имен ее родных, поэтому я буду называть ее Серс.

Я сразу вспомнила сцену восьмилетней давности, когда мы праздновали тридцатилетие Серс вместе с ее родными. На вечеринке были и ее сестры, и Перо. Гвоздем праздника был специально изготовленный торт в форме мисс Пигги, потому что Серс в детстве обожала «Маппетс-шоу». Мы с подругой в шутку подарили ей этот торт.

Именно восьмилетний Перо внес торт в комнату и захихикал, когда тетушка его расцеловала. Теперь она рассказывала мне, что он стал проводить все дни с группой новых друзей его же возраста.

– Он изменился. Он почти перестал куда-либо ходить и начал вести разговоры о религии, – сказала Серс.

Я сказала ей, что это типичное поведение, которое описывают многие родители, чьи дети потом уезжают из дома в горячие точки.

– Как ты думаешь, что с ним сейчас происходит? – спросила Серс. – Что он там будет делать?

– Давай поговорим об этом при личной встрече, – мне не хотелось говорить ей по телефону, что Перо, возможно, отправился в путешествие, чтобы встать на путь джихада, что, может быть, ему уже наполовину промыли мозги и, скорее всего, кончится все тем, что он будет сражаться и умрет далеко от дома, вместе с мальчиками, которых и сам едва знает.

– Суад, мы с семьей хотим поговорить с тобой. Пожалуйста, не могла бы ты приехать?

По пути в Германию я думала о тысячах других семей, которые тоже увидели, как их дети отправились сражаться на войне, ставшей частью иллюзий «Арабской весны».

Семья Перо была раздавлена. В доме, где жил мальчик с родителями, я встретилась с ними, а кроме того, с двумя его сестрами и тетей. Его мама Багика плакала на протяжении всей встречи, а отец Митко – брат Серс, умолял ее прекратить. Они обвиняли друг друга в том, что не сумели вовремя понять, что происходит с их сыном.

– Да хватит уже! – наконец закричала Серс. – Вы, ребята, должны остановиться и подумать, как мы теперь можем помочь Перо.

– Я и понятия не имею, почему он решил, что должен отправиться в Сирию. Это не наша война, – сказал Митко. – А потом, все эти разговоры о джихаде! Я ничего не понимаю.

Семьи таких мальчиков, как Перо, часто спрашивали, что же они сделали не так. «Почему именно мой ребенок?» – задавались вопросом родители. Очень часто это происходило в результате глубоких конфликтов между родителями или из-за конфликтов между отцом и сыном. Такие проблемы были характерны для многих семей мусульман-иммигрантов, в том числе и для семьи Перо.

Перо было шестнадцать. Его родители переехали из Македонии еще до рождения сына. Они в нем души не чаяли. Когда бы я ни пришла, тетя его обнимала или слегка щекотала под мышками, а бабушка всегда говорила, чтобы он взял себе еще порцию ее говяжьего жаркого или фрикаделек. Они были очень либеральными мусульманами и даже иногда допускали танцы и выпивку. Это были трудолюбивые люди, принадлежащие к среднему классу. Моя подруга Серс многие годы управляла своим собственным бизнесом. Багика работала в продуктовом магазине. Отец Перо, Митко, был непредсказуемым человеком. Серс часто говорила мне, что у ее брата бешеный темперамент. «В прошлом я многое делал неправильно, – сказал Митко. – Я заплатил за это высокую цену и усвоил уроки, которые преподнесла мне жизнь». Его арестовали, и он получил срок за продажу наркотиков, когда Перо был еще ребенком. Поэтому отец пропустил большую часть детства своего сына.

Багика пыталась остановить рыдания.

– Что они сейчас с ним делают? – спросила она. – Он в опасности?

– Можете вы мне сказать, что происходит? – спросила я. – Пожалуйста, начните с самого начала.

Багика объяснила, что тем вечером, когда Перо исчез, он должен был ночевать у своего друга.

– Он подошел ко мне, крепко меня обнял, поцеловал и сказал, что собирается на митинг в центр города.

– На какой митинг? – спросила я.

– Не знаю. Что-то связанное с Сирией. Какой-то немецкий проповедник, которого он хотел послушать.

– Пьер Фогель?

Я уже много лет следила за деятельностью Пьера Фогеля. В прошлом он был боксером и в ислам обратился в 2001 году, став одним из самых выдающихся самопровозглашенных проповедников. Он любил произносить публичные речи на особом сленговом разговорном языке, который был особенно привлекателен для молодых людей и тех, кто не слишком много знал об исламе. Он был одним из тех, за кем приглядывали немецкие власти, и я очень долго задавалась вопросом о том, как такие люди умудряются зарабатывать на жизнь и проводить митинги по всей Германии. Позже он много говорил о том, что необходимо свергнуть правительство Башара аль-Асада в Сирии. В то время как многие немецкие салафиты открыто призывали молодых мусульман присоединяться к борьбе против Асада, позиция Пьера Фогеля была противоречивой. Он мог выступать и за то, чтобы присоединяться к борьбе, и против этого, хотя всегда просил пожертвования в пользу сирийских группировок.

Как я узнала, именно этого человека отправился послушать Перо.

– Он сказал мне, что вернется на следующий день, но так и не вернулся, – сказала Багика, снова начиная плакать.

Весь день семья пыталась дозвониться до мальчика. Они обзвонили его друзей, спрашивали, где он может быть, но никто этого не знал.

На следующее утро у Багики зазвонил мобильный.

– Это был Перо, – рассказывала она. – Я спросила его, где он находится, и он сказал, что в Сирии.

Сестры Перо начали подвывать, и Митко вскочил и выбежал из комнаты. Я подозревала, что он не хочет, чтобы мы заметили, что он тоже плачет.

Я спросила, получали ли они еще какие-то вести от Перо.

– Да, иногда он оставляет мне сообщения в WhatsApp.

– Вы знаете, с кем он?

– Нет. Он говорит только про какого-то эмира, который решает, когда он может пользоваться телефоном.

– Чем они заняты целыми днями? – спросила я.

– Он сказал, что там есть шейх, который говорит с ними об исламе, им показывают видеозаписи и фотографии погибших сирийцев, ну знаете, людей, которых убил этот… Как его там зовут? – запнулась Багика.

– Асад?

Она кивнула. Багика рассказала, что дома они не слишком часто разговаривали о политике и международном положении. Но примерно пять месяцев назад у Перо неожиданно появился стойкий интерес к Ближнему Востоку. Он даже попытался отрастить бороду, но дело кончилось только мягким пушком на его щеках.

Багика сказала, что они с друзьями каждый день встречались, чтобы помолиться в мечети, а оттуда небольшими группами расходились по домам, чтобы заниматься. Также мальчики работали на стойках в центре города, раздавая прохожим Кораны и приглашая людей побольше узнать об исламе.

Я спросила, что родители собираются делать.

– Знаете, я ведь журналистка, а не служу в полиции, – напомнила я.

Они сказали, что обращались в полицию, но им сказали, что сделать практически ничего нельзя.

– Но мы не можем просто сидеть здесь и ничего не делать! – воскликнул Митко. – Ведь речь идет о моем ребенке!

– Перо что-нибудь говорил о возвращении в Германию?

– Нет, но, кажется, его эмир всегда читает сообщения, прежде чем сын их отошлет, – сказала Багика.

«Конечно, читает», – подумала я.

Они не хотят, чтобы рекруты выдали их точное местоположение. Я тоже точно не знала, где находится Перо, но понимала, что времени осталось мало. Когда «религиозное обучение» закончится, мальчиков пошлют в тренировочный лагерь, где ему предстоит выбрать, станет ли он боевиком или террористом-смертником, готовящимся умереть мученической смертью.

Я не хотела говорить об этом родителям, но предложила написать о деле их сына, а, работая над этой статьей, я, возможно, смогу задать властям вопросы о том, что они собираются делать, или поспрашивать своих источников на турецко-сирийской границе или в других местах, не слышали ли они, где может находиться Перо.

– Помню, ты уже как-то писала об этом проповеднике, который пытался понизить радикальность, о том, который еще выглядит, как Усама бен Ладен, – сказала моя подруга Серс. – Пожалуйста, не могла бы ты с ним связаться? Может быть, он сможет помочь.

Я знала, кого она имеет в виду, и не смогла сдержать улыбку.

– Лучше тебе не говорить ему, что он похож на бен Ладена, – сказала я.

Я добавила, что не могу дать им его номер телефона, не спросив у него разрешения, но, если они хотят, могу дать их номера ему. Они согласились.

Прежде чем я ушла, Митко высказал свою последнюю просьбу:

– Суад, если мы решим поехать на турецко-сирийскую границу, может быть, ты поедешь с нами?

Я знала, что не могу. Немецкие власти велели мне держаться подальше от этого места.

– Посмотрим, – сказала я.

Я объяснила, что все это зависит от моих редакторов и что, скорее всего, я попрошу второго репортера поработать со мной над статьей. Если понадобится ехать на границу, а я не смогу этого сделать, возможно, поедет мой коллега.

Выйдя из квартиры, я сразу послала смс Хешаму Шаше, также известному как Абу Адам, тому самому имаму, которого упомянула Серс. Когда-то он был журналистом, а теперь путешествовал по всему миру, выступая с проповедями против группировок боевиков, и работал совместно с немецкими властями, чтобы убедить молодых людей не вступать в них. Я собирала о нем сведения несколько лет назад. Он сразу же перезвонил семье Перо.

Следующий мой звонок был бывшему коллеге Питеру Финну, который теперь стал редактором отдела национальной безопасности в «Вашингтон пост». Он пытался меня снова привлечь к регулярному сотрудничеству со своей газетой, но я все еще писала статьи по одной, а не работала на контракте. Он согласился, что мне стоит написать статью про Перо для «Пост», но сказал: «Ты должна держаться подальше от турецко-сирийской границы. Я не позволю тебе туда сейчас поехать». Вдобавок к предупреждению немецкой разведки американские чиновники откуда-то выкопали в приграничном регионе возможную угрозу для моей жизни, о чем сообщили адвокату «Нью-Йорк таймс», который уже передал информацию мне.

Я сказала Питеру, что источник из группы бывшего рэпера Абу Талха сообщил мне, что беспокоиться не о чем.

– Ну хорошо, раз он так говорит, – ответил он. – Но ты не поедешь на место событий.

Питер связал меня с Майклом Бирнбаумом, начальником отделения «Пост» в Германии, который согласился, что об этой истории надо написать как можно быстрее. Также перезвонил Абу Адам, сказав, что навестит родных Перо на следующий день. Мы с Майклом договорились, что встретимся с ним там.

Тем временем я узнала от своего источника в службе национальной безопасности Германии, что Перо покинул Турцию в составе группы из двадцати двух молодых людей, где было по крайней мере еще четверо подростков. Как и Перо, большинство из них родились в Германии и происходили из семей иммигрантов. «Они купили дешевые билеты на самолет из Франкфурта в Анталию, а там, скорее всего, кто-то забрал их и отвез в Сирию», – сообщил один из моих источников.

Хотя я не была удивлена, услышав все это, но никогда не могла представить, что такое случится с кем-то, кого я знаю лично. Я знала, что родители и другие родственники часто не понимают, насколько серьезной может быть ситуация. Наставники детей часто настраивают их не доверять родителям, потому что они не следуют исламу «в правильном толковании».

Сейчас, в разгар разрушительной гражданской войны, в Сирии было множество лагерей, где боевики тренировали таких молодых людей, как Перо, приезжавших со всего мира. Пока родители мальчика – как и множество других родителей – думали о том, как бы вернуть своего сына, я задавалась вопросом, не промыли ли ему еще мозги настолько, что он, если вернется, может представлять угрозу свой семье и всем окружающим.

Мать Перо рассказала мне, что перед отъездом он начал говорить об «антимусульманских» нападках в Европе. По ее словам, он говорил: «Это не наша страна. Большинство людей в Европе ненавидят ислам и мусульман». Чем больше времени мальчик проводил со своими новыми друзьями, тем сильнее он чувствовал отчуждение, несмотря на то что родился в Германии.

На следующий день мы с Майклом пришли в дом семьи Перо, и примерно в то же время пришел Абу Адам. Серс была не первым человеком, посчитавшим его похожим на Усаму бен Ладена, – люди многие годы так о нем говорили. Возможно, это происходило из-за его белых одежд и клетчатой куфии – традиционного мужского исламского головного шарфа – или из-за его длинного лица и черной бороды с сединой. Ранее мы с ним уже обсуждали, и он сказал, что то, как он выглядит, очень важно для молодых людей – они видят в нем человека, которого могут уважать. «Представьте себе, что я надел бы пиджак и галстук, – сказал он. – Думаете, они стали бы меня слушать и доверять мне?»

У Абу Адама было четыре жены, но он никогда не осуждал ничей образ жизни. Много лет назад я была у него в доме и встречалась с его женами. Все они сказали мне, что вышли замуж по своей доброй воле и считают друг друга сестрами.

Тогда я сказала им, что не представляю, как они могут делить мужчину, которого каждая из них любит. Но к концу моего визита, выслушав спор имама со своими женами, о том куда поехать в отпуск – в Испанию (как хотел он сам) или в европейский Диснейленд (как настаивали жены, возможно, из-за множества детей), я повернулась к нему.

– На самом деле надо было спросить, как вы со всем этим справляетесь? – сказала я.

– У меня много терпения, – ответил он со смехом.

Позже они с женами прислали мне фотографии из своего отпуска в южной Баварии. На них я увидела четырех женщин, с головы до пят закутанных в черное, с закрытыми лицами, съезжающих на салазках с горы.

Абу Адам успешно вывел из числа радикалов несколько человек из разных стран, среди джихадистов у него было множество врагов. «На свете очень много людей, которые считают меня угрозой их образу действия», – сказал он мне. В результате с ним всегда ходил один из его последователей в качестве охранника.

Родные Перо снова рассказали свою историю. Багика снова плакала, и Митко пришлось почти все рассказывать самому. Абу Адам слушал и делал заметки.

– Вначале, когда он начал каждый день ходить в мечеть, я радовался и даже как-то гордился, – говорил Митко, обращаясь к Абу Адаму. – Буду с вами совершенно откровенен. Знаете, я никогда не был очень религиозным человеком. Ну да, иногда я молился, но не по пять раз в день. Поэтому я гордился, увидев рвение Перо… Я хотел, чтобы мой сын шел путем Аллаха. Это самый лучший путь. Но тот, которым пошел он, – нет.

Перо начал соблюдать все религиозные ритуалы со все большим рвением. В какой-то момент он даже сказал отцу, что не одобряет употребление алкоголя и отец должен больше внимания уделять вере. После отъезда родители поддерживали с сыном связь с помощью сотового телефона, счет которого пополнялся в Германии. «Я всегда проверяю, положил ли деньги, чтобы мы могли с ним поговорить», – сказал Митко. Но Перо меньше общался с отцом и сохранил более близкий контакт со своей матерью.

Митко и Багика были очень разочарованы тем, что немецкие власти не остановили их сына и других ребят. Почему молодым людям было так легко стать радикалами, а потом отправиться сражаться в Сирию?

– Вы просили его вернуться? – спросил Абу Адам.

– Да, я говорил ему: «Я не буду тебя ругать, просто возвращайся домой», – сказал Митко.

Его слова явно не возымели никакого эффекта.

Митко был просто убит горем от того, что все это случилось с его сыном здесь, в Германии, вдали от его родной страны, охваченной войной, и от конфликтов на Ближнем Востоке.

– Я и понятия не имел, как сдержать растущую религиозность Перо, – сказал Митко. – Я думал, что будет вполне достаточно заботиться о том, чтобы моим детям хватало денег.

– Думаю, что их лидер, этот эмир, слушает все наши разговоры. Они его контролируют, – сказала Багика.

В недели перед отъездом Перо постоянно смотрел видео, где были запечатлены жестокости, якобы совершенные режимом Асада. Мальчик говорил родителям, что мир охвачен войной за ислам.

– Он упоминал, что Сирия – это последний пример такой войны и долг каждого мусульманина поехать и помочь своим братьям, – сказал Митко.

В одном из последних разговоров Перо упомянул, что эмир и другие лидеры говорили ему о создании исламского государства. Родные не знали, к какой группировке он примкнул, но вспомнили еще одного подростка, который сбежал вместе с их сыном. Тот говорил родителям, что планирует присоединиться к отделению «Аль-Каиды».

– Однажды я говорил с эмиром, и он сказал: лучшее, что мы можем сделать для своего сына, – это выслать ему достаточно денег, чтобы он мог купить себе автомат «АК-47» и патронташ, – рассказал нам Митко. – Какой человек мог сказать такое родителям шестнадцатилетнего мальчика?

Я знала, что это означает: их сына выбрали для того, чтобы он стал боевиком. Во время одного из самых последних разговоров Перо сказал матери, что он присягнет на верность группировке боевиков после праздника Ид аль-Адха, до которого оставалось всего несколько недель. Времени было очень мало.

Абу Адам предложил, чтобы они попытались урезонить Перо, сказав, что Коран ставит семейные обязательства прежде всех остальных и запрещает насилие. Если это не сработает, возможно, им удастся убедить мальчика, что его мать очень больна, что было, в сущности, правдой: из-за беспокойства она чувствовала себя плохо, и ему нужно вернуться домой или по крайней мере встретиться с ней в Турции, но не в Сирии.

– Это будет нелегко. Не будет никаких восклицаний «О, хабиби!», а потом – всеобщих объятий и отъезда домой, – сказал Абу Адам.

В своей речи он использовал форму мужского рода арабского слова «дорогой».

Митко и Багика уже пообещали Перо, что они все начнут с начала, если он вернется домой, в Германию.

– Я сказал ему: «Сынок, просто возвращайся домой, и все будет хорошо». Я пообещал, что буду хорошим отцом, – сказал Митко, и я увидела слезы в его глазах. – Но это ничего не изменило.

Митко уже пытался говорить Перо, что его мать серьезно больна. Это тоже не сработало.

Тогда Абу Адам предложил другую идею:

– Похитьте его.

Он посоветовал семье, что сказать Перо, чтобы у эмира не было выхода и он отпустил мальчика в последний раз повидать мать и получить ее благословение до того, как он пойдет на войну.

– Возможно, это наш последний шанс, – сказала мне Багика в тот вечер.

Когда она говорила с Перо по Skype, я стояла так, чтобы он не мог меня видеть, на случай если эмир наблюдает за ним. Я слышала, как Перо говорил матери, что ее и его тетю заберут из Антакьи и привезут увидеться с ним в Сирии.

Абу Адам предупредил, что эмир Перо может попытаться уговорить их пересечь границу Сирии из соображений безопасности. «Но не соглашайтесь на это, – сказал он. – Можете сказать ему, что по законам ислама он уже совершил грех, отправив мальчика сражаться без разрешения родителей. Вы две женщины и не можете путешествовать с незнакомцами по Сирии. Это ваш сын должен приехать увидеться с вами.

Багика повторила Перо именно эти слова. Поговорив с другим человеком, который, кажется, был с ним в одной комнате, Перо наконец согласился. Также он попросил мать привезти ему теплые носки, кожаную куртку, футболки, пенициллин и другие антибиотики.

– Он выглядит очень усталым, – сказала Багика после разговора. – Одет он в футболку. И он был не один.

– Возможно, он и приедет не один, – обеспокоенным голосом сказал Митко. – Это может быть опасно, но я не могу сидеть здесь и смотреть, как теряю сына.

Я связалась с Питером Финном и сказала ему, что семья готовится к путешествию в Антакью.

– Я по-прежнему не хочу видеть тебя возле границы, – сказал мне Питер. – Мы должны быть осторожны.

Я была разочарована, что не могу поехать с семьей Перо в Турцию, но я поддерживала связь с Серс с помощью смс и телефонных звонков. У Митко был знакомый в турецкой полиции, который помог ему связаться с подразделением по борьбе с терроризмом на турецко-сирийской границе.

Багика поддерживала контакт с сыном, повторяя ему, что на встречу приедут только она и Серс. Отец вылетел в Турцию без ведома Перо, на несколько дней раньше женщин, чтобы встретиться с полицией в приграничном регионе.

Предполагалось, что Перо встретится с Багикой и Серс в отеле в Антакье. Планировалось, что он проведет с ними несколько часов и заберет одежду и вещи, которые по его просьбе привезет мать.

«Он уже там, он приехал?» – я нервно бомбардировала Серс смс из Германии, пока они со своей невесткой сидели в вестибюле отеля и ждали.

«Пока нет», – отвечала она.

Перо должен был приехать уже двадцать минут назад.

Все волновались, что Перо приедет не один и что тот, кто будет с ним, нападет на родных, если они попытаются увезти мальчика. Полицейские и Митко прятались в машине неподалеку от отеля. Планировалось, что сотрудники турецкого подразделения по борьбе с терроризмом заберут Перо в участок, как будто арестовывают его, а потом отвезут Перо и его родных в аэропорт, чтобы в тот же день они могли улететь в Германию.

«Я послала ему сообщение и спросила, где он. Он только что ответил, написал, что будет в три часа дня», – написала мне Серс.

Около половины третьего она позвонила, чтобы сообщить, что полицейские офицеры, переодетые в гражданское, заняли посты в вестибюле и в машинах, припаркованных у выходов. «Это как в кино! Я так нервничаю, Суад! Как ты вообще делаешь свою работу, не понимаю!»

Через тридцать минут я получила сообщение от Серс: «Он прислал сообщение моей невестке. Спрашивает, где она, и говорит, что едет».

Я нервно смотрела на телефон, сосредоточиться на чем-то еще я совершенно не могла. Через десять минут пришла еще эсэмэска: «Он здесь, полицейские с нами, мы все плачем, не могу говорить сейчас, мы выезжаем в полицейский участок, а потом – в аэропорт. Я прилечу вечером».

Позже я узнала, что Перо приехал один, на автобусе. Митко, прятавшийся вместе с офицером полиции, дал сигнал, что это его сын. Тогда полицейские выскочили из машин, схватили Перо за руки и отвели в отель, где ждали мама и тетя мальчика.

Позже Серс рассказала, что даже Митко заплакал, когда увидел, что Перо обнимает мать.

Серс впервые видела слезы на глазах своего брата.

«Малыш был немного испуган, когда его схватили», – говорила Серс.

Он спросил полицейских, не может ли он помолиться, прежде чем они его заберут, и они разрешили.

Серс показала мне и Майклу видео, которое она сняла на телефон, пока они ехали в аэропорт вместе с Перо. Турецкий офицер полиции повернулся к ним и разговаривал с Перо.

– Если бы ты остался там дольше и перешел к следующему шагу, ты бы понял, что вступил на неправильный путь, – сказал офицер. – Благодари Аллаха, что тебе удалось оттуда выбраться!

Перо ничего не ответил.

– У кого есть право призывать к джихаду? Нельзя так просто призвать к нему. Есть определенные правила, – продолжил офицер. – Что важно – так это семья. Никогда не ставь то, что ты делаешь, впереди родных.

– Я думал, что это правильный путь, – сказал Перо.

Когда Перо с матерью и тетей сошли с трапа самолета в аэропорту Франкфурта, он был арестован немецкой пограничной полицией и его препроводили в штаб-квартиру полиции во Франкфурте. Там я и встретилась с Серс, пока она ждала, когда выйдут ее невестка и племянник.

Семья Перо и Абу Адам разработали для мальчика программу, чтобы он снова мог вписаться в немецкое общество. От группы его оторвали, но мозги в ней промывали хорошо. «Я сказал родственникам, что теперь мы должны много работать, чтобы он в конце концов снова туда не вернулся, – сказал мне Абу Адам. – Уверен, что они попытаются с ним связаться и попросят его вернуться».

Он был прав. Я видела и других людей, которых перехватывали на их пути к джихадским группировкам в Афганистане, Сомали или Йемене. Они могли не добраться до них с первого раза, но очень часто возвращались к общению в тех же самых кругах, что и раньше, и добивались успеха со второй попытки. На самом деле, когда они в конце концов достигали своей цели, они получали даже больше уважения, потому что их не остановили препятствия в продвижении к правильному пути и они не упустили шанса умереть как мученики. Случай с Перо отличался от других: он не был полностью убежден в джихадской идеологии и был не таким, как те, кто просто выполняет приказы. На самом деле Перо считал, что он спасает «угнетенных сирийских мусульман, которых притесняет Асад». Это была история, которую ему рассказали, и он знал, что в этом состоит долг любого мужчины-мусульманина. Еще существовала возможность вернуть мальчика обратно в общество, но для этого требовались серьезные усилия не только со стороны его семьи, но и со стороны религиозных авторитетов, которые могли бы ему объяснить, что его друзья и «эмир», как он называл лидера группировки, вырывают слова Корана из контекста или переиначивают их так, чтобы они служили их целям.

– Теперь нам нужно промыть ему мозги, – продолжил Абу Адам. – Они загрязнены, а мы должны их очистить.

Перо был счастливчиком. Он выбрался живым. Большинство других беглецов обратно не возвращались.

Абу Адам и родные мальчика много месяцев работали вместе, чтобы выдернуть Перо из того окружения, куда он попал. Они уничтожили все его адреса электронной почты, изменили номера телефонов и закрыли страницу в Facebook. Потом был еще человек, которого Митко подозревал в том, что именно он подготовил все, необходимое для отъезда его сына и других молодых людей. Митко сообщил о нем в полицию. Полицейские сказали, что им об этом мужчине известно и что он уже засветился во время их расследований, но, для того чтобы отправить его за решетку, доказательств не хватало.

Митко хотел убедиться, что этот человек, немец турецкого происхождения, будет держаться от его сына подальше, поэтому взял бразды правления в свои руки. «Я ходил к нему домой, – рассказал он мне, – и сказал ему: «Если ты или кто-нибудь из твоих так называемых братьев еще когда-нибудь приблизится к моему сыну, я клянусь Аллахом, что твоя голова покатится прямо к ногам этого вашего эмира. Тебе это понятно?»

Мужчина кивнул в знак согласия, и Митко ушел, довольный, что его послание дошло до адресата. Ни этот мужчина, ни его помощники больше никогда и близко не подходили ни к Перо, ни к родным мальчика.

Перо окончил школу и прервал отношения со старыми друзьями. Однажды, примерно полтора года спустя, я встретила его на улице – он держал за руку девушку. Оба были одеты в джинсы и модные футболки, волосы девушки свободно развевались на ветру, не прикрытые никаким шарфом. Перо смеялся и шутил. Он снова напоминал того маленького мальчика, который много лет назад нес торт с мисс Пигги.

Некоторые из его друзей позднее покинули ту группировку, в которой были в Сирии, и присоединились к другой – той, которая называла себя «Исламское государство Ирака и Леванта» или ИГИЛ, объявившей о своем существовании прошлым летом. Я узнала, что Абу Талха, который когда-то был рэпером по имени Десо Дог, тоже присоединился к ней.

Глава 13

Невесты для халифата. Германия и Франция, 2014–2015 года

7 января 2015 года Европа испытала болезненный удар. В центре Парижа два брата, Саид и Шериф Куаши, устроили смертельное нападение на персонал редакции французского сатирического журнала «Шарли Эбдо» из-за карикатур на пророка Мухаммеда, которые привели исламистов в ярость. Во время теракта погибли двенадцать человек. Братья были убиты полицейскими при попытке задержания в Даммартене-ан-Гоэль, городке, расположенном к северу от французской столицы.

9 января другой мужчина по имени Амеди Кулибали захватил магазин кошерных продуктов в другой части Парижа, убив еще пять человек и взяв пятнадцать в заложники. В конце концов, он тоже был застрелен полицейскими.

Франция уже не раз становилась мишенью связанного с религией терроризма, и ее собственная история колонизации и вторжения на Ближний Восток и в Северную Африку была пропитана насилием. После захвата Алжира в XIX веке и контроля над Сирией и Ливаном после Первой мировой войны Франция воспринималась многими мусульманами как государство-агрессор с имперскими замашками. Долгая и кровавая алжирская война за независимость и запоздалая переоценка в ней роли Франции, которую до сих пор принимали далеко не все части французского общества, еще сильнее обострили враждебность со стороны мусульманского мира. В 1983 году ливанские боевики «Хезболлы» взорвали бараки французских десантников в Бейруте, а в девяностые годы алжирская исламистская террористическая организация ВИГ угнала французский самолет и взорвала бомбы на станциях метро в Париже. Еврейские организации по всей Франции, в том числе школы, рестораны и синагоги, постоянно становились мишенями исламских террористов.

Многие французские мусульмане пережили ранее один из колониальных конфликтов с Францией, или через них прошли члены их семей. Эти сообщества исторически ощущали себя выброшенными из французского общества, и не последнюю роль в этом сыграло их трудное экономическое положение. Начиная с семидесятых годов, пригороды городов быстро растущего государства, которое после Второй мировой войны переживало нечто вроде экономического подъема, заселялись в основном иммигрантами из Северной Африки. И с того времени эти места рука об руку шли с высоким уровнем безработицы и неразвитыми социальными структурами. Кто мог себе это позволить, те уезжали. В наши дни пригороды так и были заселены главным образом иммигрантами и их семьями и часто становились местом действия антиправительственных выступлений.

Братья Куаши заявляли, что они напали на редакцию «Шарли Эбдо» от имени «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове, а заснятый на видео Кулибали клялся в верности Исламскому государству.

Как и сотни других журналистов со всего мира, я отправилась в Париж, чтобы писать об этих терактах. Особенно меня интересовала роль жены Кулибали Хайят Бумедиен. Последний раз ее видели в видеозаписи от 2 января в компании с другим мужчиной, связанным с террористами. Они были на паспортном контроле в аэропорту Стамбула. Офицеры разведки считали, что она уже пересекла сирийскую границу и теперь «живет под защитой халифата». В средствах массовой информации тиражировали ее сделанные много лет назад фотографии в бикини вместе с Кулибали и задавали вопросы о том, как и почему изменились жизни этих людей.

Я многие годы исследовала, как становятся радикалами женщины, и мне было интересно, можно ли провести параллели между тем, что случилось с Бумедиен, и другими женщинами в такой же ситуации. Много лет назад я встречалась с Фатихой аль-Меджати и Маликой эль-Аруд – двумя женщинами, которые в молодости не проявляли особого интереса к религии, но тем не менее нашли свой путь к исламскому радикализму.

Эти женщины рассказали мне, что их одежда и образ жизни когда-то были очень западными. У Малики даже была внебрачная дочь в ту пору, когда женщина еще не нашла свой путь к исламу. Они говорили, что их интерес к религии был связан с событиями международной политики: арабо-израильским конфликтом, войной в Ираке и войной в Чечне. Обе женщины подтолкнули к радикализму и своих мужей.

Аль-Меджати и эль-Аруд никогда не встречались лично, но их мужья были очень близки к Усаме бен Ладену в Афганистане, где все они жили в начале 2000-х годов.

Я познакомилась с Фатихой в Касабланке в 2007 году. Много лет назад она была учительницей в частной школе в Марокко, но после того, как вырос ее интерес к исламу, коллеги заметили изменения. Она перестала носить юбки и стала прикрывать голову. Директор школы просил ее изменить свои взгляды, но Фатиха отказалась.

Один из ее учеников Абдулкарим аль-Меджати был вдохновлен религиозным пылом женщины. Они начали встречаться, чтобы поговорить об исламе и политике. Аль-Меджати сказал Фатихе, что хочет на ней жениться. Она отказалась, указав на то, что он младше ее.

– Пророк Мухаммед тоже был младше своей жены, – ответил аль-Меджати.

Его богатые родители возражали против этого брака, но аль-Меджати был непреклонен. Они поженились, и Фатиха родила сына, которого они назвали Адамом. Через два года родился еще один сын, Ильяс. Все это время супруги аль-Меджати все сильнее проникались идеями радикалов, и весной 2001 года они переехали в Афганистан.

– Это было лучшее время в моей жизни, и я молю Аллаха, чтобы он снова позволил мне жить под флагом Талибана, – сказала мне Фатиха, воздевая руки к небу, как во время молитвы.

Оттуда семья перебралась в Саудовскую Аравию. Однажды в 2005 году, когда Фатиха была с Ильясом у врача, саудовская антитеррористическая полиция ворвалась в их квартиру и убила аль-Меджати и Адама, которому тогда было всего десять лет. Саудовские власти подозревали, что бен Ладен послал аль-Меджати, чтобы распространить влияние «Аль-Каиды» и что в Саудовской Аравии планируются теракты.

Фатиха и восьмилетний Ильяс были арестованы и несколько месяцев провели в саудовской тюрьме. Потом их репатриировали в Марокко, где они несколько месяцев были под арестом. По словам Фатихи, кроме вопросов дознавателей об Афганистане и связях ее мужа она могла слышать крики других заключенных под пытками. Они не пострадали физически, но, как сказала Фатиха, психически ее сын искалечен на всю жизнь.

После ее освобождения я взяла интервью у Фатихи и позже еще несколько раз разговаривала с ней. Она сказала, что ее взгляды в тюрьме не изменились. Напротив, она была настроена еще радикальнее. Когда я встретилась с ней в 2011 году, эта женщина все еще говорила о джихаде и необходимости бороться с Америкой и ее союзниками и восхваляла бен Ладена, который не так давно был убит. Она называла лидера Талибана Муллу Омара «Амиром аль-Муминин», что означает «лидер всех правоверных». Фатиха сказала, что хотела бы жить «под властью исламского лидера на настоящей исламской земле».

В июле 2014 года Фатиха уехала из Марокко в Сирию и присоединилась к Исламскому государству. Она появилась в нескольких выложенных в Интернет роликах и писала в Twitter, что планирует стать террористом-смертником. Потом она исчезла. Я слышала, что Фатиха вышла замуж за командира ИГИЛ, а Ильяс стал работать в отделе средств массовой информации группировки.

С другой женщиной, Маликой эль-Аруд, я познакомилась в Брюсселе в 2008 году. В то время она была известной в Интернете джихадисткой и призывала мужчин и женщин поддерживать радикалов. Я позвонила ей и спросила, можем ли мы поговорить о ее жизни и роли женщины в мире джихада.

Во время нашего первого телефонного разговора Малика делала заметки. Когда я закончила говорить, она еще раз переспросила, как меня зовут. «Вы можете перезвонить мне через два дня», – сказала она.

Во время второго разговора голос Малики звучал гораздо приветливее.

– Салям, сестра, – тепло поприветствовала она меня. – Я поговорила с братьями из центра Рафидаин, и они сказали, что все в порядке – я могу с вами поговорить.

Я и понятия не имела, что она имеет в виду под центром Рафидаин. Я решила, что, возможно, это мечеть, куда она ходит. Я сказала Малике, что хочу поговорить с ней, но еще хотела бы побывать в тех местах, где она проводит время.

– Возможно, мы могли бы пойти в центр Рафидаин, – предложила я.

Последовала долгая пауза.

– Что-что? – переспросила она.

Потом Малика объяснила, что она говорила о людях, которые переводят речи Усамы бен Ладена для их размещения в Интернете, и что никто не знает, где они находятся.

Малика родилась в северном Марокко, но выросла в Бельгии. Ребенком она восстала против своей религии. В первый раз она вышла замуж в восемнадцать, развелась с мужем, а потом родила ребенка одна.

В те времена, когда она была в нужде и отчаянии, Малике очень помог имам. Она не могла читать по-арабски, но читала Коран на французском, и ее захватила очень суровая интерпретация ислама. Начав вращаться в более радикальных кругах, Малика вышла замуж за тунисского боевика, верного Усаме бен Ладену. Его звали Абдесатер Дахмейн.

С самого начала религиозный пыл Малики был соединен с вполне светской злостью. Она чувствовала, что весь мир против мусульман. В 2001 году она, как и Фатиха, переехала вместе с мужем в Афганистан, где он тренировался в лагере «Аль-Каиды», а она жила в Джалалабаде, в одном доме с другими женщинами-иностранками.

Малика сказала, что Талибан – это образец исламского государства. Единственное, против чего она возражала, – это носить бурку, одежду, полностью закрывающую все тело, к которой исламисты принуждали женщин. Ее Малика называла «пластиковым мешком». Как иностранке, ей позволили носить вместо бурки длинное черное покрывало. «У женщин под властью Талибана проблем нет, – сказала мне она. – Они в безопасности».

Муж Малики был одним из двух убийц, которых 9 сентября 2001 года, за два дня до терактов в Нью-Йорке и Вашингтоне, бен Ладен отрядил, чтобы уничтожить лидера Северного альянса Ахмада Шаха Масуда. Представившись журналистами с арабского телевидения, которые пришли взять интервью у прославленного лидера сопротивления, мужчины пронесли с собой камеру, начиненную взрывчаткой. Дахмейн выжил во время нападения, но был застрелен при попытке скрыться.

Малику немедленно схватили последователи Масуда. Напуганная, она убедила бельгийские власти организовать ей безопасное возвращение домой после того, как Соединенные Штаты начали бомбить Афганистан в октябре 2001 года.

Вернушись в Бельгию, Малика оказалась одной из более двух десятков обвиняемых в соучастии убийству Ахмада Шаха Масуда. Покрытая черным покрывалом, она клялась под присягой, что занималась гуманитарной деятельностью и понятия не имела о занятиях мужа. В конце концов, значительных доказательств ее вины не нашлось.

Тем временем статус Малики как вдовы мученика повысился. Она рассказала свою историю журналисту, который помог ей написать воспоминания, и она приобрела репутацию женщины, которая вдохновляет других на джихад по Интернету. В Сети Малика познакомилась с Моезом Гарсалауи, тунисцем, который был на несколько лет младше ее. Он имел в Швейцарии статус политического беженца. Они поженились и переехали в маленькую швейцарскую деревушку, где занимались несколькими посвященными «Аль-Каиде» сайтами и форумами в Интернете. Эти действия были квалифицированы швейцарскими властями как первое в стране преступление, связанное с Интернетом.

В конце апреля 2005 года швейцарская полиция ворвалась в их дом на рассвете и арестовала обоих супругов. Мой источник, который возглавлял специальное подразделение федеральной полиции, сообщил, что Моез бросился к компьютеру, чтобы уничтожить все компрометирующие материалы, и начал дрожать, когда его арестовали. Малика же была абсолютно спокойна. На ней была только пижама, и она потребовала, чтобы ей позволили надеть хиджаб и прикрыть лицо. «У нее довольно сильный характер», – прокомментировал мой источник.

Позже Малика говорила, что швейцарские полицейские избили ее мужа, завязали ему глаза, а какой-то мужчина хватал ее, когда она спала без покрывала. В 2008 году по обвинению в призывах к насилию и поддержке преступной организации она получила шесть месяцев тюремного заключения условно.

Ее муж, против которого были выдвинуты более серьезные обвинения, был освобожден после двадцати трех дней в тюрьме. Швейцарские власти подозревали, что он набирал людей для совершения терактов и что он связан с террористическими группировками, действующим на территории племен в Пакистане. В 2014 году власти сообщили, что потеряли его след после освобождения из тюрьмы, и Малика не говорила им, где он, отвечая только, что муж уехал в путешествие. В конце концов, она была приговорена в Бельгии к восьми годам тюрьмы.

Теперь, после нападения на «Шарли Эбдо», в Париже появилась еще одна женщина из Северной Африки, которая была вдовой «мученика», погибшего в крупной международной операции. Теперь я работала по контракту с «Вашингтон пост», и мы с моим коллегой Майклом Бирнбаумом пытались разузнать все о жизни двадцатишестилетней Хайят Бумедиен. Мы посещали места, где жили ее родные или она сама, разговаривали с ее родственниками и друзьями. Также я отметила, что французские следователи нашли среди вещей в ее квартире копию воспоминаний Малики.

Вместе с нашим французским местным корреспондентом Клеофи Демустье мы с Майклом побывали в Вилье-сюр-Марн, где выросла Бумедиен и жили ее родители, братья и сестры.

Большинство зданий в городе выглядело так, как будто их нужно было отремонтировать десять лет назад, но об этом позабыли. Граффити покрывали стены, и я услышала, как дети, стоящие кружком и просматривающие видео на своих смартфонах, ругаются на смеси арабского и французского.

Я уже несколько раз бывала в таких пригородах и была знакома с этим миром, так контрастирующим с гламурным Парижем из голливудских фильмов, и с жизнью людей в этих домах. Жители жаловались на расизм, говорили, что, когда они ищут работу, сочетание из арабских имен и адресов часто заставляет работодателей им отказывать. Некоторые упоминали, что раздумывали над сменой имен, чтобы они звучали более французскими.

Пока мы с моими коллегами шли по району, где выросла Бумедиен, я не могла не задавать себе вопрос о том, что бы стало со мной, если бы я выросла в таком месте. Что бы стало с любым человеком?

Когда человек становится преступником или террористом, этому не может быть никаких оправданий. Но если расти в таком месте, как Вилье-сюр-Марн, то молодые люди без всяких усилий почувствуют себя чужаками. Я вспомнила, какую смесь злости и страха ощущала я, когда подростком узнала, что в Золингене и Мельне были сожжены дома турецких иммигрантов. Жить в приличном районе, таком как Хольцхаузен, – это означало, что мы не были окружены другими приезжими, которые чувствовали себя подавленными и раздраженными от постоянной дискриминации. Меня вдохновляли на лучшую жизнь слова, которые мои бабушка и дедушка говорили мне в детстве, присутствие моих родителей и крестных, которые постоянно повторяли, что, если я буду напряженно трудиться, у меня будет шанс многого достичь в жизни.

Чем же Хайят Бумедиен могла здесь вдохновляться? А что насчет тех подростков и молодых людей, которых мы сейчас видели в этом нагромождении бетонных блоков? Место не выглядело привлекательным. Почти все кухни были похожи одна на другую, с пакетами овощей и молоком на полках, которые можно было заметить через открытые окна. Из них лилась африканская и арабская музыка, а внутри квартир люди громко разговаривали. Бетон был повсюду, совсем не было зелени или игровых площадок. Кажется, даже маленькие дети здесь не играли, и мы видели четырех ребят, стоящих кругом в темном месте. В руках у них были пакетики, которые мы посчитали наркотиками. Пока мы смотрели, прошел, опираясь на трость, пожилой человек в шапочке для молитвы.

Бумедиен выросла в одном из этих зданий. Друг их семьи рассказал нам, что ее мать умерла от сердечной недостаточности, когда девочке было восемь лет. «Отец остался с шестью детьми. Ему надо было работать, и он решил, что у него нет другого выбора, кроме как снова жениться». Звучало это как удобное объяснение вызывающего сомнения поведения.

Отец Хайят женился, когда не прошло еще и месяца после смерти его жены. Но новая жена не поладила со своими пасынками и падчерицами. «В доме шла постоянная битва, – рассказал нам один из друзей семьи. – В конце концов отец принял сторону своей новой жены».

Для Бумедиен и ее братьев и сестер это означало то, что они должны сдаться или их выбросят из дома. В тринадцать лет ее отправили в приемную семью, которая была из того же алжирского города, что и ее отец.

Бумедиен любила краситься и болтать по телефону с друзьями. Это рассказал нам Омар, ее сводный брат, который разговаривал с нами только на том условии, что его фамилия нигде и никогда не будет опубликована. Мы встретились с ним около скромного домика его родителей. Он находился недалеко от высоких серых башен пригорода, но в гораздо более приятном районе.

Омар сказал, что его семья была в шоке, когда узнала, что Хайят, возможно, участвовала в том, что совершил ее муж. Для Омара это звучало так, как будто относилось к совсем другому человеку. «Она была хрупкой и явно перепуганной смертью матери», – сказал он. Девочка не часто общалась с отцом, которого, кажется, не очень интересовало ее благополучие.

– Мы познакомили ее с очень милым мужчиной из Алжира, но он ей не понравился, – рассказал нам Омар.

Когда Хайят исполнилось восемнадцать, она уехала в Париж – эту мечту она долго лелеяла. Жаждущая свободы и захваченная идеей о путешествиях, девушка нашла себе работу – продавать сэндвичи и кофе в скоростных поездах. Ей нравилось ходить гулять с друзьями и бродить по магазинам. В 2007 году подруга, с которой девушка училась в старших классах, познакомила ее с приятелем своего парня, с которым они отбывали наказание в тюрьме, – Амеди Кулибали, недавно освободившемся после срока за вооруженный грабеж. Как и Хайят, Кулибали происходил из семьи иммигрантов и родился во Франции.

Вернувшись в наш отель в Париже, мы просмотрели судебные документы, собранные из разных источников. Там была и запись допроса Бумедиен в 2010 году, после того как Кулибали обвинили в попытке организовать побег руководителя боевиков из французской тюрьмы. Хайят сказала, что ни ее муж, ни она сама не были очень религиозными, когда познакомились, но вместе они изменились.

Бумедиен рассказала полиции о своем трудном детстве и о том, как ислам дал ответы на все ее вопросы и принес мир в ее душу. Она заинтересовалась верой после встречи с Кулибали, когда подружилась с женами его друзей по заключению, в том числе с женой одного из братьев Кулибали. Через два года после начала знакомства Бумедиен и Кулибали провели религиозную свадебную церемонию. (Такие браки во Франции не считаются законными.) Бумедиен на церемонии не присутствовала, объяснив, что в исламе присутствие женщины при вступлении в брак не обязательно. «За меня был мой отец», – сказала она полицейским.

Бумедиен быстро стала более фанатичной, чем ее муж. Он молился в мечети «по своему собственному расписанию», примерно раз в три недели. Тем временем она стала носить полностью закрывающее лицо покрывало и бросила работу кассира в пекарне. Также Хайят рассказала полиции о том, с какими людьми стали общаться они с мужем, и об их сближении с Шерифом Куаши, младшим из братьев, напавших на «Шарли Эбдо».

Бумедиен говорила о «невинных людях, которых убивают в Палестине, Ираке, Чечне, Афганистане, где американцы сбрасывают бомбы и все тому подобное – и они после этого не террористы? Если американцы убивают ни в чем неповинных людей, то, конечно же, совершенно справедливо, если люди возьмут в руки оружие, чтобы защитить своих жен и детей».

В какой-то момент того времени Бумедиен восстановила отношения со своим отцом. Но когда я после терактов разыскала его в Алжире, то услышала только обвинения и попытки оправдаться. «Эта девочка не росла в моем доме. Она выросла в доме неверных. Она все свои решения принимала сама», – сказал он.

Я была ошеломлена его безразличием. «Это все, что вы хотите сказать?» – спросила я. Да, это было все.

Из своего опыта я знала, как важно, чтобы человека в моменты подростковой злости на весь мир окружали родные и друзья. А когда их нет, так легко слушаться людей, которые говорят нам то, что мы хотим услышать, а именно – что мы жертвы и все миллионы мусульман в мире – тоже жертвы.

В октябре 2014 года Бумедиен и Кулибали отправились в паломничество в Мекку. Я спросила офицера саудовской разведки, получал ли он от своих французских коллег какие-либо предупреждения или информацию о том, что Кулибали связан с террористами.

«Нет, ничего мы не получали, – ответил он, – и это особенно неприятно, потому что у нас не было возможности принять решение, хотим ли мы вообще пускать такого человека в нашу страну или нам следует отреагировать соответственно и проследить, не будет ли он с кем-либо вступать в контакты».

Я спросила одного из моих французских источников, почему Франция не поделилась информацией с саудовскими коллегами. Он сказал, что правительство надеялось, что Кулибали и Бумедиен «покинут Европу и больше никогда не вернутся». Это также объясняло, каким образом так многим людям, о которых прекрасно знали полиция и разведка, удалось выехать в Сирию и теперь жить и воевать там во славу Исламского государства.

Согласно тому, что сказала Бумедиен на допросе, и по словам ее друзей, она жаловалась на несправедливость западной политики по отношению к мусульманским странам и говорила о расизме, дискриминации и «зле, которое причиняют невинным на оккупированных землях». Тем не менее, Бумедиен покинула страну, где родилась, и присоединилась к так называемому Исламскому государству, руководители которого принуждают миллионы сирийцев и иракцев следовать своим «законам» и которые сурово карают за неподчинение. Как я уже много раз наблюдала, люди, которые считают себя жертвами, иногда не замечают, когда сами становятся угнетателями.

Некоторые из моих источников в Исламском государстве говорили мне, что многие женщины входят с ними в контакты, надеясь выйти замуж за членов ИГИЛ. Чтобы понять, зачем им это нужно, я начала искать таких женщин. Так я и нашла Мариам, молодую немку, обратившуюся в ислам. В 2014 году одна из лучших ее подруг связалась со мной и организовала нам встречу в Берлине.

Мы договорились встретиться на станции подземки и пойти куда-нибудь, где можно будет спокойно поговорить. На Мариам были перчатки, и она была одета в полное исламское облачение, так что через узкую щель можно было увидеть только ее зеленые глаза и узкую полоску белой кожи. «Вы любите чикенбургеры? – спросила она. – Они, разумеется, халяльные».

Мы пошли в ресторан в районе, где жило много мусульманских семей. Женщины тут могли носить хиджаб, но они любили яркие цвета, и ни на одной не было полностью закрывающего лица облачения. На Мариам многие смотрели, и она это знала: «Пусть смотрят, я к этому привыкла. Меня это не волнует».

Когда мы пришли в ресторан, она поздоровалась с кассиром:

– Ас’салям алейкум!

Но по-арабски Мариам говорила с сильным немецким акцентом.

– Добрый день! – ответил он по-немецки.

Мариам заказала хрустящий чикенбургер со специями, жареную картошку и лимонад. «Я не пью кока-колу и пепси. Их делают неверные», – сказала она мне.

В той части ресторана, которая была отведена для семей и женщин, Мариам подняла вуаль, и я увидела, что все ее лицо покрыто прыщами, из-за которых она выглядела как девочка в разгар пубертата. Позже я узнала, что ей было восемнадцать. В разговоре выяснилось, что девушке так промыли мозги, что она воспринимала мир только в двух цветах – черном и белом. Она часами сидела возле компьютера и в WhatsApp, общаясь со своими «братьями и сестрами в Сирии». Они отвечали на все вопросы, которые она задавала и присылали ей ссылки на видео на YouTube или фотографии из «жизни халифата». Одна из ее подруг, девушка из Афганистана, уже уехала в Сирию и жила там в доме с другими одинокими женщинами, ожидая вступления в брак. Мариам рассказала, что жизнь в Германии для нее невыносима. Она называла немецкое общество «расистским и заблудшим». С ее точки зрения, ислам и мусульмане были главными мишенями для угнетения и несправедливого отношения.

Я спросила, когда и почему она начала интересоваться исламом.

– Бисмиллах ар рахман ар Рахим, – рассказ она начала с арабской фразы, которая означает «Во имя Господа, самого милосердного и самого доброго» и часто используется мусульманами в качестве заверения правдивости того, о чем они собираются рассказать. – Мне было четырнадцать, когда я перешла в ислам. Мой близкий друг-мусульманин был убит в потасовке в нашем районе, и тогда я пришла в его мечеть, где собралась вся община, чтобы помолиться за него. Так я начала интересоваться исламом.

Ей нравилось, что в исламе родственники и члены общины должны заботиться друг о друге. «Люди делятся едой и помогают тем, кто попал в беду», – сказала она. Она чувствовала теплоту и принятие, которых уже долго не было в ее семье. Ее родители, находящиеся в разводе, были удивлены, но не сделали ничего, чтобы предотвратить ее переход в другую веру.

Мариам сказала, что немецкое общество отвергает ее и других правоверных мусульман. Когда она впервые начала закрывать голову, ей уже отказывали в приеме на работу. Когда она начала носить никаб, работу найти стало вообще невозможно. В шестнадцать она в первый раз вышла замуж. Муж ее был таким же недавно обращенным, и они думали, не поехать ли им в Сирию – жить в халифате. Мариам сказала, что она считала своим долгом мусульманки жить в Исламском государстве, но ее муж этого не хотел. По ее словам, он не был настоящим мужчиной. Она попросила развода, и теперь ей приходилось ждать определенный период времени, в течение которого она не могла снова выйти замуж.

Как и Мариам, многие западные джихадисты выросли в проблемных или распавшихся семьях, где бедность, безработица и потрясения были нормой. В этом смысле она напомнила мне Перо, у родителей которого также были проблемы и чей отец провел какое-то время в тюрьме.

Также у Мариам было много общего с Хайят Бумедиен. Как и родители Бумедиен, мать и отец Мариам были разведены. Ее отец пил, а мать не слишком интересовалась Мариам и другими своими детьми. Еще ребенком Мариам приходилось заботиться о младших братьях и сестрах.

В Европе общество разобщено. ИГИЛ говорит о своей готовности принять в свое братство, круг друзей, семью любого: независимо от того, кто вы – араб, немец, мусульманин, американец, – мы все мусульмане. Оно показывает утопическую картинку, на которую легко покупаются многие новообращенные из Европы. Мариам жаждала того, что увидела на похоронах своего друга-мусульманина, – большой общины, где поддерживают каждого.

Когда я позвонила матери Мариам, у нее ко мне был всего один вопрос: «Сколько вы ей платите? Мы могли бы продать ее историю какому-нибудь таблоиду и получить пару сотен евро».

Я сказала, что ничего не плачу и что Мариам согласилась со мной поговорить.

Было похоже, что Мариам, как и Бумедиен, хотела бороться с теми, кого считала угнетателями. И роли здесь были расписаны очень понятно: «Америка, Европа, лидеры арабских государств – все выкачивают нефть и богатства из исламского мира и не делятся с бедными». Она сказала, что против ислама идет война. Для нее ИГИЛ и «Аль-Каида» были героями. Она говорила о «шейхе Усаме» и о «шейхе Абу Мусабе» и, наконец, о халифате.

– Но есть много учителей ислама, которые говорят, что это ненастоящий халифат, и выступают против ИГИЛ, – возразила я. – Что вы думаете об этом?

– Да, я знаю, – ответила она. – Я обсуждала это с братьями и сестрами в Интернете, и они объяснили, что всем этим учителям платят Запад и правительство. Все они лгут.

Я спросила ее о том, кто такие эти «братья и сестры».

– Они из халифата. Они говорят, что все, что пишут и рассказывают здесь в средствах массовой информации, – неправда и что жизнь там очень хорошая.

– А чего вам здесь не хватает в жизни? – спросила я.

– В Европе я не чувствую себя в безопасности. Все эти «правые» – они ненавидят мусульман.

– Но если речь идет о безопасности, зачем вы собираетесь в Сирию, где идет война?

– Наш долг – очистить эту землю от неверных, приехать туда и жить в халифате, – твердо сказала она. – А еще я хочу выйти замуж за настоящего мужчину, того, кто живет ради правильной веры и готов за нее сражаться.

Несколько моих источников из разведки говорили, что они наблюдают растущую привлекательность идеи халифата среди молодых людей в Европе, в том числе и среди женщин. Планы Мариам уехать в Сирию были реальными, и она уже представляла свое будущее там. Мужчина, за которого она собиралась выйти замуж, был тунисцем по происхождению, боевиком Исламского государства.

– Он приехал в Германию с группой других боевиков – йеменцев и чехов.

– Как они сюда добрались? – спросила я.

– Я точно не знаю. Думаю, через Тунис, но мы не говорим о таких вещах.

Я подумала, что она, должно быть, слишком наивна, чтобы понимать, какой опасности подвергается, пока Мариам не добавила:

– Я не хочу знать никаких подробностей. В общине так много информаторов, а разведывательные службы прослушивают телефоны и читают сообщения, так что, когда я чего-то не знаю, я не могу об этом рассказать.

Она улыбнулась.

Я задалась вопросом, не хотела ли этой фразой девушка сказать мне, что она не такая невинная, какой кажется.

– А что они здесь делают? – спросила я.

Она ответила, что они куда-то ходят и встречаются с людьми, но жених не говорит ей, куда и с кем. Однажды Мариам и ее друг побывали в Берлине в мечети под названием «Дом мира», где ее возлюбленный пришел в ярость от проповедей имама против Исламского государства. «Он сказал… эти люди – неверные», – сообщила Мариам.

Я спросила, любит ли она своего будущего мужа.

– Он красивый и любит нашу веру, – начала она. – Но нам очень трудно общаться, потому что он говорит по-арабски и по-французски, а я – только по-немецки и чуть-чуть по-английски.

Она должна была стать второй женой. Девушка переживала, что будет ревновать.

– Но вы все равно хотите стать второй женой?

– Да. Я верю, что нашла правильного мужчину. – Она взяла несколько ломтиков картофеля. – А вы не хотите выйти замуж и иметь детей? Вам чего-нибудь сейчас не хватает в жизни?

Я откусила большой кусок от своего чикенбургера, и не потому, что проголодалась, а потому, что хотела несколько секунд подумать над ответом.

– Если вы спрашиваете о том, хочу ли я выйти замуж и иметь детей, то – да, это было бы чудесно, – сказала я, думая, что на этом наш разговор закончится.

– Возможно, я могу спросить своего будущего мужа, не знает ли он кого-то из братьев, кто ищет себе еще жену, – со смехом сказала она.

Я поблагодарила Мариам за любезное предложение, но сказала, что это совсем не для меня. Тем не менее, я спросила девушку, не могу ли встретиться с ее будущим мужем.

– Может быть, мы могли бы где-нибудь выпить кофе или поесть еще этих чикенбургеров?

Было непохоже, что он согласится, но я решила, что попытаться стоит. Она пообещала спросить и перезвонить мне.

Наш разговор с Мариам состоялся в декабре 2014 года, всего за месяц до терактов в Париже. Я пыталась связаться с ней позже, но ее телефон был отключен.

«Должно быть, она уехала», – подумала я.

Интересно, не встретятся ли они с Хайят Бумедиен?

Тем временем меня пригласили в одно из самых известных немецких ток-шоу Гюнтера Яуха, чтобы обсудить теракты в Париже, карикатуры на Мухаммеда и то, что может за этим последовать. Приглашение меня нисколько не вдохновляло. Да, я была профессиональной журналисткой. Да, я много лет писала об экстремизме и так называемой войне против террора. Но я знала, что есть очень большой риск того, что на таком шоу мне назначат роль «мусульман». Тем не менее, приглашение я приняла. Может быть, это будет удобный момент, чтобы построить связи, чтобы все объяснить и достучаться до мудрых и скромных мусульман и других людей, которые тоже могут высказаться и принять участие в конструктивном обсуждении.

Другими гостями студии были министр внутренних дел Германии, генеральный директор издательского дома «Алекс Шпрингер» и немецкий журналист и бывший ведущий программы новостей, много лет живущий во Франции. Мы обсуждали свободную прессу, причины, по которым такие группировки, как «Аль-Каида» и ИГИЛ, призывают убивать карикатуристов и так далее.

Я ясно дала понять, что убийство карикатуристов и журналистов неприемлемо по законам ислама в моем понимании и по моим собственным принципам, даже если люди и не согласны с тем, что они рисуют или пишут. Гюнтер Яух спросил, почему такие рисунки не появляются на первых страницах «Нью-Йорк таймс» или «Вашингтон пост». Я объяснила, что ведущие американские газеты не публикуют сатирические или оскорбительные рисунки, которые могут вызвать гнев представителей какой-либо расы или вероисповедания.

Далее я рассказала, что недавно была в Соединенных Штатах на обсуждениях книги «Вечный фашист», и вспомнила, как некоторые жертвы Холокоста и члены еврейской общины говорили, что они обеспокоены некоторыми из этих изображений пророка Мухаммеда, которые были опубликованы в Европе. «Они сказали, это напоминает им, как фашисты оскорбляли евреев и иудаизм. Поэтому, возможно, стоило бы обсудить, где кончается свобода слова и начинаются речи, полные ненависти?»

Было похоже, что, как только я это сказала, Матиас Допфнер, генеральный директор «Алекса Шпрингера», пришел в ярость. Я подождала, пока он закончит говорить, и объяснила, что он неправильно меня понял. Я не говорю, что карикатуры в «Шарли Эбдо» и фашистская пропаганда – это одно и то же, а только передаю то, что сказали члены еврейской общины в Соединенных Штатах.

В то же время я видела, какой эмоционально накаленной становится ситуация. Я пыталась скрыть свой дискомфорт, но, взяв стакан воды, увидела, что рука у меня дрожит.

Я попыталась прислушаться к своему внутреннему голосу, который повторял: «Спокойно, спокойно». Я вспомнила бабушку, которая никогда не стеснялась неудобных споров и не боялась высказаться. «Мы должны показать мусульманской молодежи в нашей стране, что есть и мирные способы выразить свое несогласие», – подумала я.

Дискуссия перешла к вопросам «западных ценностей» и прав, которые европейцы имели со времен Просвещения. Я сказала, что в некоторых ситуациях очень важно, чтобы мы, журналисты, не попадали в ловушку двойных стандартов. Если все мы согласны, что не должно быть ограничений в рисунках, карикатурах или статьях, то мы не можем использовать разные правила в зависимости от того, о какой религии идет речь.

В качестве примера я упомянула спор о карикатурах на пророка Мухаммеда, которые были опубликованы в датской газете «Jyllands-Posten» десять лет назад. Эти рисунки стали широко известными после того, как были перепечатаны норвежским журналом и вызвали ярость и протесты на Ближнем Востоке. В январе 2006 года вооруженные люди ворвались в представительство Евросоюза в Газе, требуя извинений. «Jyllands-Posten» принесла извинения, но в знак солидарности карикатуры были перепечатаны во французских, немецких, итальянских и испанских газетах. По всему Ближнему Востоку начались нападения на датские и норвежские посольства. В феврале того же года «Шарли Эбдо» также перепечатал карикатуры и тут же получил иск от групп мусульман за публичное оскорбление ислама. Это обвинение позже было снято.

В 2008 году несколько датских газет, в том числе и «Jyllands-Posten», снова опубликовали одну из карикатур. Усама бен Ладен ответил видеообращением с призывами к мести. В течение последующих лет мусульманин-сомалиец получил срок за то, что вломился в дом датского карикатуриста с ножом и топором, пять человек были арестованы за то, что предположительно планировали бойню в «Jyllands-Posten», были сожжены офисы «Шарли Эбдо», а после публикации других карикатур на веб-сайт журнала начались атаки. В 2013 году, за два года до терактов в Париже, группы мусульман снова предъявили журналу иск за разжигание межрасовой вражды.

Что весь мир запомнил, так это фотографии жестоких протестов в разных странах, какие-то радикальные группы, призывающие убить карикатуристов, и несколько мусульманских стран, объявивших бойкот датским товарам. Политики и журналисты в Европе немедленно заговорили о свободе слова и много месяцев спорили о том, могут ли мусульмане жить при демократии.

Но история о карикатурах на пророка Мухаммеда не была такой простой. Для написанной ранее книги «Дети джихада» мы с соавторами поехали в Данию и провели расследование всего случившегося. Мы узнали, что еще до появления карикатур на пророка Мухаммеда «Jyllands-Posten» отказалась печатать карикатуры, где в презрительной манере изображался Иисус Христос, поскольку редакция считала, что такие рисунки заденут чувства читателей.

Я рассказала эту историю гостям студии. Дофнер сказал, что о ней никогда не слышал, и, если выяснится, что все это правда, в самом деле разразится скандал. Мне пришло в голову, что большинство людей, вероятно, даже не знают основных фактов об этих разногласиях. Они, кажется, не понимают, что, укрепляя двойные стандарты и не желая участвовать в честных и конструктивных спорах об этике, свободе слова и полных ненависти высказываниях, Запад продолжит терять все больше молодых европейцев, которые уходят к радикалам, говорящим, что Запад ведет войну против ислама.

Проверив электронную почту и сообщения в Twitter и Facebook, я обнаружила совсем немного сообщений от людей, которые меня поддерживали и выражали свою благодарность за то, что я остаюсь верной своим убеждениям.

Нападений и угроз было гораздо больше. Некоторые предлагали мне «собирать вещи и возвращаться в свою Турцию». Меня называли «мусульманской сукой» и «шлюхой». Пару людей, кажется, особенно огорчало, что я «решилась спорить с немецким мужчиной, таким как господин Допфнер».

Двое угрожали моей жизни. «Мы до тебя доберемся», – прочитала я в одном из электронных писем. К нему была прицеплена картинка с ножами и пистолетами. Другое письмо называло меня «врагом арийской расы» и обещало, что скоро я за это поплачусь.

О письмах я поговорила с одним из моих источников в полиции. Он сказал мне отслеживать подобные сообщения и предупредил никому не давать свой домашний адрес, добавив, что опасно может быть даже называть мой родной город.

Некоторое время я ощущала последствия этого круглого стола на телевидении. Двое друзей-журналистов перестали со мной разговаривать, потому что были оскорблены моим предложением поговорить о том, где кончается свобода слова и начинаются ненавистные речи. Во время горячего спора с другой журналисткой на вечеринке по поводу дня рождения подруги я спросила, почему, если свобода слова так священна, на меня нападают и угрожают мне просто за то, что я сказала, что думаю.

– Все эти мусульмане, которые жалуются на свободу слова или чувствуют себя оскорбленными нашими карикатурами и нашими ценностями, не принадлежат нашему миру и могут отправляться к себе домой, – ответила она.

Я сказала, что если она хочет заткнуть рот мусульманам или другим людям, не давать им говорить свободно и мирно поднимать волнующие их вопросы, то это станет началом конца «свободы слова». Я все время не переставала задаваться вопросом, куда мы идем, если даже люди, считающие себя либеральными интеллектуалами, пытаются запретить разговоры, которые им не нравятся. «Так это означает, что «хорошие, приемлемые» мусульмане должны заткнуться, не участвовать в интеллектуальных дебатах и не решаться не согласиться с общепринятым мнением?» – спросила я. Иначе говоря, должны ли такие люди, как я, прожившие в этой стране всю свою жизнь, молчать, иначе их будут считать сторонниками «Аль-Каиды» и ИГИЛ? Я не сказала эту фразу вслух, но она так и билась у меня в голове.

Я сказала, что убивать журналистов или людей, которые рисуют непопулярные карикатуры, – это в любом случае плохо. Но еще я спросила, знает ли она, что в Германии были времена, когда евреев тоже высмеивали с помощью карикатур. Не учили ли их в школе чему-то вроде: «Это больше никогда не должно повториться»?

Глава 14

В поисках исламских «битлов», или как найти джихадиста Джона. Великобритания, 2014–2015 годы

Однажды в октябре 2014 года мне пришло электронное письмо от Дэвида Брэдли, председателя компании Atlantic Media в Вашингтоне, округ Колумбия, издателя «Атлантика» и нескольких других американских изданий. Лично я его не знала, но он связался со мной, потому что я принимала участие в миссии по освобождению нескольких журналистов, похищенных ИГИЛ.

«Я поднимаю тему, из-за которой, возможно, придется слишком напрячь ваших источников, – писал Брэдли. – Я пишу вам, чтобы спросить, есть ли у вас какая-либо идея, как я могу подобраться к руководству ИГИЛ».

Брэдли начал заниматься заложниками, захваченными ИГИЛ, когда Джеймса Фоли, журналиста-фрилансера из Нью-Гэмпшира, похитили в Сирии в ноябре 2012 года. Он был в тесном контакте с семьей Фоли еще годом ранее, когда журналиста похитили в Ливии, и помогал освободить Фоли вместе с другим репортером – Клэр Гиллис, которая как фрилансер работала на «Атлантик».

На этот раз Фоли захватили в Сирии, когда он был в командировке от веб-сайта «Глобал Пост». Вместе с ним в заложники попал фотограф Джон Кантли. Фоли часто перевозили с места на место и пытали. К весне 2014 года его и еще нескольких заложников перевезли в тюрьму в горах, в пятнадцати милях от сирийского города Ракка, который теперь стал столицей Исламского государства. Это место было хорошо укрепленной военной зоной, до настоящего времени его существование держалось в секрете. В местных масштабах оно считалось одной из трех самых важных тюрем в провинции Ракка. Даже «Международная Амнистия» это знала.

В июле американские военные совершили нападение на тюрьму, но к тому времени заложников снова куда-то перевезли. В начале августа родственники Фоли получили последнее электронное письмо от тех, кто удерживал его в плену. Две недели спустя журналиста обезглавили. 19 августа видео его казни выложили на YouTube. В сентябре группа казнила еще одного американского журналиста – Стивена Сотлоффа.

Теперь Брэдли сосредоточил свои усилия на том, чтобы освободить американского солдата, занявшегося гуманитарной помощью, которого звали Питер Кассиг. Исламисты все еще держали этого человека в плену. Я поговорила с Брэдли и начала искать информацию о Кассиге и обстоятельствах его захвата. Поскольку он был солдатом вооруженных сил США, я опасалась, что он мог работать на ЦРУ и только для прикрытия притворяться гуманитарным работником. Но увидев, как просто узнать о его военной службе в Интернете, я поняла, что ошибалась. Если бы он работал под прикрытием, было бы приложено больше усилий, чтобы уничтожить общедоступную информацию о его прошлом.

Брэдли сказал мне, что он связывался с некоторыми из вождей иракских племен, но, когда я спросила, есть ли у него контакты с кем-нибудь из ИГИЛ, он ответил отрицательно. У вождей племен была возможность попасть в те части Ирака, где действовало ИГИЛ, но подобраться ближе к террористической группировке не удавалось.

Питер Кассиг вырос в Индиане и в 2006 году записался в армию как боец-пехотинец. Он служил в Пятьдесят седьмом десантно-диверсионном полку, который с апреля по июль 2007 года находился в Ираке. Кассига уволили по медицинским показаниям позже в том же году.

В марте 2012 года Кассиг учился в университете Батлера и поехал на весенних каникулах в Ливан, чтобы стать волонтером по оказанию срочной медицинской помощи. Несколько месяцев спустя он основал благотворительную организацию SERA (Special Emergency Response and Assistance) – неправительственную организацию, оказывающую неотложную медицинскую помощь сирийцам в зоне конфликта. В 2013 году Кассиг перевел оперативную базу SERA в турецкий город Газиантеп. Схватили его в октябре того же года, в восточной Сирии, во время поездки с передвижным пунктом оказания медицинской помощи.

Родные Кассига рассказали, что интерес к исламу он почувствовал еще до того, как попал в плен, и начал процесс перехода в новую веру в прошлом году. Он даже сменил имя на Абдул-Рахман Кассиг.

После Фоли и Сотлоффа боевики ИГИЛ обезглавили еще двух британцев: Дэвида Хэйнса и Алана Хеннинга. Между убийствами и появлением видео в Интернете обычно проходило немного времени. В роликах показывали жертв, одетых в оранжевые комбинезоны, которые должны были напоминать одежду заключенных в тюрьмах Гуантанамо и Абу-Грейб.

На видео казней первым всегда говорил один и тот же мужчина в маске. Он обращался напрямую к президенту Обаме и нападал на него и его союзников. Этот человек был известен как джихадист Джон, так его прозвал один из бывших заложников, рассказавший, что он и трое других охранников из ИГИЛ приехали из Великобритании. Заложники называли их «Битлз», а джихадист Джон был самым «популярным» в этом ансамбле.

Целью Брэдли было вытащить Кассига из плена живым. Я составила список того, что узнала о Кассиге. Потом связалась по Skype с Брэдли, чтобы уточнить, верна ли моя информация о переходе Абдул-Рахмана в ислам. Брэдли сказал, что, насколько ему известно, все верно.

– Это могло бы очень помочь, – сказала я.

На листке бумаги я записала несколько имен – список моих источников, которые были членами или симпатизировали ИГИЛ, Талибану, «Аль-Каиде» и различным другим организациям. Пытаясь помочь освободить Кассига, я должна связаться с ними всеми.

Хотя в последнее время у ИГИЛ были не слишком хорошие отношения с Талибаном и «Аль-Каидой», я знала, что связи между ними сохраняются. Возможно, Абу Бакр аль-Багдади, лидер ИГИЛ, подумает дважды, прежде чем убить мусульманина, за которого просили другие боевики.

– Вы уверены, что он мусульманин и был мусульманином до того, как попал в плен? – спросил меня один бывший помощник бен Ладена, когда я с ним связалась.

– Да, шейх, он мусульманин и был мусульманином до того, как его похитили, – ответила я, несмотря на то что считала: жизнь заложника не должна зависеть от его вероисповедания. Но это был единственный наш весомый аргумент, единственный шанс избежать нового обезглавливания.

Некоторое время я связывалась с Брэдли и со своими источниками практически каждый день. Я слышала, что к спасению Кассига привлекли множество людей, в том числе и вождей племен из иракской провинции Анбар. Видео обычно появлялось через семь-десять дней после казни. Поскольку никто ничего нового не выкладывал, наша надежда росла.

– Скажите ей, что шура обсуждает его дело, – сказал командир ИГИЛ Абу Юсаф моему источнику, который передал мне это послание. Шурой называли группу людей, дававшую советы аль-Багдади. Но последнее решение оставалось за ним. (Абу Юсаф был тем самым командиром, у которого я в том же году брала интервью на турецко-сирийской границе вскоре после того, как немецкая разведка уверила меня, что этот регион снова для меня безопасен.)

Затем все вдруг изменилось. Средства массовой информации теперь писали, что Кассиг и несколько других заложников перешли в ислам только после того, как попали в плен, чтобы захватчики с ними лучше обращались. Вскоре после этого я получила сообщение, в котором меня просили позвонить моему посреднику, передававшему сообщения Абу Юсафу.

– Вы видели эти статьи? – спросил мой источник, когда я с ним связалась. – Вы же знаете, что это значит, верно?

– Возможно, в этих статьях неверная информация. Вы об этом не думали?

– Суад, люди из шуры тоже их читали. У них уже были такие подозрения, а теперь они говорят, что и средства массовой информации их подтверждают.

Лихорадочно придумывая, чем можно бы было его убедить, я почувствовала себя беспомощной.

– Пожалуйста, скажите, что мы можем сделать? Должно же быть хоть что-то, что может помочь! – воскликнула я.

– Ничем тут не поможешь. И лучше бы вам ни на чем не настаивать, а то они подумают, что вы знали, что он не мусульманин и лгали.

Я вернулась домой с опустошающим чувством: для Кассига все было кончено. Я связалась с Брэдли и спросила, видел ли он последние репортажи. Он видел и был очень удивлен. Он сказал, что был очень рад, что я пыталась помочь, но понимает, что эти попытки могут разрушить мои отношения с источниками, и добавил, что не хочет подвергать меня опасности.

– Мне очень жаль, – сказала я, – и я очень сочувствую родным.

Следующие несколько дней я прочесывала Интернет в поисках любых новостей или публикаций ИГИЛ. Я надеялась, что у Кассига еще может быть шанс.

16 ноября наши надежды обратились в прах. Появилось видео, где палачи ИГИЛ одновременно обезглавили нескольких сирийских пилотов. Затем мужчина в черном обратился прямо к президенту Обаме и американскому народу, и говорил он о Питере Кассиге. Видео заканчивалось кадром, где отрубленная голова Кассига лежит на земле между ног джихадиста Джона.

Это ощущалось как личное поражение. Я смотрела на экран своего лэптопа и спрашивала мужчину в маске: «Зачем ты это делаешь?!» Из того, как он говорил по-английски, было понятно, что он или вырос в Великобритании, или провел там много времени.

Вот он стоял, спрятав лицо под маской, и отнимал чью-то жизнь. Я страстно надеялась, что в один прекрасный день эту маску сорвут с его лица и весь мир увидит, кто он такой на самом деле.

Примерно через неделю после бойни в «Шарли Эбдо», когда я еще была в Париже, мне позвонил Питер Финн. Он хотел, чтобы я поговорила с еще одним репортером «Вашингтон пост» Адамом Голдманом, пытавшимся установить личность боевиков ИГИЛ, которых заложники называли «битлами».

Рокочущий голос Адама и его сильный нью-йоркский акцент напомнили мне персонажа из детективного фильма. Он рассказал мне, что слышал: джихадист Джон по происхождению из Йемена, его первое имя – Мохаммед, жил он в восточной части Лондона. Адам спросил, есть ли у меня хорошие источники в йеменской общине Лондона. Я ответила, что не совсем, у меня есть источники среди радикальных мусульман. Я писала репортажи из Лондона и его пригородов после терактов на транспорте в 2005 году и брала интервью у Омара Бакри, знаменитого британского исламского священника и некоторых других людей, которые не часто соглашались встречаться с репортерами. Я сказала Адаму, что поспрашиваю у них.

Я сделала несколько звонков, но по телефону никто говорить не хотел, поэтому я полетела в Лондон. Там я связалась с людьми, которые поддерживали ИГИЛ и «Аль-Каиду», с теми, кто ищет рекрутов для джихада и с горсткой бывших учеников Бакри. Я знала, что личности «битлов» были очень обсуждаемой в Лондоне темой. Некоторые мои источники сказали, что, даже если бы они и знали, кто эти люди, они бы мне не сказали, потому что боялись, что будут наказаны как те, кто сотрудничает с террористическими организациями или поддерживает их, потому что они не поделились этой информацией с полицией.

Один из моих источников был немного постарше других и жил за чертой города. Он был связан с парой оперативников «Аль-Каиды» очень высокого уровня и считался кем-то вроде крестного отца для многих радикально настроенных молодых людей в Лондоне и его окрестностях. Этот мужчина сказал, что слышал кое-какие слухи о джихадисте Джоне и, возможно, встречался с ним до того, как Джон уехал, чтобы присоединиться к ИГИЛ.

– Он из Йемена? – спросила я.

Ответом была тишина, потом раздался смешок:

– Кто вам сказал о Йемене?

– Так он не Мохаммед из Йемена?

– Он Мохаммед, но не из Йемена.

– Восточный Лондон?

– Нет, не восточный. И скажу я вам, Суад, история этого человека отличается от всего, что было раньше. Больше я ничего не могу сказать.

Он не назвал мне фамилию Джона и страну его происхождения. Имя «Мохаммед» в Лондоне так же распространено, как Джон, Пол или Джордж.

Я позвонила Адаму. Уверен ли он, что джихадист Джон из Йемена? Адам ответил, что так говорили его источники. Я предложила расширить поиски. Следующий день я провела в своем номере в отеле, делая заметки из материалов к интервью с Абу Юсафом, особенно из тех частей, где он говорил о «братьях из Великобритании». Также я просмотрела опубликованные интервью с освобожденными заложниками ИГИЛ, которые рассказывали о «битлах», и узнала, что, по словам одного заложника, джихадист Джон был одержим Сомали и даже показывал пленникам видео об этой стране. Я сама встречалась с одним побывавшим в плену французом и изучила свои заметки, оставшиеся после того разговора, надеясь найти в них какие-нибудь подсказки. В конце концов, я еще раз посмотрела кошмарные видео казней ИГИЛ, вслушиваясь, что говорит джихадист Джон и как именно он говорит. Потом я составила список:

Мохаммед

видео о Сомали

Лондон (не восточный)

не Йемен

Командир ИГИЛ говорил мне: «У нас есть братья из Великобритании различного происхождения: пакистанцы, сомалийцы, йеменцы и даже кувейтцы»

образованный/университетская степень

глубокая ненависть/личная месть.

В последних двух пунктах я опиралась на свои инстинкты. На видео джихадист Джон говорил как образованный человек; Абу Юсаф тоже говорил мне о «братьях из Великобритании» с университетскими степенями, а один из освобожденных заложников отмечал, что те, кто его держал в плену, казались людьми образованными. «Глубокая ненависть/личная месть» – это предположение основывалось на том, каким яростным тоном джихадист Джон говорил о премьер-министре Дэвиде Кэмероне, президенте Обаме и американской внешней политике. Что-то его очень разозлило; возможно, это было личное дело.

Я снова перечитала слова Абу Юсафа: «У нас есть братья из Великобритании различного происхождения: пакистанцы, сомалийцы, йеменцы и даже кувейтцы». По информации Адама, джихадист Джон должен иметь арабское происхождение, поэтому вычеркнула пакистанцев и сомалийцев. Итак, самой вероятной страной происхождения оставался Кувейт. Я составила новый список:

Мохаммед

Кувейт

Лондон

ненависть/личная месть

образованный/университетская степень

видео о Сомали.

Я договорилась о новых встречах, в том числе с источником, связанным с мечетью в парке Финсбери в северной части Лондона. Эта мечеть была известна как центр вербовки рекрутов для джихада. Мы встретились в два часа ночи на окраине города. Я взяла такси на стоянке, заплатила наличными, чтобы разведывательным службам, если они за мной следят, было не так просто проследить мои передвижения. Источник забрал меня на машине и повез в кофейню, принадлежащую его другу. В такой час она была закрыта, и нас в зале было всего трое: мы с источником сидели за маленьким столиком, а хозяин кофейни работал с бумагами за стойкой у нас за спиной.

Мой источник симпатизировал ИГИЛ, и он знал людей, которые уехали сражаться в Сомали. Много лет назад он был помощником Абу Хамза аль-Масри, бывшего радикального имама в мечети в парке Финсбери, которого передали Соединенным Штатам в 2012 году, признали виновным в террористической деятельности и приговорили к пожизненному заключению.

Я спросила, знает ли мой источник о кувейтце по имени Мохаммед, у которого были проблемы с британскими властями. Он задумался.

– Кувейтец, кувейтец… да! Я помню одного Мохаммеда, который попал в беду в Танзании.

– В какую беду?

– Не помню. Кажется, это было связано с Сомали.

Я изо всех сил старалась сдержать свою радость.

– Вы знаете его полное имя?

– А почему вы так им интересуетесь?

Я не стала ему говорить, что подозреваю: этот человек – джихадист Джон. Вместо этого я сказала, что пытаюсь выяснить, не уехал ли этот Мохаммед в Сирию.

– Посмотрю, что смогу для вас сделать, – сказал мой источник. – Но на это потребуется несколько дней.

Он довез меня до какой-то стоянки такси. До своего отеля в центре Лондона я добралась почти в четыре часа утра.

Я решила, что должна связаться с одним высшим чиновником Исламского государства, которого знала уже много лет. Этот человек помог мне организовать встречу с Абу Юсафом. После того как вышла статья, он попросил передать мне следующее сообщение: «Салям. Турки разозлились из-за вашей истории; разведка о вас спрашивает. Больше не приезжайте в приграничный регион и связывайтесь со мной только в случае экстренной необходимости».

Я решила, что это как раз и была экстренная необходимость. Но, чтобы связаться с ним, мне нужно было вернуться в Германию, где у меня был безопасный кружной способ до него добраться. Я буду соблюдать тот строгий протокол, который мы вместе придумали много лет назад, чтобы избежать слежки со стороны разведки или боевиков, которые могли его наказать за беседы со мной.

Во-первых, мне нужно было поговорить с одной женщиной, живущей в северной части Германии. Я позвонила ей и села на поезд, идущий на север, чтобы переговорить лично. Я сказала ей, что мне нужно поговорить со своим источником. Она знала, что это важно, и согласилась передать ему сообщение. Также она дала мне незарегистрированную сим-карту, которую я могла поставить в один из моих старых телефонов Nokia, с помощью которых я звонила таким людям, как мой источник. В отличие от смартфонов, эти старые модели было трудно проследить.

Несколько дней спустя я получила смс от женщины, у которой я недавно побывала: «Вы выйдете на пробежку завтра в четыре часа дня?»

«Да», – ответила я.

На самом деле бегом я не занимаюсь. Это был код, который использовался, когда мой источник назначал мне время встречи. Число я удваивала; если в сообщении говорилось «днем», это следовало понимать как ночь, и наоборот. То есть в восемь часов утра я должны была выйти из квартиры, включить свою старую Nokia, вставить в телефон сим-карту, которую мне дала женщина, и ждать звонка источника.

Незадолго до назначенного времени, надев кроссовки, черный пуловер и теплую куртку, я вышла в парк неподалеку от моего дома. Зимнее небо было синим, воздух холодил щеки. Свои смартфоны я оставила дома, а в карман куртки положила только старую Nokia. Хотя мы и договорились о звонке, не было никаких гарантий, что он действительно состоится. Взвинченная, я шла через парк. Скорей всего, у нас будет всего несколько минут телефонного разговора; у меня была только одна попытка. Возможно, он скажет мне то, что я хочу знать, а может быть, не скажет ничего. Он может сказать мне никогда больше не звонить.

Телефон зазвонил. Я нащупала его в кармане, чтобы ответить.

– Ас’салям алейкум! Как вы поживаете? – спросил он по-арабски.

– Все в порядке. А вы?

– Все хорошо. Но почему такая срочность? Над какой катастрофой вы работаете в этот раз? – рассмеялся он.

Я тоже рассмеялась, чувствуя облегчение от того, что у него шутливое настроение.

– Расскажите мне о Мохаммеде из Кувейта, мужчине в черном.

Тишина.

– Вы меня слышите? – спросила я.

– Да, слышу, – теперь он говорил серьезно. – Кто вам об этом рассказал?

– Рассказал что?

– Что он из Кувейта и его зовут Мохаммед?

– Я не могу вам сказать, – сказала я. – Вы же знаете, что не могу.

Снова тишина.

– Интересно, – сказал он после паузы. – Итак, я могу предложить, что британские собаки распространяют эти лживые слухи, чтобы скрыть правду о нем?

– Что вы имеете в виду? – спросила я. – Какие лживые слухи? Какую правду?

Снова молчание.

Я решила рискнуть:

– Вы имеете в виду сомалийскую историю?

– То есть они вам рассказали о сомалийской истории? – переспросил он. – Вот собаки! Я так и знал! Они пытаются создать свою собственную версию.

Идя через парк в наушниках, я открыла маленький черный блокнотик и записала: «Сомали».

– Тогда расскажите мне, как все было на самом деле, – попросила я.

– Он много страдал. Британская разведка следила за ним и закрыла перед ним многие двери. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее по телефону.

– Мне нужно знать правду. Как еще я смогу о ней написать?

Его голос снова стал серьезным.

– Послушайте, я восхищаюсь вашей честностью и вашей смелостью, но будьте осторожны. Вы уже огорчили кое-кого в Турции, – он имел в виду разведку и правительственных чиновников. – Если вы напишете не то, что всем пытаются скормить британцы о человеке, к которому вы сейчас подбираетесь, они будут тоже очень огорчены. И больше никакого шопинга в «Хэрродс»!

Он снова рассмеялся.

Я ответила, что для «Хэрродса» у меня все равно остается не слишком много времени и это не должно его беспокоить.

– Чего вы хотите? – спросил он.

– Я хочу правды. Но мне нужно его полное имя, чтобы найти правдивую информацию о том, что, как вы говорите, с ним произошло.

Снова тишина.

– Послушайте, статья в любом случае скоро выйдет. Поэтому помогите мне написать ее правильно!

– Вы сумасшедшая, но я согласен. Мне нужно вам перезвонить. Погуляйте еще несколько минут.

Он отключил телефон. Я шла через парк, поплотнее запахивая куртку от ветра. Я чувствовала, что это мой лучший шанс узнать настоящее имя джихадиста Джона. Почти сразу же телефон завибрировал, и на экране появилось смс-сообщение на английском языке: «Поезжайте в Лондон, Эмвази пытался решить свои проблемы с помощью группы. Узнайте в CAGE. Удалите это сообщение и выбросите сим-карту прямо сейчас. Ва’алейкум ас’салям». Я не могла поверить своим глазам. У меня была вероятная фамилия джихадиста Джона, человека в маске. Эта фамилия случайно мелькнула в тексте.

Я осмотрелась по сторонам, чтобы убедиться, что на меня никто не смотрит, затем записала информацию, вытащила сим-карту и выбросила ее. По пути домой я позвонила Питеру и Адаму и сказала, что, возможно, у меня кое-что появилось, но мне нужно снова вернуться в Великобританию. Я поделилась с ними обоими новыми сведениями, использовав программу для отправки зашифрованных сообщений. Следующий мой звонок был в CAGE, адвокатскую группу, которая ведет дела против выдачи преступников иностранным государствам, незаконного заключения под стражу и других злоупотреблений властей во имя борьбы с терроризмом. Я уже работала с этой группой, когда писала другие статьи. Я сказала, что хочу поговорить о деле, которое они вели.

– Какое дело вы имеете в виду?

– Было ли у вас дело человека по имени Мохаммед Эмвази? – спросила я. – Оно могло быть связано с Сомали.

Мужчина на другом конце сказал, что ему нужно проверить их файлы. Он вскоре перезвонил и сказал, что пару лет назад они работали над делом, касающимся человека с этим именем. Он предложил мне приехать в Лондон, чтобы обсудить его с Асимом Куреши, директором отдела расследований в CAGE. Я забронировала себе билет.

С Куреши мне уже приходилось беседовать. Он был адвокатом, который работал над делами заключенных в Гуантанамо и других тайных тюрьмах по всему миру. Родившийся в Великобритании пакистанец по происхождению, он говорил на великолепном английском, пил черный чай с молоком и обожал ячменные лепешки с густыми топлеными сливками. Тем не менее, он говорил мне, что некоторые люди сомневаются, на самом ли деле он англичанин, из-за работы, которой он занимался.

Основанная в 2003 году как веб-сайт Cageprisoners.com, CAGE постепенно превратилась в адвокатскую группу для заключенных-мусульман. Она была среди групп, указавших на то, что в Гуантанамо применяются пытки и за последние пятнадцать лет многие люди, не доверявшие другим организациям, приходили в CAGE, чтобы рассказать свои истории о несправедливости и плохом обращении. Частично это происходило из-за того, что в CAGE без всякого смущения разговаривали с такими молодыми людьми, как Эмвази, у которых были проблемы с полицией из-за дел, связанных с терроризмом.

На самом деле у самой CAGE были проблемы с британскими властями. С марта 2014 года группа работала без банковского счета и, если верить их веб-сайту, «под постоянным давлением и внимательным наблюдением со стороны политиков и различных правительственных агентств. Несмотря на все эти трудности, аламдулилах, мы смогли разрешить несколько очень значительных дел, связанных с войной с террором, и продолжаем выступать в качестве защитников в процессах по надлежащим правовым процедурам и утверждая принцип верховенства закона».

С Куреши мы встретились в кофейне неподалеку от офиса CAGE. Он объяснил, что в прошлом группа соприкасалась с неким человеком по имени Мохаммед Эмвази, у которого были проблемы с британскими властями.

– Но это было много лет назад. Почему вы сейчас интересуетесь этим делом? – спросил он.

Я не хотела говорить ему о своих подозрениях, принимая во внимание то, что пока что информация была только из одного источника. Но мне нужно было собрать столько информации, сколько было возможно, и я хотела говорить правду, насколько могла.

– Я работаю над делом, связанным с Сирией, и там всплыло его имя, – сказала я.

Это было правдой. Я спросила, не осталось ли у CAGE контактов его родных.

Он покачал головой:

– Мы много лет не имели никакой связи с этим человеком.

Куреши добавил, что ему пришлось посмотреть архивы, чтобы освежить свою память об этом деле.

– Почему бы вам не начать с самого начала? – спросила я.

– Именно это я и сказал ему, когда он первый раз пришел в наш офис, – вспомнил Куреши.

Он сказал, что Эмвази был гражданином Великобритании. Семья его приехала из Кувейта.

– Они были бедуинами, – рассказал мне Куреши, – поэтому никогда не считались полноправными кувейтцами.

В 1961 году, когда закончился британский протекторат, примерно треть населения Кувейта составляли люди с ограниченными гражданскими правами. Семья Эмвази принадлежала именно к ним.

Мохаммед ходил в нечто вроде чартерной школы под названием «Квинтин Кайнастон» в фешенебельном районе Лондона Сент-Джонс-Вуд. Школа принимала учеников со всего города, в том числе детей из бедных семей и детей иммигрантов. Еще двое мальчиков, посещавших ее, стали боевиками-исламистами.

Проблемы у Эмвази с законом начались, когда он и двое его друзей были арестованы в Танзании в мае 2009 года. Услышав это, я навострила уши. Я искала подсказки, которые могли бы подтвердить, что джихадист Джон был связан с Сомали, а я знала, что Танзания была обычной остановкой на пути в Сомали в то время.

Согласно рассказу Эмвази, местная полиция арестовала их, когда они приземлились в аэропорту Дар-эс-Салама. Он сообщил CAGE, что танзанийская полиция им угрожала и на определенном этапе плохо с ними обращалась, так как полицейские подозревали, что они планируют отправиться в Сомали. Он сказал, что они собирались съездить на сафари до того, как начнется учеба в университете, и до женитьбы.

Они с товарищами вернулись в Амстердам, где их планы по поводу путешествия в Танзанию изменились.

– Он сказал, что его допрашивал офицер «Ми-5» вместе с офицером, вероятно, датской разведки, – сказал Куреши.

«Ми-5» называется британская разведывательная служба.

Этот офицер также считал, что Эмвази и его друзья собирались в Сомали, чтобы присоединиться к «Аль-Шабаб», группировке боевиков, союзной «Аль-Каиде» и действующей в южных и центральных регионах страны. Эмвази отрицал это обвинение и заявил, что агенты «Ми-5» пытались его завербовать.

Эмвази и его друзьям позволили вернуться в Великобританию, но он сказал, что и он, и его родные постоянно чувствовали «давление» «Ми-5». Осенью 2009 года он снова встречался с Куреши, рассказывал о визитах агентов «Ми-5», звонках в его дом и преследующих его незнакомых машинах. В конце концов, они с родственниками решили, что Мохаммеду лучше всего вернуться в Кувейт.

– Мохаммед был очень возмущен, – сказал Куреши. – Он считал, что с ним обошлись очень несправедливо.

Согласно тем электронным письмам, которые он посылал в CAGE, в Кувейте Эмвази нашел работу в компьютерной компании. В Лондон он возвращался по крайней мере два раза.

– Он хотел жениться на женщине из Кувейта и остаться там, – рассказывал Куреши. – Во второй раз он приехал, чтобы согласовать планы по организации свадьбы с родителями.

В июне 2010 года Эмвази прислал в CAGE электронное письмо, чтобы сообщить, что офицеры из контртеррористического подразделения снова задержали его во время визита в Лондон, обыскали его вещи и взяли отпечатки пальцев. Когда они с отцом на следующий день приехали в аэропорт, сотрудники авиакомпании сказали, что в списке пассажиров он есть, но на обратный рейс в Кувейт пускать его отказались.

Я спросила Куреши, могу ли прочитать эту часть письма.

«Меня там ждала работа, не говоря уж о том, что я планировал женитьбу, – писал Эмвази, добавив, что теперь он чувствует себя «в Лондоне как заключенный, только что не в клетке. Службы безопасности садят человека в тюрьму, контролируют его передвижения, не дают вернуться к новой жизни в стране, где он родился, – в Кувейте».

Я была удивлена тем, каким языком было написано это письмо. Оно было очень осмотрительным и рассудительным. Это были слова человека, задетого эмоционально и немного разочарованного. Не так я представляла себе реакцию человека, который отрезает журналистам головы перед видеокамерой. Читая письмо, я пыталась вообразить себе человека в черной маске как его автора.

– Как он выглядит? – спросила я Куреши. – У вас есть его фотография?

– Фотографии нет, – ответил Куреши, но он описал Эмвази как высокого, хорошо выглядящего человека с темной кожей и тонкими чертами лицами, которые часто встречаются у жителей региона Персидского залива. Когда он приходил в офис CAGE, всегда приносил конфеты. Куреши сказал, что Мохаммед был очень вежлив и благодарил их за поддержку и советы.

Услышав это имя впервые от моего источника из ИГИЛ, я тут же набрала его в Google, но фотографий не нашлось. Также он либо никогда не увлекался социальными сетями, либо кто-то удалил все его записи.

Куреши сказал, что последний раз он слышал об Эмвази в январе 2012 года, когда Мохаммед прислал очередное электронное письмо, в котором просил совета.

– Больше от него не было ни электронных писем, ни звонков?

– Нет, больше ничего не было, – ответил Куреши.

– Вы не знаете, он все еще в Великобритании или уехал из страны? – я старалась избежать слова «Сирия».

– Мы не знаем, – сказал Куреши, добавив, что он для проверки писал Куреши по электронной почте в 2014 году, но ответа не было.

Я поблагодарила Куреши за потраченное время и сказала, что вскоре с ним еще свяжусь.

Выходя из кофейни, я чувствовала, что на моих плечах лежит груз. Я была почти уверена, что Мохаммед Эмвази и есть джихадист Джон. В отеле я перечитала все свои заметки, сделанные во время состоявшихся разговоров, а потом посмотрела несколько видеороликов, которые я загрузила на сервер «Вашингтон пост», поскольку загрузка контента с таким уровнем насилия запрещена британским Законом о борьбе с терроризмом 2006 года. Я была не уверена в том, как власти отреагируют на историю Эмвази, но планировала уехать из Великобритании до того, как статья будет опубликована.

Просматривая видеоролики, я пыталась найти тот, где лучше всего видно глаза террориста в черной маске. Я сделала скриншот и собрала несколько видеоклипов на телефоне.

Но пока что у меня был только один источник – тот самый высший чиновник из ИГИЛ. Мне нужно было больше. С помощью одного из своих старых телефонов и незарегистрированной сим-карты я позвонила своему источнику в Великобритании, который дал понять, что кое-что знает.

– Я здесь, в Лондоне, – сказала я ему. – Не выпить ли нам с вами чаю?

– Да, конечно, буду очень рад, – ответил он.

Чтобы встретиться с ним, мне было нужно выехать из города. Когда мы встретились, он предупредил меня, что времени ему у него только на одну чашку чая.

– Хорошо, это много времени не займет. Вы только скажите мне, Мохаммед Эмвази – это он? – я показала тот скриншот джихадиста Джона, который сделала на телефоне.

Он посмотрел на фотографию, а потом поднял голову на меня.

– Подождите, мы же даже еще не заказали чай! – рассмеялся он.

Мы заказали чай, выключили мобильные телефоны и положили их в нескольких метрах от себя, около колонок, где играла то индийская, то арабская музыка.

– Вы выглядите усталой. Спите достаточно? – спросил мой источник.

Я признала, что эта история не дает мне высыпаться.

– Знаете, как-то пару месяцев назад ко мне подошел один молодой человек, с которым я встречался по разным поводам. Он сказал, что считает: этот человек в черном – его друг, – заговорил он в конце концов. – Он определил это по голосу, по языку тела и по глазам. Он чувствовал, что это человек, которого он знает. К тому же его друг упоминал о Сомали и других историях.

Я задрожала. Может быть, из-за усталости, а может, из-за того, что я была так близка к тому, чтобы получить подтверждение из второго источника.

– Он сказал вам, как зовут его друга? – спросила я.

– Да, это было то самое имя, которое вы упомянули, – Мохаммед Эмвази.

Учитывая деликатность ситуации, мой источник попросил не записывать его комментарии на диктофон, но пообещал связать меня с другом Эмвази. Он взял свой телефон, набрал номер и поговорил с этим мужчиной, пытаясь убедить его встретиться со мной. Он даже дал мне трубку, чтобы мы поприветствовали друг друга и я услышала его голос.

– Я бы хотела с вами встретиться, – сказала я ему, но он был не согласен на встречу прямо здесь и сейчас.

– Я дам ему номер вашего незарегистрированного телефона, – сказал мой источник, закончив разговор.

– Где он живет? В Лондоне?

Он подтвердил мое предположение, но сказал, что большего сообщить не может и ему пора идти. Я поехала обратно в центр Лондона на поезде, часто проверяя, не следит ли кто за мной.

Вернувшись в отель, я получила зашифрованное послание от Адама и Питера и передала им то, что уже узнала. Также я сказала им, что мне нужно встретиться с большим количеством источников, и спросила, не упоминал ли кто-нибудь где-то моего имени как журналистки, которая ведет расследование в Лондоне для «Вашингтон пост».

Если я встречусь с другом Эмвази, мне придется вернуться в CAGE и открыто рассказать им о моих розысках. Я беспокоилась, что кто-нибудь попытается уничтожить мои заметки, поэтому сфотографировала все страницы своего блокнота и выслала их Питеру и Адаму.

– Вы их получили? – спросила я.

– Да, и даже можешь не беспокоиться: твой почерк все равно никто не прочитает, – рассмеялся Адам.

Было понятно, что, прежде чем мы что-то опубликуем, «Вашингтон пост» придется ознакомить британские и американские власти с результатами наших расследований. Но прежде всего я надеялась, что друг Эмвази согласится со мной встретиться.

В конце концов, в восемь часов вечера я получила сообщение на свой незарегистрированный телефон с неизвестного номера: «Салям. Это друг Мохаммеда. Я могу встретиться с вами через час. Пожалуйста, приезжайте по указанному адресу, оттуда вас заберет другая машина».

Он знал, что я приеду, скорее всего, на такси, а он не хотел, чтобы кто-нибудь видел, куда мы поедем. После того как я получила это сообщение, раздался звонок от человека, с которым я пила чай.

– Друг Мохаммеда с вами связался? – спросил он.

– Да, только что.

– Я подумал, что если вы эти дни не слишком много спите, то не будете возражать против встречи с ним вечером, а для него это будет лучше, – сказал он, хихикая.

Он заверил меня, что я в полной безопасности.

Этого источника я знала много лет, он всегда помогал мне и с большим вниманием относился к моей безопасности, поэтому я не нервничала так, как переживала бы перед встречей с незнакомцем наедине в середине ночи.

Место, куда он хотел, чтобы я приехала, находилось почти в часе езды на машине. По этому адресу располагался паб. Когда мы туда приехали, я перепроверила адрес у таксиста, чтобы удостовериться, что мы приехали туда, куда нужно.

– Да, моя дорогая, все точно, – сказал он с великолепным британским акцентом.

Голос его звучал, как у дворецкого в «Аббатстве Даунтон».

Было что-то абсурдное в том, чтобы встречаться с другом джихадиста Джона в пабе, несмотря на то что это было всего лишь место, где я должна пересесть в другую машину. Я много раз уже так делала: где-то выходила из автомобиля, чтобы меня подобрали и отвезли еще куда-то, но на этот раз я не знала, чего ждать. Мог ли этот человек действительно быть вторым источником, которого я искала?

«Выходите из такси, я вас вижу», – на мой телефон пришло новое сообщение.

После того как такси уехало, в машине на противоположной стороне улицы зажегся свет, и я увидела на водительском сиденье мужчину, который мне подмигивал.

– Я друг Мохаммеда, – сказал он.

Именно этот голос я слышала по телефону. Возраст мужчины приближался к тридцати. Об остальных деталях он попросил меня не рассказывать. Прежде чем сесть в машину, я спросила его о кунье, то есть боевом имени, того человека, который мне звонил и который нас и познакомил. Я хотела быть уверенной на сто процентов, что это тот самый человек.

Он знал ответ. Я села в машину.

Мужчина сказал, что предпочел бы немного прогуляться, хотя на улице уже было темно. Он остановил машину в жилом районе, где свет фонарей освещал пространство внутри ее. Когда мы вышли из автомобиля, он попросил меня оставить мобильные телефоны. Вначале я колебалась, потому что собиралась показать ему видеоклип с джихадистом Джоном, но потом вспомнила, что в сумке у меня лежат газеты и журналы, где есть фотографии палача ИГИЛ, поэтому я выключила телефоны и оставила их в машине.

Мы пошли к ближайшему парку, который на деле представлял собой маленькую зеленую лужайку со скамейкой. Он вынул из кармана пиджака салфетку и протер ею скамейку. При свете уличных фонарей я показала ему фотографии джихадиста Джона.

– Это ваш друг?

– Да, я уверен, что это он. Это мой друг Мохаммед Эмвази.

Потом он рассказал мне практически ту же историю, которую я слышала от Асима Куреши. Я спросила, откуда он узнал, что джихадист Джон – это Эмвази, и наоборот.

– У нас есть еще один друг, он тоже сейчас здесь, – сказал мужчина, запнувшись на секунду. – Когда появилось первое видео, где Джон был с этим журналистом, друг сказал, что я должен его посмотреть, потому что там был наш друг Мохаммед.

Он сказал, что фрагменты видео были показаны в новостях, и он смотрел их снова и снова. Он считал, что этот голос и эти глаза не могут принадлежать никому иному, кроме Эмвази.

Он не обращался в полицию, потому что не хотел проблем.

– Я узнал его голос и глаза, но человек, которого я видел на видео, не был тем Мохаммедом, с которым мы дружили.

– Как вы думаете, почему он стал тем, кем стал?

– Я не знаю, что он мог увидеть в Сирии за последние несколько лет. Возможно, это его изменило.

– Но разве он раньше не интересовался возможностью уехать и сражаться? Не планировал ли он поездку в Сомали, после которой и начались все его неприятности? – спросила я.

– Он интересовался тем, что происходит в мусульманском мире, в том числе и в Сомали, и он чувствовал, что Запад придерживается несправедливой политики и двойных стандартов, – сказал мне мужчина.

Но он не понимал, как его старый друг мог отрезать головы журналистам и сотрудникам гуманитарных миссий:

– Мне очень трудно это принять. Я постоянно себя спрашиваю: «Почему именно Мохаммед?»

Я спросила, нет ли у него фотографии друга, он ответил, что нет. Мы пошли обратно к машине, и он предложил довезти меня до стоянки такси, находившейся немного ближе к городу.

Вернувшись в отель, мы с Адамом и Питером вышли в Skype, и я рассказала им, что теперь у нас есть второй источник – друг Эмвази, который сказал, что это джихадист Джон.

– Думаю, теперь мы должны связаться с британскими властями, – сказал Питер.

Он сказал, что поговорит с главными редакторами «Вашингтон пост» и даст мне знать, что делать дальше.

– Я знаю, что у вас там уже довольно поздно и у тебя был длинный день, но не могла бы ты не ложиться, пока мы не согласуем наши дальнейшие действия? – попросил Питер.

Я сказала ему, что все равно не смогу уснуть. Адреналин так и бурлил в крови. Я понимала, что у нас есть имя самого разыскиваемого преступника в мире, но совсем не была уверена, что британские власти хотят, чтобы вся эта история увидела свет. Возможно, я и становилась параноиком, но я спрашивала себя, не будет ли «Ми-5» штурмовать мой отель, чтобы добыть информацию.

Адам указал на то, что, как только мы свяжемся с британскими властями, на всей истории в любой момент могут поставить крест. «Но давайте я вначале проверю это у своих источников здесь, в Соединенных Штатах, – сказал он. – Ну, на самом деле, если мы скажем обо всем американцам, скорее всего, они тут же сообщат обо всем британцам». У него было несколько надежных источников в США, у которых он по крайней мере, по его словам, мог попросить запись.

Мы договорились снова связаться по Skype в течение нескольких следующих часов. Я набрала все свои заметки и быстро приняла душ. Я поняла, что ничего не ела с самого завтрака, поэтому позвонила ночному портье и спросила, нет ли у него чего-нибудь горячего, чтобы поесть.

– Боюсь, я могу предложить вам только сэндвич с сыром и банан, – сказал он.

Я сказала, что это будет очень хорошо, и заказала еще и чайник ромашкового чая.

Я включила на телефоне какую-то музыку, чтобы успокоиться. Больше всего я боялась, что британские власти сольют нашу историю британским новостным агентствам.

Пришел ночной портье с сэндвичем, бананом и ромашковым чаем на деревянном подносе.

– Очень жаль, что у нас нет для вас никакой горячей пищи, чтобы вам предложить, но я нашел чипсы и песочное печенье, – сказал он, ставя поднос на столик.

«Ну вот так и закончились мои благие намерения правильно питаться!» – подумала я. Я уже давала портье чаевые, когда по Skype меня вызвал Питер.

– Есть новая информация. Адам рассказал своему источнику, что мы узнали, и после некоторого обмена репликами тот признал, что мы не ошибемся, если напишем, что это Эмвази.

Я поглубже вставила наушники в уши, чтобы не пропустить ни слова из того, что он говорит.

Хотя у меня уже было два источника, иметь кого-либо из американского или британского правительства, кто подтвердит или хотя бы не опровергнет наши слова, было очень важно.

– Источник Адама был несколько в шоке, когда услышал, до чего мы докопались, – продолжил Питер. – Вначале он ничего не хотел говорить, но, когда мы ему сказали, что у нас есть два источника, он уже по крайней мере не мог все отрицать.

Услышав это, я сама была в шоке.

– Теперь, когда мы официально связались с американскими и британскими властями, тебе, наверное, надо все рассказать CAGE, – сказал Питер.

Я сказала, что так и сделаю, а также попытаюсь связаться с семьей Эмвази.

Он согласился.

– А теперь поешь чего-нибудь и отправляйся спать. Нас ждут напряженные дни.

Закончив разговор, я послала сообщение с просьбой о встрече ребятам из CAGE. Я написала, что это очень важно и скоро в средствах массовой информации может появиться нечто неожиданное. Я хотела, чтобы они прочитали сообщение прямо с утра и сразу мне ответили. Потом я выпила чашку ромашкового чая и провалилась в глубокий сон, оставив сэндвич с сыром и всю остальную еду нетронутой на подносе.

На следующее утро позвонил Асим Куреши и сказал, что может заглянуть ко мне в отель, так как у него будут дела в этом районе. Когда он пришел, я рассказала, что мы узнали: Мохаммед Эмвази, который обращался к нему за помощью несколько лет назад, – это джихадист Джон. Он, казалось, был поражен. Я сказала ему, что сейчас мы уже связались с британскими властями и он должен приготовиться к бурной реакции.

Я показала Куреши видео с джихадистом Джоном и заставила его послушать, что он говорит.

– Как вы думаете, что с ним случилось? – спросила я.

Куреши сказал, что не может ответить на этот вопрос.

– Это молодой человек, который был готов взять измором каждый винтик в государственной машине, чтобы как-то изменить свою личную ситуацию, – сказал Куреши. – В конце концов, Эмвази почувствовал, что предпринимаются действия, чтобы сделать его преступником, и он ничего не мог противопоставить этим действиям.

В Интернете я нашла адрес семьи Эмвази.

– Думаю, они должны знать, что скоро разразится, – сказала я Куреши. – Я хочу дать им шанс к этому подготовиться.

Он сказал, что понимает, но в этом ничем мне помочь не может. Друг Эмвази подтвердил правильность адреса, который у меня был, но тоже сказал, что не поможет мне связаться с родственниками.

После того как Куреши ушел, я вернулась к компьютеру и увидела новое сообщение от Адама: «Британцы очень огорчены. Они назначили время разговора с нашим начальством». Он имел в виду главного редактора «Вашингтон пост» Марти Барона, редакторов отделов новостей внутри страны и Питера. «Мы не говорили им, что ты ведешь журналистское расследование, но знай, что скоро вокруг тебя может стать много глаз».

Он добавил, что хочет написать статью как можно быстрее, и я должна написать свою часть и отослать ему. Несколько часов я просидела в комнате, записывая все, что у меня было, и спрашивая себя, что там за разговор идет между нашими редакторами и британскими властями.

Потом я вышла из отеля, забрав с собой все заметки и компьютер. Я пошла по главной дороге, внимательно оглядывая окрестности, пытаясь понять, не следит ли кто за мной. Я остановила такси и дала водителю адрес семьи Эмвази.

Родные Эмвази жили в достаточно преуспевающем районе на западе Лондона под названием Лэдброк-Гроув, в доме, имеющем общую стену с соседним домом, – ничего похожего на французские пригороды. В доме не горел свет, и на мой стук никто не ответил. Было позднее утро. Соседка, по виду азиатка, вышла, чтобы забрать посылку, доставленную почтовой службой. Я спросила, не знает ли она Эмвази.

Она сказала, что знает их не очень хорошо, потому что здесь все живут сами по себе. Но упомянула, что уже несколько дней их не видела.

Я поблагодарила ее и несколько минут постояла у дома. Сколько боли Мохаммед Эмвази принес разным людям, включая и свою собственную семью? Его друг сказал мне, что его родные делали все, чтобы дать Мохаммеду хорошее образование. Его сестры тоже ходили в школу, и по крайней мере одна из них училась в университете. Он воспитывался совсем не так, как братья Куаши и Хайят Бумедиен. Но я никак не могла узнать, что же могло происходить в его семье, пока не поговорю с его родными.

У меня зазвонил телефон. Это был Питер:

– Как дела с семьей?

Я сказала, что никого нет дома. Он попросил меня дать ему знать, когда я смогу выйти в Skype, потому что есть новости.

Вернувшись в отель, я все узнала.

– Разговор с британскими властями состоялся. Они по-прежнему не хотят давать никаких комментариев, но попросили нас не публиковать эту историю.

– Почему? – спросила я.

– Они сказали, что это может подвергать опасности жизнь Джона Кантли, заложника. Что ты скажешь? Мы действительно поставим его под удар? Редакторы хотят услышать твое мнение.

Этого я совсем не ожидала. Я все еще была огорчена, что мы не добились успеха в деле Кассига, а тут опять то же самое.

– Пожалуйста, дай мне несколько часов, – сказала я Питеру. – Сейчас я не готова ответить.

Был один человек, которого я хотела спросить об этом, – друг Эмвази. Я могла снова организовать встречу с ним и с моим старым источником в кофейне с индийской и арабской музыкой за пределами Лондона.

– Вы выглядите еще хуже, чем в прошлый раз, – сказал мой источник, когда я приехала.

Друг Эмвази уже сидел за столиком и пил фруктовый коктейль.

– Ну сейчас у меня не медовый месяц.

– Я молюсь о том, чтобы настал день, когда вы позвоните мне во время своего медового месяца, – ответил он и воздел, как в молитве, руки.

Мы все рассмеялись. Я сказала ему, что не смеялась уже много дней. Я и в самом деле чувствовала себя вымотанной, а желудок у меня болел от напряжения.

Я спросила обоих о том, может ли, по их мнению, жизнь Кантли оказаться в опасности, если мы опубликуем историю Эмвази. Двое мужчин посмотрели друг на друга.

– Нет, я так не думаю, – сказал друг Эмвази.

Оба сказали мне, что критическая, но честная статья не приведет к убийству заложника. «Будет куда хуже, если появится однобокая британская пропаганда», – сказал друг Эмвази.

Я сказала ему, что он должен понимать: наша статья, конечно, будет нелицеприятной и в ней будут упомянуты все убийства, которые совершил Эмвази. Когда я спросила, нет ли у меня шанса взять у Мохаммеда короткое интервью, его друг покачал головой.

– Никакого шанса. ИГИЛ держит его под колпаком, – сказал мой источник. – Такое ощущение, что они знают – скоро что-то выплывет.

Я вернулась в отель и связалась с Питером. Я сказала, что поговорила с людьми, которые знают «объект», и они не думают, что статья как-то отразится на британском заложнике.

– Хорошо, я дам знать редакторам.

Позже я узнала от Питера, что американские власти тоже были скептически настроены по отношению к аргументу британцев насчет того, что Кантли может оказаться в опасности из-за статьи.

Тем временем мы с Адамом обменивались сообщениями, касающимися статьи и различных поправок в ней. Прошло несколько часов, пока Питер снова не появился в Skype.

Он сказал, что редакция газеты сообщила британским властям, что мы собираемся выпустить статью. Они попросили сорок восемь часов, чтобы сообщить информацию семьям: и родным Эмвази, и родным заложников и жертв.

– Мы согласились на это, – сказал Питер.

Но пару часов спустя я получила сообщение от Адама. Кажется, какая-то большая шишка из BBC позвонила в «Вашингтон пост» и сказала, что, судя по слухам, мы собираемся открыть личность джихадиста Джона.

– Это означает, что британцы играют с нами? – спросила я. – Они пытались не дать нам написать об этом деле, используя аргумент о том, что заложник окажется в опасности, чтобы слить информацию BBC?

Еще одну ночь я провела без сна. На следующий день я получила зашифрованное сообщение от одного из тех, с кем разговаривала в Лондоне: «Суад, происходит что-то странное. Люди из BBC и ITV спрашивают об этом парне».

«Насколько они осведомлены?» – спросила я.

«Они ходят по району, задают вопросы об этом парне и знают его имя».

Теперь я уже начала злиться. Для меня все выглядело так, как будто британские власти пытаются нас обдурить. Во-первых, они использовали безопасность Кантли как аргумент, чтобы отстранить нас от дела. Потом они сказали, что должны проинформировать семьи и сделать приготовления. Теперь похоже, что они сливают всю информацию BBC и ITV, чтобы британские медиакомпании могли первыми рассказать историю.

Мы так напряженно работали, чтобы подать эту информацию осторожно и соблюдая этические нормы, а теперь наша история могла от нас уйти. Я позвонила Питеру и рассказала ему то, что только что узнала.

– Не думаешь, что нам стоит передумать насчет этих сорока восьми часов? – спросила я.

Из них оставалось еще двадцать четыре, а за это время многое может случиться. Он сказал, что «Вашингтон пост» будет соблюдать соглашение во имя семей Эмвази и его жертв, но если я услышу, что кто-то вот-вот доберется до разгадки истории, мы двинемся вперед.

Еще кое-что крутилось у меня в голове. Тем вечером мне позвонил друг, работающий на арабскую газету. Он сказал, что приятель из BBC сообщил ему, что на следующее утро «Вашингтон пост» опубликует имя джихадиста Джона. Он предполагал, что я как-то с этим связана. «Как ты считаешь, а стоит ли подписывать эту статью своим именем?» – спросил он.

Я задавала себе тот же самый вопрос. Как знаменитый палач ИГИЛ отреагирует, увидев свое настоящее имя в газете? И как ответит Исламское государство, узнав, что мусульманка разоблачила их человека? Не выпустят ли они видео, показывающее мое лицо всему миру и обвиняющее меня как врага ИГИЛ и голос разведывательных служб?

Я не рассматривала серьезно возможность убрать свое имя из статьи, но постаралась учесть риск и принять меры безопасности. Я сделала все, что могла, чтобы убедиться, что друзья Эмвази знают, что мы честно изложили его историю. С помощью человека, с которым мы встречались в парке, мы дали родителям, братьям и сестрам Эмвази, все еще находившимся в Лондоне, возможность высказаться, от которой они отказались.

У меня были мои собственные причины, по которым я хотела подчеркнуть свою роль в этой истории. Я хотела, чтобы статья стала посланием джихадисту Джону и другим таким же, как он: мы расскажем всему мире, кто вы, и не позволим вам сеять страх. И журналистка-мусульманка, женщина, имеет достаточно сил, чтобы это сделать.

В конце концов, мы были первыми, хотя BBC и наступали нам на пятки. Я гордилась нашим достижением, но в этом деле был и мой особый личный интерес – кроме всего прочего, это было мое послание всем тем на Западе, кто обвиняет во всех грехах каждого мусульманина и сам ислам.

Глава 15

Террор приходит в дом. Австрия, Франция, Бельгия, 2015–2016 года

Когда я приехала в Австрию в сентябре 2015 года, чтобы писать о кризисе с беженцами, заполонившими всю Европу, железнодорожные станции были забиты людьми. В некоторых местах стояли стойки с едой и кухни, в других были расставлены полевые койки, чтобы разместить вновь прибывших. Со всех уголков Австрии собрались волонтеры разного происхождения, чтобы помочь обеспечить основные нужды беженцев, которые потоком устремились из Сирии, Ирака, Афганистана и, как я вскоре узнала, из других стран. Об этом писали многие журналисты. Читая немецкие средства массовой информации и слушая разговоры политиков, я не могла не заметить полную эйфорию от того, что в страну прибывают иностранцы.

Фраза «Wir schaffen das» – в зависимости от ситуации ее переводили как «Мы с этим справимся» или «Мы можем это сделать» – была лозунгом канцлера Германии Ангелы Меркель, ее способом подбодрить немцев, чтобы они с оптимизмом воспринимали наплыв беженцев. Этот жизнерадостный, полный решимости посыл отражался в газетных статьях и телевизионных программах. Я тоже надеялась на то, что беженцы, изгнанные ужасными обстоятельствами из своих родных стран, будут приняты в Германии и других странах и найдут свое место в обществе. Но также я знала, что для всех джихадистских групп это будет прекрасной возможностью послать своих боевиков в Европу, где они смогут действовать как агенты под прикрытием.

На железнодорожных станциях в Австрии я увидела признаки того, что это уже случилось. Меркель говорила об огромном размахе кризиса с беженцами и о необходимости временно открыть границы Германии для бегущих от войны семей. Но в некоторых странах ее речь переводили не полностью или цитировали в социальных сетях только фрагменты. Эти слова были многими восприняты как приглашение. Люди из всей Северной Африки, с Ближнего Востока и даже из Южной Азии прибывали в Турцию, уничтожали свои паспорта и присоединялись к потоку беженцев. Этот поток был так огромен, что европейские власти даже не успевали найти переводчиков и людей, которые могли бы подтвердить личность прибывающих или хотя бы опознать, действительно ли это сирийцы, спасающиеся от военного конфликта.

На железнодорожной станции в Вене я слышала много различных диалектов арабского: алжирский, марокканский, тунисский, египетский, йеменский. Также я слышала говорящих на фарси, урду и хинди.

Я познакомилась с высоким мужчиной под тридцать, которого звали Хамза. Он подтвердил, что приехал из Алжира и половину жизни провел в тюрьме за торговлю наркотиками и попытку убийства. Молодой человек сказал, что волна беженцев – это идеальное прикрытие, чтобы такие, как он, могли проникнуть в Европу. Одетый в джинсы и футболку, улыбчивый Хамза мечтал это сделать. С ним была группа друзей, которые вовсе были не похожи на людей, готовых работать уборщиками или поварами. Возможно, это прозвучит недоброжелательно, но, на мой взгляд, они выглядели как ходячее стихийное бедствие.

– Мы прилетели в Стамбул, а потом автобусом доехали до Измира, – рассказывал Хамза. – Там мы уничтожили паспорта и просто смешались с сирийскими беженцами. Потом мы на лодке поплыли из Измира в Грецию. Оттуда – в Македонию, Сербию, Венгрию, а теперь мы тут, в Вене.

Он сказал, что из Северной Африки приезжает очень много людей, чтобы присоединиться к беженцам, и представил мне кое-кого из своих алжирских друзей.

Помещения нескольких крупных железнодорожных вокзалов в Вене превратились в импровизированные лагеря для беженцев. В этих замкнутых помещениях висели запахи пота и еды, смешивающиеся с запахами мочи и фекалий – некоторые дети, да и взрослые тоже, не могли пользоваться туалетами во время своего длинного путешествия из Турции и облегчались прямо в свою одежду или какими-то другими не слишком аппетитными способами. Я заметила следы кожных заболеваний и вшей. Рассказывали, что люди, у которых было хоть немного денег, нанимали машины или автобусы, чтобы ускорить свое путешествие; остальным же приходилось идти пешком. Некоторые провели в дороге неделю и даже больше. Помимо коек и стоек с едой к услугам беженцев были говорящие по-арабски волонтеры, готовые им помочь.

Прохаживаясь по станции, я заметила, что среди беженцев преобладают мужчины. Многие говорили, что они из Дамаска, хотя кожа у них вовсе не была светло-оливковой, характерной для жителей Сирии. Напротив, они больше походили на выходцев из Северной Африки, с кудрявыми волосами, темной кожей и черными глазами. Когда я спрашивала, в каком районе города они жили, эти люди разворачивались и уходили.

Австрийский офицер службы безопасности сказал мне, что в Хорватии, Сербии, Венгрии и Австрии, не говоря уж о Турции, процветают черные рынки сирийских паспортов. Но большинство людей добираются до Вены, вообще не показывая чиновникам паспортов или каких-то других документов, поскольку двигаются вместе с потоком беженцев. Представители власти по пути могут спросить имена или страну происхождения, но документы не требуют. Авантюристы легко переходят все границы, просто объявив себя сирийцами и не предоставив этому никаких доказательств.

Услышав сирийский и иранский диалекты, я остановилась послушать. Самозванцев было столько, что настоящие сирийцы уже начали жаловаться на фальшивых, утверждая, что из-за авантюристов вроде Хамзы им скоро здесь будет никто не рад и путь перекроют.

– Посмотрите на этих людей, что они вообще здесь делают? – спросил меня шестидесятидвухлетний сириец по имени Мустафа.

Он был очень худым, его черные волосы были тронуты сединой. Мустафа приехал в Австрию с сыном и группой других сирийцев, теперь они ждали возможности купить билет на поезд в Германию.

– Мы бежим от войны и бедствий, а эти люди занимают наше место!

Он прервался, чтобы помочь потерявшей сознание женщине, дав группе афганцев возможность встать впереди него в очереди.

У настоящих сирийцев документов тоже не было, поэтому проверить, говорят ли они правду, было трудно. Когда я заговорила с несколькими людьми, которые держали в руках сирийские паспорта, оказалось, что они жили в лагерях для беженцев в Иордании, Турции или Ливане и ухватились за возможность поехать в Европу в основном по экономическим причинам.

Люди говорили, что в Германии, по их мнению, им дадут меблированные квартиры, машины, деньги на каждого ребенка, медицинскую страховку, а также шанс начать свой собственный бизнес. Некоторые молодые люди спрашивали меня, является ли обучение в университете бесплатным.

Я симпатизировала их желанию найти лучшую жизнь. Многие прошли через непростые жизненные ситуации, и страдание было написано на их лицах. Но в некоторых разговорах я просто теряла терпение. Когда я спрашивала, согласны ли они работать за все те блага, которые им предоставят, иногда в ответ я слышала: «Я не хочу, чтобы моя жена и дочь вообще работали».

«Убираться в домах и мыть посуду? – с отвращением переспросила одна сирийская женщина. – Нет, это не для меня». Ей было около тридцати, и, по ее словам, в Сирии она была учителем. Я вспомнила давний разговор с Абу Хасаном, моим водителем в Бахрейне, который выказывал подобный же ужас, услышав предположение о том, что члены его семьи могут выполнять такую работу.

Также я сомневалась в идее, которую распространяли многие немецкие политики, – о том, что большинство приехавших имеют хорошее образование и профессию. «С точки зрения образования перед нами просто цвет нации», – говорилось в статье, написанной верховным комиссаром ООН по делам беженцев. Так он отозвался о сирийских беженцах, прибывающих в Европу. «Восемьдесят шесть процентов из них окончили среднюю школу или имеют высшее образование». На железнодорожной станции я наблюдала совсем другую картину. Большинство сирийцев были фермерами или рабочими. Они не говорили ни на каком языке, кроме арабского, и в школе учились недолго. Само по себе это не было проблемой, но политики и средства массовой информации рассказывали совсем другую историю, предполагая, что приток беженцев закроет все более ощутимый недостаток стареющей рабочей силы в Германии, снизит безработицу и поможет развить экономику.

Также я встретила мигрантов, которые жили под властью ИГИЛ, и им это нравилось. Мы с моим коллегой Уильямом Бутом разговаривали с одним молодым человеком, который, по его словам, был из халифата. «По исламским законам жить хорошо», – сказал он. Мы с Биллом переглянулись и спросили, почему же тогда он уехал. «Из-за возможностей найти хорошую работу», – ответил парень, добавив, что он по-прежнему общается с людьми, оставшимися дома.

Мы с Биллом несколько часов бродили по железнодорожным вокзалам, пытаясь поговорить с как можно большим числом людей. На центральном вокзале Вены мы нашли группу иракцев, которые сидели, скрестив ноги, на одеяле, расстеленном около лестницы.

Я узнала иракцев по их акценту. Среди беженцев они составляли одну из самых значительных групп. Один мужчина показывал другому что-то на своем смартфоне.

– Илла тахин, – сказал он. – Вот что мы должны с ними всеми сделать.

«Илла тахин» по-арабски означает «стереть их в пыль». Эти слова были лозунгом шиитского командира по имени Айюб аль-Рубайе, известного под своим военным именем как Абу Азраэл. Он мелькал в новостях в августе 2015 года, когда в Интернете появилось видео, где он срезал плоть с обгоревшего тела якобы боевика ИГИЛ. «ИГИЛ, вот ваша судьба – мы вас нарежем как шаверму!» – заявлял он на видео. Многие шиитские боевики, преданные иракскому правительству, обвинялись в жестокостях и серьезных нарушениях прав суннитов в Ираке, что они считали частью своей широкомасштабной войны против ИГИЛ.

Мужчины буквально набросились на пластиковые тарелки с рисом, цыпленком и салатом, которые им выдали на одном из пунктов раздачи питания. Я подошла к ним и поздоровалась:

– Ас’салям алейкум!

Они выглядели удивленными.

– Боже, а я и не думал, что вы понимаете по-арабски, – сказал один из них. – Я думал, вы из Индии или Пакистана.

Я объяснила, кто я такая, и спросила, откуда они. Они нервно посмотрели друг на друга. Один заявил, что он из Мосула и они бегут от ИГИЛ.

– Ваш акцент больше похож на южные диалекты, – сказала я. – Так говорят в Басре или в Умм-Касре.

– Вы были в Басре? – спросил один из них.

Я кивнула и сказала, что в 2003 году провела в Ираке несколько месяцев.

– Так откуда же вы на самом деле? – спросила я.

Двое более старших мужчин отвели меня в сторону и начали рассказывать историю, которая, как я понимала, никак не могла быть правдой. Это была запутанная сказка о том, как они последнее время жили в Мосуле. Но по крайней мере они подтвердили, что они из южной части Ирака и что они шииты.

Немного послушав, я посмотрела одному из них прямо в глаза:

– А не может так быть, что вы, ребята, из иракской армии или вообще какие-нибудь боевики?

Один из мужчин приложил палец к своим губам, показывая, что я не должна говорить об этом так громко.

– Почему? – спросила я.

– Потому что люди из других групп тоже здесь.

Другая группа мужчин заявила, что они только что бежали из Фаллуджи. У одного было свежее пулевое ранение. Когда я спросила, чем они зарабатывают на жизнь, один из них ответил: «Службой в армии». Его друг злобно посмотрел на него и исправил его ответ. «Мы все водители», – сказал он.

Через пару дней освещения ситуации с беженцами я была уверена, что впереди еще множество проблем с обеспечением безопасности. Тем временем во многих странах пышным цветом расцветала исламофобия, и у меня, и у моих друзей-мусульман было такое ощущение, что часть мусульманского сообщества также становится более религиозной, консервативной и даже экстремистской. Эти две тенденции так переплелись, что их было невозможно отделить друг от друга. Как мне казалось, чем сильнее мусульмане чувствовали себя чужими в Европе, тем сильнее они отрывались от нее на самом деле, еще глубже погружаясь в свою веру и критикуя культуру большинства. Я вспоминала, как, когда мне было пятнадцать-шестнадцать лет, я, разозленная расизмом и насилием по отношению к мусульманам в Германии, хотела в знак протеста носить хиджаб. Родители разговаривали со мной об этом. «Ты злишься», – сказали они и объяснили, что ярость – это не слишком хорошая причина для того, чтобы удариться в религию.

А теперь в Европу хлынул поток людей, которые не прошли суровой проверки служб безопасности. Была и большая проблема с их ожиданиями новой жизни и с тем, что они будут делать, когда их ожидания столкнутся с реальностью.

В пятницу 13 ноября в Париже и его северном пригороде Сен-Дени произошла серия терактов. Одиннадцать человек, среди которых некоторые сражались в Сирии и было по крайней мере двое иракцев, воспользовавшихся поддельными сирийскими паспортами, чтобы попасть с волной беженцев в Европу, напали на стадион «Стад де Франс», концертный зал «Батаклан», а также расстреляли посетителей нескольких ресторанов. Всего погибли 130 человек.

Большинство террористов были сыновьями марокканских иммигрантов из Франции или Бельгии, и я очень хотела узнать, почему они стали радикалами. Почти все нападавшие задерживались французской полицией за торговлю наркотиками и кражи. Короче говоря, это были настоящие бандиты.

Особенно меня интересовала фигура Абдельхамида Абауда, одного из организаторов нападений. Он провел некоторое время в Сирии, но вернулся в Европу, несмотря на то что власти его разыскивали. Абауд вырос в брюссельском районе Моленбек-Сен-Жан, он был старшим сыном в семье марокканских иммигрантов. В юности Абауда исключили из школы, он был членом банды и начал свою карьеру с небольших правонарушений. С 2006 по 2012 год он отбыл несколько коротких тюремных сроков. Как позже рассказывал его отец следователям, после последнего выхода из тюрьмы Абауд изменился. Он отпустил бороду, перестал слоняться по окрестностям со своими друзьями и пообещал отцу, что в тюрьму больше не сядет.

Вместо этого он отправился в Египет, чтобы изучить арабский, а потом – в Сирию, чтобы, как он говорил оставшимся дома друзьям, «помочь невинным». В конце 2013 года он вернулся в Моленбек. Бельгийские власти следили за Абаудом, но несколько месяцев спустя он вернулся в Сирию и в то государство, которое называл «халифатом», прихватив с собой тринадцатилетнего брата.

Я спрашивала себя, что могло произойти не только с этим молодым человеком, но и с его семьей, если он выбрал для себя такой путь. После терактов в Париже я какое-то время провела в Моленбеке, и со стороны казалось, что у Абауда было множество возможностей устроить свою жизнь. Его отцу принадлежал бизнес по импорту одежды из Марокко, и этот бизнес давал неплохой доход. Абауд посещал частную школу. Но в семье его родителей были проблемы. Абауд был ближе со своей матерью, чем со отцом. По данным источников из разведки, Абауда угнетала и злила та жизнь, которую вел его отец, и постоянные драки дома.

Моленбек был не похож на те пригороды, которые я видела во Франции. Там не было высоких серых зданий, а магазины и кофейни напомнили мне Марокко. Но корреспондент «Вашингтон пост» в Бельгии Аннабель Ван дер Берг рассказала мне, как трудно получить здесь информацию – люди в Моленбеке с репортерами не разговаривали. И, хотя район и не выглядел так уныло, как французские пригороды, проблемы в Моленбеке были те же самые. Уровень безработицы достигал почти 30 процентов, а в некоторых местах был еще выше. В районе был высокий уровень людей, родившихся в других странах. Многие люди жили в бедности. Свою роль сыграли и радикальный ислам, и конфликты между сектами. Некоторые отмечали влияние саудовских, кувейтских и катарских религиозных организаций, заявляя, что они финансово поддерживают радикальный суннитский ислам на этой территории.

В наш первый приезд мы с Аннабель хотели просто почувствовать людей и сам район, поэтому мы искали кофейню, где было бы много людей. Когда мы нашли такую и вошли туда, мы поняли, что внутри находятся одни мужчины. Они с удивлением смотрели на двух женщин.

– Ас’салям алейкум! – поздоровалась я.

Это было приветствие и одновременно сигнал о том, что я принадлежу к их культуре.

– Ва’алейкум ассалям, – ответили несколько человек.

Я попыталась разбить лед, спросив на марокканском арабском у очень серьезного официанта, нет ли у них марокканских блинов или сфини – марокканских пончиков. Ему было лет двадцать с чем-то, то есть он был одного возраста с большинством парижских террористов. Официант рассмеялся.

– Я бы хотел, чтобы они у нас были! – сказал он. – Я могу предложить вам багет или круассаны.

– А как насчет марокканского чая?

– Это я могу сделать.

Телевизор был включен, и группа мужчин смотрела футбольный матч. Когда официант принес чай, я сказала ему, что я журналистка, и спросила, не знает ли он кого-нибудь, кто участвовал в том, «что произошло в Париже».

– Я видел их, только когда они здесь жили и заходили выпить кофе, или встречал на улице. Друзьями мы не были, – сказал он.

Я спросила, не знает ли он, где они собирались, но он ответил отрицательно.

Мы с Аннабель ждали клиентов, которые могли состоять в той же группе, что и Абдельхамид Абауд или Салах Абдеслам, еще один подозреваемый в парижских терактах. Оба они были в бегах. Наконец, пришел молодой человек, заказавший кофе и круассан. Я посмотрела на официанта и глазами указала на клиента, у которого он принял заказ. Официант кивнул, и я поняла, что молодой человек может что-то знать.

Когда я подошла к нему, парень рассказал, что они с Абаудом иногда проводили время вместе, но не общались уже долгое время. «Все, что произошло, очень плохо для нас, теперь все будут думать, что те, кто из Моленбека, опасны», – сказал он.

Парень дал мне одну подсказку: он предложил мне пойти съесть сэндвич в кофейню неподалеку. «Там они проводили много времени, и там вы найдете больше их друзей», – сказал он.

Мы с Аннабель пошли есть сэндвичи в кафе, где работали два отлично сложенных мужчины, которые выглядели как братья. У них было несколько клиентов, которые, кажется, все были знакомы друг с другом.

На меня посмотрел высокий молодой мужчина в джинсах, свитере и темно-голубой куртке. Я посмотрела на него в ответ и улыбнулась. Он тоже улыбнулся, взял свой сэндвич и вышел. Он выглядел так, как, по моим представлениям, могли выглядеть друзья Абауда и Абдеслама – с налетом гангстерской крутизны. Инстинктивно я решила последовать за ним.

– Простите меня, пожалуйста! – окликнула я мужчину. – Ас’салям алейкум!

Он остановился и обернулся.

– Ва’алейкум ассалям, – ответил он. – Да, мадемуазель?

Я сказала ему, что я журналистка, и объяснила, почему хочу больше узнать о Моленбеке. Я говорила, пытаясь найти дипломатичный способ спросить о том, что я хотела узнать на самом деле, и тут он задал мне прямой вопрос:

– Так вы хотите задавать вопросы о тех, кто устроил теракты в Париже, и узнать, знаком ли я с ними? – спросил он на марокканском арабском.

– Да, – ответила я.

Он сказал мне, что знал Абауда, Абдеслама и других, уехавших в Сирию.

– А вы знаете, что мы здесь вообще-то не любим разговаривать с журналистами? – спросил он. – Недавно команду с камерами забросали камнями. Но так как вы марокканка и не работаете на таблоиды, которые всем лгут, мы по крайней мере можем выпить кофе.

Мы пошли в находящийся неподалеку бар, где официантка тепло поприветствовала моего нового знакомого, а он назвал ее по имени. Он явно здесь был постоянным посетителем. Комната была наполнена сигаретным дымом. Несмотря на то что на часах была всего половина второго, посетители пили пиво или другие алкогольные напитки.

Он заметил удивление на моем лице.

– В этом месте нормально. Здесь я чувствую себя в безопасности, разговаривая с вами. Большинство клиентов не говорят по-арабски, поэтому мы можем поговорить свободно.

Мы сели рядом на деревянную скамейку, а Аннабель села напротив нас. (Почти весь разговор она ничего не говорила, поскольку не понимала марокканского диалекта арабского.) Мой новый знакомый согласился разговаривать только в том случае, если я не буду упоминать его настоящее имя. Он сказал, что я могу называть его Фаридом – именем его дедушки.

Фарид рассказал, что он родился в Бельгии, в семье марокканцев, которые в молодости перебрались в Брюссель. Его отец работал на угольных рудниках, а мать сидела дома с детьми. Фарид сказал, что несколько лет провел в тюрьме за участие в кражах, продажу оружия и другие преступления.

– Я родился здесь, в этом районе, как Абдельхамид и Салах, – сказал он. – Мы все дружили.

Фарид был высоким, со светлой кожей и темно-карими глазами. У него была хорошая улыбка, которая несколько раз, словно вспышка, осветила его лицо. Но он тоже был зол. По его словам, он чувствовал, что его никто нигде не принимает. «Когда ты делаешь что-то хорошее, бельгийцы говорят, что ты бельгиец, а марокканцы – что ты марокканец, – сказал Фарид. – Но если ты делаешь что-то плохое, бельгийцы говорят, что ты марокканец, а марокканцы – что ты бельгиец».

Этот парадокс ощущали многие из нас – второго поколения мусульман, иммигрировавших в Европу. После терактов я звонила в марокканское посольство в Брюсселе и спрашивала, есть ли у них человек, работающий с марокканской общиной или занимающийся проблемами второго поколения иммигрантов. «Эти террористы, они не марокканцы, – сказал мне сотрудник посольства. – Они граждане Франции или Бельгии».

Я сказала, что понимаю это, но ведь они как-то связаны с Марокко через своих родителей, а у некоторых там есть дома и бизнес. Но посольский работник был уверен, что эта проблема Марокко не касается.

Фарид объяснил, что такие люди, как Абауд, Абдеслам и он сам, презирают Бельгию и Францию точно так же, как и Марокко. Он сказал, что они с друзьями часто обсуждали проблемы самоопределения, родного дома и взаимоотношений с семьями.

– Они все плохо к нам относятся. На самом деле люди в Марокко и других арабских странах лучше относятся к белым, чем к таким людям, как я или вы, – сказал Фарид.

Он вспоминал колониальные времена и то, как Франция и другие европейские державы никогда не обсуждали «преступления, которые они совершили в своих колониях». Отец Фарида и друзья родителей очень много работали и помогали сделать Бельгию процветающей, но не заработали достаточно денег на достойное существование:

– Мои родители получают восемь сотен евро и должны платить за аренду жилья и все остальное. Это все, что получил мой отец, отработав тридцать пять лет на работе, которой бельгийцы не хотели заниматься.

К этому Фарид добавил: он поклялся, что не позволит бельгийцам им так воспользоваться.

Я согласилась с тем, что нашим родителям в Европе в основном пришлось заниматься физическим трудом.

– Но чем бы они занимались, если бы остались в Марокко? – спросила я.

– Естественно, ничем. Чем можно заниматься в Марокко? Там ты становишься кем-то, только если происходишь из известной и очень богатой семьи. Вы со мной не согласны?

Чем больше я слушала, тем сильнее мне казалось, что Фарид считает себя жертвой всех и вся. Я сказала ему, что разделяю его разочарование по поводу Марокко, что я не происхожу из знаменитой или богатой семьи, как он их назвал, и что я тоже иногда ощущаю, что меня полностью не принимает ни та, ни другая сторона. Но все это не причины для того, чтобы вступать в ИГИЛ.

– Вы имеете в виду давла? – спросил он, использовав арабское слово, которое любили те, кто симпатизировал ИГИЛ, означающее «государство». – Халифат?

Я кивнула. Кажется, эта идеология была ему знакома.

– Я восхищаюсь аль-Багдади и всеми братьями там, они по-настоящему хорошие мусульмане, – сказал Фарид. – В конце концов, они станут теми, кто покажет этим свиньям на Западе, что мусульмане больше не жертвы.

Мне было нужно как-то бросить вызов его концепции жертвы. Я сказала, что в моем понимании Абдеслам и Абауд продавали наркотики и участвовали в ограблениях. Как это согласуется с его мыслью о хороших, невинных мусульманах?

– Это общество развратило нас, – отрезал он. – Они все расисты, а у людей вроде нас просто нет выбора. Если вы ищете работу, а адрес у вас в Моленбеке, а имя арабское, вы ее никогда не найдете.

Это была та же самая жалоба, которую я слышала во французских пригородах.

Я спросила Фарида, ходил ли он в школу.

– До десятого класса, а потом бросил, – ответил он.

Мне показалось, что ему нравится возражать и спорить, но образование и вообще учебу в школе он не считал способом улучшить свою жизнь.

– Учиться? Для чего? Чтобы стать водителем такси? – фыркнул он.

Я посмотрела на него:

– Вы всегда можете найти причины, чтобы даже не попытаться чего-то достичь.

Он взглянул на меня с удивлением.

– Вы мне не верите? Думаете, я лгу?

Я попыталась понизить накал нашего разговора, сказав ему, что я просто хочу понять, почему он считает, что у него не было выбора. И у Абауда, и у Абдеслама он тоже был.

Фарид сказал, что понимает, что я имею в виду, но большинство родителей в этом районе не думают о благе своих детей и особенно не заботятся о том, как те учатся. Как я поняла, больше узнав о проблемной семье Абауда, то, что родители послали сына в частную школу, еще не делает их хорошими родителями. Фарид и Абауд, как и многие дети европейских мусульман-иммигрантов, выросли в неоднозначной ситуации. Они родились в европейском обществе, но видели, что их родители вкладывают все свои средства в то, чтобы создать себе репутацию на родине. Фарид рассказал, что они с Абаудом и их друзья весь год были вынуждены жить в бедности, чтобы их родители могли послать роскошные подарки родственникам и друзьям в родных странах. Дети не знали, кто они: бельгийцы, французы или марокканцы, а родители нимало не заботились о том, чтобы вписать своих детей в окружающий их мир. Они волновались о том, чтобы заработать денег, создать бизнес, а в особенности о том, чтобы стать значительными в глазах тех людей, которые остались в родной стране. Желание доказать то, что они добились успеха, было таким мощным, что пересиливало все остальное. «Так было у нас всех, – сказал Фарид. – Мы жили здесь в дерьме, а они переживали о том, что подумают люди в Марокко и как показать им, чего они добились».

Возможно, из-за всего этого Фарид был падок на легкие деньги. У него в кармане был огромный сверток купюр в пятьдесят евро, и я понимала, что, даже выйдя из тюрьмы, он не работает на кухне или в супермаркете. «Если никто не верит в то, что ты можешь стать кем-то, и если ты растешь в таком районе, как Моленбек, очень трудно поверить в себя и увидеть для себя другую жизнь, не такую, как ты ведешь сейчас.

Фарид сказал, что, услышав о терактах в Париже, он радовался. Он чувствовал, что Франция и вся Европа должны получить урок, ведь большинство террористов были французскими и бельгийскими гражданами. «Они отплатят за то, что многие годы относились к мусульманам, как к дерьму», – сказал он.

Я спросила, что Фарид думает о том, что многие мусульмане не разделяют его точку зрения, многие выступают против терроризма и этих нападений.

– Это все люди из поколения наших родителей, это не настоящий ислам, – ответил он.

Его слова напомнили мне то, что я слышала от многих других. Бывший рэпер Абу Талха тоже говорил мне, что большинство европейских мусульман-иммигрантов живут по тем заветам ислама, которые они усвоили у себя на родине.

Спорить с Фаридом смысла не было. Его точка зрения на мир была непоколебимой.

Когда я попросила у официантки счет, Фарид сказал, что он будет рад заплатить за наши напитки. Я ответила, что в этом нет нужды, но он настаивал, сказав, что, поскольку у него с собой пистолет, другого выбора у меня нет. При этом он улыбнулся и подмигнул.

– У вас с собой пистолет? – прошептала я.

– Это здесь в порядке вещей. У меня с собой пистолет и нож, а то мало ли что.

Мы попрощались и разошлись в разные стороны. Я задавалась вопросом, что можно сделать, чтобы удержать Фарида от преступлений, а в будущем, возможно, и от терроризма. Критически важной была роль родителей, друзей, лидеров общины, учителей и работников по делам молодежи. Кроме этого, конечно, огромную роль играли распространенные предрассудки, с которыми, становясь взрослыми, сталкивались молодые мусульмане в Европе. Фарид считал, что бельгийское общество его не принимает, поэтому он считал приемлемым воровать и даже убивать бельгийцев и других европейцев. Ему казалось, что они и людьми-то не являются. Каждая сторона добилась больших успехов в том, чтобы перестать видеть людей в другой.

Я попыталась связаться с родителями Абдельхамида Абауда. Его отец сказал уважаемому члену общины, что поговорит со мной, и я получила его номер телефона. Но за несколько дней до назначенной встречи он сказал мне, что какая-то газета предложила ему большие деньги за историю о его сыне и я могу попробовать дать больше, если хочу.

Я сказала, что мы никогда не платим за информацию, добавив, что я поражена, увидев, что после всего, что произошло, он больше интересуется деньгами, а не тем, чтобы помочь миру посмотреть на своего сына как на человека, а не как на разъяренного убийцу.

Французская полиция разыскала и уничтожила Абауда через пять дней после терактов в Париже, во время налета на квартиру в Сен-Дени. Самым большим вопросом, который занимал умы всех, было то, как они узнали, где он прячется. На пресс-конференции в тот день, когда Абауд был убит, прокурор Парижа Франсуа Мулэн сказал, что полицию привел к нему очень важный источник, но детали сообщить отказался.

Позже я узнала, что после терактов Абауд обратился за помощью к своей кузине по имени Хасна Аитбулахен, живущей в Париже. Сестра не оставила брата без помощи. Более того, она была одним из двух погибших вместе с Абаудом в Сен-Дени. В результате ее имя много дней муссировалось средствами массовой информации, а по социальным сетям циркулировали фотографии, на которых она, по всей видимости, принимала ванну (позже оказалось, что это фотографии совсем другой женщины). Некоторые даже подозревали, что Аитбулахен стала «первым террористом-смертником женского пола в Европе».

Теракты в Париже снова возродили к жизни разговоры о месте ислама в Европе, а также привели к росту страхов того, что мусульманские женщины могут превратиться в террористок-смертниц или принимать участие в заговорах с целью убивать и мучить людей. Снова и снова я читала редакторские статьи во многих европейских газетах, где поднимался вопрос о том, почему мусульмане так плохо борются с терроризмом. Люди спрашивали, не защищали ли парижских террористов их мусульманские общины во Франции и в Бельгии, которые могли помочь им действовать так, чтобы полиция ничего не обнаружила.

Из файлов о ходе расследования я узнала о женщине, которая, по всей видимости, проинформировала полицию о возвращении Абауда в Европу, а именно – во Францию. Чем больше мы с моим коллегой Грегом Миллером изучали документы, тем больше было похоже, что эта женщина – мы звали ее Сония – сыграла очень важную роль, о которой никто не знал. Для меня важной была одна деталь: она оказалась мусульманкой.

Я обращалась к самым разным источникам с просьбой рассказать мне настоящую историю того, как обнаружили Абауда.

– Там была одна женщина, но сейчас она находится под защитой полиции, – сказал мне источник из французского правительства.

О биографии этой женщины он рассказывать отказался.

– Она мусульманка?

– А почему вам так важно это знать? – спросил он. – Не думаю, что религия здесь имеет значение.

Я спросила, а почему тогда и в этом деле, и во многих других было так важно упомянуть о вероисповедании террористов или людей, оказавшихся рядом с ними, таких как Хасна Аитбулахен.

– Если мусульманка помогала найти Абауда и предотвратить дальнейшие теракты, я считаю, что мир должен об этом узнать, – возразила я.

Источник сказал, что больше ничего сказать не может, потому что она под защитой полиции. Тогда я попыталась связаться с Сонией по адресу электронной почты, обнаруженном в документах. К моему удивлению, она ответила на письмо, прислав мне номер телефона.

– Я ответила вам, потому что увидела, что вы тоже мусульманка, – сказала она, когда я ей позвонила.

Я сказала, что знаю, что она под защитой полиции, и я не хочу подвергать ее опасности, но мы верим, что она сыграла очень важную роль в этом деле и хотим рассказать об этом миру.

Ее история глубоко тронула меня лично. Если раньше, после встречи с Морин Фаннинг, я чувствовала себя обязанной рассказывать людям на Западе, что некоторые мусульмане думают о них на самом деле, теперь я чувствовала себя обязанной рассказать о мусульманке, которая рисковала жизнью, чтобы спасти европейцев.

Сония жила в Париже под защитой полиции, но на самом деле эта защита не очень много значила. Ей не дали документов на новое имя, и, хотя она переехала в другую квартиру, полицейского поста около нее не было. Сонии было сорок два года, у нее было несколько детей-подростков, и она жила в постоянном страхе того, что ее убьют за то, что она выдала Абауда. Но при этом она все равно не жалела о том, что сделала, потому что чувствовала, что он и другие парижские террористы не разделяют ее веры и морали.

Сония и ее муж, который попросил не называть его имени, встретились со мной в ресторане в центре Парижа. Со мной был местный переводчик «Вашингтон пост» Виржил Демустье, потому что Сония сказала, что часть своей истории она будет рассказывать по-французски. Я говорила на этом языке, но это было такое важное интервью, что я хотела, чтобы для меня переводил человек, для которого французский был родным.

В то время мы не знали, как французы отреагируют на то, что мы опубликуем историю Сонии. Во время обеда и долгого разговора после него в моем отеле я узнала, что ей запретили разговаривать с прессой. Позже мы спросили специалиста по связям с общественностью из офиса прокурора, что произойдет, если новостные организации опубликуют интервью с этой женщиной. «Для любого, кто будет говорить с ней и опубликует ее историю, даже не называя имени, наступят определенные последствия», – ответил он. После долгих споров мы решили все-таки сделать это, рассудив, что французы едва ли на самом деле попытаются привлечь «Вашингтон пост» к какой-то ответственности. Как выяснилось, мы были правы.

Сония была француженкой алжирского происхождения. Она родилась и выросла во французском департаменте Вогезы, в светской семье. «Мы родились мусульманами и умрем мусульманами, но не практикующими религию, – сказала она. – Отец никогда не говорил нам, когда молиться и что носить».

Ближе к Парижу Сония переехала в 2010 году, а с Хасной Аитбулахен познакомилась в ночном клубе годом позже. Аитбулахен тогда было девятнадцать или двадцать, и Сония описала ее как «катастрофа! Она была как настоящая ханыга… очень тощая, с прыщами на лице, с грязными волосами, спутанными в копну». Отец молодой женщины уехал в Марокко, не оставив ей ключи от квартиры, и она жила на улице, держа свои пожитки в пластиковом пакете. Она попросила Сонию приютить ее на месяц. «Я приготовила ей ланч, показала, где находится душ, забрала грязную одежду, чтобы постирать, а на время дала чистую одежду моей дочери. Я дала ей крем для лица. С девушкой не все было в порядке, это сразу можно было сказать. У нее взгляд был потерянный. Она чувствовала себя смущенной, ей было стыдно. Она рассказала мне о себе».

У Аитбулахен и ее троих братьев и сестер была мать, которая дурно с ними обращалась, била и не давала еды. Детьми их поместили в приемную семью. Аитбулахен оставалась там до семнадцати лет, а потом стала жить со своим отцом, который переехал и стал снова жить со своей первой женой.

Я спросила Сонию, почему она пустила к себе в дом совершенно незнакомого человека.

– Я всегда даю кров бездомным, бедным, тем, кто оказался в беде, – ответила она.

– Людям из Северной Африки?

– Любым людям. Человек не должен жить на улице. Ему нужна крыша над головой и еда в тарелке. Я всегда говорю: если бы я была богата, то дала бы кров всем бездомным.

Для Аитбулахен Сония стала кем-то вроде матери. Месяц превратился в несколько лет, Аитбулахен переехала в квартиру Сонии и стала частью семьи. Были проблемы: иногда Аитбулахен вела себя ужасно, она страдала зависимостью от нескольких химических веществ.

«Она жила со мной с 2011 по 2014 год, появлялась время от времени, – рассказала Сония. – Она исчезала на две недели, возвращалась на месяц, и так снова и снова. Она принимала большие дозы наркотиков, по большей части – кокаина, и слишком много пила».

Но Аитбулахен могла быть и очаровательной, и любящей. Она мыла посуду, выражала бесконечную благодарность приютившей ее семье и рассказывала потрясающие истории о проведенных в Париже ночах. «Она всегда заставляла нас смеяться», – рассказывала Сония.

В 2014 и 2015 годах Аитбулахен жила с мужчиной с Коморских островов, продавцом наркотиков, который ее бил и за которого она собиралась замуж. Как предполагала Сония, примерно в то же время девушка воссоединилась со своей матерью, но вышло это не слишком хорошо. Хасна узнала, что ее брат – мусульманин-салафит, и ислам понемногу очаровал ее. Девушка начала носить никаб, полностью закрывающий лицо и оставляющий только узкую щель для глаз.

– В WhatsApp я писала ей, что она кончит в тюрьме, если будет продолжать носить эту штуку, – вспоминала Сония. – Она даже снимала видеоролики, где говорила, что хочет уехать в Сирию.

Аитбулахен также начала общаться с «кое-кем в Сирии» в WhatsApp. Об этом стало известно из расшифровки разговоров Сонии с французской полицией после терактов в Париже. Аитбулахен была слишком осторожной, чтобы называть получателей своих взбудораженных текстов, но, скорее всего, это был ее двоюродный брат Абауд, если учесть, что он в это время был в Сирии, а они с сестрой были достаточно близки.

Хотя они и не жили в одном городе, их связывало нечто вроде романтических отношений. Аитбулахен рассказывала друзьям, что выйдет замуж за Абауда, который был ее на два года старше. Возможно, у нее действительно были причины так думать, а возможно, все это существовало только у нее в голове.

Летом 2015 года Аитбулахен поехала в Марокко, видимо, для того, чтобы выйти замуж за салафита, который увез бы ее в Сирию. Она провела там несколько месяцев, но осенью вернулась в Париж, чтобы получить какие-то документы для получения гражданства в марокканском посольстве.

«Когда она вернулась ко мне, я велела ей снять никаб. Аллах никогда не просил, чтобы женщины закрывали лицо, – рассказывала Сония. – Когда она сказала мне, что собирается в Сирию, я сказала ей, что это просто сумасшествие. «Тебя там обязательно изнасилуют, если ты туда поедешь», – сказала я».

Но Аитбулахен всегда восхищалась Хайят Бумедиен, женой устроившего стрельбу в кошерном супермаркете Амеди Кулибали. По словам Сонии, Бумедиен была для Хасны примером для подражания. Когда случились теракты в Париже, Аитбулахен не скорбела и не злилась. Вместо этого она попросила Сонию привести ей волосы в порядок, чтобы она могла выйти.

«Они все неверные, – сказала Хасна о жертвах теракта. – А со мной ничего не случится».

В тот воскресный вечер, 15 ноября, когда Аитбулахен и ее приемная семья вернулись с прогулки по Сен-Дени, девушка вела себя как обычно и потрясенной не выглядела. Потом у нее засветился телефон. Номер на нем начинался с бельгийского кода.

Но, как вспоминала Сония, Аитбулахен номер не узнала и не поверила звонившему ей мужчине, когда он сказал, что говорит от имени ее кузена. Она нажала на кнопку отбоя. Но телефон снова зазвонил.

«Я не собираюсь вам все объяснять, вы уже все видели по телевизору», – сказал звонивший.

Аитбулахен велели найти место, где ее кузен мог спрятаться «не больше, чем на два дня».

И тут, кажется, Аитбулахен осенило. Она начала верить, что кто-то действительно может звонить ей от имени ее кузена, и Сонии показалось, что девушка испытывает трепет. «Скажите, что я должна делать», – с рвением сказала Аитбулахен своему собеседнику.

Позже Сония рассказала полиции, что в тот момент даже Аитбулахен была не уверена, о каком из ее кузенов идет речь. Обе женщины гадали, не может ли это быть младший брат Абауда – тот, которого он похитил и увез в Сирию несколько лет назад. Мальчик считался погибшим, но в хаосе халифата было возможно все, что угодно.

«Она положила трубку и сказала, что ее маленький кузен, шестнадцатилетний Юнс, здесь, – рассказывала Сония. – Я сказала ей, что мы его заберем, но, если он ранен, то отвезем его в больницу. И если он совершил что-то плохое, я сдам его полицейским… Я сказала себе, что не могу оставить шестнадцатилетнего на улице, на холоде. У меня сын был того же возраста».

В тот вечер они поехали по адресу, который дали Аитбулахен. Из тени в тусклый свет уличных фонарей к ним вышел Абдельхамид Абауд. «Тогда-то я его и узнала», – сказала Сония властям. Ранее Аитбулахен показывала Сонии и ее семье видео, которое Абауд записал в Сирии, – он сидел за рулем грузовика, к которому были привязаны тела убитых.

Абауд сказал Аитбулахен, что даст ей пять тысяч евро, если она поможет ему найти убежище на сорок восемь часов и купит обувь и одежду для него и его помощника, который оставался в темноте.

Злость была сильнее страха, и Сония спросила Абауда, участвовал ли он в терактах и почему ему пришло в голову убить столько ни в чем неповинных людей.

«Он сказал, что мы потерянные овечки и он хочет нам всем задать взбучку», – вспоминала Сония. Абауд добавил, что с ним в Европу вернулись многие другие приверженцы Исламского государства и теракты в Париже – «это ничто по сравнению с тем, что случится во время праздников».

Когда они втроем шли к машине, Абауд, казалось, нервничал все сильнее. Муж Сонии, с которым Абауд не был знаком, сидел на месте водителя. Им показалось, что Абауд тянется за оружием. Он открыл двери машины, сел на заднее сиденье, но буквально через несколько метров неожиданно потребовал остановить машину и дать ему выйти.

Женщины и муж Сонии уехали, и тут телефон Аитбулахен зазвонил вновь. «Скажи маленькой парочке, что, если они будут болтать, мои братья о них позаботятся», – сказал звонивший. Когда Аитбулахен со смехом передала эти слова Сонии и ее мужу, тот хлопнул девушку по лицу. Позже он сказал мне, что был так огорчен и разозлен из-за того, что Хасна их подставила, что не мог себя сдерживать.

Сония рассказала, что тем вечером она все подливала Аитбулахен вино, «чтобы напоить ее, а самой позвонить в полицию». Но этот трюк не сработал, а все остальные в доме были слишком парализованы страхом, чтобы предпринять какие-то шаги.

«Я боялась, что террористы узнают, что я их выдала, и убьют меня», – сказала Сония.

На следующий день, когда Аитбулахен ушла, Сония позвонила во французскую службу, действующую как 911 в Америке. Записи показывают, что потребовалось более трех с половиной часов на принятие жизненно важного решения, после которого последовал звонок из элитного контртеррористического подразделения. Большую часть этого вечера Сония в деталях описывала властям их встречу с Абаудом. Когда она вернулась домой, любопытная Аитбулахен спросила, куда ходила Сония. Женщина ответила, что обедала и ходила в кино.

Следующие двадцать четыре часа Абауд оставался на свободе. Аитбулахен тем временем покупала одежду и обувь, которые были нужны ее кузену.

Во вторник вечером, когда девушка уходила из дома, «было такое ощущение, что она с нами прощается, – вспоминала Сония. – Она сказала, что любит меня, что я была ей прекрасной матерью и что я попаду на небеса за свои добрые дела».

Пытаясь вести себя, как обычно, Сония спросила Аитбулахен, не заехать ли за ней позже этим вечером. Аитбулахен дала Сонии адрес, который та быстро передала властям.

Пока мы в апреле 2016 года не опубликовали нашу статью в «Вашингтон пост», никто и не подозревал, что критическую роль в охоте на Абауда сыграла женщина-мусульманка, которая теперь боится мести Исламского государства.

На видеозаписях с операции в Сен-Дени слышен женский голос, умоляющий отпустить ее, произносящий что-то вроде: «Я хочу уйти», а потом раздается взрыв, такой мощный, что осколки летят на улицу. Вначале французские власти заявляли, что, когда полицейские приблизились, Аитбулахен взорвала на себе «пояс шахида», но позже они допустили, что все могло произойти по-другому. Сония подозревала, что она сыграла свою роль в том, что полицейские изменили свое мнение, так как позвонила им и пригрозила рассказать общественности о своей роли и своих действиях во время расследования.

«Я услышала о смерти Хасны по телевизору, – сказала Сония. – Я была просто раздавлена. Мне ее не хватает».

Сония и ее муж ощущали свою причастность к смерти Аитбулахен. «Я просила полицейских не причинять Хасне вреда, – сказала она. – Они должны были отпустить ее, она хотела покинуть квартиру. Это слышно в видеозаписи».

«Что по-настоящему действует мне на нервы, так это то, как теперь люди оговаривают мусульман, хотя именно я, мусульманка, помогла властям найти Абауда, – сказала Сония. – Ведь могли быть и другие теракты».

Сония считает, что такие люди, как Абдельхамид Абауд, встают в ряды бойцов ИГИЛ не из-за ислама, а из-за неблагополучия в семьях и расизма, с которым они сталкиваются в Европе. «Я сказала ему: «Ты убил ни в чем неповинных людей. Ислам не позволяет этого», – сказала она, широко открывая свои темные глаза. – Именно поэтому я позвонила в полицию и рассказала, где он. Он убивал невинных людей и собирался убить еще больше».

Эпилог

Самая глубокая рана. Германия и Марокко, 2016 год

Мои чемоданы уже были почти собраны, а такси за мной уже выехало. Я отправлялась в Марокко, где планировала путешествовать с родителями, навестить родных и, возможно, немного покопаться в истории своей семьи. Я уже один раз переносила эту поездку, когда неделю назад пришло сообщение о попытке государственного переворота в Турции, и я полетела туда, чтобы написать и о ней, и о последовавших следом массовых арестах. Мне нужен был отпуск, и я, кажется, наконец-то в него отправлялась.

Около шести вечера, запихнув в чемодан последние вещи, я услышала выпуск новостей по телевизору: около торгового центра «Олимпия» в Мюнхене стреляли. Через несколько минут моей сестре Ханнан позвонила тетя, которая жила в Мюнхене. «Жена вашего кузена работает в магазине «H&M» в этом торговом центре», – сказала она. Наши родные из Мюнхена лихорадочно звонили по всем телефонам, пытаясь понять, что происходит.

Я послала сообщение своим редакторам в «Вашингтон пост», дав им знать, что была стрельба и что немецкое телевидение уже предполагает возможную связь этих событий с джихадистами. В Европе выдалось плохое лето – всего неделю назад, в День взятия Бастилии, случился теракт в Ницце и мы все тут же подумали о том, не вовлечено ли и в мюнхенское дело ИГИЛ.

Я позвонила жене моего кузена Сабихе, той самой, которая работала в «H&M» и, на удивление, она ответила. «Со мной все в порядке», – сказала она. Она видела стрелка, которого описала как темноволосого мужчину с оливковой кожей. «Он начал стрелять, и мы заперли все двери и постарались отвести людей подальше от окон». Теперь она, ее коллеги и клиенты магазина столпились в заднем помещении, ожидая, когда полиция разрешит им выйти.

Было большим облегчением узнать, что Сабиха в безопасности. Потом позвонил Питер Финн. Выяснилось, что постоянного корреспондента «Вашингтон пост» нет на месте; Питер хотел, чтобы я изменила свои планы и поехала в Мюнхен. Город находится почти в 250 милях от Франкфурта, но мы решили, что я должна ехать на такси, потому что ожидали, что авиа- и железнодорожное сообщение с городом будет прервано. В полном разочаровании я вытащила из своего чемодана несколько вещей и забросила их в дорожную сумку. «Забудьте об аэропорте, – сказала я водителю такси. – Мы едем в Мюнхен».

По дороге позвонила Ханнан. У нее были неприятные новости: пропал сын другого кузена – четырнадцатилетний Кан. Я позвонила его отцу, моему кузену Хасану, чтобы узнать, что случилось.

– Он пошел со своим лучшим другом в торговый центр «Олимпия», а теперь мы не можем до него дозвониться, – сказал Хасан.

Я велела ему не волноваться: может быть множество причин, из-за которых Кан не берет трубку. Я спросила номер мальчика, надеясь, что мои источники в полиции смогут использовать его, чтобы установить местоположение племянника с помощью GPS. Также я два раза переспросила, был ли у Кана с собой бумажник. Я знала, что в Мюнхене творится неразбериха и что полиция нервничает из-за того, что могут быть другие стрелки, поэтому я хотела удостовериться, что в случае чего личность мальчика будет легко установить. Кан, имя которого часто произносили как Йан, имел турецкое происхождение, и, хотя скорее был похож на итальянца, чем на жителя Ближнего Востока, я боялась, что любой с темными волосами и средиземноморским видом может быть по ошибке принят за стрелка или одного из его сообщников.

Хассан сказал мне, что они с женой (Сибел) собираются в торговый центр, чтобы поискать сына. Когда мы закончили разговор, я написала сообщение своему давнему источнику в полиции Мюнхена о том, что один из моих родственников пропал и семья будет очень благодарна за любую информацию. «Пожалуйста, могли бы вы сообщить мне последние новости? Или, возможно, я могу кому-нибудь позвонить по этому поводу?» – написала я.

Он мне перезвонил, спросил, кем Кан мне приходится и где он был. Я сказала, что где-то неподалеку от торгового центра.

«Хорошо, я посмотрю, что можно сделать, – сказал мой источник. – Свяжитесь со мной, когда доберетесь до Мюнхена».

Пока мы ехали, я обзвонила всех источников, о ком только могла подумать, пытаясь хотя бы в общих чертах понять, что же произошло. Был стрелок один или их было несколько? Сколько человек были убиты, сколько пострадавших? Слухов об этом деле было очень много.

Когда водитель такси довез меня до отеля в Мюнхене, где я забронировала номер, мы увидели, что вокруг множество людей, которые ищут такси. Опасаясь, что стрелков может быть много, полиция запретила поездки такси по городу. Было уже около 11 часов вечера, и люди очень хотели добраться до дома. Одна женщина, стоящая возле входа в отель, кричала в телефонную трубку: «Весь город блокирован и, возможно, из-за какого-то дерьмового мусульманишки, которому снова захотелось убивать неверных!»

Я посмотрела на своего водителя Малика, мусульманина пакистанского происхождения, которому я часто звонила, когда мне надо было ехать в аэропорт. Должно быть, он заметил смесь гнева и изумления на моем лице. Малик запарковал машину, я схватила сумку и вылезла из такси. Проходя мимо женщины с телефоном, я не удержалась.

– Во-первых, не все мусульмане дерьмовые и хотят убивать неверных, – сказала я ей. – Во-вторых, мы пока не знаем, кто стоял за этой стрельбой.

Женщина смотрела на меня, открыв рот.

– Не волнуйтесь из-за этого, – сказал Малик, который пошел со мной, потому что ему было нужно воспользоваться туалетом.

– Нет, мы должны волноваться о таких вещах, – сказала я, хотя и сама не понимала, почему так накинулась на эту особу. Возможно, это была рефлекторная реакция. Я очень беспокоилась о своих родных, особенно о Кане. По последним сообщениям погибли по меньшей мере восемь человек. Я позвонила Хасану, но они все еще ничего не знали о сыне. Он старался оставаться спокойным, но голос его дрожал.

«Это правда, что погибли восемь человек? – написала я своему источнику из полиции. – Мы можем встретиться?»

«Не сейчас», – ответил он.

Мы забрали мою тетю Эмель и ее сына, затем поехали на стадион неподалеку от торгового центра, где полицейские просили родственников ждать информации о пропавших. В более счастливые времена здесь гремели футбольные матчи, но теперь похожее на пещеру пространство было почти пустым. Мы немного побродили вокруг, разыскивая пункт встречи, который оказался в большом, заставленном скамейками холле, где обычно смотрели спортивные соревнования. Гуманитарные работники из Красного Креста и «Каритас интернационалис» вместе с волонтерами раздавали еду и напитки ждущим новостей семьям. Они составили списки пропавших и списки тех, кто их искал, но информации было немного. В основном волонтеры старались следить за тем, чтобы люди слишком уж не падали духом и получали достаточно жидкости.

Через определенные промежутки времени прибывал автобус с людьми из торгового центра «Олимпия». С каждым новым автобусом мои надежды становились все слабее и слабее. «Уже по-настоящему поздно, – думала я. – Почему его нет ни в одном из этих автобусов? Он должен быть там». Я пыталась успокоить себя мыслью о том, что Кан мог быть ранен и его забрали в больницу, о чем в суете и неразберихе нам забыли сообщить, но в животе у меня потихоньку посасывало от страха. Мы смотрели, как люди выходят из автобусов, радостно обнимаются со своими родными и, счастливые, едут домой.

Я снова написала моему источнику из полиции, но ответа не получила. Когда я попыталась позвонить, он не взял трубку. Что-то пошло не так. У меня участился пульс. Почему мальчика все нет и нет?

Жена Хасана Сибел была смертельно бледна. Я обняла ее.

– Ты ничего нового не узнала? – спросила она умоляющим голосом.

Я ответила, что, увы, нет.

– Здесь было так много людей, но их родных уже привезли на автобусах, и они уезжают домой, – сказала Сибел. – Не понимаю, почему моего сына все еще нет.

Хасан обнял меня и прошептал мне на ухо:

– Один из этих людей сказал, что остался всего один автобус. Я молю Аллаха, чтобы Кан был там.

Братья Хасана приехали вместе со своими детьми. Некоторые из самых младших искали новости в социальных сетях с помощью своих телефонов. Светловолосая женщина, одна из волонтеров, подошла к Сибел.

– Ведь он в следующем автобусе, верно? – взмолилась Сибел.

Женщина кивнула. Я увидела, как на лице Сибел снова загорается надежда:

– Аламдулилах, Кан приедет на следующем автобусе, – сказала она нам.

– Кто-то написал в Facebook, что Кан ранен! – выкрикнул кто-то из сидящих с телефонами. – Говорят, он жив и находится в больнице!

Хасан и Сибел попросили одного из волонтеров отвезти их в упомянутую в Facebook больницу. Все остальные, в том числе брат Кана и их бабушка, остались на стадионе – ждать известий.

Я все поглядывала на свой телефон, ожидая сообщения от своего источника, где будет написано, что беспокоиться не надо, что с Каном все в порядке, просто легкое ранение. Но сообщения не было, а на мои отчаянные звонки по-прежнему никто не отвечал. «Сейчас, – подумала я, – у них уже, наверное, есть список погибших». Кто-то из «Каритас интернационалис» сказал мне, что полиция собирает пресс-конференцию.

Около часа ночи в холл вошли человек шесть полицейских в гражданской одежде. На лицах у них были унылые выражения, а в руках они держали бумаги. Кажется, у них были новости, но при этом они выглядели так, как будто с трудом несли груз этих новостей. У меня забурлило в животе. «Со сколькими семьями вы собираетесь говорить?» – я услышала, как один полицейский задал вопрос другому. Голубоглазый офицер с темными волосами, в которых виднелась седина, посмотрел в свои бумаги и попросил одного из волонтеров указать ему нужных людей. Кажется, он искал определенные семьи. Я подошла к этому офицеру.

– Простите, но вы один из офицеров полиции из кризисного центра?

– Да, – согласился он.

– У нас пропал член семьи. Пожалуйста, скажите нам хоть что-нибудь!

Он сложил бумаги, которые держал в руке, и открыл блокнот.

– Пожалуйста, назовите ваше имя, адрес и того, кто у вас пропал.

Пока я рассказывала детали, мой голос дрожал.

– Для полноты картины вы должны знать, что я журналистка и работаю на «Вашингтон пост», – сказала я полицейскому. – Но я задаю вам вопросы не как репортер, а как близкий родственник.

Он сказал, что все понимает и попросил меня подождать, пока он с кем-то поговорит по телефону. Моя тетя подошла и встала рядом со мной, и я сжала ее руку, глядя на лицо полицейского и пытаясь что-то прочитать по его губам, пока он тихо говорил по телефону в нескольких метрах от нас.

Он смотрел вниз, и во время разговора склонил голову еще ниже. Наконец, он выключил телефон и подошел к нам.

– Где родители Кана? – спросил он.

– Они уехали искать своего сына в больнице, – сказала я.

– А кроме вас здесь есть еще кто-нибудь из членов семьи?

Я указала на тетю и сказала, что есть и другие. Всего нас было шестнадцать человек, включая друзей.

– А почему вы спрашиваете, вы что-нибудь знаете?

Он несколько секунд смотрел на меня, затем придвинулся поближе и прошептал:

– Думаю, нам нужно пройти в отдельную комнату.

– О, Господи, нет! – вырвалось у меня, потому что я прекрасно знала, для чего уводят в отдельную комнату.

Я почувствовала, как у меня задрожали колени.

Он закрыл глаза, как будто пытаясь отгородиться от этого момента.

– Пожалуйста, оставайтесь спокойной, соберите всех и пойдемте в другую комнату.

Нас провели на один лестничный марш вниз, и мы попали в раздевалку. Полицейский офицер с голубыми глазами и одна из его коллег вошли через другую дверь. Я услышала, как они говорят что-то о «Макдоналдсе» и «стрельбе» и что они нашли тело высокого, худого молодого человека, в бумажнике которого было удостоверение личности на имя Кана Лейлы.

– Этого молодого человека в больницу не отвозили, – сказал полицейский. – Мне очень жаль.

– Что вы такое говорите? – старший брат Кана Ферид, которому был двадцать один год, встал. – Вы имеете в виду моего брата? Вы хотите сказать, что Кан мертв?

– Мне очень жаль. Ваш брат погиб.

– Мальчику было всего четырнадцать лет, – сказал Ферид. – Как это возможно? Это, должно быть, ошибка.

Гораздо позже я услышала всю эту историю и смогла осознать ее смысл. Восемнадцатилетний немецкий студент иранского происхождения Давид Сонболи открыл огонь в кафе «Макдоналдс», находящемся напротив торгового центра «Олимпия». Погибли пять человек, в том числе и Кан. Снаружи, на Ханауэрштрассе, Сонболи застрелил двух пешеходов, затем зашел в магазин электроники по соседству, где убил еще одного человека, а потом пересек улицу и вошел в торговый центр. Двигаясь с первого этажа через крытую автостоянку, он застрелил еще одного человека и выпустил семнадцать очередей по припаркованным автомобилям. Вскоре после шести часов вечера Сонболи видели на крыше парковки, где живущий в соседнем многоквартирном доме мужчина орал на него. По крайней мере двое прохожих сняли этот эпизод на телефоны. Полицейские стреляли в Сонболи, заставив его пробежать через лужайку на Хенкиштрассе, где он спрятался в подъезде многоквартирного дома. Когда он вышел наружу, полицейские набросились на него, и Сонболи выстрелил себе в голову.

Все это заняло несколько часов. Когда все было закончено, десять человек были мертвы, причем большинству было от четырнадцати до двадцати лет, за исключением сорокапятилетней турчанки, матери двоих детей. Хотя многие из погибших были гражданами Германии, все они имели иностранные корни: турецкие, румынские, венгерские или косовские. Тридцать шесть человек были ранены, десять из них тяжело.

Раздевалка взорвалась криками.

– О, Господи, как мы скажем его родителям?! – кричала тетя. – Они этого не переживут!

Мы обе всхлипывали. Я и понятия не имела, что им сказать. Это было просто немыслимо.

Полицейский подошел ко мне.

– Я вынужден попросить вас позвонить его родителям и сказать, чтобы они возвращались. Но вы должны оставаться спокойной. Я не хочу, чтобы они услышали об этом, пока не будут в безопасном месте.

Я была вся в слезах и дрожала. «Но моя боль ничего не значит», – подумала я. Мы должны были сделать все, что можем, чтобы помочь родителям и брату Кана.

– Я попытаюсь, – ответила я дрожащим голосом.

Я поднялась наверх, где было потише, достала телефон и набрала номер Хасана. Он взял трубку после двух гудков.

– Да, Суад?

– Хасан, где вы? – я старалась, чтобы мой голос звучал ровно.

– В автобусе. Мы хотим поехать в другую больницу и поискать Кана там.

– Нет, не надо. Пожалуйста, не могли бы вы с Сибел вернуться? Только что приехала полиция, и они хотят поговорить с родственниками.

– Полицейские? Они хотят поговорить только с нами?

Я знала, что должна говорить осторожно. Я не хотела, чтобы они поняли, что произошло, когда сами находятся в городе, вдали от родных людей.

– Нет-нет, они хотят поговорить со всеми семьями, сделать какие-то объявления, – солгала я. – Но они ждут, чтобы все собрались, чтобы им не пришлось повторять это дважды.

Чтобы успокоиться, я сжала кулак, зажав большой палец между остальными. Женщина из полиции, стоявшая рядом, положила руку мне на плечо.

– А, ну ладно, мы возвращаемся, – сказал Хасан.

Пока мы ждали их в раздевалке, я думала о Хасане и Сибел, о том ужасе и боли, которые обрушатся на них. Я не знала, как смогу взглянуть на них, когда они войдут. Некоторые двоюродные братья и сестры Кана просили разрешения подождать снаружи. Полицейские, боясь, что родители Кана увидят их красные глаза и унылые лица, советовали этого не делать. Но молодые люди настаивали.

Нескольких минут спустя один из кузенов прибежал назад с криком:

– Скорее, скорее, поднимайтесь, Сибел кричит и рвет на себе волосы! Она только что узнала, что Кан умер!

Мы все побежали наверх, где взволнованные люди, многие из которых тоже ждали вестей о своих любимых, стояли и смотрели на Сибел и Хасана. Сибел лежала на земле, дергая себя за волосы. Хасан ходил вокруг, завывая и снова и снова выкрикивая имя Кана. Очевидно, одна из волонтеров сказала Сибел, как она ей сочувствует, когда они с Хасаном выходили из автобуса.

– Нееееет, нееееет, мой сын не умер! – кричала Сибел, ударяя себя руками по голове.

– Кааааан! – кричал Хасан, вопя и рыдая на руках у своего брата.

Сибел начала кусать себя.

– Убейте меня прямо сейчас! – выкрикнула она. – Просто убейте меня! Почему кто-то забрал жизнь моего прекрасного сына? Он ведь ничего никому не сделал!

Хасан просто сидел и плакал. Он попытался сдержать жену.

– Не прикасайся ко мне! – завопила она. – Просто верни мне моего сына!

Она начала молиться Аллаху, чтобы он забрал ее жизнь и вернул Кана.

– Пожалуйста, скажите, что вы все мне солгали и мой сын не умер! – упрашивала она. – Нет, нет, мой сын не умер. Они говорили, что он приедет на автобусе!

Она плакала, снова и снова повторяя его имя.

Это продолжалось, кажется, целую вечность. Затем я услышала, что где-то рядом кричат и рыдают еще один мужчина и женщина, и поняла, что еще одна семья только что узнала свои горькие новости.

Каким-то образом мы сумели вернуться в квартиру Хасана и Сибел, где сидели и беспомощно смотрели на картины, которые Кан развесил по стенам. Сибел кричала и била себя. Было такое ощущение, что она пытается пробудиться от ночного кошмара. Хасан ушел в спальню, закрыл дверь и плакал.

– Суад, мой сын ведь не умер, правильно, Суад? Кан вернется? – кричала Сибел. – Пожалуйста, скажите, что вы меня обманули! Пожалуйста, Суад!

Я обхватила ее руками.

– Сибел, я бы очень хотела, чтобы мы тебе лгали…

Я чувствовала себя слабой и бесполезной, а она все кричала и кричала. Потом мы услышали крики из соседней квартиры, балкон которой находился всего в нескольких метрах от квартиры Хасана и Сибел.

– Кто это? – спросила я тетю.

– Это родители Селкука Килика, лучшего друга Кана. Мальчики вместе выросли.

Я знала, что Кан и Селкук, которому уже исполнилось пятнадцать, были как братья. Обе семьи были мусульманскими, но Кан был шиитом, а Селкук – суннитом. Много часов две семьи и их друзья оплакивали смерть мальчиков, которые разделили все, вплоть до своей гибели. В квартиру Хасана и Сибел приходили родные и друзья. Каждый раз, когда раздавался дверной звонок, Сибел спрашивала, не Кан ли это вернулся.

В пять утра я вызвала такси и уехала в отель. Я надела большие солнечные очки, чтобы спрятать глаза. Как только мы обо всем узнали, я позвонила родителям, сестрам и брату, а также моим редакторам. Я приехала, чтобы освещать события, а теперь оплакивала родного человека. Из своего номера в отеле я позвонила своему источнику в полиции. На этот раз он ответил.

– Вы видели мое сообщение? – тихо и устало спросила я. – Мальчик погиб.

– Я не могу передать, как я вам сочувствую. Список жертв был у меня около полуночи, и я шел на совещание.

Я покрепче прижала телефон к уху, чтобы не пропустить ни слова.

– Когда я увидел в нем имя Кана Лейлы, я был в шоке, – сказал он.

Я почувствовала, как из глаз потекли слезы.

– Но почему? Вы можете сказать, почему он убил Кана? – прошептала я. – Мне нужно знать, пожалуйста.

Мы договорились встретиться в ближайшее время. Я нажала на отбой и упала лицом в подушку, крича и рыдая, чего я не могла сделать, пока была рядом с Хасаном и Сибел.

Я осталась в Мюнхене, чтобы помочь родным, и каждый день приходила в дом Хасана и Сибел, чтобы разделить скорбь с ними, а также с родными и друзьями. Через несколько дней позвонил офицер полиции из кризисного центра: «Мы закончили вскрытие и хотели бы организовать церемонию прощания для родных». Он спросил, придет ли кто-нибудь, чтобы опознать Кана и распорядиться, где и как он будет похоронен. Они приглашали представителя каждой семьи прийти в похоронное бюро, куда перевезли тела жертв, чтобы подготовить их к погребению.

– Родители хотят, чтобы были цветы? Некоторые хотят, чтобы на их сыне был какой-нибудь особенный костюм. Обо всем этом надо позаботиться до того, как родители увидят тело, – сказал он, – поэтому кому-нибудь нужно прийти заранее.

В квартире Хасана и Сибел с двумя спальнями было по-прежнему полно людей, но все выглядели слишком потрясенными. Когда я рассказала Хасану о звонке офицера полиции, он начал умолять меня пойти туда и опознать тело Кана. Соседка кузины Сибел по комнате, которую звали Кадер и которая прошла врачебную подготовку, сказала, что пойдет со мной.

Я спросила, не хочет ли Хасан, чтобы на Кане был какой-то особый костюм. Он потребовал, чтобы на сыне была рубашка его любимой футбольной команды Fenerbahce Istanbul, цветами которой были желтый и синий. Я взяла рубашку, и мы с Кадер поехали в похоронное бюро. По пути мы остановились, чтобы купить два больших букета желтых и голубых роз. Приехав, мы зашли внутрь и увидели белый гроб. Владелец бюро, который тоже оказался из Турции, сказал нам, чтобы мы дали ему знать, когда захотим, чтобы гроб открыли. Я не могла вымолвить ни слова и все еще надеялась, что это может быть какая-то ошибка и внутри находится вовсе не Кан.

Я услышала, как Кадер спрашивает меня:

– Ты в порядке? Готова?

– Готова.

Конечно, внутри был Кан. Я посмотрела на его лицо, холодную, белую кожу и длинные ресницы. Его глаза и рот были наполовину приоткрыты, как будто он был чем-то удивлен. «Прости меня», – прошептала я. Служащие бюро одели Кана в длинную белую тунику и повязали ему на шею белый галстук-бабочку, в основном для того, чтобы скрыть разрезы, сделанные во время вскрытия. Ноги у него были босые.

Мы попытались поднять тело мальчика, чтобы надеть на него футбольную форму. Оно было тяжелым и гнулось с трудом, и в голове у меня мелькнула мысль, не делаем ли мы ему больно. Мне дали перчатки, но через резину я все равно чувствовала кожу. Он был очень холодным. Он очень вырос с тех пор, как я видела его последний раз шесть лет назад. Наши семьи не были особенно близки, я помнила его ребенком, а тело в гробу принадлежало молодому человеку. Мы с Кадер несколько секунд постояли молча. Последняя призрачная надежда на то, что все это могло быть какой-то ошибкой, испарилась как дым.

– Господи, Кан, что он с тобой сделал? – прошептала я.

Я начала молиться по-арабски. Я вспомнила всех людей, у которых я брала интервью, всех, кто потерял своих любимых на войне или в терактах, – ведь мне все время приходилось встречаться с родителями, которые потеряли своих детей. Я вспомнила Анаса из Ирака и то, как я была в доме его семьи на следующий день после его смерти. Я вспомнила, как мы с Николасом Кулишем считали тела погибших демонстрантов в Александрии. Но на этот раз я не описывала чужие истории, вокруг меня не было стены, которая меня защищала бы. Более того, я задалась вопросом, способна ли я была вообще когда-нибудь построить эту стену. Когда мы с Кадер поднимались по лестнице в квартиру Хасана и Сибел, чтобы рассказать им, как выглядит их сын, я почувствовала, как боль всех этих родителей проходит сквозь меня.

– Как выглядит мой мальчик? – спросила Сибел.

Я не знала, что сказать.

– Он выглядит очень мирно, – ответила наконец Кадер.

В похоронном бюро нам сказали, что вначале Кана должны увидеть родители вместе с его братом Феридом. Мы сказали, что остальные родственники должны подождать. Но Сибел поехала вместе со мной и Кадер, и по пути в похоронное бюро мы немного заблудились. Когда мы приехали, Хасан и весь рой родственников уже были внутри. Сибел закричала, когда увидела, как двоюродные братья и сестры обступили тело ее сына, целуя его на прощание. Добравшись до гроба, она просто смотрела на своего мальчика.

– Не была ли я плохой матерью и поэтому он ушел от меня так рано? – спросила она, касаясь его кожи. – Мой прекрасный сын. Он совсем замерз!

Она потрогала его брови, насчет которых он всегда жаловался, что ему не нравится их форма.

Пока я смотрела на нее, меня переполняли вина и злость. Злость, потому что мы, кажется, ничему не научились из всех тех страданий, которые принесли последние пятнадцать лет. Вина, потому что частью моей работы было давать людям информацию, которая поможет победить расизм и справиться с жестокостью, и я вместе с другими журналистами выполнить свою работу не смогла. Этот стрелок стоял в одном ряду со всеми теми людьми, которых я встречала раньше и которые убивали, потому что в своем больном сознании они создали свою собственную идеологию ненависти и справедливости, заключающейся в том, чтобы отнимать у других людей жизнь.

Как выяснилось, Давид Сонболи не был исламистом; у него были совсем другие проблемы и увлекся он другой, более известной идеологией. Вовсе не случайно стрельба произошла именно 22 июня, в пятую годовщину нападения, совершенного Андерсом Берингом Брейвиком, «правым» норвежским террористом, который взорвал грузовик в центре Осло и устроил бойню в молодежном летнем лагере Рабочей партии, где погибли шестьдесят девять человек. Сонболи родился в один день с Адольфом Гитлером. Родители назвали его Али – это имя он сменил на Давида, когда ему исполнилось восемнадцать. Он имел двойное гражданство – Германии и Ирака, родители Сонболи приехали в Германию в девяностые как просители политического убежища. Прежде чем стать массовым убийцей, Давид был известен полиции как жертва мелкого хулиганства – его избили другие подростки, а также он был жертвой кражи. Над ним издевались в школе, он получал психиатрическую помощь и принимал антидепрессанты, чтобы справиться с тревожностью и социофобией. В 2015 году Сонболи провел два месяца в больнице и после этого прошел диагностику в психиатрической клинике для молодежи. По словам моего источника из полиции, Сонболи просидел в «Макдоналдсе» больше пятидесяти минут, прежде чем застрелил Кана, Селкука и других молодых людей. Полицейские считали, что он целенаправленно выбирал молодых, красивых, «крутых» ребят иностранного происхождения – таких, каким бы хотел стать он сам и каким стать у него не получилось.

В его комнате в доме родителей в мюнхенском районе, где жили преимущественно представители среднего класса, полицейские нашли книги и подборки новостей о стрельбе в школах, а также книгу «Массовое умопомрачение: почему школьники убивают». Также следователи обнаружили фотографии, сделанные в школе в немецком Виннендене, где в 2009 году семнадцатилетний Тим Кречмер застрелил пятнадцать человек, а потом покончил с собой. Сонболи убивал своих жертв из пистолета «Глок», который нелегально купил в так называемой «черной сети».

Много говорилось о том, что в течение нескольких лет Сонболи страдал от психологических проблем, но в тот момент меня это не заботило. Он убил Кана и Селкука, двух мальчиков из разных сект, чьи жизни были мощным доказательством того, что сунниты и шииты могут мирно жить рядом.

Позже я сидела одна за столом в находящемся на крыше моего отеля ресторане. Меня окружали любовавшиеся закатом люди. Убийство Кана вернуло воспоминания о чудовищной жестокости, и шрамы от старых ран снова заныли. То, что случилось с ним, ясно давало понять то, как легко умереть еще до того, как проживешь ту жизнь, на которую надеялся. И я ничего не могла поделать с мыслью, которая преследовала меня, – о той жизни, которая была у Хасана и Сибел. Они встретились, создали семью, но одного из детей у них отняли таким чудовищным, невообразимым способом.

Через два дня я улетела в Касабланку и там встретилась с родителями. Первый раз в жизни мы поехали вместе в те места, где у моего дедушки когда-то были земли, – в аль-Хауз и по дороге на Хенифру. Еще я заехала в дом моей бабушки в Мекнесе, чтобы еще раз увидеть окно, около которого я когда-то сидела и смотрела на людей, проходящих на улице. В доме был угол, где мы с бабушкой спали на одеяле. Я вспоминала, как сидела на крылечке с бабушкой и дедушкой и слушала, как он рассказывает о своем прошлом и о том, как сильно сожалеет, что не умеет читать и писать. Он говорил, что те, кто рассказывает истории, обладают властью. Они объясняют мир. Они пишут историю.

Мы с родителями навестили могилы бабушки и дедушки и помолились за них. Я спрашивала себя, что бы они сказали, если бы могли видеть, что их внучка работает репортером, пишет о мире и делает она это благодаря тому, чему они ее научили. Я спрашивала себя, какой совет они бы дали мне сейчас. Стоили ли боль, тревоги, угрозы моим родным того, чего я достигла? Имеет ли моя работа значение? Я скучала по громкому смеху бабушки и ее дару исцеления и силы. Сейчас мне было так нужно и то и другое.

Я смотрела на своих родителей, пару, состоящую из суннита и шиитки, которые вынесли так много, и это их не разделило. Много лет назад они решили бороться за свою любовь и противостоять ненависти. Они много сделали для того, чтобы заронить зерно этой любви в нас, своих детях. Теперь я видела, что они за меня беспокоятся. Они знали, что я не рассказываю о многом из того, что видела и делала во время своих путешествий.

Некоторое время в Марокко я провела одна, в маленьком отеле в горах, размышляя о ненависти, с которой мы боремся. Я родилась, когда арабо-израильский конфликт уже шел полным ходом, в момент, когда Иран объявил себя арабской республикой, начав новое соперничество на Ближнем Востоке. Том самом Ближнем Востоке, где многие из тех, кто жаждал мира, были мертвы, а те, кто остался в живых, были так сильно изранены, что никогда не простят того, что сделали противники. Говорят, дети наследуют ненависть своих родителей. Мой дедушка был зол, но бабушка никогда не унывала. От своих марокканских бабушки и дедушки я унаследовала надежду вместе с желанием понимать.

Почему они нас так сильно ненавидят? Этот вопрос, который все эти годы заставлял меня пересекать границы государств, все еще звенел у меня в ушах. После 11 сентября я рыскала по всему миру в поисках ответов, надеясь, что знание и понимание приведут людей к тому, что они не допустят, чтобы ненависть становилась еще больше, чтобы было больше убийств.

Но некоторые люди в западных странах не видят, какой вред они причиняют, устанавливая стандарты для других, как будто наш путь – это единственный правильный путь на свете. Тот же самый аргумент приводит и ИГИЛ. Тем временем в наших демократических государствах тайные заключения под стражу, пытки и массовая слежка со стороны правительства нарушают то, что мы называем своими главными ценностями. Наши правительства не несут никакой ответственности за эти нарушения. Такие люди, как Халед эль-Масри, слишком слабы, чтобы возложить на Соединенные Штаты эту ответственность за свои разрушенные жизни.

Действительно ли демократия – это то, чего мы хотим, или нам лучше поискать способ внедрять те ценности, которые нам дороги: равенство мужчин и женщин, право меньшинств жить и процветать, свобода слова и мысли и свобода вероисповедания? Вместо того чтобы говорить о необходимости избирательной системы, мы должны соблюдать эти универсальные ценности.

В то же время внутри ислама и мусульманского общества назревает диалог о том, что допустимо и что недопустимо в рамках нашей веры. Религия не делает людей радикалами, это люди делают ее радикальной. В Мекке, куда я недавно совершила паломничество умра, женщины не должны закрывать лица, и во время молитв нет никакого разделения по полу. Как мы можем говорить, что женщины должны закрывать лицо и быть отделенными от мужчин, если этого не делают в самом святом для ислама месте? Оппортунисты создали внутри ислама свою собственную идеологию, и это чрезвычайно опасно. Если никто не хочет говорить вслух о том, чего же действительно требует вера, любой сможет использовать ее в своих целях.

Возвращаясь к 1979-му, когда мне был всего год, правящая семья в Саудовской Аравии позволяла религиозным лидерам себя шантажировать, потому что монархам была нужна поддержка этих священников, чтобы послать солдат покончить с осадой Мекки и обеспечить верность короне. Конфликт между светской властью и верой сделал радикалами многих мусульман в Саудовской Аравии и странах вокруг нее. Моему поколению пришлось пожинать плоды действий лидеров на Западе, в арабских странах и в Азии, которые считали, что могут бороться со своим врагом – Советским Союзом – во время «холодной войны», поощряя «джихад» против него. Это была провальная стратегия.

Если бы лидеры стран Ближнего Востока действовали вместе и перестали разжигать бессмысленный конфликт между сектами – всегда во имя веры, насчет которой практически невозможно прийти к согласию, – следующее поколение в ближневосточных странах могло бы вырасти, изучая историю, медицину и математику, а не то, как спастись от пуль и бомб, покинуть родной дом и жить в лагерях беженцев или на улице.

Иран и Саудовская Аравия в особенности должны прекратить эту тихую войну и радикализацию своей молодежи во имя священных ценностей. Западные политики считают ядерную программу Ирана большим достижением, утверждая, что это поддержит сторонников реформ внутри страны. Но Иран – это государство, где на арене очень много игроков. Мой коллега Джейсон Резаян из «Вашингтон пост» стал жертвой того, что некоторые называют государством в государстве. Хотя иранские чиновники заявляют, что они хотят мирно сосуществовать с соседними государствами, повышение влияния Ирана на арабские страны больше не является секретом. Поддерживаемые Ираном шиитские боевики в Ираке и Сирии – это только один пример этого.

Я много раз спрашивала проповедников и имамов, которые использовали веру для удовлетворения своих политических амбиций, почему они делают это. Многие отвечали, что верят в то, что ислам этого требует. Другие говорили, что знают, что будет лучше всего для уммы. Многие люди приводили в качестве аргумента мысль о том, что этого хотел пророк Мухаммед. Но говорили они об одном из моих предков. Почему они должны быть теми, кто решает, чего хотел Мухаммед и каким он видел мир?

Когда я испытывала боль от дискриминации, с которой сталкивалась как дочь мусульман-иммигрантов в Германии, я все равно ощущала благодарность за то, что у меня есть шанс получить хорошее образование, и была признательна чудесным людям, которые подталкивали меня к хорошему и убеждали, что я не должна сдаваться. Тем не менее, когда я была на Ближнем Востоке, я понимала боль рабочих из Юго-Восточной Азии или с Филиппин. Независимо от того, были ли их работодатели суннитами, шиитами или принадлежали к еще какой-либо религии, с приезжими рабочими очень плохо обращались, и они едва ли имели вообще какие-то права. Факт в том, что многие арабские государства покрывают некий подвид укоренившегося расизма.

Подъем таких группировок, как «Аль-Каида» и ИГИЛ, не является проблемой одной конкретной страны или группы населения. Он стал результатом многих ошибок. Были политические лидеры, которые очень часто прибегали к недальновидным решениям. Были мысли о том, что «враг моего врага – мой друг», которые привели к тому, что оружие получили множество боевиков в Сирии и Ираке. Но история западного вторжения в Афганистан и Пакистан должна научить нас всех тому, что тот, кого вы тренируете и вооружаете сегодня, завтра может повернуть свое оружие против вас. Усиление боевиков, как мы сегодня знаем, может привести к разрушению государств. Я росла среди разных религий, в разных мирах, но меня воспитывали в том духе, что цивилизованные люди не бросаются в драку, даже если у них разные мнения и точки зрения. В мире очень много тех, кто предлагает простые ответы на трудные вопросы. Они знают, как играть на страхе и безнадеге разочарованных и бесправных людей. Парадокс в том, что все, кто проповедует ненависть вместо мирного сосуществования, очень полезны друг для друга.

Мир страдает не от конфликтов цивилизаций и культур, а от конфликтов между теми, кто хочет строить мосты, и теми, кто видит мир как совокупность противоположностей, кто работает над распространением ненависти и разделяет нас. Cтроить мосты – это, безусловно, непростая работа, и в каждом поколении есть люди, которые живут своими верованиями, и люди, которые могут и хотят искать взаимопонимания. Мне очень повезло: у меня перед глазами были примеры родителей, бабушек и дедушек, которые показали мне, чего можно достичь, идя этим путем.

Кто устанавливает правила для всех остальных? Эта проблема актуальна не только для мусульманского мира, но и для Запада. Вы не можете ждать толерантности по отношению к себе, если сами не готовы проявить ее по отношению к другим. Миг, когда кто-то говорит: «Я прав, а ты нет», – это миг, когда мы теряем возможность для диалога. Это случалось слишком часто. Это все еще случается.

Многие годы моя работа делала меня объектом самых различных форм ненависти в самых разных странах: от Германии – страны, где я родилась, – до Ирака и Пакистана. Меня совершенно одинаково ненавидели и мусульмане, и христиане. В те дни люди ждали, что репортер встанет на какую-либо сторону. Но это не моя работа. Очень трудно стоять посередине, но я верю, что потерять способность слушать – куда хуже.

Если я что-то и узнала за все эти годы, то только вот это: крики женщины над телом убитого сына звучат совершенно одинаково, не важно черная она, коричневая или белая; мусульманка, еврейка или христианка; шиитка или суннитка.

Нас всех похоронят в одной и той же земле.

Примечания

Пролог: Встреча с ИГИЛ

«Если Соединенные Штаты засыплют нас цветами»: Энтони Файола и Суад Мехнет «В Турции принимают запоздавшие крутые меры против исламских боевиков»// «Вашингтон пост», 14 августа 2014 года.

Глава 1: Чужак в чужом краю

в первый день 1400 года по исламскому летоисчислению: информация в этой части текста по большей части взята из великолепной книги Ярослава Трофимова «Осада Мекки» (Yaroslav Trofimov. The Siege of Mecca: The Forgotten Uprising in Islam’s Holiest Shrine and the Birth of Al Qaeda, New York, Anchor Books, 2008).

группа вооруженных религиозных экстремистов: «Тогда как в заявлении [саудовского министра внутренних дел] не оговаривалась национальная принадлежность террористов и не упоминались потери, неподтвержденные сообщения от арабских источников указывали, что захватчики были последователями иранского аятоллы Рухоллы Хомейни. Также в них говорилось, что при столкновении нападавших с саудовскими властями были потери с обеих сторон». Эдвард Коди «Вооруженные люди захватили Великую Мечеть в Мекке»// «Вашингтон пост», 21 ноября 1979 года.

Немецкие компании набирали рабочих: Федеральная Республика Германия (ФРГ) заключила ряд соглашений о найме иностранных рабочих с Италией (1955), Испанией (1960), Грецией (1960), Турцией (1961), Марокко (1963), Южной Кореей (1963), Португалией (1964), Тунисом (1965) и, наконец, с Югославией (1968). Во время экономической рецессии 1966–1967 годов число иностранных рабочих снизилось, а затем полностью сошло на нет во время нефтяного кризиса 1973 года. Бывшая Германская Демократическая Республика (ГДР) нанимала так называемых контрактных рабочих из Венгрии, Вьетнама, Кубы, Мозамбика, Польши и Анголы.

во время Олимпийских игр 1972 года в Мюнхене: Дэвид Биндер «Мюнхенская полиция назначила пятерых, чтобы устроить засаду на восемь террористов»// «Нью-Йорк таймс», 8 сентября 1972 года.

Во «Фракцию Красной армии» входили дети немецких интеллектуалов: Stefan Aust, Anthea Bell, Baader-Meinhof: The Inside Story of the RAF (New York: Oxford University Press, 2009).

династия шарифов: См. The Oxford Dictionary of Islam под ред. Джона Л. Эспозито, Oxford Islamic Studies Online, http://www.oxfordislamicstudies.com/article/opr/t125/e2173.

некоторые шииты оценивают ее более критически: Nabia Abbott, “Women and the State in Early Islam,” Journal of Near Eastern Studies 1, no. 1 (1942): 106–26.

Они не понимали, что тихая война: «Но, если иметь возможность посмотреть на события в ретроспективе, это просто до боли ясно: атаки 11 сентября, террористические акты в Лондоне и Мадриде и наводящая ужас исламская жестокость, опустошившая Афганистан и Иран, – все это началось теплым ноябрьским утром в тени Каабы»// Trofimov, Siege of Mecca, p. 7.

в городе Хойерсверда на северо-востоке Саксонии начались ксенофобские мятежи: Стефен Кинзер «Волна нападений на иностранцев вызывает ужас в Германии»// «Нью-Йорк таймс», 1 октября 1991 года.

Напавшие сами позвонили в пожарную команду: Марк Фишер «Двое неонацистов виновны в смерти трех граждан турецкого происхождения»// «Вашингтон пост», 2 декабря 1992 года.

еще одного турецкого рабочего Дурмуса Генка: Мевлюд и Дурмус Генк иммигрировали из Турции в начале семидесятых годов. Bundeszentrale für politische Bildung,

“Hintergrund aktuell: 20 Jahre Brandanschlag in Solingen,” August 25, 2013, http://www.bpb.de/politik/hintergrund-aktuell/161980/brandanschlag-in-solingen-28-05-2013.

две дочери и две внучки Генка: Терренс Питти: «Пять граждан турецкого происхождения убиты в результате умышленного поджога»// Associated Press, 29 мая 1993 года.

Глава 2: Гамбургская ячейка

«Дер Шпигель» был одним из самых популярных еженедельников в Германии: Кристоф Гюнкель «Пятидесятая годовщина «Дела «Шпигель»: Переломный момент западно-германской демократии»// «Шпигель Онлайн», 21 сентября 2012 года

Обвинения были выдвинуты против пяти алжирцев: четверых признали виновными в марте 2003 года, пятого признали непричастным к делу и освободили в августе 2002 года за недостаточностью доказательств. «Четверо были признаны виновными по обвинению в подготовке взрыва в Страсбурге»// «Гардиан», 10 марта 2003 года, https://www.theguardian.com/world/2003/mar/10/germany.france; Питер Финн и Эрик Шелзиг «Алжирец, обвиняемый в подготовке взрыва, освобожден в суде; защитник срывает судебный процесс в Германии»// «Вашингтон пост», 17 апреля 2002 года.

«Гамбургский котел терроризма»: Питер Финн «Гамбургский котел терроризма»// «Вашингтон пост», 11 сентября 2002 года.

Немцы поделились тревожными заявлениями аль-Джанаби с Разведывательным управлением Министерства обороны США: вице-адмирал Л.Е. Джекоби, директор Разведывательного управления Министерства обороны США, информационный меморандум, предмет: происхождение ФИНТА, 14 января 2005 года. Архив Совета национальной безопасности: http://nsarchive.gwu.edu/NSAEBB/NSAEBB534-DIA-Declassified-Sourcebook/documents/DIA-36.pdf.

администрация Буша не обращала внимания на предупреждения: государственная телерадиокомпания взяла интервью у профессора Фридберта Пфлюгера для съемки документального фильма Norddeutscher Rundfunk (NDR), 2010: «Die Lügen vom Dienst: Der BND und der Irakkrieg» («Ложь спецслужб: Федеральная разведывательная служба Германии и война в Ираке»), http://www.daserste.de/information/reportage-dokumentation/dokus/videos/die-luegen-vom-dienst-der-bnd-und-der-irakkrieg-100.html.

Пауэлл говорил о «зловещей связи»: многие недели после доклада Пауэлла военные инспекторы ООН изучали завод в иракском Джерф-аль-Надафе. Там, где, по словам Финта, приезжали и уезжали грузовики с оружием, эксперты нашли только бетонную стену. Они пришли к выводу, что стена уже стоит на этом месте достаточно продолжительное время, поэтому грузовики здесь двигаться никак не могли. Только в марте 2004 года ЦРУ получило доступ к Финту. Его в первый раз допросили напрямую и задали вопросы о том, почему данные спутниковой съемки опровергают его обвинения о движении больших грузовиков через территорию завода в Джерф-аль-Надафе. ЦРУ и Разведывательное управление Министерства обороны официально назвали Финта фальсификатором. Позже директор ЦРУ Джордж Тенет сложил с себя обязанности.

Глава 3: Страна, разорванная надвое

Исторические корни религиозного конфликта суннитов и шиитов: Heinz Halm, Der Schiitische Islam: Von der Religion zur Revolution (Munich: C. H. Beck, 1994), p. 16.

свои собственные религиозные ритуалы и источники своей веры: сами шииты также подразделяются на секты; шииты-двунадесятники, иснаашариты – самая крупная среди этих религиозных ветвей. В этой книге, говоря о шиитах, я в общем случае имею в виду именно их. Oxford Islamic Studies, “Shii Islam,” accessed November 25, 2016, http://www.oxfordislamicstudies.com/article/opr/t125/e2189.

Американцы арестовали его: Вернон Лоеб и Джон Минтц «Гражданин Ирака, который, возможно, встречался с угонщиками самолетов 11 сентября, арестован: новый взгляд на связи Ирака с «Аль-Каидой»// «Вашингтон пост», 9 июля 2003 года.

Он жил в Иране и Сирии: «Малики выходит из битвы за пост премьер-министра Ирака»// «Radio Free Europe», 14 августа 2014 года.

Иран продолжал оказывать политическую, финансовую и военную поддержку: Кеннет Кацман «Деятельность Ирана и его влияние на Ирак»// Доклад Научно-исследовательской службы конгресса, 4 июня 2009 года.

другой репортер «Вашингтон пост» Кевин Салливан: Кевин Салливан и Ражив Чандрасекаран «Звонок в дверь и «Вот где они!»: сыновья Хусейна прячутся в доме»// «Вашингтон пост», 24 июля 2003 года.

как уважаемого религиозного лидера: Энтони Шадид «Огромное количество людей оплакивают священника»// «Вашингтон пост», 1 сентября 2003 года.

взяли на себя ответственность за это нападение: Лора Смит «Хроника: Абу Мусаб аль-Заркави»// «Гардиан», 8 июня 2006 года, https://www.theguardian.com/world/2006/jun/08/iraq.alqaida1.

Неджеф, одно из самых святых мест на Земле для шиитов: Halm, Der Schiitische Islam, Hussain Abdul-Hussain, “Hezbollah: “A State within a State,” Hudson Institute, May 21, 2009, http://www.hudson.org/content/researchattachments/attachment/1312/abdul_hussain_vol8.pdf; August R. Norton, Hezbollah: A Short History (Princeton, NJ: Princeton University Press, 2009); Ian Rutledge, Enemies of the Euphrat: The Battle for Iraq, 1914–1921 (London: Saqi Books, 2015).

одной из трех женщин во временном правительстве Ирака: Вивьен Уолт «Член правительства Ирака умирает; взрывы бомб в отеле NBC»// «Бостон глоуб», 26 сентября 2003 года.

Акила была ранена в живот и в ногу: Э.А. Торриеро и Билл Глобер «Раненный член правительства умирает; восемь солдат убиты при попадании двух бомб в военный конвой»// «Чикаго трибьюн», 26 сентября 2003 года.

в отеле, где живут команды NBC, произошел взрыв: «Бомба взорвалась в отеле, где находится багдадское отделение NBC»// Associated Press, 25 сентября 2003 года.

Глава 4: Халед эль-Масри просит помощи

американские солдаты пытают и унижают иракцев-заключенных в тюрьме Абу-Грейб: «Хронология Абу-Грейб»// «Вашингтон пост», 17 февраля 2006 года.

его лидеры называют своими противниками: «Вице-президент Чейни на «Встрече с прессой в NBC», запись интервью с вице-президентом Чейни, сделанная Тимом Рассертом// «Вашингтон пост», 16 сентября 2001 года.

принц Хассан бин Талал, брат последнего короля Хусейна, много занимался этой проблемой: однажды Генеральный секретарь ООН даже назначил его председателем консультативного комитета по воде и санитарному состоянию, https://sustainabledevelopment.un.org/topics/water/unsgab/board.

«Меня зовут Халед эль-Масри»: «Халед эль-Масри»// «Рендишн проджект», https://www.therenditionproject.org.uk/prisoners/khaled-elmasri.html.

«Они задавали массу вопросов»: Дон Ван Натта-младший и Суад Мехнет «Немецкий гражданин заявляет о похищении, связанном с Соединенными Штатами»// «Нью-Йорк таймс», 9 января 2005 года.

Аль-Харамейн был исламским благотворительным фондом: в июне 2008 года Казначейство США установило, что фонд Аль-Харамейн «обеспечивал финансовую и материальную поддержку «Аль-Каиды», а также многих других террористов и организаций, признанных террористическими»: https://www.treasury.gov/press-center/press-releases/Pages/hp1043.aspx. Еще в 2004 году Казначейство США подозревало расположенные в Соединенных Штатах отделения Аль-Харамейна в связях с террористами: https://www.treasury.gov/press-center/press-releases/Pages/js1895.aspx. Позже фонд Аль-Харамейн обвинил правительство США в нарушении их конституционных прав и выиграл предварительное слушание. По делу была подана апелляция, оно было пересмотрено и прекращено.

македонские власти передали эль-Масри: «Далее вооруженные офицеры в гражданской одежде перевезли его в отель «Скопски Мерак» в Скопье, где он находился в заключении 23 дня. Все это время его охраняли постоянно сменяющиеся македонские вооруженные офицеры»// «Эль-Масри в Македонии», фонды «Открытое общество», последнее обновление 23 января 2013 года: https://www.opensocietyfoundations.org/litigation/el-masri-v-macedonia.

«минуя официальные каналы»: Jane Mayer, The Dark Side: The Inside Story of How the War on Terror Turned into a War on American Ideals (New York: Anchor Books, 2009), p. 102.

Махер Арар, канадский инженер, родившийся в Сирии: “Maher Arar,” The Rendition Project, https://www.therenditionproject.org.uk/prisoners/arar.html; Commission of Inquiry into the Actions of Canadian Officials in Relation to Maher Arar, “Report of the Events Relating to Maher Arar,” September 2006, http://publications.gc.ca/site/eng/9.688875/publication.html; “Rendition to Torture: The Case of Maher Arar,” Joint Hearing of the Committees on Foreign Affairs and the Judiciary, https://fas.org/irp/congress/2007hr/arar.pdf.

австралиец по имени Мамдух Хабиб: “Mamdouh Ahmed Habib,” The Rendition Project, https://www.therenditionproject.org.uk/prisoners/mamdouh-habib.html; U.S. Department of Defense, “JTF-GTMO Detainee Assessment: Mamdouh Habib,” http://projects.nytimes.com/guantanamo/detainees/661-mamdouh-ibrahim-ahmed-habib/documents/11.

Рамзи бен аль-Шиб и будущий угонщик самолета 11 сентября Марван аль-Шеххи: согласно докладу комиссии о событиях 11 сентября, с Халидом аль-Масри встречались Биналшиб (такая транслитерация имени использована в докладе) и Шеххи, а не Биналшиб и Атта. В докладе говорится следующее: «Судя по имеющимся доказательствам, в 1999 году Атта, Биналшиб, Шеххи и Джаррах решили поехать в Чечню, чтобы сражаться там против русских. По словам Биналшиба, случайная встреча в поезде в Германии привела к тому, что вместо этого группа отправилась в Афганистан. Человек по имени Халид аль-Масри подошел к Биналшибу и Шеххи (как считает Биналшиб, это произошло потому, что они были арабами и носили бороды) и вступил в разговор о джихаде в Чечне. Когда они позднее позвонили Масри и выразили свой интерес к поездке в Чечню, он посоветовал им связаться с Абу Мусабом в немецком городе Дуйсбурге. Абу Мусаб оказался Мохаммедом Ульд Слахи, оперативником «Аль-Каиды», уже тогда известным немецкой и американской разведке, хотя ни то, ни другое правительство, по всей видимости, не знало, что в конце 1999 года он действовал в Германии. Когда ему позвонили Биналшиб и Шеххи, Слахи, по имеющимся сведениям, пригласил многообещающих рекрутов встретиться с ним в Дуйсбурге»// Thomas H. Kean and Lee Hamilton, The 9/11 Commission Report: Final Report of the National Commission on Terrorist Attacks Upon the United States (Washington, DC: National Commission on Terrorist Attacks upon the United States, 2004), p. 165.

были завербованы для участия в атаках 11 сентября: Kean and Hamilton, 9/11 Commission Report, pp. 165–66.

Когда я увидела статью в Интернете: Дон Ван Натта-младший и Суад Мехнет «Немецкий гражданин заявляет о похищении».

Но тот факт, что эль-Масри был арестован ошибочно, Германия публично не признавала до июня 2006 года: Суад Мехнет и Крейг С. Смит «Немецкая разведслужба признала ошибку в деле о похищении»// «Нью-Йорк таймс», 2 июня 2006 года.

из Скопье в Кабул через Багдад: «Никаких открытых записей о том, как мистер Масри был переправлен в Афганистан, не обнаружено. Но информация о полетах показывает, что Boeing Business Jet, управляемый контрактной авиакомпанией и принадлежащий Premier Executive Transport Services, одной из подставных компаний, принадлежащей ЦРУ, вылетел из Скопье, Македония, в Багдад, а затем – в Кабул 24 января 2004 года, на следующий день после того, как в паспорте мистера Масри появилась македонская выездная виза»: Скотт Шейн, Стефен Грей и Маргот Уильямс «ЦРУ расширяет борьбу с террором под видом чартерных рейсов»// «Нью-Йорк таймс», 31 мая 2005 года.

Его зовут Лаид Саиди: Суад Мехнет и Крейг С. Смит «Алжирец рассказывает о тайном заключении в американской тюрьме»// «Нью-Йорк таймс», 7 июля 2006 года; “Laid Saidi,” The Rendition Project, https://www.therenditionproject.org.uk/prisoners/saidi.html.

«Директор полностью уверен, что в таких неопределенных делах всегда остается право на ошибку»: U.S. Senate Select Committee on Intelligence, The Senate Intelligence Committee Report on Torture: Committee Study of the Central Intelligence Agency’s Detention and Interrogation Program (New York: Melville House, 2014), pp. 118–19.

«В докладе делается вывод о том, что не было достаточных оснований»: CIA Office of Inspector General, “Report of Investigation: The Rendition and Detention of German Citizen Khalid al-Masri,” July 16, 2007, https://www.thetorturedatabase.org/document/report-nvestigation-rendition-and-detention-german-citizen-khalid-al-masri, p. 5.

Эти вопросы без ответов раздражали нас: и Халид Абд аль Раззак аль-Масри (№ 98), и Лаид Бен Дохман Саиди (№ 57) были в списке сенатского доклада о пытках среди 119 человек, заключенных под арест ЦРУ. В этом докладе имя Халеда эль-Масри по-прежнему писалось как Халид аль-Масри. Имя Саиди было выделено жирным шрифтом среди тех, кто «стал объектом мер усиленного допроса ЦРУ». Имя эль-Масри выделено не было. U.S. Senate Select Committee on Intelligence, The Senate Intelligence Committee Report on Torture: Committee Study of the Central Intelligence Agency’s Detention and Interrogation Program, Appendix 2: CIA Detainees from 2002 to 2006, Errata, February 6, 2015, http://www.feinstein.senate.gov/public/cache/files/5/8/5871bb22-f4fb-4ec4-b419-99babb2eca3d/2CE49560261479702BE070249CACE775.errata.pdf.

«Люди на Западе считают, что они единственные в мире…»: Суад Мехнет «Немецкий гражданин, заключенный в секретную тюрьму ЦРУ, дает первое за восемь лет интервью»// «Вашингтон пост», 16 сентября 2015 года.

5: Если я умру сегодня или завтра

заложила бомбы в Мадриде: Виктория Барнет «Вынесение приговора положило конец процессу по поводу терактов в Мадриде»// «Нью-Йорк таймс», 1 ноября 2007 года.

бомбы взорвались на трех станциях метро и в автобусе в Лондоне: “Report

of the Official Account of the Bombings in London on 7th July 2005,” May 11, 2006, p. 13, https://www.gov.uk/government/publications/report-of-the-official-account-of-the-bombings-in-london-on-7th-july-2005.

палестинцем, родившимся на западном берегу реки Иордан: Джастин Салхани «Забыт, но все еще тут: «Фатх-аль-Ислама» имеет влияние в Ливане»// «Дейли стар» (Ливан), 6 декабря 2014 года.

Шакер бросил учебу в медицинском институте: Эндрю Уондер ««Фатх-аль-Ислама» утверждает, что его лидер был убит или захвачен в Сирии»// «Дейли стар» (Ливан), 11 декабря 2008 года.

Позже аль-Абси организовывал атаки на Израиль: «Абси отрицал обвинения министра внутренних дел Сирии Басама Абделя Маджида о том, что был заключен в сирийскую тюрьму за связи с «Аль-Каидой» и подготовку террористических актов. «Я был заключен в сирийскую тюрьму, но не за связи с «Аль-Каидой», как он утверждает, – сказал Абси. – Я попал в тюрьму, потому что меня обвиняли в том, что я планировал провести операцию на Голанских высотах (территории, контролируемой Израилем), а также за контрабанду оружия в Палестине [Израиль]»// «Лидер ФАТХ отрицает связь с «Аль-Каидой»»// France-Presse, 16 марта 2007 года.

С 2002 по 2005 год он был в сирийской тюрьме: большая часть сведений о Шакере аль-Абси была собрана автором в сотрудничестве с Майклом Моссом для следующих статей: Суад Мехнет и Майкл Мосс «В ливанском лагере, новое лицо джихада атакует США»// «Нью-Йорк таймс», 16 марта 2007 года; Суад Мехнет и Майкл Мосс «Лидер джихада в Ливане может быть жив»// «Нью-Йорк таймс», 11 сентября 2007 года.

вдохновила осада Мекки в 1979 году: Trofimov, Siege of Mecca, pp. 248–50.

Слово «салафизм» происходит от арабского выражения: в то время как на это определение салафизма ссылаются многие мусульмане, особенно – консервативные, оно вовсе не должно противопоставлять религию светскому государству или обществу. Но современное понимание салафизма возражает против любых новых интерпретаций Священного Писания, точно так же как и против демократии как формы правления. Тем не менее, не все современные салафиты являются политиками. Некоторые пытаются практиковать настолько «чистый» ислам, насколько это возможно, только для самих себя. Другие имеют отношение к политике, но отрицают насилие для достижения своих целей, либо признают его только при особых обстоятельствах. Но есть еще и «террористы-салафиты» или «джихадисты-салафиты», которые призывают к насилию и революции, к битве с неверными и установлению теократического Исламского государства. См. Rashid Dar and Shadi Hamid, “Islamism, Salafism and Jihadism: A Primer,” Brookings, July 15, 2016, https://www.brookings.edu/blog/markaz/2016/07/15/islamism-salafism-and-jihadism-a-primer/;

Guido Steinberg, “Wer sind die Salafisten?” Deutsches Institut fьr Internationale Politik und Sicherheit, May 2012, https://www.swp-berlin.org/fileadmin/contents/products/aktuell/2012A28_sbg.pdf; Quintan Wiktoriowicz, “Anatomy of the Salafi Movement,” Studies in Conflict & Terrorism 29 (2006): 207–39, http://www.clagsborough.uk/anatomy_of_the_salafi_movement.pdf.

были заключены в тюрьму за подготовку терактов в Иордании в 1994 году: Joby Warrick, Black Flags: The Rise of ISIS (New York: Doubleday, 2015), pp. 55–56; “The Islamic State,” Mapping Militant Organizations, Stanford University, May 15, 2015, http://web.stanford.edu/group/mappingmilitants/cgi-bin/groups/view/1?highlight=zarqawi.

Заркави также ненавидел шиитов и считал их своими соперниками: Там же.

Колин Пауэлл назвал его в своей речи в Организации Объединенных Наций: “U.S. Secretary of State Colin Powell Addresses the U.N. Security Council,” February 5, 2003, http://georgewbush-whitehouse.archives.gov/news/releases/2003/02/20030205-1.html.

террористы-камикадзе иракской «Аль-Каиды» взорвали себя в трех отелях Аммана: Джонатан Финер и Насир Мехдави «Более пятидесяти человек погибли из-за взрывов в трех отелях в Иордании: согласованное нападение в Аммане связано с сетью Заркави»// «Вашингтон пост», 10 ноября 2005 года.

Атия Абд аль-Рахман написал, что Заркави: Warrick, Black Flags, p. 201. См. также письмо от Атии Абд аль-Рахмана Абу Мусабу аль-Заркави в конце 2005 года, перевод Центра по борьбе с терроризмом в Вест-Поинте: https://www.ctc.usma.edu/posts/atiyahs-letter-to-zarqawi-english-translation-2.

мечеть Аскари в Самарре: Там похоронены десятый и одиннадцатый шиитские имамы и, по мнению некоторых шиитов, скрывался двенадцатый имам. Imranali Panjwani, “The Compartmentalisation of Holy Figures: A Case Study of the Heritage of the Samarran Shi‘i Imams,” World Journal of Islamic History and Civilization 1, no. 1 (2011): 15–26, http://idosi.org/wjihc/wjihc1(1)11 /2.pdf.

Заркави отметил свой успех, впервые появившись в видеоролике без маски: Warrick, Black Flags, p. 201–5.

чтобы убедиться, что Заркави мертв: Там же, с. 217.

за убийство в 2002 году американского дипломата Лоренса Фоли: Нейл МакФаркуар «Угрозы и ответы на них: нападение на американского дипломата, представитель США убит в Иордании»// «Нью-Йорк таймс», 29 октября 2002 года.

пятнадцатилетней гражданской войны: Новости BBC, история Ливана: http://www.bbc.com/news/world-middle-east-14649284.

Один из угонщиков самолетов 11 сентября был из Ливана: «Родившийся 11 мая 1975 года в Мазре, Ливан, Зиад Джаррах происходил из богатой семьи и посещал частную христианскую школу»// Kean and Hamilton, 9/11 Commission Report, p. 163.

подложивших бомбы в немецкие поезда: «Ливанцы приговорены к 12 годам заключения за теракты в Германии»// France-Presse, 18 декабря 2007 года.

взорвать железнодорожные тоннели между Нью-Йорком и Нью-Джерси: «Ливанец приговорен к двум годам заключения за попытку взорвать туннели под Гудзоном»// Associated Press, 17 февраля 2012 года.

доступ ливанских властей в этот лагерь ограничен: С сайта http://www.unrwa.org/where-we-work/lebanon: «Лагерь Нахр-эль-Барид был основан Красным Крестом в 1949 году для беженцев из северной Палестины. С 1950 года лагерем и его обитателями занимается Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работ. По соглашению, заключенному 38 лет назад, палестинцы в ливанских лагерях беженцев контролируют свои собственные дела, и ливанской армии запрещено входить на их территорию». «Происхождение палестинского лагеря беженцев Нахр-эль-Барид»// Deutsche Presse-Agentur, 21 мая 2007 года.

полуавтономные небольшие государства: «Каирское соглашение 1969 года помещает лагеря беженцев под контроль Организации по освобождению Палестины и запрещает ливанским властям их посещение. Хотя ливанское правительство в конце 1980-х годов отказалось от участия в Каирском соглашении и теоретически объявило о своем управлении лагерями, государство удерживается от проявления своей власти на их территории. С точки зрения политики лагеря управляются комитетами народной мобилизации, а комитеты по вопросам безопасности служат внутренними полицейскими силами. Когда в 2006 году «Фатх-аль-Ислама» просочился в лагерь беженцев Нахр-эль-Барид, в нем был очень слабый комитет народной мобилизации и не функционировал комитет по вопросам безопасности. Палестинские партии были разобщены и в результате этого не смогли выставить хорошо вооруженную группировку исламистов из лагеря, таким образом, позволив им его занять». https://electronicintifada.net/content/lebanon-tightens-control-over-palestinian-refugee-camps/8632.

в двух пригородных автобусах в Ливане были взорваны бомбы: Иман Аззи «Обычная поездка на работу стала смертельной – от взрывов бомб пострадали гражданские лица»// «Дейли стар» (Ливан), 14 февраля 2007 года.

6: Потерянные мальчики Зарки

В Зарке, Иордания: большая часть рассказов о Зарке основана на расследованиях, проведенных автором совместно с Майклом Моссом для следующих статей: Суад Мехнет и Майкл Мосс «На небесах джихада: цель – убить или умереть в Ираке»// «Нью-Йорк таймс», 4 мая 2007 года; Суад Мехнет и Майкл Мосс «Руководство по выживанию»// «Нью-Йорк таймс», 10 июня 2007 года.

7: Цена жизни

унесшей триста тысяч жизней алжирцев: Helen Chapin Metz, Algeria: A Country Study (Washington, DC: Federal Research Division, Library of Congress, 1994), p. 34.

организовали вооруженную исламскую группу: Там же, с. 37–38

на похищения, контрабанду и незаконную перевозку людей: Christopher S. Chivvis and Andrew Liepman, “North Africa’s Menace: AQIM’s Evolution and the U.S. Policy Response,” RAND Corporation, 2013.

алжирским отделением «Аль-Каиды»: Суад Мехнет, Майкл Мосс, Эрик Шмит, Элейн Скиолино и Маргот Уильямс «Разнородные инсургенты получают руку помощи от «Аль-Каиды»»// «Нью-Йорк таймс», 1 июля 2008 года; Камилла Тавиль «Новые стратегии в сражении «Аль-Каиды» за Алжир» (Camille Tawil, “New Strategies in al-Qaeda’s Battle for Algeria,” Terrorism Monitor, Jamestown Foundation, July 27, 2009, https://jamestown.org/program/new-strategies-in-al-qaedas-battle-for-algeria/).

меняет название на ««Аль-Каиду» в странах исламского Магриба»: «В заявлении, датированным 13 сентября 2006 года, Друкдел объявил об официальном союзе СГПД с «Аль-Каидой» и принес клятву верности ныне покойному Усаме бен Ладену. В заявлении, датированном 24 января 2007 года, он объявил о том, что в результате присоединения к «Аль-Каиде» и после консультации с Усамой бен Ладеном СГПД меняет название на «Аль-Каиду» в странах исламского Магриба». В интервью «Нью-Йорк таймс», которое он дал в июле 2008 года, Друкдел снова взял на себя ответственность за официальное присоединение СГПД к «Аль-Каиде» и признал роль, которую в этом сыграл Ахмед Фадыль Назаль аль-Халейла, также известный как Абу Мусаб аль-Заркави (ныне покойный)». / United Nations Security Council Subsidiary Organs, “Narrative Summaries of Reasons for Listing: Abdelmalek Droukdel,” https://www.un.org/sc/suborg/en/sanctions/1267.

В район Насирии: Насирия – город и область в провинции Бумердес, на востоке Алжира.

решили также опубликовать интервью полностью: «Интервью с Абдельмалеком Друкделом» // «Нью-Йорк таймс», 1 июля 2008 года.

8: Пушки и розы

первую часть рассказа Роуда: Дэвид Роуд «В плену у Талибана, часть 1: 7 месяцев и 10 дней в заключении»// «Нью-Йорк таймс», 17 октября 2009 года. См. также «Репортер «Таймс» бежит из Талибана после семи месяцев заключения»// «Нью-Йорк таймс», 21 июня 2009 года и книгу David Rohde and Kristen Mulvihill, A Rope and a Prayer: A Kidnapping from Two Sides (New York: Viking, 2010).

Сказал, что он был журналистом: «Среди них был Карим Хан, пятидесятилетний мужчина из Мачихела, Северный Вазиристан, который работал журналистом на арабском телевизионном канале»// Эндрю Банкомб и Исам Ахмед «Протесты растут с ростом числа гражданских лиц, погибших из-за войны дронов Обамы против терроризма»// «Индепендент», 3 марта 2012 года. См. также «Карим Хан», Reprieve, http://www.reprieve.org.uk/case-study/kareem-khan.

потерял сына и брата во время бомбардировки с беспилотников: «Пакистанский вождь племени обвиняет ЦРУ в смертях из-за бомбардировок с беспилотников»// France-Presse, 29 ноября 2010 года.

ЦРУ атаковывало дронами приграничные районы Пакистана с 2004 года: “The Bush Years: Pakistan Strikes 2004–2009.” Bureau of Investigative Journalism, August 10, 2011, https://www.thebureauinvestigates.com/2011/08/10/the-bush-years-2004-2009/#B1.

имя руководителя отделения ЦРУ в Пакистане: Деклан Уолш «Руководитель отделения ЦРУ в Пакистане после процесса дронов лишается своего прикрытия»// «Гардиан», 17 декабря 2010 года.

американские чиновники обвиняют пакистанское управление военной разведки: Алекс Родригес «ЦРУ находит тех, кто вызывает недоверие в Пакистане»// «Лос-Анджелес Таймс», 19 декабря 2010 года. См. также Сабрина Топпа «Пакистан двигается к тому, чтобы возложить на ЦРУ ответственность за бомбардировки с беспилотников»// «Тайм», 16 апреля 2015 года.

9: «Мухарабат»

Когда машина въехала на парковку: большая часть рассказа о том, что автору пришлось пережить в Египте, основана на ее воспоминаниях и на воспоминаниях ее коллеги Николаса Кулиша, а также на следующей статье: Суад Мехнет и Николас Кулиш «Двое задержанных репортеров стали свидетелями методов работы полиции»// «Нью-Йорк таймс», 4 февраля 2011 года.

получили название «Арабская весна»: Джошуа Китинг «Кто первый использовал термин «Арабская весна»?// «Фореин полиси», 4 ноября 2011 года, http://foreignpolicy.com/2011/11/04/who-first-used-the-term-arab-spring/.

«Эти люди – шпионы»: Суад Мехнет и Николас Кулиш «Кровь на Ниле: встреча с египетской тайной полицией в разгар кризиса»// «Нью-Йорк таймс», 6 февраля 2011 года.

10: Это не «Арабская весна»

люди знают его как рэпера Десо Дог: Большая часть рассказа о Денисе Кусперте (также известном как Десо Дог, Абу Малик и позже – Абу Талха) основывается на расследовании, проведенном автором совместно с Энтони Файолой для следующих статей: Суад Мехнет «Немецкие власти встревожены новым посланием бывшего рэпера: «Джихад»// «Нью-Йорк таймс», 1 сентября 2011 года; Энтони Файола и Суад Мехнет «Борьба с Исламским государством за умы молодых мусульман»// «Вашингтон пост», 19 декабря 2014 года и Энтони Файола и Суад Мехнет «От хип-хопа до джихада: как Исламское государство привлекает новообращенных»// «Вашингтон пост», 6 мая 2015 года.

«Десо» было сокращением от «Devil’s Son»: Сара Каплан «Джихад – это весело, – говорит Десо Дог, немецкий рэпер, превратившийся в глашатая исламского государства. Сейчас он предположительно погиб во время налета военно-воздушных сил США»// «Вашингтон пост», 30 мая 2015 года.

о своем пребывании в учреждении для малолетних правонарушителей: Кусперта обвиняли в преступлениях против собственности, нанесении телесных повреждений, незаконном владении оружием. Были и дела, связанные с наркотиками. Он не один раз отбывал срок в тюрьме. Согласно сведениям Федеральной службы зашиты конституции (Берлин), он использовал то «уличное доверие», которое заработал в тюрьме, для своей карьеры рэпера. См. Senatsverwaltung für Inneres und Sport Berlin, “Denis Кuspert – eine jihadistische Karriere,” September 2014, pp. 8–9, http://www.berlin.de/sen/inneres/verfassungsschutz/publikationen/lage-und-wahlanalysen/lageanalysedeniscuspert.pdf.

во Франкфурте молодой мусульманин застрелил двух американских военных: Суад Мехнет «Нападение во Франкфурте поразило родных подозреваемого»// «Нью-Йорк таймс», 8 марта 2011 года; Джек Эвинг «Мужчина, который убил двоих американских военных в Германии»// «Нью-Йорк таймс», 7 июля 2011 года.

«бургибским феминизмом»: Самар эль-Масри «Тунисские женщины на перепутье – соответствие или самостоятельность?»// «Миддл Ист Полиси 22», № 2 (лето 2015), http://www.mepc.org/journal/middle-east-policy-archives/tunisian-women-crossroads-cooptation-or-autonomy.

среди которых было много джихадистов: Хаим Малка и Марго Балбони «Насилие в Тунисе: анализируя терроризм и политическое насилие после революции»// Центр стратегических и международных исследований, июнь 2016 года: http://foreignfighters.csis.org/tunisia/violence-in-tunisia.html.

11: Угрозы

первым послом-евреем в арабском мире: Джулия Дуин «Протесты в Бахрейне стали сложной работой для Худы Нону, первого еврейского посла, представляющего арабскую нацию»// «Вашингтон пост магазин», 26 мая 2012 года; «Хроника событий в Бахрейне»// BBC News, 1 сентября 2016 года, http://www.bbc.com/news/worldmiddle-east-14541322.

она могла быть и совершенно непредсказуемой: Бахрейнская независимая комиссия по расследованиям, «Доклад Бахрейнской независимой комиссии по расследованиям», 23 ноября 2011 года (последняя версия – 10 декабря 2011 года), с. 72–73, http://www.bici.org.bh/BICIreportEN.pdf.

«озабочено их безопасностью»: там же.

После того как за три дня погибли шестеро бахрейнских протестующих: Там же, с. 228–32

Крон-принц прождал его весь вечер: там же, с. 80

Шансы на плодотворный диалог практически приблизились к нулю: комиссия пришла к выводу: «Если бы инициатива его королевского высочества крон-принца начать диалог была принята в то время, она могла бы подготовить почву для значительных конституционных и политических реформ в Бахрейне»// Там же, с. 169.

Билл Келлер объявил, что он покидает пост главного редактора: Джереми У. Питерс «Абрамсон назвал нового главного редактора «Таймс»// «Нью-Йорк таймс», 2 июня 2011 года. Келлер объявил о своем уходе в июне 2011 года и покинул пост в сентябре.

завязывали глаза, угрожали и пытали электрошокером: на странице 292 «Доклада Бахрейнской независимой комиссии по расследованиям» описывается, как были обнаружены следы пыток: «1213. Медицинские эксперты заметили у 33 заключенных характерные признаки или симптомы того, что они пережили плохое обращение. Эксперты сумели определить 19 различных видов такого обращения. Наиболее распространены были избиения, насильственное удержание на ногах в течение длительного периода времени, использование чрезвычайно тесных наручников, воздействие экстремальных температур, травмы головы и использование электрошока. Эксперты пришли к выводу, что физическое состояние 32 заключенных полностью согласуется с плохим обращением и нанесенными травмами. Также эксперты заключили, что у 15 заключенных есть характерные психологические симптомы или расстройства, возникшие в результате плохого обращения. Из этих 15 заключенных в будущем 13 потребовалось лечение. Также эксперты пришли к выводу, что результаты физического обследования 34 заключенных с высокой степенью вероятности указывают на избиения и травму от ударов тупым предметом. Вдобавок физическое состояние 20 других заключенных указывает на воздействие экстремальных температур. Также в ряде случаев эксперты обнаружили шрамы на разных частях тела, которые согласуются с травмами, полученными от акустической бомбы, как описывал один заключенный, но эти шрамы были неспецифическими (то есть могли возникнуть по разным причинам). Три случая с высокой степенью вероятности указывают на ожоги от сигарет, погашенных о различные части тела».

которые утверждали, что подвергались нападкам со стороны протестующих: см. с. 373 «Доклада Бахрейнской независимой комиссии по расследованиям»: «1525. Комиссия обнаружила достаточное количество доказательств, чтобы заявить, что некоторые экспатрианты, а в частности – рабочие из Южной Азии, были мишенями для нападений во время событий в феврале-марте 2011 года. Комиссия обнаружила, что четверо экспатриантов были убиты во время нападений толпы, и многие из них получили ранения. 1526. В частности, пакистанцы стали жертвами нападений со стороны лиц, состоящих в полиции и силовых службах Бахрейна. Различные районы, где проживают экспатрианты, время от времени становились местом действия атак. Нападения на иностранных рабочих создали атмосферу страха, в результате которой многие люди покинули свои дома и перебрались в убежища. Другие иностранцы сообщили Комиссии, что боятся выходить из дома, посещать свои религиозные службы и ходить на работу. Это привело к экономическим потерям для многих иностранных граждан, потому что они боятся возвращаться на работу или открывать свои предприятия. Нападения на экспатриантов из Южной Азии также привели к тому, что сотни людей из Бангладеш, Пакистана и Индии покинули страну».

на стипендию, полученную от ведомства крон-принца: Суад Мехнет «Бахрейнские женщины испытывают гордость, приняв на себя важную роль в протестах»// «Нью-Йорк таймс», 20 декабря 2011 года.

погибли тридцать пять человек: «Доклад Бахрейнской независимой комиссии по расследованиям», с. 219.

«Они кричали это на улицах»: интервью с королем Бахрейна в «Шпигель» «Арабская весна»? Это дело других стран»// «Шпигель онлайн», 13 февраля 2012 года, http://www.spiegel.de/international/world/spiegel-interview-with-the-king-of-bahrain-arab-spring-that-s-the-business-ofother-countries-a-814915.html. Интервью провели Александр Смолчик и Суад Мехнет.

«правительство совершило «ошибки»: «Интервью с премьер-министром Бахрейна: Оппозиция «терроризирует всю остальную страну»// «Шпигель Онлайн», 27 апреля 2012 года, http://www.spiegel.de/international/world/interviewbahraini-prime-minister-prince-khalifa-bin-salman-al-khalifa-a-830045.html. Интервью провела Суад Мехнет.

«обвинять Мартина Лютера Кинга в том, что он расист»: Келли МакИверс «Чалаби из Ирака раздает советы протестующим в других странах»// NPR, 11 апреля 2011 года, http://www.npr.org/2011/04/11/135324059/iraqs-chalabi-advises-protesters-abroad.

«Нет, я не буду вставать на пути жертв»: «Интервью с активистской бахрейнской оппозиции: Режим использует формулу одной расы, чтобы одурачить весь мир»// «Шпигель онлайн», 20 апреля 2012 года, http://www.spiegel.de/international/world/interview-with-bahraini-human-rights-activist-zainab-al-khawaja-a-828407.html. Интервью провела Суад Мехнет.

Вскоре после этого еще одна статья вызвала гнев родственников: Фрэнк Гарднер «Бахрейнский активист аль-Хаваджа продолжает голодовку»// BBC News, 1 мая 2012 года, http://www.bbc.com/news/world-middle-east-17908449.

«Мехнет не смогла подвергнуть сомнению ни одно из официальных политических заявлений Раджаб»: Самия Эрразуки и Марьям аль-Хаваджа «Держитесь подальше от ближневосточных фальшивых феминисток»// «Фореин полиси», 22 октября 2013 года, http://foreignpolicy.com/2013/10/22/beware-of-the-middle-easts-fake-feminists/.

12: Мальчики для халифата

«У нас катастрофа»: Майкл Бирнбаум и Суад Мехнет «Пока мальчик едет на сирийский фронт, его родные в Германии организуют похищение, чтобы вернуть его обратно»// «Вашингтон пост», 11 ноября 2013 года.

«Семья Перо была раздавлена»: там же.

В то время как многие немецкие салафиты: Marwan Abou Tamm et al., “Kontinuierlicher Wandel. Organisation und Anwerbungspraxis der salafistischen Bewegung,” HSFK-Report Nr. 2, 2016, <http://www.hsfk.de/fileadmin/HSFK/hsfkpublikationen /report022016.pdf>.

всегда просил пожертвования: Jörg Diehl et al., “Glaubenskrieger: Taxi in den Dschihad,” Der Spiegel 43 (2013): 36–39.

Я собирала о нем сведения несколько лет назад: Суад Мехнет «Имам из Мюнхена пытается разбавить зелье радикального ислама для некоторых молодых людей»// «Нью-Йорк таймс», 17 мая 2010 года.

13: Невесты для халифата

боевики «Хезболлы» взорвали бараки французских десантников: Richard Ernsberger Jr., “1983 Beirut Barracks Bombing: ‘The BLT Building Is Gone!’ ” HistoryNet, October 27, 2016, http://www.historynet.com/1983-beirut-bombing-the-blt-building-is-gone.htm.

часто становились местом действия антиправительственных выступлений: Katrin Sold, “Ein unvollendeter Aufarbeitungsprozess: Der Algerienkrieg im kollektiven Gedächtnis Frankreichs,” Bundeszentrale für politische Bildung, January 21, 2013, http://www.bpb.de/internationales/europa/frankreich/152531/algerienkrieg;

Simone Gnade, “Problemgebiet Banlieue: Konflikte und Ausgrenzung in französischen Vorstädten,” Bundeszentrale für politische Bildung, January 21, 2013, http://www.bpb.de/internationales/europa/frankreich/152511/problemgebiet-banlieue; ABC News, “Paris Attacks: A History of Terror Attacks in Modern France,” November 14, 2015, http://www.abc.net.au/news/2015-11-14/history-of-terror-attacks-in-modern-france/6940960; John R. Bowen. “Three Reasons France Became a Target for Jihad,” Time, January 8, 2015.

«Это было лучшее время в моей жизни»: Суад Мехнет «Предсказание будущего в Марокко»// «Нью-Йорк таймс», 10 мая 2011 года.

«под властью исламского лидера на настоящей исламской земле»: там же.

«Возможно, мы могли бы пойти в центр Рафидаин»: «Рафидаин» – это территория Месопотамии/Ирака, иначе говоря, «земля двух рек». Элейн Сциолино и Суад Мехнет «Бойцы «Аль-Каиды» используют Интернет, чтобы вербовать женщин»// «Нью-Йорк таймс», 28 мая 2008 года.

Малика оказалась одной из более двух десятков обвиняемых: там же.

к восьми годам тюрьмы: «Эль-Аруд проигрывает апелляцию и получает восемь лет тюремного заключения за «джихад»// France-Presse, 1 декабря 2010 года.

ее отправили в приемную семью: Майкл Бирнбаум и Суад Мехнет «Хайят Бумедиен, жена одного из террористов в Париже, становится самой разыскиваемой во Франции женщиной»// «Вашингтон пост», 2 февраля 2015 года.

Бумедиен и Кулибали провели религиозную свадебную церемонию: Майкл Бирнбаум и Суад Мехнет «Женщина в бегах»// «Вашингтон пост», 3 февраля 2015 года.

«За меня был мой отец»: Франсуа Лабрулер и Орели Райа «Ужасная судьба обычной пары»// «Пари матч», 30 января 2015 года, http://www.parismatch.com/Actu/Societe/Hayat-Boumeddiene-et-Amedy-Coulibaly-Le-destin-monstrueux-d-un-couple-ordinaire-700346.

Паломничество в Мекку: там же.

«зле, которое причиняют невинным на оккупированных землях»: там же.

Так я и нашла Мариам: Файола и Мехнет «Битва с Исламским государством».

В 2008 году несколько датских газет: «Хроника скандала с карикатурами на пророка Мухаммеда»// «Телеграф», 4 мая 2015 года, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews europe/france/11341599/Prophet-Muhammad-cartoons-controversy-timeline.html.

Для написанной ранее книги «Дети джихада»: Souad Mekhennet, Claudia Sautter, and Michael Hanfeld, Die Kinder des Dschihad: Die neue Generation des islamistischen Terrors in Europa (Munich: Piper, 2008).

14: В поисках исламских «битлов», или как найти джихадиста Джона

в тюрьму в горах, в пятнадцати милях от сирийского города Ракки: Джеймс Харкин «Сражение за свободу Джеймса Фоли»// «Дэйли телеграф», 31 октября 2015 года.

он основал благотворительную организацию SERA: «SERA занимается доставкой материальной помощи населению, которое имеет в ней неотложную и острую нужду. Мы обеспечиваем помощь в виде продуктов и приспособлений для приготовления пищи, медикаментов и одежды»: Ник Швелленбах «Армия рейнджеров помогает сирийским беженцам»// «Тайм», 8 января 2013 года.

интерес к исламу он почувствовал еще до того, как попал в плен: Адам Голдман «Исламское государство обезглавливает гуманитарного работника из Соединенных Штатов»// «Вашингтон пост», 17 ноября 2014 года.

Видео заканчивалось кадром, где отрубленная голова Кассига: Разведывательная группа Института по поиску международных террористических организаций «ИГИЛ обезглавливает Питера Кассига, пытаясь спровоцировать США на введение наземных войск», 16 ноября 2014 года, https://news.siteintelgroup.com/Jihadist-News/is-beheads-peter-kassig-challenges-u-s-to-send-ground-troops.html.

Он был адвокатом, который работал над делами заключенных: Ben Hayes and Asim Qureshi, “ ‘We Are Completely Independent’: The Home Office, Breakthrough Media and the PREVENT Counter Narrative Industry,” CAGE Advocacy UK, 2016, p. 3, http://cage.ngo/wp-content/uploads/2016/05/CAGE_WACI.pdf.

«под постоянным давлением и внимательным наблюдением»: Кевин Роулисон «Благотворительные фонды рвут отношения с группой CAGE из-за ее связей с Мохаммедом Эмвази»// «Гардиан», 6 марта 2015 года.

«Они были бедуинами»: Себастьян Кох «Лица без гражданства в Кувейте – кто такие бедуины?»// Фонды «Открытое общество», 24 марта 2011 года, https://www.opensocietyfoundations.org/voices/stateless-kuwait-who-are-bidoon; см. также реферат к диссертации Мари Брокстад Ланд-Йохансен «Битва за гражданство в Кувейте», университет Осло, 2014 год, https://www.duo.uio.no/handle/10852/43302.

нечто вроде чартерной школы под названием «Квинтин Кайнастон»: Тим Росс, Роберт Менлик и Эдвард Малник «Министерство распорядилось провести расследование в школе джихадиста Джона»// «Телеграф», 28 февраля 2015 года, http://www.telegraph.co.uk/news/uknews/terrorism-in-the-uk/11442434/Ministers-order-inquiry-into-Jihadi-Johns-school.html; Нил Райс «Что я узнал о радикализме после того, как учился в школе с джихадистом Джоном»// «Вайс», 17 марта 2015 года, http://www.vice.com/read/quintin-kynaston-jihadi-john-531.

«Меня там ждала работа, не говоря уж о том, что я планировал женитьбу», – писал Эмвази: «Электронные письма Эмвази – группа CAGE полностью публикует свою переписку с ним», CAGE, 28 февраля 2015 года, https://cage.ngo/uncategorized/emwazi-emails-cage-releases-its-correspondences-emwazi-full/.

запрещена британским Законом о борьбе с терроризмом 2006 года: Суад Мехнет и Декстер Филкинс «Британский закон против прославления терроризма не заставил замолчать призывы к убийствам во имя ислама»// «Нью-Йорк таймс», 1 августа 2006 года.

Лэдброк-Гроув: Колин Фриман «Связь с Лэдброук-Гроув – джихадист Джон вырос в богатом районе западного Лондона»// «Телеграф», 15 февраля 2015 года, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/islamic-state/11438534/Ladbroke-Grove-onnection-the-wealthy-west-London-district-that-bred-Jihadi-John.html; Роберт Мендик «Джихадист Джон: от обычного школьника до самого разыскиваемого в мире преступника»// «Телеграф», 26 февраля 2015 года, http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/islamic-state/11438545/Jihadi-John-From-ordinaryschoolboy-to-worlds-most-wanted-man.html.

15: Террор приходит в дом

Когда я приехала в Австрию в сентябре 2015 года: большая часть сведений о беженцах в Вене была собрана автором в сотрудничестве с Уильямом Бутом для следующей статьи: Суад Мехнет и Уильям Бут «Мигранты, называющие себя сирийцами, прибывают в Европу»// «Вашингтон пост», 23 сентября 2015 года.

«С точки зрения образования перед нами просто цвет нации»: Верховный комиссар ООН по делам беженцев «Сирийские беженцы прибывают в Грецию, апрель – сентябрь 2015 года», https://data2.unhcr.org/en/documents/download/46542.

приток беженцев закроет все более ощутимый недостаток стареющей рабочей силы: Тина Беллон и Каролин Копли «В стареющей Германии беженцы воспринимаются как завтрашние квалифицированные рабочие»// Reuters, 10 сентября 2015 года.

шиитского командира по имени Айюб аль-Рубайе: «Абу Азраэл: в Ираке для ИГИЛ не будет безопасного места»// All Iraq News Agency (AIN), 18 марта 2015 года.

«ИГИЛ, вот ваша судьба»: Роберт Веркайк «Мы вас нарежем как шаверму!»// «Мэйл онлайн», 28 августа 2015 года.

обвинялись в жестокостях и серьезных нарушениях прав суннитов: «Ирак: волна преступности со стороны шиитских боевиков»// «Хьюман райтс вотч», 31 января 2016 года, https://www.hrw.org/news/2016/01/31/iraq-possible-war-crimes-shia-militia.

Абдельхамида Абауда, одного из организаторов нападений: большая часть информации о происхождении и деятельности Абауда была собрана автором совместно с Энтони Файолой для следующих статей: Энтони Файола и Суад Мехнет «Он варвар», – бельгиец, который, возможно, стоял за терактами в Париже»// «Вашингтон пост», 16 ноября 2015 года; Энтони Файола и Суад Мехнет «Исламское государство создает новый тип джихадиста: отчасти – террорист, отчасти – гангстер»// «Вашингтон пост», 20 декабря 2015 года.

влияние саудовских, кувейтских и катарских религиозных организаций: Брюс Ридель «Саудовская Аравия является частью проблемы мирового джихада и частью ее решения»// «Брукинс», 20 ноября 2015 года, https://www.brookings.edu/blog/markaz/2015/11/20/saudi-arabia-is-part-of-the-problem-and-part-of-thesolution-to-global-jihad/; Николай Нильсен «Бородатые варвары в столице Европы»// «Еуобзервер», 1 февраля 2016 года, https://euobserver.com/investigations/131883.

Его точка зрения на мир была непоколебимой: Энтони Файола и Суад Мехнет «Джихадисты добавили к своему коктейлю преступление»// «Вашингтон пост», 21 декабря 2015 года.

полицию привел к нему очень важный источник: Грег Миллер и Суад Мехнет «Друг наводит полицию на след организатора терактов в Париже»// «Вашингтон пост», 11 апреля 2016 года.

кузине по имени Хасна Аитбулахен, живущей в Париже: большая часть информации о Хасне была собрана автором совместно с Грегом Миллером для следующей статьи: Грег Миллер и Суад Мехнет «Одна женщина помогла организатору терактов в Париже. Другая его выдала»// «Вашингтон пост», 10 апреля 2016 года.

Эпилог: Самая глубокая рана

Все это заняло несколько часов: “Münchener Amokläufer wollte keine weiteren Menschen töten”, Zeit Online, August 17, 2016, http://www.zeit.de/gesellschaft/zeitgeschehen/2016-08/lka-amoklauf-muenchen-taeter-ende-toetung-selbstmord; “Täter erschoss 9 Menschen. Das sind die Opfer des Amoklaufs von München”, Focus Online, July 23, 2016, http://www.focus.de/politik/deutschland/taeter-erschoss-9-menschen-das-sind-die-opfer-des-amoklaufs-von-muenchenid5756199.html.

нелегально купил в так называемой «черной сети»: Jana Illhardt and Matthias Maus, “David S. hat seine Tat ein Jahr lang geplant”, Der Tagesspiegel, July 24, 2016, http://www.tagesspiegel.de/politik/wer-war-der-amokschuetze-david-s-hat-seine-tat-ein-jahr-lang-geplant/13918328.html; Lars Langenau, “Ein Täter, 58 Kugeln – der Amoklauf von München”, Süddeutsche Zeitung, July 24, 2016, http://www.sueddeutsche.de/panorama/amoklauf-in-muenchen-ein-taeter-kugeln-1.3093354.

Паломничество умра: В отличие от хаджа, который каждый мусульманин должен совершить хотя бы раз в жизни, поскольку оно является одним из пяти столпов ислама, и которое должно происходить в первые дни двенадцатого месяца по исламскому календарю (Зуль-хиджи), умра может быть совершена в любое время.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга никогда не появилась бы на свет без поддержки, советов и труда многих людей.

Я никогда не смогу отблагодарить Ванессу Джезари и Маргот Уильямс за их решающее влияние, поддержку и вклад в книгу. Они замечательные друзья и стали крестными матерями этого проекта.

Питер Финн не только один из самых талантливых редакторов «Вашингтон пост», он также очень помог в процессе написания и редактуры этой книги. Я хочу выразить Питеру огромную благодарность за то, что он ввел меня в мир американской журналистики, когда мое путешествие только начиналось, и с тех пор стал для меня доверенным советником и другом.

Моя подруга и бывший редактор «Нью-Йорк таймс» Кристин Кей помогла мне развить идею этой книги и была источником вдохновения и поддержки.

Майкл Мосс – не только один из самых талантливых репортеров, он поддерживал меня все эти годы, а его семья всегда с теплом принимала меня в своем доме.

Также я благодарю Джулию Тэйт, Шарлотт Вьеман и Стефан Паули за ту потрясающую работу, которую они проделали, проверяя факты и выполняя исследования. Они были великолепными источниками энтузиазма и работали над этим проектом с неиссякаемым воодушевлением.

Многих важных героев книги и моих источников, которые появляются в ней и помогают мне с информацией и доступом к ней, я не могу назвать. Они разбросаны по пяти континентам и могут совершенно не походить друг от друга. Они доверяли мне свои мнения и свои истории, и эта книга не могла быть написана без их помощи.

Во время написания книги мне безмерно помогли поддержка и одобрение многих друзей, особенно – Антже и Роберта Эртов (мои крестные), Лайлы Алауи, Лулвы Бакр, Стефена Буркхардта, Мишеля Фридмана, Ламы Хурани, Адама Хантера, Али Ибрагима, Лонни Исабель, Райан Ниблинс, Клодии Соттер, Барбель Шаефер, Сорайа Себти и Дины Шоман. Они с готовностью были для меня редакторами и слушателями, а также неиссякаемыми источниками силы и стойкости.

Мой друг Николас Кулиш, с которым мы вместе написали книгу «Вечный фашист», выдвигал ценные предложения, а его поддержка была поистине бесценной.

Мои коллеги и друзья из «Вашингтон пост» Джоби Уоррик, Грег Миллер и Энтони Файола своими предложениями и редакторской правкой помогли придать окончательную форму этой книге.

Я бы и не пыталась написать эту книгу, если бы не искренняя поддержка моего работодателя, «Вашингтон пост», и многих моих друзей и коллег из «Пост». Особенно я обязана Марти Барону, Кэмерон Барр, Трейси Грант и Скотту Уилсону за то, что они были так добры, позволив мне заняться этим проектом. Также я благодарю Майкла Бирнбаума, Уильяма Бута, Карен Де Янг, Томаса Гибсон-Нефа, Адама Голдмана, Энн Халл, Дэвида Игнатиуса, Дуга Джела, Кэрол Морелло, Эллен Накашима, Мисси Райан, Энтони Шадида, Мэри Бет Шеридан, Кевина Салливана, Грифа Витта и Джи Лин Янг.

Особенно мне хочется поблагодарить друзей семьи и коллег за их помощь и открытия в течение многих лет. Среди них – Абдулла Алхан, Сильвия Консол Баттилана, Рэймонд Боннер, Мартин Бассман, Десмонд Батлер, Джон Крюдсон, Инга Фелдхусен, Джудит Фесслер, Марси Голдштейн, Кристиан Хэнел, Майкл Хэнфилд, Ингеборга Хенсел, Альмут Хилшер, Джейсон Иссаксон, Яков Катц, Вивиан Кервик, Рената Лехнерт, Мулей Тайиб Мдгхри-Алауи, его жена Аиша и дочь Лейла, Гай Раз, Магда и Борис Руж, Стивен Сокол, Ярослав Трофимов и Иван Вячков. Я благодарю Анну-Марию Липински и Стефанию Фридхофф за их доброту и поддержку во время моего обучения по стипендии Нимана, когда у меня появился шанс поучиться у таких мастеров пера, как Анн Бернайс и Пейдж Уильямс.

Стипендия от фонда «Новая Америка» дала мне свободу какое-то время, не отвлекаясь, писать репортажи и работать над этой книгой. Я бы хотела в особенности поблагодарить Питера Бергена за его дружбу и помощь.

Также мои благодарности Школе передовых международных исследований Пола Нитце университета Джона Хопкинса, Центру Уэзерхеда Гарвардского университета и Женевскому центру по проблемам безопасности за доступ к ценной информации. Особые благодарности профессорам Карле Адамс, Вали Наср и Карлу Кайзеру.

В ZDF я бы хотела сказать «спасибо» Элмару Тевессену и Клаусу Клеберу за их поддержку.

Бывший главный редактор «Нью-Йорк таймс» Билл Келлер обеспечил помощь и поддержку, которые позволили мне войти в мир американской журналистики.

В «Нью-Йорк таймс» мне выпало счастье работать с таким потрясающим редактором, как Мэтт Пурди, глава Отдела расследований. Также я имела честь работать вместе с очень талантливыми людьми, которых я не могу не поблагодарить за их понимание. Среди них – Ричард Бернстайн, Крис Чиверм, Брайан Дентон, Стивен Эрлангер, Карлотта Голл, Майк Камбер, Марк Лэндлер, Марк Маззетти, Джехад Нга, Ричард Оппел, Моника и Лонни Шлейн, Эрик Шмит, Элейн Сциолино, Элисон Смэйл, Крейг Смит, Мэрион Андерхилл и Дон Ван Натта.

Особая благодарность всем потрясающим местным репортерам, чья помощь и чей вклад были жизненно важны для множества проектов за все эти годы: Факру аль-Айюби, Саиду Читуру, Джамалю Исмаилу, Ранье Кадри, Леене Саиди, Марвану Шаду, Ахмаду Зухиру и другим, которых я не могу здесь назвать из-за того, что их жизни может угрожать опасность.

Некоторые люди помогали обеспечить мне место, где бы я могла работать над книгой в свободное время. Особые благодарности – Абделилаху аль-Ауни, Сэмми Букхэйлед, Камалю Бускри и Малеку Хусейну.

Я очень благодарна своему литературному агенту Гейл Росс за ее предложения, силу духа, веру в проект и советы, а также всем сотрудникам литературного агентства Ross Yoon за материально-техническую поддержку.

Я в неоплатном долге перед людьми из «Henry Holt and Company», в том числе – Лесли Брэндон, Патрисией Эйсманн, Фионой Ловенстейн, Девон Маззон, Мэгги Ричардс и Стефеном Рубином.

И я глубоко благодарна за помощь моего чрезвычайно талантливого редактора Поля Голоба, который увидел потенциал в заявке на мою книгу. Все успехи на этих страницах связаны с его великолепными идеями, несравненными редакторскими способностями и терпением.

И, наконец, самое важное – мне бы хотелось выразить глубочайшую любовь и благодарность моим родителям Айданур и Буджме, моим сестрам Фатиме и Ханнан и брату Хишаму. Эта книга никогда бы не появилась без них. И не проходит ни одного дня, когда бы я не вспоминала моих бабушку и дедушку, которые так повлияли на мою жизнь и которых больше нет с нами.

ОБ АВТОРЕ

Суад Мехнет – корреспондент по вопросам обороны и государственной безопасности газеты «Вашингтон пост». Также она пишет о терроризме в «Нью-Йорк таймс» и другие новостные организации. Она является одним из авторов трех книг и была названа Молодым мировым лидером на Всемирном экономическом форуме. Суад получила стипендию Нимана в Гарвардском университете, а также стипендии в Школе передовых международных исследований Пола Нитце университета Джона Хопкинса и Женевском центре по проблемам безопасности.

Content

Суад Мехеннет
Мне сказали прийти одной

Пролог Встреча с ИГИЛ. Турция, 2014 год

Глава 1 Чужак в чужом краю. Германия и Марокко, 1978–1993 года

Глава 2 Гамбургская ячейка. Германия, 1994–2003 года

Глава 3 Страна, разорванная надвое. Ирак, 2003–2004 года

Глава 4 Халед эль-Масри просит помощи. Германия и Алжир, 2004–2006 года

Глава 5 Если я умру сегодня или завтра. Ливан, 2007 год

Глава 6 Потерянные мальчики Зарки. Иордания, 2007

Глава 7 Цена жизни. Алжир, 2008 год

Глава 8 Пушки и розы. Пакистан, 2009 год

Глава 9 «Мухабарат». Египет, 2011 год

Глава 10 Это не арабская весна. Германия и Тунис, 2011 год

Глава 11 Угрозы. Бахрейн, Иран и Германия, 2011–2013 года

Глава 12 Мальчики для халифата. Германия, 2013 год

Глава 13 Невесты для халифата. Германия и Франция, 2014–2015 года

Глава 14 В поисках исламских «битлов», или как найти джихадиста Джона. Великобритания, 2014–2015 годы

Глава 15 Террор приходит в дом. Австрия, Франция, Бельгия, 2015–2016 года

Эпилог Самая глубокая рана. Германия и Марокко, 2016 год

Примечания

БЛАГОДАРНОСТИ

ОБ АВТОРЕ