Эрве Ле Теллье

Аномалия

И то, что я называю вас сном, тоже сон[1].

Чжуан-цзы

Настоящий пессимист знает, что поздно быть пессимистом.

Виктøр Месель

Аномалия

© Éditions Gallimard, Paris, 2020

© М. Зонина, перевод на русский язык, 2021

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2021

© ООО “Издательство АСТ”, 2021

Издательство CORPUS ®

Часть первая

Черен как небо (март – июнь 2021 года)

Есть одна восхитительная вещь, неизменно превосходящая знания, интеллект и даже гениальность, – это непонимание.

Виктøр Месель

Аномалия

Блейк

Убийство – это не конец света. Следи, подмечай, думай, долго думай и в нужный момент уйди в пустоту. Вот оно. Уйди в пустоту. Умудрись сузить вселенную, и так сузить, чтобы она сосредоточилась в ружейном дуле или на острие ножа. И все. Главное, не сомневайся и не действуй в состоянии аффекта, просто выбери определенный протокол и методично ему следуй. Блейк знает как, и так давно знает, что уже не знает, когда, собственно, этому научился. А остальное приложится.

Блейк существует за счет чужих смертей. Только вот не надо нравоучений. На этические вопросы, ради бога, он ответит статистикой. Потому что – тут Блейк извиняется, – когда министр здравоохранения урезает бюджет, здесь томограф изымет, там врача сократит или, скажем, упраздняет отделение реанимации, он прекрасно отдает себе отчет, что значительно умаляет шансы на жизнь многих тысяч незнакомых ему людей. Ответственен, но не виновен[2], знакомая песня. Блейк-то как раз наоборот. Да и вообще ему что, теперь оправдываться, что ли, плевать он хотел.

Убивать – это не призвание, а предрасположенность. Настрой души, если угодно. Блейку одиннадцать лет, и его еще не зовут Блейк. Он сидит рядом с матерью в “пежо”, они едут по шоссе, недалеко от Бордо. И ведь тихо же едут, собака перебегает дорогу, их подбрасывает, но почти не заносит, мать вскрикивает, жмет на тормоз, слишком резко, машину разворачивает, мотор глохнет. Не выходи, дорогой, господи, только не выходи. Блейк не слушается, идет за ней следом. Серый колли еще жив, удар пришелся ему в грудную клетку, кровь стекает к обочине, он скулит, кажется, будто младенец плачет. Мать в панике мечется туда-сюда, закрывает руками глаза Блейку, что-то невнятно бормочет, собирается вызвать скорую. Ну мам, подумаешь, собака, делов-то. Колли задыхается на потрескавшемся асфальте, скрученное разбитое тело застыло в странной позе, его сотрясают конвульсии, но и они постепенно стихают, он умирает на глазах у Блейка, а Блейк c любопытством смотрит, как животное испускает дух. Все кончено. Мальчик изображает на лице легкую печаль, ну, скорее то, что он понимает под печалью, чтобы мать не расстраивать, но ничего при этом не чувствует. Мать в ужасе застывает над собачьим трупом, Блейку надоело, он тянет ее за рукав. Мам, да ладно, что тут стоять, он сдох же, ну давай, все, поехали, а то я опоздаю на футбол.

А еще убийство требует навыков. Блейк узнал, что у него с этим все в порядке, в тот день, когда дядя Шарль взял его с собой на охоту. Три выстрела – три зайца, прямо юное дарование. Он целился быстро, стрелял метко, умел приноровиться к самым поганым карабинам и ружьям со сбитым прицелом. Девочки таскали его за собой на аттракционы, эй, ну пожалуйста, добудь мне жирафа, слона, геймбой, во, супер, давай еще! И Блейк раздавал им плюшевых зверей и электронные игрушки, он стал грозой тиров, а потом решил особо не светиться. Дядя Шарль научил его еще перерезать горло косулям, разделывать кроликов, Блейк в восторге. Только поймите правильно, он не получал никакого удовольствия, пристрелив и добив раненое животное… Он же не маньяк какой-то. Нет, ему нравится мастерский отточенный жест, безупречный автоматизм, достигнутый в результате долгих тренировок.

Блейку двадцать лет, он учится в школе отельеров в небольшом альпийском городке под своей чисто французской фамилией – Липовски, Фарсати или Мартен. И вовсе не за неимением лучшего, не надо грязи, он мог заняться чем угодно, электроника ему тоже пришлась по душе, да и программирование, у него обнаружились способности к языкам, ему, кстати, хватило жалких трех месяцев стажировки у Лэнга в Лондоне, чтобы заговорить по-английски почти без акцента. Но больше всего Блейк любит готовить, любит за мимолетное ощущение пустоты, возникающей в те мгновения, когда он придумывает рецепты, за то, как неспешно течет время даже в лихорадочной кухонной суете, как долго тянутся секунды, пока он смотрит, как на сковороде тает сливочное масло, или тушит белый лук, взбивает суфле. Он любит благоухание специй, любит сочинять в тарелке композиции цветов и ароматов. Он мог бы стать первым учеником в своей школе отельеров. Ну, блин, Липовски (или Фарсати, или Мартен), нельзя ли как-то полюбезнее с клиентами, вам бы это не повредило. Мы работаем в сфере обслуживания – обслуживания, вам ясно, Липовски (или Фарсати, или Мартен)!

Как-то вечером в баре один парень, пьяный вдрызг, сказал ему, что хочет кое-кого убить. У него наверняка была веская причина, по работе или из-за телки, Блейку все равно.

– Ты бы сделал это за деньги?

– С ума сошел, – фыркнул Блейк. – Больной на всю голову.

– Я хорошо заплачу, не обижу.

Он предложил сумму с тремя нулями. Но Блейк в ответ только расхохотался.

– Нет. Ты шутишь?

Блейк пил медленно, куда торопиться. Парень рухнул на барную стойку, Блейк потряс его за плечо.

– Слушай, есть у меня кое-кто на примете, он возьмется. За двойную цену. Я с ним лично не знаком. Завтра я тебе скажу, как с ним связаться, но потом ты никогда и словом об этом не обмолвишься, идет?

В ту ночь Блейк и придумал Блейка. В честь Уильяма Блейка, которого он прочел, посмотрев “Красного дракона” с Энтони Хопкинсом, и еще потому, что ему понравилось стихотворение:

Мать с отцом ломали руки —

Народился я на муки!

Я, беспомощный, кричал,

Словно бес меня терзал[3].

И потом, Блейк – блэк, блик и клик – блекнет лик.

На следующий же день на одном из североамериканских серверов из женевского интернет-кафе регистрируется пользователь blake.mick.22.

Блейк купил с рук за наличные подержанный ноутбук, приобрел старенький мобильник Nokia с предоплаченной симкой, фотоаппарат, телеобъектив. Полностью экипировавшись, ученик повара сообщил мужику из бара координаты “Блейка” – “впрочем, не поручусь, что у него прежний электронный адрес”, и принялся ждать. Через три дня новый знакомый послал Блейку путаный мейл – осторожничает, ясное дело. Задает вопросы. Прощупывает почву. Иногда выжидает целые сутки, прежде чем ответить. Блейк писал ему о целевом сегменте, логистике, сроках доставки, и такая предусмотрительность в конце концов успокоила заказчика. Они договорились, и Блейк запросил половину суммы в качестве аванса, а это уже четыре нуля. Когда тот сказал, что смерть должна выглядеть естественной, Блейк удвоил тариф и потребовал месяц на исполнение. И чувак, убедившись, что имеет дело с профессионалом, принял все его условия.

Но для Блейка это премьера, приходится импровизировать на ходу. Он и без того до ужаса дотошен, практичен и изобретателен. Да и фильмов насмотрелся. Голливудским сценаристам невдомек, что киллеры обязаны им по гроб жизни. С самого начала своего творческого пути он настаивал, чтобы деньги и информацию заказчик оставлял ему в полиэтиленовом пакете в указанном им месте, будь то автобус, фастфуд, стройка, мусорный бак, парк. Старался избегать слишком безлюдных мест, где он у всех на виду, но и слишком людных тоже, потому что там он сам никого не срисует. Блейк приходил туда за несколько часов, чтобы понаблюдать за окрестностями. В перчатках, в куртке с капюшоном, шляпе и очках. И еще он покрасил волосы, научился обращаться c накладными усами и бровями, убирать и округлять щеки, обзавелся парой десятков номерных знаков всех стран мира. Со временем Блейк поднаторел в метании ножа half-spin и full-spin[4], зависит от дистанции, в изготовлении бомб, извлечении из медуз необнаруживаемого яда, и за несколько секунд собирал и разбирал 9-миллиметровый браунинг и “Глок-43”, оплату получал в биткоинах, поскольку в криптовалюте транзакции невозможно отследить, и на них же покупал оружие. Он завел себе сайт в Deep Web, и DarkNet вскоре стал для него детской забавой. Потому что в интернете полно обучающих чему угодно программ. Кто ищет, тот всегда найдет.

Итак, его жертва – мужчина лет пятидесяти, у Блейка есть его фотография и фамилия, но про себя он называет его Кен. Да, как мужа Барби. Удачная мысль: Кена вроде как и не существует в реальности.

Кен живет один, и на том спасибо, думает Блейк, будь это женатый мужик с тремя детьми, к нему пойди подступись. Вот только учитывая его возраст с естественной смертью особо не разгуляешься: автомобильная авария, утечка газа, сердечный приступ, случайное падение. Раз-два и обчелся. Блейк еще не набил руку на порче тормозов и выведении из строя рулевого управления, не представлял, где достать хлорид калия, чтобы вызвать остановку сердца, да и отравление газом ему как-то не зашло. Лучше пусть грохнется. Десять тысяч смертей в год. Главным образом старики, но ничего, сойдет. И хоть Кен далеко не атлет, о рукопашной не может быть и речи.

Кен жил в трехкомнатной квартире на первом этаже дома в пригороде Анмаса. Первые три недели Блейк наблюдал и примеривался. На аванс купил подержанный фургончик “рено”, с горем пополам его обустроил – одно сиденье, матрас, аккумуляторы для дополнительного освещения – и припарковался на пустынной стоянке на небольшом возвышении, прямо над поселком. Сверху ему открывался прекрасный вид на нужную квартиру. Каждое утро Кен выезжал около половины девятого, пересекал швейцарскую границу и около семи вечера возвращался с работы. В выходные его иногда навещала женщина, преподаватель французского в Бонвиле, в десятке километров оттуда. Самым рутинным, самым предсказуемым днем оказался вторник. Кен появлялся раньше обычного, тут же бежал в тренажерный зал, часа на два, вернувшись, проводил минут двадцать в ванной комнате, потом ужинал перед телевизором, какое-то время сидел за компьютером и ложился спать. В общем, вечер вторника – самое то. Блейк послал сообщение клиенту, следуя условленному коду: “Понедельник, восемь вечера?” Плюс день, плюс два часа. У заказчика будет алиби на десять вечера во вторник.

За неделю до назначенного срока Блейк отправил к Кену курьера с пиццей. Разносчик позвонил в дверь, Кен, ничего не спрашивая, открыл, стал что-то изумленно с ним обсуждать, и тот ретировался с коробкой в руках. Блейк узнал все, что хотел.

В следующий вторник он уже сам явился к Кену с пиццей, быстрым взглядом обвел безлюдную улицу и, стоя на лестничной площадке, надел черные нескользящие бахилы, подтянул перчатки, подождал немного и позвонил в дверь в тот самый момент, когда Кен вышел из душа. Кен в халате открыл ему, вздохнул, увидев коробку с пиццей у него в руках. Но он не успел ничего возразить, пустая коробка упала на пол, и Блейк разом вдавил ему в грудь оба электрошокера, не отнимая их, когда Кен, отброшенный зарядом, валился на колени, и держал их так еще секунд десять, пока тот окончательно не замер. Производитель гарантирует восемь миллионов вольт, Блейк испытал один шокер на себе и чуть не потерял сознание. Он оттащил Кена, стонущего и пускающего пену, в ванную, снова для полноты картины шибанул в него током и изо всех сил – он отработал это движение на кокосовых орехах раз десять подряд – обхватил руками голову несчастного, приподнял его вверх за виски и что есть мочи швырнул о бортик ванной, череп раскололся, от удара отломился кафельный ромбик. Кровь сразу залила все вокруг, алая и вязкая, как лак для ногтей, источая приятный запах теплой ржавчины, Кен так и валялся с открытым ртом, вид у него был ужасно глупый, выпученные глаза уставились в потолок. Блейк распахнул его халат – следов от электрошока не осталось. Он аккуратно уложил тело, исходя из гипотетической траектории смертельного падения по законам гравитации.

И вот тут, когда он встал, любуясь своей работой, его охватило неизбывное желание поссать. Кто бы мог подумать. Вообще-то в фильмах убийцы не писают. Ему уже совсем невтерпеж, может, воспользоваться унитазом, ну а что, потом он все тщательно за собой вымоет. Но если вдруг полицейские проявят элементарную сообразительность или, на худой конец, методичность и будут строго следовать инструкции, они обнаружат его ДНК. Никуда не денешься. Во всяком случае, Блейку так кажется. Так что, невзирая на мольбы мочевого пузыря, он решил неукоснительно следовать изначальному плану, хоть и кривился от мучительных позывов. Он взял кусок мыла, прижал его к пятке Кена, провел мыльную черту на полу и бросил мыло по линии предполагаемого скольжения: оно отскочило и приземлилось за унитазом. Отлично. Следователь страшно обрадуется такой находке и будет счастлив, что разгадал загадку. Блейк до отказа повернул горячий кран, направил гибкий душ на лицо и туловище покойника и, старясь уклониться от обжигающих брызг, вышел из ванной.

Метнувшись к окну, он задернул шторы и в последний раз оглядел комнату. Никто не догадается, что тело оттащили на несколько метров, да и розоватая вода уже затопляет пол. Компьютер включен, на экране пестрят картинки английских газонов и цветочных клумб. А Кен-то был заядлым садоводом. На улице Блейк снял перчатки и неторопливо двинулся к своему скутеру, припаркованному в двухстах метрах от подъезда. Проехав километр, он остановился, чтобы уже наконец отлить. Черт, забыл снять бахилы.

Два дня спустя неравнодушный коллега Кена позвонит в полицию, и вскоре выяснится, что Самюэль Тадлер погиб в результате несчастного случая. В тот же день Блейк получит остаток суммы.

Но это все в прошлом. С тех пор Блейк ведет двойную жизнь. В первой он невидимка, обладатель двух десятков имен и стольких же фамилий, на каждую из которых у него имеется отдельный паспорт, часто даже подлинный биометрический, и соответствующее гражданство, вообще это все гораздо проще, чем кажется. В другой жизни он носит имя Джо и управляет на довольно большом расстоянии премилой парижской компанией по доставке на дом готовых вегетарианских блюд, с филиалами в Бордо, Лионе, а теперь еще в Берлине и Нью-Йорке. Флора, его сотрудница и по совместительству жена, и двое их детей жалуются, что он слишком часто уезжает, а иногда и слишком надолго. Что есть, то есть.

* * *

21 марта 2021 года.

Квог, штат Нью-Йорк

Двадцать первого марта Блейк работал на выезде. Он бежал под моросящим дождиком по мокрому песку. Длинные светлые волосы, бандана, солнечные очки, желто-синий спортивный костюм, короче, неприметная пестрота спортсмена. Он прилетел в Нью-Йорк десять дней назад по австралийскому паспорту. Его трансатлантический перелет прошел ужасно, он успел попрощаться с жизнью, полагая, что небеса взывают к отмщению за все его подвиги. В бездонной воздушной яме блондинистый парик чуть не слетел у него с головы. И вот уже девятый день он совершает трехкилометровую пробежку по пляжу под свинцовым небом Квога, вдоль вилл за десять миллионов баксов, не меньше. Обустроили дюны, назвали недолго думая улицу Дюн-роуд, засадили ее соснами и тростником, заслонив соседние дома, чтобы у любого жителя возникало тут чувство, что океан дан ему в единоличное пользование. Блейк бежал мелкой трусцой, не спеша, и внезапно остановился, как останавливался каждый день в одно и то же время, пробегая мимо чудесной виллы, обшитой широкими хвойными досками, с плоской кровлей, большими окнами и террасой, спускающейся ступеньками прямо к воде. Он делал вид, что запыхался, сгибался пополам, словно у него закололо в боку, как бы невзначай поднимал голову и радостно махал издалека упитанному мужичку лет пятидесяти, который, облокотившись на парапет, пил кофе под навесом в компании высокого, коротко стриженного брюнета, явно помоложе. Брюнет с вечно озабоченным видом держался в сторонке, у дощатой стены, устремив взгляд на песчаную отмель. С левого бока невидимая кобура оттопыривала пиджак. Значит, правша. Сегодня, второй раз за неделю, Блейк с приветливой улыбкой пошел к ним по грунтовой дорожке, между зарослями дрока и низкой травой.

Точно рассчитанным движением он потянулся, зевнул, вынул из рюкзака махровое полотенце, аккуратно промокнул лицо, следом вытащил фляжку, сделал большой глоток холодного чая. Подождал, пока тип постарше обратится к нему.

– Привет, Дэн. Как дела?

– Хай, Фрэнк, – откликнулся Дэн-Блейк. Он по-прежнему демонстративно задыхался и морщился от боли в боку.

– Та еще погодка для пробежки, – сказал Фрэнк, который с тех пор, как они познакомились неделю назад, успел отрастить усы и седую бородку.

– Да и денек еще тот, – поддакнул Блейк, останавливаясь в пяти метрах от них.

– Я утром думал о вас, наблюдая за курсом акций Oracle.

– И не говорите. Знаете, что я могу предсказать курс на несколько дней вперед?

– Да ладно?

Блейк аккуратно сложил полотенце, убрал его в рюкзак, потом, не торопясь, засунул следом фляжку и рывком выдернул оттуда пистолет. В ту же секунду он трижды выстрелил в брюнета, его отбросило назад, на скамейку, затем трижды – в ошарашенного Фрэнка, тот едва вздрогнул, рухнул на колени и привалился к балюстраде. И тому и другому досталось по две пули в грудь и по одной прямо в лоб. Шесть выстрелов в секунду из P226 с глушителем, хотя грохот волн и так бы их перекрыл. Очередной заказ выполнен без сучка без задоринки. Сто тысяч долларов как нечего делать.

Блейк сунул “Зиг Зауэр” в рюкзак, подобрал в песке шесть гильз, вздохнул, взглянув на поверженного телохранителя. Ну да, очередная фирма нанимает охранников с парковки, обучает их за два месяца и выкидывает несчастных дилетантов в реальный мир. Если бы этот козел добросовестно выполнял свои обязанности, он бы передал своим боссам имя Дэна, его фото, сделанное издалека, название компании Oracle, мимолетно упомянутой Блейком, и те бы успокоили его, убедившись, что некий Дэн Митчелл, длинноволосый блондин, подозрительно похожий на Блейка, действительно является замдиректора по логистике Oracle в Нью-Джерси, зря, что ли, Блейк пересмотрел десятки органиграмм, чтобы среди тысяч лиц найти себе удобоваримого двойника.

И Блейк побежал дальше. Дождь уже лил вовсю, размывая его следы. Арендованную “тойоту” он припарковал в двухстах метрах от дома, ее номерные знаки были сняты с точно такой же машины, которую он заприметил на прошлой неделе на улицах Бруклина. Через пять часов Блейк полетит в Лондон и оттуда “Евростаром” уедет в Париж, уже под другим именем. Хорошо бы на обратном пути его трясло поменьше, чем во время перелета Париж – Нью-Йорк десять дней назад.

Блейк стал профессионалом, и ему больше не хочется писать при исполнении.

* * *

Воскресенье, 27 июня 2021 года, 11.43.

Париж, Латинский квартал

Если спросить Блейка, он скажет, что лучший кофе в квартале Сен-Жермен пьют в баре на углу улицы Сены. Под хорошим кофе Блейк понимает по-настоящему хороший кофе, то есть чудо, рожденное в результате удачного сотворчества превосходного свежеобжаренного зерна тончайшего помола, в данном случае из Никарагуа, и отфильтрованной смягченной воды в кофемашине – они завели себе Cimbali и чистят ее ежедневно.

С тех пор как Блейк открыл свой первый вегетарианский ресторан на улице Бюси, недалеко от Одеона, он стал тут завсегдатаем. Если уж и предаваться унынию, то лучше сидя на террасе парижского кафе. В квартале все его знают под именем Джо, уменьшительным от Джонатана, Джозефа или Джошуа. Даже для сотрудников он – Джо, его фамилия нигде не упоминается, за исключением разве что списка акционеров холдинга, куда входит его компания. Блейк всегда был помешан на секретности, или, скажем так, дискретности, и каждый божий день он убеждается, что не зря.

Но в этой жизни Блейк ослаблял бдительность. Он ходил за покупками, забирал детей из школы, и с тех пор как во все четыре ресторана они наняли управляющих, даже выбирался иногда с Флорой в театр или в кино. Обычное житье-бытье, где, конечно, тоже никто не застрахован от увечий, но только потому, что, провожая Матильду в пони-клуб, по рассеянности стукнешься лбом о дверь стойла.

Обе его личности четко разграничены. Джо и Флора выплачивают кредит на чудную квартирку возле Люксембургского сада, а Блейк двенадцать лет назад купил за наличные в красивом здании на улице Лафайет, у Северного вокзала, гарсоньерку с бронированными дверями и окнами, надежную как сейф. Официальный квартиросъемщик исправно платит арендную плату, но его имя раз в год меняется, что не составляет никакого труда, учитывая, что такового нет в природе. Береженого бог бережет.

Итак, Блейк пил кофе без сахара и треволнений и читал книгу, рекомендованную Флорой; он не сказал жене, что узнал автора в самолете, когда в марте летел из Парижа в Нью-Йорк. Уже полдень, Флора отвезла Квентина и Матильду к своим родителям. Обедом он пренебрег, потому что сегодня утром назначил встречу на три часа по поводу полученного накануне заказа. Задача явно несложная, оплата хорошая, клиент, судя по всему, торопится. Надо будет просто забежать переодеться на улицу Лафайет, все по схеме. Неподалеку, метрах в тридцати от его столика, какой-то человек в капюшоне наблюдает за ним с непроницаемым лицом.

Виктор Месель

Виктор Месель не лишен обаяния. Его худое в юности лицо с годами округлилось, густые волосы, римский нос и смуглая кожа делают его слегка похожим на Кафку, но Кафку-здоровяка, которому удалось разменять пятый десяток. Он крупный, высокий и все еще стройный, хотя от сидячего образа жизни, присущего людям его профессии, слегка располнел.

Дело в том, что Виктор – писатель. Увы, несмотря на то, что критика тепло приняла его романы “Горы сами к нам придут” и “Неудавшиеся провалы”, а также на одну очень парижскую премию – впрочем, красная рекламная манжетка с ее названием, украсившая книгу, не гарантирует массового наплыва читателей, – продажи так никогда и не превысили нескольких тысяч экземпляров. Подумаешь, трагедия. Виктор убедил себя, что отрезвление – это отнюдь не провал.

В сорок три года, пятнадцать из которых он пишет книги, литературный мирок видится ему шутовским поездом, где безбилетники шумно рассаживаются в первом классе при попустительстве бездарных контролеров, а на перроне остаются скромные гении – исчезающий вид, к коему Месель не смеет себя причислить. При этом он не озлобился; просто теперь ему на все наплевать, на книжных ярмарках он покорно высиживает положенное время на стенде своего издательства, подписывая по одной книге в час; когда у его товарища по несчастью, сидящего рядом, возникают паузы, они мило беседуют. Месель, хоть и кажется часто отсутствующим и отстраненным, имеет репутацию остроумца, несмотря ни на что. Впрочем, по-видимому, всякий уважающий себя остроумец является им “несмотря ни на что”.

Месель живет на переводы. С английского, русского и польского, на котором в детстве с ним говорила бабушка. Он перевел Владимира Одоевского и Николая Лескова – писателей позапрошлого века, но их теперь почти не читают. Иногда он пробавляется совсем уж ерундой, например, по заказу одного фестиваля он переложил “В ожидании Годо” на клингонский – язык жестоких инопланетян из “Звездного пути”. Чтобы произвести хорошее впечатление на своего банкира, Виктор переводит англоязычные бестселлеры, развлекательное чтиво, придающее литературе статус окультуренной макулатуры. Профессия переводчика открыла ему двери авторитетных, а то и влиятельных издательств, однако его собственные сочинения остались за бортом.

Месель всегда носит в кармане джинсов талисман – ярко-красный кирпичик “Лего”, самый классический, восьмиточечный. Он вынул его когда-то из крепостной стены замка, который они с отцом возводили в детской. Потом на стройке у отца произошел несчастный случай, и их незавершенный шедевр так и остался стоять возле кровати Виктора. Мальчиком он часто молча смотрел на зубчатые стены, подъемный мост, маленьких человечков и донжон. Продолжать строительство одному, да и разобрать то, что есть, означало бы смириться со смертью. Однажды он вытащил из стены кирпичик, сунул его в карман и демонтировал крепость. Это было тридцать четыре года назад. Дважды Виктор терял кирпичик и дважды брал другой, точно такой же. Сначала он очень переживал, потом уже не заморачивался. Когда в прошлом году умерла мама, он положил кирпичик ей в гроб и немедленно заменил его. Нет, красный кубик не олицетворяет отца, это память памяти, штандарт семейных уз и сыновней верности.

У Меселя нет детей. Что касается личной жизни, то он с завидным энтузиазмом наступает на одни и те же грабли. Он не умеет проявлять свои чувства, и в них никто не верит, ему не с кем пройти рука об руку по жизни – такую женщину он, увы, не встретил. Либо он сам упорно выбирает себе спутниц, с которыми ему это не грозит.

Ну не совсем. С той женщиной он познакомился четыре года назад в Арле, во время коллоквиума литературных переводчиков: на семинаре, где он объяснял, как переводить юмор в романах Гончарова, она сидела в первом ряду. Он изо всех сил старался смотреть не только на нее. Его задержал потом один издатель: “Может, переведете для нас русскую феминистку Любовь Гуревич? Что скажете? Отличная идея, да?” – и Виктору не удалось сбежать. Но через два часа, в терпеливой очереди за десертом, она, улыбаясь, встала прямо за ним. Кстати, о любви – сердце сразу ее чует и возвещает о ней. Конечно, никто не станет признаваться девушке в своих чувствах вот так, с бухты-барахты. Ведь не поймет. Поэтому, не допуская мысли, что коготок увяз, мы заводим с ней беседу.

И уже доедая свой шоколадный фондан, Виктор повернулся и обратился к ней. Он спросил, запинаясь от смущения, как перевести crème anglaise[5] на английский, учитывая, что french cream – это крем Шантильи[6]. Да, увы, ничего лучше он не придумал. Она вежливо рассмеялась, ответила: “Ascot cream”, – ее хриплый голос показался ему феерически прекрасным – и вернулась за столик к подругам. Он не сразу сообразил, что Аскот тоже ипподром, как и Шантильи, только английский.

Они то и дело переглядывались – понимающе, хотелось бы ему думать, – и он демонстративно направился в бар, надеясь, что она к нему присоединится, но она была слишком увлечена разговором. Чувствуя себя безмозглым юнцом, Месель побрел в отель. Среди фотографий докладчиков он ее не нашел, при этом ничуть не сомневался, что еще пересечется с ней, и в первой половине дня под разными предлогами ходил на все мастерские подряд. Напрасно. На заключительную вечеринку она тоже не явилась. Как в воду канула. Завтракая в отеле перед самым отъездом, он описал ее приятелю из дирекции, но “маленькая”, “очаровательная” и “брюнетка” – та еще зарисовка.

На эти переводческие коллоквиумы Виктор ездил еще два года подряд, и, что уж греха таить – только чтобы повстречаться с ней. С тех пор – а это грубейшее нарушение профессиональных законов – он стал вплетать в свои переводы коротенькие пассажи с упоминанием ипподрома в Аскоте или заварного крема. Начал он свою преступную деятельность как раз со сборника статей Гуревич, и в первый же текст – “Почему нужно дать женщинам все права и свободу” – он вписал фразу “Свобода – не заварной крем на шоколадном торте, а неотъемлемое право”. Очень даже ненавязчиво, а вдруг? Ведь она же заинтересовалась Гончаровым. Но увы. Если она и прочла книгу, то наверняка не заметила намека, как, впрочем, и издатель, да и остальные читатели тоже. Виктор прозевал свою жизнь, и тут было от чего прийти в отчаяние.

* * *

В начале года некая франко-американская организация, финансируемая культурным отделом посольства Франции, присудила ему премию за перевод одного из триллеров, которыми он зарабатывал себе на жизнь. В начале марта Виктор отправился на вручение в США, и его самолет попал в чудовищную турбулентность. Грозовые вихри кидали самолет из стороны в сторону, и казалось, эта болтанка никогда не кончится. Командир корабля говорил какие-то утешительные слова, но никто из пассажиров не сомневался, а Месель и подавно, что они рухнут в море и разобьются, врезавшись в стену воды. Несколько долгих минут он сопротивлялся, вцепившись в подлокотники, напрягал мышцы, чтобы не мучиться при каждом толчке. Пытался не смотреть в иллюминатор, из которого открывался вид на ночь и град. И вот впереди, в нескольких рядах от себя, неподалеку от спящего без задних ног блондина в капюшоне, он увидел ее. Заметь он эту женщину еще на посадке, он не сводил бы с нее глаз. И не то чтобы они прямо одно лицо, но она вдруг отчетливо напомнила ему исчезнувшую арлезианку. Судя по ее хрупкости, тонким чертам лица, гладкой коже и грациозному телу, это была еще совсем юная девушка, но, разглядев крошечные морщинки вокруг глаз, он понял, что ей скорее уже под тридцать. Очки в черепаховой оправе оставили на коже эфемерные мушиные крылышки. Иногда она улыбалась своему соседу, мужчине постарше, возможно, это ее отец, их, похоже, забавляли скачки самолета, разве что они специально разыгрывали непринужденность, потому что так спокойнее.

Но тут самолет ухнул в очередную воздушную яму, и у Виктора внутри что-то вдруг сломалось, он закрыл глаза и отдался на волю тряске, даже не пытаясь удержать равновесие. Он ощущал себя подопытной мышью – в состоянии сильного стресса они прекращают борьбу и смиряются со смертью.

Наконец, после невыносимо долгой паузы, самолет вылетел из грозы. Но Месель так и сидел в прострации, скованный чудовищным чувством нереальности происходящего. Вокруг него постепенно возобновлялась жизнь, люди смеялись, плакали, но он созерцал эту суету как сквозь запотевшее стекло. Командир корабля запретил отстегивать ремни до приземления, впрочем, Месель, совершенно выдохшийся, все равно не смог бы подняться. Как только двери самолета открылись, пассажиры ринулись прочь, им не терпелось оказаться снаружи, и салон быстро опустел, но Месель, оцепенев, словно врос в свое кресло у иллюминатора. Стюардесса похлопала его по плечу, он нехотя встал. И снова стал думать о молодой женщине, еще настойчивее, чем раньше. Ему почудилось, что ей одной будет под силу вырвать его из бездны небытия, он поискал ее глазами, но ее нигде не было видно, и в очереди на паспортный контроль ее тоже не оказалось.

В аэропорту его ждал заведующий отделом книги посольства.

– Вы точно в порядке, месье Месель? – участливо спросил он онемевшего, растерянного переводчика.

– Да. Мы чуть не погибли, мне кажется. Но я нормально.

Сотрудник посольства встревожился, услышав его тусклый голос. До самого отеля они не обменялись больше ни единым словом. Назавтра, заехав за Меселем ближе к вечеру, он понял, что тот весь день проторчал в номере и ничего не ел. Он чуть ли не насильно заставил его встать под душ и одеться. Прием был организован в книжном магазине “Альбертина” на Пятой авеню, напротив Центрального парка. В нужный момент, повинуясь настойчивому знаку атташе по культуре, Месель вытащил из кармана торжественную речь, написанную еще в Париже, и отрешенным тоном сообщил, что задача переводчика заключается в том, чтобы “путем перевоплощения высвободить чистый язык из тисков произведения”, с вялой напыщенностью выложил все хорошее, что не думает об американской писательнице, высокой, небрежно накрашенной блондинке, которая стояла, улыбаясь, рядом с ним, и внезапно умолк. Ощущая неловкость ситуации, писательница забрала у него микрофон, горячо его поблагодарила и обнадежила собравшихся, пообещав, что им предстоит встреча с очередными двумя томами ее фантастической саги. Затем наступило время коктейля; Месель побрел туда с отсутствующим видом.

“Черт, учитывая, во что нам обошлась эта тусовка, мог бы и врубиться”, – проворчал себе под нос атташе по культуре. Заведующий отделом книги лениво попытался защитить Меселя, все равно он завтра утром улетит обратно.

Вернувшись в Париж, Месель сел писать, словно под диктовку, и неподконтрольный ему автоматизм этого процесса вверг его в бездны ужаса. Книгу он назовет “Аномалия”, и она станет седьмым его произведением.

За всю свою жизнь я не совершил ни единого поступка. Я знаю, что меня, напротив, изначально сформировали именно поступки, и ни одно свое движение я не контролировал. Мое тело довольствовалось тем, что оживало между строчками, не мною начертанными. Какая все же наглость мнить себя хозяевами вселенной, притом что мы всего-навсего идем по пути наименьшего сопротивления. Предел пределов. Ни один полет никогда не развернет наше небо.

За несколько недель Месель-графоман заполнил страниц сто в том же духе, лавируя между лирикой и метафизикой:

Устрица, выстрадавшая жемчужину, знает, что сознание – это только боль, в сущности, оно всего лишь наслаждение от боли. […] Свежесть подушки всякий раз отсылает меня к бесполезной температуре моей крови. И если я дрожу от холода, то потому, что, кутаясь в теплый мех своего одиночества, я не в состоянии согреть весь мир.

Он уже несколько дней не выходил из дому. В последнем абзаце, обращенном к издательству, он говорит о том, до какой степени этот опыт дереализации, по сути, невыносим:

Я никогда не понимал ни как изменился бы мир, если бы меня не существовало, ни к каким берегам я бы его переместил, если бы мое существование было более насыщенным, мне невдомек, каким образом мое исчезновение исказило бы его движение. Вот я иду по дороге, чьи отсутствующие камни ведут меня в никуда. Я становлюсь точкой, в которой жизнь и смерть так близки, что сливаются воедино, и маска живого угасает на лице покойника. Сегодня утром, в ясную погоду, мне открывается вид на самого себя, и я такой же, как все. Я не прекращаю свое существование, но даю жизнь бессмертию. И наконец, я напрасно пишу финальную фразу, ибо она не ставит своей целью оттянуть этот момент.

Написав эти слова и отправив файл издательнице, Виктор Месель в приступе сильнейшей тревоги, суть которой ему никак не удавалось определить, шагнул с балкона и упал. Или выбросился. Он не оставил прощальной записки, но весь его текст – прелюдия к роковому прыжку.

Я не прекращаю свое существование, но даю жизнь бессмертию.

Это произошло двадцать второго апреля 2021 года, в полдень.

Люси

Понедельник, 28 июня 2021 года.

Париж, Менильмонтан

В предрассветных сумерках человек с угловатым лицом бесшумно толкает дверь спальни, его усталые глаза пристально смотрят на кровать, очертания которой еле угадываются в полумраке, – там спит женщина. Монтажный кадр длится три секунды, но Люси Богарт он не нравится. Слишком яркий, слишком рассеянный, слишком статичный. Наверное, оператор спал на ходу. Она отмечает, что при цветоустановке надо будет поиграть с гаммой, контрастом и немножко размыть картину на заднем плане, уж больно четко она выделяется. Люси слегка изменяет крупность, приближает лицо Венсана Касселя и сокращает длительность плана, чтобы придать ему динамику. На это у нее уходит ровно одна минута. Вот и все. Так гораздо лучше. Благодаря такому вниманию к деталям и кинематографическому чутью, Люси стала любимым монтажером многих режиссеров.

Сейчас еще совсем рано, пять утра, Луи спит. Через два часа она разбудит его, to wake, woke, woken, приготовит ему завтрак, to eat, ate, eaten, и да, повторит с ним неправильные английские глаголы по программе седьмого класса. Но пока ей надо срочно перемонтировать эту павильонную сцену нового фильма Майвенн, они собирались вместе посмотреть ее до полудня. Затылок ноет, в глазах резь, пора вставать. В большом зеркале над камином отражается невысокая худенькая женщина с юным воздушным силуэтом, у нее бледная кожа, точеные черты лица и короткие каштановые волосы. Большие очки в черепаховой оправе, нацепленные на тонкий греческий нос, придают ей вид студентки. Люси подходит к окну гостиной. Когда ее захлестывает ощущение пустоты, она прижимается лбом к холодному стеклу. Менильмонтан спит, но город засасывает ее. Вот бы покинуть свое тело и слиться со всем тем, что там, снаружи.

Приглушенно звякнул мейл. Увидев имя Андре, она вздохнула. Она злится, но не столько потому, что он ее достал, сколько потому, что он понимает, что хватит ее доставать, но удержаться не в состоянии. Как можно быть таким умницей и вместе с тем слабаком? Впрочем, любовь еще никогда не мешала сердцу попирать разум.

Она познакомилась с Андре три года назад, на вечеринке у приятелей-киношников. Она приехала поздно, и какой-то мужчина, собравшийся было уходить, решил задержаться. Все над ним потешались. Ну конечно, пришла красотка Люси, и наш Андре забыл, что спешит домой… Значит, это он, архитектор Андре Ванье из “Ванье & Эдельман”, она слышала о нем. Высокий, худой, на вид лет пятьдесят, но вполне вероятно, что он старше. У него длинные кисти рук, глаза грустные и веселые одновременно, и в них еще не померкла молодость. Люси сразу почувствовала, что стоило ей заговорить, как она пленила его, и ей понравилось, что он ее пленник.

Вскоре они снова встретились. Он ухаживал за ней очень сдержанно, но не потому, поняла она, что боялся показаться смешным, просто не хотел ее смущать. Поначалу она его отвергла, очень деликатно. Тем не менее они постоянно виделись, и всякий раз он был предупредителен, остроумен, внимателен. Она догадывалась, что он стесняется своей холостяцкой жизни и старается обойти эту тему, и подозревала, что любовниц у него хоть отбавляй, а магии ни на грош.

Однажды, весенним вечером, он пригласил ее к себе на ужин. Она удивилась, какие разношерстные у него друзья: весьма концептуальная художница, английский хирург проездом, журналистка из “Монд”, библиотекарь, налегавший на выпивку, и даже некий Арман Мелуа, человек изысканный и утонченный, который – узнала она за ужином – руководит французской контрразведкой. Так Люси попала в его большую квартиру в османовском доме, очень просто обставленную, в основном деревянной и индустриального стиля мебелью, заваленную книгами, романами и не имеющую ничего общего со строгими холодными интерьерами, которые принято ожидать у архитекторов. Взяв с полки яркую гипсовую фигурку Микки-Мауса, она изумленно повертела ее во все стороны. Андре подошел к ней:

– Жуткое уродство, правда?

Люси улыбнулась.

– Купил его, чтобы хоть что-то у меня дома резало глаз. К уродству привыкнуть нельзя. Это жизнь. Уродская, но жизнь.

Весь вечер Люси словно магнитом притягивал этот ужасный Микки-Маус. И вдруг, ни с того ни с сего, диснеевский мыш заговорил с ней, уверяя, что с этим человеком она может быть счастлива.

Она познакомила его с Луи. Андре не пришлось притворяться, ему на самом деле сразу понравился живой веселый мальчик, почти подросток, и он даже не пытался приручить его. При этом он прекрасно сознавал, что в борьбе за сердце Люси враги ему не нужны.

Как-то раз, прощаясь с Андре после обеда, Люси сделала шаг в сторону, чтобы перейти улицу, но он резко дернул ее за руку. Мимо пронесся грузовик. У нее заболело плечо, но она действительно чуть не погибла. Андре смертельно побледнел. Они застыли на месте, городские звуки вдруг резко усилились. Он часто дышал, она тоже, и, выдохнув, он прижал ее к себе:

– Я сделал тебе больно, извини, я испугался, подумал, что… я так тебя люблю.

Он отшатнулся, в ужасе от вырвавшегося признания, пробормотал сбивчивые извинения и ушел. Она посмотрела ему вслед и впервые заметила, что он ходит быстро, с прямой спиной, что он еще очень молод. Она никак не могла прийти в себя и позвонила ему только спустя две недели, а когда они увиделись, он ни словом не обмолвился о происшедшем.

Но он ведь произнес эти слова. Я тебя люблю. Люси испугалась. Ей еще не пришло время их услышать. Она прежде любила одного человека, он слишком часто и не к месту употреблял этот лживый глагол, унижал ее, издевался, исчезал, возвращался и исчезал снова. Ей хотелось сказать Андре, что она устала от всех этих мужиков, которые липнут к ней из-за нежной кожи, стройных ног и бледных губ, всего того, что они именуют красотой, то есть обещанием счастья, и ничего другого в ней не замечают. Устала от тех, кто охотится на нее, кто мечтает повесить ее на стенку очередным трофеем. Она заслуживает большего, нежели импульсивная похоть, ей надоело играть в эти игры. Ей хотелось сказать ему, что поэтому она мало-помалу и подпустила его к себе, и вот теперь она с ним. Потому что он ее не торопит, потому что она угадывает в нем мягкость и еще потому, что он уважительно к ней относится. Зачем же держать его в статусе старого безмолвного воздыхателя, надо порвать с ним немедля либо уже отдаться ему полностью, уступить. Но пока она просто устыдилась, что ведет себя жестко, порой и жестоко, сопротивляясь растущему влечению к нему.

Прошла еще одна зима, и вот месяца четыре с чем-то назад, после ужина в Kim, корейском ресторанчике в Маре, где они уже стали завсегдатаями, он сказал:

– Знаешь, Люси, ты мне очень дорога, и я прекрасно понимаю, что стоит между нами, что против нас. Но если ты когда-нибудь захочешь выбрать меня спутником жизни, надолго ли – твое дело, – тебе самой придется сделать первый шаг…

У взгляда, который он на нее бросил, не было возраста, – она растерялась, она улыбнулась, и, как ни убеждала себя, что следует еще повременить, ей стало страшно, что он устанет от напрасного ожидания. В конце концов она решилась поймать за рыжий локон шалуна Кайроса, древнегреческого бога счастливого мгновения.

Она потянулась к Андре и, сев рядом на скамейку, нежно поцеловала. Самая романтическая комедия в английском духе никогда не взошла бы на такую бесподобную первую сцену. Впрочем, Люси ни о чем не пожалела.

С этой, в общем-то, волшебной минуты они с Андре больше не расставались.

Две недели спустя, в начале марта, Андре собрался в Нью-Йорк строить “Сильвер Ринг”, она заканчивала монтаж последнего фильма фон Тротта, и до Майвенн, то есть на месяц с лишним, у нее ничего не было запланировано. Он предложил ей полететь туда вместе: у них будет полно времени, они засвидетельствуют свое почтение уткам в Центральном парке, навестят Клее в Гуггенхайме и даже посмотрят бродвейский мюзикл. Она согласилась без колебаний, при условии что он сводит ее к себе на стройку. Таким образом, она на свой манер давала ему понять, что хочет “вписаться в его жизнь”. Вернувшись домой, она с удовольствием заранее собрала вещи. Какие книжки взять, а вот, Кутзее, да, и еще томик Ромена Гари в “Плеяде”, ничего, не так уж много он весит, и это черное платье, точно, оно мне так идет, а юбка уж больно коротка, но я надену колготки, в марте там ужасно холодно, и она обрадовалась обретенной наконец беззаботности. Луи согласился побыть это время у бабушки.

В полете их ужасно трясло, ей стало даже жутко. Самолет, казалось, вот-вот расколется пополам, она совсем собой не владела от страха, но Андре постоянно разговаривал с ней, улыбался. Она полюбила Нью-Йорк, который знала гораздо хуже, чем он. Они собирались провести там неделю, а остались на две. У дорогущего парикмахера в Ист-Виллидж она остригла свои длинные каштановые волосы совсем коротко. “Знаешь, раньше я бы точно не рискнула. Я начинаю новую жизнь”. Это, конечно, самый отстойный штамп, но она была благодарна Андре за то, что он не поддел ее. Она чувствовала, как умиротворяюще он на нее действует, как сильно они могут, да-да, любить друг друга.

А потом они вернулись в Париж, и все постепенно стало разваливаться. Мало-помалу экзальтация Андре, который то и дело норовил прижать ее к себе, бесконечно, по поводу и без оного, лез с поцелуями, жаждал “во что бы то ни стало представить ее своим друзьям”, словно добычу, захваченную в победоносной битве, отпугнула ее. Почему кошка, поймав мышь, так торопится лишить ее жизни? Она не была готова к подобному нахрапу; ну зачем он так стремительно вторгается на ее территорию, лучше было бы не торопясь, спокойно притереться друг к другу. Жадность его рук отталкивала ее, гнетущая мужская похоть душила в зародыше ее собственное желание. Андре никак не хотел этого понять, и его ранимость, хотя он умело скрывал ее, становилась очевидной, ну нет, теперь, что ли, утешать его, вот еще, неохота, она не нанималась удовлетворять его тираническое вожделение, она не нанималась потакать его уязвленному нарциссизму, даже если это у него возрастное, не обязана выносить этот заискивающий взгляд щенка в собачьем приюте – забери меня, забери меня. Почему он упорно не замечает, что она чувствует себя в ловушке, оказываясь в его объятиях, в его постели? И во имя чего она должна угрызаться, что отказывает ему, она терпеть не может, когда на нее давят.

А потом, в начале июня, был последний ужин, тот самый ужин, во время которого Андре сделал попытку вернуть ее, хотя все уже пошло прахом, он настоял, чтобы они снова отправились в Kim, как будто тамошние старомодные интерьеры, полу-дзен полу“ Гангнам Стайл”, могли оказать на нее какое-то магическое действие, и он говорил, говорил безостановочно, и стыла стоящая перед ним beosut cream pasta, он слушал исключительно самого себя, изливал душу, не зная удержу, и каждая следующая красивенькая фразочка в этом словесном поносе делала его прощальную речь еще противнее. Она смотрела на него, он взял ее за руку, она покорно не отняла ее, хорошо бы оказаться подальше отсюда, сердце ее покрылось коркой льда, она беззлобно улыбнулась этому очаровательному господину, снова разом постаревшему, неужели он не соображает, что она уже ушла от него? Может быть, ей не хватило энергии, или просто любви… Боже, как она ненавидит это слово. Но Андре, несмотря ни на что, все-таки сыграл роль бальзама, пока не зарубцевались ее раны, своего рода целебной мази, которая теперь, когда она излечилась, оказалась невыносимо пахучей и прогорклой… Но нет, она неправа, не следует видеть красоту начала в горьком свете конца. Не она им пренебрегла, это он и только он не сумел быть на высоте их общих надежд.

Она настояла, чтобы они заплатили за ужин пополам, все способы хороши, чтобы намекнуть ему, что отныне они – это “он и она”, а никакие не “мы”. Тогда он протянул ей маленькую книжку: “Аномалию” Виктøра Меселя. Где-то она слышала это имя.

– Прочти, тебе понравится…

Она открыла книгу наугад, на фразе “Надежда заставляет нас томиться перед дверью счастья. Когда надежды сбудутся, мы попадем в прихожую несчастья”. Боже, как образно, это не предвещает ничего хорошего. И чуть ниже: “Обольщать умеет каждый, разрыв – высокое искусство”. То есть она еще и художник. Высокое искусство – это прекрасно.

Она приняла подарок и ушла.

Это было три недели назад, задолго до отъезда Андре в Мумбаи, на строительство этой дурацкой башни Сояры или Суюры, он на все лады расхваливал ее за элегантность стиля, хотя Люси уже давно плевать, что он там строит.

На экране компьютера так и висит его вчерашний мейл, набранный жирным синим шрифтом.

Она наконец-то открыла его. В нем нет ни единой фразы, которая не показалась бы ей многословной, пустой, нелепой. Ничто не тронуло ее, впрочем, скорее всего, она просто уже ни на что не реагирует.

Мне хотелось бы пройти с тобой рука об руку как можно более длинный путь, самый длинный путь на свете.

Какая пошлятина!

Я так и не узнаю, понравился ли тебе в конце концов мой взгляд, обращенный на тебя, – влюбленный взгляд, исполненный желания.

Она закатила глаза. И на закуску жалкое самоуничижение:

Ответа я не жду.

А Люси и не думала отвечать.

Внезапно зажужжал телефон, номер не определился. Да как он смеет в понедельник так рано, еще же ночь, зная, что Луи спит в соседней комнате? Люси в ярости ответила, чтобы прекратить этот трезвон. Но услышала женский голос:

– Люси Богарт?

– Да, – произнесла Люси как можно тише.

– Комиссар Мопа. Национальная полиция.

– Но… Это какая-то ошибка.

– Вы родились 22 января 1989 года в Монтрёйе?

– Да.

– Хорошо. Мы поднимаемся к вам. Позвольте нам войти, будьте добры.

– С какой стати? Вы разбудите моего сына.

– Мы все вам объясним. У нас есть ордер на задержание, я прямо сейчас подсуну его вам под дверь. Откройте, пожалуйста.

Дэвид

29 мая 2021 года.

Нью-Йорк, Третья авеню

Фикус умирает от жажды. Бурые листья скукожились, некоторые ветки уже отсохли, просто статуя безысходности в пластиковом горшке – при условии, что растение вообще можно назвать статуей. Если его сейчас не полить, думает Дэвид, он погибнет. Логически рассуждая, где-нибудь на непрерывной шкале времени отыщется точка невозврата, момент непоправимого щелчка, после чего уже никто и ничто не спасет этот фикус. В четверг в 17.35 кто-нибудь его польет, и дерево выживет, но в тот же четверг в 17. 36, кто бы ни появился с бутылкой воды – увы, зайка, очень мило с твоей стороны, явись ты тридцать секунд назад, да кто б возражал, чем черт не шутит, а сейчас ты что себе думал, единственная клетка, которая могла бы снова запустить процесс, последняя доблестная эукариотка, добудилась бы соседок, прокричав им “А ну-ка, девушки, встряхнулись, ноги в руки, выше нос, реагируем на сигнал, не распускаем нюни”, так вот, самая распоследняя клеточка приказала долго жить, так что ты опоздал со своей паршивой бутылочкой, пока-пока. Ну да, в какой-то точке временной шкалы.

– Дэвид?

Мягкий мужской голос пробудил Дэвида от растительных и экзистенциальных грез. Он встал и заключил в объятия высокого человека лет пятидесяти, чуть старше его самого, но уже совсем седого и при этом очень на него похожего, что не удивительно, учитывая, что у них много общей ДНК.

– Привет, Пол.

– Как ты, Дэвид? Джоди не пришла?

– Она придет, как только сможет. У нее сейчас лекция в Гёте-Институте, мне не хотелось, чтобы она ее переносила.

– Ладно.

Дэвид идет за братом в его кабинет.

Французский ампирный письменный стол, дубовые книжные шкафы, хрустальные светильники ар-нуво, плотные шторы темно-красного бархата, из окна открывается потрясающий вид на Лексингтонавеню, и прямо напротив, на углу Третьей авеню, виднеется вход в их клуб пятничного сквоша. Эта комната хорошо замаскировала свое истинное предназначение. Это кабинет онколога, одного из лучших.

– Дэвид, хочешь кофе? Или чай?

– Кофе.

Пол засовывает капсулу в кофемашину, ставит под носик элегантную итальянскую чашку и умудряется еще несколько секунд не встречаться глазами с братом. Он догадывается, что Дэвид по тому, сколько раз он произнес сейчас его имя, уже все понял. В фильмах про войну, когда сержант говорит истекающему кровью солдату “Все будет хорошо, Джим, ты справишься, Джим”, ясно, что дело плохо. Благожелательная риторика, итальянский эспрессо с густой пенкой, попытки оттянуть разговор – все это не предвещает ничего хорошего.

– Держи.

Дэвид кивает, машинально берет чашку, но тут же ставит ее на стол.

– Давай. Я готов.

– Хорошо. Помнишь, Дэвид, вчера, во время эндосонографии мы сделали биопсию… Я получил результаты.

Пол отодвигает чашку, вынимает из конверта снимки, раскладывает их на столе перед братом.

– Этого я и опасался. Опухоль расположена на хвосте поджелудочной, прямо над тонкой кишкой, и она злокачественная. Раковая. Опухоль не только перекинулась на кровеносные сосуды и соседние лимфатические узлы, но и дала уже метастазы в печень и тонкую кишку. У тебя четвертая стадия.

– Четвертая стадия. В смысле?

– Рак слишком запущен, чтобы рассматривать возможность панкреатэктомии со спленэктомией, то есть удаления поджелудочной железы и селезенки.

Дэвид держит удар. У него учащается дыхание. Пол протягивает ему заранее наполненный стакан воды. Брат поднимает на него глаза. Это Пол заметил характерную нездоровую желтизну склер и потребовал, чтобы он прошел обследование. Дэвид делает глубокий вдох:

– Твои прогнозы?

– Поскольку оперировать поздно, мы проведем одновременно химию и облучение, чтобы уменьшить размер опухоли.

– Твои прогнозы, Пол? – повторяет Дэвид.

– Как тебе сказать… Это ужасная гадость.

– То есть? Мои шансы?

– Пятилетняя выживаемость составляет двадцать процентов, это по теории вероятностей. Но она ничего не значит, теория эта. Мы постараемся ее обскакать. Я записал тебя на прием к Солу, чтобы у тебя было второе мнение. Он лучше всех. Он примет тебя без очереди, хоть завтра, я уже отправил ему результаты анализов и МРТ.

– В этом нет необходимости. Я тебе верю. Мы сделаем, как ты говоришь. Когда начнем?

– Зависит от тебя. С этого момента ты в отпуске, на три месяца по крайней мере. Предупреди сейчас же свою контору. У тебя нормальная страховка?

– Думаю, да. У меня не было случая в этом убедиться. Но наверняка все в порядке.

Дэвид встал, прошелся по кабинету. Его трясет от злости, только злость ли это? Все его тело отказывается проявлять бесстрашие. Господи, какой смысл перебирать в уме события предшествующих недель, почему его так неодолимо тянет определить масштаб собственной слепоты? Сколько дней прожил он в беззаботности, в последнем счастье неведения, потратив их на ужины, анекдоты, походы с детьми в кино, на секс с Джоди, на сквош с Полом, а ведь, может, всего-то и надо было, что КТ сделать месяца три назад, поставить диагноз и таким образом спастись, кто знает. Интересно, думает Дэвид, видимо, что-то во мне обо всем догадалось и оно же не захотело ничего знать.

– Давно это у меня?

– Не знаю. Трудно сказать. Опухоли с равным успехом может быть год или два месяца. Никто тебе точнее не скажет. Все виды рака поджелудочной ведут себя по-разному.

– Зря мы ничего не предприняли пару месяцев назад. Уже после этого адского перелета Париж – Нью-Йорк, когда самолет попал под град, я еле ноги таскал, помнишь? И моча была очень темная. Но я не удосужился сдать анализы.

– Не знаю. Нам главное – сосредоточиться на том, что можно сделать прямо сейчас, а можно еще много чего.

– Появились какие-нибудь новые методы? Лекарства?

– Да, мы задействуем все, что есть, и, если захочешь, попробуем пока еще экспериментальные препараты, вполне революционные штуки, которых пока нет на рынке, положись на меня.

Пол, конечно, лжет, но все лучше, чем “мне очень жаль, Дэвид, ничего нового не придумали, это, повторяю, ужасная гадость, мы ничего не умеем, вообще ни хрена, никакого чудодейственного средства пока не нашли, мы даже не знаем, почему у разных пациентов один протокол лечения срабатывает лучше другого”.

– Это ведь довольно мучительный рак, да?

– Не беспокойся, мы сделаем все, чтобы уменьшить боли. Разумеется, от побочных эффектов никто не застрахован. Ничего не попишешь. Лучше так, чем никак…

Побочные. Как же! Да, братишка, тебя будет выворачивать наизнанку, ты будешь захлебываться блевотиной, у тебя выпадут волосы и брови, ты похудеешь на двадцать килограммов, и что в итоге? Все эти муки ради того, чтобы добиться отсрочки на два-три месяца, пятилетняя выживаемость составляет 20 %, да, 20 %, но не на твоей стадии, братишка, у тебя один шанс из десяти, да нет, и того меньше, черт, так нечестно, какая мерзость… Пол подтянул кресло поближе, сел рядом с Дэвидом, тот замер, застыл, сник. Пол дотронулся до его руки, но брат был уже далеко, он надеялся этим жестом погасить охватившую его леденящую панику, и еще ему захотелось вот так, одной рукой поглотить наступающую тьму и рассеять ее, ну да, что есть, то есть, с ума сойти, получается, что, несмотря на долгие годы практики и сотни потерянных пациентов, снова и снова проявляется магическое мышление, даже в недрах самого рационального рассудка, и тут же он внезапно вспомнил – почему именно сейчас? – как они хохотали на вечеринках в боулинге в Пеории, Дэвид бросал шары кое-как и все равно выбивал страйк, вот же гад, везунчик хренов, и запах пригоревшего розового зефира на плите у тети Люны, и сладкий земляничный аромат духов малютки-блонды Деборы Спенсер, которую они оба так сильно любили, а она в итоге переспала с этим придурком Тони Динозавром – почему, кстати, его так прозвали? – и речь Дэвида на первой свадьбе Пола, надо сказать, он полностью просрал свой брак с Фионой, уж просрал так просрал, так вот его дурацкую, смешную речь, великолепную речь, да, именно потому, что она была дурацкая и смешная, и рождение сына, его тоже назвали Дэвидом, и малыша Дэвида, спящего на руках дяди Дэвида, разрыдавшегося от избытка чувств в роддоме, – все это сгинет, канет в черном вихре рака, тут у Пола вдруг навернулись слезы и полились неудержимо, черт возьми, онколог – и рыдает, ни в какие ворота. Он отошел, взял бумажный носовой платок и шумно высморкался.

В кабинет проник луч солнца. Он, конечно, сейчас некстати, но пусть себе проникает, пусть поделится с Дэвидом своим золотистым светом, все же проблеск жизни, мимолетное чудо, когда в 17.21 это чертово солнце перекатывается на запад между двумя небоскребами на Третьей авеню, диво дивное длится ровно двенадцать минут, зимой и летом. В 17.33 его поминай как звали.

– Ладно, Дэвид. У меня сегодня нет пациентов. Дождемся Джоди, а пока что я объясню тебе план лечения.

Пол долго что-то объясняет, Дэвид слушает не перебивая. Но на следующий день Полу придется еще раз ему все объяснить, потому что он ничего не запомнил. Дэвид думал о лице Джоди, о ее взгляде, исполненном неописуемого отчаяния, о глазах детей – рано или поздно придется объяснить им тоже, что папа очень болен, Грейс, Бенджамин, дорогие мои, мужайтесь, теперь вы должны будете помогать маме и очень хорошо себя вести, ладно? И еще он подумал о своей медицинской страховке, хоть и отличной, конечно, но они же проведут свое расследование и упрекнут его, что он скрыл, что курил аж десять лет, с пятнадцати до двадцати пяти, и потом подумал о неизбежных болях, о деградации на финишной прямой, о кремации, даже о том, какую музыку выберет для друзей, надо что-нибудь посимпатичнее, да, Пол? Рок-н-ролл, блюз, только не занудный реквием кого-то там, еще он подумал о плате за учебу, о кредите на квартиру, который он заблаговременно погасил, вот идиот, ведь в случае смерти страховка его бы покрыла, он подумал обо всем, что будет и что произойдет потом, после того как. Он даже подумал о совсем странных вещах.

– Кстати, Пол… у тебя в приемной…

– Что?

– Фикус. Надо бы тебе его полить.

Сейчас 17.33, и солнце скрывается.

* * *

24 июня 2021, четверг, 22.28.

Нью-Йорк, больница Маунт-Синай

Фикус в приемной у Пола выжил. Но Дэвид туда уже не вернулся, он больше никогда не увидит, как проплывает солнце между небоскребами, да и вообще не увидит солнца. Палата 344 в Маунт-Синае выходит прямо на север, через несколько дней он наверняка ее освободит. В его заострившихся чертах поселилась смерть.

От болей ему дают экспериментальное нанолекарство, разработанное французами в дополнение к морфию, благодаря которому не требуется постоянно увеличивать дозировку. Врачи спасовали перед раком. Слишком он вирулентный, инвазивный, запущенный.

В дверь постучали, но никто не откликнулся: Дэвид лежит без сознания, рядом в кресле дремлет Джоди, измученная долгими бессонными ночами. Дети уже три дня живут у Пола. Дверь осторожно открылась, и в палату вошли двое мужчин в черных костюмах с золотыми бейджами. Один из них молча склонился над Дэвидом, зацепил палочкой слюну в уголках его губ, опустил ее в пробирку и тут же вышел. Второй вытащил мобильник, сфотографировал умирающего с трубкой в трахее, переслал кому-то картинку и сел на стул, не в состоянии оторвать глаз от изможденного лица.

Болтанка

10 марта 2021 года.

Восточное побережье США, международные воды,

42° 8' 50" N 65° 25' 9" W

Все счастливые полеты похожи друг на друга. Каждый турбулентный полет турбулентен по-своему. В 16. 13 чуть южнее Новой Шотландии, перед самолетом, выполняющим рейс “Эр Франс” 006 Париж – Нью-Йорк, вырастает ватный барьер гигантского грозового облака. Атмосферный фронт поднимается, и очень быстро. До него еще лететь минут пятнадцать, но он растянут дугой на север и на юг на сотни километров и достигает потолка на высоте около 45 000 футов. “Боинг-787”, летящий по направлению к Нью-Йорку на высоте 39 000 футов, должен вскоре приступить к снижению, но обогнуть облако им не удастся, и в кабине пилота начинается суматоха. Второй пилот Гидеон Фавро сравнивает карты с показаниями метеолокатора. Гряда облаков и обширный холодный фронт на нем не видны, и Фавро уже не просто удивляется, он не может скрыть тревоги.

Мутная серая стена с радужной верхней кромкой, подсвеченной ослепительным солнцем, несется им навстречу на бешеной скорости, жадно пожирая облачный слой, который питает и поддерживает ее. Капитан Маркл вводит частоту диспетчерского центра Бостон, проверяет показания приборов, заметив на метеорадаре красное пятно на расстоянии 120 миль. Помотав головой, он отставляет чашку кофе, и тут Бостон отзывается на своей частоте.

– Всем самолетам в зоне Бостон-центра. В связи с исключительными погодными условиями на Восточном побережье, все аэродромы, кроме JFK, закрыты. Полчаса назад были отменены все взлеты на Восточном побережье. Ситуация меняется слишком быстро, и мы не смогли предупредить пилотов заранее. JFK Канарси открыт для посадки.

– Бостон-центр, добрый день, это “Эр Франс” 006, идем к Кеннебанку, эшелон три-девять-ноль. У нас впереди настоящий монстр. Разрешите курс три-пять-ноль для обхода следующие восемьдесят миль.

– “Эр Франс” 006, это Бостон-центр. Обход по своим средствам разрешен. Свяжитесь с Кеннеди на частоте 125.7. Bye bye.

Маркл поморщился, наблюдая, как с севера на юг неумолимо затягивает горизонт. Это его предпоследний полет через Атлантику, и небо явно вознамерилось сделать его незабываемым. Он связывается с аэропортом.

– Кеннеди-подход, это “Эр Франс” 006, у нас достаточно горючего, чтобы пройти вдоль грозового фронта, с отклонением курса на юг до Вашингтона.

Щелчок, другой женский голос, низкий.

– Сожалею, 006. Не выйдет. Такие же погодные условия до Норфолка и дальше. Сейчас на юге может быть еще хуже. Спуститесь, когда получится, на один-восемь-ноль и возвращайтесь на курс к Кеннебанку. Следуйте по плану.

Маркл качает головой, отрубает связь, хватает микрофон и ободряющим голосом объявляет пассажирам, сначала на английском, потом на вполне сносном французском:

– Говорит командир корабля, пожалуйста, немедленно займите свои места, пристегните ремни безопасности и отключите все электронные устройства. Мы входим в зону очень сильной турбулентности. Еще раз: очень сильной турбулентности. Прошу вас разместить ручную кладь и компьютеры под сиденьем впередистоящего кресла или на верхней багажной полке. Не оставляйте открытыми жидкости и поднимите столики. Бортпроводники, пожалуйста, убедитесь, что пассажиры в безопасности, и немедленно займите свои места. Повторяю, после проверки безопасности пассажиров, пожалуйста, немедленно займите свои места.

Грозовое облако приближается, это суперъячейка, совсем непохожая на классическое кучево-дождевое облако. То есть не просто одиночная облачная наковальня, которая вздымается до верхних слоев атмосферы, а десятки наковален, словно поднятых невидимой рукой и слившихся у границы тропопаузы. В океане корабли, видимо, попали в апокалиптический шторм. За двадцать лет полетов на дальняках Марклу ничего подобного видеть не приходилось. Во всяком случае, это уж точно гроза года. Верхняя граница стратосферного купола достигает шестнадцати километров. Он мог бы попытаться пройти между двумя очагами, но тогда самолет врежется в следующий. На метеорадаре – длинная красная косая черта, стена воды и льда.

– Ты видишь, как быстро оно растет? – волнуется Фавро. – Дойдя до края облака, мы угодим в такой нисходящий поток, мало не покажется. Нам сквозь него не пролететь.

Гидеон имеет все основания для беспокойства, думает Маркл, даже если он всего год летает на трансатлантических рейсах и три на дальняках. Он включает микрофон и обращается к пассажирам, пытаясь задорным тоном разрядить обстановку.

– Hello, folks, с вами снова командир корабля Маркл, я еще раз прошу вас оставаться на своих местах, пристегнуть ремни безопасности и проверить, пристегнуты ли дети, сидящие рядом с вами. Повторяю, отключите все электронные устройства. Весьма вероятно, что в течение следующей минуты мы попадем в воздушную яму. Бортпроводники, убедитесь, пожалуйста, что пассажиры в безопасности, и займите свои места… Жду подтверждения.

– Все на местах и пристегнуты, подтверждаю, – раздается голос старшей бортпроводницы.

– Хорошо, я не исключаю, что вас ждут сильные ощущения, и гарантирую, что вы не забудете этот полет, но, если вы пристегнуты, вам ничего не грозит, поверьте. Американские горки для любителей сельских ярма…

Внезапно, даже не достигнув еще грозового фронта, “боинг” проваливается в воздушную яму и начинает падать. Несмотря на прекрасную звукоизоляцию, Марклу и Фавро кажется, что они слышат, как кричат пассажиры.

Десять бесконечных секунд самолет длит свободное падение и врезается в облако в наихудшем месте из возможных – на юго-западной стороне очага, в пугающем пикировании под углом в 30 градусов при включении защитных режимов автоматики. “Боинг” подхватывают и крутят вихревые потоки облака, и в тот же миг в кабине пилота загорается свет, потому что вокруг ночь, темно хоть глаз выколи, и стоит ужасный грохот: сотни увесистых градин обстреливают самолет, испещряя впадинами пуленепробиваемые стекла. Кажется, что этим нескольким мгновениям нет конца, но, несмотря на шквалы смерча, “боинг” влетает в восходящий поток и немного восстанавливает подъемную силу; на этот раз у всех возникает ужасное чувство, что их расплющило на самом дне ямы.

Маркл, пристегнутый к креслу, выжимает максимум из обоих двигателей “Дженерал электрик”, потому что самолет оказался в зоне конвергенции, вот засада, ладно бы еще на Рио – Мадрид, у экватора, но что эта хрень делает посреди Северной Атлантики? Блядь, бред какой-то, у нас самые мощные движки, крылья редкой гибкости, еще не хватало расколоться пополам, словно кукурузник, ну уж нет. На симуляторе нам это сходило с рук десятки раз, даже при отказе двигателей, разгерметизации, даже если сдыхала вся авионика и приборы, черт, мы же не грохнемся взаправду. Маркл не думает ни о детях, ни о жене, пока еще не думает, возможно, пилоты погибают, не успев мысленно прокрутить свою жизнь, и Маркл вообще не думает о пассажирах, в данный момент он просто пытается спасти большой, тяжелый, неуклюжий “боинг”, повторяя заученные, бесконечно отрепетированные жесты, он доверяет своим рефлексам и двадцатилетнему опыту. Но что и говорить, дело плохо.

Смертельно бледные Маркл и Фавро, которых трясет и подбрасывает, сосредоточились на приборах, они борются с бурей, как позже выяснится, с самой страшной, самой внезапной за последние десять лет, указатель оборотов левого двигателя показывает потерю мощности в 15 %, но электромагнитное грозовое поле нарушило работу бортовой авионики. Наконец захваченный вихрем самолет начинает сопротивляться, держится более или менее горизонтально и в итоге стабилизируется, притом что град не ослабевает, но хоть лобовое стекло и покрыто выбоинами с внешней стороны, на его втором, внутреннем, слое нет никаких опасных микротрещин.

Как только толчки немного ослабевают, Маркл обращается к пассажирам. В салоне стоит оглушительный шум, но он пытается не сорваться на крик.

– Sorry, folks, за болтанку. Нам придется продолжать свой полет в Нью-Йорк сквозь грозовое облако и, следовательно, трястись еще, по крайней мере…

Внезапно кабину пилота заливает ослепительное солнце, “боинг” резко ускоряется, и все моментально стихает, атмосферные невзгоды явно остались позади.

Маркл проверяет приборы и не верит своим глазам. Самолет летит отлично, двигатели работают нормально, но приборы явно сошли с ума. Несмотря на головокружительное падение в течение минимум пяти минут, высота вновь стабильно поддерживается на 39 000 футов, метеорадар отказывается сигнализировать хоть малейшую турбулентность, их курс – два-шесть-ноль.

Он снова берет микрофон:

– Ну что, как вы могли убедиться вместе со мной, мы только что вышли из облака без особых повреждений. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах до дальнейших указаний и держите все электронные устройства выключенными. Бортпроводники, можете отстегнуть ремни, спасибо. Доложите, пожалуйста, о ситуации в пассажирском салоне.

Отложив микрофон, Маркл выставил на ответчике аварийный код 7700. Надел наушники, вызвал Кеннеди-подход.

– Mayday, Mayday, Mayday, Кеннеди-подход, это “Эр Франс” 006. В результате турбулентности при пересечении грозового слоя и значительного обледенения пострадавших нет, но у нас отказали все индикаторы и высоты, и скорости, радар глючит, лобовое стекло сильно повреждено.

На сей раз на диспетчерском пункте Кеннеди ему отвечает мужской голос, и в нем звучит удивление.

– Mayday принят, “Эр Франс” 006. Подтвердите код ответчика 7700.

– Нью-Йорк, “Эр Франс” 006, подтверждаю код 7700.

Голос, в котором сквозит абсолютное непонимание, повторяет:

– “Эр Франс”, это Кеннеди-подход, подтвердите код ответчика 7700. Я правильно вас понял, “Эр Франс” 006?

– Так точно, “Эр Франс” 006, Mayday. Подтверждаю код ответчика 7700, мы прошли сквозь большое градовое облако, лобовое стекло треснуло, носовой обтекатель, видимо, разрушен.

Связь прерывается на несколько долгих мгновений.

Маркл в недоумении поворачивается к Фавро. Он трижды ввел код, а Кеннеди до сих пор не в состоянии их идентифицировать.

Внезапно связь восстанавливается.

Женский голос на этот раз, но не такой певучий, как предыдущий. И не такой любезный.

– “Эр Франс” 006, сообщите, пожалуйста, кто пилотирует.

Маркл застыл с открытым ртом. За всю его карьеру никто ни разу не спрашивал имени пилота.

– “Эр Франс” 006, повторяю: сообщите, кто пилотирует.

София Клефман

Пятница, 25 июня 2021 года.

Ховард-Бич, штат Нью-Йорк

Лягушку Бетти, совсем иссохшую, обнаружил Лиам в субботу днем, на кухне, за батареей возле раковины. Она стала легкой как перышко и полупрозрачной, словно смятый, расплющенный листок кальки, из которого смастерили квакшу, умело вырезав бедра и перепончатые лапки. Лиам говорит младшей сестре: она сдохла, твоя Бетти, сдохла, сдохла, ему прям весело, он пускается в пляс, вскинув руки вверх, Бетти сдохла, Бетти сдохла, и доводит Софию до слез.

Три недели назад Бетти сбежала из аквариума, наверное, помирала там со скуки, несмотря на красивый влажный мох, глянцевые зеленые растения и круглые серые камешки, любовно выбранные Софией, и даже на полскорлупы кокоса, служившей ей бассейном, а главное, несмотря на очень даже живых черных мух, которых она скармливала ей по вечерам, после школы. София поставила аквариум на низкий столик у себя в изголовье и каждую ночь, сев в кровати и завернувшись в одеяло, шепотом рассказывала лягушке, как прошел день, и та слушала ее, застыв в густой траве. Софии так хотелось, чтобы Бетти чувствовала себя в безопасности и еще, конечно, чтобы она была счастлива, но прежде всего, чтобы чувствовала себя в безопасности, ей хотелось надежно защитить ее от плотоядных, она недавно узнала это слово, и оно ей очень понравилось, может быть, потому что в нем звучит что-то тревожное. Но лягушка все равно сбежала. Должно быть, прыгала туда-сюда в поисках тепла и влаги и в конце концов свалилась этажом ниже, за чуть теплую железную батарею. Ей нечего было есть и пить, кожа потрескалась, как трескается земля в саду, если давно не было дождя, и вот, застыв в смерти, Бетти превратилась в эктоплазму лягушки.

Софии страшно к ней прикасаться, и Лиаму тоже, даже если он хорохорится и с воплями носится вокруг пожухлого трупика. Мама шепчет: да замолчите же, успокойтесь, а то папу разбудите. Но папа уже и так спускается вниз в майке и орет:

– Какого хрена, Эйприл, ты что, не в состоянии заткнуть своих детей, хотя бы пока я в отпуске, и потом, ты разве не собиралась за покупками?

Лейтенант Кларк Клефман замечает дохлятину, его дочь плачет, он смеется: ну, София, знаешь, на что похожа твоя лягушка? На старый китайский пельмень!

Кларк поднимает ее двумя пальцами за лапку и безразлично бросает в глубокую тарелку.

Клефманы единодушно решили похоронить Бетти, и хотя им ничего не известно о ее вероисповедании, Эйприл постановила, что она баптистка, как они сами; в конце концов, пусть она и не получила настоящее крещение погружением, как подобает верующим, зато большую часть жизни провела в воде. Так будет проще. Их born again frog[7] попадет в лягушачий рай. Или же Кларк спустит ее в унитаз, так еще проще.

Бетти подарили Софии на ее шестилетие. Благодаря ей София много чего узнала о лягушках. Например, что они существуют уже триста миллионов лет, что они застали динозавров, что их тысячи видов и что атразин, определенный компонент гербицидов, опасен для них, поскольку их кожа проницаема, а ведь они “полезны, потому что поедают насекомых”. И еще, что они амфибии, как саламандры и жабы. К тому же Бетти именно что жаба, anaxyrus debilis, София прилежно записала это название на картонной карточке, приклеила ее на аквариум, кстати, это вполне может быть самец жабы, продавец был не особо в курсе.

– Мисс, – вздохнул Энди, – во всяком случае, имя “Энди” София прочла на его бейдже, – извините, конечно, но эта жаба хорошо если в дюйм длиной, я не могу рассмотреть репродуктивные органы, лучше придумайте ей имя, подходящее для обоих полов, скажем Морган или Мэдисон.

Но София, несмотря ни на что, назвала ее Бетти. Когда София подходит к аквариуму, Бетти прячется в норке или под камнями. Звук пылесоса тоже ужасно ее пугает. И гул самолетов, которые, взлетев из Ла-Гуардии, проносятся над Ховард-Бич. Ее поди увидь, такая она пугливая.

– Ну точно телка, – усмехается Кларк.

– Не выражайся так при Лиаме и Софии, – вздыхает Эйприл.

Кларк Клефман выудил Бетти из глубокой тарелки, София вскрикнула:

– Бетти пошевелилась, мам! Бетти пошевелилась!

– Что? Да нет, София, просто папа наклонил тарелку.

– Нет, пошевелилась. Посмотри, там на донышке была вода! Вот она и проснулась. Мама, мама, долей ей воды, пожалуйста!

Эйприл пожала плечами, но все же взяла стакан, наполнила его и опрокинула на Бетти. Жаба пошевелила одной лапкой, потом второй и наконец воскресла, впитав словно губка всю воду, и вот уже она мечется по дну тарелки, и ее кожа постепенно приобретает утраченный зеленоватый оттенок.

– Охренеть, – потрясенно говорит Кларк Клефман.

– Она как аксолотли во время засухи, мам, помнишь аксолотлей, мы их видели, так вот, она точно так же впала в спячку и ждала сезона дождей.

– Охренеть, – повторяет Кларк. – Никогда ничего подобного не видел, эта блядская лягушка сдохла на сто процентов, мертвее не бывает, а теперь, ишь ты, дрыгается, как похотливая сучка. Охренеть.

– Кларк, пожалуйста, не употребляй такие слова при детях, – просит Эйприл.

– Я дома, блядь, и говорю, что хочу! Я, по-вашему, годен только на то, чтобы платить за квартиру и пасть смертью храбрых в этом мудацком Афгане? Задолбало, Эйприл, задолбало, слышишь?

Эйприл опускает глаза, София и Лиам застывают на месте. Воздух сгущается вокруг разъяренного Кларка.

Кларк сжимает кулаки, замыкается в себе, а то еще немного – и он тут все разгромит. Черт, в Афгане его раз десять чуть не замочили, и вот она, благодарность. Десять раз, а то и больше, да. Всем тогда было на них плевать, а что, расходный материал, они ж не сыночки политиков, как те говнюки, которые еще во время Вьетнама отсиживались в Нацгвардии. В прошлом году, ладно, в их полку заменили “хамви”, эти гробы на колесах, на “ошкоши”, массивные вездеходы, такие крутые bad boys, их броню, по идее, не пробить. Как же, размечтались, против бронебойных пуль они просто картонка, окрашенная в песочный цвет.

За две недели до воскрешения лягушки Бетти, по пути с авиабазы Баграм в Кабул, их “ошкош” обстреляли, и, судя по звуку, из пулемета “Застава”, который чаще используют в Сирии. Одна пуля прошла через окно задней левой дверцы, а говорили, его не пробьешь, и влетела прямо в грудь Томпсону, он вдруг отчетливо понял, что пули словно специально созданы для тела, и завопил как резаный. Томпсон был наемником ЧВК Academi, тот еще придурок, скорее, правда, мудак, чем псих, лишившийся своей дерьмовой работенки в филиале “Дженерал моторс”, когда завод перекинули в другую страну, потому что там точно такой же мудак изготавливал те же свечи, но за тридцать центов в час. Томпсону всего и надо было, что шале в Монтане, и для этого он служил в охране инженеров Albemarle Corp.: четыре месяца они изучали месторождение лития, не осмеливаясь особо удаляться от отеля “Кабул Серена”, четыре месяца пытались подписать договоры о разработке месторождений, обскакав китайцев из Ganfeng Lithium. Но Томпсону не повезло, армейский внедорожник Academi вернулся в Кабул без него. Ему пришлось выложить двести баксов, чтобы его посадили в “ошкош”, всего-то за два часа езды по рытвинам, щебню и железякам в депрессивный пригород, разрушенный десятью годами войны.

Пока сержант Джек хлопотал вокруг Томпсона, который харкал кровью, Кларк рванулся к пулемету и ну палить по тому месту, откуда, как ему показалось, по ним вдарили. Матерясь на чем свет стоит, он выпустил сотни пуль по двум жалким лачугам из заскорузлой глины на лысом холме, и лачуги разлетелись вдребезги.

“Ошкош” на полной скорости развернулся в сторону Баграма, где их уже ждали в операционной. Лазарет был переполнен: накануне тамошний уборщик, один из афганских подсобных рабочих, нацепив пояс шахида, взорвался возле столовой с криками “Аллах акбар!”, двое убитых, десять раненых, а все потому, что ходили слухи, будто пьяные солдаты, выжрав с десяток бутылок “Бада”, отлили прямо на кораны.

Может быть, так оно и было на самом деле: в Гуантанамо ведь бросали в камеры куски ветчины. Любая сволочь всегда сумеет прикрыться патриотизмом. Как бы то ни было, по приезде им не пришлось искать свободную койку для Томпсона, к тому моменту он уже загнулся, и в кабине все было склизким от крови. И тут уж сколько ни обливай Томпсона водой, им бы не удалось его оживить. Так что извиняйте, Кларку вообще насрать, какие он произносит слова при детях, “телка” там или “похотливая сучка”, рано или поздно им придется узнать, в каком паршивом мире они живут.

– Устал я от вашей херни, – говорит Кларк. – Давай, Эйприл, езжай за покупками и мелкого с собой прихвати. Лиам, завязывай со своей говенной видеоигрой, поможешь матери сумки тащить. София, иди сюда, засунем твою лягушку обратно в аквариум.

София смотрит, как мать молча берет ключи от машины и хватает за руку что-то бурчащего Лиама, а сама поднимается наверх вслед за отцом, который несет в тарелке живую и невредимую Бетти.

В аквариуме стоит маленькая Эйфелева башня, приклеенная к камню, потому что четыре месяца назад, на годовщину свадьбы, Клефманы ездили в Париж, Франция. Они сняли двухкомнатную квартиру в Бельвилле, и дети спали на раскладном диване в гостиной. Они посетили Нотр-Дам, Триумфальную арку, прошлись по Монмартру и Елисейским Полям. Но София еще упросила их пойти посмотреть на “земноводных”. Эйприл сдалась и повела дочь в Ботанический сад, где она впервые увидела аксолотля, удивительное существо, способное регенерировать себе глаз или даже часть мозга.

Потом София и Лиам сразу же отправились с матерью обратно в Нью-Йорк, и в самолете их так трясло, что последние полчаса они вопили не переставая. Кларк с ними не полетел; он получил новое задание, в связи с чем отбыл из Парижа в Варшаву, а из Варшавы сразу в Багдад, на этот раз для сопровождения на “С-17” двух танков “Абрамс” и сверхмощной фугасной бомбы, “матери всех бомб”, десять тонн, десять метров, чистый ужас. Кларк пробыл там девять недель и вот наконец вернулся в Ховард-Бич, так и не смыв с себя горячий металлический запах крови Томпсона.

Умница София – гордость Эйприл, она переживает, правда, что завидует собственной дочери, ее живости, любознательности. В ее возрасте Эйприл еще цеплялась за материнскую юбку и любила раскрашивать животных, особенно жеребят. Когда они с сестрами перевозили теряющую рассудок мать, Эйприл нашла дома сотни раскрасок. Обалдеть: жеребята пурпурные, жеребята индиго, зеленые и оранжевые, короче, всех цветов радуги, но всегда сплошь одни жеребята. Она и забыла. Она, честно говоря, напрочь забыла то время. Эйприл покинула родительский дом совсем юной, выйдя замуж за длинного хрупкого блондина, страшно ласкового и внимательного, он написал ей красивое стихотворение на вырванном откуда-то листке, который он молча протянул ей, смущенный собственной дерзостью:

Swing the bells

Play hide and seеk,

I kissed April on her cheek

Динь-дон,

Я иду искать,

Эйприл в щечку целовать.

Да, тогда Кларк был с ней ужасно обходительным. Не заполучив ни одного диплома, он попытался стать агентом по недвижимости, потом инструктором автошколы, но он взвивался с пол-оборота, срываясь на очередной нерешительной клиентке или на водителе и нигде надолго не задерживался. Армия же обеспечила ему среду обитания, вернула утраченную гордость. В двадцать два года этого мальчишку, которому давали от силы восемнадцать, обрили наголо, выдали черный берет, а главное – бонус в пятнадцать тысяч долларов. Благодаря этим деньгам и его гарантированному регулярному жалованью, Эйприл смогла договориться о ссуде и в разгар обвала недвижимости умудрилась купить по дешевке дом в Ховард-Бич, откуда недавно выселили разорившихся владельцев; перед уходом они в ярости расколотили кувалдой все, что под руку попалось – раковины, умывальник, – разнесли кухню и даже стенку спальни. Через несколько лет, когда в Антарктике отколется и начнет таять ледник Туэйтса, огромный куб льда размером с Флориду и толщиной в два километра, их дом окажется прямо в воде. Но они с Кларком и предположить такого не могли и все привели в порядок, а Эйприл, несмотря на уже довольно большой живот, сама все покрасила.

April tender, April shady,

O my sweet and cruel lady

April blooming with pastel colours,

Эйприл-душка, Эйприл-тайна,

Моя дама – лед и пламень,

Ты пастельный цвет желаний.

Шло время, у Кларка прибавилось уверенности в себе, даже авторитарности. Она уже не узнавала милого мальчика, писавшего ей стихи. Тренировки изменили его, он накачался и закоснел. Да и в постели пугливый и застенчивый юноша с нежным девичьим телом теперь вел себя грубо и эгоистично. Она начала его бояться. Но когда Кларк закончил обучение и успешно сдал выпускной экзамен, уже родился Лиам, да и София была на подходе.

April caught in the icy storm,

April soft, so sleepy warm…

Эйприл крутят дождь со снегом,

Эйприл млеет в сонной неге…

А еще несколько лет спустя Эйприл-душка, Эйприлтайна, случайно открыв книгу, валявшуюся дома у сестры, так и застыла с открытым ртом, словно выброшенная на сушу рыба. Его стихотворение, его прекрасное стихотворение, написанное лично для нее, оказалось сочинением Fall for April забытого английского поэта – Кларк проходил его в школе, прилежно переписал, вручил ей на первом свидании, и она, сложив вчетверо этот листок, до сих пор как дура носила его в бумажнике. Эйприл вернулась с детьми домой и всю ночь прорыдала от ярости и горя, оттого что образ из прошлого теперь окончательно померк в ее глазах и оскорблена была память о том Кларке, с неловкостью подростка держащем в руке вырванную страничку из тетради.

April, I fall for you.

Эйприл, я в тебя влюблен.

* * *

Кларк приподнял сетчатую крышку аквариума, наклонил тарелку, лягушка упала, попрыгала на мхах и тут же нырнула в кокосовую скорлупу, свой пруд.

– Надо покормить Бетти, папа. Она, наверное, проголодалась.

– Дай ей передохнуть, милая, лучше тоже пойди прими ванну, поплещись, как Бетти.

София не ответила. Она слышала, как закрылась дверь внизу, стихли шаги мамы и Лиама, хлопнули дверцы и машина тронулась с места. Кларк включил воду, проверил, не горячо ли, бросил в ванну несколько кристалликов ароматической соли и снял ботинки. София медлила. Он нахмурился:

– Пошевеливайся, Софи, ну, давай поживей, нечего копаться, тут тебе не Париж…

Раздался звонок в дверь, и отец умолк на полуслове. Снова звонок, распахнулась входная дверь, Кларк чертыхнулся.

– Мистер Клефман? Миссис Клефман? Агент Чепмен, ФБР, – послышался женский голос.

– Ладно, Софи, я пошел вниз. Залезай в пену и выключи воду, когда ванна наполовину заполнится, ладно?

Кларк вышел, и до Софии донесся с первого этажа разговор отца с каким-то мужчиной на повышенных тонах, тот что-то твердо ему возражал, потом к ним присоединился еще кто-то. Они так и препирались внизу, когда в ванную постучали.

– Можно войти?

– Да, – ответила девочка.

Вошла женщина, улыбнулась, она чернокожая, коротко стриженные волосы зачесаны назад, как у мамы, думает София, и вид у нее уже не такой измученный. Офицер ФБР опустилась на колени, ласково и профессионально погладила ее по щеке: нейронауки доказали, что физический контакт является главным средством воздействия на ребенка, чтобы он перестал бояться и успокоился.

Затем она протянула ей полотенце:

– Привет, София, меня зовут Хизер. Офицер Хизер Чепмен. Быстро вытирайся, одевайся, а я тебя подожду снаружи, ладно? Не знаешь, куда ушла твоя мама?

– Они с Лиамом поехали за покупками.

Женщина вышла из ванной, достала мобильник:

– София Клефман со мной. Выясните, где находится Эйприл Клефман, наверняка поехала в ближайший “Мэйсис”, черный “шевроле-тракс”, номер у вас есть. С ней ее сын Лиам.

Девочка оделась, женщина ждала ее за дверью и протянула ей руку. Внизу крики стихли, отца уже там не было.

– Пошли, София, мы заедем за мамой и твоим братом и все вместе прокатимся на машине.

– Мы потом вернемся домой? Мне надо покормить Бетти.

– Бетти?

– Это моя лягушка. Мы думали, она умерла, а оказалось, она просто высохла. Как аксолотли.

Хизер, уже вынув было телефон, убрала его обратно.

– За лягушку не беспокойся. Мы о ней тоже позаботимся. Все будет хорошо. Зови меня Хизер. Ладно, София?

– Ладно.

Джоанна

Пятница, 25 июня 2021 года.

Филадельфия

– Джоанна, – заявляет Шон Прайор, – у вас мозг что готический собор.

Джоанна Вассерман выдерживает его взгляд, умело скрывая свое потрясение. Да ладно! Собор? Готический? Пламенеющая готика, если уж на то пошло, думает адвокатесса. А почему тогда не Тадж-Махал, пирамиды там или “Цезарь-Палас” в Лас-Вегасе? Опешив на мгновение, она быстро парирует:

– Лучше уж так, чем мужские мозги.

– То есть?

– Симона де Бовуар. Отец все время говорил ей, что у нее мужские мозги.

Гендиректор “Вальдео” хихикает с понимающим видом, как будто он был закадычным другом Симоны, ее отца и их собаки. Джоанна смеется про себя. В лучшем случае у Прайора есть весьма отдаленное представление о том, кто такая эта чертова Симона, но босс фармацевтического гиганта с капиталом тридцать миллиардов долларов не может проколоться. Готический собор… Уши вянут.

Джоанна приехала в главный офис “Вальдео” в Филадельфии с молодым адвокатом из их конторы – он тоже ведет дела, а главное, таскает за ней папки. Семь лет эта фармацевтическая компания является клиентом адвокатской фирмы “Дентон & Ловелл” в том, что касается уплаты налогов и дел о поглощениях, Джоанна с ними работает три месяца и два из них общается лично с Прайором. Уже на первой встрече Прайор спросил со свойственным ему тягучим техасским выговором, который он явно культивирует, и широкой плотоядной улыбкой суперхищника:

– Скажите, мэтр, вы знаете, почему из всех обалдуев в “Дентон & Ловелл” я выбрал именно вас?

– Дайте-ка угадаю, мистер Прайор. Потому что я была лучшей в своем выпуске в Стэнфорде, скорее всего потому, что я молодая женщина, и наверняка потому, что чернокожая. А также потому, что я выигрываю все процессы против белых стариков, с которыми вы учились в Гарварде.

Прайор расхохотался:

– Да, мэтр, и еще потому, что вы единственная осмеливаетесь так мне отвечать.

– Я, мистер Прайор, взяла ваше дело только потому, что вы способны меня вынести.

Но Прайор никогда не допустит, чтобы последнее слово осталось за собеседником:

– Не забывайте все же, что я окончил еще Университет Карнеги – Меллона.

Ничья. После этой пикировки Джоанна Вассерман и Шон Прайор делают вид, что они лучшие друзья на свете. Что говорят на равных. Для Прайора это типа дело чести, так он вносит свою лепту в дело преодоления социального и расового неравенства – без перебора, разумеется. Наследник-мультимиллионер гордится и даже упивается сознанием того, что без всякого пренебрежения беседует с крутой негритосочкой из Хьюстона, получившей стипендию в рамках программы affirmative action[8], дочерью электрика и портнихи, – он навел справки.

Несмотря на разделяющую их пропасть – тридцать три года, опционы на два миллиарда долларов и ослепительно-белые зубы, – они оба слишком часто называют друг друга по имени, что придает их беседе изысканный оттенок язвительного лицемерия. Говори они на каком-нибудь романском языке, они бы уже перешли на “ты”. Словно аристократ, провозгласивший себя приятелем своего садовника, Прайор убедил себя в этой вымышленной дружбе, но Джоанну на мякине не проведешь. Она прекрасно угадывает в ухмылке Прайора не поддающийся описанию неистребимый дух южанина, улавливает все мельчайшие красноречивые симптомы и нюансы, пропитавшие межрасовые отношения, ей хорошо знакома эта неподдельная искренность, с которой состоятельная белая дама с безупречной укладкой одаривает своего чернокожего шофера самой обольстительной улыбкой, убийственной улыбкой благорасположенности, от которой так и веет надменной уверенностью в изначальной неполноценности этого потомка рабов, ядовитой улыбкой, не изменившейся ни на йоту со времен “Унесенных ветром”, – все свое детство Джоанна наблюдала, как она проступает на напудренных лицах белых клиенток ее мамы-портнихи.

Однажды – двадцатый век подходил к концу – после уроков, когда маленькая Джоанна ждала школьный автобус, перед ней остановился черный лимузин, заднее окно с тонированными стеклами опустилось, и одноклассница пригласила Джоанну в машину, радуясь, что сможет провести с ней еще несколько минут.

– Конечно, Джоанна, – подбодрила ее мать подружки, – садись, мы сделаем небольшой крюк, чтобы довезти тебя до дому, ничего страшного.

“Ничего страшного”. Все понятно, мать скрепя сердце уступила просьбам дочери. Девочка забралась к подруге на заднее сиденье большого немецкого седана.

Дама за рулем, желая показать, как она хорошо воспитана, решила поддержать разговор:

– Ну, Джоанна, кем ты хочешь стать? Ну не портнихой же, как твоя мама, надеюсь?

Джоанна не ответила. Вернувшись домой, она бросилась к матери со слезами на глазах, крепко обняла ее, потом вытащила свои тетрадки. Одна-единственная высокомерная фраза только что превратила ее в самую благодарную дочь и самую прилежную ученицу.

Двадцать лет спустя Джоанна не забыла, откуда она и куда идет. А главное, она прекрасно понимает, что в этой истории с гептахлором, с которым работают в основном женщины, и почти все цветные, боевитая чернокожая адвокатесса собьет прицел и сдержит напор оппонентов. Прайор, во всяком случае, очень на это рассчитывает. Джоанна догадалась, что он так упорно настаивал на том, чтобы именно она была его адвокатом, что “Д&Л” пришлось ее нанять, несмотря на высокие запросы, хотя она надеялась, что этим их отпугнет; ей сразу же дали клиента, одного-единственного – “Вальдео”. Более того, адвокатское бюро, где это видано, сразу возвело ее в ранг partner.

Большие окна в офисе Прайора на верхнем этаже небоскреба тридцатых годов выходят на реку Делавэр. Даже в ее присутствии Прайор не может удержаться и ходит взад-вперед по комнате с довольным хозяйским видом, притворяется, что забыл обо всем и просто любуется видом на реку, скрестив руки и вздернув подбородок а-ля Муссолини. И всякий раз Джоанна терпит эти сеансы показушной медитации, тем более что их тут двое из одной адвокатской фирмы, а значит, каждая минута их рабочего времени обходится клиенту в сотню долларов. Как-то раз она все-таки решилась напомнить ему об этом. Прайор тогда выскреб из своей памяти округлую циничную фразу: если бы деньги не стоили так дорого, мы бы не придавали им такого значения… Прайор это не сам придумал, но он любит цитаты. В мире топ-менеджеров, где любая литературная культура неуместна, он превратил ее в мощный инструмент символической власти. Поэтому, когда замаячила угроза уголовного процесса по делу о гептахлоре, инсектициде, запущенном в производство до проведения надлежащих испытаний, и совет директоров начал проявлять первые признаки беспокойства, Прайор блестяще отмел принцип предосторожности: “Дорогие коллеги, я часто думаю о прекрасной поэме Ральфа Уолдо Эмерсона, которая заканчивается такими словами: «Не иди туда, куда ведет дорога. Иди туда, где дороги пока нет, и оставь свой след». Так что да, в бесконечной борьбе за возможность накормить человечество мы оставили свой след”.

Гептахлор… Джоанна сидит сейчас в офисе Прайора из-за этого вещества, мешающего некоторым насекомым преодолевать личиночную стадию. В начале двухтысячных “Вальдео” синтезировал его, но с тех пор патент перешел в собственность государства, и гептахлор производят теперь и другие компании. Выяснилось, что это не просто чрезвычайно канцерогенное соединение, даже в слабых дозах, но и эндокринный разрушитель. Адвокатская фирма Остина Бейкера подала class action[9], и “Вальдео”, скорее всего, придется выложить сотни миллионов долларов.

– Шон, давайте перейдем к делу, если не возражаете. На сегодняшний день шестьдесят пять больных обвиняют “Вальдео” в непредосторожности, и я не исключаю, что это нам дорого обойдется.

Джоанне очень нравится неологизм “непредосторожность”, подразумевающий отсутствие преднамеренности, ей также весьма по душе местоимение “нам”, показатель того, как близко к сердцу ее контора принимает интересы клиента.

– Скажите мне, Шон, – продолжает она, – сможет ли Остин Бейкер представить доказательство того, что в “Вальдео” знали о вредности вещества и скрыли этот факт от людей, которые с ним работали?

– Не думаю, что это им удастся.

– Если вам зададут подобный вопрос в суде, отвечайте что угодно, кроме “не думаю, что это им удастся”. Он сформулирован достаточно провокационно, я бы точно заявила протест. Для начала повторите, что вещество абсолютно безвредно.

– Конечно безвредна. Клинические тесты, проведенные нами в свое время, противоречат независимым исследованиям, на которые ссылается Остин Бейкер.

– Прекрасно. Но лучше все же повторить. Это будет слово одних экспертов против слова других, Шон. Проблема в вашем бывшем инженере Фрэнсисе Голдхагене. Он уверяет, что “Вальдео” не учла анализы, доказывающие вредоносность гептахлора.

– У нас возникли сомнения, и мы решили не принимать во внимание эти заключения. Кроме того, мы собрали сведения о его личной жизни и готовы доказать, что он склонен лгать, по крайней мере своей жене.

Адвокат вздохнула. Процесс, выигранный такими методами, рано или поздно повредит имиджу фирмы. Но проиграть его в краткосрочной перспективе тоже не вариант.

– Я не хочу его дискредитировать таким образом. “Вальдео” это славы не прибавит, да и юстиции тоже.

– Знаете, Джоанна, юстиция – как материнская любовь, хороша в меру… Кстати о семье, Джоанна, как ваша сестра?

Он все знает, тут же поняла она. Разумеется, Прайор собрал информацию, нащупал трещины в ее броне, Прайор в курсе, что в феврале этого года у ее младшей сестры диагностировали первичный склерозирующий холангит. Он также догадывается, что Эллен, будучи студенткой, наверняка оформила обычную медицинскую страховку и только потом с ужасом поняла, что она не покрывает орфанные заболевания вроде ПСХ. Прайор считает, что Джоанна согласилась на хорошо оплачиваемую работу в “Дентон & Ловелл” ради Эллен. Без трансплантации печени за двести тысяч долларов она уже была бы на том свете, и теперь приходится раскошеливаться минимум на сто тысяч каждый год, чтобы она прожила еще, скажем, десять лет, ну пятнадцать, в надежде, что ее хрупкое тело сумеет противостоять холангиту, что она продержится до тех пор, пока не найдут лечение – если найдут. Прайор ошибается. Зарплата, конечно, сыграла свою роль, но Джоанне хотелось получить эту должность, достичь пика своей карьеры, взойти на гору денег, с вершины которой она будет наконец созерцать размах своего реванша.

Гендиректор продолжает очень серьезным тоном и, насколько может, сокрушенно:

– То, через что ей приходится пройти, просто ужасно. Поверьте, я всем сердцем с вами.

– Я… очень тронута.

– Если вашей сестре что-нибудь понадобится, Джоанна, кому, как не нам, вам помочь. Клиника, медикаменты, новые методы лечения.

– Спасибо, Шон. Пока что надо, чтобы пересаженная печень прижилась. Но я не забуду о вашем предложении. Пожалуйста, давайте вернемся к class action против гептахлора. Я попрошу моего коллегу, мэтра Спенсера, вкратце изложить вам нашу стратегию защиты.

Не успел молодой адвокат закончить, как Шон кивком подтвердил, что согласен с планом “Дентон & Ловелл”. Пожав им руки, он дал понять, что встреча окончена. Но когда Джоанна выходила из его кабинета, он окликнул ее:

– Джоанна, я хотел предложить вам кое-что. Не согласитесь ли поучаствовать в заседании нашего Дольдер-клуба в субботу вечером, то есть завтра. Вы ведь слышали про Дольдер?

Джоанна кивает. Слышала. Страшно эксклюзивный клуб, еще более закрытый, чем его прототип Бильдербергский клуб. Но если Бильдербергский клуб собирает раз в год за закрытыми дверями около сотни влиятельных особ мира политики и бизнеса, то в заседаниях Дольдерского клуба участвуют лишь два десятка боссов big pharma: уже пятьдесят лет никто не знает ни когда проводятся эти встречи, ни о чем там идет речь. Возможно, заговорщики обсуждают цены на лекарства, затевают всякие аферы и определяют перспективные направления развития. Отрываются по полной. Прайор улыбнулся:

– Я представлю вас как своего личного консультанта, кем, на мой взгляд, вы и являетесь. Ежегодное совещание проводится на этот раз в США, так что моя очередь, как американца, произнести приветственную речь. Тема вас заинтересует – “Конец смерти”. Юлиус Браун, да, будущий лауреат Нобелевской премии, расскажет о своей работе по филогенетике эмбриона, а то, что сообщат следующие два докладчика, вас просто поразит. Извините, что предупреждаю вас в последний момент, но вам известно, какая паранойя царит в нашей сфере. Жду вас на Манхэттене, в Верхнем Ист-Сайде, в салоне “Ван Гог” отеля “Саррей”. Сможете подъехать к восьми?

Джоанна пытается придумать, как сказать, что да, это большая честь, Шон, но, к сожалению, вы слишком поздно мне сказали, и я боюсь, что мне не… И она инстинктивно кладет руку себе на живот первобытным защитным жестом. А вот этого Прайор не знал: Джоанна беременна.

Ровно семь недель назад, между проглоченными на бегу сашими и встречей partners, она сделала тест на беременность в туалете “Дентон & Ловелл”. И когда в окошечке появились две полоски гранатового цвета, у Джоанны захолонуло сердце от радости.

Любимый человек Джоанны – газетный иллюстратор. В конце октября прошлого года, когда одним своим рисунком он оскорбил чувства некоего неонацистского лидера и тот подал на него жалобу, Джоанна представляла в суде газету и послала оппонентов в нокаут. “Келлер против Вассермана” отныне считается прецедентом: тот факт, что на рисунке или в любом другом месте написано, что у белого супремасиста отсутствует серое вещество, – это не оскорбление, а мнение, а то и диагноз. Короче, пара пустяков, как оказалось. В тот же вечер Эби Вассерман пригласил ее на ужин в “Томбу”, дорогущий ресторан, явно ему не по карману, и в конце ужина, поскольку любовь живет правотой сердца, спросил, сильно запинаясь, какие у нее планы на ближайшие столетия. Он удержался и не сказал, что создан, чтобы любить ее и следовать за ней, хотя именно так и думал в глубине души. Джоанна тоже ни секунды не колебалась. Он подарил ей перьевую ручку. Вот, Джоанна, это Waterman, очень похоже на мою немецкую фамилию, ну… фамилию, которую я бы очень хотел, чтобы ты носила, но знаешь, я вообще-то могу и твою взять. Джоанна сняла с ручки колпачок и молча написала на белой хлопчатобумажной скатерти “Джоанна Вудс-Вассерман”, стараясь не прослезиться. Хозяин ресторана разрешил им забрать скатерть с собой.

Они сразу же захотели родить ребенка и приняли все необходимые меры для достижения этой цели, причем принимали их очень часто, очень подолгу и везде, где придется. Врач утверждает, что именно между возвращением Джоанны из Европы в начале марта на том жутком рейсе, когда она поклялась себе выйти за него замуж, если выживет, и свадьбой в начале апреля их гаметы встретились и сразу же слились воедино. Они по гроб жизни будут благодарны белому супремасизму. И кстати, предложил еврей Эби (уменьшительное от Авраама), если у нас будет мальчик, мы назовем его Адольфом. Только если это будет второе имя, смеясь, осадила его Джоанна. И тут же обругала себя, что так веселится, в то время как ее сестру ждет медленная агония. Но счастье весом в несколько граммов росло внутри нее и занимало собой все пространство.

Прайор не отставал:

– Джоанна? Дольдер?

Завтра вечером? Вряд ли выйдет: она планировала отпраздновать три месяца беременности с родителями… С другой стороны, отправиться к черту в пекло тоже заманчиво.

Джоанна не успела ответить, потому что на рабочем столе Прайора зазвонил тяжелый черный телефон, настоящий раритет из бакелита.

Он раздраженно схватил трубку:

– Я просил меня не беспокоить… Ладно… Я ее предупрежу.

Прайор повернулся к Джоанне с заинтригованной улыбкой:

– Вы удивитесь, Джоанна, но вас ожидают в приемной. Два офицера ФБР. Тем не менее я надеюсь, вы составите нам завтра компанию, если они, конечно, согласятся вас отпустить.

Дело Меселя

Виктор Месель упал с балкона в четверг, двадцать второго апреля. Обед Клеманс Бальмер в “Ростане” отложился на более поздний час, и она решила пройтись по Люксембургскому саду, благо вход в него прямо напротив кафе, но тут у нее на компьютере тренькнул мейл от Меселя. Клеманс нравится Виктор, он талантливый писатель, и хотя порой создается впечатление, что он импровизирует, на самом деле у него все досконально продумано. Его романы всегда строго выстроены и легко читаются, притом что написаны очень литературным языком. Он никогда, в общем, не повторяется, и Бальмер, работая с ним, всякий раз испытывает радость профессионала. Слава все никак к нему не придет, что есть, то есть, но, может быть, когда-нибудь читатели… Никто не застрахован от успеха. В любом случае Меселю наплевать. “Неудавшиеся провалы”, его последний роман, стал номинантом на премии Медичи, Гонкур и Ренодо, но исчез спустя две недели, так и не попав в шорт-листы; расстроившись и разозлившись, она позвонила автору, чтобы утешить его, но через несколько секунд уже он ее успокаивал, спросив, свободна ли она завтра – у него два приглашения в театр “Одеон”. Нет, с него правда все как с гуся вода.

Клеманс скинула прицепленный файл в читалку, рефлекс издателя. И тут же, привлеченная названием “Аномалия” – оно показалось ей гораздо жестче и острее всех предыдущих – и не увидев в мейле ни единого слова про текст, открыла его. И поразилась.

Клеманс Бальмер читает быстро, это ее работа, и через час заканчивает книгу. “Аномалия” не похожа ни на что, выходившее до сих пор из-под пера Виктора. Это не роман, не исповедь, не бессвязная последовательность броских фраз или искрометных афоризмов. Это странное произведение с тягучим ритмом, от него невозможно оторваться, и Клеманс угадывает между строк, какие авторы повлияли на Меселя – от Янкелевича до Камю, Гончарова и многих других. Мрачный, очень личный текст, где даже в издевке есть что-то болезненное:

Господи, какой же хренью мироточит религиозный дух. Всякая убежденность убивает интеллект. Верующие явно лишились разума, превратив смерть просто в очередную неурядицу. Сомневаясь во всем, я полагался только на себя и поэтому еще острее наслаждался каждым мгновением жизни. Меня никогда не переполняют мистические чувства, даже при созерцании божественного сияния небес. Если мне суждено будет тонуть, я попытаюсь выплыть, ну не молиться же Архимеду. Но сейчас я иду ко дну, и перед моими глазами разверзаются бездны, чуждые каким-либо теоремам.

Внезапно встревожившись, Клеманс Бальмер решила немедленно позвонить Меселю. На мобильный, потом на домашний. Ответил ей полицейский. Узнав, что случилось, Бальмер была потрясена, убита. Когда она отвечала на вопросы офицера, ее охватила бесконечная печаль, смешанная с дикой яростью. Когда же она видела Виктора в последний раз? В начале марта. Они ужинали у “Липпа”, отмечали его премию за перевод, он взял, как всегда, колбаску из потрохов, она – парижский салат, они пили “Пик-Сен-Лу”, и она ни о чем не догадалась, вообще ни о чем, не усмотрела ни в одной фразе своего друга тревожных знаков. Клеманс перечитала “Аномалию” в свете объявленной в ней катастрофы. Заметила, что роман подписан Виктøром Меселем, с ø – символом пустого множества. Трагическая бравада.

Бальмер сообщила новость всем, кому могла. Родителей Меселя, его брата и сестры уже нет в живых. Но есть Иляна Лескова, молодая преподавательница русского в Школе восточных языков, бросившая его после года бурного романа, к тому же дочь внучатой племянницы Николая Лескова, которого переводил Виктор. Иляна с глубоким внутренним убеждением то и дело восклицала Bozhe moï! “Какой ужас!”, “Не укладывается в голове!” и поспешила распрощаться. Клеманс вспомнила недавно прочитанные слова Меселя: “Никакой жизни не хватит, чтобы понять, до какой степени всем на всех наплевать”.

Издательница взяла все в свои руки, оповещение друзей, похороны – гражданские, само собой, – и заказала объявление в разделе некрологов “Монд”.

ИЗДАТЕЛЬСТВО “ОРАНЖЕ”, КЛЕМАНС БАЛЬМЕР И ВСЕ СОТРУДНИКИ С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЮТ О КОНЧИНЕ ВИКТОРА МЕСЕЛЯ, ПИСАТЕЛЯ, ПОЭТА, ПЕРЕВОДЧИКА И ДРУГА.

Клеманс сочинила подробный пресс-релиз для агентства Франс Пресс, перечислив самые выдающиеся переводы Меселя и романы, получившие положительный отклик критиков. И добавила, что в ближайшее время будет опубликовано уникальное сочинение и что автор поставил в нем точку как раз перед тем, как совершить свой роковой поступок. Она включила в прессрелиз три отрывка из “Аномалии” и, хотя вообще не по этому делу, налила себе глоток виски и медленно выпила его, шотландский single malt, который так любил Виктор.

На следующее утро в “узком кругу” – если так можно выразиться, потому что собралось все издательство, в том числе даже двое практикантов, – она твердым голосом зачитала начало текста. Оба редактора книжной серии одобрительно покивали, коммерческий директор настоятельно порекомендовал выпустить “Аномалию” в кратчайшие сроки, не решаясь, правда, приводить некрофильские аргументы: критика и читатели будут в восторге от романа с историей, завершенного прямо перед гибельным прыжком. Уже ведь был прецедент, думает он, тринадцать лет назад, как его там, писателя этого? Можем мы хотя бы поменять название, чтобы как-то отобразить трагический финал? – предложил менеджер по маркетингу. Нет, не можем, сухо отрезала Клеманс Бальмер. Тогда манжетка, суперобложка? Тоже нет. Ну на худой конец, давайте хоть напишем Victor вместо Victør, для библиографической базы данных “Электра” такая орфография будет гораздо практичнее, нет? Нет.

Корректуру сделали за выходные, в понедельник сверстали, копии первой верстки немедленно отправили журналистам, в конце недели “Аномалию” заслали в печать, и типограф запустил машины в тот день, когда Меселя кремировали на кладбище Пер-Лашез. Его прах еще не развеяли, а книга уже ушла в распространение. Это рекорд, издательские работники редко проявляли такую расторопность с момента выпуска биографии Леди Ди. В первую среду мая стопки “Аномалии” уже громоздились во всех книжных магазинах. Бальмер решила дать ей все шансы на успех и напечатала сразу десять тысяч экземпляров, ограничившись простой синей манжеткой с фамилией месель.

Успех пришел мгновенно. Отдел культуры “Либерасьон” отдал роману целый разворот, как они и обещали, “Монд де ливр”, обойдя молчанием все его предыдущие книги, искупил свою вину длинным комплиментарным некрологом, где сказано, в частности, что “издательство «Оранже» следует поздравить с публикацией романа Меселя”, телепередача “Гранд Либрери” откопала для специального выпуска все возможные видеосюжеты с участием Виктора, “Франс кюльтюр” посвятила ему три программы, короче, делу Меселя был дан ход. Клеманс срочно допечатала “Неудавшиеся провалы” и даже его роман пятилетней давности “Горы сами к нам придут”, последние экземпляры которого, так и лежавшие на складе, чуть было не пошли под нож.

Бальмер согласилась также поучаствовать в нескольких вечерах памяти. Актеры проводили читки в книжных магазинах, в парижском Доме поэзии организовали “Ночь Меселя”, и, стоя перед переполненным залом, один знаменитый актер с красивым низким голосом, буквально потрясенный “Аномалией”, прочел ее от начала до конца за четыре часа. В публике сидела Иляна, вся в слезах. Май не самое подходящее время для издания романа, если он может принять участие в гонке за премиями в начале литературного сезона, но от Меселя, бормотали себе под нос члены жюри, все равно никуда не деться. Премия Медичи уже у всех на устах.

В том же мае создается “Общество друзей Виктøра Меселя”, разношерстная группа товарищей и поклонников, хотя они, само собой, далеко не все его знали и даже читали. У Меселя теперь переизбыток “лучших друзей”: от месье Т., денди с писклявым голоском, всегда в черном пиджаке в облипку, до некоего Салерно – Сильвио, Ливио? – его “старинного приятеля”, о котором Клеманс Бальмер никогда ничего не слышала. Вскоре общество переименовало себя в “ДруВиМе”, потом в “Аномалистов”. Иляна тоже член общества, и, творчески переработав историю их бесславного романа с Виктором, мадемуазель Лескова постепенно поднялась до трагического и исполненного достоинства статуса официальной вдовы.

Клеманс Бальмер издалека наблюдала за их возней, и от всего этого ее слегка подташнивало. Да и вообще успех в пятьдесят лет… дорога ложка к обеду. Посмертная слава Меселя огорчает ее как подругу даже больше, чем несправедливое равнодушие к нему расстраивало когда-то издательницу. Как там писал Виктор? “Слава это чистое надувательство в любой области, кроме разве что спортивного бега. Но я подозреваю, что тот, кто станет утверждать, что презирает ее, просто злится оттого, что ему можно даже не мечтать о ней”.

Слимбой

Пятница, 25 июня 2021 года.

“Эко Атлантик”, Лагос, Нигерия

Итальянский консул в Лагосе, то и дело спотыкаясь, неуклонно движется к птифурам. Он плохо переносит и Нигерию, и алкоголь. Уго Дарчини шатается, оступается, и когда из его бокала выплескивается шампанское, оставляя пятно на экзотическом паркете огромного несуразного зала приемов в отеле “Эко Атлантик”, он извиняется хриплым, пьяным голосом.

Дарчини подплывает к французской консульше, стоящей возле стола с закусками, как утопающий к спасательному кругу, отыскав в толпе ее гипнотически-лимонное одеяние с золотыми разводами, чем-то напоминающими спираль на брюхе папаши Убю. С тех пор как на нигерийских вечеринках разноцветные дашики и традиционные агбады народа йоруба пришли на смену костюмам от Версаче и смокингам от Армани, надо сильно постараться, чтобы не пройти незамеченным. Три нигерийца, собеседники консульши, заприметив итальянца, шарахаются от него как от чумного. Водоворот ее платья засасывает взгляд консула, его мутит.

– Buona sera, Элен. Какой потрясающий у вас тапафизический… патафизический наряд[10]. Прошу прощения, я выпил-то всего два стакана.

– Добрый вечер, Уго, я как раз хотела узнать, как вы. Я так и подумала, что вы вернетесь в Италию после того, что случилось. Я знаю, что ваша дочь уехала с матерью в Сиену.

Уго Дарчини через силу улыбается, но нет, Элен Шаррье не может понять, не может представить себе, как мучительно тянулись переговоры о возвращении его четырнадцатилетней дочери с похитителями, закинувшимися метом, когда страшно было даже вообразить, через что сейчас проходит Рената, этим уродам ничего не стоило отрубить ей палец, отрезать ухо, чтобы он поскорее отстегнул им семьдесят тысяч долларов. Он отдал деньги Тайво, “консультанту по безопасности”, весьма подозрительному типу, но его рекомендовал замдиректора подразделения по добыче и геологоразведке Eni. Тайво уже выступал посредником два года назад, когда похитили сына замдиректора. Обмен с Area boys[11] состоялся, с “калашами” наперевес, в Апапе, в переулке неподалеку от доков, перед евангелистской церковью с надписью Pray as you go[12] над воротами. Но тогда они запросили всего пятьдесят тысяч. Цены растут.

А ведь все – от посла в Абудже до секретарши в консульстве, – все поголовно предупреждали его: господин консул, следите повнимательнее за дочерью, когда она отправляется в город, в международный лицей, здесь люди живут на доллар в день, так что похищение – это обычный бизнес, как любой другой бизнес, а то и поприбыльней остальных. Но если он хочет перевестись в Афины через год или два, пост в Лагосе – необходимый этап. Мария твердо вознамерилась сопровождать его, чтобы Рената побывала в Африке. Однажды, всего один раз, ему не хватило духу запретить дочери выйти без вооруженного эскорта с охраняемой территории вокруг дома. Один-единственный раз.

– Хорошо, что они вернулись в Италию, – вздыхает консульша Франции, – в Лагосе становится хуже день ото дня. Уж я-то знаю, о чем говорю. Электричества хватает минут на тридцать, потом все внезапно вырубается на несколько часов. Не понимаю, как люди хранят еду без холодильника. Не будь у нас в консульстве генератора, мы вообще не смогли бы работать, а без привозной цистерны лишились бы и воды. И все тут так, Уго. Tutto.

Да, все тут так. Уго в курсе. Его первому взгляду на Лагос из иллюминатора, сквозь коричневую взвесь выбросов, открылись бесконечные квадратные километры трущоб, прилипших друг к другу, миллионы крыш из проржавевшей жести, замысловатое переплетение улиц и гигантская желто-черная как колорадский жук пробка из тысяч микроавтобусов, таких опасных, что их все время пытаются запретить, но безуспешно. Каждое лето, когда идут проливные дожди и улицы превращаются в зловонное болото, город словно напоминает, что на португальском “Лагос” значит “Озера”. Уже долгие десятилетия Лагос брошен на произвол судьбы и коррумпирован до такой степени, что иностранные строительные компании отказываются заключать договоры с местными властями. Даже государство капитулировало, и уже пять лет нигерийский президент сюда носа не кажет.

Уго узнает по одной трагической истории в день. Историю девочки, которая, чтобы добраться до единственного крана с питьевой водой, переходит шоссе, попадает под машину, и по ней проезжают десять следующих, даже не притормозив. Историю человека, упавшего в припадке эпилепсии, – это случилось вчера, и Нарума, его повариха, все видела собственными глазами, как вот вас сейчас, – прохожие бросили его на земле, трясущегося в конвульсиях и с выступившей на губах пеной, может, он вообще там и умер. Историю старика из бидонвиля Ошоди, который бросился под гусеницы бульдозера, чтобы спасти какое-то свое тряпье, а бульдозер и не подумал остановиться.

Если ты такой крутой, приезжай в Лагос, потом поговорим.

Консульша отставила бокал и окликнула высокую чернокожую девушку с пышными формами в пурпурном платье дашики, та подошла и радостно поцеловала ее.

– Ах, Элен! Я ищу директрису Fashion Week в Лагосе, не понимаю, куда она…

– Свахила, позвольте познакомить вас с Уго Дарчини, моим итальянским коллегой. Свахила Одиака, наша атташе по культуре в Лагосе, уже год как.

Девушка улыбнулась и пожала вялую руку, протянутую ей консулом. У входа в зал послышались крики, замигали вспышки фотоаппаратов.

– О, это Слимбой! – воскликнула атташе по культуре. – У него через два часа концерт на острове Виктория. Вы конечно же слышали Слимбоя, Элен.

Нет, Элен его не слышала.

– Money not worth it worth it worth it…[13] – смеясь, напевает атташе по культуре. – Элен, вы что, не дружите с YouTube? Еще три-четыре месяца назад он был широко известен в узком кругу, но теперь все просто с ума посходили, за несколько недель его Yaba Girls зашкалила за миллиард просмотров. Настоящий медийный взрыв, как с тем корейцем десять лет назад, помните? Ну… Слимбой. Что скажете, господин консул Италии?

Уго вежливо покачал головой:

– Увы, госпожа атташе, я тоже впервые о нем слышу. Я, знаете ли, все больше по Верди, Пуччини, ну в крайнем случае Паоло Конте.

На этот раз Свахила – ему в отместку – изобразила полное неведение.

– Yaba Girls – это ритм в стиле хип-хоп / R&B, ну, хотя скорее афро-поп. Посвящение матери, которая держала лавку в Ябе, это местный fashion district.

Она жестом позвала их за собой.

– Давайте подойдем к нему поближе, он сейчас дает пресс-конференцию. При содействии министерства в марте прошлого года состоялся его концерт в Париже.

Оба консула двинулись за атташе по культуре, последняя, вне себя от восторга, пробиралась к музыканту и его спутнице сквозь растущую толпу, среди пронзительных криков его фанатов и папарацци:

– Слимбой! Слимбой! Только одно фото! Поцелуй Суоми!

Король африканской эстрады опустился на колени и под вспышки фотоаппаратов послушно чмокнул юную актрису, он столь же невероятно высок, как невероятно мала его свежеиспеченная невеста. Позируют они долго, покорно и любезно. Может, это и есть счастье.

Феми Ахмед Кадуна, он же Слимбой, не может опомниться. Еще три месяца назад его популярность ограничивалась Пекхэмом, этим “Малым Лагосом” на юге Лондона, ну и, допустим, Уэстчейзом в пригороде Хьюстона, и как он ни перепевал культовые хиты Фела Кути, ни парижский концерт, ни последовавший за ним нью-йоркский успеха ему не принесли.

И только в последний час полета из Парижа в Нью-Йорк, решив было, что ему пришел конец, и использовав кучу рвотных мешков, Слимбой придумал Yaba Girls. В этой песне он простыми словами признавался в любви кварталу своего детства и девочкам “ниточкам-иголочкам” и выражал благодарность маленького Феми своей матери, которая торговала бусами на базаре, молилась за него каждый день и совсем недавно умерла, – получилась нежная, удивительная, мелодичная песня.

В самолете на обратном пути в Лагос он решил, что в кои-то веки в его клипе не будут мелькать большие автомобили и водные скутеры, он обойдется без полуголых красоток, танцующих на пляже или извивающихся вместе с ним на кровати на роскошной вилле, не станет увешивать себя золотыми цепями и с улыбкой пересчитывать доллары. Нет, так делают все, а ему захотелось чего-то другого, поэтому он покажет величие обычных людей, усталых тружениц, лавочниц, портных и гладильщиков за работой, которые смеются и танцуют, несмотря на сорок пять в тени, причем единственным цветовым пятном станут яркие ткани с восковым принтом. А он, Слимбой, весь в белом на грязных улицах, будет петь на английском и на йоруба, почтительно, а то и смиренно приветствуя всех встречных, да, это будет такой своеобразный поклон бывшего мальчишки своему счастливому детству. Да, он, Слимбой, сломает все коды афро-рэпового вайба, будет избегать автотьюна, реверба, дилея и других, затасканных до дыр эффектов, а поверх мелодии саксофонист мягко поддержит его. Слимбой даже нашел музыканта-виртуоза из Квебека, белого тощего старика с редкими волосами, которому случалось играть с канадским рэпером Дрейком, пусть он символизирует старый мир, передающий эстафету новому.

Они сняли клип на улицах Ябы за два дня, тут же выложили его в интернет, и песня обошла весь мир. Существует уже четыре ремикса Yaba Girls, в том числе один от Franks, Слимбой стал сюрпризом Коачелла-феста, пел вместе с Бейонсе, выступал в дуэте с Эминемом, Опра пригласила его на свое ток-шоу. Да, может, это и есть счастье.

В мае, вернувшись из турне по Англии, он все-таки купил желтый “ламборгини” и огромную квартиру на верхнем этаже одной из башен в “городе будущего” Эко Атлантик, хотя ее первый камень еще даже не заложили; против природы все же не попрешь. Но как ни крути, этого и хотят молодые нигерийцы, хотят, чтобы им рассказывали сказки, хотят распивать шампанское в спортивном автомобиле и побывать в пентхаусе с видом на море, хотят услышать, что даже если они и просыпаются по утрам в гнилой жестяной хибаре среди дырявых покрышек и дохлых крыс, богатство и слава поджидают их за поворотом, да пусть хоть одного на миллион, плевать, в любом случае удача выпадет им.

Обоим консулам и атташе по культуре удалось наконец пробраться к эстраде, на которой стоит Слимбой. Вопросов им почти не слышно, но певец, немного подумав, громко отвечает в микрофон:

– Хочется верить, что Эко Атлантик станет счастливым билетиком для Лагоса и Нигерии, что все население, живущее вокруг него, только выиграет от строительства самого амбициозного города Африки.

Французская консульша кивнула со вздохом: у этой идиотской теории “просачивания” еще все впереди.

– Кстати, Уго, – она обернулась к Дарчини, – как по-вашему, ну не ужас ли это – мы открываем одну башню за другой, нажираясь птифурами?

Итальянский консул поморщился. Да, Эко Атлантик, искусственный остров, отвоеванный у океана, конечно, безобразие. Пока что это просто гигантский пустырь, но двести тысяч олигархов Лагоса найдут вскоре пристанище в его сияющих небоскребах, надежно отгородившись от ярости мегаполиса мостами под охраной вооруженных церберов. В этой крепости у них будет собственная электростанция, собственный очистной завод, свои рестораны, паласы, бассейны и гавань для личных яхт…

– Африканский Дубай, как они выражаются, – продолжает Элен Шаррье. – Его даже приподняли на несколько метров, принимая во внимание возможные изменения уровня воды. С высоты этих роскошных билдингов они смогут наблюдать, как потонет Лагос и его сорок миллионов жителей от Курамо-Бич до трущоб Макоко, сточной канавы под открытым небом… Извините, Уго, но, по-моему, это чудовищно. А знаете, что хуже всего? Таков мир будущего. Мы сдались, сложили оружие, теперь каждый за себя, но все равно никто не спасется. Это не Лагос отдаляется от цивилизации, а мы, все мы повсюду неумолимо приближаемся к Лагосу.

– Вы преувеличиваете.

– Если бы.

Внезапно в зале, где проходит пресс-конференция, стихает шум. Какой-то репортер задал Слимбою вопрос.

– Эз Онедика из “Панча”. Слимбой, говорят, ты споешь новую песню с Doctor Fake? Это что, будет песня в защиту гомосексуализма? Ты гомосексуал?

Наступает тишина, непробиваемая как кирпич. Если вся Африка – ад для гомосексуалов, то Нигерия – его девятый круг. По закону им здесь грозит четырнадцать лет тюрьмы, полиция преследует их, вымогает деньги, и поголовно все население с отвращением и омерзением чурается их, подстегиваемое слухами и ненавистью епископов и священников-евангелистов на юге и мусульман на севере, применяющих шариат на деле. Ни дня не обходится без того, чтобы не убили или не линчевали каких-нибудь молодых людей, ни дня без того, чтобы какой-нибудь певец, актер или спортсмен не был вынужден с дрожью в голосе защищаться и уверять, что он не гей. Так что да, три месяца назад утонченный Doctor Fake, не рискнув, разумеется, признаться в любви к мужчинам, все же нарушил табу своим хитом с вполне безобидными и все же двусмысленными словами Be Yourself.

– Слишком много вопросов, – отвечает Слимбой. – Да, я собираюсь петь с Doctor Fake, песня называется True Men Tell the Truth. Но что такое “песня в защиту гомосексуализма”? Это пустой звук. Вот My Nollywood Girl, например, это песня о любви, а не “в защиту гетеросексуальности”. Чувствуешь разницу? Кроме того, у меня для вас сенсация: я только что узнал, несколько минут назад, что в Лондоне у меня намечена запись с Элтоном Джоном. Его личный самолет прилетит за мной послезавтра.

Но журналист не отстает:

– А сам ты гей, Слимбой?

– Напрашиваешься на свидание?

Журналисты смеются, Слимбой его добивает:

– Почему бы тебе не задать этот вопрос Суоми?

Девушка любезно улыбается и тут же целует Слимбоя взасос с наигранной и одновременно игривой жадностью. Под аплодисменты журналистов поцелуй быстро сходит на нет. Слимбой, галантно завершив его, добавляет:

– Но когда я читаю, что жители одной деревни забили камнями двух шестнадцатилетних ребят, после того как проповедник громогласно осудил их просто потому, что они поцеловались, да, я заявляю, что нам есть что менять в этой стране. Суоми вполне согласна со мной по этому поводу. Мы не можем никого заставить быть тем, кем он не является. Нам нужна терпимость, нужна любовь. Неужели мы станем счастливее, причиняя зло другим?

Всеобщий гул, новые вопросы. Слимбой поворачивается к обеспокоенному менеджеру, и тот заканчивает пресс-конференцию. Но, будь его воля, певец рассказал бы историю Тома, своего первого любовника, – Слимбою было тогда пятнадцать лет, и у него на глазах Тома сожгла живьем разъяренная толпа, он рассказал бы, как сам спасался ночью бегством, босой, изможденный, запуганный, с окровавленным лицом, как он несся по Ибадану, подальше от враждебного сброда, он описал бы свои мимолетные рискованные свидания и отчаянное положение геев в Нигерии и в других странах Африки, откуда в конечном счете они все сбежали, найдя приют у белых в холодных странах, где у них еще есть хотя бы право дышать. С Doctor Fake он будет петь True Men Tell the Truth, но какая же в этом таится ирония, какая ложь, какое предательство! Чтобы остаться в Лагосе – и Слимбой это прекрасно понимает, – ему пришлось изобрести себе другую жизнь и даже вступить в сговор с Суоми, восходящей звездой “Нолливуда”, восхитительной Суоми, которая, понятное дело, любит женщин так же сильно, как он мужчин.

Внезапно Элен Шаррье заметила высокого чернокожего мужчину в темном костюме. Он скромно стоит в сторонке и наблюдает за молодым певцом. Она повернулась к итальянскому консулу, мотнув головой в его сторону:

– Уго, видите того мужика, он что-то все время пишет на мобильнике и фотографирует. Представляю вам британского торгового атташе. Джон Грей. Не поручусь, что это его настоящее имя, но вот в том, что он служит в британской разведке, я абсолютно уверена. И он тут не один такой. Здесь находятся еще два сотрудника службы безопасности консульства. А главное, с полдюжины странных типов, которых я никогда раньше не видела. МИ-6, как пить дать.

– У вас глаз алмаз, Элен, ну надо же. Вы сами, случайно, не из французской разведки?

– Нет, Уго, конечно нет. Но сами подумайте, будь я в разведке, я бы все отрицала.

– Разумеется. Кстати, Элен, знаете анекдот, как американский шпион, засланный в СССР – ох, это нас не молодит, – решает сдаться властям? В общем, едет он на Лубянку…

– Куда?

– На Лубянку… Это штаб-квартира КГБ в Москве… Короче, он приходит и говорит: “Я шпион и хочу сдаться”. – “На кого вы работаете?” – спрашивает дежурный на входе. “На Соединенные Штаты Америки”. – “Хорошо, тогда вам в кабинет номер два”. Американский шпион идет в кабинет номер два и говорит: “Я американский шпион и хочу сдаться”. – “Вы вооружены?” – “Да, вооружен”. – “Тогда пройдите в кабинет номер три”. Он идет в кабинет номер три и говорит: “Я американский шпион, я вооружен и хочу сдаться”. – “Вы на задании?” – “Да, я на задании”, – начинает злиться американский шпион. “Тогда вам в кабинет номер четыре”. Он идет в кабинет номер четыре и говорит: “Я американский шпион, я вооружен, я на задании и хочу сдаться!” – “Вы правда на задании?” – “Да”. – “Так идите и исполняйте свое чертово задание! Не мешайте людям работать!”

Уго улыбнулся собственной шутке.

– Отличный анекдот, – подтвердила Элен, которой он прекрасно известен, потому что его любят рассказывать в так называемом бассейне – Управлении внешней безопасности. До ее назначения консулом в Лагос Элен работала на контрразведку на территориях Кении и Южной Африки.

Агенты не сдвинулись ни на шаг, они глаз не сводят со Слимбоя.

– Но это нам никак не объясняет, что они тут забыли и с каких пор Интеллидженс Сервис интересуется афро-рэпом и R&B.

Эдриан и Мередит

Четверг, 24 июня 2021 года.

Файн-Холл, Принстонский университет, Нью-Джерси

В Принстоне перед зданием математического факультета, элегантной многоэтажкой из стекла и розоватого кирпича, отдающей устаревшим уже модернизмом, студенты накрыли столы на козлах, установили островерхий белый тент и разожгли барбекю. Они отмечают морем сосисок присуждение Танидзаки Филдсовской медали, и Эдриан Миллер, специалист по теории вероятностей, прекрасно отдает себе отчет, что наблюдает за своей коллегой Мередит Харпер с напряженной улыбкой, которую иногда сменяет выражение идиотской мечтательности. Когда Эдриан впервые увидел Мередит, она показалась ему жуткой уродиной. Но лучшие в мире писатели подтвердили бы ему мимолетность этого впечатления. С момента приезда британской топологини прошло два месяца, и теперь к этой Мередит с тонюсенькими ножками, слишком примерно прилизанными каштановыми волосами, слишком длинным носом и слишком черными глазами, к этой вечно отмороженной Мередит он испытывает безрассудное влечение.

Чтобы набраться смелости и заговорить с ней, Эдриану пришлось выпить бутылку пива, потом еще одну. В трезвом виде он может еще кое-как сойти за “опустившегося и полысевшего Райана Гослинга”, как ему как-то раз беззлобно заметила Мередит, но сейчас он выглядит просто как заурядный пьянчужка. По его оценке, шансы на успех равны 27 %. Они могли бы вырасти до 40 %, если бы от него не так сильно разило перегаром, но с другой стороны, опьянение уменьшит процентов на шестьдесят муки, вызванные ее отказом. Вероятностник заключает, что, имея столь высокие шансы обломаться, лучше поддать.

Большую часть своей жизни Эдриан провел за расчетами вероятностей, изредка слушая Баха и Beach Boys. Семьи он не создал, ни один ребенок не носит его фамилии, остается разве что возвести в статус отпрыска некую смутную теорему. Любовное чувство посетило его впервые за очень долгое время и, подумал он сейчас не без некоторого пафоса, возможно, впервые в жизни. Мередит стоит в гордом одиночестве под развесистой акацией, она чудо как хороша в черном ситцевом платье в пол. Ему удалось дойти до нее по более или менее прямой линии.

– Я выпил, – с ходу сообщил он.

– Оно и видно, – отозвалась Мередит, и правда заметив, что он пошатывается.

– И от меня воняет пивом. Простите.

– Не мне вас судить, я сама не лучше.

Она помахала Эдриану своей пустой бутылкой и восхитительно неуверенным движением наклонилась, чтобы горячо дыхнуть ему прямо в нос, шибанув хмельным ароматом.

– Дышите глубже, Эдриан, это запах досады и скуки.

Дело в том, что Мередит скучно в Принстоне. Будучи жительницей Лондона, она не любит этот провинциальный город, где в японском ресторане – единственном, что открыт “допоздна”, – уже с полдесятого начинают мигать лампочками, намекая, что они закрываются, не любит и сам кампус, косящий под Хогвартс с его средневековыми донжонами и колокольнями девятнадцатого века, она никак не свыкнется со студентами, которые очень много о себе понимают и под тем предлогом, что родители выложили шестьдесят тысяч баксов за их обучение, днем и ночью шлют ей по мейлу дурацкие вопросы про теорему о симплектическом верблюде Громова, требуя к тому же немедленного ответа, притом что, черт побери, могли бы типа сами заглянуть в соответствующую статью Википедии, кстати очень хорошо написанную, она ненавидит профессоров, смотрящих на нее свысока, ну понятно, ее родной Сент-Эндрюс в подметки не годится Принстону, а они-то как раз из Принстона, ЧТД. Вот Эдриан не такой, и не будь он ужасным недотепой, он бы уже сто раз догадался, что нравится ей. Больно он мечтательный для вероятностника, у него зеленые глаза, по которым его можно принять за теоретика чисел, несмотря на довольно длинные волосы теоретика игр, троцкистские стальные очочки логика и старые дырявые футболки алгебраиста, – та, что на нем в данный момент, на редкость растянутая и дурацкая. Она догадывается, что он жутко талантлив. Иначе давно бы ушел в финансы. Талантлив, но застенчив, и когда он, заикаясь, произносит: “Мередит, я хотел вас спросить… Ммм… вы ведь занимаетесь… локально симметрическими пространствами и…” – она обрывает его:

– Нет, Эдриан, отнюдь. В данный момент я занимаюсь тем, что добросовестно напиваюсь. Я счастлива, что Танидзаки и этот мачо Бреннер из Стэнфорда получили Филдсовскую премию за проблемы взаимодействия топологии и алгебраической геометрии, учитывая, что в этой области я являюсь соавтором почти всех статей в том случае, когда я не единственный их автор. Кстати, я живу в Трентоне, в гнилом домишке, где вода то чуть теплая, то холодная, моя гибридная “тойота” уже шесть дней как заглохла, вроде что-то с аккумулятором, я порвала с мужчиной своей жизни – по крайней мере, я его таковым считала – год назад, так что получается, дайте-ка я подсчитаю, у меня четыре месяца не было секса. Сейчас конец июня? Тогда нет, шесть. Полгода… И я даже не особенно унываю. А вы как, Эдриан, у вас все путем? Дом, машина, секс?

Не успев начаться, разговор принимает для Эдриана тревожный оборот. Он старается произнести как можно четче:

– Моя машина на ходу. У меня есть горячая вода. Я…

– Тогда почему у вас вечно вид печального спаниеля, ушами в миске? Дело идет к тому, что я допью пиво и возьму еще бутылку.

– Если вы хотите побыстрее впасть в кому, Мередит, в зале Тьюринга, в шкафу, за фломастерами, стоит текила.

– Отличная идея.

Мередит отставила бутылку, двинулась по лужайке к входу в здание, выписывая кренделя, и неловко толкнула дверь. Эдриан последовал за ней, немного волнуясь и стараясь не слишком пялиться на ее задницу, когда она быстро взбегала по лестнице. Она остановилась перед дверью в зал и прислонилась к стене.

– Я британка, Эдриан, предупреждаю вас, если вы попытаетесь меня изнасиловать, я не окажу сопротивления, и все мысли мои будут о королеве.

– Вы перебрали, Мередит.

– А вы недобрали.

Мередит повернула дверную ручку и вошла, вращаясь вокруг собственной оси, и, едва не растянувшись во весь рост, рухнула на стул, не в силах совладать с головокружением. Потом осмотрелась вокруг:

– Ну и где ваша текила?

– Не уверен, что с вашей стороны будет разумно…

– Сядьте рядом со мной. И не говорите мне о стохастических процессах, если бы вы только знали, как мало меня это волнует в данный момент.

Эдриан повиновался, взглянув на нее в замешательстве.

– Да поцелуйте же меня, черт возьми. Вам же ужас как хочется меня поцеловать, и сейчас мне плевать, что вы фигово целуетесь.

– Я… Мередит, уверяю вас… Нет, вы мне нравитесь, но я…

– Да, пусть это не очень романтично, и что с того? Потом мы посмеемся над собой вместе с нашими детьми. Поцелуйте меня, или я заплачу. Или закричу. Эй! Караул!

– Мередит, прошу вас. – Эдриан внезапно встревожился. – Вы так дошутитесь.

– А! Попался. Ладно, шучу. Почему все мужики впадают в ступор, когда женщина проявляет инициативу?

Мередит внезапно притянула его к себе и ткнулась ему в губы. У ее губ клубничный вкус, она закрыла глаза, и они надолго замерли, не осмеливаясь даже толком поцеловаться, как вдруг у Эдриана во внутреннем кармане пиджака завибрировал и громко зазвонил мобильник. Он резко отстранился от Мередит, у которой, как оказалось, такой же обалдевший вид, как и у него, вынул телефон металлического цвета и с изумлением посмотрел на экран.

– Это ваша жена? – тут же спросила Мередит. Впрочем, ей сейчас на это плевать с высокой колокольни.

– Я не женат.

После трех звонков смартфон внезапно умолк, выждал пять секунд и снова принялся трезвонить и вибрировать. Но на этот раз стих после первого же звонка. Эдриан не мог оторвать от него глаз. Вот прямо сейчас, что ли?

– Если это не ваша жена, то кто-то очень-очень настойчивый.

– Черт, черт! Простите. Мне надо во что бы то ни стало… Мередит, я должен…

Он бросился вон из зала, побежал по коридору факультета, и через десять секунд телефон зазвонил опять. Три звонка, один, три. Это условный код, он ответил. Мужской голос, уверенный и безжизненный одновременно, звучал по-военному твердо:

– Профессор Эдриан Миллер?

– Ммм… да, – нерешительно признался он.

– Тото, сдается мне…

Голос терпеливо ждал, и Миллер глухо отозвался:

– Что мы уже не в Канзасе.

“Тото, сдается мне… что мы уже не в Канзасе”. Черт-те что. Но ему остается пенять только на себя, вернее, на юнца двадцатилетней давности, любителя дурацких школьных шуточек, выбравшего первую часть реплики из “Волшебника из страны Оз”, хотя он был далек от мысли, что однажды ему и в самом деле придется закончить кодовую фразу, чтобы подтвердить свою личность. Вот уже двадцать лет он не расстается с этим мобильником, который ему регулярно меняют на новый, потому что Эдриан обязался за тысячу долларов в месяц никогда не отключать его и постоянно носить при себе, чтобы иметь возможность, при любых – при каких угодно, как вот сейчас, например, – обстоятельствах, ответить на звонок и немедленно поступить в их полное распоряжение. Зазвонил он при этом впервые.

– Эдриан, – кричит Мередит, – возвращайтесь и поцелуйте меня, даже если это ваша жена!

– Профессор Миллер, будьте наготове, – продолжает голос. – Через минуту полицейская машина подъедет к Файн-Холлу и отвезет вас к месту встречи.

– К Файн-Холлу? Вы знаете, где я?

– Разумеется, профессор Миллер. Вы геолокализованы с погрешностью три метра. Когда вы будете в пути, мы перезвоним вам и соединим с оперативным центром.

– Эдриан! – орет Мередит из зала Тьюринга. – Вот гад! Какие же вы гады, все до одного.

Эдриан бежит к двери, Мередит так и сидит, застыв на стуле, волосы у нее взъерошены, вид свирепый.

– Простите, Мередит. Это очень важно, я… Я вам все объясню.

Эдриан несется вниз по лестнице, Мередит вопит ему вслед что-то о матерях специалистов по теории вероятностей и путешествии куда подальше, которое она убедительно просит его совершить, но он уже в вестибюле.

* * *

Чтобы понять, почему Эдриан Миллер обязан ответить на звонки темно-серого бронированного смартфона 24 июня 2021 года, надо вернуться в 10 сентября 2001-го, в тот день, когда он, будучи самым молодым постдоком в команде вероятностников профессора Роберта Поцци, отмечал в Массачусетском технологическом институте свое двадцатилетие. На следующее утро в Японии отметят первый случай заболевания коровьим бешенством, прозвучат политические заявления после покушения на полевого командира Масуда, совершенного двумя тунисцами, террористами-смертниками из “Аль-Каиды”, и мир узнает о возвращении Майкла Джордана в “Вашингтон Уизардс”. А главное, это будет первый день работы Бена Слини. Он только вступил в должность руководителя операционного отдела ФАА, Федерального управления гражданской авиации. Через два часа после того, как он выпьет кофе с пончиками на приветственном завтраке, Слини посадит четыре тысячи двести самолетов, находящихся в воздухе, приняв в одиночку это беспрецедентное решение. Ну и денек.

Одиннадцатого сентября в 8.14 один из бостонских диспетчеров с тревогой отметил, что ответчик рейса 011 “Американ Эйрлайнс” отключен. Шесть минут спустя одна из стюардесс дозвонилась по единственному номеру, который у нее оказался, в офис авиакомпании “Американ Эйрлайнс”. Она сообщила о захвате самолета и нескольких жертвах на борту. Там стали проверять ее личность, и только в 8.25 старший диспетчер проинформировал Управление воздушным движением. Бен Слини и авиадиспетчеры обнаружили по радиолокационному сигналу, что АА11 направляется прямо на юг, к Нью-Йорку. При захвате самолета по правилам следует (забудем сейчас про инструкцию, согласно которой пилот – в данном случае заколотый ножом – должен ввести код 7500 на ответчике) предупредить штаб-квартиру Управления гражданской авиации. В штабе специальный координатор “по угонам” обязан в такой ситуации связаться с соответствующей службой Пентагона, та в свою очередь доложит о происшествии в кабинет министра обороны, чтобы они уведомили лично министра, чье решение будет спущено по той же цепочке в обратном порядке. И вот тогда наконец руководители Национального военного командного центра смогут поднять истребители на перехват самолета. А поскольку после окончания холодной войны число авиабаз, готовых к таким операциям, снизилось с двадцати шести до семи, на Восточном побережье остались две – в Отисе, недалеко от Бостона, и в Лэнгли, штаб-квартире ЦРУ, недалеко от Вашингтона.

Все это заняло столько времени, что 11 сентября 2001 года, ввиду чрезвычайной ситуации, руководитель Бостонского центра управления воздушным движением позвонил прямо на базу ВВС в Отисе. Но поскольку он не имел права делать это напрямую, Отис потребовал, чтобы он обратился в Северо-восточный сектор командования ПВО в городе Риме, штат Нью-Йорк. Он позвонил, ему снова поставили на вид, что он нарушает протокол. Тем не менее полковник Роберт Марр, которого ему удалось убедить, действуя, в свою очередь, без санкции Министерства обороны, попросил базу Отис приготовиться поднять истребители.

Задолго до официального заключения Комиссии 9/11 Пентагон знал, что в тот день в цепочке принятия решений не сработало ни одно звено. Они создали внутреннюю рабочую группу, чья задача заключалась в том, чтобы предложить другой протокол в кризисной ситуации. Но все вопросы, имеющие отношение к формализации, группа передала на кафедру прикладной математики Массачусетского технологического института. И вот тут возникло имя Эдриана Миллера.

Эдриан тогда был совсем юным вероятностником в команде Поцци, заведующего “прикматом” в МТИ. Эдриан совсем недавно, в возрасте двадцати лет, защитил диссертацию, в которой речь шла о цепях Маркова, классификации Кендалла… короче говоря, он занимался теорией очередей. Ему особенно нравился закон Литтла, гласящий, что среднее долгосрочное количество работы в стабильной системе равно средней долгосрочной интенсивности входящего потока работы, умноженной на среднее время пребывания работы в системе. Но не будем об этом.

Поскольку все в лаборатории страшно заняты, а контракты с Министерством обороны только раздражают Поцци, Эдриану, в порядке дедовщины, поручено смоделировать нарушения и выяснить, как оптимально сократить число шагов и время, необходимое для выполнения задачи. Эдриан призывает на помощь Тину Ван, умнейшую аспирантку Поцци, чтобы она посодействовала ему в части теории графов, в которой он не силен. Они работают допоздна, едят на ходу и плохо, почти не спят, ругают на все лады Минобороны и, когда чувствуют, что выдохлись, садятся в старенькую “хонду” Эдриана и посреди ночи отправляются в боулинг Lucky Strike Social Boston, открытый круглые сутки. Однажды ночью, после спора об эргодической гипотезе и стационарном распределении, у них случается перепих, скорее сексуальный, чем эротический. Приятно вспомнить несмотря ни на что.

А главное, Эдриан и Тина составляют список всех переменных, которые могут повлиять на авиаперевозки, присваивают им значения, соответствующие статистическим показателям, учитывая при этом все, что может привести к катастрофе – или даже просто нарушить поток воздушного движения, превзойдя, таким образом, ожидания Пентагона. В их модели предусмотрено абсолютно все: цепочка событий, способ связи, языковой барьер, различия единиц измерения – футы, метры? – ошибка пилотирования, механическая поломка, технические проблемы, погода, саботаж, угон, хакерство, просчеты диспетчеров, недостатки наземного обслуживания и многое другое… Молодые ученые выработали тридцать семь базовых протоколов, предусмотрев в каждом из них от семи до двадцати контингентных путей, то есть около пятисот базовых ситуаций, и столько же ответных операций. Казус Ричарда Рида, которому в декабре 2001 года удалось пройти досмотр со взрывчаткой в подошвах ботинок, соответствует определенному варианту протокола 12А; авария рейса Бирмингем – Малага, когда раскололось ветровое стекло кабины пилота, – один из примеров протокола 7K; аэробус при посадке в Галифаксе выкатился из-за снега за пределы взлетно-посадочной полосы – 4F; запрет полетов из-за исландского вулкана, выбрасывающего облака пепла, – 13Е; депрессивный пилот Germanwings, направивший самолет прямо в гору, – 25D.

В результате пяти месяцев работы они записали свои рекомендации в меморандум с грифом “Секретно” тысячи на полторы страниц, скромно озаглавив его “Гражданское воздушное сообщение: анализ кризисной ситуации, оптимизация системы принятия решений и протоколов реагирования”. И хотя им обоим сорок один год на двоих (или именно поэтому), они подписываются следующим образом: “Профессор Т. Ван & доктор Э. Миллер & alii[14], кафедра прикладной математики, кафедра теории графов, кафедра теории вероятностей, Массачусетский технологический институт”. Только вот Аlii – это имя лабораторного хомячка. Детский сад.

Они ничего не упустили; если бы Пентагон попросил их представить все возможные варианты падения подброшенной монетки, они бы и тогда рассмотрели три: орел, решка и тот редкий случай, когда монетка вдруг решила бы застыть на ободке, вертикально. Через десять дней после сдачи отчета, в апреле 2002 года, Минобороны вернуло его с вопросом, написанным красным фломастером: “А что, если мы столкнемся с эпизодом, выходящим за рамки всех изученных ситуаций?”

Тина закатила глаза: вот вам и гипотеза о зависании монетки в воздухе.

За пять дней они выработали заключительный протокол для “эпизода, выходящего за рамки всех изученных ситуаций”. И хотя во всех остальных случаях они настаивали, чтобы за соответствующий протокол неизменно отвечал один человек, гражданский или военный, Тина решила, что, “учитывая иррациональный характер событий, служащих основанием для применения нового протокола”, его исполнение будет поручено тандему ученых. И вписала себя и Эдриана Миллера. Она рекомендовала оснастить их бронированными мобильными телефонами, закрепленными исключительно за этим протоколом, которые они должны будут постоянно носить при себе, не имея возможности выключить. И поскольку Эдриан Миллер буквально боготворит “Автостопом по галактике” Дугласа Адамса, а “Думатель”, второй по мощности компьютер, на “главный вопрос жизни, вселенной и всего на свете” ответил после семи с половиной миллионов лет вычисления “42”, то это будет протокол номер 42.

Для пущей важности либо просто чтобы позабавиться, либо потому что важность его забавляет, Эдриан добавил пароль и отзыв:

Оператор: Тото, сдается мне…

Ответ: …Что мы уже не в Канзасе.

* * *

Когда Эдриан вышел из лаборатории, полицейская машина уже ждала его прямо возле барбекю с бодро скворчащими сосисками. Офицер отдал ему честь, словно четырехзвездочному генералу, и взгляды коллег разом устремились на него. Эдриан неуклюже и сбивчиво отсалютовал полицейскому и забрался на заднее сиденье, не преминув зацепить головой крышу. Автомобиль тронулся с места с ревущей сиреной и включенной мигалкой. Эдриан мчался вдаль от секса с Мередит, навстречу неизвестному.

Значит, кто-то где-то в галактике подбросил монетку, и она и впрямь зависла в воздухе.

Розыгрыш

Восточное побережье США, международные воды,

40° 25' 27" N 65° 49' 23" W

Маркл проверяет микрофон, но в эфире тишина. Кеннеди прервал связь. Вдруг что-то щелкает, и после очередной долгой паузы раздается другой голос, более низкий:

– “Эр Франс” 006, Mayday, это Лютер Дэвис, командующий специальными операциями Федерального управления гражданской авиации. Можете еще раз назвать себя, будьте добры? Выставите код ответчика 1234.

Маркл морщится, но Фавро набирает указанный код. Не каждый день приходится общаться с командующим спецоперациями ФАА… Связь прерывается. Затем тот же голос возвращается:

– Спасибо, это Лютер Дэвис, ФАА. Назовите дату и место своего рождения, капитан Маркл.

Маркл вздыхает, но подчиняется:

– Двенадцатое января 1973 года, Пеория, Иллинойс.

– Сообщите имена экипажа.

– Кеннеди, я не знаю, в курсе ли вы, что я пытаюсь посадить поврежденный 787…

Снова тишина, связь прервалась, потом возникает другой голос, женский:

– “Эр Франс” 006? Кэтрин Блумфилд, НОРАД[15]. Вы меня слышите?

НОРАД, воздушно-космическая оборона, да неужели? Маркл нахмурился:

– “Эр Франс” 006, чем обязан, НОРАД?

– По соображениям безопасности вы должны отключить на борту самолета вай-фай.

Маркл не спорит, исполняет.

– Спасибо. А теперь будьте добры, – продолжает голос, – попросите пассажиров отключить мобильные телефоны и все электронные устройства.

– Это уже давно сделано, НОРАД, мы попали в сильную турбулентность и…

– Отлично. Второй пилот Фавро, в течение следующих нескольких минут вы и весь летный состав соберете все, я подчеркиваю, все устройства, позволяющие поддерживать связь с внешним миром: планшеты, телефоны, пейджеры, медицинские сигнализаторы, игровые приставки, компьютеры и т. д. Не забудьте про очки дополненной реальности и смарт-часы. Все без исключения. Капитан Маркл, мы имеем дело с очень серьезной опасностью внешнего вмешательства в навигационную систему вашего корабля, и электронные устройства могут усугубить эти помехи. Вы, кстати, вполне можете поделиться этой информацией с пассажирами, если почувствуете, что это необходимо, чтобы они согласились сотрудничать.

– Но это вызовет беспокойство…

– Не важно. Скажите, что им все вернут через час, как только вы приземлитесь в Нью-Йорке. Второй пилот Фавро, если вы столкнетесь с сопротивлением, повторите, что это необходимо для безопасности на борту, что существует опасность воздействия на качество функционирования приборов. У вас есть все необходимые полномочия для изъятия электронных устройств. Мы следуем особому протоколу.

– Но… как мы будем… хранить эти устройства? – внезапно встревожился Фавро. – Все мобильники похожи, как мы их потом распознаем?

– Возьмите пакеты для рвоты, напишите на них фломастером номер места, разберитесь как-нибудь сами. И успокойте пассажиров, они заберут их после посадки.

Второй пилот булькает что-то похожее на “да”. Он идет инструктировать экипаж, а Маркл объясняет в микрофон сложившуюся ситуацию, стараясь не упустить ни одной мелочи. В пассажирском салоне Фавро уже готовится к волне протестов, но, видимо, сказывается испуг, пережитый во время турбулентности, угроза хакерской атаки и авторитарные нотки в голосе командира корабля, и подавляющее большинство пассажиров беспрекословно исполняют его требования. Редких упрямцев заставляют подчиниться соседи. Эта щекотливая операция, как ни странно, занимает пару минут. Получив подтверждение, что все средства связи сложены в кабине, офицер НОРАД продолжает:

– Данная процедура касается всего летного состава. И лично вас тоже. Сдайте мобильные телефоны, компьютеры. Капитан Маркл, вы отвечаете за принятие всех решений на борту. Вам приказано…

– Я командир корабля! – злится Маркл. – И разумеется, я единолично отвечаю за принятие решений, но сейчас вы…

– Речь в данном случае идет о государственной безопасности. Мы вместе с вами будем следовать протоколу 42.

Маркл ошарашен. Он никогда не слышал ни о каком протоколе 42.

– “Эр Франс” 006, ваш новый пункт назначения – база ВВС Макгуайр, Нью-Джерси. Повторяю, база ВВС Макгуайр, Нью-Джерси.

Форт Макгуайр… именно там в 1937-м немецкий дирижабль “Гинденбург” упал рядом со швартовочной мачтой, загорелся и полностью разрушился. Маркл медленно поворачивает на юго-запад и послушно объявляет пассажирам, типа Sorry, folks, в связи с серьезными повреждениями наш самолет перенаправлен в Нью-Джерси. На этот раз многие протестуют, освистывают его, тем более что их словно в насмешку дразнят внизу сверкающие на закате небоскребы Манхэттена. Маркл мог бы развлечь народ историей о крушении “Гинденбурга”, но что-то ему подсказывает, что сейчас не время.

Нью-Йорк снова на связи:

– Это опять Кеннеди-подход. Капитан Маркл, соединяю вас с Национальным военным командным центром в Пентагоне.

Маркл не успевает и рта раскрыть, как в эфире раздается мужской голос. Этот тип говорит в нос и растягивает слова, в общем, типичный янки из Нью-Гэмпшира.

– Капитан Маркл, это генерал Патрик Сильверия, Национальный военный командный центр. Я обращаюсь к вам по распоряжению министра обороны. Через три минуты к вам присоединятся два истребителя ВМС. Они только что взлетели с авианосца “Гарри Трумэн” и будут сопровождать вас. В случае попытки скрыться или неповиновения их требованиям у них есть приказ сбить ваше воздушное судно.

Это уже перебор. Маркл расхохотался. Он наконец-то все понял.

– Капитан Маркл? Это генерал Сильверия из НВКЦ. Вы меня слышите?

Маркл истерически хохочет, у него даже слезы наворачиваются от смеха. Очень остроумно. Вот же козлы, он тоже хорош, чуть было не повелся, НОРАД, протокол 42, а теперь еще и Пентагон до кучи… Он берет переговорное устройство:

– Салют, генерал Сильверия-хуерия! Ничего получше не могли придумать? Честно говоря, я вам поверил, но вот заход с приказом сбить самолет – это уж слишком. Нам вообще-то не до шуток, знали бы вы, через какую грозу мы пролетели. Кроме того, ошибочка вышла, мой последний рейс состоится послезавтра, а не сегодня. Но должен признаться, в качестве пенсионного подарка этот розыгрыш лучше, чем дурацкий морковный торт.

– “Эр Франс” 006? Это генерал Сильверия из Пентагона. Cоединяю вас с авианосцем “Гарри Трумэн”.

– А это captain speaking![16] Это ты, что ли, Фрэнки? Ничего себе акцент, блядь, чистый сраный янки… Ну вы даете… Из-за вашей херни мы и правда забрали все мобильники у пассажиров. Вы хотели, чтобы они нас разорвали на части, это такая задумка была?

В эфире звучит новый голос, более пронзительный, с техасским акцентом на сей раз:

– “Эр Франс” 006? Адмирал Джон Батлер с эсминца “Гарри Трумэн”.

Ироничная усмешка играет на губах Маркла.

– Эй, Джон Батлер в натуре. Ладно, Фрэнки, хватит придуриваться с акцентами. Это уже не смешно.

– Капитан Маркл? Это адмирал Батлер. В настоящий момент вас сопровождают два наших “Хорнета” F/A-18. Один из них следует за вашим “боингом” в готовности осуществить перехват, посмотрите справа по борту, будьте добры.

Маркл хмыкает, но все же поворачивается. В нескольких метрах от законцовки правого крыла летит “Хорнет”, вооруженный десятью ракетами класса “воздух-воздух”. Пилот машет ему из кабины.

– А теперь выполняйте наши инструкции.

Андре

Воскресенье, 27 июня 2021 года.

Индия, Мумбаи

Fotografei voicê na minha Rolleiflex… В огромном холле отеля “Гранд Хаятт Мумбаи” приглушенно звучит приторная босанова Стэна Гетца, Жобима и Жоао Жилберту. Эта песня – ровесница человека, который, тяжело дыша, понуро выходит из лифта. Когда в резком неоновом освещении зеркало беспощадно напомнило ему о его шестидесяти годах, он отвел глаза.

Андре Ванье так и не заснул. Всему виной джетлэг – никак в себя не прийти, – печаль и слишком мрачные мысли. Перед тем как выйти из номера, он написал Люси длиннющий мейл, но в последний момент удержался и не отправил его. Это все равно что бросить сдуру бутылку в море. По телефону из Парижа, где была еще ночь, Люси заявила ему усталым голосом, что у нее “другие приоритеты”. Он написал ей, зная, что это бесполезно, а главное, скажем так, контрпродуктивно. Но когда батарейки в пульте разряжаются, жмешь на кнопки с удвоенной силой. Это так естественно.

Архитектор вышел из международного отеля – как же он это ненавидит: вялые пропорции, лишенные всякой элегантности материалы, напыщенные гнетущие формы – и из арктического воздуха кондиционеров влип прямо в пекло тропического индийского лета. Шум внезапно оглушил его, а удушливый воздух и воздухом-то назвать нельзя. Мумбаи воняет сгоревшими шинами и выдохшейся соляркой. На забитой Пиплайн-роуд он махнул рикше, и грязно-зеленый агрегат застыл прямо перед ним, завывая во все свои десять клаксонов. Андре назвал адрес стройки в районе Каматипура, посулив рикше щедрую плату, и сложился втрое, чтобы впихнуть свое длинное и все еще худое тело в тесное пространство трехколесной повозки. Рикша торопливо вырулил на дорогу, опять нещадно гудя, и нырнул в плотный трафик, следуя по ему одному известному маршруту.

– Почему ты всегда ездишь на рикшах? – спросил его Нильсен накануне. – В такси гораздо спокойней.

Да, но Нильсену с его длинными светлыми волосами, безупречно скроенными костюмами от Hugo Boss, идеально сидящими на атлетической фигуре, и всего-то двумя годами службы в конторе, Нильсену, недавнему выпускнику – ах, его заходы “после вашего проекта Гранд-центра Миссисипи, месье, я просто мечтал работать в «Ванье & Эдельман»”, – Нильсену невдомек, что эти минуты удушья сейчас единственная радость Ванье. На разбитом заднем сиденье трехколесного рикши он жаждет вновь ощутить себя – и иногда у него это получается – двадцатилетним юнцом в Шри-Ланке, где он оказался с той безумной девицей из Неаполя, как ее там, сразу и не вспомнишь, с тяжелой грудью и ослепительной улыбкой, Джулия? Да, вот, Джулия, ну конечно.

Рикша внезапными рывками, пронзительно сигналя, пробирается в шумном вонючем потоке к стройке небоскреба “Суриайя”, и Андре удивляется, что на дверцах автомобилей нет царапин, да и зеркала заднего вида чудом целы. Рикша в кои-то веки не из тех измученных подростков, что покупают в складчину трехколесный велосипед и, доверив свою судьбу Waze, вкалывают без передышки при полном незнании правил дорожного движения. Нет, этот коренастый мужичок неопределенного возраста, в широких черных очках-авиаторах, с агрессивной ловкостью лавирует между грузовиками и легковушками, смело пересекает сплошную осевую, не боясь столкнуться с десятками машин, мчащихся прямо на него, и то, как он целым и невредимым протискивается в гуще потока, сродни чуду, – впрочем, не зря же у него приклеен на руль Будда из полупрозрачного пластика.

Башня “Суриайя” – один из самых амбициозных проектов архитектурного бюро “Ванье & Эдельман”, шедевр изобретательности и стиля: восьмидесятиметровый небоскреб, облицованный стеклом и бамбуком, стянутый стальными профилями. На северном фасаде конденсируется вода, которая используется для орошения зелени на восточном фасаде, а на южном и западном чередуются оконные проемы и солнечные панели – ведь sūryayā означает “солнце”, – обеспечивающие здание электроэнергией. Башня станет символическим промежуточным звеном между районом музеев и университетским кварталом, в ней разместятся стартапы в поисках имиджа, и все этажи уже зарезервированы. Никакая избыточность не испортит простоту небоскреба, это само совершенство, достигнутое постоянным отсечением лишнего. Даже их китайским конкурентам пришлось признать поражение.

Но индийский субподрядчик смухлевал, сэкономив на бетоне для фундамента, бедный Нильсен слишком поздно это заметил, и работы идут теперь с двухнедельным опозданием. Андре Ванье, воспользовавшись своим кратким визитом, грозит, договаривается, выносит заключения, и пусть сегодня воскресенье, в тот же день ближе к вечеру он улетит в Нью-Йорк, к своему “Кольцу”.

“Другие приоритеты”. Андре воротит от этих слов, интуитивно и безошибочно выбранных Люси, от безвозвратно погибшего прошлого, от остывшего чувства. Люси нарочито жестока, потому что ей хочется, чтобы отныне между ними все было непоправимо, она предпочла свести то немногое, что они прожили за три месяца, к очередной интрижке, банальной и мимолетной, – ну подумаешь, переспала со стариком, пока еще более или менее годным к употреблению, несмотря на увядшую кожу и старомодное имя, которым детей уже никто не называет. Не исключено, что он выносит себе более строгий приговор, чем менее суровая Люси.

Они познакомились три года назад. На каком-то ужине у Блюмов. Он там заскучал и собирался уже уходить, когда вошла совсем еще юная девушка – “Извините за опоздание, надо было выставить свет в одной сцене полного метра”. Люси – монтажер.

Андре изо всех сил пытался вести себя сдержанно, но не мог оторвать от нее глаз, она была, что называется, “в его вкусе”. Его завораживала сила ее голоса: она никогда не говорила на повышенных тонах, каждая фраза, срывавшаяся с ее губ, была сдержанна, обдуманна, она, казалось, внушала свои слова, и как только, сосредоточившись, принималась развивать какую-то мысль, у нее на виске начинала пульсировать крошечная жилка. Позже он узнал, что в двадцать лет она родила сына, Луи, которого с самого начала воспитывала одна. Возможно, повышенным чувством ответственности матери-одиночки и объясняется, думал Андре, полное отсутствие в ней всякого легкомыслия.

Да, Люси потрясла его, и это еще слабо сказано. Будь он на двадцать лет моложе, он предложил бы ей родить от него. Разница в возрасте сделала все неправдоподобным. Жанна, его дочь, ненамного младше Люси. Не так давно он в шутку спросил одну женщину: “Согласны ли вы стать моей вдовой?” Потенциальная вдова даже не улыбнулась. И почему его подруги становятся все моложе и моложе? Друзья старятся вместе с ним, а любимые женщины – нет. Он спасается бегством, ему страшно. Ужинать с кандидаткой в покойницы он еще может, а вот спать – увольте.

Они встречались с Люси два года. Он не мог ее не видеть. В один чудесный день она поцеловала его, и чудо продлилось несколько месяцев.

Архитектор составляет список того, что именно в поведении Люси мало-помалу уничтожило его, и приходит к выводу, что все так или иначе сводится к проблеме тела. С тех пор как он угадывает смерть на горизонте, то есть уже довольно давно, центром того, что он называет любовью, для него стало желание. Люси же явно смещает оное на периферию.

Когда Люси возвращалась домой, измученная долгими часами монтажа, он вставал, улыбаясь, чтобы обнять ее, но в каждом ее движении ему чудилась сдержанность, хотя это объяснялось, пожалуй, просто усталостью; стоило им лечь, как его охватывал страх, что любой его слишком назойливый порыв оттолкнет ее; ночь он проводил вдалеке от нее, она держала его за пределами того, что именовала своим “жизненным пространством”, правда, скорее всего, для ее поколения этот термин никоим образом не связан с нацистским Lebensraum. Она засыпала, и он тут же чувствовал, что скучает по ней. Андре маялся, боялся захрапеть, усугубить ее дискомфорт или, того хуже, крепко уснуть, потому что тогда, пробудившись, она обнаружит рядом противного старика, спящего с открытым ртом, из которого к тому же дурно пахнет.

Утром, как только раздавался звонок будильника, Люси вскакивала, даже не поцеловав его; он смотрел без очков сквозь утреннюю расплывчатую муть, как это столь желанное тело выскальзывает из спальни в ванную комнату. Он долго слушал, как течет вода, представлял, как она стоит, голая, зажмурившись под горячими струями, и у него теснило грудь от боли и, возможно, унижения.

Будь ему тридцать, будь у него упругая кожа, пока еще вечная кожа, которой не страшны морщины и смерть, и все еще густые черные волосы, разве Люси сбежала бы под утренний душ от героя-любовника? А что, если бы на его месте оказался красавчик Нильсен, ну да, Нильсен, почему бы и нет, и его пробирает дрожь от промелькнувшего вдруг видения импозантного Нильсена, оседлавшего его прелестную Люси. Вот и ответ, и он им распят.

Но иногда Люси все же клала на него руку, проверяя его твердокаменность, и садилась верхом. Он глубоко входил в нее и, поскольку в этой позе целоваться никак не получалось, пытался привлечь ее к себе; но она почти сразу выпрямлялась и быстро кончала. Всем своим стройным, вспотевшим телом она давала ему понять, что свое мужское удовольствие он должен получить прямо сейчас. Андре пытался быстро и грубо достичь освободительного наслаждения. Но ни этот ритм, ни темп явно ее не устраивали.

Желание, печаль и тревоги понемногу лишили Андре всякой осторожности, и несколько раз он рискнул неуклюже проявить настойчивость, впрочем, существует ли вообще настойчивость уклюжая? Отвергнутый в самом своем существе, не утоленный телом, он уже не знал, где найти другой центр притяжения. Как долго еще ему суждено оставаться мужчиной? Возраст с проклятой шестеркой в десятках неуклонно подтачивал его. Люси уже сейчас так яростно его не хочет, а с годами он точно не станет привлекательнее.

* * *

Рикша въехал прямиком на стройку, c треском выписывая зигзаги по заляпанным грязью деревянным настилам, и наконец затормозил перед большим сборным строением, увенчанным внушительным логотипом фирмы В&Э.

Андре поднялся в просторный зал на втором этаже, где его уже ждал Нильсен. Люси с Нильсеном? Нет, дурацкая была идея.

– Приехали инженеры из “Сингх Сансет Констракшн”, – вместо приветствия сказал молодой архитектор.

– Пусть потерпят. Дай мне несколько минут.

Андре сделал себе черный кофе, сел у окна и окинул взглядом строительную площадку. Сейчас десять часов, встреча была назначена на девять. Но он все предусмотрел: и свое неприличное опоздание, и сандалии, выцветшие джинсы, белую рубашку из хлопка с воротником Неру и холщовый рюкзак. Его приезд на стройку был намечен уже очень давно, но они с Нильсеном решили сказать, что он специально прилетел в Индию только ради них.

Мобильный отряд инженеров “Сингх Сансет Констракшн” расселся кружком вокруг босса. Шесть черных, плотно облегающих костюмов, шесть безупречно завязанных галстуков, шесть напряженных лиц. Когда Андре вошел, все встали. Архитектор решительно направился к Сингху, он с ним никогда не встречался, но Нильсен прислал ему фотографию. Ему лет пятьдесят, он сухопарый, мускулистый, у него приглаженные седые волосы и живой взгляд. Прежде чем Сингх, скрестив руки на груди, успел склониться в традиционном индийском приветствии, Ванье энергично пожал ему руку. И заговорил с сильным французским акцентом Мориса Шевалье – это тоже тонкий расчет.

– Good morning, Mr Singh.

– Very honored, Mr Vannier, very honored[17].

– Мистер Сингх, у нас есть два часа на то, чтобы уладить все наши проблемы. Сегодня вечером я улечу в Нью-Йорк. Дело плохо. Очень плохо. Вы меня понимаете. Прежде всего я бы хотел, чтобы мы вместе прошлись по стройке.

– Mr Vannier, we think that…[18]

Не дожидаясь продолжения, Ванье развернулся и вышел. Все двинулись за ним. Ванье шел быстро, Нильсен не отставал от него ни на шаг, инженеры индифферентно поспешали за ними. Нильсен прошептал ему:

– Утром мы получили из лаборатории отчет по пробам бетона из свай. Что касается прочности на сжатие, мы далеки от класса С 100/115. В этих сваях скорее С 90, а то и меньше. Ситуацию можно исправить, установив новые сваи, а об этих просто забыть.

Ванье кивает. Юный Нильсен – его секретное оружие в Индии. Он всего месяц как в Мумбаи, и весь месяц, каждый день, на прекрасном техническом английском он проводит в довольно напряженной обстановке рабочие совещания с поставщиками, весь месяц этот мальчик, похожий на австралийского серфера, ошеломленно слушает, что говорят вокруг него на хинди, которым он прекрасно владеет, это язык его детства, проведенного на Гоа, в курортном местечке на берегу Индийского океана, где его мать до сих пор держит guest-house. Именно владение этим языком – в курсе ли он? – предрешило его прием на работу в “Ванье & Эдельман” через две недели после того, как они выиграли тендер на башню “Суриайя”.

Оказавшись у пяты фундамента, Ванье открыл сумку и извлек оттуда компьютер, портативный спутниковый терминал и лазерный дальномер. Он все подсоединил, проверил данные, настроил дальномер, пять раз, десять раз все пересчитал и снова направил его на верхушку одной из свай, потом другой. Инженеры Сингха терпеливо обливались потом на солнцепеке. Он тянул время чуть дольше, чем нужно, потом дотошно и неторопливо свернулся, и все побрели назад совещаться.

Ванье сел и жестом пригласил остальных последовать его примеру. Выдержав несколько секунд, он сказал внезапно по-английски, без малейшего акцента:

– Мистер Сингх, допущенная вами ошибка привела к нежелательным последствиям. Пришла пора ее исправить, потом будет слишком поздно. Архитектура – это игра, ученая, но игра, но не о ней речь. А вот строительство – это не игрушки, все надо делать сообща… Вы понимаете? Сообща…

Сингх кивнул.

К полудню Ванье получил все, за чем пришел. Сингх согласился с новым графиком, а низкие штрафы, которые выставят им “Ванье & Эдельман”, покроют лишь расходы на экспертные заключения и адвоката. На переправе коней не меняют. Бурение возобновится сегодня же во второй половине дня, закачка нового бетона под давлением произойдет ночью, в самое прохладное время суток. Учитывая срочность, Ванье требует не только класс C 115, но и марку по водонепроницаемости X S2, применяемую для конструкций, постоянно находящихся в соленой морской воде.

При такой жаре бетон за неделю схватится, и недели через три его можно будет нагружать.

Инженеры “Сингх Сансет” препирались, изучая новый график, но Ванье откланялся на индийский манер, и они с Нильсеном вышли из зала.

Удалившись от стройплощадки, они купили у уличного торговца два ледяных “Кингфишера” и гуляючи направились к докам. У Ванье оставалось еще три часа до вылета в Нью-Йорк. Внезапно Нильсен участливо спросил: “Кстати, Андре, как там Люси? Она закончила фильм фон Тротта?”

Ванье улыбнулся. Или скорее скривился. Он попытался увильнуть от ответа, обойти эту тему молчанием, понимая, что пытается скрыть их разрыв, как будто, признавшись во всем Нильсену, он сделает его еще бесповоротнее. Какое унижение. Впервые в жизни он почувствовал себя стариком, и ему стало стыдно, что жизнь обошлась с ним так несправедливо.

Люси его окончательно бросила, и архитектор постоянно твердил про себя ее фразу: “У меня другие приоритеты”. Sic transit. Андре предчувствовал, что убиваться каждый день по бросившей его женщине будет, в сущности, не так больно, как желать ее без передышки, когда она спит рядом в безразличном вялом полумраке, за тридевять земель от него.

В самолете “Юнайтед Эйрлайнз” по пути в Нью-Йорк Ванье перечитал книжку, подаренную им Люси, – “Аномалию” Виктøра Меселя, о котором еще два месяца назад ничего не знал. Андре пытался работать, но куда там, он в десятый раз переписывал свой отчаянный мейл. Он в кусках. Вот не ожидал такого головокружительного падения.

Именно его страдания, так неприкрыто выраженные, выставленные напоказ, возмущали Люси и в итоге погубили его, а он оказался не в состоянии приспособиться. Столкнувшись с болью неудачи, он винил себя, проклинал свое нетерпение. Он считал себя хорошим любовником, нежным и умелым, мечтал удержать ее сексом, стать для нее олицетворением изысканного удовольствия. И тогда он сглупил, потому что нет ничего глупее, чем желание – проявление сущности человеческой природы, если верить Спинозе, – а Андре пытался так и сяк затащить ее в постель, чего она в итоге стала избегать.

“Ты подавляешь меня своим желанием. Тебе даже удалось придушить мое”, – сказала Люси и попросила сделать “перерыв”, только это конечно же называется иначе.

Мисс Платон против доктора Спинозы. Спиноза продул. Шах и мат.

Все это Андре не пишет, разумеется, нет, он пишет ужасно нелепый мейл. “Мне хотелось бы пройти с тобой рука об руку как можно более длинный путь, самый длинный путь на свете”. Он ненавидит каждое из этих слов и все же пишет их и отсылает. Сколько сейчас в Париже? Там уже понедельник. Она еще спит.

Потом мелатонин берет свое, Андре погружается в забытье, и ему ничего не снится. В аэропорту Кеннеди он, еще толком не проснувшись, проходит паспортный контроль, офицер сканирует его паспорт, внимательно смотрит на него, просит задержаться, и через несколько минут к ним подходят мужчина и женщина. Они молоды, одеты в стиле casual chic, он в черном костюме, она в сером, вылитые агенты ФБР, коими они и являются, как оказалось. Они предъявили отливающие синевой удостоверения и золотистые значки федеральных маршалов, на которых Фемида с лицом фигурки из “Плеймобиля” держит весы и меч.

– Мистер Андре Ванье? – уточняет женщина.

Он кивает, она показывает ему фотографию на экране телефона.

– Вы ее знаете?

Это Люси. Люси сидит в какой-то комнатке с желтым неоновым освещением. Она напугана, она в ужасе, да, это явствует из ее позы и взгляда. Что-то тут не вяжется с образом Люси.

– Да, я знаю ее. Конечно. Люси Богарт, моя подруга. С ней что-то случилось? Разве она не в Париже?

– У нас приказ просить вас следовать за нами, мистер Ванье. Вас должен был встретить сотрудник вашего консульства. Он подойдет прямо в то место, куда мы должны вас сопроводить. Вы имеете право отказаться, но тогда мы подождем его вместе в Центре административного задержания.

Ванье кивает. Конечно, он не отказывается.

Они выходят из аэропорта, идут к черному лимузину; там их поджидает какой-то человек, он берет его чемодан и кладет в багажник. Они садятся сзади, и фэбээровец тут же стучит в перегородку из тонированного стекла, отделяющую их от водителя. Машина трогается, Андре отмечает, что в ней полностью непрозрачные стекла.

– Пожалуйста, отключите мобильный телефон и передайте его мне, – говорит женщина. – Простите. Таков порядок.

Андре повинуется. Он тоже боится. И за Люси, и за себя.

Первые часы

Четверг, 24 июня 2021 года.

База ВВС США Макгуайр, Трентон, Нью-Джерси

“Боинг-787” с поврежденным фюзеляжем загнали в самый конец взлетно-посадочной полосы номер 2, поближе к вертолетам “Блэк хоук” и двухмоторным турбовинтовым самолетам ВВС США, большим и серым. Возле “боинга” заняли позицию три бронетранспортера, и пахнущая морем теплая ночь поглотила пустырь, заросший дроком и шалфеем.

Рядом со складами непрерывно снуют туда-сюда военные грузовики. Сотни солдат, успешно сочетая оперативность с дисциплиной, оборудуют непонятно что в большом ангаре, откуда только что выкатили грузовой самолет Локхид C-5 “Галакси” внушительных размеров, стоявший там на профилактике. Рядом с гигантскими раздвижными воротами виднеются три крошечных силуэта. По выправке женщины в неудачном суррогате костюма от Шанель и одного из мужчин в темном костюме в стиле Men in Black[19] нетрудно догадаться, что они из спецслужб. Третий человек менее типичен: у него длинные и довольно сальные волосы, на нос сползают круглые очки в стальной оправе, дырявая футболка гласит I ♥ zero, one, and Fibonacci[20]. Еще от него пахнет потом немножко и пивом – гораздо сильнее.

Хоть Эдриан Миллер и выпил две бутылки воды, голова у него все равно идет кругом. Стоило ему вылезти из полицейского автомобиля, как к нему подошли два агента и представились, но Миллер тут же забыл фамилии парня из ЦРУ и тетки из ФБР. Он вяло протянул им руку, даже не пытаясь изобразить энтузиазм.

Офицер неохотно, даже как-то напряженно пожал ее кончиками пальцев, словно склизкий плавник слегка протухшей илистой рыбы.

– Должен признаться, профессор Миллер, я не думал, что вы так… так молоды.

Девушке из ФБР, стройной латиноамериканке с тонкими чертами лица и живым взглядом, должно быть лет тридцать с небольшим, прикидывает про себя математик. Ей же поначалу кажется, что он чем-то похож на Джона Кьюсака, только такого апатичного Джона Кьюсака для бедных, но потом она спохватывается: нет, увы. И все же говорит со смесью удивления и уважения:

– Мы выучили ваш отчет наизусть, профессор Миллер. Замечательная работа. Мы очень рассчитываем, что ваш опыт нам поможет. Полагаю, вы с доктором Брустер-Ван уже сталкивались с протоколом 42.

Эдриан Миллер пробормотал невнятное “нет”. У него так давно не было вестей от Тины Ван, что он даже не знал, что Брустер столь прочно вошел в ее жизнь, и нет, он никогда не имел дела с протоколом 42. Насколько ему известно, пока что ни одно из событий, предусмотренных протоколами “с ограниченной вероятностью”, не нарушило воздушное движение: ни высадка инопланетян, входящая в три из них – “Близкие контакты третьей степени”, “Война миров” и “Мотив неизвестен”, в каждом из которых они прописали по дюжине вариантов, включая Годзиллу – специально для Тины, ни воздушно-десантное вторжение зомби и прочих вампиров, ни вспышка эпидемии – геморрагической лихорадки вроде Эболы или коронавируса, описанные в пяти других; что касается гипотетического и зловредного искусственного интеллекта, берущего под контроль воздушный трафик – независимо от того, действует ли он автономно – смотрим протокол 29 – или дистанционно управляется иностранной державой – протокол 30, то и он до сих пор никак себя не проявил, хотя этот вариант становится как раз все более правдоподобным.

Но вот протокол 42… Невозможно столкнуться с необходимостью применения протокола 42. Миллер отпил воды и бросился головой в омут:

– Знаете… Простите, я забыл ваши фамилии.

– Старший агент Глория Лопес. А это мой коллега из ЦРУ Маркус Кокс.

– Так вот, старший агент Глория Лопес, если честно, протокол 42… как бы это сказать…

Эдриан Миллер снова попил воды, но все равно не смог выдавить из себя ни слова. Как, интересно, им признаться, что это просто дурацкая шутка пары ботанов и она уже обошлась налогоплательщикам в полмиллиона долларов, даже если принимать во внимание только тот факт, что вот уже двадцать лет государство отстегивает бабло этим проказникам лишь за то, что они всегда носят при себе бронированные мобильники, хотя, по идее, они никогда не должны были зазвонить. Он взглянул на “боинг”, толстую алюминиевую сигару, освещенную мощными прожекторами.

– А вы, случайно, не знаете, что мы здесь делаем? Что такого особенного в этом самолете? Не считая побитого градом лобового стекла и расквашенного носа.

– Обтекателя, – поправил его специальный агент. – Нос самолета. Это называется обтекатель.

Молодая женщина перебила их:

– Нам мало что известно, профессор Миллер. Вертолет профессора Брустер-Ван на подходе. Видите черную точку вон там, на севере?

– Кстати, распишитесь тут внизу, профессор Миллер. – Агент Кокс достал бланк из конверта. – Это подписка о неразглашении. Вся информация, которая с этого момента будет вам предоставлена, засекречена. Если вы откажетесь поставить свою подпись, то предстанете перед военным трибуналом за действия, направленные на подрыв национальной безопасности. А если, подписав, нарушите, то согласно Кодексу США, раздел 18, параграф 79, это будет рассматриваться как госизмена. Благодарю за содействие.

* * *

Со времен по меньшей мере короля Артура и его рыцарей военная братия любит собираться в кружок, наверное потому, что круг символизирует равенство заслуг, не скрывая при этом реальной иерархии. Так что на базе Макгуайр в центре подземного зала управления, залитого резким светом, стоит большой круглый стол. На стенах висят широкие экраны, и сейчас на некоторых из них светится безнадежная картинка стоящего на приколе “Боинга-787”, снятого со всех сторон батареей камер.

Тина и Эдриан решили сесть рядом и вместе держать удар перед целым отрядом многозвездных генералов, женщин и мужчин из всех мыслимых спецслужб, чьи фамилии и должности указаны на табличках под прозрачным пластиком.

Кроме ФБР и Минобороны, тут представлены Госдеп, ВВС США, ЦРУ, АНБ, НОРАД, ФАА и так далее, о некоторых аббревиатурах Миллеру вообще не приходилось слышать. Они с Тиной тоже удостоились таблички – их степени, имена и фамилии красуются над надписью “Массачусетский технологический институт”, где никто из них уже не работает.

Тина Ван не сильно изменилась, хотя одевается теперь поприличнее, не то что готка-аспирантка былых времен. Она успела ему шепнуть, что больше не преподает и что, да, она вышла замуж за физика Георга Брустера, с которым познакомилась в кафетерии Колумбийского университета, и еще, коварно улыбнувшись, она заметила, что едва узнала Эдриана, потому что он уже не так похож на Кристиана Слейтера из “Имени розы”. На ее взгляд, в нем появилось что-то от слегка полысевшего Киану Ривза, но она предпочла держать свои ассоциации при себе.

Чей-то мощный голос перекрыл гул в зале. Этому высокому худому человеку не надо даже предъявлять свои результаты в Вест-Пойнте и Колорадо-Спрингс, ни боевые заслуги в Хомсе и Могадишо: его седые волосы ежиком, волевое мускулистое лицо и, наконец, три черных звезды, вышитые на воротничке, стоят любого резюме. Только в этом зале с цивильной деревянной отделкой его серо-зеленая камуфляжная форма вряд ли ему пригодится.

– Дамы и господа, я генерал Патрик Сильверия из Национального военного командного центра, полномочный представитель Минобороны. Создавшаяся ситуация должна держаться в секрете, так что президент решил ничего не менять в своем расписании в Рио, но заверяю вас, что его постоянно обо всем информируют. Представляю вам собравшихся – слева от меня генерал Бьюкенен, командующий базой Макгуайр, он принимает нас тут на несколько дней. Полагаю, никто из вас не знаком с профессорами Миллером и Брустер-Ван, сидящими справа от меня: они математики, и мы обязаны им существованием кризисных протоколов, которым мы следуем после 9 /11.

Вышеназванные профессора неловко раскланиваются под всеобщее восхищенное перешептывание.

– Профессор Миллер преподает в Принстоне, – продолжает Сильверия, – профессор Брустер-Ван является консультантом NASA и корпорации Google. Им предоставляется полная свобода действий в рамках применения протокола 42, координатором операции буду я. Мне еще не успели напомнить, что ЦРУ не уполномочено действовать на национальной территории, поэтому я уточню, что данный протокол требует сотрудничества всех агентств.

Пока один из офицеров раздает всем участникам планшеты и толстые папки с надписью Classified Information, Сильверия по очереди представляет старшего агента ФБР и всех остальных – от спецагента ЦРУ до ответственного за электронное слежение в АНБ, молодого человека лет тридцати с раздражающим видом гика-основателя соцсети, а также невысокую женщину с мягким, чистым голосом и короткими снежно-белыми волосами, притом что ей едва исполнилось сорок, – это Джейми Пудловски из Командования специальных операций, эксперт подразделения психологических операций. Все они, в той или иной мере, обеспечивают выполнение протокола 42. Память возвращается к Миллеру: участие федеральных агентств, звание каждого из присутствующих за этим столом и даже повестка текущего собрания – все это они с Тиной Ван подробно расписали в своем меморандуме.

– Наша команда будет значительно усилена в ближайшие часы, – говорит Сильверия. – Уже в данный момент многочисленные представители самых разных организаций съезжаются на базу, чтобы помочь нам разобраться с ситуацией. Специальный агент Пудловски, сколько людей посылают нам ПсиОп ФБР?

– Больше сотни. Мы также работаем из одного из наших зданий в Нью-Йорке.

– Спасибо. Перед вами на экранах отображается информация, которой мы располагаем на данный момент. Тема нашего совещания – “Боинг-787”, стоящий сейчас на предангарной площадке. Его пилот связался с аэропортом Кеннеди сегодня, 24 июня, ровно в 19. 03. Он назвал позывные рейса 006 авиакомпании “Эр Франс”, выполняющего полет Париж – Нью-Йорк. Через несколько минут после сообщения о серьезных повреждениях самолет перенаправили на эту базу. Командир корабля представился Дэвидом Марклом, второго пилота зовут Гидеон Фавро, и у вас есть полный список экипажа и пассажиров. Я передаю слово Брайану Митнику из АНБ. Пару слов о планшетах, Брайан?

Стоя гик из Агентства национальной безопасности кажется совсем подростком, тем более что он потрясает тонким черным прямоугольником прямо-таки с мальчишеским задором.

– Здравствуйте все, давайте посмотрим на планшеты. Они закреплены за каждым из вас лично и не запаролены. На стартовой странице вы видите план “Боинга-787”. Кликните на любое место в салоне, и во всплывающем окне отобразятся имена пассажиров и членов экипажа. АНБ обновляет контент в режиме реального времени, по мере поступления данных о людях на борту. Как только появляется новая ссылка на картинке или во фрагменте текста, она выделяется синим цветом. Кликните на нее, чтобы открыть нужную страницу. Чтобы вернуться, жмите на стрелку “назад”. Это очень просто. А теперь внимание на мониторы.

Быстрым движением Митник прокручивает фотографии Маркла и Фавро, потом бортпроводников. Пока Митник развлекается со своим девайсом, Сильверия снова берет слово:

– Протокол 42 был запущен, поскольку еще один сегодняшний рейс “Эр Франс” 006 приземлился более четырех часов назад в аэропорту Кеннеди точно по расписанию, в 16.35. Его выполнял другой самолет, с другим командиром корабля и другим вторым пилотом. А “Боинг-787” “Эр Франс”, с тем же номером рейса 006, поврежденный, как и этот, и пилотируемый теми же Марклом и Фавро, с тем же экипажем и теми же пассажирами на борту, одним словом, точно такой же самолет, как и тот, что вы видите здесь, повторяю, точно такой же самолет, тоже приземлился в аэропорту Кеннеди, только 10 марта в 17.17. Ровно сто шесть дней назад.

Агент ЦРУ, подняв руку, прекращает поднявшийся гомон.

– Я не понимаю. Один и тот же самолет приземлился два раза?

– Да. Еще раз: тот же самый самолет. Представитель наземного технического состава подтвердил, что именно этот “Боинг-787” он обслуживал месяца четыре назад. По его словам, этот борт пострадал не так сильно, как будто провел под градом вдвое меньше времени, но он с уверенностью распознал определенные внешние воздействия на лобовое стекло, специфические повреждения обтекателя и так далее. Я сейчас свяжусь напрямую с пилотом.

Слышатся легкие помехи в эфире.

– Добрый день, капитан Маркл. Это опять генерал Патрик Сильверия. Я нахожусь на заседании кризисного штаба. Позвольте мне попросить вас снова представиться? И назовите еще раз свою дату рождения.

В зале раздается голос Маркла. Усталый голос.

– Дэвид Маркл, родился 12 января 1973 года. Генерал, пассажиры на грани срыва, они хотят выйти из самолета.

– Мы приступим к высадке в ближайшие несколько минут. Последний вопрос, капитан Маркл: какое сегодня число и который час?

– Приборы вышли из строя. Сегодня 10 марта, на моих часах 20.45.

Сильверия прерывает связь. Светящиеся часы на стене показывают дату – 24 июня и время – 22.34. На самом большом экране внезапно появляется изображение пациента на больничной койке, опутанного трубками.

– Эта фотография сделана десять минут назад агентом ФБР в палате номер 344 больницы Маунт-Синай… Этого человека тоже зовут Дэвид Маркл. Он пилотировал рейс “Эр Франс” 006 10 марта этого года. Данный Дэвид Маркл умирает от рака поджелудочной железы, диагностированного месяц тому назад.

Сильверия поворачивается к Эдриану Миллеру и Тине Брустер-Ван, которые хранят молчание.

– Вы понимаете теперь, почему мы активировали протокол 42? Каковы наши дальнейшие действия?

Часть вторая

Жизнь – это сон, говорят (24–26 июня 2021)

Существование предшествует сущности и даже намного ее опережает.

Виктøр Месель

Аномалия

В тот самый момент

Четверг, 24 июня 2021 года.

База ВВС Макгуайр, Трентон, Нью-Джерси

Пассажиры гуськом бредут к ангару между двумя рядами вооруженных солдат в желтых защитных комбинезонах. Они прошли через металлодетектор с радиационным контролем, потом через дезинфекционный отсек и наконец по очереди стали медленно просачиваться в огромное помещение под куполом; очередной строй солдат записывал их имена, фамилии, номер места в самолете. Протестуют немногие. Раздражение и гнев сменились усталостью и тревогой. Только доведенной до исступления адвокатессе хватает сил раздавать направо и налево свои визитки.

В ангаре военные подключили душевые кабины и передвижные туалеты, установили сотню палаток и длинные столы. Они разносят горячую еду, некоторые пассажиры пытаются отдохнуть, лежа на матрасах в палатках, но под стальным сводом гремит эхо, кричат и ссорятся дети. Десятки солдат несут вахту и отслеживают все перемещения; в северном углу медицинская бригада развертывает в стерильной палатке лабораторию, и дюжина медработников берут образцы слюны у каждого пассажира; в сборных павильонах в восточном углу проводят очные ставки психологи из ПсиОп, следуя опроснику, который в срочном порядке разработали Миллер и Ван. За последние несколько часов протокол 42 значительно разросся.

На западной стороне ангара, в пяти метрах над землей, тянется огромная металлическая платформа. Task Force[21] перебралась туда, наверх, в один из залов с панорамным окном, откуда удобнее наблюдать за шумным хаотичным муравейником. На планшетах постоянно отображаются новые данные. АНБ определила геолокацию большинства пассажиров и членов экипажа рейса Париж – Нью-Йорк 10 марта. Около ста из них уже отправлены по домам, за ними установлен полицейский надзор. Биологи сравнили ДНК мартовских пассажиров и их двойников в ангаре: они абсолютно идентичны. Самолет, стоящий на базе Макгуайр, – точная копия того, что приземлился менее четырех месяцев назад.

Митник, гик из АНБ, проецирует на экран двойное изображение.

– Перед вами совмещенные видео с камер салона первого класса: слева первый самолет, рейс 10 марта, справа – тот, что приземлился сегодня. Нажимаем на паузу… Оба таймкода показывают 16 часов 28 минут 30 секунд… Изображения идентичны. Мы в самом разгаре турбулентности. А теперь пойдем по кадрам…

В 16 часов 26 минут и 34,20 секунды видеоряд расходится, и разделенный пополам экран превращается в нечто вроде игры “найди семь отличий”: слева у пассажирки очки взлетают вверх, справа они остаются у нее на носу, тут открывается багажный отсек, там он закрыт. А главное, на левом видео в салоне темно, в то время как на правом его заливает яркое солнце. Первый самолет продолжает свое бурное путешествие сквозь страшную грозу 10 марта, тогда как второй вырывается в чистое небо 24 июня в 18.07.

Поднимается такой гвалт, что Митник вынужден сорваться на крик, чтобы его услышали.

– Вот! – ликует он, и его голос звенит от возбуждения. – Все произошло в этот самый момент, в 16 часов 26 минут 34,20 секунды… И это еще цветочки: мы выбрали записи с трех внутренних камер “боинга” – передней, центральной и хвостовой. Расстояние между ними десять метров. На скорости 900 километров в час, то есть 250 метров в секунду, “боинг” преодолевает эти десять метров за одну двадцать пятую долю секунды, и чудесным образом эти камеры регистрируют двадцать пять кадров в секунду… вы понимаете?

Не получив ответа, Митник продолжает:

– Делим экран на три части. Слева видео с первой камеры, в середине – со второй, справа – с последней. Итак, в 16 часов 26 минут 34,20 секунды первая камера запечатлела момент, когда солнце внезапно затопило салон. Тот же феномен мы наблюдаем на втором видео, но на следующем кадре: в 16 часов 26 минут 34,24 секунды. И наконец, справа, на записи с третьей камеры, солнце появляется в 34,28 секунды.

– И?.. Что это значит? – спрашивает Сильверия.

Митник торжествует.

– Мы отмечаем расхождение в одну двадцать пятую долю секунды между всеми камерами. Как будто второй самолет вынырнул из ниоткуда, пронизав неподвижную вертикальную плоскость. До этого плана – гроза, после него – голубое небо. Согласно нашим спутникам наблюдения, 10 марта этот самолет проходил через точку с координатами 42°8′50″ N 65°25′9″ W, и он же вновь появился сегодня юго-западнее, приблизительно в шестидесяти километрах.

– И какой вы делаете вывод, Митник?

– Я? Никакой, вообще никакой. Это всего лишь очередные показатели, которые придется обмозговать нашим умникам из Принстона. – Он повернулся к двум математикам.

– Это сработало по типу фотокопии, ну скан в одном месте, печать в другом, как лист бумаги, выходящий из принтера? – спросила Тина Ван.

Митник задумался. Идея показалась ему слишком абсурдной, и он сам не рискнул ее высказать.

Снова наступила тишина. Кондиционеры еще не установлены, и в помещении зависла липкая духота. На мобильнике представителя Агентства национальной безопасности завибрировало сообщение, он прочел его и вздохнул:

– Президент Соединенных Штатов требует, чтобы АНБ проверило, не появлялось ли 10 марта у нашего Атлантического побережья русское или китайское судно, проводившее, возможно, эксперименты по путешествию во времени…

Генерал Сильверия раздражен и подавлен. В порыве злого отчаяния он упирается головой в стекло и смотрит на ангар, залитый резким светом.

– Откуда взялся этот самолет? – вздыхает Сильверия. – У вас наверняка есть какая-нибудь теория на этот счет, профессор Ван. Профессор без теории – что собака без блох.

– Извините, у меня пока ни одной блохи.

– Мы надеемся найти всех пассажиров в течение сорока восьми часов, – продолжает генерал, – включая иностранцев, которые успели разъехаться кто куда после десятого марта. А до тех пор придумайте нам какое-никакое объяснение.

– Нам надо расширить научную группу, – предлагает Эдриан. – Квантовая физика, астрофизика, молекулярная биология… Команда должна быть на месте ранним утром.

– Через полчаса, – вступает Тина Ван, – мы дадим вам список ученых. Два-три философа тоже не помешают.

– Да? А зачем? – спрашивает Сильверия.

– А почему одних только ученых будят по ночам?

Сильверия пожимает плечами.

– Не стесняйтесь, у меня достаточно высокие полномочия, чтобы похитить любого нобелевского лауреата на территории страны. Со следующей формулировкой: “просьба оказать содействие по настоятельной просьбе президента Соединенных Штатов”.

– И еще нам нужен “зал гипотез”: большое помещение для коллективной работы со множеством разных отсеков, а также столы, кресла, диваны, черные доски, мел, ну вы понимаете…

– Доски будут белыми и интерактивными, так сойдет? – спрашивает Сильверия без малейшего намека на иронию в голосе.

– И еще разной дури, чтобы не спать.

– Мы накачаем вас модафинилом. У нас его сотни коробок.

– Нам понадобится специалистка по вопросам непрерывности в пространстве и по теории графов, – решается Эдриан.

– Почему именно “специалистка”? У вас есть кто-то на примете?

У Эдриана есть кое-кто на примете.

– Профессор Харпер из Принстона. Мередит Харпер. Несколько часов назад мы… как раз обсуждали… Топосы Гротендика в геометрии.

– Я сейчас же пошлю за ней военный автомобиль. Ей… можно доверять? В том, что касается национальной безопасности?

– Абсолютно. Тем более что она англичанка. Это проблема?

Генерал Сильверия колеблется.

– Ладно, в этом чертовом самолете летели тринадцать британцев. Главное, что она не русская, не китаянка и не француженка. В любом случае мы собираемся сотрудничать с британской разведкой.

– И еще нам нужна кофеварка, настоящая, которая делает эспрессо, – добавляет Эдриан Миллер.

– Не требуйте невозможного, – усмехается генерал.

* * *

Около одиннадцати вечера в северном углу ангара поднимается вихрь серого дыма, сначала простой завиток, но он быстро чернеет и становится гуще. “Пожар!” – раздается мужской голос, и волна паники захлестывает толпу.

Пассажиры бросаются к закрытым дверям, расталкивая кордон солдат, группы охранников спешат им на помощь.

С огнем они справились быстро, и Сильверия схватился за микрофон:

– Говорит генерал Патрик Сильверия. Я призываю вас не поддаваться панике. Я спущусь и дам вам все необходимые разъяснения.

Снизу до него доносится ровный гул.

– Что вы намерены сказать этим людям? – спрашивает Тина Ван у генерала, когда тот собирается спуститься. – Я бы не советовала вам сообщать им, что они все существуют в двух экземплярах и что им нехрена делать на Земле…

– Буду импровизировать. Да и кто знает, что мы все делаем на этой чертовой планете?

Пока Сильверия, стоя у микрофона перед двумя сотнями пассажиров, вешает им лапшу на уши, пространно рассуждая о национальной безопасности, хакерстве и здравоохранении, военные изучают следы пожара: огонь загорелся под раскладушкой и сразу же охватил всю палатку. Это был умышленный поджог.

Узкую металлическую дверь, ведущую наружу в тридцати метрах от них, взломали монтировкой. В момент всеобщей неразберихи охранники ослабили бдительность. Еще через десять минут выяснилось, что пятиметровый участок ограды вокруг базы снесен автомобилем серого цвета, о чем свидетельствуют следы краски, но на автостоянке недалеко от ангара, откуда ее наверняка и угнали, припарковано более трехсот машин.

Один из пассажиров сбежал и растворился в ночи.

* * *

К полуночи список многопрофильной группы экспертов был готов: действительные и потенциальные лауреаты Нобелевской и Абелевской премий и премии Филдса. Через полчаса агенты ФБР начали звонить им в дверь, прерывая всякую ночную деятельность, самая обычная из которых все же сон. “Срочная просьба президента Соединенных Штатов” и мигалки, пронзающие огнями ночной мрак, произвели должное впечатление. Еще не было и часа ночи, а автомобили, вертолеты и самолеты уже переправляли ученых на базу Макгуайр.

Среди них и Мередит, ее легко узнать по запаху водки и зубной пасты. Ее явно вытащили из постели, но к тому моменту, когда Эдриан принимается – довольно сбивчиво – описывать ей ситуацию, она уже успела отозлиться. Она слушает его, насупив брови, смотрит вниз на толпу, не произносит ни слова.

– Вы не зададите мне ни одного вопроса? – удивляется Эдриан.

– У вас что, найдется ответ?

Эдриан растерянно мотает головой и протягивает ей таблетку модафинила. Чтобы не заснуть, хочет добавить он, но она и так покорно глотает ее.

– Вам бы следовало сказать мне, что вы тайный агент, Эдриан.

– Это… не совсем так. Мм… Пойдемте, я отведу вас к координаторам.

– М-да-а. Математик в Принстоне, классное прикрытие для шпиона…

Эдриан толкает дверь, и Мередит застывает, пораженная открывшейся декорацией.

– Ох, Эдриан, какая красота, – выдыхает она, – прямо “Доктор Стрейнджлав”.

Каждое новое сообщение, поступающее на экраны, только подтверждает, что происходит что-то нереальное. Самолет, стоящий на посадочной полосе, абсолютно идентичен “Боингу-787”, совершившему посадку 10 марта. Конечно, самолет отремонтировали, и пассажиры стали старше: сегодня вечером в Чикаго праздник – исполнилось полгода ребенку, который присутствует в ангаре в виде орущего двухмесячного младенца. За сто шесть дней, прошедших между двумя прилетами, из двухсот тридцати пассажиров и тринадцати членов экипажа одна женщина родила и двое мужчин умерли. Генетически это одни и те же люди. Сильверия подводит итоги в узком кругу, не обращая никакого внимания на математиков.

– Допросы?

– Мы дополняем анкету, составленную профессорами Ван и Миллером, – говорит Джейми Пудловски из ПсиОп. – Мы специально вставили туда ошибочные данные, чтобы вызвать ответную реакцию и подтвердить личность собеседника. В любом случае имена пассажиров должны держаться в секрете.

Митник снова потрясает планшетом.

– Мы мониторим социальные сети по ключевым словам, от “боинга” до “Макгуайра”. Когда разразится кризис, можно будет идентифицировать источник и ограничить распространение информации. Но мы с вами не в Китае и не в Иране, и нам не удастся заблокировать интернет. Пока что наш самолет упоминается только на страничке одного солдата с этой базы, но мы стерли его пост. Слава богу…

– Кстати, о Боге… – подхватывает Пудловски.

За словом “Бог” обычно следует молчание, такое у него свойство. Джейми качает головой, и в луче света мелькает тонкая темная косичка, бегущая по ее аккуратно уложенным седым волосам.

– Так вот… Бог сам по себе может стать проблемой. В нашей стране, как и во многих других, станут говорить о божественном вмешательстве. Или дьявольском. Нам не удастся воспрепятствовать вспышке суеверий и безрассудным выходкам всяких одержимых. Я взяла на себя смелость созвать совет духовных лидеров различных вероисповеданий. Советники президента по религиозным делам все сплошь евангелисты, и нас не должны упрекать в том, что мы ограничились ими. Среди пассажиров этого самолета есть христиане, мусульмане, буддисты… Время работает против нас, а все, что связано с религией, по природе своей непредсказуемо.

– У вас карт-бланш, Джейми, – говорит генерал. – Наконец-то ваша контора с девятимиллиардным бюджетом займется полезным делом.

– А как же французы, другие европейцы, китайцы и все остальные? Как мы поступим? – спрашивает Митник. – Сообщим послам?

– Что мы незаконно удерживаем граждан их стран? Мы ничего не будем делать. Подождем решения президента. Что-то еще?

В глубине зала Эдриан робко поднимает палец:

– Чтобы различать пассажиров первого, мартовского, самолета и второго, нам понадобится условный код: 1 и 2? Альфа и бета? Или цвета: синий – зеленый, синий – красный?

– Том и Джерри? Лорел и Харди? – подает голос Мередит.

– Отличные идеи, но нет, – обрывает их Сильверия. – Давайте не усложнять: мартовский самолет назовем Марч, июньский – Джун.

* * *

Время не ждет, Блейк это знает. В ангаре ему хватило пятнадцати минут, чтобы найти лазейку в системе охраны и сбежать, а еще через семь он уже катил в сторону Нью-Йорка за рулем старого пикапа “Форд-Ф”, самого неприметного автомобиля в мире, угнанного им со стоянки на базе. Весь багаж всегда должен умещаться в рюкзаке. Разумеется, он не отдал бортпроводникам купленный в Париже одноразовый мобильник и увернулся от анализа ДНК. Он приехал в Нью-Йорк в два часа ночи, выкинул в мусорный бак австралийский паспорт, по которому влетел в Америку, бросил пикап на темной улице, тщательно стерев все отпечатки на руле и сиденье, но потом все же поджег его для собственного спокойствия.

Это самая настоящая летняя ночь, даже знойная, и Блейк, увидев с изумлением газету, датированную 24 июня, вынужден признать, что как бы там ни было, температура воздуха вполне объяснима. В круглосуточном веб-кафе на Манхэттене он просмотрел новости за последние несколько месяцев. И узнал, что 21 марта в Квоге убили некоего Фрэнка Стоуна, – значит, кто-то выполнил его заказ. Он попробовал открыть свои секретные банковские счета, но кто-то поменял пароли. Он зашел на страничку своего ресторана в фейсбуке, потом на страничку Флоры. На фото, выложенном 20 июня, человек с перевязанной головой, похожий на него как две капли воды, держит на коленях дочку. Флора подписала: “Пони, свирепый хищник”. Он ощупал свой лоб: ни шрамов, ни синяков. На какое-то мгновение Блейк выбрал самое банальное и дебильное объяснение – амнезия. Нет, не прокатит.

Прагматизм победил, как всегда. Ему надо вернуться в отправную точку. Он поехал на такси в аэропорт Кеннеди, купил на новый паспорт и за наличные билет на ближайший рейс в Европу. Нью-Йорк – Брюссель, отправление в 6:15. В субботу, в девять вечера, он возвратится на европейскую землю, а автобусы в Париж ходят каждый час. У Блейка будет время поспать и если не понять, что к чему, то по крайней мере все обмозговать.

Семь собеседований

Выдержки из беседы с Дэвидом Марклом

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводил офицер Чарльз Вудворт, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021/ Время: 00.12 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Маркл / Имена: Дэвид Бернард / Код: Джун Дата рождения: 12.01.1978 (48 лет) / Гражданство: США

Член экипажа: командир корабля / Место: кабина летного экипажа, 1

ОФИЦЕР ЧАРЛЬЗ ВУДВОРТ: День 2, ноль часов двенадцать минут. Здравствуйте, капитан Маркл, я офицер Чарльз Вудворт из Командования специальных операций ВС США. Вы, Дэвид Бернард Маркл, родились 12 января 1973 года в Чикаго, штат Иллинойс. С вашего позволения, наш разговор записывается Агентством национальной безопасности.

КАПИТАН ДЭВИД МАРКЛ: Хорошо. Только я родился в Пеории, а не в Чикаго.

Ч. В.: Благодарю за это уточнение. Вы начали свою карьеру в “Дельта Эйрвейз” в 1997 году. С марта 2003 года вы пилот “Эр Франс”. Вы летали три года на ближнемагистральных рейсах, на аэробусах A319/320/321, затем на дальнемагистральных на A330/340 и теперь на “Боинге-В787”. Все верно?

Д. М.: Да.

Ч. В.: Капитан Маркл, давайте вернемся к вашему последнему рейсу – опишите еще раз грозовое облако и турбулентность, будьте добры.

Д. М.: Примерно в 16.20 по Нью-Йорку, немного южнее Новой Шотландии, нам пришлось пролететь сквозь кучево-дождевое облако большой протяженности, не отраженное на метеокарте, настоящий монстр. Оно поднялось на высоту более 15 000 метров, что довольно необычно для марта месяца. Мы упали – на мой взгляд, на тысячу метров, – пикируя под углом минимум 25 градусов. Врезались в стену града, снова перешли на горизонтальный полет и через пять-шесть минут вылетели внезапно из облака в чистое небо.

Ч. В.: В Пеории вы посещали начальную школу?

Д. М.: Простите, что?

Ч. В.: Будьте добры ответить, капитан Маркл. Вы помните, как называлась эта школа?

Д. М.: Kellar Primary School. Вы так и будете в планшет смотреть?

Ч. В.: Эти вопросы преднамеренно носят личный характер, таков протокол. Ваши ответы подтверждаются в режиме реального времени. Помните, как звали вашего учителя?

Д. М.: Это было сорок лет назад. Ах да… Миссис Пратчетт.

Ч. В.: Спасибо… Есть ли у вас хобби – живопись, музыка?

Д. М.: Нет.

Ч. В.: Вылетев из облака, вы не почувствовали недомогание? Вам не стало плохо?

Д. М.: Нет.

Ч. В.: Чувствуете ли вы в ушах навязчивый звон, приятный и мелодичный?

Д. М.: Нет.

Ч. В.: У вас бывают головные боли, мигрени?

Д. М.: Нет.

Ч. В.: Воспаление глаз, носовых пазух?

Д. М.: Да, случается. При чем тут это?

Ч. В.: Я просто следую протоколу, капитан Маркл. Чувствуете ли вы зуд, жжение на лице?

Д. М.: Нет.

Ч. В.: Вы узнаете молодую женщину на фотографии, которую мне сейчас прислали? Она уже появилась на вашем экране.

Д. М.: Думаю, да.

Ч. В.: Можете назвать ее?

Д. М.: Полагаю, это миссис Пратчетт.

Ч. В.: Это Памела Притчетт, а не Пратчетт, сорок лет назад. Ей сейчас восемьдесят четыре, и она все еще живет в Пеории.

Д. М.: Я хотел бы связаться с вашим начальством. И позвонить жене, она, должно быть, ужасно волнуется.

Ч. В.: Осталось совсем немного, капитан Маркл. Проходили ли вы в последние время медицинское обследование?

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 00.43.

* * *

Выдержки из беседы с Андре Ванье

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводил лейтенант Терри Клайн, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 07.10 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Ванье / Имена: Андре Фредерик / Код: Джун

Дата рождения: 13.04.1958 (63 года) / Гражданство: Франция

Пассажирское место: K02, второй салон, экономический класс

ЛЕЙТЕНАНТ ТЕРРИ КЛАЙН: День 2, семь часов десять минут. Здравствуйте, я офицер Терри Клайн, Командование специальных операций ВС США. Вы, Андре Ванье, родились 13 апреля 1958 года в Париже?

АНДРЕ ВАНЬЕ: Да.

Т. К.: Мистер Ванье, по соображениям безопасности, я записываю наш разговор.

А. В.: Я хотел бы предупредить своего помощника. У нас сейчас идет стройка в Нью-Йорке. Я должен сообщить ему о своем задержании.

Т. К.: Пока не могу ничего вам обещать.

А. В.: Прекрасно, тогда я требую, чтобы вы связались с Ке д'Орсе.

Т. К.: С “Ке” что, мистер Ванье?

А. В.: С Министерством иностранных дел Франции. И спросите своего шефа в Командовании специальных операций, он наверняка знает Армана Мелуа.

Т. К.: Я передам ему эту информацию. Можете ли вы описать ваш полет и особенно турбулентность?

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 07.25.

* * *

Выдержки из беседы с Софией Клефман

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводила лейтенант Мэри Тамас, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 08.45 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Клефман / Имена: София Тейлор / Код: Джун

Дата рождения: 13.05.2014 (7 лет) / Гражданство: США

Пассажирское место: F03, второй салон, экономический класс

ЛЕЙТЕНАНТ МЭРИ ТАМАС: Сейчас без четверти девять, день 2. Здравствуй, София, меня зовут Мэри, я офицер спецслужб. У тебя все в порядке?

СОФИЯ КЛЕФМАН: Да, мисс.

М. Т.: Называй меня Мэри. Тебе удалось поспать? Ты позавтракала?

С. К.: Да.

М. Т.: Тебе надо хорошо питаться. Вчера у вас был очень утомительный полет. Я задам тебе несколько вопросов и напечатаю твои ответы на этом планшете. И еще я запишу наш разговор. Ты не против, София?

С. К.: Я сделала что-то плохое?

М. Т.: Нет, София, что ты, не волнуйся. Потом мы вместе пойдем на игровую площадку, мы ее оборудовали вчера вечером, потому что, понимаешь ли, вас тут человек тридцать детей. И еще ты сможешь посмотреть мультики. Хорошо?

С. К.: Да. А поиграть на айпэде? У меня есть свой, но у нас их отобрали.

М. Т.: Мы скоро вернем его тебе. Сколько тебе лет, София?

С. К.: Шесть, через два месяца будет семь.

М. Т.: О, здорово. Какого числа?

С. К.: 13 мая.

М. Т.: А 13 мая наступит через два месяца?

С. К.: Да.

М. Т.: И что ты хотела бы в подарок?

С. К.: Еще одну лягушку. Чтобы Бетти не скучала.

М. Т.: Кто такая Бетти?

С. К.: Это моя лягушка. Она ждет меня дома.

М. Т.: Вот фотография, которую сделала твоя мама, ты узнаешь свой дом?

С. К.: Да…

М. Т.: Можешь сказать, кто это?

С. К.: Могу, это мои школьные друзья, вот Дженни, а это Эндрю, Сара…

М. Т.: Хорошо, София. Видишь, я записываю все, что ты мне говоришь, это важно. Вы празднуете твой день рождения, посчитай зажженные свечи на торте.

С. К.: Да… Тут семь свечей.

М. Т.: Спасибо, София. Наверное, тебя очень тошнило в самолете?

С. К.: Ой да, нас ужас как трясло.

М. Т.: Тебе иногда кажется, что ты слышишь музыку?

С. К.: Нет, мисс.

М. Т.: Называй меня Мэри, ладно? А бывает, что у тебя болит голова?

С. К.: Нет, не особенно.

М. Т.: А глаза не щиплет?

С. К.: Тоже нет.

М. Т.: Ну и отлично. А лицо не чешется, щеки, лоб?

С. К.: Нет.

М. Т.: Ты летела с мамой и младшим братом Лиамом?

С. К.: Он мой старший брат.

М. Т.: Да, прости, я оговорилась. А папа с вами не полетел?

С. К.: Нет. Он остался в Европе.

М. Т.: Ты хорошо провела время в Европе?

С. К.: Да. Я не сделала ничего плохого?

М. Т.: О чем ты, София, конечно нет. Твой папа военный, да?

С. К.: Да. Он тоже ничего плохого не сделал?

М. Т.: Да нет же, София. Ну не плачь. Возьми платок. Тебе не о чем волноваться. Честное слово. Хочешь, я попрошу твою маму прийти и поговорить с нами?

С. К.: Нет.

М. Т.: Смотри, я принесла фломастеры и бумагу. Ты любишь рисовать? Нарисуешь мне что-нибудь?

С. К.: Что я должна нарисовать?

М. Т.: Да что хочешь, София.

Беседа прервана 25.06.2021 в 09.02.

Беседа продолжена 25.06.2021 в 09.09.

М. Т.: Большое спасибо. Красивая получилась картинка. Ты нарисовала все черным цветом. Ты видела, что у тебя есть цветные фломастеры?

С. К.: Да.

М. Т.: Кто этот высокий дядя?

С. К.: Мой папа.

М. Т.: А кто рядом с ним?

С. К.: Это я.

М. Т.: Ты всю себя почиркала. Почему?

С. К. молчит.

М. Т.: Это твой рот, вот тут?

С. К. кивает.

М. Т.: А мамы с вами нет?

С. К.: Нет.

М. Т.: Расскажешь мне побольше о своем рисунке, София? И я попрошу еще одну тетю прийти тебя послушать, если ты не против. Ты не против, София?

С. К.: Нет.

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 09.19.

* * *

Выдержки из беседы с Джоанной Вудс

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводил лейтенант Дэмиан Эпштейн, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 07.23 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Вудс / Имена: Джоанна Сара / Код: Джун

Дата рождения: 04.06.1987 (34 года) / Гражданство: США

Пассажирское место: D02, второй салон, экономический класс

ЛЕЙТЕНАНТ ДЭМИАН ЭПШТЕЙН: День 2, семь часов двадцать три минуты. Здравствуйте, миссис Вудс, я лейтенант Дэмиан Эпштейн, Командование спецопераций ВС США. Наша беседа записывается, с вашего позволения.

ДЖОАНА ВУДС: Я не позволяю.

Д. Э.: Миссис Вудс, в контексте угрозы национальной безопасности отказ от сотрудничества будет рассматриваться как поступок, вызывающий подозрение. Вы Джоанна Вудс, родились 4 июня 1987 года в Балтиморе?

Д. В.: Лейтенант Эпштейн, в отношении меня действует четвертая поправка, согласно которой я не могу быть подвергнута задержанию. Предоставьте мне возможность позвонить в бюро.

Д. Э.: Могу вас заверить, что сложившаяся ситуация позволяет нам принять в отношении вас меры, предусматривающие ограничение свободы передвижения.

Д. В.: Лейтенант Эпштейн, у вас нет судебного решения о взятии нас под стражу, в противном случае покажите мне такое решение. Вы не можете нас удерживать, это нарушение права на личную неприкосновенность…

Д. Э.: Я понимаю, миссис Вудс, в ближайшие несколько часов вам все объяснят.

Д. В.: Я собираю материал для коллективного иска, федерального, а то и международного уровня. Сорок семь пассажиров уже дали согласие на то, чтобы мое адвокатское бюро представляло их интересы…

Д. Э.: Это ваше право. Могу я задать вам несколько вопросов?

Д. В.: Нет, не думаю. И я хотела бы увидеть вашего шефа.

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 07.27.

* * *

Выдержки из беседы с Люси Богарт

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводила лейтенант Франческа Каро, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 07.52 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Богарт / Имена: Люси / Код: Джун

Дата рождения: 22.01.1989 (32 года) / Гражданство: Франция

Пассажирское место: K03, второй салон, экономический класс

ЛЕЙТЕНАНТ ФРАНЧЕСКА КАРО: День 2, семь часов пятьдесят две минуты. Здравствуйте, я офицер Франческа Каро, Командование спецопераций ВС США. Вам нужен переводчик, мисс Богарт?

ЛЮСИ БОГАРТ: Нет.

Ф. К.: Мисс Богарт, из соображений безопасности наш разговор записывается. Вы понимаете меня?

Л. Б.: Я же говорю по-английски, я только что вам сказала.

Ф. К.: Вы Люси Богарт, родились 22 января 1989 года в Лионе?

Л. Б.: Где? Нет, не в Лионе. В Монтрёйе.

Ф. К.: Благодарю за это уточнение. В чем причина вашего присутствия на американской территории, мисс Богарт?

Л. Б.: Это личная причина… Мисс, у меня дома остался десятилетний сын, я должна ему позвонить. Мне отказались вернуть телефон.

Ф. К.: Прошу прощения, вы скоро сможете связаться с ним.

Л. Б.: Я должна была ему позвонить еще вчера. Он наверняка волнуется. У вас есть дети?

Ф. К.: Не надо так нервничать, мисс Богарт.

Л. Б.: Никто нам ничего не говорит. Нас удерживают тут уже много часов.

Ф. К.: Я должна задать вам ряд вопросов.

Л. Б.: Обещайте, что позвоните Луи. Вот по этому номеру.

Ф. К.: Конечно, мисс Богарт. Можете рассказать мне о вашем полете и описать момент турбулентности?

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 07.59.

* * *

Выдержки из беседы с Виктором Меселем

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводил офицер Фредерик Кеннет Уайт, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 08.20 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Месель/ Имена: Виктор Серж/ Код: Джун

Дата рождения: 3.6.1977 (44 года) / Гражданство: Франция

Пассажирское место: L08, второй салон, экономический класс

ОФИЦЕР ФРЕДЕРИК КЕННЕТ УАЙТ: День 2, восемь двадцать. Мистер Месель, я офицер Фредерик Кеннет Уайт, Командование спецопераций ВС США. По соображениям безопасности и с вашего разрешения наш разговор будет записан. Вы Виктор Серж Месель, родились 3 июня 1977 года в Лорьяне, Франция?

ВИКТОР СЕРЖ МЕСЕЛЬ: Я родился в Лилле, а не в Лорьяне.

Ф. У.: Благодарю вас за это уточнение, мистер Месель.

В. М.: Вы можете мне объяснить, что происходит?

Ф. У.: Нет, простите. В чем причина вашего пребывания на территории США?

В. М.: Я должен получить здесь премию за перевод одного романа.

Ф. У.: Вы переводчик? Тут написано, что вы писатель.

В. М.: Я… Я также пишу романы, рассказы. В любом случае перевод – это творчество, переводчики – полноценные авторы. Короче… Почему вы задаете мне эти вопросы?

Ф. У.: Можете ли вы описать ваш полет и особенно турбулентность?

В. М.: Самолет нырнул вниз, нас сильно тряхнуло… грохот стоял ужасный, мы думали, что нам конец, а потом внезапно все стихло. Как-то так.

Ф. У.: Вы сейчас работаете над книгой?

В. М.: Я… Я перевожу фантастический роман американского автора, это история про подростков-вампиров…

Ф. У.: Разве вы не пишете более личное произведение, которое будет называться “Аномалия”?

В. М.: “Аномалия”? Нет. Почему вы спрашиваете?

Ф. У.: Мистер Месель, вы увлекаетесь живописью, музыкой?

В. М.: Нет.

Ф. У.: Чувствуете ли вы в ушах навязчивый звон, приятный и мелодичный?

В. М.: Нет.

Ф. У.: У вас бывают головные боли, мигрени?

В. М.: Нет.

Ф. У.: Воспаление глаз, носовых пазух?

В. М.: Прекратите издеваться! У нас тут что, “Близкие контакты третьей степени”?

Ф. У.: Не понимаю, о чем вы, мистер Месель.

В. М.: Я раз двадцать смотрел фильм Спилберга и знаю его наизусть – Франсуа Трюффо задавал Ричарду Дрейфусу точно такие же вопросы, слово в слово. Какой идиот составил эту анкету?

Ф. У.: Понятия не имею, что вы имеете в виду. Этому протоколу Министерство обороны следует в похожих ситуациях.

В. М.: На что похожих? Думаете, я встретился с инопланетянами? Сейчас вы спросите, чувствую ли я зуд и солнечные ожоги на лице?

Ф. У.: Эээ… Да… Так вы чувствуете зуд? Жжение на лице?

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 08.53.

* * *

Выдержки из беседы с Феми Ахмедом Кадуной, известным как Слимбой

Конфиденциальность: Совершенно секретно.

Протокол № 42

Беседу проводил офицер Чарльз Вудворт, ПсиОп, КСО ВС США

Дата: 25.06.2021 / Время: 09.08 / Место: База ВВС США Макгуайр

Фамилия: Кадуна/ Имена: Феми Ахмед / Код: Джун

Дата рождения: 19.11.1995 (25 лет) / Гражданство: Нигерия

Пассажирское место: N04, второй салон, экономический класс офицер

ЧАРЛЬЗ ВУДВОРТ: День 2, девять часов восемь минут. Я офицер Чарльз Вудворт, Командование спецопераций ВС США. Вы Феми Ахмед Кадуна, родились 19 ноября 1995 года в Ибадане, Нигерия.

ФЕМИ АХМЕД КАДУНА: Да. В Лагосе. Не в Ибадане.

Ч. В.: Какова причина вашего прибытия на территорию Соединенных Штатов, мистер Кадуна?

Ф. К.: Меня называют Слимбой. Я – лидер рок-группы. Мои музыканты приехали вчера. Завтра у нас выступление в Нью-Йорке. Вы не можете вот так просто меня тут держать.

Ч. В.: Я понимаю, мистер Кадуна.

Ф. К.: Слимбой…

Ч. В.: Какого числа состоится ваш концерт, Слимбой?

Ф. К.: Завтра, я же сказал. В 22 часа в “Меркьюри Лаунж”.

Ч. В.: То есть? Какого числа?

Ф. К.: 12 марта…

Ч. В.: Я сейчас дам вам послушать одну песню: Yaba Girls. Наденьте наушники, пожалуйста.

Беседа прервана 25.06.2021 в 09.15.

Беседа продолжена 25.06.2021 в 09.19.

Ч. В.: Вы знаете эту песню?

Ф. К.: Нет. А неплохо. Yaba Girls? Яба – квартал в Лагосе. Это нигерийская группа? Странно, я не подозревал о ее существовании.

Ч. В.: Мистер Кадуна, слышите ли вы периодически какие-нибудь приятные, мелодичные звуки?

Ф. К.: Конечно, я же музыкант.

[…]

Конец беседы 25.06.2021 в 10.07.

Декарт 2.0

Пятница, 25 июня 2021 года.

Зал гипотез, база ВВС США Макгуайр

Усталый ищет ссоры. Измученному не до того. В шесть утра Эдриан, Тина и первые двадцать экспертов рассаживаются в зале оперативного управления. Но поток вертолетов, подлетающих к базе, не иссякает, и к семи часам их уже сорок. Диваны и интерактивные доски расставлены, один из солдат как раз подключает кофемашину.

Они излагают ситуацию за одну минуту. Еще десять минут уходят на вопросы, но Тина и Эдриан твердят одно и то же, и это невероятно: люди в ангаре – точно те же самые, что приземлились на том же самолете сто шесть дней назад. Краткий диалог между Эдрианом Миллером и Риккардо Бертони, кандидатом на Нобелевскую премию – 2021 по физике за исследования темной материи, подытоживает обсуждение:

– Вы издеваетесь над нами, профессор Миллер?

– Если бы!

В девять утра, пока Тина Ван проводит междисциплинарные встречи в зале гипотез, Эдриан возвращается в отсек Task Force. С ним идет Мередит и высокий худой мужик с буйной седой шевелюрой и глазами стального цвета. Сильверия указывает на экран видеоконференции, где появляются знакомые лица:

– Профессор Миллер, на прямой связи из Рио-де-Жанейро президент Соединенных Штатов, а также министры иностранных дел и обороны.

– Это феноменальное явление, господин президент, – начинает, откашлявшись, Эдриан, – но, как писал Артур Кларк, любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Мы выдвинули десять гипотез, семь из которых – шутки, три представляют интерес и одна пользуется поддержкой большинства. Давайте начнем с самой простой.

– Прошу вас, – говорит Сильверия.

– Это так называемая кротовая нора. Ее принципы вам изложит тополог Мередит Харпер.

Мередит берет со стола карандаш и складывает пополам лист бумаги. У нее такое ощущение, что она разыгрывает сценку из низкобюджетного фантастического фильма, впрочем, не важно.

– Спасибо, Эдриан. Предположим, что пространство может складываться, как лист бумаги… но в измерении, которое нам недоступно и не является ни одним из известных нам. Если наша вселенная действительно описывается теорией струн, то это гиперпространство имеет десять, одиннадцать или двадцать шесть измерений. В данной модели каждая элементарная частица представляет собой струну, вибрирующую иначе, чем остальные, в закрученных дополнительных измерениях. Вы меня понимаете?..

Американский президент застыл с открытым ртом, ну прямо жирный окунь в блондинистом парике.

– Итак, как только пространство складывается, мы проворачиваем в нем “нору”…

Мередит Харпер протыкает лист кончиком карандаша и просовывает в дырку указательный палец.

– И таким образом можем с легкостью перемещаться из одной точки нашего трехмерного пространства в другую. Это так называемый мост Эйнштейна – Розена, кротовая нора Лоренца с отрицательной массой…

– Ну ясно, – говорит президент Соединенных Штатов, насупившись.

– Все это подчиняется законам классической физики. Мы не превышаем предел скорости света в нашем пространстве Эйнштейна. Но, открыв завихрение в гиперпространстве, мы сможем перемещаться между галактиками за долю секунды.

– Такая мысль часто встречается в романах, – подает голос Эдриан, сочтя, что Мередит изъясняется слишком уж абстрактно. – В “Дюне” Фрэнка Герберта и в других. Эту идею подхватил Нолан в “Интерстелларе”. На ней же основан принцип звездолета “USS Энтерпрайз” в “Звездном пути”.

– “Звездный путь”! Я все их видел, точно, – внезапно восклицает президент.

– Обычно, ну, образно говоря, – продолжает Мередит, – мы мгновенно проходим сквозь время и пространство, и нет никаких причин для того, чтобы что-то раздвоилось. А тут у нас два самолета…

– Как будто “Энтерпрайз” выскочил в две разные точки в космосе, – распаляется Миллер, – с двумя капитанами Кирками, двумя мистерами Споками, двумя…

– Спасибо, профессор Миллер, – вмешивается Сильверия, – мы поняли. А вторая гипотеза?

– Мы называем ее “копировальным аппаратом”, “ксероксом” и уже обсудили ее с Брайаном Митником из АНБ.

Митник кивает с видом отличника, который не то чтоб не горд, что его упомянули.

– Как вы знаете, – продолжает Миллер, – революция в биопринтинге началась…

– Прошу прощения! Можно прояснить? – перебивает его Сильверия. Предвосхищая раздражение президента, он берет на себя роль простачка.

– Мы печатаем в 3D биологический материал. В наши дни умеют за час изготовить человеческое сердце размером с мышь. За десять лет высота разрешения удвоилась, скорость печати тоже, равно как и объем воспроизводимых объектов. Если мы продолжим следовать экспоненциальным кривым в каждой из этих областей, то, будучи консерваторами…

– Я консерватор, – влезает президент, и Миллер на мгновение решает, что это он так шутит.

– Итак, – продолжает математик, – менее чем через два столетия за какую-то долю секунды мы сможем отсканировать и напечатать такой объект, как этот самолет, с атомарной точностью. Но тут возникают два вопроса: во-первых, где находился этот принтер? Во-вторых, откуда взялся материал, чтобы создать самолет и пассажиров?

– Вот именно… Образ копировального аппарата, – подхватывает Мередит, – подразумевает существование оригинала и копии. В нашем офисе из него первой всегда выходит копия.

– Понятно, – задумчиво протянул Сильверия. – Самолет-“копия” приземлился десятого марта. А “оригинал” только что. В таком случае зачем по-разному относиться к членам обеих групп под тем предлогом, что первый самолет…

– …вышел из ксерокса “до”, – заключает за него Мередит.

– Я хотел бы поговорить о последней гипотезе, – подает голос Миллер. – У нее больше приверженцев, но при этом она самая невероятная.

На экране президент качает головой, хмурит брови в знак напряженной работы ума и спрашивает:

– Вы имеете в виду действие стихийных сил природы?

– Нет, господин президент… эту гипотезу никто не выдвигал, – удивляется Эдриан.

Сильверия утирает пот со лба.

– Переходите к третьей, Миллер.

– Мы называем ее “гипотезой Бострома”. Я имею в виду философа Ника Бострома, преподающего в Оксфорде, он предложил в начале века…

– Ну, это старье, – отмахивается президент.

– В начале этого века, – поясняет Миллер. – В 2002 году, если быть точным. Я передаю слово логику Арчу Уэсли из Колумбийского университета.

К доске выходит высокий тип с растрепанными волосами, пишет на ней уравнение:

fsim = f) PfiN(i) / fPfiN (((i) +1)

и, повернувшись к экрану, говорит с широкой улыбкой и явным возбуждением в голосе:

– Доброе утро, господин президент. Прежде чем объяснять это уравнение, я хотел бы порассуждать о “реальности”. Любая реальность – это конструкция и даже реконструкция. Наш мозг заперт во тьме и тишине черепной коробки и имеет доступ в мир только через датчики – глаза, уши, нос, кожу: все, что мы видим и чувствуем, передается ему по электрическим проводам, нашим синапсам… нервным клеткам, господин президент. – Я понял, спасибо.

– Ну да. И мозг реконструирует реальность. Учитывая огромное количество синапсов, мозг выполняет десять квадриллионов операций в секунду. Намного меньше, чем компьютер, но с гораздо большим количеством соединений. Через несколько лет мы сможем симулировать человеческий мозг, и эта программа достигнет определенного сознания. Эрик Дрекслер, специалист по нанотехнологиям, придумал систему размером с кусочек сахара, которая умеет воспроизводить человеческий мозг в стотысячном объеме.

– Хватит о миллиардах, я запутался, – говорит президент, – как и мои коллеги. Продолжайте демонстрацию, пожалуйста.

– Хорошо, господин президент. Я прошу вас представить себе высших существ, чей интеллект отстоит от нашего так же далеко, как наш от интеллекта червяка… Интеллект наших потомков, возможно. Давайте представим также, что у них есть настолько мощные компьютеры, что они могут воссоздать виртуальный мир, в котором с предельной точностью воскресят своих “предков” и будут наблюдать, как те развиваются и проживают разные судьбы. На компьютере размером с крошечную планету мы могли бы миллиард раз симулировать историю человечества с момента появления Homo sapiens. Это гипотеза компьютерной симуляции…

– Как в фильме “Матрица”? – недоуменно спрашивает президент.

– Нет, господин президент, – отвечает Уэсли. – В “Матрице” машины используют в качестве источника энергии тела реальных людей, закованных рабов из плоти и крови. Они поселяют их в виртуальном мире. В нашей гипотезе все наоборот: мы не реальные существа. Мы думаем, что мы люди, притом что являемся всего-навсего программами. Очень продвинутыми, но программами. Как агент Смит в “Матрице”, господин президент. С той лишь разницей, что агент Смит знает, что он – программа.

– То есть в данный момент я как бы не пью кофе, сидя за столом? – спрашивает Сильверия. – Все то, что мы воспринимаем, чувствуем… это тоже симуляция? Все понарошку?

– Генерал, это не меняет того факта, что вы пьете кофе за столом, – продолжает Уэсли, – меняется только то, из чего сделаны кофе и стол. На самом деле все просто – максимальный сенсорный диапазон человека не так уж велик, и симулировать все звуки, изображения, тактильные контакты и запахи стоило бы сущие копейки. Сама по себе наша среда обитания тоже не слишком сложна для имитации, все зависит от степени детализации: “симулированные люди” не заметят никаких аномалий в своей виртуальной среде, у них будет свой дом, своя машина, собака и даже компьютер, если уж на то пошло.

– Прямо как в британском сериале “Черное зеркало”, господин президент, – подсказывает Эдриан…

Президент хмурится, Уэсли идет дальше.

– Кроме того, чем больше мы узнаём о вселенной, тем больше убеждаемся, что она подчиняется математическим законам.

– При всем уважении, профессор, – перебивает его Сильверия, – нельзя ли опытным путем доказать, что вы несете полную чушь?

– Боюсь, что нет, – усмехается Уэсли. – Если искусственный интеллект, который симулировал нас, констатирует, что “симулированный человек” изучает микроскопический мир, он просто подкинет ему вдоволь “симулированных” мелочей. А в случае ошибки достаточно будет перепрограммировать состояния “виртуальных мозгов”, заметивших аномалию. Или даже отмотать на несколько секунд назад посредством чего-то вроде отмены, undo, понимаете, и снова запустить симуляцию так, чтобы избежать малейших проблем…

– Что вы несете, это полный абсурд, – взрывается президент. – Я не какой-то там Супер Марио и не собираюсь объявлять согражданам, что они программы в виртуальном мире.

– Понимаю вас, господин президент. Но с другой стороны, самолет, возникающий из ниоткуда, точная копия первого, со всеми его пассажирами и самым последним пятнышком кетчупа на ковровом покрытии, это тоже невесть что. Позвольте объяснить формулу, которую я написал на доске?

– Вперед, – в ярости фыркает президент. – И побыстрее.

– Я изложу вам общую идею. Я хочу показать, что с большой долей вероятности мы тоже являемся симулированными сознаниями. У технической цивилизации есть только три варианта судьбы: она конечно же может угаснуть до достижения технологической зрелости, что мы так великолепно продемонстрировали при помощи загрязнения атмосферы, глобального потепления, шестого вымирания и тому подобного. Лично я считаю, что, симуляции мы или нет, мы все равно исчезнем.

Президент пожимает плечами, Уэсли продолжает:

– Но дело не в этом. Давайте предположим все же, что одна из тысячи цивилизаций не уничтожит себя самостоятельно. Она достигнет посттехнологической стадии и обзаведется сверхмощными компьютерами. Предположим также, что среди всех уцелевших цивилизаций только одна из тысячи испытывает желание симулировать “предков” или “конкурентов своих предков”. Тогда эта техническая цивилизация, одна на миллион, сама по себе сможет симулировать, скажем, миллиард “виртуальных цивилизаций”. А под “виртуальной цивилизацией” я понимаю всякий раз сотни виртуальных тысячелетий, в течение которых сменяют друг друга миллионы виртуальных поколений, порождающих, в свою очередь, сотни миллиардов столь же виртуальных мыслящих существ. Например, за пятьдесят тысяч лет существования по Земле ходили менее ста миллиардов кроманьонцев. Симулирование кроманьонцев, то есть нас, это всего лишь вопрос вычислительных мощностей. Вы понимаете?

Уэсли не смотрит на экран и продолжает, не видя, как президент закатывает глаза:

– И вот что важно: гипертехническая цивилизация может симулировать в тысячу раз больше “фальшивых цивилизаций”, чем существует “настоящих”. Это значит, что если мы возьмем наугад “думающий мозг”, мой, ваш, у него будет 999 шансов из тысячи оказаться виртуальным и один из тысячи – настоящим. Иными словами, утверждение Декарта “я мыслю, следовательно, я существую” из “Рассуждения о методе” устарело. Правильнее будет сказать: “Я мыслю, следовательно, я почти наверняка программа”. Декарт 2.0, если воспользоваться определением одной топологини из нашей группы. Вы понимаете меня, президент?

Президент не отвечает. Уэсли смотрит на его упертую рассерженную физиономию и заключает:

– Видите ли, господин президент, я знал об этой гипотезе и до сегодняшнего дня оценивал как один к десяти вероятность того, что наше существование – всего лишь программа на некоем жестком диске. Теперь же, исходя из возникшей “аномалии”, я уже почти уверен в этом. Кстати, этим можно объяснить и парадокс Ферми: если мы так никогда и не встретились с инопланетянами, то только потому, что в нашей симуляции их существование не запрограммировано. Я даже думаю, что мы проходим своеобразный тест. Более того, скорее всего, эта симуляция предлагает нам пройти тест именно потому, что теперь мы готовы допустить, что мы суть программы. И хорошо бы нам пройти его или, по крайней мере, сделать с ним что-нибудь интересное.

– А почему? – спрашивает Сильверия.

– А потому, что если мы его провалим, начальники этой симуляции вполне могут ее просто выключить.

Стол № 14

Пятница, 25 июня 2021 года, 8.30.

Ангар В, база ВВС США Макгуайр

“Близкие контакты третьей степени”, правда, что ли?

Вернувшись после собеседования, Виктор сам не знал, плакать ему или смеяться. Не имея уверенности в завтрашнем дне, писатель решил составить, не поддаваясь эмоциям, длинный перечень того, что происходит в этом ангаре. Какое странное слово “ангар”. Оно недалеко ушло от аркана и барана. Он достал блокнот и ручку и, стараясь абстрагироваться от криков и шума вокруг, написал: “Попытка исчерпания одного невероятного места”.

Ну нет. Зачем вечно держаться в тени Перека[22]? Почему он никак не может освободиться от сторонних влияний, от фигуры отца-покровителя? Почему он то боится прослыть самозванцем, то превращается в ребенка, жаждущего посвящения в рыцари?

Месель не спеша выводит слово “Авиарежим”.

Дата: 11 марта 2021 года.

Чего только нет в этом ангаре, например: сотни палаток защитного цвета, полевой госпиталь, поставленные в ряд длинные столы, импровизированная баскетбольная площадка, десятки сборных домиков, общественные туалеты, металлические заграждения в два ряда, “стойка информации”, где некому информировать, “экуменический центр”, о котором возвещает панно на шести языках, четыре кулера с водой и еще масса всего.

Погода: слишком жарко, слишком влажно для этого времени года.

Приблизительный перечень вещей, доступных глазу: сначала буквы от А до Е на одной из стен ангара, заглавная H – Hospital, слова “Эр Франс” (на сумках стюардов и стюардесс), логотипы на одежде пассажиров, US Air Force на полу, Danger, High Voltage[23] на электрических щитках. На стенах – Aim High / Fly-Fight-Win, Mors ab Alto и Do something amazing[24] – девизы ВВС США.

Виктор пишет не спеша, автоматически. Он так много прочел и перевел всякой белиберды, припорошенной разного рода красивостями, что считает неприличным навязывать миру очередную хрень. Плевал он, воссияет ли ослепительная проза от “легкого прикосновения пера к бумаге”. Он не считает себя “непревзойденным мастером отточенной фразы”, уж точно не собирается “закрыв глаза, обрести внутреннюю ясность взора” и не стремится в этом бездушном пространстве “ускользнуть от мира, дабы запечатлеть заблуждения ума”, да и вообще метафоры – опасная вещь. Троянская война началась наверняка из-за чего-то в этом роде. Он знает, однако, что если хотя бы одна из написанных им фраз окажется умнее его самого, это чудо сделает из него писателя.

Виктор смотрит, как чужие жизни, чужие тревоги бурлят в гигантской чашке Петри, в которую превратился ангар – что за причудливое все же слово, – и не понимает, за что зацепиться. Завораживающее зрелище. Хорошо бы выбрать одного из этих незнакомцев (или одну из них), описать, найти точные слова и поверить наконец, что он подобрался достаточно близко, чтобы ничего не исказить. Затем перейти к следующему. И так далее. Три персонажа, семь, двадцать? Скольким синхронным историям согласится следовать читатель?

За его столом под номером 14 сидят несколько пассажиров и командир корабля. Виктору он напоминает отца. Те же зелено-серые глаза, орлиный нос, глубокие залысины на висках, которые рано или поздно одержат победу в битве против густых седых волос, такой же мощный торс. Машинально сунув руку в карман, писатель касается гладкой поверхности красного кирпичика. В бумажнике Виктор хранит фотографию покойного отца, вынутую из какого-то альбома – в те времена они еще водились и переизбыток фотографий не погубил фотографию как таковую. Ему тут двадцать лет, победоносная улыбка, прямой взгляд. Однажды он сказал сыну, смеясь: “Я был молод в те годы и уж не знаю, когда именно все покатилось по наклонной”. Да, в рассветных лучах капитан Маркл похож на отца, на которого сам Виктор похож так мало.

Еще накануне на летную форму Маркла, словно пчелы на мед, слетелись самые отчаянные паникеры, потому что их успокаивает синева “Эр Франс”, и отъявленные психи в поисках козла отпущения. Но сейчас на него никто уже не кидается. Пассажиры, видя, что он злится так же, как они, пришли к заключению, что ему не делают никаких поблажек и у него нет доступа к конфиденциальной информации. Чтобы доказать это или просто для удобства, он сменил форму на деловой костюм. На земле Дэвид Маркл уже не первый после Бога, а обычный милый мужик, которого даже жалко, этакий генерал Дюмурье, брошенный своими войсками, только все же посимпатичнее. Утром вместе с десятком других пассажиров ему без всяких объяснений пришлось пройти ряд медицинских обследований.

Еще за столом номер 14 сидит высокий чернокожий юноша с красивыми глазами и глубоким, меланхоличным взглядом. Его короткие волосы выстрижены замысловатым геометрическим орнаментом, достойным изразцов Альгамбры. Он произносит “Джонни” вместо journey, you are как “юва”, vision как “вишон”: это нигерийский певец и гитарист. Тут всем плевать, что завтра вечером у него концерт в Бруклине, он понял, что качать права не имеет смысла, и тоже смирился. Но все-таки забрал свою двенадцатиструнную гитару Taylor, лежавшую в футляре в салоне самолета, и теперь что-то наигрывает, сочиняя на ходу песню в спокойном ритме.

I remember your eyes of yesterday,

The way you smiled in a dazzling way[25].

Его гитара обладает глубоким и округлым звуком, голос у него хрипловатый и теплый. Изящный мальчик, ему очень идет сценический псевдоним, который он себе выбрал. Он улыбается Виктору:

– Давненько я не пел просто под гитару, без эффектов.

Он берет аккорд и продолжает:

But beautiful men in uniform forbid you…[26]

– Beautiful men in uniform? – спрашивает Виктор, указывая на солдат, охраняющих двери.

– Да. Так, наверное, будет называться мой новый трек.

Он поет, еле слышно:

The way to the light way to the light way to the light[27].

В самом конце стола кто-то шепчет: “Одно ведь имя лишь твое – мне враг. – И Виктор тут же узнает Шекспира. – А ты – ведь это ты, а не Монтекки”[28].

А вот и она, Джульетта Капулетти, совсем еще юная особа, зубрит свой текст:

Монтекки – что такое это значит?

Ведь это не рука, и не нога,

И не лицо твое, и не любая

Часть тела. О, возьми другое имя!

Что в имени? То, что зовем мы розой, —

И под другим названьем сохраняло б

Свой сладкий запах! Так, когда Ромео

Не звался бы Ромео, он хранил бы

Все милые достоинства свои…

Даже задумчивый монолог ей удается наполнить страстным переживанием, и она знает: в нужный момент у нее хлынут слезы.

– Прослушивание на следующей неделе, – говорит она Виктору. – Они же нас выпустят, когда мы пройдем все тесты, это ведь всего лишь тесты, да? Нельзя просто так держать людей под замком, мы в свободной стране, законы никто не отменял.

– Да, законы никто не отменял, – подхватывает молодая чернокожая женщина с тонкими чертами лица, волосы у нее зачесаны назад и схвачены серебряной заколкой. Адвокатесса собрала пятьдесят подписей под class action, включающим жалобы на заведомо незаконный арест, произвольное лишение свободы, нелегальную конфискацию имущества, отказ в праве на доступ к адвокату в течение более сорока восьми часов и т. д. Какой счет выставить за минуту, учитывая, что у нее нет возможности связаться со своей фирмой? Во что оценить собственную боль оттого, что она не слышит голоса Эби и понимает, что он умирает от волнения? Назначить всего по две тысячи долларов на нос в день в качестве возмещения убытков, связанных с задержанием, разве это не подарок ВВС США и правительству?

Как там в анекдоте? А, да. Дьявол приходит к адвокату и говорит: “Привет, я дьявол. Предлагаю вам сделку”. – “Я слушаю”. – “Я сделаю вас самым богатым адвокатом в мире. Взамен вы отдадите мне свою душу, души ваших родителей, детей и пяти лучших друзей”. Адвокат удивленно смотрит на него и отвечает: “Хорошо. А в чем наебка?”

Она морщится. Нет, правда, она вовсе не такая, как этот мерзкий тип из анекдота. Но в этом мире надо ударять по кошельку, другого языка они не понимают. Она снова одалживает у девочки лист бумаги и цветной фломастер и составляет очередное письмо. Мать девочки, молодая блондинка, колеблется:

– Мой муж служит в армии, я боюсь ему навредить.

– Ну что вы. Вы же сказали, ваш муж – герой войны и был ранен в бою? Это вообще делает его неприкасаемым, и кроме того, подписав коллективный иск, вы лишите армию возможности его запугивать и угрожать ему. Это будет опять же воспрепятствованием осуществлению правосудия, им это ни к чему. В единении сила. Мы не можем больше сидеть взаперти. Вы же тут с двумя детьми? От психологической травмы пострадают все, но в особенности они.

– От психологической травмы? – переспрашивает женщина.

Она смотрит на своего мальчика, который уже не требует вернуть ему планшет и дремлет, положив голову на стол, и на дочь – она рисует странных черных существ с длинными тощими и страшными конечностями, а потом замазывает их всех черными штрихами.

А вон та девушка – главная за столом номер 14, Виктор уверен. Тридцать с хвостиком, шатенка, тонкая как тростинка, – он тут же злится на себя за этот штамп. Она напоминает ему другую девушку, с которой он познакомился несколько лет назад на коллоквиуме переводчиков, она тогда поразила его в самое сердце, но с тех пор он так ее и не разыскал. Тоска – злодейка. Она заставляет поверить, что жизнь имеет смысл. Виктора словно магнитом к ней тянет, он садится рядом, впрочем, суть влечения и состоит как раз в постоянном желании сократить дистанцию.

Он попытался завязать разговор. Нет, она как все, ей ничего не известно, и, скорчив недовольную гримасу, она снова утыкается в книгу. Она тут не одна – с ней элегантный мужчина лет шестидесяти, но вряд ли отец, он догадался об этом по его подчеркнутой предупредительности и по тому, как он зыркнул на Виктора, когда тот к ней обратился. Ему не удалось скрыть легкий инстинктивный всплеск тревоги. Они знакомятся. Он архитектор. Виктор слышал о нем, но никогда не видел его работ. Ему скучен мир бетона и стекла. Иногда, сидя за переводом, он спотыкается о какой-нибудь технический термин – архитрав или гонт, например, лезет в словарь и тут же о них забывает. Виктор наблюдает за ним, и хоть архитектор вполне хорош собой, по нему заметно, как старость проступает сквозь тонкую кожу рук и морщинистый лоб. Но ему наверняка столько лет, сколько она ему дает. Что она в нем нашла? Что мы вообще знаем о влечении женщины к мужчине?

Архитектор встает и спрашивает свою спутницу, не хочет ли она кофе, поскольку солдаты как раз установили автоматы. Она мотает головой, он не спеша уходит. Виктор догадывается, что это такой элегантный жест, он дает ей отдохнуть от себя. Сидение в четырех стенах и так угнетает, незачем еще донимать ее своей заботой.

Хм, книга у нее в руках – роман Кутзее. Виктор его еще не читал.

– Вам нравится? – спрашивает он.

– Что?

– Новый Кутзее?

– Да, – отвечает она, – но меньше, чем “Бесчестье”.

– Согласен, – отвечает Виктор, – это лучший его роман, правда?

– Просто шедевр, – подтверждает она и отворачивается.

Виктор понимает, что надоел ей, и не настаивает, снова берет блокнот и пишет, без всякой иронии, слово “бесчестье”.

E pur si muove[29]

Суббота, 26 июня 2021 года, 9.30.

Вашингтон, Белый дом, Ситуационная комната

Джейми Пудловски и ее команда собрали в подземной Ситуационной комнате Белого дома двенадцать мужчин, каждый из которых твердо убежден, что он, слава Богу, был рожден в правильной религии: тут два кардинала, два раввина – либеральный и традиционалист, – православный поп, лютеранский пастор, баптист, мормонский апостол, три мусульманских мудреца – суннит, салафит и шиит – и два буддийских монаха – приверженцы Ваджраяны и Махаяны. На столе кофе в большом количестве. Правда, Пудловски все-таки умудрилась поспать сорок минут в вертолете.

Пудловски, ответственная за разработку психологических операций, встревожена. Прямолинейный путь чурается выбоин, а темнота не терпит необъяснимого. Незыблемый Закон упрямо бьется о космические завихрения и прогресс знаний. Где в Торе, Новом Завете, Коране и прочих откровениях найти хоть малейшее высказывание, загадочную суру или туманный стих, предсказывающие или оправдывающие тот факт, что в лазурном небе возникает вдруг самолет, идентичный во всех отношениях другому, приземлившемуся тремя месяцами ранее?

Когда народы Америки столкнулись, на свою беду, с Христофором Колумбом, а потом со стаями конкистадоров, провозвестником которых он явился, католической церкви пришлось-таки найти в священных текстах объяснение их существованию. Конечно, если верить Павлу, Евангелие было услышано “по всей земле”, но каким же образом, черт побери, трое сыновей Ноя, Сим, Хам и Иафет, умудрились заселить всю землю, как этим паршивцам удалось расплодиться аж до самой Вест-Индии? Были ли эти новые люди потерянными коленами Израилевыми, о которых говорится в четвертой книге Ездры, этом апокрифическом Апокалипсисе, упомянутом в сочинениях Тертуллиана? В конце концов они отыскали в Евангелии от Иоанна подходящую формулировку, и она всех устроила: у Иисуса были “и другие овцы, которые не сего двора”[30].

Джейми Пудловски – католичка по отцу и еврейка по матери.

В январе 1980 года бостонская врач ашкенази безумно влюбилась в гоя полицейского из Балтимора, и с тех пор все у них было не слава богу. Маленькая Джейми воспитывалась в окружении бабушек и дедушек, иудеев и немцев по материнской линии и католиков и поляков по отцовской, так что ничего хорошего друг другу они сказать не могли, и, слушая их постоянные склоки, девочка выросла очень любознательной. Вечно сомневающаяся Джейми стала в итоге скептиком, выработав устойчивый иммунитет к любой форме религиозных убеждений. И хотя бабушка и дедушка Пудловски ее все-таки втайне крестили, она наотрез отказалась от причастия и еще год спустя – от батмицвы. Явных политических убеждений у нее тоже нет, и, кстати, она голосует за демократов.

Когда во время собеседования, которое должно было открыть ей двери в ПсиОп, менеджер по подбору персонала спросила Джейми о ее вероисповедании, психологиня ответила: “У меня его нет”. Но та не отступалась: “То есть вы атеистка?” – уточнила она, вертя в пальцах ручку, как будто собиралась поставить галочку в воображаемой анкете. Джейми пожала плечами: “Мне плевать, Бог для меня – это как игра в бридж: я никогда о нем не думаю. Иными словами, я не позиционирую себя как человек, плюющий на бридж, и не организую встречи с людьми, обсуждающими тот факт, что им тоже плевать на бридж”. Ее ответ попал в цель. Шесть лет спустя, когда ей еще и сорока не исполнилось, она стала директором Отдела психологических операций ЦРУ, а потом заняла тот же пост в КСО.

Джейми Пудловски специализируется на религиозной проблематике и знает имена всех мужчин, сидящих в зале. Будучи единственной здесь представительницей женского пола, она обратилась к ним, разумеется, “дамы и господа” в надежде, что хоть кто-нибудь из присутствующих уловит иронию, но нет, размечталась, тогда она показала на большой экран, где появился президент в окружении тех же людей, что и накануне, и своих духовных советников:

– Господин президент, вы, разумеется, можете вступить в разговор, как только пожелаете. Спасибо всем, что пришли. Я Джейми Пудловски, старший офицер Командования специальных операций ВС США. Вы находитесь здесь, потому что представляете подавляющее большинство религиозных течений, существующих на территории нашей страны.

Затем Пудловски называет всех по очереди, не дав никому пожаловаться на то, что их подняли на рассвете, отвезли в Белый дом и доставили прямиком в Ситуационную комнату.

– Я сейчас изложу вам факты и задам несколько простых вопросов. Я жду от вас не этических, а теологических ответов. Позвольте мне пояснить, что я имею в виду. Вы знаете, что некоторые лаборатории умеют с использованием 3D-печати создавать органические соединения и производить искусственным способом биологические объекты – мышцы и сердца – на основе стволовых клеток, без риска отторжения пациентами. И…

Раввин-традиционалист прерывает ее:

– Да, в этом вопросе мы уже достигли согласия. В том числе с нашими католическими и мусульманскими друзьями.

Кардиналы кивают, имам-салафит поддакивает:

– Совет фикха постановил, что ислам разрешает генную инженерию при условии, что она спасает жизни.

– Спасибо, джентльмены. Я попрошу вас представить себе, что мы способны полностью продублировать человека.

– Что значит “полностью”? – спрашивает лютеранин.

– Воспроизвести его с точностью до бесконечно малой ошибки. Этот новый индивид имеет тот же генетический код, что и его оригинал, но это еще далеко не все.

– Что-то вроде идеальной копии, как под копирку, да? – уточняет мормонский апостол.

– Да, – улыбается Пудловски. – Как под копирку.

– Это что, спекулятивные рассуждения? – осведомляется один из буддистов с почти хрестоматийной восточной сладкоречивостью.

Пудловски надолго замолкает, ей некуда спешить.

– Нет, это не теоретический вопрос. Мы задержали человека, который, как выясняется, неотличим от другого, коим он, по его утверждению, и является. Очная ставка произошла. Это невероятно.

– Они как близнецы?

– Нет… Оба они обладают одной и той же личностью, у них одинаковые воспоминания, до такой степени, что каждый из них убежден, что он и является оригиналом. Оба их мозга закодированы одинаково на химическом, электрическом и атомном уровне.

В зале оживление. Слова “богохульство” и “скверна” уже прозвучали наряду с другими, скорее скатологическими, чем теологическими.

– Интересно, кто стоит за этим безобразием? – подытоживает баптист.

– Мы не знаем, – говорит Джейми Пудловски. – И не просим вас дать этому событию этическую оценку. Но эти индивидуумы существуют.

– Это не Google? – взволнованно вступает один из кардиналов. – У них…

– Нет, ваше преосвященство, это не Google.

– И все же, – продолжает прелат, – Google приобрел акции израильской компании 3D-принтинга и…

– Нет, ваше преосвященство, это не они. Мой первый вопрос – согласно Закону это… существо – божественное творение?

Может показаться, что Пудловски подбирает слова, но на самом деле такая заминка всего лишь риторический прием, чтобы разговорить их. Все растерянно молчат, наконец салафит первым наклоняется к микрофону:

– Аллах дал человеку и животным дар деторождения, и Аллах дал человеку разум, который позволяет изобретать предметы. Но Пророк, да пребудут над ним мир и благословение Аллаха, сказал также в “Паломничестве”: “О люди! Приводится притча, послушайте же ее. Воистину, те, кому вы поклоняетесь помимо Аллаха, не сотворят и мухи, даже если они объединятся для этого”. Вот в чем смысл притчи: человек не может сотворить жизнь, даже жизнь мухи.

– Я понимаю, но тут мы имеем дело с кое-чем гораздо большим, нежели муха, дорогой друг, – возражает Джейми Пудловски.

Встает суннит:

– Абу Саид аль-Худри, да будет доволен им Аллах, передает в хадисах “Сахих аль-Бухари”, что Пророк, мир ему и благословение Аллаха, сказал: “Нет ничего ранее созданного, ибо все сотворено Аллахом”. Вот что важно.

– Значит, по вашему мнению, эти существа созданы Богом.

– Не буду повторять вам притчу о мухе, – снова откликается салафит. – Если бы Аллах не хотел, чтобы это существо было создано, он не позволил бы ему существовать.

– Вот оно что, – говорит Пудловски, – понятно…

Потом она умолкает, тщетно ожидая реакции католиков или протестантов. Раввин-традиционалист, мгновение поколебавшись, решается:

– Все-таки в Талмуде записаны мифы о сотворении мира. В трактате “Санхедрин” говорится, что Рава, да будь он благословен, колдовской силой сотворил однажды человека. Но в трактате не сказано, какими именно силами…

– Простите, кто такой Рава? – спрашивает Пудловски.

– Законоучитель Талмуда четвертого поколения… Ну не важно, Рава посылает человека, которого он создал, к рабби Зейре. Заговорил с ним рабби Зейра, но тот не отвечал, и рабби Зейра понял, что создал его не Бог, что это голем, и приказал ему вернуться во прах.

– В других версиях, – добавляет либеральный раввин, – человек, созданный Равой, может говорить, но не может размножаться. Чуть дальше в “Санхедрине” сказано, что рабби Ханина и рабби Ошайа как-то раз создали теленка и потом его съели… Все это довольно запутанно… Это следует читать как притчу. Чтобы показать суетность человека и всемогущество Бога.

Шиит пожимает плечами:

– Вернемся все же к Корану. Там употребляется арабское слово “создавать”, khalaqa, что означает “создавать из ничего”, а это подвластно исключительно – тут мы все согласны – одному Аллаху. Даже ваш раввин Рава использовал глину. Но в случае, о котором вы упомянули, мисс, это… существо… ведь не было создано из ничего?

– Конечно нет, – отвечает Пудловски. – Однако мы ничего не знаем о… производственном процессе.

Либеральный раввин влезает в краткую паузу:

– Давайте вспомним учение Маймонида: Бог вдохнул в человека душу, nèphèsh, и Бог дал человеку законы и заповеди именно потому, что человек как с хорошими наклонностями, так и с плохими обладает свободой воли.

– Я не понимаю, какое отношение вопрос о свободе воли имеет к нашей теме, – раздражается раввин-традиционалист. – Нам предложили высказаться с богословских позиций, а вы, само собой, как всегда, ни к селу ни к городу тычете всем в нос своим Маймонидом!

– Ну знаете! Никуда я не тычу своим Маймонидом! – Прошу вас, – умеряет их пыл Пудловски. – Поймите меня: я задаю вопрос о творении прежде всего потому, что не хочу, чтобы этого человека назвали сатанинской тварью.

– Сатана ничего не творит! – возмущается мудрецсалафит.

– О да! – подтверждает раввин-традиционалист, и оба согласно кивают.

– Бог создал Сатану, – говорит, перекрестившись, один из кардиналов. – Он создал его, чтобы искушать людей, а в Эдеме Сатана воплотился в змея, самую хитрую из божьих тварей. Но Сатана не смог бы ничего сотворить.

– Ах, – наивно недоумевает Пудловски. – А мне казалось, я что-то слышала о дьявольском отродье.

– Это всего лишь языковая небрежность, расхожее выражение, – улыбается салафит, а шиит, сидящий в конце стола, ухмыляется и возмущенно восклицает:

– Небрежность? Но если я не ошибаюсь, ваш теолог Мухаммад аль-Мунаджид назвал Микки-Мауса “сатанинской тварью”.

– Микки-Мауса?! – подскакивает президент США, который до сих пор не произнес ни слова.

– Аль-Мунаджид вовсе не “наш” богослов, как вы выражаетесь, – досадует салафит, – он уважаемый ученый, вот и все. Он сказал вообще-то “агент Сатаны”, и его слова были искажены нечестивцами и отступниками, дабы высмеять ислам.

– Он все-таки издал фетву против Микки-Мауса, – фыркает шиит. – И аль-Мунаджид ничего не имеет ни против рабства, ни против секса с рабами.

– Это иджма, единодушное мнение мусульманских ученых, – злится салафит. – Мухаммад аль-Мунаджид просто повторяет его, и я…

– Ха! А что, все еще можно сжигать гомосексуалов? – спрашивает лютеранин.

Либеральный раввин закатывает глаза:

– Хм. Вам напомнить, что говорил Лютер о гомосексуалах?

– Господа, господа, – решительно прерывает их Пудловски. – Мы отклонились от темы. Я считаю, что на первый вопрос мы ответили: наш человек не дьявольское создание. Идет?

– Нет твари, кроме Божьей, и все мы с этим согласны, – примиряющим тоном говорит раввин-традиционалист.

Буддийские монахи до сих пор хранили молчание, но тут один из них раздраженно вступает в спор.

– К вопросу о ваших “творениях Божьих”… Мы не мешали вам препираться, но происхождение мира – понятие относительное. Это бесконечный цикл, вселенная колеблется между состояниями творения, которое есть привилегия Брахмы, моментами стабильности, когда доминирует Вишну, и фазами, когда Шива разрушает все, медленно или быстро. И тогда все начинается сначала. Для нас ваш вопрос не имеет никакого смысла. Во всех разумных существах есть Будда, и все они могут достичь Пробуждения. Не волнуйтесь, буддисты не закричат “Караул! Дьявольское отродье”! Мы рады приветствовать новое существо. И как всегда, передаем послание мира.

– Прекрасное послание мира, ничего не скажешь, – возражает суннит, – притом что ваши единоверцы убивают наших братьев рохинджа в Бирме под знаменем фанатика Виратху…

– Но… Это не тот буддизм, который я защищаю… И вообще, кто уничтожил Бамианских будд, скажите на милость? А кто в Шри-Ланке…

Пудловски ненавязчиво вмешивается:

– Прошу прощения. Я знаю, что вы все хотите как лучше, но, увы и ах, мы не сможем урегулировать в этом зале все планетарные проблемы. Значит, это творение Божье либо существо, чувствующее присутствие Будды. Ставим галочку. У меня есть еще один вопрос относительно концепции души.

– Души? – повторяет суннит.

– Да. Я не могу дать ей определение, но это же важнейшее понятие, не так ли?

– Это важно, но сложно, – говорит суннит. – Позвольте мне развить свою мысль?

– Я не тороплюсь… – вздыхает Пудловски.

* * *

Встреча длится два часа, по истечении которых ни к какому выводу они не приходят, и Джейми Пудловски устало прекращает прения. Будь у них впереди неделя или даже месяц, это бы их не спасло.

– Прошу вас, господа. Готовы ли мы выработать общую позицию? И даже написать предварительную совместную декларацию, как можно более единодушную, призванную защитить этого человека от любого преступного деяния, совершенного во имя неверно истолкованных священных текстов?

– Замечательное решение, – говорит буддист.

– Совершенно согласен, – кивает либеральный раввин, – мы могли бы взять на вооружение прекрасные слова из книги Левит (19:18), где Бог велит нам любить ближнего своего, как самого себя.

– Или из Евангелия от Иоанна (13: 34), – подхватывает лютеранский пастор, – когда Иисус повелевает своим ученикам любить друг друга.

Салафит, склонив голову, заключает:

– Творите добро, сказал Пророк, мир ему и благословение Аллаха. “Поистине, Аллах любит творящих добро”. Принимая этих существ и не обрекая их на муки, мы не творим зла.

– Хорошо, – говорит Джейми Пудловски. – Благодарю вас. Я обязана сделать еще одно существенное дополнение. Мы имеем дело не с одним “продублированным” существом, а с несколькими. Их двести сорок три человека, если быть точным.

– Двести сорок три?

Она не дает им времени высказаться.

– Друзья мои, мы снова увидимся завтра утром, и тогда вы получите исчерпывающую информацию. В любом случае, я полагаю, это не меняет сути нашей дискуссии. Я напишу конспект этой встречи и представлю вам на одобрение экуменическую резолюцию, преодолевающую религиозные разногласия.

Пудловски долго благодарила каждого из участников, затем распрощалась с ними.

В вертолете по пути на базу она позвонила Эдриану Миллеру.

– Ну что, – спросил математик, – как все прошло?

– Как нельзя лучше, – вздохнула Пудловски. – Как нельзя лучше.

Ее мобильник завибрировал. Смс от POTUS[31].

Great job! – написал президент.

Ангар

Суббота, 26 июня 2021 года.

Ангар B, база ВВС Макгуайр

– Что?! Они танцуют! – восклицает Сильверия, глядя вниз.

В северном углу пассажиры раздвинули столы и правда танцуют. Подростки, дети, и не только, дрыгаются под новый хит Эда Ширана So tired of being me, это нечто среднее между R&B и дэнсхоллом, впрочем, Сильверия мало что в этом понимает, да и стоящие рядом Пудловски и Митник тоже ничем не могут ему помочь.

Как же давно он не танцевал. Два года назад с дочерью, открывая ее свадебный бал? Пожалуй. В тот день они вальсировали под Луи Армстронга, он – с трудом втиснувшись в костюм, она – радостно вырываясь из оков белоснежного платья. Сильверия недавно вернулся из Афганистана, он кружился с Джиной и хохотал, и Джина хохотала, кружась в объятиях отца, но этот вихрь закручивал в его голове мерзкие образы войны. Даже с закрытыми глазами, даже после трех кружек пива, даже утопая в сладком аромате ее духов, Сильверия понимал, что его мир все меньше и меньше напоминает wonderful world. Несмотря ни на что, он танцевал с ней вальс, гнал прочь от себя кровь, порох и пустыню и плевал в морду всем демонам ада.

– Кто им разрешил поставить музыку? – злится Сильверия.

– А что, неплохая идея, – говорит Джейми Пудловски. – Детям уже показывают кино, скоро им раздадут настольные игры, шахматы, карты. Надеюсь, мы немного разрядим обстановку.

– Ладно, пусть танцуют.

Генерал посмотрел на часы: еще только два, а он уже выдохся, словно дело к ночи. Сверху, с платформы, где он стоит, ангар кажется городком палаток песочно-камуфляжных оттенков и белых сборных конструкций – этакое временное поселение, провонявшее прогорклым жиром и антисептиком. Военная логистика адаптируется, как может, к гражданским лицам, чуждым всякой дисциплине. Солдаты мало что знают о происходящем, проще говоря, ничего не знают, и их единственная задача – не сообщать никому, какое сегодня число. Большинство из них усердно охраняет двери, некоторым разрешили заняться детьми. Сильверия утроил контингент и, обнаружив, что его люди нервничают, заменил им ручные пулеметы на электрошокеры.

Да, Патрик Сильверия устал, и при этом он наслаждается ощущением полноты жизни. Впервые его интересуют другие вопросы, а не только почему он в итоге стал генералом Сильверия, кавалером Креста Военно-воздушных сил, медали “Пурпурное сердце” и ордена “Легион почета”. В детстве он хотел пойти в медицину, чтобы вылечить умирающую мать, в юности пытался выучиться на актера, потом взялся за теоретическую физику. Но попутного ветра так и не дождался. Ему не удалось получить стипендию в Университете Лоуренса, его отец умер от лейкемии, а красавица Майра ушла от него к старику тридцати пяти лет. Тогда, на спор, он сдал экзамены, его приняли в Вест-Пойнт, и он единственный в своем выпуске не был потомственным военным. С тех пор он постоянно вопрошает то, что принято называть судьбой: а что, если бы в восемнадцать лет ему все-таки дали роль второго плана в криминальной комедии на Бродвее, а что, если бы Ханна так быстро не забеременела, а в 2003 году, во время апрельского наступления, он не смог бы сбить этот чертов “МиГ-25” над Мосулом? Вот и ответ: он должен был проделать этот произвольный путь именно для того, чтобы в один прекрасный день, оказавшись на вершине металлической платформы в ангаре “Локхида-Гэлэкси” в окружении нобелевских лауреатов, опереться на крашенные суриком перила, прямо над толпой людей, появившихся ниоткуда.

– Спущусь в логово льва, – решился Сильверия.

– Там сейчас чуть не разразился бунт, – возразила Пудловски. – Они вас сожрут…

– Мне, может, только того и надо.

– Я совсем забыл, – спохватился Митник, – среди пассажиров есть одна адвокатесса… Джоанна Вудс. Я не юрист, но ее досье выглядит довольно убедительно, хотя оно и весьма… красочное.

– Красочное? – удивился Сильверия.

– Она составляет жалобы на рисовальной бумаге, которую раздали детям, и их же цветными фломастерами.

Генерал вздохнул. На ум ему пришло с десяток анекдотов про адвокатов, в том числе один просто отличный – про разницу между адвокатом и клещом, но он предпочел промолчать. Все равно никому легче не станет.

– Если что, мэтр Вудс сидит в первом ряду, стол четырнадцать, с командиром корабля.

У Сильверии такой ошеломленный вид, что Митник добавляет:

– Генерал, если бы вы чаще посматривали на экран своего планшета, вы бы поняли, что мы установили на стенах сотни камер высокого разрешения и столько же микрофонов направленного действия. В интерфейсе предусмотрена система распознавания лиц и анализ речи на всех языках с синхронным переводом. Кликните на фамилию пассажира, и текст отобразится в реальном времени. А букеты из сухих цветов на столах – просто чудо электроники. Палатки тоже прослушиваются.

– Браво. В туалете хотя бы ничего нет?

– Мы это обсуждали, но в итоге все же нет.

Ни один мускул не дрогнул на лице Митника. Интересно, подумал Сильверия, это он так шутит и не колется или всерьез.

– Раз уж вы такой молодец, Митник, у вас наверняка найдется фото сбежавшего пассажира…

– Нет, камеры и микрофоны повесили только вчера утром. Он уже смылся к тому моменту. Мы знаем, что в Париже он зарегистрировался на рейс под именем Михаэля Вебера. Налицо узурпация личности, он путешествовал по австралийским документам, а это одна из немногих стран, все еще не перешедших на биометрические паспорта. В Австралии проживают десятки Михаэлей Веберов, но наш, водитель школьного автобуса, обитает в Голд-Косте, и он никогда не покидал своего города. Снять отпечатки с кресла в “боинге” не удалось. Мы собрали подносы с едой, столовые приборы. После того как мы исключили ДНК пассажиров, остались еще ДНК тех, кто готовил лотки. Представим себе, что мы по счастливой случайности обнаружим его след, узнаем цвет кожи и глаз, структуру волос, возраст, облик, создадим генетический фоторобот и будем искать его в соцсетях. Но все равно чудес не бывает.

– А снимки с бортовых камер?

– Он зарезервировал место 30E, а оно не попадает в поле зрения камер наблюдения, и даже на посадке мы не нашли ни одного плана, где было бы видно его лицо. Мы опросили пассажиров, сидевших рядом с ним, но никто не обратил на него внимания. Составили фоторобот. Толстые очки, длинные волосы, усы – то есть детали, которые бросаются в глаза и отвлекают от главного. На протяжении всего полета он не снимал капюшон.

– А записи с камер в Шарль-де-Голле?

– Это было в марте, и большую их часть уже стерли. На тех немногих, что сохранились, абсолютно ничего нет. Такой невидимка наверняка профессионал.

– А как он выбрался из ангара?

– Взломал дверь, когда началась паника из-за пожара. Он, вероятно, сам его и устроил. Никаких отпечатков ни на ручке двери, ни на железяке, которой он орудовал. В полдень в Нью-Йорке обнаружили украденный пикап. Он его сжег. Говорю вам, профессионал.

– Продолжайте поиски. Даже муравей оставляет след.

– Крылатый муравей – не особенно, – хмыкнул Митник.

Вопросы Мередит

Суббота, 26 июня 2021 года, 7.30.

База ВВС США Макгуайр

– Я отказываюсь быть программой, – злится Мередит. – Эдриан, если это предположение верно, то мы попали в платоновскую пещеру, только в степени n. Вот ужас-то! Мы получаем доступ исключительно к поверхности реального мира, без всякой надежды достичь истинного знания, но это еще куда ни шло. А вот если даже эта поверхность – иллюзия, тут хоть стреляйся.

– Не знаю, может ли программа застрелиться, – успокаивает ее Эдриан, протягивая ей третий кофе за утро.

Но Мередит распсиховалась не на шутку, от нее просто искры летят, даже если это, скорее всего, побочный эффект модафинила, который она принимает по одной таблетке каждые шесть часов, чтобы не заснуть. На Эдриана обрушивается поток вопросов, но ответов она даже не требует. Обо всем подряд.

– Тот факт, что я не люблю кофе, тоже записан в моей программе? А мое вчерашнее похмелье, когда я накачалась текилой, тоже симуляция? Если программа умеет желать, любить и страдать, каковы тогда алгоритмы любви, страдания и желания? Следуя программе, я должна разъяриться, выяснив, что я программа? Остается ли мне тем не менее свобода воли? Неужели все предусмотрено, запрограммировано, неизбежно? Какова доза хаоса, допущенная в этой симуляции? Ну какой-то хаос в ней есть по крайней мере? Получается, у нас вообще нет надежды доказать, что, уф, на самом деле мы не участники симуляции?

Трудно, собирается ответить ей Эдриан, провести эксперимент, в результате которого эта гипотеза была бы признана недействительной, поскольку симуляция, не будь дура, выдаст результат, доказывающий обратное. Тем не менее они уже тридцать часов упорно придумывают такой эксперимент. Кстати, астрофизики пытаются наблюдать за поведением космических лучей ультравысоких энергий. Они считают, что невозможно, применяя “реальные” законы физики, симулировать их со стопроцентной точностью. Аномалии в их поведении могли бы доказать, что реальность нереальна. Пока что это ничего не дало.

Эдриану противна сама идея симуляции, притом что он выбрал Карла Поппера светочем своих штудий эпистемологии, доброго старого Поппера, для которого теория не носит научного характера, если ничто не может ее опровергнуть… Но как ни крути, при прочих равных самое простое объяснение часто оказывается правильным. Самое простое и самое неудобное: появление самолета вовсе не сбой в симуляции – его бы тогда элементарно “стерли” и вернулись бы на несколько секунд назад, какие проблемы. Нет. Это конечно же проверка: как воспримут миллиарды виртуальных существ доказательство своей виртуальности?

Но Эдриан не успевает возразить, потому что Мередит несется дальше:

– А что, если мы живем в эпоху, которая является всего лишь иллюзией, где каждое кажущееся столетие длится какую-то долю секунды в процессорах гигантского компьютера? Тогда что такое смерть, как не просто end в строчке кода?

Что, если Гитлер и Холокост существуют только в нашей симуляции и еще в некоторых других, что, если шесть миллионов еврейских программ были уничтожены миллионами нацистских? А изнасилование – это программа-самец, насилующая программу-самку? Что, если параноидальные программы ничуть не более прозорливы, чем все остальные системы? Что, если эта сумасшедшая гипотеза – самая проработанная форма теории заговора, проработанной в рамках самого грандиозного из возможных заговоров?

Что за извращение разрабатывать программы, одни из которых моделируют кретинов, а другие – людей достаточно умных, чтобы не страдать от того, что их окружают первые, и еще программы, симулирующие музыкантов, и программы, симулирующие художников, и писателей, пишущих книги, которые читают еще какие-то там программы? Или, скорее, уже никто не читает? Кто создал программы “Моисей”, “Гомер”, “Моцарт”, “Эйнштейн” и зачем такое количество программ, лишенных каких бы то ни было достоинств, проживающих свое электронное существование, ничего или почти ничего не привнося в усложнение симуляции?

Или же, или, – злится Мередит пуще прежнего, – мы суть симуляции кроманьонского мира, созданные неандертальцами, которые, вопреки расхожему мнению, действительно добились успеха пятьдесят тысяч лет назад? И им захотелось увидеть, что могли бы совершить гиперагрессивные африканские приматы, если бы они, бедолаги, не исчезли с лица земли? Ну хорошо, тут зачет, теперь они это знают, кроманьонец так неизлечимо туп, что сам разрушил свою виртуальную среду, вырубил леса и загрязнил океаны, несусветно размножился, сжег все ископаемое топливо, и к тому же подавляющее большинство представителей этого вида вымрет от жары и идиотизма максимум через пятьдесят симулированных лет. С таким же успехом нашу симуляцию могли запустить потомки динозавров, которых не уничтожил никакой метеорит, и они потешаются, наблюдая, как млекопитающие правят миром? А может, мы живем в мире, построенном на основе углерода и двойной спирали ДНК, во вселенной, симулированной инопланетянами, чья жизнь организуется, например, на основе серы и тройного геликоида? А вдруг, вдруг мы все – существа, симулированные другими существами, тоже симулированными в еще большей симуляции, и все симулированные вселенные просто убираются одна в другую как столикматрешка?

Как мы вообще узнаем, на что похожи? Допустим, в программе я белая молодая тощая брюнетка, длинноволосая и черноглазая, но почему бы симуляции не позабавиться, создав множество вариаций моего лица или моего тела – по числу собеседников?

И кстати, Эдриан, – Мередит буквально задыхается от бешенства, – вот еще одна идея, и не такая уж абсурдная: неужели после нашей фальшивой смерти есть фальшивая жизнь? А что, этим столь выдающимся существам, столь гениальным, ничего бы не стоило, между прочим, увенчать свою симуляцию липовым раем, дабы вознаградить все эти достойные похвалы, послушные программки, покорявшиеся диктату каждой следующей доксы? Почему бы им не создать рай для добропорядочных мусульманских программ, которые всегда ели халяльную пищу и, благочестиво обращаясь в сторону Мекки, молились Аллаху по пять раз на дню? Рай для католических программ, ходивших к исповеди каждое воскресенье? Рай для программ-почитательниц Тлалока, ацтекского бога дождя, принесенных в жертву на вершине пирамид и вернувшихся на Землю в обличье бабочек?

А что, если существует к тому же и тысяча адов для позорных программ-отступниц, неверных или вольнодумных, тысяча геенн огненных, где свободные умы будут гореть без передышки в вечной виртуальной пытке и их будут осаждать красные демоны и пожирать монстры с жуткими мордами? Или, дальше – больше, почему эти гениальные шутники не сообразили, что каждая религиозная программа может молиться неправильному Богу. И когда ты умрешь, сюрпрайз, приятель, ты был баптистом, буддистом, иудеем, мусульманином? А надо было мормоном, козел! Давайте все, кыш в ад!

В конце концов, ацтекские боги неоднократно создавали мир и несколько раз его разрушали: Оцелотонатиух бросал людей на съедение ягуарам, Эхекатонатиух превращал их в обезьян, Киауитонатиу погребал под огненным дождем, а божество Атонатиух затопило и преобразило в рыб.

Вот такими вопросами задается Мередит или, как знать, ее программа, в которой их записано хоть отбавляй – о мире и об ацтекских богах. Кроме того, при всем уважении к монотеизму разброд мира проще было бы объяснить бесконечным конфликтом между богами.

Мередит внезапно захотелось кофе, притом что она вообще-то его не любит, и она вступила в неравную борьбу с непокорной кофеваркой – вот засранцы, запрограммировали даже поломки в своей симуляции, – и когда наконец черная пенистая жидкость соблаговолила потечь, она повернулась к молчащему Эдриану.

Он смотрит на нее с пламенеющим восторгом в сердце. Ему определенно нравится в ней все – румянец, вспыхивающий на щеках, когда она сердится, капелька пота на кончике носа и то, как болтаются на ее худющем теле свободные рубашки. Вдруг его порыв к ней тоже запрограммирован? Да плевать. Жизнь, может, и начинается как раз в тот момент, когда понимаешь, что ее нет.

Им-то какая разница, в конце концов? Симуляция они или нет, они живут, чувствуют, любят, страдают, творят и умрут, оставив в симуляции свой крошечный след. Какой смысл в знании? Всегда следует предпочитать науке неведение. Незнание – верный друг, а правда отнюдь не кузнец счастья. Пусть они и симулированные, зато счастливые.

Мередит сделала глоток горького кофе.

– Спасибо, что позвал меня сюда, Эдриан, – улыбнулась она. – Мое бешенство пропорционально остроте того, что мы переживаем. Я безумно счастлива, что сижу в этой лодке вместе с тобой.

Англичанка-топологиня смеется, и в это мгновение ей тоже наплевать, симуляция она или нет, и ее радость вовсе не побочка модафинила. Она запевает на мотив I Can't Get No Satisfaction:

I can be no no no no simulation

No no no

And I cry and I cry and I cry!

I can be no no no…

Она танцует и кружится под мелодию “Роллинг Стоунз”, и поскольку Эдриан неуклюже и растерянно топчется на месте, не в силах совладать со своими чувствами, она хватает его руку и тянет за собой:

– Давай, не стой, как свадебный генерал! I can be no no no no!

Охренеть, думает Эдриан, охренеть, как она мне нравится.

Вдруг он привлекает Мередит к себе, душит в объятиях, ошалев от нежности и желания, и целует ее в тот момент, когда в комнату входит генерал Сильверия.

– Профессор Миллер, – говорит генерал, ничуть не смутившись, – вас ждет вертолет. Вы немедленно отправляетесь в Белый дом. На встречу с президентом.

Как президент президенту

Суббота, 26 июня 2021 года, 11.00.

Вашингтон, Белый дом, Западное крыло

Президент в неистовом возбуждении шагает по Овальному кабинету, устремив взгляд на солнечные лучи, распускающиеся на густом белом ковре. Он обходит кабинет по кругу, против часовой стрелки, под равнодушным взглядом бюста Уинстона Черчилля, да и Вашингтон в раме над камином ничуть не более участлив.

Напротив президентского стола в креслах терпеливо ждут четыре человека: специальный советник, госсекретарь США, научная консультантша и, наконец, Эдриан Миллер, не сводящий глаз с величественного орла на передней панели Resolute desk. Сразу по приезде начальник протокола выдал Эдриану чистую и благоуханную белую рубашку:

– А мы тем временем быстренько постираем вашу футболку, профессор Миллер.

– Не хочу звонить французу, – капризничает президент и, вернувшись к столу, наконец садится.

– Мы удерживаем шестьдесят семь французских граждан, – напоминает специальный советник. – И это рейс “Эр Франс”. Придется позвонить ему, господин прези…

– Нет уж. Я сначала позвоню Си Цзиньпину. Сколько у нас китайцев?

– Человек двадцать, господин президент. Но сразу после этого мы позвоним президенту Франции.

– Ладно, посмотрим. Дженнифер, наберите мне китайца. Профессор Мюллер, через несколько минут я вам передам Си Цзиньпина, ладно? – Эдриан смутно напоминает ему актера из “Форреста Гампа”, как его там? Только этот помоложавее будет.

Эдриан не отвечает. Усталость от бессонных ночей дает себя знать, и он думает в некоторой оторопи: с ума сойти, с ума сойти, я сижу у президента в Овальном кабинете, я буду разговаривать с президентом Китая, и на мне белая рубашка.

– Профессор Мюллер, я к вам обращаюсь…

Том Хэнкс, ну конечно, вспоминает президент. Он похож на Тома Хэнкса.

– Да, господин президент, – кивает Эдриан. – Миллер, господин президент.

– Я сказал, что передам вам Си Цзиньпина, и вы ему все объясните.

– Должен ли профессор Миллер отвечать на все его вопросы без исключения? – спрашивает специальный советник.

Президент поднимает брови, смотрит в поисках ответа на госсекретаря, тот кивает:

– Рассказывайте ему все что угодно, профессор. В любом случае мы мало что знаем.

– Господин президент, соединяю вас с президентом Китая, – раздается женский голос.

За одиннадцать тысяч километров оттуда, в комплексе Чжуннаньхай, в конференц-зале Западного здания чья-то рука снимает трубку.

– Здравствуйте, председатель Си Цзиньпин, – говорит президент Соединенных Штатов. – Извините, что так поздно.

– Я не спал, дорогой президент.

– Тем лучше, тем лучше. Я звоню вам, чтобы обсудить проблему первостепенной важности. Мы столкнулись с беспрецедентной ситуацией. В ней задействован весь мир, и это причина, по которой вы первый, с кем я связался. Я сейчас провожу совещание со своими научными консультантами. Они помогут мне, если понадобится. Значит, так: два дня назад на нашей территории сел самолет рейса “Эр Франс”. Но этот самолет уже приземлялся три месяца назад.

– Правда? Один и тот же самолет частенько приземляется по нескольку раз, – говорит глава Китая, с трудом подавляя смех. – Особенно если это регулярный рейс…

– Все гораздо сложнее. Я передаю вам одного из моих лучших научных советников, профессора Эдриана Мюллера из Принстонского университета.

Эдриан встает, берет трубку, протянутую ему президентом, запинаясь, бормочет: “Профессор Эдриан Миллер, господин председатель…” – и старается изложить все ясно, кратко и в то же время исчерпывающе. На том конце провода растет недоумение. “Самолет приземлился дважды? – спрашивает китайский лидер и уточняет: – Дважды?” Разговор продолжается, Эдриан отвечает на вопросы о грозовых облаках, тестах ДНК, об условиях содержания пассажиров… После краткого перечня фактов он переходит к существующим гипотезам, пытается объяснить необъяснимое. Его собеседник так изумлен, что часто приходится повторять ему одно и то же. По прошествии бесконечных пятнадцати минут Си Цзиньпин требует список граждан Китая, удерживаемых на базе Макгуайр.

– Как вы понимаете, он у них уже давно есть, – шепчет научная консультантша. – Они знают, где находится каждый китаец в данную секунду, так что не сомневайтесь: те, кто летел в марте из Парижа в Нью-Йорк…

– Мы поручим нашим службам решить сопутствующие проблемы, – заключает китаец. – Передайте президенту, что я прощаюсь и перезвоню в течение часа.

Правитель Срединной империи вешает трубку, Эдриан тоже и садится. Американский президент застыл на месте, словно в ступоре. Математик наблюдает за этим жлобом и утверждается в малоутешительной мысли, что от сложения индивидуальных дремучестей редко получается коллективный свет.

– Они наверняка уже побежали арестовывать “двойников” своих сограждан, – вслух размышляет госсекретарь.

– Мы связались с президентом Макроном, господин президент. Он будет у телефона через минуту, – докладывает специальный советник.

– У меня проблемы с французами вообще и с этим парнем в частности. Ну да ладно. Дженнифер, соедините меня с этим наглым засранцем.

Телефон вибрирует, президент выпивает стакан воды, берет трубку, через силу улыбается:

– Дорогой Эмманюэль, как я рад вас слышать! Надеюсь, у вас все хорошо и у вашей очаровательной супруги также. Я должен обсудить с вами вопрос первостепенной важности…

За одиннадцать тысяч километров от них Си Цзиньпин вглядывается в темноту, которая миролюбиво обволакивает Центральное озеро нового Запретного города. По всему берегу он распорядился посадить сотни деревьев гинкго, чтобы созерцать их и медитировать. Это первобытное дерево всегда восхищало его. Оно существовало за миллионы лет до появления динозавров и переживет человечество. Растительная версия memento mori. Затем Си Цзиньпин возвращается на свое место за конференц-стол. Перед ним сидят человек двенадцать военных и штатских, они молчат. Они выслушали объяснения Миллера, иногда что-то записывая. Это самый черный из всех “черных лебедей” – маловероятных событий со множеством последствий.

На экранах возникли кадры с выведенных на орбиту новых спутников “Яогань 30–06”. Благодаря отличному разрешению на них нетрудно разобрать номер “боинга” “Эр Франс”, детально рассмотреть длинную вереницу людей, следующих из самолета в ангар, и нескончаемое мельтешение вертолетов. Мелькают и лица пассажиров: вот уже два дня как Министерство государственной безопасности собирает о них всю возможную информацию с не меньшим успехом, чем АНБ.

– Все верно, – заключает Си Цзиньпин. – Они оказались в том же дерьме, что и мы в апреле с январским рейсом Пекин – Шэньчжэнь. Они удерживают двести сорок три человека на своей базе на Восточном побережье… А в нашем аэробусе их сколько было?

– Триста двадцать два, товарищ председатель, – говорит один из генералов. – Большинство все еще находится на базе ВВС в Хойяне.

– Надо ли сообщать американцам о существовании этого самолета? – спрашивает женщина в штатском.

– Не сразу. Может, никогда. Они не затребовали ни одного из пятнадцати американцев на борту. Их просто никто не хватился.

– Так, значит, в их случае тоже… – говорит четырехзвездный военный, – эта гипотеза симуляции является наиболее вероя…

– Да, в их случае тоже… – перебивает его Си Цзиньпин, председатель 1 415 152 689 программ.

Когда Эдриан покидал Белый дом, в коридоре его догнал начальник протокола. Он протянул ему черный холщовый мешочек с американским флагом:

– Ваша футболка, профессор Миллер. Мы ее постирали и взяли на себя смелость… ее заштопать. Кстати, мне пришлось набрать “Фибоначчи” в интернете, чтобы понять, что такое “Я ♥ ноль, единицу и Фибоначчи”. Очень смешно, осмелюсь заметить. Рубашку, разумеется, можете оставить себе. В сумке лежит также худи с логотипом Белого дома. Президент настоял на том, чтобы лично вам его надписать.

Эдриан не успевает вставить ни слова, и руководитель протокола бесстрастно добавляет:

– Не волнуйтесь, профессор. Мы дали ему водный маркер, он сойдет при первой же стирке.

The people have the right to know [32]

Воскресенье, 27 июня 2021 года.

Статья в “Нью-Йорк таймс”

ВОПРЕКИ ОЧЕВИДНОМУ, ВВС США ОТРИЦАЮТ, ЧТО УДЕРЖИВАЮТ ФРАНЦУЗСКИЙ РЕЙСОВЫЙ САМОЛЕТ И ВСЕХ ПАССАЖИРОВ НА БАЗЕ МАКГУАЙР

Ранним вечером в четверг “Боинг-787” авиакомпании “Эр Франс” совершил вынужденную посадку на базе ВВС Макгуайр в Нью-Джерси. Судя по всему, пассажиров и экипаж тайно удерживают в большом здании, специально оборудованном для их размещения. Несмотря на наши неоднократные запросы, ни военные, ни авиакомпания не предоставили никакого объяснения этому инциденту.

База Макгуайр, 26 июня. Пенсионеры Джон и Джудит Мэддерик, шестидесяти пяти и шестидесяти шести лет соответственно, не могли поверить своим глазам. Супруги ужинали в четверг вечером в своем саду в Кукстауне, Нью-Джерси, когда в миле от них на базе ВВС США Макгуайр приземлился пассажирский самолет в сопровождении двух истребителей. Джон и Джудит привыкли к бесконечным полетам “Супер Геркулесов” и “АВАКСов”, но они не припомнят, чтобы за тридцать лет, что они тут живут, на базе когда-либо садился гражданский самолет. Другие свидетели, в том числе один военнослужащий, подтвердили, что это был “Боинг-787” авиакомпании “Эр Франс”.

Эндрю Уайли, пресс-секретарь ВВС, отрицая какое бы то ни было сокрытие информации, подтверждает, что база Макгуайр полностью оцеплена и находится под охраной солдат из отделения 86-й пехотной бригады, доставленных на место в ночь с четверга 24-го на пятницу 25-е. Персоналу, не имеющему допуска, вход на базу запрещен. Два контрольно-пропускных пункта – а не семь, как в обычное время, – предназначенных для перемещения четырех тысяч солдат базы, охраняются бронетранспортерами. Машины выезжают, а главное, въезжают по одной, образуя заторы на окрестных дорогах.

По словам нашего источника в аэропорту Кеннеди, получивший повреждения “Боинг-787” вошел в национальное воздушное пространство, выставив неверный код рейса авиакомпании “Эр Франс” Париж – Нью-Йорк. По приказу НОРАД самолет был немедленно перенаправлен на военную базу на Восточном побережье. По словам гражданских служащих базы ВВС Макгуайр, пожелавших сохранить анонимность, более двухсот пассажиров, а также летный состав высадили из самолета и провели в большое здание, специально оборудованное для их содержания. С тех пор там отмечаются довольно существенные передвижения. Затем “боинг” припарковали в другом ангаре, но перед этим маневром нам все-таки удалось сделать несколько снимков, доказывающих, что это действительно “Боинг-787-8”. Доступ к части фотографий, выложенных в соцсетях, быстро был закрыт. Со своей стороны Франсуа Бертран, пресс-секретарь “Эр Франс”, заявил от имени авиакомпании, что ни один из их самолетов не исчезал. Кроме того, французская авиакомпания предоставила список из двадцати трех самолетов “Боинг-787”, которые она эксплуатирует на полудюжине направлений, в том числе тех, что задействованы KLM, и все они были локализованы. Следует отметить, что к настоящему моменту компания “Боинг” поставила 387 “Боингов-787-8” по всему миру, а “Эр Франс” – ее второй по величине европейский клиент. Фирма, осуществляющая плановое техобслуживание, также не получала сигналов о пропаже воздушного судна. Кроме того, ни один аэропорт Восточного побережья не уведомлял о каких-либо инцидентах, связанных с коммерческими рейсами.

Регистрационный номер на фюзеляже “Боинга-787”, отчетливо видимый на нескольких снимках, соответствует, однако, данным самолета, традиционно выполняющего рейсы по маршруту Париж – Нью-Йорк. Авиакомпания подтверждает запрет на эксплуатацию одного из своих “Боингов-787” с тем же регистрационным номером. “По соображениям безопасности” американские власти наложили в субботу утром запрет на его полеты, и в настоящий момент самолет стоит в Кеннеди, где, по имеющимся сведениям, будет подвергнут тщательной проверке. “Боинг” получил повреждения во время турбулентности, вызванной “грозой десятилетия” в марте этого года. Сильнейшее атмосферное возмущение нанесло значительный ущерб многим воздушным судам и кораблям.

Впрочем, какой именно самолет принудили к посадке на авиабазе Макгуайр, остается полнейшей загадкой. По-прежнему ли пассажиры, то есть более двухсот человек, удерживаются в огромных ангарах на территории базы? Источники, близкие к военным властям, подтверждают эти сведения. Однако международные правила в области гражданской авиации разрешают содержание гражданских лиц под стражей без суда и следствия лишь в нескольких случаях, строго определенных государственным законодательством. В этот перечень входит терроризм, но главное, экипаж и пассажиров могли посадить на карантин по медицинским показаниям. Напомним, что такая процедура запускается только по приказу президента и после получения консультативного заключения Центра по контролю и профилактике заболеваний. Кеннет Логан, директор Центра, заявил в ответ на наш запрос, что они не получали уведомления о какой бы то ни было эпидемии на территории страны.

Также вызывает удивление тот факт, что ни на двухдневный арест самолета, ни на задержание его пассажиров не последовало ни малейшей реакции. Белый дом в лице своего директора по коммуникациям Дженны Уайт, недавно назначенной на этот пост, уверяет, что ни один американец или иностранный гражданин не удерживается на базе незаконно. Поскольку каждый третий, а то и второй пассажир на рейсах “Эр Франс” из Парижа в Нью-Йорк – француз, мы связались с посольством Франции, но, опровергнув предположение, что французские граждане удерживаются на базе ВВС Макгуайр против их воли, оно отказалось от комментариев.

Аня Штейн,

Отдел расследований

* * *

Суббота, 26 июня 2021 года, 23 часа.

База ВВС Макгуайр

Генерал Сильверия положил пульт на стол, но текст из “Нью-Йорк таймс” так и висит на экране.

– Статья будет выложена в интернет через час, не спрашивайте меня, как это удалось АНБ, но они дали нам право первой ночи. Не прошло и двух дней. Вряд ли можно было надеяться, что огромный “боинг” и двести его пассажиров долго будут оставаться незамеченными.

– Слухи очень быстро распространяются в сети. Там уже пятьсот упоминаний, и их число растет, – заметил Брайан Митник. – По согласованию с “Эр Франс” мы уничтожили в системе бронирования оригинальные файлы пассажиров, летевших рейсом десятого марта, и заменили их фиктивным списком. Сейчас мы работаем с основными поисковиками авиабилетов, удаляем следы бронирования. Хотя информация о пассажирах этого рейса пока никуда не просочилась, уже появляются сведения об арестах, которые проводятся по всей стране.

– Формально говоря, – возразил Сильверия, – это не аресты, а “меры, принимаемые в интересах национальной безопасности”.

– Кстати, куда забирают всех этих людей? – спросил Эдриан.

– ФБР и АНБ привозят их сюда в черных неприметных пикапах, – раздраженно буркнул генерал. – Это не самая блестящая идея ваших агентств, Джейми и Митник, извините, конечно.

– Извините, конечно, и меня, генерал, но я тоже позволю себе одно замечание, – парировал агент АНБ. – Не самая блестящая была идея собрать этих людей в одном месте, в холле H. Некоторые пассажиры узнали друг друга… Теперь они все в курсе, что летели одним рейсом “Эр Франс” в марте… И чего только они не воображают – вирус, присутствие среди них террориста…

– ФБР прислало своих психологов, – сказала Джейми Пудловски, – для участия в очных ставках… Надо их подготовить к встрече с… двойником.

– Конечно, – вздохнул Сильверия. – Нельзя же расстрелять двести сорок три человека из ангара… А жаль, правда, Митник, но ничего не попишешь.

Агент АНБ поморщился:

– CNN, CBS и Fox отправили сюда по небольшой бригаде журналистов со спутниковыми тарелками, сэндвичами и горячим кофе. Добавлю, что в вечерних новостях CBS Элейн Кихано пригласила под финал выпуска раввина и пастора. Они сказали, что Белый дом созвал представителей религиозных общин для обсуждения “природы души” и что вскоре следует ожидать важного заявления.

– Спорим, это был либеральный раввин, – хмыкнула Джейми Пудловски. – Его хлебом не корми, дай мелькнуть на экране. Мало того, несмотря на наши требования абсолютной конфиденциальности, NBC сообщила сейчас не просто об исчезновении нескольких выдающихся ученых, но и о том, что некоторые из них находятся тут…

– У журналиста два врага: цензура и информация, – нравоучительно заметил Митник. – И это только начало…

– Это не начало, а конец, – отрезал Сильверия. – Надо побыстрее организовать очные ставки между пассажирами мартовского и июньского рейсов. Завтра, в воскресенье вечером или в крайнем случае в понедельник утром, армия передаст всю эту братию ФБР. Для вас это не проблема, Джейми?

– О чем вы, генерал. Я не знаю ни одной проблемы, которая устояла бы против отсутствия решения.

Часть третья

Песнь небытия (после 26 июня 2021 года)

Ни один писатель не пишет книгу для читателя, ни один читатель не читает то, что написал писатель. Они могут совпасть разве что в финальной точке.

Виктøр Месель,

Аномалия

Близкий контакт второй степени

Воскресенье, 27 июня 2021 года.

Париж, улица Лафайет

Его ущипнули за щеку, и Блейк очнулся на холодном металлическом стуле, голый, связанный, с кляпом во рту. Профессиональная работа – его хоть и не прикрутили намертво к стулу, пошевелиться он не в состоянии. Эта скромная, функциональная обстановка хорошо ему знакома – он у себя дома, на улице Лафайет. Он даже узнал изоляционную ленту, которой его обмотали, этот прочнейший скотч он купил еще в апреле. Блейк с трудом вспоминает, что стоило ему войти в квартиру, как он почувствовал болезненный укол в затылок и тут же вырубился.

Это бывшая спальня, тут еще осталась узкая кровать. Дверь из нее ведет прямо в ванную комнату с большой эмалированной ванной. Но это не дизайнерский ход, как можно было бы предположить, – такое решение продиктовано прежде всего практическими соображениями. Он не в силах повернуть голову, да и зачем, он и без того понимает, что все пространство вокруг затянуто защитной пленкой. Блейк Марч – назовем его так – не сомневается, что дело плохо. Справа от него завершающим штрихом декорации, достойной сериала “Декстер”, мерцают три десятка хирургических инструментов: скальпели, ланцеты, бистури, электропилы, ножницы, напильники – их он тоже узнал. Многие из них ему так и не пригодились, вот, например, черепная дрель, хотя нет, он все же испробовал ее на мозговых косточках. Ему не страшно, видимо, сказывается расслабляющее действие впрыснутого ему мидазолама, побочный эффект.

Блейку понадобилось несколько секунд, чтобы опознать мужчину в комбинезоне, который стоит перед ним и смотрит из-под защитного козырька, как он приходит в себя. Он таращит глаза от изумления. Изумление – еще слабо сказано. Они долго вглядываются друг в друга. Блейк Джун наблюдает за своим пленником. Три дня он размышлял, рассуждал, но так и не нашел объяснения. Впрочем, абсурд не отменяет здравого смысла, так что пришлось расставить ловушку. Другого выхода не было. Муха по своей воле не пойдет на свидание к пауку.

Блейк Марч начинает внезапно биться, мычит, стонет, бормочет что-то из-под повязки, но Блейк Джун, не вынимая кляпа, говорит ему прямо в ухо сдавленным голосом:

– Я не собираюсь произносить речи. Ты не в курсе, что происходит, я тоже. Какая разница. Я это ты, а ты – это я. И второй лишний, мы не можем существовать вдвоем. Сам понимаешь.

Блейк Джун берет карандаш, блокнот и садится перед включенным компьютером.

– Номера моих банковских счетов были изменены. Тобой конечно же, так как я сам делаю это раз в три месяца. Ты ведь знаешь, как запоминать пароли… Кивни, если “да”.

Блейк Марч кивает. Что только он не передумал, допустил даже, что все это ему снится, такой вот до ужаса реалистичный кошмар.

– Я сейчас зайду в свой интернет-банк и буду по очереди называть тебе цифры и буквы, а ты подтвердишь кивком. При первой же ошибке я вырву тебе ноготь, после второй – раздавлю фалангу. И так далее. Я не знаю, кто ты, но, наверное, у нас с тобой одинаковые воспоминания. Помнишь контракт в Амьене два года назад? Кивни, если “да”.

Марч кивает. Он помнит… Там бы и албанцы справились, но либо у клиента не было выхода на них, либо он слишком их боялся. Это оказалось так чудовищно, что он чуть было не отказался. Колени проколоты, локти разбиты, пальцы отрезаны, язык и член отрублены, барабанные перепонки продырявлены, и на десерт – вишенка на пироге – кислота в зрачки. Чтобы получить вторую половину из семидесяти тысяч евро, тому типу нельзя было позволить умереть.

Джун продолжает:

– Ты бы поступил точно так же на моем месте. Тем более что ты и есть на моем месте.

Марч, прищурившись, взглянул на него. Блейк Джун улыбается, и в его улыбке не чувствуется жестокости. Скорее похоже на смущение. Ему не понравилось в Амьене. Перебор.

– Если ты не сделаешь ни одной ошибки и я верну себе все счета, мы обсудим будущее, посмотрим, вдруг договоримся. Понял?

Марч кивает, и Джун вспоминает слова Аль Капоне: добрым словом и пистолетом можно добиться гораздо большего, чем одним только добрым словом.

– Ну, поехали. Первый Карибский инвестиционный фонд.

Марч кивает. Он закрывает глаза, сосредотачивается и думает о полудюжине розовых фламинго, летящих ночью над Альпами.

– Первый знак. Буква? Ок. Строчная? Заглавная. До “Л”? Нет. До “Т”? Хорошо. Л М Н О П… П?? Отлично.

Блейк пишет “П”.

– Второй знак. Буква? Нет. Цифра. Да. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

Кивок.

– Шесть. Да?

Кивок. Блейк пишет “6” после “П”.

Четверть часа спустя Блейк Джун получает доступ ко всем счетам и снова меняет пароли, следуя тому же принципу. По одной фразе на каждый счет, главное, чтобы их легко было выучить. Для Карибского инвестиционного фонда это “Появляются шесть птиц розового цвета”. Вроде полная нелепица, но пишется это “П6прц”, так что достаточно вспомнить шесть фламинго. Следующая – для Международного банка Латвии: “Они летят по черному небу из Венеции в Париж”. “ОлпчниВвП”. И т. д.

Потом он таким же образом выяснил новые логины и пароли для входа на свой сайт в даркнете и даже код, тоже измененный, своего мобильника. Прочитав историю сообщений, он обнаружил по календарю, что он – ну, “Джо” – ужинал несколько раз с неким Тимоти, о котором он пока ничего не знает. Но Джун не настолько любопытен, чтобы содрать скотч с губ Марча.

Нет, он не боится, что тот позовет на помощь, они оба знают, что звукоизоляция тут прекрасная, всех четырех стен, пола и потолка. Просто он не может допустить, чтобы в его душу закралось хоть малейшее сомнение, не хочет колебаться ни минуты.

Когда Джун встал, Марч сразу обо всем догадался. Понятное дело, он бы повел себя так же. Он закрыл глаза, ему очень хочется, чтобы все закончилось побыстрее. Джун неторопливо зашел ему за спину, ввел в затылок дозу пропофола, и через несколько секунд Марч вырубился. Зачем лишние страдания, Блейк не так сильно себя ненавидит. Минута-другая, и инъекция кураре остановит сердце Марча. Сон – брат возлюбленный смерти, это еще Гомер сказал.

Блейк – теперь его уже не с кем путать – перерезал изоляционную ленту, поддерживая падающий труп. Он аккуратно сложил одежду Марча – в конце концов, у них один размер, – положил тело в ванну головой вниз, включил душ, рассек ему горло и подождал, пока вытечет вся кровь. Промыл покойнику пальцы кислотой, чтобы уничтожить отпечатки. Затем осторожно, при помощи костной электропилы, расчленил тело, внимательно следя за тем, чтобы не оставить ни одной четко идентифицируемой человеческой конечности, например кисти или ступни. Ему, конечно, не хватает опыта. На спине, на своей спине, он заметил родинку, которую никогда раньше не видел, с неровными контурами. Надо будет за ней понаблюдать. Отсекая член, свой член, он не смог, несмотря ни на что, сдержать дрожь отвращения. За три часа Джун заполнил сотню герметичных морозильных пакетов. Осталась только голова.

Черт. Пластырь.

Чуть не забыл. Удар копытом. Рано или поздно Флора обратит на это внимание. Он отодрал со лба Марча квадратную липучку – рана уже почти зарубцевалась, – надрезал себе кожу скальпелем, чтобы будущий шрам выглядел правдоподобно, продезинфицировал его, залепил пластырем. Потом окунул голову Марча в заранее приготовленный таз с кислотой – и вот уже кожа расслаивается, от нее поднимаются завитки азотного пара.

Семь вечера. Блейк закончит завтра. Он тщательно вымыл ванную комнату, снял прозрачную пленку – она почти не забрызгана, и аккуратно скатал ее. Тут он перемудрил: в конце концов, даже если эту кровь когда-нибудь и найдут в его доме, то это же его кровь. Он побросал мешки в ванну. Их оказалось меньше, чем он ожидал. Восемь чемоданчиков, четыре поездки.

С одноразового телефона он посылает сообщение тайному получателю:

Восемь брусков, “Тоталь” Клиньянкур.

Ответ приходит немедленно:

Ок. Среда, три часа.

Д минус 2, Ч минус 2 – Франсис будет ждать его завтра, в понедельник, в 13.00, за рулем своего внедорожника на заправке у Порт-де-Клиньянкур.

Блейк выходит, запирает за собой дверь. Он знает, что ему покажется, что Квентин и Матильда немного повзрослели. Все-таки есть жизнь после смерти, особенно после чужой.

* * *

Понедельник, 28 июня 2021 года, 21.55.

Елисейский дворец, Париж

– Все готово, Эмманюэль. Пять минут. У нас информационные телеканалы, Facebook Live и стрим в YouTube. С минутной задержкой на случай непредвиденных проблем.

Президент улыбается начальнице пресс-службы:

– А что Вашингтон? Нельзя допустить, чтобы все лавры достались этому типу.

– Он отстает от нас, все еще репетирует свою речь.

– А, так он репетирует свои речи? Мне всегда кажется, что он лепит от балды. А Путин? Си Цзиньпин?

– Не знаю.

– Господин президент? – слышится мужской голос.

Глава государства поворачивается к замдиректора контрразведки, лысому человечку, который растерянно смотрит на экран своего мобильника.

– Это Мелуа звонил? Когда он вернется из Штатов?

– Нет, не он, господин президент. Самолет министра только что вылетел с базы Макгуайр. Но поступила кое-какая информация.

– Короче, Грималь.

– Десять дней назад наземные технические службы “Эйрбас” заметили кое-что странное. Во время ремонта аэробуса “Чайна Эйрлайнз” в Дубае механики увидели фрагмент крыла с тем же регистрационным номером, что и на крыле китайского самолета, выполняющего внутренние рейсы Пекин – Шэньчжэнь. А это абсолютно невозможно. Авиаконструкторы поначалу заподозрили, что это пиратская копия. Но в апреле на линии Пекин – Шэньчжэнь наши спутники засекли аномалию в воздушных перелетах: неизвестный самолет был перенаправлен на военную базу в Хойяне. По данным разведки, китайцы тоже получили свой, как бы это сказать… дубликат самолета… Они его разобрали на части и утилизировали детали.

– А как же пассажиры? Экипаж?

– Больше нам ничего не известно.

– Разве американцы не предупредили нас?

– Судя по всему, они вообще не в курсе дела.

Они замолкают, когда подходит начальница прессслужбы:

– Эмманюэль, двадцать секунд.

Президент садится, гримерша затушевывает светлое пятнышко у него на лбу.

– Десять…

Она заканчивает обратный отсчет про себя.

Президент смотрит в камеру, запускается бегущая строка.

– Французы, француженки, мои дорогие соотечественники. Я обращаюсь к вам в такой поздний час, как это делает сейчас одновременно со мной американский президент в Вашингтоне, немецкий канцлер в Берлине, президент России в Москве и многие главы государств по всему миру. В четверг произошло из ряда вон выходящее событие. Слухи, просочившиеся в прессу и социальные сети, отчасти достоверны. А вот факты: в прошлый четверг у Восточного побережья Соединенных Штатов в небе внезапно появился самолет…

Французский президент говорит как по писаному и наконец – большая редкость – через пять минут дает слово своему научному советнику. Чтобы не усугублять и без того сложную ситуацию, математик подкорректировал свой эксцентричный прикид сумасшедшего ученого, сменив пурпурно-красный галстук лавальер на тонкий шелковый шарф песочного цвета, правда не сняв при этом с отворота пиджака серебряного паука. Он излагает гипотезы, на экране для большей ясности возникает анимация, и под конец предлагает слушателям зайти на сайт Елисейского дворца для получения подробных разъяснений в онлайн-чатах.

Дома у Блейка, как, вероятно, и во всей Франции, воцаряется звенящая тишина.

– С ума сойти! – выдыхает Флора. – Обалдеть.

Джо молчит, но Флора и не ждет комментариев. Президент благодарит советника и берет слово:

– Дорогие сограждане, в августе 1945 года, после взрыва бомбы в Хиросиме, когда мир был внезапно переброшен в ядерный век и познал страх перед уничтожением, Альбер Камю написал: “Теперь у нас появилась новая тревога, которая имеет все шансы остаться при нас до конца. Человечеству, несомненно, дан последний шанс. И в общем-то, это может быть поводом для специального выпуска. А должно стать скорее предметом размышлений и долгого молчания”. Этот прекрасный текст должен послужить нам источником вдохновения. Вот почему, французы и француженки, как и во время пережитой нами драмы, этой бесконечной борьбы с пандемией, ближайшие дни и недели мы должны посвятить размышлениям и обрести мир в душе. Ученые захотят все объяснить, они захотят понять, они захотят истолковать, такова их задача, но только каждый из нас, сам по себе, сам в себе найдет ответы.

Я благодарю вас. Да здравствует Республика, да здравствует Франция!

– С ума сойти, – повторяет Флора. – Представь, Джо, вдруг ты бы тоже раздвоился?

Мужчина смотрит на женщину

Понедельник, 28 июня 2021 года.

Ангар В, база ВВС Макгуайр

– Мистер Ванье? – Джейми Пудловски снова обращается к архитектору, который стоит перед зеркальным окном зала управления. У них за спиной тянутся в ряд десятки павильонов в форме кубов из стали и тонированного стекла, с простыми застекленными дверьми. В нескольких метрах под ними снуют обитатели ангара, и вот там царят шум и суета.

– Мистер Ванье, вы понимаете, что происходит?

– Да, насколько это возможно.

– Вам показали видео с камер обоих самолетов? Момент расхождения? Короткий мультик, снятый АНБ, в котором представлены все гипотезы? Вам объяснили присутствие второго Ванье в этом ангаре? Вместе с двумястами сорока двумя “двойниками”.

Вместо ответа Андре Ванье хватается руками за перила и смотрит на толпу. Он воображал, что сразу же найдет “себя” среди множества людей, но ему никак не удается вычленить собственный силуэт. Он даже боится, что увидел себя, но не узнал.

– Следуйте за мной. – Джейми Пудловски уводит его в один из павильонов, очень скромно обставленный, там нет ничего, кроме овального стола, четырех стульев, камеры и экрана на стене. Благодаря прозрачным панелям и стенам цвета бордо и охры это помещение, а на самом деле просторная камера, не выглядит по-тюремному. Они садятся, она одновременно что-то не спеша просматривает на своем планшете.

– Я вот читаю, что ваша архитектурная фирма, “Ванье & Эдельман”, подала заявку на строительство новой штаб-квартиры ФБР в Вашингтоне. К сожалению, проект не осуществился из-за недостатка финансирования. – Да, мы действительно приняли участие в конкурсе. Все-то вы знаете.

– К сожалению, нет. Например, мы не знали, что вы знакомы с директором французской контрразведки. С таким приятелем вы бы никогда не выиграли конкурс на штаб-квартиру… Франция – наш союзник, но мы дуем на воду.

– Главное – участие, – вздыхает Ванье. – Мы с Мелуа вместе учились в высшей школе, я потом пошел в архитектуру, он – в дипломатию.

Пудловски проводит пальцем по экрану, и на нем возникает общий план зала.

– Мы все снимаем, что, конечно, незаконно, – извиняется она, – но обстоятельства исключительные.

Ванье смотрит на камеру, установленную в центре зала, понимает, что все уже записано. Пудловски, смущенно кивнув, поспешно продолжает:

– Камеры высокого разрешения, направленные микрофоны. АНБ натыкало их тут… довольно много. Члены экипажа и пассажиры могут вставать, двигаться – камеры для этого и предназначены, они будут следовать за ними автоматически.

Она что-то быстро печатает, и тут же на экране появляется изображение Андре Джуна. Еще одно движение – и экран разбивается на две части, на второй половине возникает Люси.

Ванье ошеломлен. Одно дело знать, другое – пережить самому.

“Он” и Люси сидят за столом, лениво разговаривают. Еще один клик Пудловски, и включается звук, их диалог синхронно переводится, и текст высвечивается на экране уже на английском.

– Ну что, блин, американо? – кривится Андре Джун.

So, pancake and сoffee? – тупо рапортуют субтитры.

Они “блин” перевели буквально, система еще барахлит, успокаивает себя Андре Марч…

– Я выйду на минутку, мистер Ванье. – С этими словами женщина из ФБР встает, оставив его наедине с экраном.

Завороженный, сбитый с толку, он смотрит на другого Андре, на его морщины, серые, словно молочный сапфир, глаза, дряблые щеки, на которых проступает седая щетина, растрепанные волосы. Каждое утро Андре бреется перед зеркалом, но он и его отражение уже привыкли друг к другу. А эта камера неподкупна, высокому разрешению дружелюбие противопоказано, и съемка ведется без всякой куртуазности – он смотрит на старика. Потрепанного, необаятельного, усталого. Он ищет на его лице печать неувядающей молодости, которую, как ему иногда кажется, он воплощает, но не находит ее. Возраст все затянул грязевой коркой. Он кажется себе одутловатым, заплывшим. Надо бы сесть на диету. Нет, решительно, старение – это не просто желание изменить обожаемым “Роллинг Стоунз” с “Битлз”.

Рядом со стариком сидит озаренный светом ангел. Это Люси начала марта, Люси с еще длинными волосами, еще ласковым взглядом, это еще его Люси, которую он пока не отпугнул. Когда этот другой Андре берет Люси за руку, он вообще не испытывает ревности, какое-то помрачение побеждает все. Он смотрит, как Андре, тот, кем он был когда-то, встает, идет к кофейным автоматам и инстинктивно, потому что тот Андре еле тащится и ужасно сутулится, расправляет грудь и до боли сжимает руку в кулак.

Стоя в своей камере с прослушкой, под наблюдением АНБ – да плевать он хотел, – Андре думает только о Люси и о другом себе, а вовсе не о практических вопросах. Ни на мгновенье он не забеспокоился о компании “Ванье & Эдельман”, ну не может же она превратиться в “Ванье, Ванье & Эдельман”, не думает он и о своей дочери Жанне, у которой теперь два отца, и оба лишние, хотя в этом, несомненно, найдутся свои плюсы, он не беспокоится о парижской квартире, где им придется жить вместе, ни о своем доме в Дроме…

Нет, ни о чем таком он пока не думает. Кошмар на экране неумолимо затягивает его. Ему бы и хотелось оторвать от него взгляд, но его уносит головокружительный вихрь. Он стоит в тесной комнатке, и нечеловеческий груз давит ему на грудь, он задыхается. Увы и ах, там внизу вовсе не влюбленная парочка, а просто встревоженный предупредительный старпер, трепещущий от любви к равнодушной молодой женщине. Тот Андре пребывает еще во власти первого очарования, принимая сдержанность Люси за осторожность, ее безразличие за выражение особой мудрости. Но Андре Марч понимает теперь, что все время боялся обратить ее в бегство, спугнуть очаровательную ласточку, согласившуюся летать подле дряхлой вороны. Черт, любовь, настоящая любовь, не может завязаться тоскливым узлом в сердце. Он никогда не чувствовал себя с ней безмятежно, и конечно же в этой его тревожности давно сквозил их разрыв.

Нижний Андре возвращается с двумя стаканчиками кофе, он улыбается, но это жалкая улыбка, и Люси даже не поднимает глаз от книги. Другой Андре, смотрящий на экран, слишком хорошо изучил этот безучастный вид, ее извечную манеру держаться обособленно. Да посмотри же на него, черт возьми, оторвись от своего проклятого Гари в “Плеяде” и одари взглядом прекрасных глаз долговязого, немного старомодного типа, удели ему капельку нежного внимания. Ну да, как же! Не всем дано наблюдать издалека за собственным крахом, жалеть себя, не жалуясь при этом на судьбу.

Его губы кривятся в мучительной усмешке. В сущности, ему жаль вчерашнего Андре. Он-то знает, какое унижение и разочарование ему предстоит пережить. Возраст вообще-то ни при чем. Просто не надо любить того, кто не очень любит вас. Неужели это так сложно?

Сидя перед экраном, Андре Марч постепенно отдаляется от Люси, словно сухой лист, слетевший с дерева, а точнее, словно дерево, расстающееся с сухим листиком. Десять ужасных минут пристального наблюдения стоят стольких же месяцев мучительного прощания. И, ненавидя себя за то, что все еще любит ее, он радуется, что любит ее уже меньше.

Внизу в толпе вдруг наметилось движение. Несколько агентов в штатском рискнули зайти в ангар, и все, сгрудившись вокруг, засыпают их вопросами. Один из агентов подходит к Ванье Марчу, что-то говорит ему. Тот смотрит на него непонимающим взглядом, сжимает руку Люси, она улыбается ему. Он соглашается следовать за фэбээровцем.

Сверху отрезвленный Андре смотрит вслед Андре усталому. И тогда он замечает в конце стола худощавого невзрачного брюнета лет сорока, он мелким почерком заполняет страницы в черном блокнотике и время от времени исподтишка поглядывает на Люси. Андре Марч сразу улавливает в его глазах ту особую растерянность, у которой нет иной причины, кроме одуряющего влечения. Очередная бабочка попалась в паутину, простодушно сотканную Люси. Андре внезапно узнаёт его, ну ничего себе, это же Виктор Месель. Так он вроде умер! Значит, он тоже летел этим рейсом?

Как он там написал… Надежда – это порог счастья, ее осуществление – прихожая несчастья, что-то в этом роде. Виктор Месель, значит, стоит на пороге, надеясь привлечь внимание Люси. Возможно даже, это сравнение пришло ему на ум, когда он мечтал о ней? Он встает, тоже идет к кофейному автомату, что же у них у всех за страсть-то к этому жуткому пойлу, а Люси и не думает смотреть ему вслед. Андре сердится на себя за то, что вздохнул с облегчением. Впрочем, его гнев – свидетельство того, что пропасть между ними увеличивается.

– Мистер Ванье?

Андре подскакивает, оборачивается – Джейми Пудловски стоит, прислонившись к двери. Как давно она наблюдает за ним? Рядом с ней высокий сутулый человек за пятьдесят, его, похоже, тяготит слишком длинное тело, ему как-то даже неловко за свою нескладность. Он подходит ближе, протягивает руку издалека:

– Жак Льевен, из посольства. Торговый атташе.

Голос у него бесцветный, жест вялый. Андре улыбается – из мужика прямо сочится страх. Льевен мог бы с равным успехом перекреститься или нацепить ожерелье из долек чеснока. Архитектор догадывается, что атташе только что поговорил с Андре из самолета и что он, второй Андре, для него просто выродок какой-то.

– Ничего себе история, правда же, месье? – усмехается Андре. – Как по-вашему, я оригинал или копия?

– Я… через несколько минут на базе Макгуайр сядет французский военный самолет, Франция отправила сюда около двадцати… агентов, и с ними будет сам месье Мелуа из контрразведки. И потом все французы должны будут уехать с ним. Он передает вам привет.

– Вы хотите сказать привет, мне и мне?

– Вы готовы, мистер Ванье? – прерывает их Пудловски, которую его шуточки совсем не забавляют. – Сейчас вы встретитесь со своим “двойником”.

– Я настаиваю, чтобы вы оставили нас наедине. Это частный разговор, даже если это между мной и мной…

– Этот… ваш… другой попросил меня о том же. Но вы первым из французов… пройдете очную ставку, и МИД приказал мне все время находиться с вами, – с сожалением сообщает Льевен. – Мне надо написать отчет…

– Отчет, кто из нас чет, кто нечет и какой у нас счет? – издевается Ванье.

Архитектор показывает на камеру. По мановению руки Джейми зеленые индикаторы гаснут. Ну, хоть огоньки выключили, думает он. Тут он замечает, что человек из посольства украдкой смотрит на кого-то слева: там, за стеклянной перегородкой, стоит другой Андре, совсем сбитый с толку Андре, но вдруг он решительно распахивает дверь и входит.

Они долго стоят не шелохнувшись, не произнося ни слова. Стараются не встречаться глазами. Это довольно мучительно: отражение в зеркале выглядит иначе, и оба Андре не узнают себя друг в друге, в лице двойника им чудится что-то чужое, враждебное. Один собирается заговорить, но второй останавливает его жестом, медлит. Андре Марч поворачивается к растерянным Льевену и Пудловски. Пудловски кивает. Льевен с явным облегчением выходит. Дверь за ним закрывается, они переглядываются. Оригинальность в одежде никогда не была сильной стороной Андре: на них одинаковые джинсы, может, чуть больше потертые у Марча, одинаковые серые худи с капюшоном, такие родные, уютные, то, что надо во время долгих перелетов, и одинаковые грубые спортивные башмаки черного цвета. Ах нет, не совсем одинаковые, отмечает про себя Андре Джун. Они так и стоят молча. Но надолго их не хватит. Индийская пословица гласит, что те, кто просит подаяния молча, молча умирают от голода.

– Новые ботинки?

– Две недели назад купил.

Оба поражаются, услышав голос собеседника. Тембр, оказывается, пониже, чем они оба думали, и не такой мягкий. Андре всегда слышал себя “изнутри”. На лекции и во время интервью он старается говорить помедленнее, четче артикулировать, подключать низы. И вот теперь он слышит свой истинный голос.

– Что Жанна? – спрашивает Андре Джун после очередной паузы.

– Она в порядке. И конечно, еще ни о чем не знает.

– Люси? Люси и я?

– Мы расстались.

Тут Андре Марч спохватывается: самому себе всегда можно соврать, но себя не обманешь.

– Люси меня бросила, – продолжает он. – Она ничего не хочет, у меня сплошная фрустрация. Слишком многого я ожидал, наверняка слишком был нетерпелив. Ты ведь это предчувствовал, да?

– Предупрежден – значит вооружен.

На мгновение, всего на одно мгновение, Андре Марча пронзает мысль попытаться вернуть эту вчерашнюю Люси, мартовскую Люси, которая еще не оттолкнула его. Но он корчит гримасу, не в силах выдавить из себя улыбку. Он смог ей понравиться, хотя был не так молод и не так красив, как все те, кто ее добивался, но так никогда и не узнал, чем ее взял. Соперничать с самим собой было бы ему в новинку. А потом… один Андре – это тридцать лет разницы в возрасте, два Андре – это уже богадельня. Она убежит без оглядки, само собой. А Андре Джуну лучше пожелать удачи.

– У меня только один совет, – говорит он, – будь нежным, внимательным, но при этом подпусти немного равнодушия. И не надо так уж яростно ее хотеть. Ты уже это понял, но еще не смирился. Я помню.

Редкая возможность быть собственным наставником.

Андре Джун и хотел бы изобразить непринужденность, но он слишком сильно мандражирует. Через час он увидится с Люси, как ей признаться, что их судьба уже, вероятно, предрешена? Или как скрыть от нее это?

– А что в конторе? – спрашивает Андре Джун, чтобы сменить тему.

– Проблемы с бетоном на стройке “Суриайи”. Но это я уладил. Помнишь, несколько месяцев назад я думал сократить себе рабочий день, а то и вообще уйти на пенсию. Надоело, сам знаешь.

Андре Марч машет торговому атташе – тот стоит за стеклом, нарочито уставившись в металлический пол, но сразу замечает, что его зовут, и входит.

– Месье, вы сказали, что Франция может предоставить нам второе удостоверение личности?

– Да. А кому из вас?

– Мне, – продолжает Андре Марч и обращается к Джуну: – В офис вернешься ты, так будет лучше. Я там торчал безвылазно все три месяца, что мы были вместе. Я сходил с ума в ожидании ее. Потому что – ты скоро это поймешь – Люси много работает. Тебе надо чем-то себя занять. Я расскажу, как продвигаются стройки. И уеду в Дром. Мне там хорошо. Кстати…

Марч хмурится, поворачивается к Льевену:

– Давайте по делу: как правительство собирается решать материальные вопросы? Мне сказали, что в этой ситуации окажется около семидесяти французов. Кто ж согласится жить в одной квартире, потерять половину своих сбережений. Можно, наверное, считать, что произошло… стихийное бедствие? Задействовать… страховку? Концепция виртуального бедствия могла бы войти в нормативные акты. А если я соберусь на покой, что будет? Мне полагается пенсия моего… двойника? Учитывая неслыханную щедрость пенсионной системы, я сомневаюсь, что они удвоят мои отчисления! Разве что по распоряжению сверху.

Дипломат явно сбит с толку. Он смотрит на экран мобильника, прямо палочка-выручалочка.

– Мне как раз сообщили, что месье Мелуа прибудет с минуты на минуту.

– Вот он такие задачки обожает, – смеется Андре Джун.

– Кстати, тот дом, ну, старая почтовая станция в Монжу, помнишь, я никак не мог решиться, так вот он все еще продается, – говорит Андре Марч. – Я куплю его независимо от того, проканает ли наша идея “виртуального бедствия”. У нас будет два дома в десяти километрах друг от друга. Друзей, которые приедут на каникулы, мы поделим между собой. Посмотрим, кто из нас окажется гостеприимнее.

Мир двух Софий

Понедельник 28 июня 2021 года.

Нью-Йорк, Клайд Толсон Резорт, филиал ФБР

Высокий блондин с голубыми глазами, очень худой и юный выпускник учебного центра ФБР, стоит прямо, словно аршин проглотил, перед сидящим лысым афроамериканцем лет сорока пяти, спортивного телосложения. Специальный агент Уокер нехотя поднимает глаза на стажера Джонатана Уэйна.

– Стажер Уэйн, как служится? Не отвечайте. В вашем досье указано, что вы родом с Аляски.

– Я из Джуно, специальный агент Уокер. Это маленький городок на берегу Тихого оке…

– И вы окончили Куантико.

– Так точно, специальный агент Уокер.

– Перестаньте называть меня специальным агентом Уокером. Зовите меня Джулиусом…

– Так точно, Джулиус.

– Нет, вообще-то, продолжайте называть меня спецагентом Уокером.

– Есть, специальный агент…

– Я вижу, вы с отцом охотились на гризли. У вас есть опыт обращения с дикими животными. Вы когда-нибудь работали на местности?

– Никак нет, специальный агент Уокер.

Джулиус Уокер отложил папку, которую держал в руках, и озабоченно обратился к старшему агенту Глории Лопес, стоявшей рядом с ним с чашкой кофе в руке.

– Глория, – вздохнул Уокер, – было бы неосмотрительно доверять ему эту миссию.

– Вот мы и проверим, на что он способен. И потом, его напарницей будет стажер Анна Стейнбек. У нее за плечами уже месяц службы, она показала весьма удовлетворительные результаты.

– Два стажера вместе? Учитывая, что это задание имеет четвертый уровень опасности?

– У нас и так не хватает людей.

Специальный агент Джулиус Уокер протянул Уэйну черную папку:

– Стажер Уэйн, ваша задача – поймать этого зверя, не причинив ему вреда…

Высокий блондин открывает папку и удивленно таращит глаза:

– Но… это лягушка?

– Жаба. Ее зовут Бетти, все как у людей. Водворите ее в аквариум.

– Я…

– Вы еще здесь, стажер Уэйн?

– И последнее, – добавляет Глория Лопес. – Если жабе будет угрожать опасность, ваш долг – отдать за нее жизнь.

* * *

Не прошло и двух часов, как стажеры Уэйн и Стейнбек выполнили свою миссию, и Бетти была поймана. В дороге, когда при резком торможении аквариум открылся, жаба, разумеется, не преминула сбежать и укрылась в самом труднодоступном месте, глубоко под сиденьем водителя. Анна Стейнбек, умирая от хохота, вынуждена была остановиться на аварийной полосе, и Уэйн, встав на четвереньки, выудил эту тварь и даже не раздавил ее в кулаке ценой невероятного количества F words[33].

Ученые-когнитивисты создали в одной из комнат уютную, тихую и красочную атмосферу, где дети-двойники встречаются в “предметно-игровой среде”.

София Марч и София Джун играют, лежа на полу. В таком возрасте, решили когнитивисты, дети не боятся новизны, и в Другом не видят еще врага. Таким образом, Бетти уже не просто рептилия, а трансфертный объект, который квакает очень по делу. Кроме того, Эйфелева башня в аквариуме оснащена теперь отличным микрофоном. Психологини полдничают, стараясь не мешать. Они сидят за столом, пожирают маффины с шоколадной крошкой, запивают их апельсиновым соком и делают вид, что вообще не обращают внимания на девочек, похожих как две капли воды. А девочки сравнивают все подряд – свои воспоминания, вкусы, знания. А помнишь день рождения Нормы? Какое у тебя любимое мороженое? А знаешь, что такое anaxyrus debilis?

Сначала им не удавалось подловить друг друга. Но вскоре София Марч поняла, что ей одной известно, что произошло за последние несколько месяцев. Она нашла в другой Софии слабое место и торжествует. Зато ты не помнишь, что Лиам сказал на моем дне рождения! И что мама мне подарила!

Она ликует, София Джун уничтожена. Но внезапно она придумывает, как нанести контрудар, и говорит тихо, но с вызовом:

– А тебя папа заставил поклясться, что ты кое-что никому не скажешь, особенно маме?

София Джун шепчет что-то на ухо Софии Марч.

Детские психологини только того и ждали, они замирают, изо всех сил пытаясь не смотреть на девочек. На их планшетах еле слышная фраза сразу распознается и появляется в виде субтитров. Да, это детские слова, но смысл их однозначен.

София Марч мотает головой, встает, кричит:

– Ты не имеешь права говорить об этом!

– Нет, имею.

– Это неправда, неправда!

– Что неправда, София? – как ни в чем не бывало спрашивает одна психологиня мягким успокаивающим тоном, и, конечно, услышав свое имя, обе девочки одновременно оборачиваются.

София Марч в ярости опрокидывает чашки, орет на другую Софию:

– Заткнись! Заткнись! Папа запретил об этом говорить. Это секрет.

Вторая София замыкается в себе, в ужасе опускает глаза. Игры закончены. Бетти больше не квакает.

– Пойдем прогуляемся, – предлагает психологиня и берет за руку Софию Джун. – Давай спросим маму, может быть, она захочет с нами.

* * *

Секрет – это Париж. Софии не понравилось.

Сначала она беспокоилась о Бетти, которая осталась дома одна, в компании жалких личинок, запущенных ей в аквариум, чтобы она могла продержаться десять дней. А потом, когда Лиам захотел покататься на кораблике по Сене, папа решил, что София останется с ним в отеле, потому что ее “наверняка укачает”. И когда мама повела Лиама на второй этаж Эйфелевой башни, он запретил ей идти с ними, потому что она “устала”, да и в любом случае “их башня ниже любого из наших небоскребов”. Каждый раз он уводил ее в ванную комнату и просил залезть в горячую воду. Софии не нравилось сидеть голой в ванне вместе с отцом, который тоже раздевался догола. Он долго намыливал ее, во всех местах. Я уже чистая, папа, хватит. Очень хорошо, моя милая, ты тоже давай меня намыль, только не говори маме, это наш секрет. София пыталась не смотреть на его тело, а ее руки – забыть то, что им велят научиться делать. Она цеплялась взглядом за что попало, особенно за хромированную вешалку, бутылку с марсельским мылом, за позолоченные краны.

А потом, в мае, когда отец вернулся из Ирака, Софии Марч не понравилось и в ванной комнате у них дома в Ховард-Бич. Там она тоже изучила каждую трещинку в краске, каждый блик неонового плафона, все шероховатости на небесно-голубой плитке. Она ненавидит ванные запахи – мыла, шампуня, все-все запахи. Но это секрет.

Слимбойз

Понедельник, 28 июня 2021 года.

Лондон, Кенсингтон, Стратфорд-роуд

– Возьмите роллы, мистер Кадуна, – говорит человек из МИ-6, протягивая Слимбою Марчу блюдо с суши. – Это лучший японский кейтеринг в Кенсингтоне. “Ишими” на острове Виктория им в подметки не годится.

Но музыкант продолжает бушевать. Если он и согласился подняться в Лагосе на борт частного самолета, захватив свою двенадцатиструнную “Тейлор” и “Гибсон Хаммингберд”, то только потому, что ему посулили дуэт с живой легендой поп-музыки. Когда они оказались на английской земле, этот высокий негр с оксфордским выговором всю дорогу до викторианского особняка у Холланд-парка рта не закрывал. Но теперь уже он нес какую-то муть про “уникальную ситуацию” и “невероятное явление”, а об Элтоне Джоне молчок. Но не все еще потеряно: в доме посреди гостиной царит сказочный красный “ Стейнвей”.

– Вы привезли меня в Лондон и даже не устроите мне встречу с Элтоном? Я ж весь полет репетировал.

Чистая правда, все пять часов Слимбой работал в самолете над Your Song, этот хит каждый уважающий себя певец от Билли Пола до Леди Гага считает делом чести исполнить однажды в своей карьере. Версии для клавишных Слимбой предпочел гитарную Рода Стюарта. Поначалу он играл на “Гибсоне” снисходительно, с презрением напевая уж слишком простенькие слова: And you can tell everybody this is your song… Но вскоре и думать забыл, что этот романс белого автора пятидесятилетней давности в зубах навяз, он неожиданно покорил его, и, растрогавшись как мальчишка, Слимбой вспомнил, что Берни Топину было всего восемнадцать, когда он его сочинил, и понял, что каждое слово обращено лично к нему, Слимбою, и говорит с ним о любви, которую он не имеет права ни прожить, ни спеть, поэтому, когда “Фалькон” начал снижаться к Хитроу, Слимбой играл уже со слезами на глазах и ничего не мог с собой поделать.

– Мы находимся в охраняемом помещении, но не беспокойтесь, сэр Элтон Джон скоро приедет, – вздыхает агент спецслужб. – И вот вам доказательство – поверьте, в квартирах “Интеллидженс сервис” никогда не бывает пианино.

– Значит, это действительно был его частный самолет?

– Разумеется. Видели там кресла из розовой кожи? Но вы по… Вы поняли, что я вам сказал? Вы готовы к очной ставке, мистер Кадуна?

– Давайте уже условимся раз и навсегда: никакой я не мистер Кадуна, – злится Слимбой. – А ваше настоящее имя Джон Грей?

– Можете называть меня Джоном, – говорит агент, махнув рукой офицеру на входе.

Когда появляется другой Слимбой, первый делает шаг назад. Второй застывает на месте. Они долго рассматривают и изучают друг друга. Фрейд говорит о волнующей странности, о нарциссическом двойнике и внутреннем зеркале. Ничто из этого в данном случае не подходит однозначно. Странность их не волнует, двойник не привлекает – слишком он тощий, слишком длинный, даже слишком молодой, такие не в их вкусе.

Слимбой Джун заходит наконец внутрь, идет к окну, из которого видны старые дубы Эдвардс-сквера, по пути хватает с блюда маки и подносит ко рту, не спуская глаз с Марча.

Слимбой Марч садится, тоже берет маки, и маленькие рисовые штучки тают на глазах. Агент МИ-6 такого не ожидал. Британец думал, что они засомневаются, начнут задавать вопросы, искать изъяны, проверять, не надувательство ли это, но нет. Необычное их не удивляет, маловероятное не вызывает тревоги. Разве что пробуждает аппетит.

Суши вскоре закончились. Слимбой Джун, не говоря ни слова, показывает белесый шрам на запястье. И смотрит вопросительно.

– Том, – просто отвечает ему второй и засучивает рукав, открывая ту же блестящую полоску. И повторяет: – Том. Сам знаешь.

Да, Слимбой Джун знает, и знает это только он: после убийства Тома он не хотел жить и порезал себе вены. Мать спасла его. Он скрепляет их пакт географическим уточнением:

– Это было в Ибадане.

Они грустно улыбаются друг другу. Это улыбка сообщников, дружеская, братская улыбка. Наконец можно не лгать, ничего не скрывать, ничего не стыдиться. Мир не изменился, но они оба чувствуют, что стали сильнее. Слимбой Марч встает, идет за гитарами, передает двенадцатиструнную Джуну.

– Yaba Girls… – говорит Джун. – Я ее слушал. Это великолепно. И… Я действительно играл с Дрейком? Ну ты…

– С Дрейком, с Эминемом, с Бейонсе. В мае я пел на фестивале “АфроРепаблик” в Лондоне. И через две недели начинаю сниматься в главной роли в романтическом фильме “Нолливуда” “Свадьба в Лагосе”. Я подписал новый контракт с Sony Music, меня спонсирует Coca-Cola, а еще я создал свой собственный лейбл RealSlim Entertainment. Вот.

Слимбой Джун улыбается. Он вспомнил анекдот об американцах на Марсе – высадившись, они натыкаются там на двух парней из Лагоса, заключающих контракт.

– Глянь. – Слимбой Марч расстегивает молнию на худи, открывая на груди слова 100 % human and valid. Это футболка Rex Young, неброский знак поддержки сообществу ЛГБТ и тем редким натуралам, которые осмеливаются ему симпатизировать.

Они хохочут. А все благодаря Yaba Girls… Слимбой Джун не завидует успеху Марча и даже не удивляется, что не завидует. Он счастлив, словно на него неожиданно свалилось наследство. Агент МИ-6 такого не ожидал.

– Я тоже написал песню. В ангаре, где нас держали. Beautiful Men in Uniform. Это название.

– “Красивые парни”? То есть ты тоже гей?

Первый играет мелодию, поет в мажоре, второй моментально подбирает второй голос, импровизирует на аккордовой сетке. Они перекликаются и, дополняя друг друга, не пытаются выделиться и вместе завершают свой дуэт фейд-аутом.

– Постой! – вдруг просияв, говорит Марч. – Давай объявим, что мы близнецы. Так будет намного проще. В конце концов, мы оба с тобой йоруба.

Ну да, йоруба. Разумеется. Ашанти боятся близнецов. А мандинка и подавно. Потому что у них двойное зрение, они читают мысли. Ндембу, банту и леле верят, что близнецы – часть животного мира. Фулани оставляют новорожденных близнецов на целый день и целую ночь вдали от селения, чтобы они не угрожали вождям и колдунам. Луба убивают одного из двоих, потому что они дети несчастья. По всей Африке говорят, что они порождение зла, знамение небес и неминуемый сглаз. Но йоруба уже сто лет как не убивают детей бога грома, когда-то внушавших ужас. С годами проклятие обернулось почитанием, поклонением. Дело в том, что в этносе йоруба – и это уникальный факт – каждый двадцатый младенец – близнец, а деревня Игбо-Ора даже объявила себя мировой столицей близнецов, и детей там часто называют Тайво – “Первый”, и Кехинде – “Второй”. Так что у Слимбоя вполне мог быть брат-близнец, брошенный и нашедшийся. Никто даже не удивится.

– Надо будет достать фальшивое удостоверение личности, – предполагает Джун.

– За деньги все можно, – кивает Марч.

Агент МИ-6 записывает, словно ему пиццу заказывают:

– Кому из вас удостоверение?

– Мне, конечно, – откликается Слимбой Джун.

– Как-нибудь разберемся. Мы придумаем вам легенду и создадим сетевую идентичность. Такие вещи мы умеем делать, – уверяет их Джон Грей.

– Мы могли бы давать концерты, писать песни. У близнецов будет аншлаг, – улыбается один из них. – “Слимбойз” хорошо звучит.

Второй не успевает ответить, потому что в эту минуту перед домом останавливается длинный конфетно-розовый лимузин. Из него выходит человечек в шелковом, цыплячьего цвета костюме, соломенной шляпе бутылочного оттенка и в огромных очках со стразами.

* * *

Пятница, 2 июля 2021 года.

“Гардиан”, лагосский выпуск

ОТ СЛИМБОЯ ДО СЛИММЕНОВ

У Слимбоя объявился брат-близнец! В январе этого года из прощального письма, оставленного ему матерью, знаменитый автор мирового хита Yaba Girls открыл для себя его существование. Мать была слишком бедна, чтобы растить двоих детей, оставила одного из новорожденных в приюте и так и не смогла впоследствии его найти. Тогда Слимбой, у которого есть три младших сестры, пустился на поиски потерянного брата, поручив расследование детективу Адавеле Шеху из Лагоса, специалисту по розыску пропавших без вести. “Это было непросто, – рассказал он нам. – Мне потребовалось почти четыре месяца, чтобы идентифицировать его. Надо признать, что внезапная известность моего клиента, которого теперь вся Нигерия знает в лицо, сильно облегчила мне задачу. Достаточно было найти человека, очень похожего на него”.

У Феми Ахмеда Кадуны появился, таким образом, брат Сэм, тоже блестящий музыкант, ведущий иногда лагосские вечеринки в свободное от работы курьером время. Дело в том, что Сэм жил неподалеку от Лагоса, в Оджоду. Их волнующее воссоединение состоялось в узком кругу. С тех пор близнецы – они правда похожи как две капли воды! (смотрите наше фото) – приняли решение вместе отправиться в концертный тур под именем SlimMen.

Пожелаем новой группе двойной удачи.

Same player dies again[34]

Понедельник, 28 июня 2021 года.

Нью-Йорк, больница Маунт-Синай

Фармакология стремится быть точной наукой: каждые восемь минут помпа издает глухой звуковой сигнал и вводит внутривенно дозу морфина в два миллиграмма. Этим достигается минимальная, но действенная концентрация препарата в крови, и Дэвид Маркл не страдает от болей. Он спит, измученный, в палате паллиативной помощи. Его организм истощен. Если он и проснется, то только чтобы испустить дух.

Джоди пошла домой отлежаться. Завтра Грейс и Бенджамин должны идти в школу. Но Пол Маркл торчит в госпитале, ему пришлось остаться ввиду “чрезвычайной ситуации”, как выразилось ФБР. Когда он приехал в Маунт-Синай, его встретила женщина-офицер из Бюро и все ему объяснила. Он потряс головой, нахмурился, всем своим существом отказываясь постигать так называемую “ситуацию”. Его отвели наверх, в особую зону больницы, охраняемую военными, откуда эвакуировали весь персонал за исключением одной медсестры, посвященной в тайну. Пол ждет, просматривает содержимое папки, переданной ему медиками, задействованными в рамках протокола 42. Результаты МРТ и других обследований второго Дэвида Маркла.

Пол ждет, но при виде мужчины, который распахивает дверь и входит в сопровождении двух агентов, с его губ не слетает даже слово fuck, ноги у него подкашиваются, он вынужден сесть.

Дэвид смотрит на своего брата Пола, затем на другого Дэвида, умирающего на больничной койке. Звоночек помпы не нарушает затянувшегося молчания.

– Мы предупредили вашу жену, – шепчет наконец фэбээровец Дэвиду. – Наши агенты поехали за ней. Мы готовим ее к…

– Дайте ей поспать, – отмахивается Дэвид. – И так сойдет.

Его голос. Снова услышав его, Пол потрясен. Он встает, идет к своему старшему брату, обнимает его. Это его запах, тот, что был до болезни, и его тело, крепко сбитое, массивное, мощное. Он прижимает его к себе, отступает на шаг, смотрит на него. И говорит глупость:

– Это ты. Это действительно ты.

– Действительно я, – отвечает пилот. – Давай выйдем.

Психологи не решаются следовать за ними, Дэвид жестом просит оставить их наедине. Братья выходят из палаты умирающего Дэвида, садятся на серый больничный диван из кожзаменителя, у которого в запасе больше рассказов о трагедиях, чем о чудесах. Дэвид закрывает глаза, у него кружится голова.

– А что… Пол, что со мной случилось? Мне сказали, что рак поджелудочной диагностировали в… мае.

В Поле врач берет верх, он сжимает руку брата:

– Дэвид… помнишь, ты прошел обследование в прошлую субботу? В ангаре. Мне только что прислали результаты.

Дэвид понимает. Умирать еще невыносимее, если точно знаешь когда. Ему надо пройтись, он встает, подходит к приоткрытой двери, смотрит на тело, лежащее на больничной койке, такое истощенное, ослабевшее, отводит взгляд, возвращается на диван цвета надгробной плиты. И говорит еле слышно, словно опасается чужих ушей:

– Думаешь, я тоже долго не протяну?

– Ну скажем, это как если бы начали химию и облучение 12 или 13 марта вместо 30 мая, – успокаивает его Пол, просмотрев файлы в папке. – Четыре месяца лечения вместо одного – огромная разница, учитывая агрессивность этой формы рака.

Пол терпеливо объясняет брату: опухоль в плохом месте, метастазы в печень, инфильтрация до тонкого кишечника, и оперировать он не сможет, как не смог прооперировать Дэвида Марча месяц назад. Дэвид Джун задает те же вопросы, спорит. Пол отвечает то же самое, теми же словами. Время от времени у него вырывается – “как я уже сказал”. Он не готов смириться с тем, что этому Дэвиду он еще ничего не говорил.

– Сколько? – снова спрашивает Дэвид. – Ну месяца три уж точно есть. Больше?

– Мы попробуем другое лечение. Ты стал своим собственным подопытным кроликом, и, по крайней мере, мы уже знаем, что не сработает.

Пол печально улыбнулся. Его вера в медицину и протоколы лечения сильнее его, поэтому он выбрал эту сумасшедшую профессию и преуспел в ней. Но на самом деле иногда ему кажется, что это профессия выбрала его: он никогда не теряет надежды, он умеет успокоить пациентов, потому что и себе самому отлично врет. И опять у него перехватывает дыхание. Рядом умирает человек, его зовут Дэвид. Хорошо бы у него получилось рассмеяться сквозь слезы. Он совсем запутался.

– А как Джоди? – спрашивает Дэвид.

– Вымоталась. Ты не представляешь, что ей пришлось вынести.

Формулировка неуклюжая, учитывая, что ждет самого Дэвида, но что поделать. Телефон Пола завибрировал. Он бросил взгляд на экран и ответил, понизив голос:

– Джоди?

* * *

Высокая изгородь из черного бамбука отделяет крошечный японский садик от вязов и берез английского парка, из декоративного каскада стекает ручей, вьется между светлыми камнями и впадает в пруд, где мирно плавают карпы, усыпанная гравием дорожка ведет к короткому деревянному мостику, по нему можно перейти на островок, где поместились только две каменные скамейки. По замыслу проектировщиков все в этом саду должно дышать жизнью и безмятежностью, но точно рассчитанное блаженство превращает его в место последней прогулки. Садик высажен в самом сердце роскошного центра паллиативного лечения, предназначенного для обладателей хорошей страховки, которым так хочется верить, что дзен-смерть будет не вполне смертью.

Дэвид видит, как Джоди возникает в бамбуковых зарослях в сопровождении агента ФБР и Пола, как она замирает, словно от удара молнией, без вспышек и грома. Она напрягается всем телом, старается не отступить. Ее лицо осунулось, высохло, заострилось, глаза покраснели, под ними появились синяки, усталость читается в каждой морщинке. Наконец, опираясь на руку Пола, она очень медленно направляется к нему. К призраку. Переходит мостик, садится на скамейку напротив, долго смотрит на него, потом опускает глаза. Пол ободряюще машет брату и уходит.

Они так и сидят в тишине, лицом к лицу, в течение долгих минут. В конце концов Дэвид решается:

– Поверь, я бы предпочел увидеться в сквере, среди орущих детей. Где угодно, только не в этом дурацком саду. Психологи, видимо, сочли, что это самое то. Признаться, я…

– Замолчи.

Джоди еле говорит. Дэвид подчиняется, он прислушивается к тихому журчанию каскада, к щебету воробья, и тут на его глазах карп внезапно закручивает в пруду зеленый водоворот. Может, этот сад и не такая уж нелепая затея.

Вдруг Джоди произносит дрожащим голосом:

– Я не хотела, чтобы дети приходили в больницу, когда ты лежал на ИВЛ под морфием, без сознания. Мы скажем им, что ты тогда был на реабилитации.

Она говорит “ты”, без разбора, и о нем, таком живом, и о том, другом, который вот-вот умрет. Это ее способ отрицать одну реальность и принимать новую. В последующие дни психологи отметят такое поведение и у всех остальных.

Дэвид кивает. Ему хочется обнять ее, но он чувствует, что она не готова, угадывает в ней страх и отторжение. Джоди не слышит ни журчания воды, ни воробья. Ее взгляд устремлен прямо в белый гравий, она не может заставить себя посмотреть на него.

– Извини. Я бы хотела поцеловать тебя, но никак не получается.

Как только прошел ступор и были заданы вопросы, которые сразу возникают у всех, первое, что она спросила Пола: “Ну а что рак?” И когда Пол наконец признался, когда она поняла, что прежний Дэвид, этот Дэвид, возникший ниоткуда, тоже, видимо, умрет, она почувствовала, что у нее кровь стынет в жилах. Ей стыдно, что она думает: зачем ты вернулся, Дэвид, зачем? Что, все предыдущее было лишь генеральной репетицией и этот мучительный месяц не более чем прелюдия к еще большему количеству ужасов, слез, к бессильной ярости? Как хотелось бы верить, что небеса подарили ей второй шанс, но нет, это новый виток страданий, и она не чувствует ничего, кроме гнева и омерзения.

– Что касается детей, да, именно, – повторяет она, и от ее голоса веет холодом, – мы скажем, что ты был на реабилитации. Им так будет легче.

Она не добавила: “Не хочу, чтобы дети хоронили отца дважды”.

– Я постараюсь вылечиться, Джоди. Ради Грейс, ради Бенджамина, ради тебя.

– Ага.

– И ради себя тоже. Все-таки.

Она поднимает на него глаза. Дэвид пытается рассмешить ее, но у нее ни на что нет сил. Она погружается в его взгляд, чтобы вновь обрести его, чтобы прогнать отчаяние, которое уже не отпускает ее. Он протягивает ей руку, она берет ее, он сжимает ей пальцы, она узнает его тепло, его привычку поглаживать их большим пальцем.

– Это правда, что ли, ты, – наконец спрашивает она.

Впрочем, это даже не вопрос. Она и не сомневалась. Дэвид не отвечает, он смотрит на нее с жадной нежностью, как будто заранее хочет запечатлеть ее в памяти, как будто дни его уже сочтены.

Они не замечают Пола у входа в сад, Пола, с помутившимся от печали взглядом. Медсестра передает ему записку. Не слышат они и приказа, отданного офицером ФБР.

Время течет, и оно укрощает страдание.

Карп выпрыгивает из воды, падает обратно, и они вздрагивают от громкого всплеска.

Вудс vs Вассерман

Понедельник, 28 июня 2021 года.

Бруклин, Кэрролл-стрит

Как в человеке умещается столько слез? Обе Джоанны плачут и думают об одном и том же. Столько слез.

Они впятером сидят в просторной мастерской Эби Вассермана, заваленной эскизами и рисунками гуашью, – психологи из ФБР неловко взгромоздились на высокие табуреты, первая Джоанна сидит в кресле, вторая на стареньком диване, рядом с Эби, но он так ошарашен, что не может найти слов. Не задумываясь, художник сел со “своей” Джоанной и теперь угадывает отчаяние во взгляде другой. Эта женщина – тоже та, которую он обнял три месяца назад, когда она вышла с рейса Париж – Нью-Йорк. Ему бы надо поцеловать ее, утешить. Но увы. Он просто окаменел.

Долгое время они сидят неподвижно, не в силах произнести ни звука.

– Мне лучше выйти, – внезапно говорит одна из Джоанн, и они обе разом встают, открывают застекленную дверь на большой балкон. Эби следует за ними.

Вот они стоят на солнце, с покрасневшими глазами, пытаясь отдышаться. Джоанна всегда свято верила в целительную силу свежего воздуха, никогда не сомневалась, что ветер, небо и облака приносят ответы, как аисты – детей. В детстве, когда мир ей сопротивлялся, она уединялась в парке между Вест и Провиденс. Что было духу Джоанна бежала по асфальтированной дорожке, пока ее легкие не взрывались, тогда ей приходилось с бьющимся сердцем бросаться на спину, раскинув руки в подстриженной траве. Вселенная проникала в нее с каждым вдохом, и мало-помалу она вновь сливалась с ней. Но мерцающие клены Кэрролл-стрит не могут предложить им никакого простого решения. Одна Джоанна сморкается, медленно дышит, пытаясь успокоиться. Другая утирает глаза.

– Я не хочу красть твою жизнь, – говорит первая, хлюпая носом.

– И я не хочу.

– И свою тоже не хочу потерять.

Одна из Джоанн поворачивается к Эби:

– Скажи что-нибудь.

Он подскакивает. Его взгляд постоянно блуждает от Джоанны к Джоанне. Их можно отличить только по едва округлившемуся животу первой.

– Простите. Я потрясен. Я… не знаю, что сказать.

Он опускает глаза, смотрит на татуировку на своем запястье: две пальмы на дюне. Это напоминание об истории его деда – в детстве Эби увидел на руке старика слово OASIS, спросил, почему именно оазис, и тот ответил; видишь ли, Эби, мальчик мой, оазис – это вода в самом сердце пустыни, место покоя и взаимопонимания, я набил себе эту татуировку, когда мне было двадцать лет, как символ надежды на новую жизнь после войны, это талисман, понимаешь, Эби, ein Glücksbringer. Маленький Эби повторил: Glücksbringer, и Эби-художник до сих пор поражается, что Glück обозначает по-немецки и счастье, и удачу одновременно – а несчастье, возможно, просто ужасный облом. В тот день, когда ему исполнилось одиннадцать, дед признался, что слово на татуировке вовсе не OASIS, как он думал, его следует читать в обратном порядке – 51540, и это его лагерный номер в Освенциме. Наутро после смерти старика Эби выбили на руке, в том же месте, этот оазис, чей секрет был ведом ему одному, и он придавал ему сил. Но сейчас обе женщины смотрят на него, а татуировка, на которую смотрит он, ничем не может ему помочь.

– Так мы поженились? И живем здесь? – спрашивает Джоанна Джун. – Как прошла наша свадьба?

“Мы”, “наша” она произносит не нарочно, но даже в речи устанавливает некое равновесие между Джоанной Вудс и Джоанной Вассерман, которая носит ребенка Эби. Она не самозванка, не извращенка, а просто несчастная и всеми забытая.

Летний ветерок колышет серебристую листву, шум машин становится глуше. “Когда дуют ветры, они же откуда-то приходят”. Почему вдруг ей вспомнились эти строки, Джоанна не знает.

– Непонятно, что нам делать. С юридической точки зрения… – робко начинает первая.

Нет такого прецедента, – собирается ответить вторая и тут же думает: черт, она вылитая я, сразу подумала о правовой стороне вопроса. Она вспоминает о процессе Мартена Герра во Франции, в шестнадцатом веке. Самозванец Арно дю Тиль под видом Герра появляется в его родной деревне, живет с его женой и убеждает каждого встречного-поперечного, что он и есть тот, за кого себя выдает. Но по невероятному стечению обстоятельств Мартин Герр возвращается, и самозванец оказывается на виселице. Какой смысл говорить об этом, думает Джоанна, догадываясь, что в тот же самый момент этот случай пришел на ум и другой.

– Это тут ни при чем, – шепчет она.

Наступает тишина, в застекленную дверь тихо стучат, они все втроем разом оборачиваются к агентам ФБР, но те, то ли пугливые, то ли запуганные, не осмеливаются выйти на балкон.

– Сделайте себе кофе, – предлагает Эби, чтобы избавиться от них.

– А что Эллен? – спрашивает Джоанна Джун. – Как она?

– Все в порядке, она сегодня на процедурах. И… мне пришлось согласиться на место в “Дентон & Ловелл”. Я занимаюсь делом “Вальдео”, процесс гептахлора.

– Да ладно? С этим подонком Прайором? Ты… Я пошла на это?

– Он не подонок, это просто расхожее мнение, потому что он миллиардер.

Джоанна Джун в курсе. Это очевидная нелепость. Конечно, она поступила бы так же, чтобы заплатить за лечение, но еще и потому, что это все-таки, как ни крути, “Дентон & Ловелл”… Она машинально протягивает руку Эби, и он так же машинально сжимает ее. Заметив этот жест, вторая Джоанна начинает задыхаться, ужасная боль раздирает ей грудь. Ее сестра навсегда останется ее сестрой, но нового Эби у нее не будет. Одна любовь множится до бесконечности, другая неделима.

– Это ужасно. – Эби берет за руку и ее. – Я не люблю вас обеих. Я люблю одну женщину, ее зовут Джоанна.

Ему трудно говорить. Слезы, блестевшие у него в глазах, теперь безудержно текут по щекам. Столько слез.

Один ребенок, две мамы

Вторник, 29 июня 2021 года.

Париж, улица Мурильо

Двумя днями ранее Отдел психологических мероприятий ФБР передал спецслужбам дружественных стран свой протокол из пяти пунктов: подготовка, информирование, встреча, наблюдение и защита. Но все эти регламенты ничего не решают: в неприметном парижском особняке, который СВДК[35] сохранила, поменяв вывеску, в комнате с задернутыми тюлевыми занавесками, выходящей на парк Монсо, две Люси Богарт уже четверть часа проходят очную ставку друг с другом, и с первых же мгновений они сцепились не на шутку.

Это тотальная война. Люси Джун, вернувшись во Францию, сразу поняла, что ее не избежать. Люси Марч настроена так же категорически. Ее сын, их сын, квартира, фильмы, которые сейчас в работе, все, вплоть до шмоток, становится предметом кровопролитных сражений и дурацких стычек.

Психологи ожидали чего-то в этом роде: вот уже десять лет как Люси и ее сын живут вдвоем в замкнутом пространстве любви и нежности, молодая женщина никогда не рассматривала возможность совместной опеки с отцом ребенка, юным оболтусом, испугавшимся отцовства, который не пожелал заняться воспитанием сына и соблаговолил им хоть как-то заинтересоваться всего несколько лет назад. И что, теперь прикажете договариваться с этой другой Люси, безропотно смиряться с невыносимостью разлуки? Ни одна из них не согласится положить свою жизнь на алтарь пресловутого “душевного равновесия” ребенка, любимой присказки детских психиатров, ничего в этом не смыслящих. В материнской любви чудовищный эгоизм яростно борется с самой лучезарной щедростью.

– Луи не готов, – твердит Люси Марч.

– Он мой сын, – упорствует Люси Джун. – В той же степени, что и твой.

Люси Марч упрямо смотрит в пол. И отвечает, не поднимая головы:

– Важнее всего его душевное равновесие. Я против.

Против? Что значит “против”? По какому праву ей запретят видеться с сыном? Она не понимает, что она тоже его мать? Что она не менее законна? Люси Джун в ярости, она не может с собой совладать. И конечно, от точно такой же ярости бледнеют щеки второй Люси, от той же ярости дрожит и ее голос.

– Я больше ни одной ночи не останусь в отеле, – кричит Люси Джун. – У меня есть квартира. Вы вообще соображаете, каково мне? – Она делает глубокий вдох. – У меня ты жить не будешь.

Одна из психологинь еле слышно хмыкает. Тут нужен брачный консультант, специалист по разводам. Она собирается вмешаться, но тут Люси Джун неохотно добавляет:

– Ну не постоянно.

– Сложилась… беспрецедентная ситуация, мадам Богарт, – пытается влезть молодой человек из Министерства внутренних дел. Он недавно окончил ЭНА[36], выпуск имени Ханны Арендт, угодил прямо в кризисный отдел и теперь горько сожалеет об упущенной должности в Минсельхозе.

– Мы на пути к принятию решения… – запинаясь, говорит он.

– Я тут не более “лишняя”, чем мадам, проживающая у меня дома с моим сыном. Вы знаете, что мне уже пять дней не дают пообщаться с Луи?

Но злится она не только из-за Луи. Она еще ненавидит в другой Люси то, как дрожит ее подбородок в приступе бешенства, как она еле заметно поджимает уголки губ, и эту ее излюбленную манеру из последних сил сдерживать досаду под маской безразличия, и то, как она, сморщив нос, поднимает повыше очки. Знакомые ужимки. Но еще ее мгновенно очаровало изящество Люси, ну, ее собственное изящество, и ее тело, такое стройное, хрупкое, уязвимое, сразу пробуждающее в мужчинах инстинкт защитника и жажду обладания, – Люси Джун гневно смотрит на Люси Марч и думает о Рафаэле.

Люси познакомилась с ним год назад на съемочной площадке. Он оператор. Несмотря на приземистую фигуру и боксерский нос, Рафаэль вполне себе обаятелен. Она поняла, что он на нее запал. Время от времени она звонит ему: если он свободен, она приходит, наспех целует его, раздевается, ложится на кровать и хочет, чтобы он взял ее сзади, только так, оттягивая ей волосы и удерживая за бедра; она кончает, выгоняет его из себя, энергично ему дрочит, и стоит ему достичь наслаждения, как она тут же бросает его, наскоро принимает душ и немедленно уезжает. Ей ничего больше не надо. Какой там тайный сад, это уже выжженное пространство. Рафаэль не первый и не последний. Не любить намного проще.

Она навестила его за несколько дней до отъезда в Нью-Йорк с Андре.

В тот день, как обычно, войдя, она скинула пальто, сняла часы и кольцо из белого золота с сапфиром, подарок Андре, бросила ему: “У меня от силы полчаса”, – и он, почувствовав, что она очень торопится, так разволновался, что не смог за ней поспеть. Он встал на колени у нее между ног, ему хотелось нежно облизать ее, но, как всегда, она его оттолкнула: нет, перестань, зачем, и приняла привычную позу, так, чтобы он видел только ее волосы, ее спину, ее задницу. Несколько минут спустя она уже стояла под душем, и Рафаэль сказал:

– Знаешь, Люси, хорошо бы нам видеться почаще, а не ждать, пока в твоем ежедневнике выпадет пустая строчка. Мы могли бы пойти в ресторан или в театр.

Люси молча посмотрела на него, вытерлась, надела трусы и носки. Он продолжал:

– Или взяли бы и поехали на несколько дней в Брюгге, в Венецию, куда захочешь, только ты и я.

Она оделась полностью и внезапно холодно передразнила его:

– Только ты и я? Ты и я? Ты что, думаешь, что любишь меня, потому что у тебя встает, когда ты во мне, а я люблю тебя, потому что кричу “Возьми меня, трахни посильнее”, да? Мы не пара, Рафаэль, это не любовь, это пустышка, просто пустышка. Химия, туфта. Ты не понимаешь, что все это туфта!

Рафаэль ошарашенно замолк, а потом взорвался, выпалил:

– Вали! Вали отсюда!

Люси пожала плечами, забрала часы, надела кольцо на безымянный палец и ушла. Он закрыл за ней дверь, подошел к окну посмотреть, как она идет по улице, садится на скутер и исчезает из виду. Он так и стоял, убитый горем и униженный этой женщиной, которой он вроде как овладевает, но никогда не обладает ею. Он не сомневался, что через неделю или через месяц она позвонит ему как ни в чем не бывало, как будто ничего не произошло. Он откроет ей дверь, скажет: “Я думал, ты не вернешься”. Она удивленно посмотрит на него. И разденется.

Люси Джун считала, что ей никогда не будет стыдно за этот цирк. Не важно, что думает Рафаэль, что думали все остальные до него, но внезапно, стоя перед этой другой Люси со змеиным взглядом, знающей обо всем, вплоть до жутких сцен доминирования, которые возникают у нее в воображении и помогают кончить, Люси Джун замирает от отвращения. Вот она, во всей красе, голая, гадкая, непристойная. Это уже даже не выжженное пространство, а помойка под открытым небом.

Она вздрагивает. Интересно, Люси Марч тоже сейчас подумала о Рафаэле? Продолжает ли она с ним видеться? А не все ли равно?

– Я вообще не уверена, – говорит Люси Марч, – что Луи готов встретиться, как бы это сказать… с двумя мамами…

– Он очень умный мальчик, очень взрослый, – подает голос психолог. – Судя по его реакциям, он справится с ситуацией. Ему решать.

Дело в том, что Луи уже в курсе. Спецслужбы потребовали, чтобы он приехал с Люси Марч, и вот уже больше часа в соседней комнате с ним беседует детский психолог. Луи понял, что у него не две мамы, а дважды одна и та же мама. Когда психологине показалось, что момент настал, она включила монитор, ретранслирующий без звука встречу обеих Люси.

– Ни фига себе, – только и сказал мальчик, вытаращив глаза.

Психологиня засмеялась, кивнула. Да, именно что ни фига себе. Она повторила ему, что это секрет, что его надо обязательно хранить и что это может быть опасно. Но Луи заботит другое:

– Меня попросят выбрать одну из двух? Потому что, когда родители разводятся, детей спрашивают, с кем они хотят жить, с отцом или с матерью. Ну, тут, конечно, не совсем тот случай.

Луи прав, это не совсем тот случай, отмечает про себя психолог, и все же ради блага мальчика придется заключить некий пакт или, скорее, альянс, прийти к какому-то соглашению, не обидев ни одну из Люси.

Луи не может ни сформулировать это, ни даже признаться себе, но его любимая мама – трехмесячной давности, та, что каждый вечер звонила Андре, долго говорила с ним по телефону и несколько раз в неделю отвозила сына к бабушке. Для Луи, самого ее дорогого человека, вторжение в их жизнь веселого седого верзилы стало облегчением. Обычный распорядок был нарушен, Луи нравилась безмятежность матери, ее смех и задумчивые взгляды. У менее вездесущей мамы были свои преимущества, и когда она ушла от Андре, Луи снова занял центральное место, с сожалением вернувшись к их привычному укладу жизни старой супружеской пары.

Он знает Андре уже три года, а по его шкале времени это целая вечность. Каждое лето архитектор приглашал их в свой дом на юге. Именно там Андре как-то вечером достал с чердака старый сундучок и научил его играть в “Подземелья и драконы”, изобретать миры, замки, вживаться в своего персонажа, сражаться с орками и монстрами. Он подарил ему этот сундучок и наборы многогранных кубиков, показал, как вычислять свои шансы, выбирать лучшее оружие, лучшую тактику. Всего за несколько партий Луи стал эльфом-колдуном третьего уровня, а его мать гномшей-лучницей. А еще Андре научил его загадывать загадки.

– Хотите загадку? – спрашивает Луи.

– Давай, – улыбается психолог.

– У бедных это есть, у богатых нет, а если это съесть, то умрешь.

Психолог сдается.

– Это ничего.

– Ничего?

– Ничего. У бедных ничего нет, богатым ничего не надо, и если ничего не есть, то умрешь.

– Отличная загадка. Я ее запомню.

– Может, бросить кубики, чтобы узнать, с какой мамой я останусь? – неожиданно предлагает Луи.

Психолог улыбается ему в ответ. Малларме, в общем, рассуждал верно, но в данном случае, скажем так, бросок костей не исключает пакостей. И потом, ей очень понравился “Дайсмен, или Человек жребия” Люка Райнхарта, культовый роман семидесятых, в котором психиатр, погибающий от скуки и неудовлетворенности, разыгрывает в кости каждое свое решение. Ее поражает умная стратегия, выбранная Луи в попытке избежать ужасного надрыва, его спонтанная ирония, признак зрелости, и тут вдруг ей становится совершенно очевидно, что Луи прав. Так и надо поступить – Луи останется хозяином своей жизни, ему не придется взваливать на себя бремя решения.

– Отличная идея, Луи, – кивает психолог.

Но мальчик сам должен установить правила.

– Как ты себе это представляешь?

– В начале недели я сыграю семь раз, по разу на каждый день. Если на понедельник выпадет четное число, то это одна мама, а нечетное – другая и т. д.

– Почему бы и нет.

Она быстро подcчитала в уме – риск для каждой Люси лишиться сына на целую неделю – один из ста, и один на тысячу, если брать десять дней подряд. То есть Люси не будут ущемлены и не возразят против приговора кубиков. Как-нибудь уж они сорганизуются.

– Ну что, пойдем к ним? – предлагает психолог. Луи кивает, и они входят в комнату, где их ждут обе Люси. Остановившись на пороге, он смотрит на них, сначала на одну, потом на другую и повторяет с улыбкой: “Ну ни фига себе”, потом, не отдавая предпочтения ни одной из них, садится напротив и спокойно излагает свой план.

Молодые женщины пытаются сдержать бушующую в них бурю, улыбаются Луи, каждая пытается поймать его улыбку. Если бы Луи был собакой и у одной из Люси оказалась бы косточка, она бы зажала ее в кулаке, чтобы приманить его. Но они смотрят на него, слушают, что он говорит, и в глубине души восхищаются своим невероятно чудесным сыном.

Когда Луи заканчивает, наступает неловкая пауза, и тогда он не выдерживает:

– Я придумал это из-за “Подземелий и драконов”.

Он гордо улыбается, как будто это все объясняет. Люси кивают, смирившись. Иногда худшее решение оказывается лучшим.

– Давайте я загадаю вам загадку, – говорит Луи. – Мы родились у одной и той же матери, в один и тот же год, месяц и день. Но мы не близнецы и даже не двойняшки. Почему?

Обе Люси в недоумении качают головами.

– Мы тройняшки, – смеется Луи.

Портрет Виктора Меселя в образе призрака

Вторник, 29 июня 2021 года.

Нормандия, скалы Ипорта

Вот тут. Дрок гнется под западным ветром, в сером небе Ла-Манша парят альбатросы. Туман, поднимающийся от моря, размывает очертания белых домиков Ипорта, далеко внизу. Виктор лежит в высокой траве, смотрит на облака. Рядом с ним садится чайка, и Виктору хочется, чтобы она подошла поближе, коснулась его крыльями, принесла немного первозданной жизни, пока он валяется тут во власти сомнений. Он встает, идет к обрыву, садится на самом краю и проводит пальцем по белому мелу, отмытому до блеска дождями.

Да, именно здесь, в конце апреля, развеяли прах другого Виктора Меселя. Герой его первого романа “Горы сами к нам придут” решил приехать сюда и добровольно уйти из жизни, и Клеманс Бальмер, вспомнив его строки, выбрала это место. Здесь она и прочла слова Коэлета, сына Давида.

Суета сует, сказал Коэлет.

Хавел хавалим,

Хавел, сказал Коэлет, все суета!

Все реки текут в море,

но море не переполняется;

к тому месту, откуда реки текут,

они возвращаются, чтобы опять течь.

Что было, то и будет;

и что делалось, то и будет делаться,

и нет ничего нового под солнцем[37].

Потом она произнесла сдержанную и прочувственную речь о важности подобных ритуалов или, если угодно, уловок, к которым прибегают люди, чтобы справиться с неприемлемым. Полил дождь, и ей понравился этот честный дождь, скрывший слезы, – вот уж не ожидала, что расплачется. “Смерть не может выглядеть достойно, Виктор, и она всегда предполагает одиночество. Но мы уповаем на то, что этот последний миг прощания послужит хотя бы тем, кто остается. Если правы стоики и между людьми нет ничего – ни любви, ни нежности, ни дружбы, а, наоборот, все сущее телесно, если на самом деле во всяком ощущении кроется его зарождение и первопричина, тогда, Виктор, это последнее слово не бесполезно”.

Клеманс могла бы повторить все то же самое Меселю-призраку, но пока что она смотрит, как он с риском для жизни идет по краю обрыва. Она кричит ему, что это опасно, но ей не перекричать ветер. Виктор оборачивается, машет ей и возвращается, улыбаясь:

– Когда умирает друг, как все-таки приятно в очередной раз обнаружить, что это опять не ты!

Клеманс встревожена, ее Виктор и впрямь вернулся. Рано утром аэробус, зафрахтованный армией, высадил его и других французов, летевших рейсом 006, на военной базе Эврё-Фовиль. Долгие часы ушли на объяснения. Его выпустили первым: никакой очной ставки со вторым Виктором Меселем не предполагалось. То есть вдвое меньше работы, вдвое меньше психологов, но психологиня, приставленная к ним спецслужбами, не отстает от них ни на шаг. Поскольку такая ситуация не описана ни в одном учебнике, Жозефине Микалёфф остается лишь импровизировать.

– Вы правильно сделали, что прежде всего приехали сюда почтить его память, – говорит она.

– Почему же почтить память, мадам? Я себя не оплакиваю. Сначала я подумал, что, поднявшись на эту скалу, я скорее пойму, что к чему, но вовсе нет, как оказалось. Я знаю лишь, что меня четыре дня держали взаперти, что, уехав из дому в конце зимы, я вернулся летом. Давайте пообедаем в городе. Мне жизненно необходима колбаска из потрохов. И бокал медока. Даже несколько.

Они садятся в черный “пежо” и медленно едут в сторону Этрета. За рулем офицер СОВЛ, Службы охраны высокопоставленных лиц. Виктор и Клеманс сидят сзади, молодая психологиня впереди. В машине воцаряется молчание, слышно только, как она бойко стучит по клавиатуре. Виктор поглощен пейзажем из травы и мела, а издательница не может оторвать глаз от писателя. Она уже смирилась с тем, что никогда его не увидит, и так разволновалась, когда он появился, что уже не знает, что и думать. Она перечитала все его книги, и он ей стал еще ближе, чем когда-либо. После его смерти в ее душе образовалась пустота.

В ресторане Виктор выбирает круглый стол, настаивает на том, чтобы они пообедали все вместе, включая охранника, хотя ему и не положено по штату. Писатель заказывает колбаску из потрохов и бутылку “Шато Ла Пайетт” 2016 года, улыбается Клеманс.

– С ума сойти, мы с тобой ужинали на прошлой неделе, и это было в начале марта. Ты-то хоть рада меня видеть?

Издательница задумчиво смотрит на Меселя, но ее взгляд блуждает где-то вдали, поверх его головы. Они тогда шли, увязая в грязи, под дождем, с урной в руках. Белый водоворот пепла, шум ветра, слова Екклесиаста: “Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем”. Виктор возвращает ее на землю:

– Клеманс! Ты рада меня видеть?

– Да, Виктор, очень рада. Прости. Я пережила два ужасных и при этом очень странных месяца. А теперь вот это все. Знаешь, как в том анекдоте…

Клеманс силится подобрать слова. В одном еврейском анекдоте Бог часто перечитывает Тору, пытаясь понять, что происходит в мире, который он создал.

– Почему ты связался только со мной? – спрашивает она.

– Я доверяю тебе больше, чем кому-либо, я знаю, что ты не разболтаешь. Ты кому-нибудь рассказала? Нет. Вот видишь.

– Это просто незначительная отсрочка, не более того. Рано или поздно все узнают, что ты был на том рейсе.

– Не факт, – возражает Микалёфф. – Список пассажиров будет навечно засекречен, спецслужбы гарантируют.

– Я могу исчезнуть, – продолжает Виктор, – начать новую жизнь под другой фамилией. Правительство предложило нам такой вариант.

– Да ты сам не согласишься, для тебя это неприемлемо.

Она включает планшет, заходит на сайт издательства, кликает на “Новинки”, “Аномалия”, затем на вкладку “Пресса”.

– Тут больше сотни статей, передач и твоя рожа повсюду. В том числе на обложке журнала “Лир” за прошлый месяц. В работе уже шесть переводов, и когда они узнают, что ты… можешь себе представить, какой поднимется переполох… как, интересно, ты исчезнешь… разве что сделаешь пластическую операцию…

В то утро на базе в Эврё Виктор прочел “Аномалию”. Он узнал свою манеру письма, но все равно это все чужое. Ему не по душе искусство метких формулировок, он не большой поклонник афоризмов. Ему невдомек, почему эту книгу встретили с таким энтузиазмом.

– Прямо Янкелевич под ЛСД, – улыбается Виктор. – Другой я. До отъезда в Нью-Йорк я не написал ни строчки.

– Я почувствовала тебя в этом тексте, и мне понравилось, – говорит Клеманс. – Иначе я бы не стала издавать. Тебе придется смириться – продано уже более двухсот тысяч экземпляров…

– Надо мне было раньше подсесть на ЛСД…

Она закрывает планшет и решительным жестом наливает себе бокал медока.

– Мы должны объявить о твоем “воскрешении”. Ливио будет счастлив.

– Что? Салерно?

– Он главный вдохновитель клуба твоих посмертных друзей.

– Я бы не назвал его другом… у нас были просто общие знакомые.

– Вы часто виделись до того, как ты… до твоей… Кстати, он произнес блестящую речь в крематории и с жутким итальянским акцентом цитировал отрывки из твоих книг.

– Ливио всегда обожал похороны. Надгробное слово – его звездный час, прекрасный повод проявить деликатность и величие души.

– Не могу не признать, что он был как рыба в воде. А вот Иляна…

– Иляна? Она бросила меня полгода назад. Ну, девять месяцев…

– Вы помирились… сравнительно недавно. Она даже утверждает, что вы воссоединились.

– Было бы странно…

В то утро, когда Иляна ушла от него – дело было прошлой осенью в “Веплере”, – она не преминула заявить, попивая свой любимый “двойной американо без кофеина с молоком воды побольше молока поменьше пожалуйста”, что у нее давно есть любовник, который ее “суперски бьет”. Виктор так изумился, что заставил ее повторить, и она в ярости произнесла по слогам: “он меня суперски ебет”. Он пожал плечами, хихикнул: “Что ты несешь, Иляна, что ты несешь”. Она встала и изрекла: “Мне жаль тебя”, – повысив голос на “жаль” в назидание немногочисленной аудитории. И ушла не оглядываясь, но все же обвела надменным взглядом зал – убедиться, что никто из присутствующих не сомневается теперь, сколь мерзок и ничтожен этот тип. Он смотрел, как она удаляется большими решительными шагами, и, понимая всю абсурдность ситуации, постепенно даже развеселился.

Так что да, его бы сильно удивило, если бы они помирились.

– Хорошо, что я умер, – вздыхает Месель. – В общем, ты права, все будут просто счастливы меня увидеть.

– Я счастлива, – смеется Клеманс. – Когда в издательство явились люди из МВД, обрисовали мне ситуацию и привезли сюда, я была в ужасе. Я думала, что увижу… инопланетянина. Мужика с пустыми глазами и ледяным голосом, как в “Похитителях тел”.

– Прости, Клеманс, но это я. И кстати, два вопроса. Материального плана. Мне нужен работающий мобильник. Мою симку заблокировали. Я чувствую себя отрезанным от мира. Мне так хочется позвонить своей “вдове”… услышать радость в ее голосе.

– Вы все это получите, месье Месель, – откликается офицер службы охраны. – Но все же будьте поосторожнее со звонками.

– И еще я хочу домой.

– Для вас зарезервирован номер в Леваллуа. В помещении контрразведки, в ГУВБ[38]. Для вашей же безопасности. Завтра мы найдем вам отель в Париже.

– А потом… – начинает Клеманс.

Но она не знает, с чего начать. Его квартиру опустошили дальние родственники, сразу поделив между собой мебель и выставив ее на продажу – “по заниженной цене, все же самоубийство, сами понимаете”, – да и проныры из “Общества друзей” тоже не дремали… Виктор не возмущается, не комментирует.

– Что касается твоей библиотеки, – продолжает она, – то они устроили у тебя дома вечеринку, и каждый брал, что хотел. Но в ящиках еще много чего осталось, весь твой Жарри и Достоевский… В наше время никто уже не читает. Твои родственники взяли себе “Плеяду” – и смотрится красиво, и на eBay тут же улетает.

– Правительство принимает меры для возвращения вам вашего имущества, месье Месель, – говорит офицер.

Один вопрос не дает Клеманс покоя. Но психологиня задает его первой:

– Виктор, мы уже обсуждали это в самолете, но все же… Что могло заставить “другого” Виктора покончить с собой?

Писатель явно развеселился:

– Никто не кончает с собой, вы разве не проходили? Спасаются только замученные, убив своего палача.

– Это не из-за… Иляны Лесковой? – не отстает Жозефина Микалёфф. – Анаграмма “Аномалии” – Amo Иляна. “Я люблю Иляну”.

Месель рассмеялся:

– Да неужели? Правда, что ли? Кто это такой умник?

– Иляна намекала на это в интервью.

– Спасибо латыни, можно всунуть amo. Хороший язык – мертвый язык, сказал бы генерал Шеридан. Ладно, если серьезно, я понятия не имею, почему так поступил. Я не склонен к самоубийству. Хотя я бы с радостью себя убил, тем более что будет поздно потом.

Клеманс ахнула и, что-то лихорадочно поискав на планшете, с торжествующим видом показала Виктору строчку из “Аномалии”:

– Ты сейчас процитировал Виктøра Меселя.

Она произносит “Виктёр” с раскатистым “р” и демонстративно тянет “ø”.

– Моими бы устами да медок пить.

Издательница улыбнулась плохому каламбуру. Она открыла сумку, протянула Виктору конверт:

– Держи. Это то, что было при тебе, когда ты прыгнул.

Виктор вскрыл его. Там его мобильник, ключи и красный кирпичик “Лего”. Он порылся в кармане, вытащил его брата-близнеца и положил их рядом. Заинтригованно посмотрел на них, вставил один в другой. Память идеально встраивается в воспоминание.

* * *

Среда, 30 июня 2021 года.

Париж, отель “Лютеция”

Клеманс Бальмер созвала пресс-конференцию, тему которой обозначила следующим образом: “ДВОЙНАЯ ЖИЗНЬ ВИКТØРА МЕСЕЛЯ”, выбрав в качестве эпиграфа фразу из “Аномалии”: “Боюсь возлагать слишком большие надежды на неосведомленность моего будущего биографа”.

Собралась толпа народу. Чтобы не смешиваться с ней, Виктор сидел в маленькой комнатке за сценой, вместе с командой издательства “Оранже”. Уж больно тут устрашающая декорация: высокая эстрада, стол, два кресла – для него и Клеманс, напротив сотня стульев и ни одного свободного. В глубине зала его дожидается дюжина камер.

– Тут вся международная пресса, – сказала Клеманс. – Твой роман выйдет на следующей неделе почти во всех странах… Переводы делались впопыхах… Иногда они оставляют желать лучшего.

– Ну, я все же не Джордж Клуни.

– Ты гораздо лучше. Ты где-то на полпути между Роменом Гари и Иисусом. Самоубийство и воскрешение.

Виктор пожал плечами. Клеманс заботливо стряхнула пылинки с его серого пиджака. Приоткрыв дверь, он наблюдал за полным залом журналистов.

– А моя дорогая Иляна не пришла, что ли? Моя вдова, должно быть, бьется дома.

– То есть? – хмурится Клеманс.

– Нет, ничего, не обращай внимания.

Издательница смотрит на часы. Уже шесть.

– Нам пора. Мы запаздываем из-за контроля на входе. Многие каналы хотят открыть тобой вечерний выпуск новостей.

– Это камлание еще существует? Их еще кто-то смотрит, несмотря на BFM[39] и интернет?

– У них десятимиллионная аудитория. Пошли. Для полтаблетки лексомила ты как-то подозрительно расслабился. Даже слишком. Не придуривайся, умоляю тебя.

– Есть.

Виктор выходит из-за кулис, под треск вспышек поднимается на эстраду, занимает свое место, подавляет зевок. Он и правда расслабился.

– Здравствуйте все. – Клеманс Бальмер берет микрофон. – Не буду утомлять вас долгими разговорами, полагаю, у вас накопилось много вопросов…

Виктор не узнаёт ни одного из сотни присутствующих здесь журналистов. Вряд ли речь пойдет о литературе, газеты прислали репортеров, а не критиков. Если кто-нибудь из них и прочел “Аномалию”, то по долгу службы. Когда Клеманс заканчивает, все руки тянутся вверх. Невозмутимо дирижируя этим хаосом, она дает слово высокому парню в первом ряду.

– Жан Ригаль, “Монд”. Месье Месель, с тех пор как вы уехали из Парижа в марте, для вас прошла всего неделя. Но за эти четыре месяца столько воды утекло, особенно в вашем случае, вы написали книгу, и случилось то, что следует назвать вашей смертью. Как вы справляетесь с этой невероятной ситуацией?

– Как могу. Я прочитал “свою” книгу, а также некрологи в разных газетах. Чтобы увидеть все это, и умереть не жалко.

– Вы считаете, что “Аномалия” – ваша книга?

– Что значит “ваша”, поясните.

Виктор догадывается, что Клеманс на пределе, и берет себя в руки.

– Простите мне эти выкрутасы. Я определенно узнаю себя в каких-то высказываниях. Но это еще не значит, что эту книгу написал я, тот я, который с вами сейчас разговаривает. Впрочем, я получаю авторские, это главное.

“Говорила же, не придуривайся”, – красноречиво вздыхает Клеманс, сто раз пожалев, что посоветовала ему принять лексомил.

– Как вы полагаете, в этой книге кроется ключ к инциденту с вашим самолетом?

– Тысячи людей ищут его. Если такой ключ и существует, они найдут его раньше меня. Тем более, как вы знаете, держащий в руке молоток везде видит гвозди.

– Вы считаете, что мы все находимся в некой симуляции?

– Не знаю. Перефразируя Вуди Аллена, я бы сказал, что если это так, то я надеюсь, что у программиста есть хорошее оправдание. Потому что мир, который они создали, это ужас что такое. Хотя, насколько я понял, мы как раз сами его и создаем.

– Месье Месель, как вы, несомненно, знаете, почти все пассажиры вашего рейса скрывают свою личность. Почему вы согласились жить открыто?

– Не думаю, что мне что-то угрожает. В любом случае я нахожусь под охраной полиции. Мне предоставляется психологическая помощь. Все под контролем.

– Как вам кажется, вы почувствовали тот конкретный момент, как многие говорят теперь, “расхождения” или даже иногда “аномалии”?

– Конечно, как и все остальные. Турбулентность прекратилась, и солнце осветило салон самолета. Эта фраза может послужить также идеальным описанием действия прозака.

Зал смеется, Виктор тоже, он немного поплыл, и Клеманс в ужасе от его клоунады.

– Вы не знаете, почему ваш “двойник” покончил жизнь самоубийством?

– Наверное, он хотел умереть. Это основная причина самоубийств.

– Какие отношения вас связывают с Иляной Лесковой?

– На данный момент никакие. В лучшем случае предсмертные, скажем так.

Виктор сияет, прямо ходячая реклама бромазепама. – Анн Вассер, “Таймс литерари сапплемент”. Вы работаете над новой книгой, месье Месель?

Виктор вглядывается в последний ряд, откуда доносится женский голос с легкой хрипотцой. Его лицо озаряется. Это та самая девушка, которая на переводческом коллоквиуме в Арле интересовалась юмором у Гончарова.

– Да. Я сейчас пишу книгу.

Клеманс смотрит на него в изумлении.

– Классический сюжет, – продолжает Месель. – Женщина вновь появляется в жизни мужчины, когда он думает, что она исчезла навсегда. Роман будет называться “Аскот, или Возвращение английского крема”.

– Потрясающее название, – улыбается молодая женщина.

– Последний вопрос, – объявляет Клеманс Бальмер, понимая, что Месель сейчас думает о чем угодно, кроме пресс-конференции.

– Андреа Хильфингер, “Франкфуртер альгемайне”. Как бы вы определили то, что случилось вчера вечером в Соединенных Штатах?

– Как бы я это определил? Я думаю, Соединенные Штаты Америки уже просто наименование. Всегда существовало две Америки, и теперь между ними нет взаимопонимания. Поскольку я ассоциирую себя скорее с одной из них, то тоже не понимаю другую.

Night show

Вторник, 29 июня 2021 года.

Нью-Йорк, Театр Эда Салливана

Старшая гримерша “Позднего шоу со Стивеном Кольбером” восторженно любуется результатом своей работы.

– Отлично выглядите, Адриана. Я вас, кстати, причесала немного иначе.

– Стивен заканчивает вступление, – прерывает ее ассистентка, войдя в комнату. – Следуйте за мной. Когда я трону вас за плечо, идите на сцену, хорошо?

Не дожидаясь ответа, она выходит из гримерки, Адриана спешит за ней по коридору к огням рампы, но им еще приходится постоять за кулисами, пока допоет группа Stay Human.

Сидя за столом, лицом к зрителям, Стивен Кольбер просматривает свои записи, и когда камера возвращается на него, звездный ведущий CBS нарочито хмурится.

– Сегодня вечером я имею честь приветствовать совсем юную актрису, чья слава еще пока не в зените (крики разочарования). Зачем так грубо, мне за вас стыдно (смех в зале). Итак, дамы и господа, встречайте… Адриана Беккер!

По знаку Стивена Кольбера зажигается панно “Аплодисменты”, и публика немедленно аплодирует. На сцену выходит худенькая девушка, почти подросток, в джинсах, кроссовках и синем свитере из ангорской шерсти, каштановые кудри спадают ей на плечи. Ведущий идет к ней и, чтобы она успокоилась, целует в щеку.

– Здравствуйте, Адриана Беккер. Я счастлив, что вы здесь с нами.

– Здравствуйте, Стивен. Я счастлива быть здесь.

– И впечатлены, я надеюсь. Впервые на телевидении?

– Да.

– Все бывает в первый раз. Я помню свою первую любовь, наш первый ужин в ресторане, это было очень романтично, кстати, я до сих пор храню счет (смех в зале). Адриана, вам двадцать лет, и вы актриса. В мае мы видели вас в “Ромео и Джульетте”. Вы играли…

– Джульетту.

– Конечно, вы играли Джульетту. И где вы играли Джульетту?

– В театре Сандры Файнштейн-Гэмм, – еле слышно шепчет она. В зале раздаются злые смешки. Юная Адриана заливается краской. Стивен Кольбер поднимает брови, и она добавляет: – Это… в Уорике, на Род-Айленде. Совсем маленький театр…

– Адриана, вам незачем краснеть. Знаете, Мэтт Дэймон вообще начинал статистом: он играл пиццайоло и, протягивая клиенту “Маргариту”, произносил одну-единственную реплику: “С вас пять долларов”. Теперь он всем рассказывает, что это была семидолларовая “Регина”, но он тот еще хвастунишка (смех в зале). Извините, Адриана. И в какой пьесе вы собираетесь сыграть в ближайшее время?

– “Любовь под вязами”. Это пьеса в трех действиях Юджина О'Нила. Я играю роль девушки.

– Девушки?.. Но у вас возникнет проблема, Адриана. Если в пьесе только одна девушка. Как вам кажется?

Адриана Беккер смеется. Публика тоже, ничего пока не понимая. Стивен Кольбер улыбается и бросает в кулисы:

– А теперь, дорогие зрители, я жду грома аплодисментов, встречайте Адриану Беккер! Да, Адриану Беккер!

Из-за кулис выскакивает вторая Адриана, одетая точно так же, как первая, если не считать свитера, в ее случае красного.

Зал встает, все поражены, все кричат, Стивен Кольбер идет к ней, целует и ведет к дивану, где сидит ее двойняшка. В аппаратной режиссерша хватается за электронную сигарету, наплевав на закон и внутренний регламент компании. Супер, это офигенно круто, похоже, мы порвем ABC и NBC. У нее за спиной с десяток CММщиков из сетевого отдела твитят, постят в инстаграме, ваяют что-то в фейсбук-лайв. Кривая лайков и шеров лезет вверх.

Адрианы сидят бок о бок, у одной на лоб спадает красная прядь, у другой синяя, это такая тонкая придумка гримерши, вроде мелочь, а бросается в глаза. Овации не смолкают, Кольбер возвращается за стол.

– Привет, Адриана.

– Привет, Стивен, – отвечает новенькая.

– Вы ведь не близнецы?

– Нет, что вы, – говорят обе девушки хором, с одинаковой улыбкой, с одинаковым задором.

– Вау! Ну, я думаю, зрители все поняли (смех в зале). Последние несколько часов все только о вас и говорят. Мне придется вас как-то различать, давайте вы будете Адриана Джун, а вы Адриана Марч. Июнь и Март, это кодовые имена ФБР, верно?

– Да.

– Джун в красном, Марч в синем, так мне будет легче вас запомнить… Надеюсь, вы не против, а то продюсеры вложили кучу бабла в ваши свитера и перышки.

– Мы не против.

Обе девушки откликаются одновременно, публика в восторге. Юная Адриана, или, скорее, юные Адрианы всех покорили.

– Адриана Джун, вы ведь не играли Джульетту?

– Нет.

– Нет, не играли, потому что “Ромео и Джульетту” давали в мае. Когда пять дней назад вы приземлились на военной базе Макгуайр, где вас держали вместе с другими двумястами сорока двумя пассажирами, вы были уверены, что на дворе март месяц, верно?

– Да, Стивен. Я не могу назвать вам точную дату, ФБР нам запретило. Для всеобщей безопасности.

– Я понимаю. Мне интересно, и я думаю, нашим зрителям тоже, как вы узнали… что вас “двое”?

Он смотрит на девушек с предельным вниманием.

– Адриана Марч, в прошлое воскресенье ранним утром агенты ФБР пришли за вами в дом ваших родителей, не так ли, в… – Кольбер не торопясь просматривает записи, – в Эдисоне, Нью-Джерси. Ваши родители, должно быть, ужасно испугались… И вы тоже…

– Да, агенты ФБР сказали, что это вопрос национальной безопасности. Однако они попытались нас успокоить.

– Ну конечно, когда агенты ФБР врываются в дом на рассвете, это сразу всех успокаивает (смех в зале). И что потом?

– Потом меня на вертолете доставили на базу. И мы…

– Первый раз летели на вертолете?

– Да.

– Он ужасно шумит. Как стиральная машина на отжиме. Лопасти, ветер, все такое. Ненавижу вертолеты.

Стивен Кольбер специально держит публику в напряжении. Но он знает, где и когда остановиться:

– Итак, когда вы приземлились на военной базе…

– Меня отвели в большое административное здание под охраной солдат и посадили в обычной комнате со столом и несколькими стульями, рядом с психологом и женщиной из ФБР.

– Что они вам сказали?

– Что мне нечего бояться и что меня ждет нечто невероятное.

– И тут… – говорит Стивен Кольбер.

– …вошла я, – подхватывает Адриана Джун. – Со мной тоже был психолог.

– Наверное, вы были в шоке. Да и психологи тоже… (смех в зале).

– Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что я стою перед… самой собой, – продолжает девушка в синем свитере. – У меня закружилась голова, кто же я такая, подумала я, существую ли я на самом деле?

– Адриана Джун, теперь расскажите вы, как все прошло.

– Наш рейс приземлился за три дня до того…

– В марте, как вы считаете…

– Да. Нас ужасно трясло, у самолета были повреждения. Меня держали без контакта с внешним миром, забрав мобильник и…

– Вы даже не смогли сыграть в Candy Crush? (смех в зале). И вот на третий день утром, в этот понедельник…

– За мной пришли и сказали то же самое, нечто невероятное, и так далее, и что я увижу кое-кого, с кем я по идее никогда не смогла бы встретиться…

– И про кого вы подумали?

– Я знаю, это прозвучит глупо, но я подумала, что увижу бабушку. Она умерла в январе этого года… (охи, ахи, волнение в публике).

– Простите, Адриана. Мои соболезнования.

– И вот я вошла…

Адриана Джун смотрит на Адриану Марч, та улыбается. Зрители снова аплодируют. Кольбер старается не терять ритм.

– Боже мой… На вашем месте меня бы сразил сердечный приступ. Даже два сердечных приступа (смех в зале). Вы пришли в ужас? Адриана Марч?

– Да, конечно. Сначала мы не осмеливались даже разговаривать, только отвечали на вопросы психологов и женщины из ФБР. Они показали нам видео… чтобы все объяснить. Мы увидели пассажирский салон в тот момент… в то самое мгновение, когда произошло…

– Расхождение, аномалия, – заканчивает за нее Стивен Кольбер, заглядывая в свои шпаргалки.

– Да. А потом они предложили нам задавать друг другу вопросы, какие угодно. ФБР хотело доказать каждой из нас, что другая не… ну не знаю, не клон. Что у нас одинаковые воспоминания и та же самая жизнь.

– Та же самая жизнь до марта и полета Париж – Нью-Йорк, – уточняет Стивен Кольбер. – Ну вот, например, вы, Адриана Марч, спросили у Адрианы что-то, что знали только вы, верно?

– Да. О том, что случилось на Новый год. Это знала только я, – застенчиво говорит Адриана Марч.

– В смысле только мы вдвоем это знали, – добавляет Адриана Джун (смех в зале).

Вообще-то их было трое: они и их младший брат, в чью комнату Адриане не следовало бы входить без стука, чтобы он успел закрыть компьютер.

– Вам, кстати, страшно повезло, – улыбается Стивен Кольбер, – я так набрался в новогоднюю ночь, что мои воспоминания начинаются четвертого января часов с двенадцати дня (смех в зале). Итак, теперь вы уверены, что вы обе… Адрианы?

– Абсолютно уверены, – говорят обе разом, вызывая ликование восхищенной публики.

– Знаете, иногда я думаю, что мы чудом избежали катастрофы, ведь то же самое могло случиться с Air Force One[40]. Представляете? Два президента? (крики и аплодисменты) Они на пару немедленно обрушили бы твиттер. Я полагаю, вам представили какие-то научные гипотезы, с тех пор все газеты их опубликовали…

Девушки кивают, ведущий продолжает:

– Есть какое-то объяснение, которое вам кажется наиболее правдоподобным?

Они отрицательно качают головами.

– Так или иначе, для меня вы никакие не симуляции. Многие думают, что вы все – двести сорок три пришельца. Что вы собираетесь завоевать Землю (смех в зале). Ну и какие у вас планы? Адриана Джун, вы вернулись к родителям, понятное дело, вы с ними живете…

– Меня поселили в бывшую комнату моего младшего брата, он учится в Университете Дьюка. Я повидалась с ним вчера вечером, когда агенты ФБР привезли нас домой.

– Оскар, да? Как он отреагировал? Адриана Марч?

– Он повторил “охренеть” раз десять, не меньше. И посоветовал нам сделать разные прически.

Публика смеется, они тоже, Стивен Кольбер отводит от них взгляд и говорит на камеру:

– Оскар сейчас в зале. Мы предложили вашим родителям тоже присоединиться к нам, но они отказались. Как у вас складываются отношения?

Девушки смотрят друг на друга, Джун откликается первой:

– Мама напугана. Она не осмелилась поцеловать меня сегодня утром.

– Она боится нас обеих, – добавляет Адриана Марч. – И не различает нас. Ей кажется, что одна из дочерей…

– “Подделка”, – заканчивает Адриана Джун.

– А отец?

Девушки молчат. Продюсеры сожалеют, что не все рассказали Стивену: накануне, когда обе Адрианы вернулись в Эдисон, агент ФБР и психолог их опередили. Они подробно объяснили родителям, что происходит. Мать беспрестанно приговаривала: боже мой, как такое может быть? И когда наконец девушки вошли, отец, лежавший на диване, в ужасе встал, не произнося ни слова, поднялся по лестнице задом наперед и заперся у себя в комнате. С ним долго вели переговоры через дверь, пока он наконец не согласился выйти. Но его поведение так встревожило ФБР, что они потребовали, чтобы их агент все время оставался на месте.

Кольбер догадывается, что это скользкая тема. И поспешно, пока всем не стало неловко, поворачивается к Адриане в алом свитере.

– Кому угодно сложно было бы приспособиться к такой уникальной ситуации. Уникальной – не вполне точное слово (смех в зале). Ваши родители любят вас и будут счастливы, что у них теперь целых две чудных дочки.

Публика аплодирует этой сказке так долго, что Кольберу приходится прервать овацию:

– А вы-то ладите между собой?

– У нас все хорошо, – говорит Адриана Джун. Адриана Марч кивает.

И это не ложь во благо. Они не соперницы. У них вся жизнь впереди, за будущее надо бороться, и им пока нечего делить.

– У вас есть бойфренд, Адриана Джун? Я не из святой инквизиции, никто не упрекнет вас, если вы предпочтете обойти эту тему молчанием.

– Нет, я готова ответить. Я свободна.

– Ну, Адриана, признаваться в этом вот так, в прямом эфире, довольно рискованно с вашей стороны (смех).

Кольбер поворачивается к Адриане лазурной:

– Ну а вы что скажете, Адриана Марч? С марта у вас никто не появился?

– Появился, три месяца назад.

– Спасибо, что поделились с нами, Адриана, – подхватывает Кольбер. – И как его зовут?

– Нолан. – Публика радостно шумит. В аппаратной ликуют продюсеры: любовь – отличная приманка.

– Если я не ошибаюсь, – продолжает Стивен Кольбер, – Нолан был вашим партнером в “Ромео и Джульетте”. Но играл он все-таки не Ромео?

– Нет, Меркуцио.

– Ах, Меркуцио! Лучший друг Ромео. Может ли так случиться, что Нолан-Меркуцио здесь с нами, в этом зале?

Луч прожектора медленно скользит по лицам зрителей и, спустившись в первый ряд, замирает на высоком и стройном чернокожем юноше, который широко улыбается и встает под гром аплодисментов.

– Дамы и господа, поприветствуем Нолана Симмонса.

Кольбер протягивает ему руку и помогает подняться на сцену. Аплодисменты, само собой, не смолкают. Адрианы улыбаются, здороваются с ним, Адриана Марч немного жеманничает, Адриана Джун смотрит на Нолана с удивленной улыбкой, вызывающей смех в публике. Она пообщалась с Ноланом за кулисами, но прикидывается изумленной, пытаясь привлечь внимание к себе. Их обеих оказалось нетрудно убедить разыграть эту сцену, да и Нолана тоже. “Позднее шоу со Стивеном Кольбером” – крутая программа, а они не для того выбрали актерскую профессию, чтобы чураться света рампы и изображать святую невинность. Тут все играют по правилам, надо так надо.

– Можете поцеловать свою девушку, Нолан. Главное, не ошибитесь (смех в зале).

Юноша нежно целует в щеку Адриану Марч, потом обменивается рукопожатием с Адрианой Джун. Стивен Кольбер качает головой:

– Не волнуйтесь, мой мальчик, никто никогда не готовился к подобной встрече. Скажите честно, Нолан, если бы вы увидели их в гримерке, вы бы угадали, кто есть кто? А что, если я сознаюсь, что мы попросили их поменяться ролями? Что, если бы мы попытались вас обмануть?

В зале нарастает гул изумления. Нолан, вдруг действительно усомнившись, теряет самообладание, инстинктивно отступает на шаг от Адрианы Марч. Это уже не игра. Публика внезапно начинает волноваться, наступает смущенная тишина. Кольбер тут же пожалел о своей выходке.

– Не волнуйтесь, Нолан. Это ваша Адриана (крики облегчения в зале). Это была дурная шутка, я не удержался. Извините меня…

Нолан снова берет Адриану за руку. Стивен Кольбер морщится. Он упрекает себя в излишней жестокости, а все потому, что увлекся импровизацией. Он просматривает записи, возвращается к размеченной партитуре:

– Ну… и как вы теперь распределите роли?

На “Позднем шоу со Стивеном Кольбером” воцаряется прежняя добродушная атмосфера, но в аппаратной растет беспокойство. На мониторах возникает улица возле Театра Эда Салливана. Стоило в социальных сетях появиться первым постам, как десятки христиан-фанатиков сбежались к театру и вот уже минут десять пробуют в него прорваться.

– Я понятия не имела, что у нас в Нью-Йорке столько одержимых, – говорит продюсерша, через силу улыбаясь.

Притом что охрану шоу удвоили, хилый кордон полицейских тщетно пытается удержать демонстрантов на расстоянии, те орут прямо на камеры наблюдения, изрыгая страх и ненависть, и размахивают плакатами: Vade retro[41], “Дочери ада”, “Сатанинское отродье”, “Богохульство”…

– Богохульство? Какое еще богохульство? – спрашивает продюсерша.

– Я читала, что, по их мнению, на двойниках лежит проклятье, – осмеливается встрять ассистентка. – В том числе из-за десятой заповеди.

– Она про что?

– Ну как же… Не желай дома ближнего твоего, не желай жены ближнего твоего и т. д. Разумеется, они не могут ее соблюдать, поскольку у них все общее. С другой стороны, можно возразить, что они не являются ближними своими…

– М-да. Сомневаюсь, что эти психи сильны в толковании библейских текстов.

Внезапно, несмотря на то что прибыло полицейское подкрепление, бутылка с горючей смесью, описав в воздухе дугу, разбивается о входную дверь. Театральные охранники быстро тушат пожар, полиция оттесняет бунтовщиков, вынимает дубинки, производит задержания, но все зря, перевозбужденная толпа постепенно растет, сшибает заграждения, пытается пробиться внутрь.

Шоу подходит к концу, и Кольбер, предупрежденный об инцидентах, обращается к аудитории:

– Дорогие друзья, нам придется посидеть еще немного в театре. Снаружи собрались агрессивно настроенные граждане, там происходят столкновения с полицией, и выпускать вас сейчас было бы рискованно. Кстати, и это мой последний вопрос вам обеим: ФБР предупреждало вас об опасности религиозного фанатизма. Лидеры некоторых религиозных общин выступили с декларацией, объявив вас, вас обеих, дьявольским отродьем, гнусными тварями. Вы ведь и сами получали угрозы убийства?

– Да, штук сто на моей страничке в фейсбуке, ну, на нашей…

– Очень вам сочувствую. Что вы могли бы сказать людям, которым иногда просто страшно оттого, что они не понимают, в чем дело?

Стивен Кольбер ждет, пока наступит тишина. Это кульминация его передачи, именно о ней все и будут вспоминать. Стивен и девушки долго репетировали ее со специалистами из кризисного центра. Это тщательно заученная речь, но она должна выглядеть импровизацией, и отвечает за нее Адриана Джун – так решили психологи, – потому что большинство считают самозванкой именно ее.

– Конечно, я не знаю, каким образом этот самолет мог приземлиться дважды, – мягко говорит Адриана Джун. – И никто не знает. Вот, главное, постараться, чтобы голос звучал спокойно, сделать вид, что с трудом подбираешь слова, подпустить эмоций. Мне хочется сказать людям, которым страшно, что мне тоже страшно. Попытайтесь представить себе, через какие испытания мы проходим. Меня никто не выбирал, я никакая не “избранная”. Ни я, ни остальные двести сорок два человека на борту. То, что происходит со мной, с нами, могло случиться с любым из вас в этом зале. Я такая же, как все… Если можно, надо эти слова повторить, нет, это уже слишком. Во мне нет ничего особенного, выдержать паузу, я обычная девятнадцатилетняя девушка, я живу в Эдисоне и мечтаю стать учительницей, не говорить “преподавательницей французского”, многие не любят французов, даже преподавательницей не надо, лучше учительницей, так проще, и все любят учительниц, я играю в любительском театре, подчеркнуть “любительском”, я вернулась из Европы в начале марта, опять же, лучше Европа, чем Франция, и вдруг оказалась в июне, я вообще не понимаю, что творится, но придется как-то с этим жить. Снова сделать паузу, запнуться, не сразу найдя нужные слова. Эта девушка… сидящая напротив меня, – такая же я, как я… и ей тоже придется смириться. Эта Адриана прожила на три месяца дольше меня, но у нас одинаковые воспоминания, мы одинаково верим в Бога, чуть не забыла Бога, черт, это же самое главное, они сказали обязательно упомянуть, что мы верующие, я чуть не забыла, обалдеть, у нас общие друзья, общие родители, мы обе их одинаково сильно любим, и теперь мне придется поделиться с ней одеждой, потому что это и ее одежда тоже.

– А кроме того, – перебивает ее Адриана Марч, – мы всегда хотим надеть одно и то же одновременно. Это идея Кольбера, совсем неплохая, кстати, дождаться смеха в зале, вот, пожалуйста, и продолжать.

– Все так, – говорит Адриана Джун. – Но с этого момента наши жизни, конечно, разойдутся. Они уже начали расходиться. Повернуться к Нолану, прислушаться к настроениям в зале. Например, я не знаю, как бы мы поступили, если бы я познакомилась с Ноланом и влюбилась в него до того, как уехала в Европу. Не давить, просто дать публике время ощутить свою сопричастность, понять, какая возникла путаница. Вот такие вопросы беспрестанно вертятся у меня в голове.

– Я думаю, – продолжает Адриана Марч, – слегка изменить голос, подчеркнув возможную разницу между нами, я думаю, что единственное, чего мне хочется, это чтобы люди не боялись ни меня, ни вторую Адриану, ни нас обеих, вместе взятых. Чтобы они были к нам доброжелательны. Вот тут выдержать очень долгую паузу. И переходить к заключению. Мы совсем растерялись, мы так нуждаемся в любви всех, кто с нами. Опустить глаза, взять Адриану Джун за руку, дождаться аплодисментов. И хорошо бы заплакать, если получится.

Слеза скатывается по щеке Адрианы Джун, ей даже не пришлось себя заставлять, ее буквально захлестывают чувства, она вот-вот разрыдается. Адриана Марч обнимает ее за плечи, Стивен Кольбер улыбается:

– Большое спасибо вам обеим. Я уверен, что многие отнесутся к вам с пониманием. И еще одна просьба напоследок: ваш брат сказал, что в рождественский вечер вы всей семьей пели “Девушку из Ипанемы”, знаменитую песню в жанре босановы.

– Да, в версии Эми Уайнхаус, – говорит Адриана Джун.

– Тогда… может, вы вместе, прежде чем мы расстанемся… а?

Публика кричит, девушки улыбаются.

– Добавлю только, что вы не репетировали, – беззастенчиво врет Кольбер, притом что они целых полчаса на нее потратили.

Ударник Stay Human плавно начинает на хай-хэте и малом барабане босанову Жобима и Морайса, свет на сцене приглушают, их мягко берут водящие – одну красным лучом, другую синим, стирая таким образом все различия. Игра цветов – это идея продюсеров. Винисиус де Морайс сказал однажды, что в его песне поется всего лишь о быстротекущем времени, о печальной красоте, которая принадлежит всем и никому лично, о меланхолическом шуме прибоя. Первая Адриана запевает, вторая подхватывает, и на сцене “Позднего шоу со Стивеном Кольбером” возникает пляж Ипанемы. Tall and tan and young and lovely…

Адрианы поют идеальным дуэтом о грациозной русалке из Ипанемы, идущей к морю по мелкому песку. Одна начинает фразу, вторая заканчивает ее, они подчеркивают схожесть и несхожесть, гармония граничит с магией и вызывает головокружение. Но в каждом мгновении этого пьянящего вихря таится легкая доза ужаса.

– Это офигенно круто, – говорит продюсерша в аппаратной. – Офигенно круто.

Голоса Джейкоба Эванса

Вторник, 29 июня, 23.00.

Нью-Йорк, Театр Эда Салливана

Рука Господа никогда не дрогнет. Он указует путь Джейкобу Эвансу. Джейкоб родился христианином в Скоттсвилле, Виргиния, и знает от своего отца Джона, что тот, кто не рожден в муках, не является созданием божьим, ибо нет иного творения, кроме божьего, и голос, без умолку звучащий у него в голове, твердит слова, слышанные им в детстве, когда он работал на ферме.

Когда о Мерзости заговорили в СМИ и в социальных сетях, Господь направил его шаги. В первый день Джейкоб Эванс и его братья из Армии седьмого дня собрались в баптистской церкви и слушали преподобного Робертса, рассуждавшего о тварях и о Сатане, о легионе неверующих, о всех тех, кто оскорбил Бога, ибо в Откровении Иоанна Богослова сказано, что произошли молнии, громы, и сделалось великое землетрясение, и град, величиною в талант, пал с неба на людей, и слава Богу, который знает и направляет, и преподобный Робертс, а вместе с ним Джейкоб, и все верующие узнали грозу и самолет, попавший в священную бурю, воздвигнутую Господом у него на пути. В этом самолете были те, кто богохульствовал из-за наказания градом, ибо это был град весьма сильный.

И Джейкоб Эванс всем существом своим ощутил восторг о Господе, и Его гнев наполнил его руки, и Он пожелал, чтобы Джейкоб свершил славу Его в мире людей.

Да, в прессе бесконечно повторяют одни и те же объяснения, и да, спорят эксперты и ученые, но ведь написано “мудрость мудрецов его погибнет, и разума у разумных его не станет”[42], Джейкоб хорошо помнит Исаию, а искать спасение в себе самом – это гордыня и непочитание Всевышнего. О том же говорится и в послании Павла к Коринфянам, которые отвергают слово Божье и ищут мудрость в суете людской, тогда как должны царить лишь смирение, страх перед Богом и вера в Господа нашего Иисуса Христа. Он воскрес, он воистину воскрес. В откровении, посланном Богом через эту Мерзость, нет спасения, кроме как во славе Господней и в разрушении Зла.

Глаза Джейкоба были закрыты, о да, но Всевышний отверз их во мраке.

И посреди всепожирающего огня, который исстари поглотил Америку, в этой войне тьмы против интеллекта, когда разум шаг за шагом пасует перед невежеством и иррациональностью, Джейкоб Эванс облачился в теневую броню своей примитивной и абсолютной веры. Религия как плотоядная глубоководная рыба излучает ничтожное свечение, и чтобы завлечь жертву, ей необходим густой мрак.

Эванс и другие бойцы Армии седьмого дня ехали семь часов в колонне машин с крестом Христа Спасителя, чтобы возгласить Гнев Божий перед военной базой, но солдаты их оттеснили. Короче, спасибо Господу, инстаграму и фейсбуку, Джейкоб выяснил, что одна из этих гнусных тварей выставит себя на всеобщее обозрение сегодня вечером, и вот теперь он смотрит, преисполненный отвращения и ярости, на юную брюнетку. Джейкоб знает, что она олицетворяет собой Великую Ложь и коварство Падшего.

Джейкоб и многие другие вместе с ним устремились к театру канала CBS, вышли из метро на станции “50-я улица”, окунувшись в море разноцветных неоновых огней Бродвея. Они двинулись по Вавилону, городу великому, матери блудницам и мерзостям земным, но полицейские заблокировали выход на улицу с юга и выставили металлические барьеры, преграждающие доступ в зал. Взвинченная толпа все прибывала, раззадоренная поминутными призывами в соцсетях.

В полночь полетела первая бутылка с горючей смесью и разбилась о светящийся навес, огонь немедленно вызвал короткое замыкание, и погасли тысячи лампочек и сверкающие буквы “Позднего шоу со Стивеном Кольбером”, но Джейкоб шел сквозь пламя, не убойся ада, и Иисус возрадуется в сердце своем. Полиция атакует, задерживает нескольких демонстрантов. Джейкоб умоляет Господа позволить ему приблизиться к Нечестивым, позволить ему исполнить Его волю, в пылу огня он молится Господу и верует, что будет скоро среди избранных вкушать райский мед.

С вершины святой горы Господь смотрит вниз на агнца своего Джейкоба Эванса, и Он ведет его на 53-ю улицу. Джейкоб шагает в Его свете, ибо лишь Бог знает путь. И там, пока его братья по вере кричат на Бродвее, Джейкоб видит, как из подземного гаража, всего в нескольких метрах от него, выезжает черный лимузин. Сейчас он повернет налево и скроется от армии верующих, но на улице пробка, и лимузин застревает прямо напротив “Дели Спешл Бродвей”. Стекла быстро поднимаются, но в резком ночном освещении Нью-Йорка Джейкоб успевает заметить на заднем сиденье двух девушек с очень похожими лицами. Неисповедима премудрость Господня. Кощунницы хохочут и скалят зубы, ровненькие зубки в поганых ртах, на их серафических личиках застыла вероломная маска Темного Ангела. И Господь даст мне в руку меч на отмщение.

Пусть погибнут Твари, и небеса тогда поглотят род людской, и Джейкоб вытаскивает из кармана “Грендель P30”, да воссияет свет легкий и теплый, упрочь мою руку, Господи, он стреляет сквозь стекло, оно разлетается вдребезги, именем Господа нашего Иисуса Христа я изгоняю вас, вокруг него раздаются возгласы ужаса, он стреляет снова и выстрелом сносит лицо одной из них, Архангел Гавриил сойдет на меня, Джейкоб продолжает стрелять и разряжает обойму во вторую окровавленную Адриану и падает на колени, Иисус Христос родился, валится на грязный асфальт, лежит на земле, Спаситель с распростертыми руками, Господи, но скажи только слово, и исцелится душа моя, тут на него набрасываются, заламывают руки за спину, надевают наручники, вокруг завывают сирены, вспыхивают яркими огоньками мигалки и камеры, Господь – Пастырь мой, Господь дал, Господь и взял, и улыбающийся Джейкоб Эванс видит с закрытыми глазами, как из уст дракона, и из уст зверя, и из уст лжепророка выходят три нечистых духа, подобных жабам…

Пора исчезнуть

Среда, 30 июня 2021 года.

Нью-Йорк, Клайд Толсон Резорт

00.43. В здании ФБР на все экраны выведены информационные телеканалы, и команда протокола 42 смотрит, как крутят закольцованный сюжет о двойном убийстве. В 01.0 °CBS начинает специальный эфир – ужасно подавленный Стивен Кольбер беседует с журналистами, специализирующимися на религиозных практиках. Призыв к примирению, написанный Пудловски и ее экспертами, не помог: на Hope Channel звучат проповеди, выступающие клеймят поклонение лжепророкам, на Fox телеевангелисты, как им и приличествует, осуждают преступление, но, откашлявшись, заговаривают о конце света. Утром уличные опросники Института Гэллапа и прочие дадут следующие результаты: 44 % американцев считают, что происходящее “возвещает конец времен”, 34 % из них думают, что этот конец “близок”, и 25 % – что даже “очень близок”. Еще 1 % полагает, что он уже наступил. В течение дня посещаемость мест отправления культа на порядок возрастает. Семи миллиардам человеческих существ, неожиданно выяснивших, что они, возможно, и вовсе не существуют на самом деле, трудно проглотить эту пилюлю.

Джейми в ярости носится по конференц-залу в Клайд Толсон Резорт, куда перевезли всех участников протокола 42.

– Пассажирам должна быть гарантирована анонимность, – твердит она. – Как свидетелям на процессах против мафии. Надо помочь этим людям исчезнуть, изменить личность.

Она же предупреждала, что Бог станет проблемой… Поскольку ничто не должно опровергать Его всемогущество, появление из ниоткуда этого “боинга” вписывается в Его замысел. Ирония заключается в том, что в гипотезе симуляции один постулат уже точно не подлежит сомнению: человек и вправду является творением высшего интеллекта. Но кто готов поклоняться разработчику грандиозной ролевой игры?

– После объявления президента, – говорит Митник, – больницы сообщают о волне самоубийств. Многие и без того психически неустойчивые граждане решились на этот крайний шаг. Набирают обороты и теории заговора: все это подстава, история с симуляцией придумана с целью обесценить всякую борьбу против чего угодно – от капитализма до глобального потепления. Сторонники концепции Плоской Земли усматривают в этом подтверждение своей правоты. Ну и так далее.

– Бойся тех, кто призывает бояться, – заключает Пудловски.

– Инопланетяне тоже тут как тут, – продолжает Митник, – но против них мы бессильны… И еще это девица. Томи Чжин, инфлюенсер… вот что она сейчас запостила.

Митник выводит на монитор селфи худенькой темноволосой девушки, американки азиатского происхождения. Под ним уже стоит 1512 лайков. На ее лоб ниспадает алая прядь волос, сверху красуется слоган “1, 2, 1000 Адриан”. К двум часам ночи ее пост расшерили 12 816 раз. К восьми эта цифра возросла до семи миллионов. Утром везде, от Парижа до Рио, от Гонконга до Нью-Йорка, на улицы выходят тысячи людей с красной прядкой Адрианы Джун. Их месседж невнятен, но размах свободы мысли в интернете обязан как раз всеобщему убеждению, что люди мыслить перестали.

Проходит еще несколько часов, и поскольку эмпатия, переживания и комичность – ходовой товар, торговцы футболками за словом в карман не лезут: Stimulate me, don't simulate me, I'm a program, reset me, I am 1, U are 2, we are free[43]. Юмористы на утренних шоу изощряются в скетчах о дупликации.

– Вы знаете, что такое симуляция, Хиллари? – спрашивает репортер пародистку.

– Питер, – отвечает она голосом Хиллари Клинтон, – все женщины Америки знают, что такое симуляция.

* * *

До сих пор около сотни ученых предавались в ангаре высоконаучным размышлениям. Теперь вдруг десять миллионов исследователей на планете оказались перед необходимостью обсуждать их теории и предлагать альтернативу. У “ксерокса” и “кротовой норы” адептов немного. Что поделаешь, если самая простая теория выглядит самой безумной.

А вот астрофизикам очень не нравится симуляция. Космическим агентствам тем более. Исследовать космическое пространство и так дорогое удовольствие, но если космоса нет, то цены подскочат еще выше. Специалисты в области теории элементарных частиц тоже негодуют. А как же все их расчудесные частицы, кварки, глюоны, темная материя? Все виртуальные? А их гордость, крупнейшие ускорители – просто чудовищный обман в 3D? А как же время? Если само время – это артефакт, как в видеоигре, где все выверено и замедлено, чтобы у человека была возможность сыграть партию, то как измерить реальное время, исходя из нашего времени виртуального? И наконец, возмущаются биологи. А эволюция, исчезновение видов, утрата биоразнообразия? Всем известно, что вселенная, виртуальная или нет, полностью регулируется законами, о которых становится известно с каждым днем все больше. Все эти ученые уже долгие годы занимаются какой-никакой симуляцией при помощи сверхвычислителя, чья мощность возросла в сто раз за последние десять лет. Они могут легко представить себе власть машин в миллиарды миллиардов раз мощнее.

В среду утром оценивать производительность труда не имеет смысла. Фактически работает только команда протокола 42.

Потому что в среду утром начинается операция “Гермес”. Мередит придумала это кодовое имя, подразумевающее путешествие и секретность, – пассажирам рейса 006 пришла пора исчезнуть. Преступление Джейкоба Эванса убедило пассажиров в том, что все они – мишени, и по крайней мере в Соединенных Штатах все готовы сотрудничать. АНБ удалило все упоминания о рейсе 006, французские и американские агенты забрали всю документацию по нему. Общественность знает, что речь идет о каком-то мартовском рейсе “Эр Франс” Париж – Нью-Йорк, но таких насчитывается более двухсот.

* * *

Среда, 30 июня 2021 года.

Париж, эспланада Анри-де-Франс,

телеканал Франс-2, студия 4

Сказать по правде, за несколько часов мир вступил в смысловой вакуум. Если религия дает лишь теоретический и ложный ответ, то философия предлагает абстрактный и произвольный. По всему миру множатся ток-шоу. И особенно во Франции, стране с легендарной концентрацией медийных философов на квадратный метр. Одного из них зовут Филомед. Ну, допустим. Вот он в эфире госканала вместе со вторым гостем, Виктором Меселем.

– Я не хотел бы обсуждать, – говорит Филомед, – идею симуляции. Но я считаю, что это ни на что не влияет. Я материалист: разницы между мыслить и считать, что мыслишь, в принципе нет, и, следовательно, между существовать и считать, что существуешь, тоже.

– И все-таки, Филомед, – говорит ведущая, – это не совсем одно и то же, существуем мы на самом деле или виртуально.

– Простите, но именно что одно и то же: я мыслю, и следовательно, будь я хоть мыслящая программа, я существую. Я точно так же испытываю любовь и боль, и я тоже умру, дико извиняюсь. Мои действия имеют равные последствия, виртуальный мой мир или реальный.

– Филомед, рядом с вами сидит писатель Виктор Месель, его “Аномалия” и так стала культовым романом, а уж теперь и подавно. Виктор, вы находились на борту того самолета, мы знаем, что ваш “двойник” покончил с собой, вы только что дали пресс-конференцию, и мы благодарим вас за то, что сейчас вы здесь, с нами. Какой вам представляется судьба продублированных пассажиров?

– Нас более двухсот человек, и все мы знаем, какой путь выбрали наши “двойники” в период с марта по июнь, и, возможно, сожалеем о таком выборе. Кто-то предпочел бы поступить иначе или лучше, чем они, или вообще сделать нечто совсем другое. Но лично мне не пришлось оказаться лицом к лицу с самим собой. Хотя…

Писатель вытаскивает из кармана два красных кирпичика.

– Отец умер более тридцати лет назад, и с тех пор я ношу в кармане вот такой кирпичик. Это ни фетиш, ни талисман. Просто несколько граммов воспоминаний, почти привычка. Мне вернули кирпичик, который держал при себе Виктор, совершивший самоубийство, и теперь у меня их два. Я забыл, какой из них чей, и соединил их. Затрудняюсь сказать, что они символизируют, но мне кажется, что у меня стал богаче выбор, что я свободнее, чем когда-либо. Несмотря ни на что, мне не очень нравится слово “судьба”. Это всего-навсего мишень, нарисованная постфактум в том месте, куда вонзилась стрела.

Анн Вассер, журналистка из “Таймс литерари сапплемент”, сидящая в зале, смеется. Ей больше нравится другая шутка – для того, чтобы стрела попала в цель, она должна сначала промазать по всем остальным точкам. В апреле, узнав о смерти Виктора, она была ошеломлена и опечалена, и неожиданная сила этого чувства удивила ее. Конечно, она обратила на него внимание в Арле, его выступление показалось ей умным и острым; за ужином он то и дело подкатывал к ней, и ее тронули его мальчишеские приемчики. Тогда она была вся в романе, и ей не хотелось на него отвлекаться. Потом она с досадой вспоминала об этой минуте слабости, легкомыслия, самодовольства, злилась, что понравилась ему, злилась именно потому, что он ей понравился. Она даже уехала из Арля раньше, чем планировала, стыдясь своего эгоистичного и вздорного желания, ей претило изменять, наслаждаться, причинять боль и в итоге не знать, где она ночует. Она просто сбежала. На какое-то мгновение она подумала, что муки совести предпочтительнее сожалений, но так и не попыталась найти предлог, чтобы отыскать этого переводчика Гончарова. Она истолковала его чудесное “воскрешение” как знак, непонятный, но все же знак. Будучи литературным обозревателем, она добилась от главного редактора “Таймс” разрешения заменить на пресс-конференции специального корреспондента. И вот теперь она смотрела на мужчину, который мог стать на долгое время именно что ее судьбой.

– А скажите мне, Филомед, – продолжает ведущая, – как бы вы себя повели в этой ситуации?

– Во-первых, вряд ли я бы долго испытывал ощущение нереальности. Усомнись я в своем существовании, я просто ущипнул бы себя. Во-вторых, пусть даже мой двойник – нелицеприятное зеркало, прежде всего это единственное существо, которое знает обо мне все, знает все мои секреты. Такая незащищенность, вероятно, побудила бы меня измениться или удрать. Наконец, нельзя жить вдвоем одной жизнью, кто-то неминуемо окажется лишним. Я бы, наверное, подумал: как это все суетно – квартира, работа, вообще предметный мир… Я сосредоточился бы на своей сокровенной сущности, на том, что мне следует сохранить любой ценой. У меня есть дочь, я люблю одну женщину, и, говоря “моя жена”, “моя дочь”, я знаю, что именно вкладываю в местоимение “моя”… Если бы мне пришлось поделиться ими, я, видимо, научился бы воспринимать эту жажду обладания как нечто относительное. То есть на самом деле я не знаю, как бы себя повел.

– Как вы объясните заявление Папы Франциска?

– Извините, но я понятия не имею, что сказал Папа.

– Цитирую: “Бог посылает человечеству знак Своего божественного всемогущества, дает возможность склонить пред ним голову, подчиниться Его законам”.

– Прямо так и сказал?

– Сегодня утром.

– Ну, типа покайтесь, бедные грешники. Да простит меня Папа, но я ожидал от него чего-нибудь покруче. Впрочем, все религиозные деятели на это заточены: “Вот наши убеждения, давайте подверстаем под них факты”. Они, как вольтеровский Панглосс, верят, что носы созданы, чтобы носить очки, и поэтому у нас есть очки. В этом деле я не услышал глас Божий и не видел, чтобы Он появился на небесах. Если Он имел что нам сказать, надо было ловить момент. Раз уж на то пошло. Нет, единственный истинно философский и научный подход состоит в следующем: “Вот факты, давайте посмотрим, какие допустимы выводы”.

– Виктор Месель, вы можете предсказать, что теперь будет с остальными пассажирами?

– Ничего.

– Что, простите?

– Ничего. Ничего не изменится. Мы проснемся утром, пойдем на работу, потому что квартплату никто не отменял, будем есть, пить, заниматься любовью, как раньше. И вести себя так, как будто мы настоящие. Мы не желаем видеть ничего, что могло бы доказать, что мы заблуждаемся. Это так по-человечески. Мы чужды рациональности.

– Слова Виктора Меселя в каком-то смысле перекликаются с тем, что вы, Филомед, в своей утренней колонке в “Фигаро” называете нашим стремлением уменьшить “когнитивный диссонанс”?

– Да. Мы готовы исказить реальность, если альтернатива – проиграть совсем. Мы хотим получить ответ на всё, даже на самые мелкие наши тревоги, и возможность мыслить мир, не ставя под сомнение наши ценности, эмоции, поступки. Возьмем изменение климата. Мы никогда не прислушиваемся к ученым. Мы без конца выбрасываем виртуальный углерод из ископаемого топлива, виртуального или нет, разогреваем атмосферу, виртуальную или иную, и наш вид, опять же виртуальный или нет, скоро вымрет. Все застыло. Богатые очень рассчитывают спастись одни вопреки здравому смыслу, а остальным придется жить надеждой.

– Виктор Месель, вы согласны с Филомедом?

– Конечно. Помните Пандору и ее ящик?

– Да, – удивляется модератор. – Но при чем тут она?

– А вот при чем: как вы знаете, Прометей похитил огонь с Олимпа, и Зевс, чтобы отомстить ему и всем нечестивцам, предложил его брату Эпиметею руку Пандоры. В ее приданое Зевс подсунул подарок, загадочный ящик, а на самом деле сосуд, запретив ей открывать его. Но она, сгорая от любопытства, решила ослушаться. И тогда из сосуда вылетели запертые там несчастья человеческие: старость, болезни, война, голод, безумие, нищета… Только одна напасть не торопилась, хотя, возможно, такова и была воля Зевса. Помните, как она называется?

– Нет. Просветите нас, Виктор Месель.

– Elpis, надежда. Худшее из зол. Надежда связывает нам руки, надежда продлевает людские беды, ведь вопреки очевидности “все будет хорошо”, ну да, а что? Чему не быть, того не будет… Правильный вопрос, который мы должны неизменно задавать себе, звучит так: “Почему эта точка зрения меня устраивает?”

– Понятно, – говорит ведущая. – А вы, Филомед, считаете, что сегодня именно это и происходит, что каждый из нас находит способ поладить с предлагаемой реальностью, не так ли?

– Да. Именно так. С вашего позволения, процитирую Ницше: “Истины – это иллюзии, об иллюзорности которых все позабыли”. В данном случае наша планета столкнулась с новой истиной, ставящей под сомнение все наши иллюзии. Нам, несомненно, послан знак. Увы, мыслительный процесс требует времени. Ирония заключается в том, что наша виртуальная сущность накладывает на нас, возможно, еще больше обязательств по отношению к ближнему, к нашей планете. Коллективных обязательств, прежде всего.

– Почему это?

– Потому что, – как сказал один математик, – данный тест не предназначен для нас как индивидуумов. Симуляции важен океан, ей плевать на движение каждой отдельно взятой молекулы воды. Симуляция ждет реакции всего рода человеческого. Верховного спасителя не будет. Мы должны спасти себя сами.

Три письма, два мейла, одна песня, абсолютный ноль

Суббота, 10 июля 2021 года.

Бруклин, Кэрролл-стрит

На конверте значится: “Эби и Джоанне Вассерманам”, и Джоанна узнает свой собственный почерк, мелкий, убористый. Эби вскрывает его, в нем лежит вчетверо сложенный лист бумаги и еще два запечатанных письма.

Эби, Джоанна,

в этом конверте лежат письма – одно тебе, Джоанна, и я знаю, что ты все равно прочтешь его Эби, потому что так бы поступила я. Второе письмо, Эби, тебе и только тебе.

Как и ты, Эби, как и ты, Джоанна, как и многие другие пассажиры того самолета, я искала ответов или хотя бы подсказки в “Аномалии”, очень странной книге, написанной французским писателем, который был с нами на борту. Я ничего там не нашла, кроме разве что этой фразы: “Надо убить прошлое, чтобы можно было снова прожить его”.

Вот и мы тоже захотели обрести прошлое и поехали в шале в Вермонт в поисках доброжелательной природы. Эби зимой привез меня туда, привез тебя, Джоанна, и там, в те долгие снежные морозные дни мы решили завести ребенка. То, что мы с тобой тогда испытали, Эби, потрясло нас, и вот теперь мы понадеялись, что наши воспоминания нас поддержат и продиктуют всем троим, какой избрать путь.

Но на узкой каменистой дорожке между елями и пихтами, на символичной тропе, по которой можно было пройти только гуськом, мой бедный Эби, ты метался туда-сюда, без всякой радости, как спаниель между двумя хозяевами, и печально улыбался, словно извиняясь за то, что был рядом с другой, а потом за то, что приходилось так быстро к ней возвращаться. Тебя, собственно, и не было с нами в полном смысле слова, просто не было, ни со мной, ни с ней, ты разрывался между нами. Ты постоянно рисовал, пытаясь таким образом уклониться от вопросов без ответа, и я забрала с собой твои акварели, на память.

Дело в том, что я уехала, да, оставила вас одних в том скорбном шале, а то бы мы друг друга совсем измучили. Джоанна, ты носишь ребенка Эби, ты понимала, что я сдамся, сломаюсь первой. И первая сбегу. Я знала, что ты это знаешь, само собой.

И я сбежала.

Я вернулась в Нью-Йорк, позвонила Джейми Пудловски в штаб-квартиру на Манхэттене. За один день мне создали в ФБР новую личность и шесть лет цифровой жизни под именем Джоанны Эшбери, на всякий случай. Эшбери – это маленький городок в Англии, к северу от Лондона, в котором только и есть, что романская церковь. А потом, Вудс – это дерево, а Эшбери – погребенный пепел, прах: если это нарочно, то им нельзя отказать в чувстве юмора.

Новоявленная Джоанна Эшбери будет работать в дирекции юридического отдела ФБР, и, спасибо АНБ, диплом Стэнфорда переписали на ее имя. Бюро также предложило взять на себя лечение Эллен. Щедрое предложение, и я от него не отказалась. Но все же не уходи пока из “Дентон & Ловелл”, впрочем, ты не нуждаешься в моих советах, Джоанна, я уже знаю твое решение.

Конечно, мы еще увидимся. Пересечемся как-нибудь в палате у Эллен.

Желаю тебе всего наилучшего.

Джоанна Эшбери

Джоанна,

как странно к тебе так обращаться.

Теперь ты носишь фамилию Вассерман, а я – Эшбери. Wasser это вода, Ash – прах, какая ирония, не правда ли. Джоанна Эшбери почти Джон Эшбери, помнишь, я поклялась себе прочесть его “Автопортрет в выпуклом зеркале”. Эшбери пишет о картине Чинквеченто кисти Пармиджанино, и его поэма мне так понравилось, что захотелось узнать историю картины.

Однажды художник – тогда совсем еще молодой человек, двадцати одного года, – будучи у цирюльника, увидел себя в выпуклом зеркале и решил написать автопортрет. Он заказал точеную деревянную полусферу по размеру зеркала, чтобы в точности его воспроизвести. Внизу, на переднем плане, он изобразил свою руку, очень крупно и настолько хорошо, что она казалась настоящей, а в центре, слегка деформировав его, – свое изящное ангельское лицо, почти детское. Мир вращается вокруг этого лица, все искажается, потолок, свет, перспектива. Настоящий хаос округлых линий.

Эта картина не олицетворяет ни нас обеих, ни тебя, ни зеркало моего зеркала, и все же это некая аллегория, потому что я стояла, смотрела на нее и вдруг заплакала – у меня вообще в последнее время глаза на мокром месте. И тогда я поняла, что вот такая увеличенная рука схватила меня, угрожала мне, отняла у меня все, что мне принадлежало по праву.

В том шале в Вермонте мне приснился сон. Ты внезапно умерла, а я вернулась к своему прежнему существованию и была так счастлива, что ты умерла. Я утешала Эби, оказалось так просто вновь завоевать его, заставить забыть тебя. Я проснулась чуть свет, но мне не удалось заснуть снова, и я вышла на террасу с чашкой кофе. Ты уже была там, тебе тоже не спалось. Ты тоже налила себе кофе, ты тоже была босиком, твои волосы были забраны назад серебряной заколкой, точно такой же, как у меня, ты держала чашку обеими руками, сжав ее пальцами точно так же, как я. Перед нами утренняя дымка цеплялась за гору, солнце никак не решалось показаться, мы обменялись холодным взглядом. Я поняла, что ты тоже, во сне, только что убила меня. Именно в ту минуту я и решила уехать. Не от страха, а потому что ревность и страдание изуродовали меня, и это уродство я видела на тебе, без прикрас.

Я не знаю, куда еду. Но главное, подальше от тебя, подальше от вас, туда, где у меня еще есть шанс обрести себя, такую, как я есть, какой хочу быть.

Джоанна

Эби отошел в сторону на балконе, открыл письмо, предназначенное ему. Каждое слово, которое он читает, тяжелым грузом ложится ему на сердце.

Эби,

я очень тебя люблю и ухожу.

Год назад мы даже не были знакомы. Ты, хоть и ни во что не веришь, заговорил о чуде, а я радостно улыбнулась, потому что я-то как раз верю просто во встречи. Я знаю, что другая Джоанна заставит тебя прочесть вслух это письмо. Еще несколько слов. В тот день, когда я приехала с военной базы, ты предложил пойти вдвоем в парк напротив твоей мастерской, на ту самую скамейку, где столько было сказано.

И там ты заключил меня в объятия, я опустила голову тебе на плечо, ты положил руку мне на живот. Я сразу поняла, что ты сделал это машинально, что таков был нежный ритуал, установившийся между вами: ты оберегал своего ребенка, вашего ребенка. Но в моем животе нечего защищать, нечего, Эби, там ничего нет, разве что мое желание, и ты смущенно убрал руку, ты что-то говорил, и по твоему взгляду было видно, что ты очень надеешься, что я ни о чем не догадалась. Потом мы вернулись домой, у меня совсем не было сил, как не было жизни в моем животе.

Помнишь ту жаркую, липкую ночь у тебя в Вермонте, когда я затащила тебя в лес и мне так хотелось, чтобы мы занялись любовью под деревьями, хотя ты боялся сделать лишнее движение и со мной, и с ней, не позволял себе больше поддаваться влечению. Я хотела, чтобы ты взял меня, да, хотела почувствовать силу твоего желания, пульсирующего во мне. И внезапно сбежала – не потому, что ты отказал мне, нет, потому, что стала сама себе отвратительна. Эби, я больше всего на свете мечтала забеременеть от тебя, да-да, я тоже, мечтала, чтобы судьба улыбнулась мне и я смогла бы соперничать с ней, с той.

Посмотри, во что меня превратило страдание. Я должна уехать. Не волнуйся, мой дорогой Эби: зачитав до дыр “Войну и мир”, ты знаешь, как и маршал Кутузов, что терпение и время – вот воины-богатыри. В моей жизни еще будет кто-то другой, произойдет новая встреча, новое чудо. Я в этом не сомневаюсь. Мне еще суждено полюбить. Любовь хотя бы отвлекает от постоянных поисков смысла жизни.

Я смотрю на свой портрет, в который ты вложил столько нежности, – ты написал меня на фоне заходящего солнца, я стою, откинувшись на деревянную балку и закрыв глаза.

Я люблю тебя, я всегда буду тебя любить, и ты будешь знать это, потому что я буду, таким вот странным образом, подле тебя.

Джоанна

* * *

За день до этого.

Нью-Йорк, Клайд Толсон Резорт

– Вы в порядке, Джоанна? – спрашивает Джейми Пудловски через дверь туалета all-gender в ФБР.

Нет, Джоанна Джун не в порядке. Слишком много виски, слишком все это тяжело. У нее кружится голова, ее мутит, хорошо бы вырубиться, но вместо этого она только испачкалась.

Несколько часов назад Джоанна написала эти письма, думая, что не рискнет отправить их. Она сунула конверт в сумку, и вот теперь они лежат там, как купленный по ошибке пистолет. Прячешь его в тумбочке у изголовья, но постепенно он заполняет собой все пространство, становится навязчивой идеей, и поскольку теперь он требует, чтобы его пустили в ход, ты в итоге превращаешься в убийцу или в самоубийцу. Джоанна Джун не отважилась сжечь эти три письма, и они буквально вынудили ее опустить их в почтовый ящик.

Чтобы оставить того, кого любишь, нужно деконструировать мир. Джоанне Джун пришлось переписать их историю, вспомнить свои былые сомнения, исчерпать свое влечение к Эби, как иногда удается, повторяя десятки раз одно и то же слово, выкачать из него весь смысл. Ей удалось разлюбить до ужаса светлые завитки его волос, внешность отличника-подлизы, неуклюжесть тощего подростка, слегка снобскую манеру одеваться, готовность смеяться над чем угодно и даже его манеру по-детски хихикать. Она вспоминает, как стеснялась его нетерпения, неужели так срочно надо пожениться, скрепить союз брачным контрактом, как будто завтра все исчезнет, как будто он не верит ей, себе, им. Она провела ужасную ночь, заставляя себя заново испытать каждое мгновение, прожитое с ним, пыталась ощутить в себе достаточно хладнокровия, чтобы спокойно созерцать эту до отвращения нежную картину, и мало-помалу она содрала с нее все чувства, и тогда наконец тошнота подступила к горлу. Адвокат в ней стал прокурором; она безжалостно поставила весь свой интеллект на службу преступлению, и тогда на Эби, украшенного тысячью совершенств, на эту обычную веточку, которую ее любовь покрыла бесчисленным множеством соляных алмазов, изменчивых и ослепительных, Джоанна выплеснула поток безразличия, и вот уже кристаллы меркнут, и опять проступает оголенная ветка, банальная и скучная до слез.

Итак, в тот момент, когда она опускала письма в ящик, и еще целый час после этого Джоанна не любила Эби. Потом любовь в который раз накатила на нее волной, и она открыла бутылку “Талискера”.

* * *

От: andre.vannier@vannier&edelman.com

Кому: andre.j.vannier@gmail.com

Дата: 1 июля

Тема: Разрыв

Дорогой Андре (а как еще тебя называть?)!

Пишу тебе из Дрома, я тут побуду какое-то время, а ты оставайся в Париже у меня, у себя дома, столько, сколько понадобится. Я прицепляю к этому письму все мейлы, которыми мы обменялись с Люси, вернувшись из Нью-Йорка. Прочти и все поймешь. Я много писал, она мало отвечала. Увидишь, как я распинался “Не буду донимать тебя и упорствовать впустую”, ну да, как же, я писал снова и снова, и все зря. Мой последний мейл, бесконечный – черт, надо было покороче, – увенчан к тому же этакой вычурной херней: “пройти с тобой рука об руку как можно более длинный путь”. Я писал то напыщенно, то настойчиво, то слезливо и жалобно, и когда она уже выбросила меня из своей жизни, я все еще пытался вынудить ее сдать назад. Я тебе не враг, не соперник, даже не союзник. Но мое прошлое лежит в почтовом ящике, и если ты не хочешь, чтобы оно стало твоим будущим, действуй.

До скорого.

Андре

От кого: andre.j.vannier@gmail.com

Кому: lucie.j.bogaert@gmail.com

Дата: 1 июля 2021, 17.08

Тема: Ты и я, и я и ты

Люси,

я пишу тебе со своего нового электронного адреса на твой новый, потому что старые адреса заняты, и мы оба добавили к своим адресам букву j, Джун. Почему, собственно, мы должны приспосабливаться? Видимо, те четыре месяца, что мы с тобой не прожили, дают преимущество другому Андре и другой Люси.

Теперь мы знаем, что с “нами” случилось. “Ты” меня бросила, устав от моих порывов, моей нетерпеливости. Я прочел мейлы, которыми “мы” обменялись, – в словах той Люси чувствуется, как она постепенно отдаляется от того Андре, я прочел его письма и узнал в них себя, свою уязвимость и глупость тоже, конечно.

Буду краток. Жизнь со мной никогда не была твоим сознательным выбором. И все же ты пришла ко мне. Жизнь с тобой была чудом, и все же я ухитрился потерять тебя. Редко кто имеет возможность спасти любовь еще до того, как она окажется под угрозой. Я хочу получить второй шанс, прежде чем прозеваю первый.

Я люблю тебя. И обнимаю, но не душу в объятиях.

Андре

GHOST'S SONG

Music & Lyrics:

Femi Taiwo Kaduna & Sam Kehinde Chukwueze

© RealSlim Entertainment, 2021

Here I dance with a holy ghost

On the sandy Calabar beach

Because now love is so out of reach

Oh we did not see them comin'

I loved your skin that was our sin

That's how they burned you in a tyre

And threw our rainbows in their fire

I have remembrance of every kiss

So many things of you I miss

O fallen hearts from the abyss

And I sing a gone away ghost

On the sunny Calabar beach

Even love now is out of reach

Hear the barking dogs around us

The blowing wind over the dust

Of my sweet love gone in the dark

Come on, let us swim with a last shark

I have remembrance of every kiss

So many things of you I miss

O fallen hearts from the abyss

As I walk with you lover Tom

On the crying Calabar beach

See, even hate is out of reach

I want a mist of forgiveness

But I shall beg for nothing less

To cover the blood and tears

I just want some love if you please

I have remembrance of every kiss

But everything of you I miss

O fallen hearts from the abyss

To cover the blood and tears

I just want some love

if you please

if you please.

ПЕСНЯ ПРИЗРАКА

Танцую с призраком у прибоя

На калабарском песке —

С тобой, с моей убитой любовью,

Танцую рука в руке.

Они нашли нас, они нашли,

Покрышки черные подожгли…

О кожа твоя! О, в чем мы грешны с тобою?

Я помню губ твоих темный мед,

Пустой дымящийся небосвод,

Разлуки бездну и в сердце лед.

Пою о призраке у прибоя

На калабарском песке —

Один с моей убитой любовью

И солью на языке.

Все ближе, ближе собачий лай,

Прощай, возлюбленный мой, прощай!

Давай, как рыбы, во тьму уплывем с тобою.

Я помню губ твоих темный мед,

Пустой дымящийся небосвод,

Разлуки бездну и в сердце лед.

Мой дух святой, мой прекрасный Том,

Соленый плачет прибой.

И нет любви в этом мире пустом,

И ярость ушла с тобой.

Не жажду крови и слез не лью,

Но я прошу вас, но я молю —

Верните любовь мою!

Я помню губ твоих темный мед,

Пустой дымящийся небосвод,

Разлуки бездну и в сердце лед.

Ни слез, ни крови,

Но я молю:

Верните любовь мою!

Верните любовь мою![44]

* * *

Четверг, 1 июля 2021 года.

Нью-Йорк, Клайд Толсон Резорт

– Хотите еще раз прослушать запись, миссис Клефман?

Эйприл Джун мотает головой. Джейми Пудловски смотрит, как она качается на стуле с отсутствующим видом. Игра, рот, мыло – мир вращается, и каждое из этих слов звучит, не образуя смысла. Женщина из ФБР протягивает ей стакан воды, но Эйприл вынуждена отставить его: слишком сильно у нее дрожат руки. Сначала история с самолетом и теперь вот это.

– Детский психолог дала вашей дочери выговориться, она ни в коем случае не давила на нее. Между ними установились доверительные отношения. София объяснила все свои рисунки, рассказала о секрете. Вы понимаете, о чем речь?

Эйприл застыла от ужаса. Кларк, его собственная дочь, ванна – всем своим существом она гонит от себя прочь эти образы. April tender, April shady, “Эйприл душка, Эйприл тайна” говорилось в стихах, которые написал не Кларк. Пудловски прерывает свои объяснения длинными паузами. И продолжает тихим голосом:

– Миссис Клефман, меня зовут Джейми. Могу я называть вас Эйприл?

– Да, я Эйприл, – глухо отвечает Эйприл.

Джейми снова дает ей стакан.

– Выпейте воды, Эйприл.

Эйприл автоматически пьет. April soft, so sleepy warm, “Эйприл млеет в сонной неге”.

– Да, спасибо.

– Эйприл… – говорит Джейми. – Вы меня слышите? Ваша дочь в порядке. Она смогла выговориться. Очень важно произнести это вслух. Когнитивисты долго разговаривали с ней о ее водобоязни, о страхе темноты, о восприятии собственного тела. Они считают, что краткосрочные последствия травмы, полученной Софией, не внушают опасений. Но трудно, разумеется, что-то утверждать относительно ее дальнейшего развития, миссис Клефман. Мы надеемся на лучшее.

– …На лучшее.

– Вот как все будет происходить. Ваш муж предстанет перед судом, и я практически убеждена, что, учитывая показания Софии – обеих Софий, – он будет осужден. Потому что после Парижа, в течение трех месяцев… пропущенных вами… ваша дочь, ну… другая София, снова подверглась у вас дома прикосновениям сексуального характера. Вы меня понимаете? В штате Нью-Йорк, к которому мы относимся, это преступление карается лишением свободы на срок от десяти до двадцати пяти лет.

– Двадцать пять лет. Да.

– Или меньше, если он согласится на лечение, проверки, запрет на проживание поблизости. Вам придется все объяснить детям, особенно Лиаму, потому что он будет злиться на вас, на сестру и даже на себя самого…

– А… Лиам…?

– Нет. Не волнуйтесь. Это однозначно следует из бесед с ним.

Уставившись в пустоту, Эйприл касается пальцами губ, проводит рукой по волосам. Джейми с тревогой наблюдает за ней.

– Вы можете изменить фамилию, переехать в другой штат. Вторая Эйприл поступит так же. Она уже приняла наше предложение. С армией я договорилась: вам будут выплачивать пенсию мужа, как если бы он погиб в бою.

– Погиб в бою, – беспомощно повторяет Эйприл.

Она думает о жеребятах, которых она когда-то рисовала маме. Кровавого цвета. Они парят в сизо-голубом небе. Холодно, как же холодно. Все замерло. Абсолютный ноль. April caught in the icy storm, Эйприл крутят дождь со снегом.

– Вы с детьми получите медицинскую и психологическую помощь.

Эйприл не успевает даже пошевелиться, ее глаза расширяются от ужаса, накатывает дурнота, черная, неукротимая волна желчи, хорошо бы ее стошнило, но даже на это ей не хватает сил.

Последнее слово

21 октября 2021 года, 13.42

Пилот “Супер-Хорнета” попросил трижды повторить приказ. Но он лишь последнее звено в цепи, да и зачем нужна рука, если она отказывается подчиняться мозгу?

Решение только что было принято в “Танке”, святой святых Пентагона. Это бронированное помещение без окон официально называется “Комната 2Е924” и выглядит как обычный конференц-зал на предприятии, c самой обычной обстановкой – столом цвета “золотой дуб”, вертящимися кожаными креслами и картиной на стене – президент Авраам Линкольн проводит совещание по стратегии Гражданской войны. Его окружают генерал-лейтенант Улисс Грант, генерал-майор Уильям Текумсе Шерман и контр-адмирал Дэвид Диксон Портер. Эти живописные звездные полководцы стали свидетелями самого тайного решения, когда-либо принятого Объединенным комитетом начальников штабов в ходе долгих обсуждений. Причем президент настоял, чтобы последнее слово осталось за ним.

Ракета сходит с крыла истребителя, который берет курс на северо-запад. В AIM-120 запускается двигатель, и через несколько мгновений ракета достигает расчетной скорости, оставляя за собой прямой серый след. Солнце отражается в стальной обшивке, ракета сверкает смертью. При скорости, достигающей числа Маха 4, до цели остается всего пятнадцать секунд.

В Париже, на террасе кафе напротив Люксембургского сада, Виктор и Анн допивают последнюю чашку кофе, перед тем как отправиться ужинать. В конце октября по-летнему тепло, бабье лето, как говорится. Анн смотрит на Виктора, улыбается ему. Никогда еще писатель не чувствовал себя до такой степени живым, иногда он думает, что смерть другого Виктора сделала его существование хоть и туманным, но бесценным. Он положил на столик два кирпичика “Лего”, словно два ярко-красных кубика сахара. Он их машинально соединяет, разъединяет.

Суета сует, сказал Коэлет.

Хавел хавалим,

Хавел, сказал Коэлет, все суета.

Виктор написал последнее слово в короткой книге, где речь идет о самолете, аномалии, расхождении. Он собирался назвать ее “Если однажды зимней ночью двести сорок три путника” – но Анн покачала головой, – потом решил сделать эту фразу первой строкой – и Анн вздохнула. В общем, название будет короткое, из одного слова. Увы, “Аномалия” уже занята. Виктор не пытается что-либо объяснить. Он просто излагает факты, которым стал свидетелем. В итоге он оставил только одиннадцать персонажей, и что-то ему подсказывает, что и одиннадцать – это, увы, перебор. Его издательница умоляла: Виктор, пощади, это слишком сложно, ты потеряешь читателей, упрости, сократи, переходи сразу к сути дела. Но Виктор упрямится. Он начал роман со стилизации Микки Спиллейна, с этого персонажа, о котором никто толком ничего не знает. Нет, нет, недостаточно литературно для первой главы, упрекнула его Клеманс, когда уже ты перестанешь в игрушки играть? Но Виктор как раз в очень игривом настроении, как никогда.

За шесть тысяч километров оттуда, в больнице Маунт-Синай, Джоди Маркл закрыла глаза, у нее уже давно нет сил на слезы. Она теряет Дэвида во второй раз. Последние четыре дня он находится в состоянии медикаментозного сна, поскольку даже французское нанолекарство не снимает боли. Пол стоит рядом с братом, худой, изможденный, молчаливый. Его отвлекает звон лопнувшего стекла снаружи, он приоткрывает шторы и высовывается во двор: на парковке двое мужчин скандалят по поводу разбитой фары, в то время как в палате на мониторе кривая электрокардиограммы выпрямляется и застывает, ее еле слышные бипы сливаются в непрерывную ноту.

В Лагосе наступила тропическая ночь, концерт Слимменов только что закончился. В финале на последнюю песню под гром аплодисментов и крики “виват” на сцену выходит неожиданный гость, невысокий блондин в розовом костюме с пайетками и в больших золотых светящихся очках. И более трех тысяч молодых нигерийцев подхватывают припев, смысл которого тут понимают все:

I want a mist of forgiveness

But I shall beg for nothing less

To cover the blood and tears

I just want some love if you please.

Джоанна Марч прибавила в весе, ребенок может родиться раньше срока. Это будет девочка, она назовет ее Шана, в честь одной забытой японской принцессы, и еще это значит “год” на иврите. У нее теперь есть немного свободного времени, потому что процесс “Вальдео” не состоится. Они достигли договоренности с истцами, и гептахлор был снят с продажи. Она так и не пошла тогда на встречу в Дольдер, где собравшиеся обсуждали поиски бессмертия, а потом, за ужином, перебирали места на планете, где можно скрыться от глобального потепления и миграционных волн. Прайор купил сто гектаров земли в Новой Зеландии.

Эби, пребывая в смятенном состоянии духа, изнывал от тревоги и чувства вины и не прочь был бы и дальше переписываться с Джоанной Джун, но она пресекла всякое общение. Может быть, позже. Она встречается с экспертом ФБР по контрабанде произведений искусства. Он считает, что у них все серьезно, она сомневается, но хочет в это верить.

На Западно-Антарктическом ледяном щите начинается весна, и ледник Туэйтса, большая льдина толщиной в два километра и размером с Флориду, грозит оторваться месяца через три, и воды мирового океана поднимутся еще на метр, но София, Лиам и Эйприл уже переехали из своего дома в затопляемой зоне Ховард-Бич. Джуны поселились в Акроне, недалеко от Кливленда, Марчи в Луисвилле. Военные и ФБР сдержали свои обещания, а они, со своей стороны, согласились никогда больше не предпринимать попыток связаться друг с другом. У них может быть только одна точка пересечения – Кларк, – но условия его приговора исключают в будущем всякие контакты с семьей. Мало-помалу оба Лиама перестали злиться.

Блейк зря беспокоится. ФБР уже давно его не ищет. По двум размытым снимкам мужчины, предположительно пассажира с места 30E, сделанным на таможне в Кеннеди, АНБ идентифицировала по системе распознавания 1 049 278 лиц в социальных сетях. Из этого миллиона с лишним 1553 человека на следующей неделе поймала камера в одном из аэропортов Восточного побережья, но это ничего не доказывает; еще 4482 лица не соответствуют ни одному профайлу и появляются исключительно на фотографиях, иногда на заднем плане. Конечно, Блейк раздвоился, но он явно старается не светиться. И вообще что он такого сделал, разве что взломал дверь ангара и угнал автомобиль?

В своем новом доме в Монжу Андре Марч ставит на кухонный буфет синюю керамическую миску. В начале августа на концерте в сельской церкви он познакомился с контрабасисткой из соседнего городка. Он был готов. Высокая женщина с иссиня-черными волосами и глубокими голубыми глазами все время его смешит и постоянно бросает курить. Иногда она облачается в просторный комбинезон, прорези в котором словно специально созданы для рук Андре, и он открывает для себя радости электровелосипеда. Сегодня утром они занимались любовью, она снова заснула, и пока он накрывал завтрак, ему позвонила Люси Марч, просто поболтать. Ей приходится “слишком много” работать, как она выразилась, но она уже успокоилась, вошла в ритм, установленный с Люси Джун для опеки над Луи. Он в порядке. “Даже удивительно”.

Мальчик не видит ничего плохого в том, что его “другая” мама, Люси Джун, беременна. Центр притяжения в жизни этой Люси так сильно сдвинулся за несколько месяцев, что невообразимое стало возможным. “Ты уверена?” – спросил Андре Джун, вне себя от счастья и тревоги. Да, уверена. Это новая точка равновесия и что-то вроде реванша у судьбы. Она больше ни разу не позвонила Рафаэлю, и никакой другой случайный любовник не заменил его.

Эдриан и Мередит сейчас в Venice, Italy, Europe. Они застряли в отеле из-за acqua alta, но в этом мимолетном заточении нет никакой трагедии. Их солнечная комната выходит на Фондамента-дель-Пассамонте, обслуживание в номерах выше всяких похвал – директору отеля показалось, что он узнал в Эдриане американского актера, только вот кого именно? – и рубашка, уже не такая белоснежная и отутюженная, сувенир из Белого дома, валяется на полу, под черным платьем. Они невидимками шепчутся под ворохом простыней, и оттуда слышится лишь звонкий смех Мередит.

В сентябре Министерство обороны завершило протокол 42, перейдя к операции “Гермес”. Обсуждения продлились все лето, однако никто не придумал, каким образом опровергнуть одну теорию или подтвердить другую. Американцы, кстати, так никогда и не узнали о существовании китайского самолета. О его пассажирах нет вестей.

Джейми Пудловски, выйдя с заключительного учебного семинара, пьет драй мартини в баре в Куантико. Позавчера она утвердила окончательный план защиты пассажиров рейса 006 и получила распоряжение о переводе на Западное побережье, в Сан-Франциско, где со следующей недели она вступит в должность директора регионального офиса и семи местных отделений. Если ее спросить, о чем она думает прямо сейчас, она вместо ответа закажет второй мартини.

Камера под левым крылом “Супер-Хорнета” отслеживает траекторию AIM-120, а в оперативном центре, на подземном этаже Белого дома, президент Соединенных Штатов Америки, нахмурившись и сжав кулаки, смотрит на гигантский экран. Да, это было нелегкое решение, и я принял его самостоятельно, потому что такова моя роль – принимать решения самостоятельно. Когда президент узнал, что в небе над Атлантикой появился третий рейс “Эр Франс” 006, с тем же командиром корабля Марклом, тем же вторым пилотом Фавро, с теми же пассажирами на борту, он приказал его уничтожить. Нельзя же все-таки бесконечно сажать один и тот же самолет.

– Давай еще по кофе, – говорит Виктор, – ладно? – Он привлекает Анн к себе, гладит ее прохладные пальцы, нежно целует в чуть приоткрытые губы, она дышит на него табаком и ментолом. Вот тут это и происходит. Сначала просто дуновение, быстротечный вихрь сухих листьев. В воздухе еле слышно звучит нота, это фа контрабаса. Воздух дрожит, небо проясняется, но ненамного. Элегантно одетая дама тащит за собой тележку с покупками и вдруг замирает перед книжным магазином, мужчина в габардиновом плаще выгуливает огромного черного пса, мимо проезжает девушка на велосипеде, останавливается, смотрит в свой смартфон и улыбается. Все так тихо, безмятежно.

Ракета находится всего в секунде от авиалайнера “Эр Франс”, выполняющего рейс 006, и время до взрыва все тянется, тянется бесконечно.

Трудно описать, что происходит, не существует в языке точного слова, чтобы выразить медленную вибрацию мира, бесконечно малую пульсацию, которая одновременно по всей Земле охватывает кошку, спавшую у камина в шале Арканзаса, и серого гуся, пролетающего по небу над Бордо, и водопады Замбези, и девственные снега Анапурны, и мост Риальто через Гранд-канал в Венеции, и забитое шоссе большого бидонвиля в Дхарави, и грязную губку, лежащую на краю раковины в Монжу, и старую проколотую шину во дворе гаража в Мумбаи и красную кофейную чашку

Благодарности автора

Автор благодарит Али Амира-Моэззи, Поля Бенкимуна, Эдуардо Берти, Элиз Бетремье, Адриена Бише, Ника Бострома, Элен Бургиньон, Оливье Броша, Сару Шиш, Кристофа Клерка, Клер Дублие, Поля Фурнеля, Жака Гайяра, Томаса Гунцига, Жака Жуэ, Филиппа Лакрута, Жан-Кристофа Ламинета, Даниэля Левина Беккера, Клементин Мелуа, Анаэль Менье, Виктора Пуше, Анн-Лор Ребуль, Виржини Салле, Сару Стерн, Жана Ведрина, Пьера Вивареса, Шарлотту фон Эссен, Иду Зилио-Гранди.

Благодарности переводчика

Переводчик благодарит за консультации Марину Алексееву, Кирилла Асса, Майю Бабкову, Дмитрия Баранова, Рено Бомбара, Александра Бондарева, Ларису Волохонскую, Аллу Гладилину, Александра Гольца, Олега Дормана, Катю Дошо, Григория Дурново, Григория Крейдлина, Даниэля Лоайза, Гулю Мирзоеву, Алексея Моторова, Сергея Пархоменко, Валери Познер, Павла Тенитилова, Одетт Шевало, Илью Школьника, Яна Черняка, Семена Якерсона.

Примечания

1

Перевод В. Малявина. (Здесь и далее – прим. перев.)

2

“Ответственна, но не виновна” – знаменитая фраза бывшего министра социальных дел Франции Жоржины Дюфуа по поводу ее роли в так называемом деле о зараженной крови (1991 г.).

3

Перевод С. Степанова.

4

Техника оборотного и безоборотного метания (англ.).

5

Заварной крем (франц.).

6

От франц. la crème chantilly – взбитые сливки.

7

Рожденная свыше лягушка (англ.).

8

Позитивной дискриминации (англ.).

9

Коллективный иск (англ.).

10

Здесь и выше намеки на трилогию Альфреда Жарри “Король Убю”.

11

Букв. местные ребята (англ.), криминальная группировка подростков в Лагосе.

12

Иди с молитвой (англ.).

13

Деньги не стоят того, не стоят того, не стоят того… (англ.)

14

И другие (лат.).

15

НОРАД (NORAD) – Командование воздушно-космической обороны Северной Америки.

16

“Говорит командир корабля” (англ.) – фраза из скетч-шоу “Омар и Фред” Омара Си и Фреда Тесто.

17

– Доброе утро, мистер Сингх.

– Большая честь для меня, мистер Ванье, большая честь (англ.).

18

– Мистер Ванье, мы полагаем, что… (англ.)

19

“Люди в черном” (англ.).

20

“Я ♥ ноль, единицу и Фибоначчи” (англ.).

21

Группа специального назначения (англ.).

22

Жорж Перек (1936–1982) – французский писатель (“Вещи”, “Жизнь, способ употребления”, “Исчезание” и др.).

23

Опасно, высокое напряжение (англ.).

24

“Целься выше, летай-сражайся-побеждай” (англ.), “Смерть с высоты” (лат.), “Удиви нас” (англ.).

25

Помню, как поймал вчера твой взгляд, как ослепительна была твоя улыбка (англ.).

26

Но красивые мужчины в форме запрещают тебе… (англ.)

27

Путь к свету путь к свету путь к свету (англ.).

28

Здесь и ниже перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

29

И все-таки она вертится (итал.).

30

Ин. 10:16.

31

POTUS – сокр. от President of the United States, президент Соединенных Штатов (англ.).

32

Народ имеет право знать (англ.).

33

Нецензурных слов (англ.).

34

Тот же игрок умирает снова (англ.).

35

СВДК (SDECE) – Служба внешней документации и контрразведки Франции, в 1982 году переименована в Главное управление внешней безопасности.

36

ЭНА (ENA) – Национальная школа администрации.

37

Автор частично использует перевод Книги Екклесиаста французского поэта Жака Рубо.

38

ГУВБ (DGSI) – Главное управление внутренней безопасности Франции.

39

BFM – французский круглосуточный информационный телеканал.

40

Борт номер один (англ.).

41

Изыди (лат.).

42

Ис. 29:14.

43

“Стимулируй меня, не симулируй меня”, “Я – программа, перезагрузи меня”, “Я – 1, ты – 2, мы свободны” (англ.).

44

Перевод песни Марины Бородицкой.

Content

Эрве Ле Теллье
Аномалия

Часть первая Черен как небо (март – июнь 2021 года)

Блейк

Виктор Месель

Люси

Дэвид

Болтанка

София Клефман

Джоанна

Дело Меселя

Слимбой

Эдриан и Мередит

Розыгрыш

Андре

Первые часы

Часть вторая Жизнь – это сон, говорят (24–26 июня 2021)

В тот самый момент

Семь собеседований

Декарт 2.0

Стол № 14

E pur si muove

Ангар

Вопросы Мередит

Как президент президенту

The people have the right to know

Часть третья Песнь небытия (после 26 июня 2021 года)

Близкий контакт второй степени

Мужчина смотрит на женщину

Мир двух Софий

Слимбойз

Same player dies again

Вудс vs Вассерман

Один ребенок, две мамы

Портрет Виктора Меселя в образе призрака

Night show

Голоса Джейкоба Эванса

Пора исчезнуть

Три письма, два мейла, одна песня, абсолютный ноль

Последнее слово

Благодарности автора

Благодарности переводчика

Примечания