Игорь Пьянков

НА ЛИНИИ

Из жизни оренбургских казаков

Роман

Матери моей, Людмиле Яковлевне, посвящаю.

1

Среди тринадцати казачеств одно занимает уникальное место. Формально рожденное волей правительства, оно на деле явилось лишь объединением самостоятельных общин, освоившихся на огромных восточных окраинах России. В котел, выпаривший оренбургское казачество, его гущу, с особым цветным запахом, чередой опускали осевших в Самаре и Уфе ушкуйников, исетских казаков, Ставропольское калмыцкое войско в полном составе, потомков охранителей Камской линии. Разительное отличие северо-восточного казачества от южных и юго-западных украинских родилось под влиянием расселения новгородцев. Это если забрести крупным бреднем.

Текла и течет казачья река Яик. Кипит в котле его вода. Годы добавляют подручные и заморские пряности…

Из бумаг Войсковой канцелярии

За 1815 год

в Оренбургское казачье войско зачислено:

недорослей из дворян — 22

смоленских шляхтичей — 17

отпущенных на волю крепостных крестьян — 7

бродяг, не помнящих родства — 4

сыновей солдатских — 5

мещан — 1

малороссиян — 2

татар — 9

крещеный еврей-австриец — 1

крещеных киргизцев — 2

За 1816 год

в Оренбургское казачье войске зачислено:

недорослей из дворян и смоленских шляхтичей — 18

сыновей своекоштных — 41

отпущенных на волю дворовых крестьян — 20

сыновей солдатских — 21

малороссиян — 8

сыновей крестьян — 6

из духовного звания — 6

не помнящих родства — 1

однодворцев — 1

мещан　- 1

сын работного — 1

татарский князь — 1

иностранец — 1

польской нации — 1

лифляндец　- 1

новокрещеных киргиз — 4

новокрещеных башкир　- 4

новокрещеных мещеряков — 2

Численность Оренбургского казачьего войска:

1768 год — 13 769 человек мужск. пола,

1806 год — 20 158 человек мужск. пола,

1816 год — 24 318 человек мужск. пола.

2

С давних времен возвышается над заяицкой степью белый утес. «Туз-тэбе!» — указывала на него камча[1] заплутавшего скотовода. «Туз-тэбе!»— радостно вскрикивал утомленный многотрудным переходом караван-баши[2]. От века добывали здесь кочевые народы тающую на языке соль, меняя ее на скот, шерсть, хлеб, изделия ремесленников. Поэтому, должно, и слыла Туз-тэбе священной и свидевшийся с ней опускал, помолясь, в расщелину корсачий хвост или заячью шкурку. Будь и для детей наших доброй, Соляная гора!

Едва заселив Яик, прослышали о ней русские люди. Глубил начатую киргизцем яму казак. Рубил соль, наваливал ею, до треска осей, телегу. Отдыхая, угощался кумысом.

В 1754 году оренбургский губернатор Неплюев предложил снять с башкир, мещеряков и татар ясак, зато соль обязать покупать из казенных магазейнов. Соляная монополия сулила втрое от ясака. Да и свои медяки подданные сносили б в казну сами.

В том же году сотник Оренбургского казачьего полка Алексей Углецкий променял саблю на мечты о тугой мошне. И летом под Туз-тэбе встало четырехугольное бревенчатое укрепление. Через двенадцать лет следующему подрядчику сенат дозволил загнать на промысел ссыльных рабочих. И ни одно кладбище бескрайней Оренбургской губернии не зарастало крестами с быстротой Илецкой защиты. От трех сотен каторжников 1775 года в новый век удержалось за кайло лишь пятьдесят семь. Но не повисли кандалы на гвоздях, столько босых ног ждало обуться, прозвякать унылую песнь чрез Россию.

В 1809 году послужить отечеству захотелось полковнику Григорию Струкову.

«…По воле Вашего Сиятельства осмеливаюсь представить здесь виды мои насчет распространения Илецкого соляного промысла, — писал он министру внутренних дел Куракину. — Долговременное мое в тамошнем крае пребывание не оставляет мне никаких сомнений в удобоисполнительности оных, и собственно на себя приемлю привести их в надлежащее действие, без всяких предварительных от казны пожертвований, побуждаясь единственно пользой Правительства.

Для лучшего объяснения видов сих считаю нужным упомянуть, что Илецкая соль, добываемая в Киргизской степи от Оренбурга в 64-х верстах, неподалеку от реки Илек, высокою добротою своею превосходит все прочие, как российские, так большею частию и иностранные, соли. Изобилие источника столь богато, что в течение шестидесяти или семидесяти лет, когда соль сия известна стала, конечно, ни тысячной доли оного не исчерпано.

Ломка соли чрезвычайно удобна. Несколько сот человек могло бы в течение одного года доставать оной многие миллионы. Не нужно тут никаких механических пособий: ручная разработка посредством простых орудий и носка на плечах соли до магазейнов составляют всю операцию. Не препятствуют работе никакие физические перемены в природе.

Дабы воспользоваться в полной мере столь неоцененным сокровищем, осталось бы токмо преподать способы к удобному транспортированию сей соли во внутренность России. Способы сии доныне весьма ограничены и недостаточны. Единственный путь, по которому перевозка Илецкой соли производится теперь, идет сухим путем через Оренбург до Стерлитамакской пристани, что на реке Белой, на расстоянии в триста верст. Потом соль отправляется водою в Каму и далее в Волгу. При этом терпятся убытки от разбития барок и потопления соли. Не распространяясь о сих неудобствах упомянутого пути, кои, может стать, при лучшей конструкции судов и ближайшем надзоре за ходом оных отвращены быть могут, я обращусь к существенным затруднениям, кои, по перемене ныне обстоятельств, путь сей делают крайне неудобным.

Затруднения сии относятся к сухопутной перевозке соли от места разработки до Стерлитамакской пристани. Башкирцы суть почти единственные на пространстве сем возчики. Прежде занимались они одним скотоводством, теперь же многие упражняются и в земледелии. По сей причине конные заводы их чувствительно уменьшились, и они не имеют уже ни столько лошадей, ни столько работников, чтобы возку соли производить в значительном количестве. Сверх того, от года на год, усиливаются в Оренбургской губернии медеплавильные заводы, кои, получая руду большей частию из отдаленных мест, употребляют к привозу оной великое число тех же башкирцев, невзирая на возвышения привозных цен, и, чрез сие, отвлекая их от возки соли, отъемлют у Илецкого промысла последнее средство к распространению оного. К сему присовокупить должно, что башкирцы занимаются извозом не более как четыре зимних месяца, ибо в прочие времена года кочуют и тогда ни за какие цены не отделятся от кочевьев.

При таком устройстве тамошней соляной операции смело полагать можно, что из Илецкой Защиты до Стерлитамакской пристани при всех успехах местного начальства едва может перевезено быть более соли, как от 200 до 300 тысяч пудов в год.

Продолжая службу по квартирмейстерской части более пяти лег в Оренбургской губернии и по долгу звания моего, обозрев лично весь тамошний край, обращал я все внимание на сию отрасль государственной промышленности и предуспел изыскать гораздо удобнейший путь: от места разработки соли, правым берегом Илека, вниз по течению, на расстоянии ста верст до казацкого Илекского городка или еще прямее до крепости Рассыпной. При обоих сих местах наводятся мосты через реку Урал. Далее существуют дороги прямо к Красно-Самарску, стоящему на реке Самаре. Сколько известно, до сего пункта могут входить те суда, что плавают и по Волге. Полное расстояние вновь предполагаемого пути от Илецкой Защиты до Самары составит триста шестьдесят верст или мало что более. На всем пространстве видел я великое богатство для скота воды и корма. Везде есть много леса, удобного для всяких тележных снарядов. Хотя есть и горы, но они отлоги и для переезда не затруднительны. Обрабатывать путь нигде не предвидится надобности.

По всей дистанции нет земель владельческих. Первая дистанция, от Илецкой Защиты до крепости Рассыпной, лежит в Киргизской степи и никому не принадлежит. Вторая, до Сырта или речки Бузулук, есть земли илекских и уральских казаков. Далее дистанция простирается отчасти по землям казенных поселян, а отчасти войска казачьего Оренбургского. По всей вообще черте, где предполагается учредить дорогу, нет вовсе хлебопашества, и земли остаются совершенно праздны.

Одно из важнейших преимуществ сего нового пути состоит в том, что по нему можно ездить в течение целого года: семь летних месяцев на воловьих фурах, а все двенадцать на конных подводах.

Что же касается до приискания для сего пути достаточного числа возчиков, то утвердительно можно сказать, что ни один из тех, кои упражняются в возке к Стерлитамакской пристани, сюда не отделятся, а войдут новые совсем возчики: из первых малороссияне, поселенные в Кинельской слободе, неподалеку от Красно-Самарской пристани, потом казаки войска Илекского, далее — отчасти с ближних форпостов к Илекскому городку казаки Уральского войска и в небольшом числе казаки войска Оренбургского, живущие по рекам Самаре и Уралу ниже города Оренбурга. Все сии поселяне употребляют под своз тягостей наиболее волов и охотно, где есть случай, нанимаются и теперь в извозы. Подводчиков на лошадях равным образом можно ожидать из разных же поселян, в окрестностях обитающих. Из русских, татар, чуваш, которые в тамошнем краю все богаты скотом.

Изъяснив удобства и выгоды предполагаемого пути, я должен упомянуть, что для безопасности прохода на оном обозов по Киргизской степи необходимо учредить на правом берегу реки Илека при удобных местах четыре форпоста: два из казаков войска Уральского и два из казаков войска Оренбургского, подобно тому как по дистанции от Оренбурга до Илецкой Защиты издавна устроены три форпоста, с тою разницею, что они занимаются командируемыми временно казаками, а вышеупомянутые форпосты на Илеке, по местным удобствам, легко могут быть заселены, подобно прочим, по черте Оренбургской военной линии расположенным.

Сею мерою сверх прикрытия нового пути самая Илецкая Защита гораздо более усилится и обезопасится, ибо теперь она, состоя за границею, имеет связь свою токмо по открытой со всех сторон дороге к Оренбургу, которая надзирается означенными тремя форпостами, а чрез сие новое предположение приткнется она хотя углом, но довольно пространным и отовсюду закрытым к нашим границам так, что табуны жителей Илецкой Защиты в сем углу будут на пастьбе всегда в безопасности от набегов киргизских. А равно и проезд по обеим дорогам: по старой к Оренбургу и по новой к Рассыпной или Илекскому городку совершенно обеспечится, будучи закрытым со всех сторон стражею.

В дополнение смею донести, что ежели мне удастся совершить предприятие сие с желаемым успехом, тогда для скорейшего распространения Промысла стоит только отдать оный кому-нибудь из благонадежных капиталистов на откуп. Но с другой стороны, не могу молчать, что без предварительного открытия и прочного установления сего нового пути не токмо казна, но и откупщик не найдут средства к достаточному расширению того Промысла.

Наконец всенижайше прошу Ваше Сиятельство поручить меня от себя в благорасположение Военного губернатора, князя Волконского…»

3

Несмотря на сопротивление Г. С. Волконского, 29 августа 1810 года Государственный совет утвердил проект полковника Струкова. На организацию солевозного тракта было отпущено 50 тысяч рублей, с тем чтобы Военный губернатор сделал распоряжения впредь до прочного заселения предполагаемых вдоль тракта форпостов, линия по реке Илеку прикрыта была выкомандировывающимися войсками. Князю оставалось подчиниться… и он предоставил желающих на переселение отыскивать самому Струкову. Девятнадцатого апреля 1811 года Волконский уведомил Военного министра Барклая-де-Толли о распоряжении о наряде для обережения Новоилецкой линии и о необходимости вместо четырех форпостов иметь шесть.

Одиннадцатого августа того же года Уральского казачьего войска Войсковой атаман Бородин доносит Волконскому, что, будучи в Илекском городке, по собрании казаков, спрашивал желающих к переселению, но все единогласно отговаривались нехотением селиться и просили от того их избавить. Однако ж присутствующий при сем атаман илекских казаков объявил, будто на первый от городка форпост Затонный желают поселиться 48 казаков, почему Бородин, вызвав из них десять, спрашивал и получил ответ, что как они, так и товарищи их селиться на Затонном не желают.

Двадцать третьего сентября Волконский предписал генерал-майору Гертценбергу осмотреть, в каком положении находятся расположенные по Новоилецкой линии войска, имеют какое пристанище. Гертценберг донес: «Тракт 131 верста. Имеет четыре форпоста: от Илецкой Защиты в 30-ти верстах Изобильный, далее от него в 27-ми верстах Новоилецкий, еще далее в 27-ми верстах Озерный, еще через 27-мь верст Затонный, и от него до Илекского городка 20 верст». При всех форпостах вроде укрепления сделаны рвы с насыпью, а для иррегулярных войск построены из хвороста сараи, покрытые корою, равно и конюшни для лошадей. И все это на первый случай довольно изрядно. Для зимнего времени при всяком форпосте устроено по двенадцать землянок в надлежащем порядке. Сена заготовлено от трехсот до четырехсот стогов. По мнению Гертценберга — если линию заселить коренным жительством, то леса будет не хватать.

Шестнадцатого октября Струков подал жалобу на Бородина в том, будто бы он отвратил 48 казаков Илекского городка от переселения. Двадцать седьмого октября Волконский послал Гертценберга, находящегося тогда в должности Оренбургского коменданта, дойти до истины. Восемнадцатого ноября тот в рапорте объяснил, что как жители Илекского городка, так и от крепости Рассыпной по Нижне-Яицкой линии до Оренбурга и по Сакмарской станице казаки и сами чиновники переселиться на Новоилецкую линию считают себе совершенно неудобным и при спросах единогласно представили убедительнейшую просьбу предстательствовать о милостивом воззрении на их положение.

Двадцать девятого ноября 1811 года Волконский донес государю, что атаман илекских казаков, Донское, оказывал действие и страх к переселению казаков, за что Струков обещал ему исхлопотать орден.

Шестнадцатого декабря воспоследовало высочайшее повеление Военному губернатору Волконскому выполнять в точности все дела по решению о Новоилецкой линии. Барклай-де-Толли сообщил также, что, по донесению Струкова, переселению казаков мешает Уральского войска атаман Бородин и что по высочайшему соизволению сие дело будет рассмотрено командирующимся для того флигель-адъютантом Балабиным.

Десятого января 1812 года Балабин прибыл в Оренбург и подал Волконскому рапорт, что по окончании им исследования желающих на коренное заселение Новоилецкой линии казаков Илекского городка не оказалось. Девятнадцатого января князь Волконский донес его величеству о несостоятельности жалобы Струкова.

Первые желающие сыскались через шесть лет.

4

С благорасположением не получилось, но полковник пересидел князя. Высочайшим указом 19 января 1817 года Григория Семеновича Волконского ввели в Государственный совет. Заменил его состоящий по армии генерал-лейтенант Петр Кириллович Эссен, прибывший 15 марта в Оренбург. О чем на следующий день известил приказ по Корпусу[3] за № 1.

Весь утомительный путь к месту назначения, когда между почтовых станций не на что было раздернуть шелковой шторки, Эссен вылавливал из разговоров замечания, до вверенного ему края относящиеся. А в поезде возвращались к домам многие старожилы губернии. По одному, по два подсаживались они в поместительный кузов теплого возка составить на прогон компанию генералу, присмотреться, показать себя. Еще заметая овражную голую поросль, пушила зима, только днем оседая серым настом по южным склонам холмов. Но уже тогда приметилась Эссену безлесносгь земли.

В Самаре поезд главного начальника края принял конвой из казаков Оренбургского и Уральского войск. Рассаживаясь по возкам после отдыха на одном из почтовых дворов за Волгой, Эссен пригласил к себе Василия Андреевича Углецкого, года как два выбранного Войсковым атаманом оренбургских казаков.

— Были в делах с французом? — полуспросил, полуутвердил генерал, приглядываясь к атаману, ища сходство с мало понравившимися ему казаками конвоя — уж больно разношерстной диковатостью попахивало от них. Впрочем, имея сам золотую шпагу с надписью «За храбрость» и военную медаль в память 1812 года, чем весьма гордился, Эссен знал о храбрости сынов Яика, их, опережающих свист, лавах.

— Точно так, ваше высокопревосходительство, в седьмом году бивали супостата. А как решили мир с французом, на турка хаживал. Браилов брал. Да тут и удивительного ничего, на сей случай мы и держимся. Отчизне-то всяк по-своему служит, — при этих словах атаман скосился на набычившегося в углу квартирмейстера Струкова, появившегося в поезде на прогон ранее, напросившись.

— Тут полковник рассказывал мне анекдоты о моем предместнике, князе Григорье Семеновиче…

— Хитро ли… — буркнул Углецкий, правда, так тихо, что его не расслышали.

Еще в Петербурге, встретив Волконского и вежливо выслушав советы не доверять Струкову, Эссен почувствовал желание досадить родовитому чиновнику.

— У меня нет оснований подозревать полковника, однако трудно поверить, чтобы князь допустил расхаживать по городу в ночном колпаке?

— Хоть бы и в колпаке… — Углецкий видел, что генералу приятно видеть предшественника в шутовском роде, но он любил князя и, понимая, что идет на риск, все же сопротивлялся. — Грешно скрывать, с чудинкой был… Совершая, к примеру сказать, прогулку, гарнизону не скликал. Мог и на обывательской телеге подъехать. Да вон хоть с его отцом случай возьмите… — атаман указал в окно на скачущего обок с возком казака. — Этот-то, Кирилл, казак справный, но до старшего Колокольцева ему тянуть и тянуть. А значит, дело так сложилось: привез почтенный однажды дровни хвороста. У города видит — застит ему путь старичок с бадиком, к воротам подбросить просит. Казак, не будь дурнем, положил за то помочь стаскать хворост. Едут, беседуют, часовой у будки вытянулся и на караул отдал. Казаку только смешно, он уж шутит: уж не тебе ли, Сивый, почет? Погляди, дедусь, какой у меня конь важный! Ну, держат дальше. Поодаль губернаторского дома едут… Тут старичок упроси пристать на малость. Еще Сивый дергает, а уж адъютанты, дежурные! Смекнул казак, во что втяпался, и уноси ноги. Нанял работничка! Только лошадь уж под уздцы держат. Тут и старичок подходит, извиняется, что недосуг хворост таскать, и монету сует… Чудак, конечно…

Спереди, оттуда, где разбивали снег оренбургские казаки, донеслось протяжное, полноголосое пение.

…Ой, да про тебя-то идет

Вот и слава добрая,

Ой, да будто ты, Оренбурх,

Вот и на красе стоишь,

Ой, да на красе стоишь,

Вот и на крутой горе,

Ой, да на крутой горе,

Вот и на Урал-реке.

Ой, да на двух речушках,

Вот и на устьице…

— Че ж, Лука, не подхватывашь? Аль песня мимо души? — крикнул через возок едущему с противоположного боку уральскому казаку Луке Ружейникову Кирилл Колокольцев.

Подле окон губернаторского возка держалось по казаку от каждого из двух казачьих войск края, составляющих почетный конвой. Версты через три казаки менялись.

— Словам не учен, — откричал Ружейников знакомцу по ожиданию в Самаре поезда Военного губернатора.

— Тады как знаешь, — махнув на противившегося казака и подстроившись к общему хору, Колокольцев затянул:

…Ой, да на Уралушке

Вот и все живут казаченьки,

Ой, да на Сакмарушке

Вот и там живут татарушки…

Собственно из-за этой припевки и зажал голос Ружейников. Был он из станицы Сакмарской, давнего обиталища казаков Уральского войска, расположенной на берегу быстроводной Сакмары и ожившей задолго до заведения стен Оренбурга. Вина ли сакмарцев, что потом под бок к городу-крепости прилегла на берег реки торговая татарская Сеитова слобода?

Ой, да как Уралушка

Звался все Яик-река…

Исконное имя реки столь ласково было всякому уху живущего возле него казака, что Ружейников не удержался и подтянул:

…Ой, да там ходил, да гулял

Большой атаманушка,

Ой, да атаманушка,

Казак…

— Молкни, охальники! — резкий окрик из приоткрывшейся дверцы возка и грозно сверкнувшие глаза атамана Углецкого заставили оборвать ближних, но головные вполголоса допели:

…Ой, да атаманушка,

Казак Емельянушка.

А едва смолкла едущая перед возком Оренбургская сотня, как разнеслась на запятках зычная песнь уральцев:

Со двенадцатого года

Поседелые орлы,

У костров они, да ну, да толкуют,

Речи хра… речи храбостью полны.

Новая песня уже вызванивалась на иной манер, по-походному. Казаки ободрились, выпрямили осевшие в долгой скачке спины.

«Смерть врагам!» — сказал Кутузов

И с дружиною своей

Начал потчевать, да ну, да французов

По-каза… по-казачьи, без затей…

Долго еще распевали казаки. Песня то забегала наперед возка, то пушила за ним радужным хвостом. Эссен начал дремать, и до очередной станции в возке покачивалась скучная дорожная тишина.

Прошедший холостым целый перегон да отстоявшись на почтовом дворе, возок Войскового атамана насквозь выстудился. А последним часом подхватил изрядный морозец.

— Басурман! Лихоманкой уложить хочешь?! — высунувшись из дверцы, распекал возницу Углецкий. — Я тебе где дышать наказывал? А ты, вор, по хоромам бока мял?

— Да нетто можно? Как есть в коробе дрых. Самого оторопь брала, какой нынче во мне дух тяжелый. Одна стынь валит — варюжку обогреть умно.

Буча возле постоялого двора так и эдак пользованный пустырь, выезжали на шлях казаки.

— Ряд! Ряд блюди! Ой ты боже, Колокольцев, чего ж он у тебя сровни под шпорой саднит? Урежь, урежь прыть! — наводил порядок круглый, будто посаженный на коня колобок, урядник.

Углецкий узнал его.

— Ну-ка скличь мне его, — махнул вознице. Казак степенно слез с облучка. — Да пусть коня отдаст.

Урядника Плешкова Углецкий знал давно, по многим кампаниям. Последние годы урядник безотлучно зажил на линии — встретить мудрено, но ни один казак в войске не занимал атамана, сколь этот. И сейчас Углецкий был доволен осенившей его мыслью позвать Плешкова в возок.

— Слышал, Петр Андреевич, казаки тебя прозвищем наградили? Узкий Глаз, верно оно?

— Какого только озорства, ваше превосходительство, ни есть…

— Однако ж старого держишься? Говорят, ордынцы твое слово законней печати Пограничной Комиссии почитают? — скрывая улыбку, допытывался Углецкий.

— Народ ихний, ваше превосходительство, Василий Андреевич, сырой. Хошь не хошь, след вомнешь. Сровни глина податлив.

— Порох, чай, есть? Сушите!

— Наш брат и так норовит нахрапом взять, а нет бы по-братски… Мы ж у Яика как два плеча, — сопрев от бездвижного сидения, Плешков поерзал.

— Два плеча… — хмыкнул Войсковой, — на одном мешок, а на другом пушок… Ты, Петр Андреевич, враз хочешь и казаком, и киргизцем числиться, — Углецкий стер ладонью легкий узорец с дверного оконца, прищурился. — Пообносились буйны головушки! Нынешний генерал на сей факт зорок: «Почему, — сверлит, — сукно на кафтанах разное?»

— Разношерстны чекмени, да беда в том малая…

— Не ручайся… Что ж мы тебе, орда какая? — атаман удобней откинулся на спинку, подогнул полы долгой лисьей шубы, прикрыл глаза: то ли задремывая, то ли вспоминая.

Не кто иной, как Василий Андреевич Углецкий, в давнем уже 1808 году прислал в Войсковую канцелярию рапорт:

«…опытом дознано, что положенный в Оренбургском Непременном казацком полку мундир: длинные кафтаны — совсем к верховой езде, особливо во время дела с неприятелем, неудобен, поелику сколько б ни старался казак во время скачки удерживать полы, чтоб оные не распускались по лошади, ни коим образом в том, держа в одной руке повода, а в другой пику, успеть не может. Кафтаном вся лошадь бывает покрыта, а оттого оная, паче потея, может чувствовать больше и усталость. При всем же том кафтаны против курток и коштовать казакам вдвое дороже, поелику во оные потребно вдвое сукна, и как ныне, от беспрестанного нахождения людей в походе, пришли оные уже в совершенную ветхость, то неминуемо должны казаки на место их строить новые. Убеждаясь описанными причинами и желая соделать казакам в постройке новой обмундировки облегчение, я просил дозволения генерал-лейтенанта Платова построить и впредь употреблять вверенных мне полков чинам и казакам вместо кафтанов куртки и шаровары синии…»

Перемены были одобрены. Казакам, состоящим в первом полку, полагался малиновый воротник и с таковой же выпушкою по полам. Шапки малиновые с черными околышами, белыми шнурками и султанами. Второму полку куртки синие ж, с красною по воротнику и по полам выпушкою, шапки красные с черными ж околышами, тоже со шнурками и с султанами. Вместо кушаков казакам кожаные пояса, на которых места для пистолетов и патронов быть могут. Офицерам же иметь мундир во всем сообразно с казаками, но только для отличия на воротниках и обшлагах вместо бывшего на кафтанах позумента дать серебряную вышивку. Кушаки у офицеров остались белые, равно и шапки. Второму полку для отличия от Непременного[4] полка шнуры на шапках офицерам иметь с оранжевым шелком. По образцу второго полка платье распространялось на все Оренбургское казачье войско. Вместе офицерским чинам и казакам во время нахождения в домах представлялась свобода носить кафтаны с белыми кушаками и выпушками, какие на куртках. Чепраки казакам, вместо положенных синих суконных, предписаны черные кожаные, а офицерам Непременного полка положенные по штату, а в войске с красною выпушкою и таким же позументом, как и в полку Непременном.

Впрочем, все это на самом войске отразилось слабо. До Эссена формой занимались от случая к случаю.

Из приказа по Корпусу за № 5 генерал-лейтенанта Эссена П. К.

«…усматривая по судным и следным делам, что из крепостей и деревень, по границе лежащих, не только военные чины, но и обыватели имеют свободный переход за черту границы или по сношениям с киргизцами или же для грабежа имущества их, через что некоторые вовлекли себя под неизбежный суд законов, а других ожидает та жа участь. В отвращении сего зла общаго предписываю гг. комендантам и начальникам кордонной стражи запретить строго, чтобы отнюдь никто с нашей стороны ни под каким предлогом за черту границы не смел сделать ни шагу, кроме тех, коим представлены права сии по положению законов. Равно если бы и случились какие происшествия, не преследовать киргизцев в их границах ни одного шагу. Воров же стараться ловить в своих пределах и по поимке отсылать к суду в Пограничную Комиссию.

Но если и за сим, сверх ожидания моего, дойдет до меня сведение, что кто-либо осмелится ходить или переезжать за границу к киргизцам, коим не предоставлено, таковые все, а с ними вместе и начальники стражи кордонной, в дистанции коей случится сие, моего ведома, брать под стражу, не смотря ни на какое лицо, а мне доносить. А чтобы неведением сего приказа никто не отговаривался, объявить по границе всем и каждому как военным, равно и обывателям».

Из бумаг Войсковой канцелярии

Список Уральского войска Илекской станицы чинам и казакам, желающим заселиться коренным жительством на Новоилецкой линии

Август 1818 года

урядники: Гаврила Портнов, Петр Портнов, Петр Фокин

казаки: Фокей Соловьев, Афанасий Сидоров, Андреян Турчев, Иван Турчев, Ларион Григорьев, Федор Смоленов, Харлампей Лопанов, Андрей Побирухин, Давыд Побирухин, Фрол Портнов, Степан Портнов, Василий Баклин, Илья Ефимов, Федор Александров, Хакбулла Максютов, Степан Юнусов, Астафей Портнов.

С удовольствием Эссен начертил на листе свою резолюцию: «Поселить на Затонный форпост».

Из бумаг Войсковой канцелярии

2-го августа 1817 года Высочайше поведено причислить к Оренбургскому казачьему войску 243 черкеса, живущих в деревне Островной, и 176 служилых и ясачных татар, живущих в деревне Ускалыцкой и Новоумеровской, с исключением их из податного сословия.

5

Весной 1819 года Петр Кириллович Эссен отмечал двухлетие своей службы в Оренбурге. Привыкшему к геометрии Гатчино, город нравился своей строгой распланированностью. Пустой при князе кабинет обставился замершей в бессменном карауле мебелью. Вытертое локтями старика Волконского сукно на столе было заменено, и уже ничто здесь не говорило о его раздумьях и радениях к пользе края.

Сидя в генерал-губернаторском кресле и слушая зачитываемый адъютантом Германом рапорт коменданта Рассыпной крепости о миновавших ее солевозцах, Эссен не отказал себе в удовольствии позлорадствовать:

— Так-то, совсем изжитый умом старикашка… князь Григорья Семеныч! — прищелкивал языком, генерал выговаривал слова с сильным немецким акцентом. — Кня-язь! — растянул он с издевкой.

— Также. Петр Кириллович, хочу обратить ваше внимание, что Соляное Правление напоминает, что просило предместника вашего запретить рубку леса на левой стороне Урала, так как вся земля в междуречье Урала и И лека отдана Промыслу, но сего не сделано, а препоручены леса эти комендантам крепостей Татищевой, Нижне-Озерной, Рассыпной и Чернореченской.

По жалобе управляющего Струкова выходило, что тамошние казаки и обыватели имеют в дачах, им принадлежащих по правой стороне Урала, распространяющихся от реки на двадцать пять верст по речкам, на сыртах, в колках, довольно строевого и дельного леса, что, по его мнению, служит основанием просить леса по левому берегу из заведования комендантов в ведение Илецкого соляного промысла.

— Не отлагая нимало, исчислите дачи крепостей вниз по Уралу со всеми между ними заселениями до дач войска Уральского. Порознь. Следует также осмотреть качество леса и к чему оный годен.

— Будет предписано уездному землемеру. — Герман выжидал, не последуют ли еще какие приказания.

Чуть приметным движением руки генерал отпустил адъютанта. Брезгливо сбив на пол опрометчиво забежавшего на сукно таракана, Эссен поднялся из-за стола, одернул полу безукоризненно сидящего на нем мундира. Придирчиво огляделся в огромном, в полный рост, зеркале. И наедине с самим собой Петр Кириллович не забывал, кем сделала его судьба.

Карьере его угодно было составиться сколь случайным, столь и счастливейшим образом. Служа в Гатчинском полку, где офицеры были лично известны императору Павлу, Эссен, как-то повстречавшийся на дороге с государевой каретой, был приглашен в попутчики. Императору зудело поболтать, он рассыпал вопросы и тут же за умные или показавшиеся таковыми отвесы произвел Петра Эссена в капитаны. А через час, высаживая на посыпанную красным песком дорожку гатчинского парка, Павел прощался со своим новым полковником…

От противоположной стены кабинета отражался в зеркале овальный, на массивных гнутых ножках столик. Поверх черной полировки лежала накануне заведенная под тушь карта. Широкие полосы делили недавно присоединенную к России землю между Соляным Промыслом и Новоилецкой линией. Здесь все казалось ясным: вот красная змейка, вот синяя…

Сегодня выходило сплошь заниматься Новоилецкой линией. Вот и Войсковой атаман рапортует… Обернувшись, Эссен подцепил со стола лист. У елецкий писал собственноручно. Кое-где строчки корежились:

«Ваше Высокопревосходительство! На мое предписание кантонным начальникам[5] сделать вызов: не будет ли желающих из войск для заселения Новоилецкой линии, получил я донесения, что таковых не оказалось.

Поставляю также уведомить, что Красноуфимская станица, состоящая в Пермской губернии, имеет в землях недостаток и весьма дальний переход из домов для исполнения службы на линию, что служит им немалым отягощением. А при том и в проезде для осмотра казаков казне разорение. Дабы от сих невыгод устранить оную станицу, не благоугодно ли будет Вашему Высокопревосходительству повелеть означенных красноуфимских казаков перевесть на линию Новоилецкую в форпосты Изобильный и Новоилецкий по пятидесяти семейств, а на половинные между ними отряды по двадцать пять…»

Пробежав рапорт казачьего атамана, повертев в руках, Эссен швырнул его обратно на сукно. Отошел к окну. Опершись рукой об оконную раму, прищурился, глядя за Урал, где, не видимая из канцелярии Отдельного Оренбургского Корпуса, лежала эта злополучная Новоилецкая линия.

— Что ж, поелику за всеми увещеваниями желанием не селитесь, так ныне приступим к такой мере, какая живо даст другой оборот в сем деле… — Эссен, в два шага оказавшись у стола, так схватил колокольчик, что за дверью дежурный офицер выпучил глаза, соображая спросонья: не пожар ли?

6

Солдаты привычно шли в ногу, хотя уже без должной дистанции в шеренгах и рядах. Кто, звякая котелком о ружье, забегал сбоку переброситься шуточкой с приятелем, кто присаживался у дороги перемотаться, кто отставал по нужде. От самого Красноуфимска тащились медленно, абы как.

Одной из обозных фур, крытой навроде киргизских кибиток, правил денщик начальника команды, Никифор Фролов. Офицер же, после вчерашнего прощания с милой мещанкой, дремал на медвежьей шкуре. На особо озорных кочках подпоручик, разлепляя правый глаз, секунду-вторую тупо вглядывался в согнутую спину денщика и снова отпадал в пьяные воспоминания. Фролов же наблюдал, как все заметнее отстает худой солдатик из последних рекрутов.

Сам Никифор, отслужив положенный срок, получив личную свободу, не возвернулся в родную деревеньку, а остался в денщиках. Год назад попал к Тамарскому. Отполированный службой, он давно забыл свое мужицкое прошлое.

Солдатик с трудом удерживался в хвосте колонны. Стараясь облегчить сбитые ноги, он в каждом шаге припадал к земле. Забирая влево, мягко натягивая вожжи, Никифор подогнал сбоку:

— Эдак один плестись останешься.

Солдатик вытаращился. Отплевывая пыль, не упустил оправить за спину съехавшую при такой ходьбе ружейную лямку.

— Право, олух! — продолжая осматривать его, рассудил Фролов.

Растерянно хлопнув ресницами, с тоской поглядывая на уходившую колонну, солдатик перемялся и выжидающе молчал. Никифора позабавила его пугливость. Еще в Красноуфимске, перед выступлением, приметил, как капрал чистерил его за опухшую, в грязных пузырьках, ногу, хотя в конце и позволил идти вне строя. Никифор же был и того хуже — денщик.

— Небось портянки ленился стирать, экий дурень. Навтирал грязи… Это ж не лапти, понимай, — досказал он поласковее.

Солдатик украдкой прикидывал расстояние до уходящей все далее команды. Слизывая губы, весь подался в ту сторону.

— Да не дергайся! Хромой жеребец… Залазь уж, — Никифор, склонившись и ухватя за ствол ружья, затянул солдатика на облучок.

Поехали. Солдатик держался на краешке. Опустив с ноги сапог, потирал голенище, наслаждаясь передышкой. На тряских местах оборачивался, вглядывался в глубь фуры. Офицер болтал сонной головой, пока солнце не нагнало обеденной духоты.

— Никифор… Никифор?! — неожиданно разнеслось за спинами. — Слышь-ка, Никифор… Голова раскалывается…

— Прикажете остановить?

— Да не-е…

— Тогда, мож, распаковать?

— Куда это мы? — офицер попробовал выглянуть за полог.

— Так на хутор дальний. Не то, помню, Чигвинцевых, а то, мож, Криулинских, ваше благородие. Казаков карать. Ай запамятовали? — выкрутив мощный торс, возница всмотрелся в бескровное подобие лица, сострадающе покачал головой. — И бумага при вас имеется…В кармане-то пошарьте.

Тамарский прощупал сквозь сукно камзола свернутый вчетверо пакет, но доставать не стал. Откинувшись назад, громко и фальшиво запел:

Генерал-то немец ходит,

За собою девку водит.

Водит девку, водит немку,

Молодую иноземку…

Покричав, помурлыкав под нос, посвистев и уж совсем грустно поскользив взглядом по охватившему дорогу лесу, приказал:

— Ищите привал.

Версты через полторы лес оборвался, и на взгорке приютило взгляд крохонькое именьице. Над одной стороной серых бревенчатых изб деревеньки спорило с пологим склоном растянутое одноэтажное здание с узким мезонином. Чуть далее с тракта уводила к нему сосновая аллея. Заручившись кивком подпоручика, поскакал туда прапорщик узнать, примет ли помещик, а главное, не сбились ли с дороги. Взятый из самой Красноуфимской станицы казак сбежал, едва они пошли лесом. Солдаты повеселели, их походный опыт сулил отдых.

И верно, привал затянулся. В первый же вечер Тамарский между бокалами вина и подмаргиванием дочке хозяина проиграл имевшиеся у него деньги, а скоро и в сундучке каптенармуса осталась перезвякиваться медь да книга с красивым подпоручиковским росчерком… И наутро, под присмотром капрала, замахали косы в руках солдатских, отыгрываясь за командира. На барском дворе удержался денщик да несколько больных.

С побудным горном вышел набрать еловых щепок Никифор Фролов. Он так ловко выучился заваривать чай, так тонко намешивал туда лесных ягод и трав, что даже на добром постое держалось на нем утреннее чаепитие. Потягиваясь, зевая и крестя рот, он приметил вчерашнего солдатика.

— Че зазря трешься? Поднеси-ка, браток, полешек.

Солдатик живо сбегал к поленнице, сложил у чурбака, на котором возле людской рубили мелкую живность, пяток крупноколотых поленьев. Никифор попробовал на ноготь взятый в людской топор. Остался доволен. Хватан с замахом — ух…

— Рекруты сказывают: вона ты шибко грамотен… — маясь, подступив сбоку, вопросил солдатик.

— Домой отписать занеможил? — Никифор уже щепал прозрачных чурочек на разжижку.

— Истужился… — солдатик вздохнул, по-деревенски утер рукавом нос и покорно обронил на грудь голову.

Был он нескладен, не прибран, не выучен еще хлебать служилую кашу. Не притершийся пока в солдатский круг, казался, да и был, как всякий из новобранцев, пополнивших полк, одинок. Сколько таких начинало науку на глазах Никифора, ошибешься считать, но лишь в последние годы стал он чувствовать к ним жалость.

— Чего ж, голубь, выправим. Бумажицей с чернилом разживемся и сделаем. Если сладу нету, отмараем письмецо… Только сказать, чрез словцо человека не ступаешь — одна растрава. Да не ж, я с усердием, голубь… Ну, ну, — успокоил заволновавшегося солдата Никифор. — То ж я к разговору… Сам-то, замечаю, не пермских мест?

— Костромской.

— Не доводилось, да-аа… И хорошо тама?

— У-уу… а-ааа… дюже! — солдатик совсем засобирался поведать о родном уголке, готовый заново прожить дошинельную жизнь, но из дверей господского крыла послышался голос, заставивший его запнуться.

— Никифор?! Тебя где носит, старый сапог! С утра прохлаждаешься?! Забыл, что ль, ученья?

— Не дрейфь, — Никифор покровительственно глянул на солдатика, полного столь животного страха, что только не шевелил ушами, вылавливая звуки. — У них то нервами прозывается. Чулая жила по-нашему.

— Никифор! Чешешься? Давай за шампанским. Тебе дадут там, — подпоручик вышел как спал, разве что сапоги натянул. Глаза вяло проглядывали сквозь набухшие мешки. Он был чуть старше вытянувшегося перед ним солдатика, которого обошел, как не к месту вбитый кол.

Пока Фролов стребовал бутылку и установил ее на столике в беседке, солдатик, унырнув на кухню, застыл навытяжку с груздем на вилке и банкой под мышкой. Ополоснув фужер, подпоручик посмотрел на выжидающего солдатика:

— Очумел, служба?

Допив до донышка, немного поскучав, Тамарский ушел досыпать.

— К обеду придешь. Да хорошенько буди… И чтоб самовар кипел, — наказал он через зевок денщику.

Никифор сходил к фуре, принес коробку с чашками. Развернул подгрызанную сахарную голову. Скоро закипел промятый дорогами самовар.

— Подходи, не трусь, — пригласил толкающегося возле беседки солдатика Фролов. — Да как величать тебя, голубь?

— Федей кликали.

— Ну, Федя, съел медведя, подсаживайся.

Оторванный от впитанного с молоком матери уклада тяжелого, зато привычного крестьянского труда, казавшегося на отдалении праздником, впал Федор в такую безысходность, что порой готов скрутить себе руки-ноги и броситься в какую реку. Хлебая сроду не питого чая, он думал-передумывал и не заметил, как проговорился:

— Как стерпеть-то?

— Стерпится, — подбросив ему собранные на ладонь сахарные крошки, ответил Никифор. Казалось, ему было известно все, о чем думалось солдату.

— Пошто ты не уходишь? Ведь воля вольная на руках? Волюшка!

— Воля, баишь? Наша воля — помереть в поле. Нетуть ее, куда ни подайся. Да ты чайком балуйся, польза в нем великая!

— Я бы в деревеньку вернулся.

— Стригунком-то сладко, а через жизнь протопав… Про отца с матерью прознать бы… Да померли, должно. — Никифор, поболтав в чашке остатки чая, плесканул ими под стол. — Меньший я был и своей охотой пошел…

— Чегоженьки, сами шинелю надели?!

— Выходит, так. — Никифор погладил солдатика по мягкому чупу. — В тот год решил мир черед нашему двору. Так и так, ставьте рекрута, и указали на старшего братана… Все из-за девки… — денщик помолчал. Забросил новую порцию щепок. Разлил по чашкам свежего чая. — Девка не в деревню вышла, заметная, вот и приглянулась барину нашему. Он, понятно, не сжелал иметь братана совместником… Так вот… Ну, а заслыша по себе такое невзгодье, положил братка отмститься. Уж шибко он с прилукой слюбился. Мне-то ту пору одно балагурство, но и то примечаю, родители наши запечалились. Правду, и так сплошь невейкой кормились, а управили б братца в Сибирю, и вовсе по миру иди. Сговорились в ноги нашему… Ну, во. Подступаем на двор, аккурат схожий, только у нашего дом оштукатурен да, помнится, повыше. Пришли. С нами народу увязалось полюбопытствовать. Ждем, как водится, надеемся в терпении. И, как я теперьча догадываюсь, просчитался барин: ему и мышку думалось съесть, и кошку погладить — ан не вышло! Ежель, говорит, найдется охотничек пойти в солдаты, то он позволит брату остаться и даже венчаться дозволит. И тут-то бац — я! Уж больно скучили ушам вздохи их… Посадили нас на подводы и уж с деревни сошли, служилые, собирать нас присланные, песню взгаркнули, а братка с прилукой все идут позадку, слезки трут. Жалко им меня и благодарны по гроб! Крестят на путь-житуху, а мне весело на них поглядывать. Я-то и рад, что вырвался! По секрету, другой раз сомневаюсь: уж не от бари ли я задался, раз так охочны мне места и люди чужие?

— Апосля, потом-то, как склалось?

— Ну, коротенько досказать, в Саратове поставили нас под казенную мерку. Пообвык. Фрунт и ружье не велика азбука — знай зубы сплевывай! Зато и нагляделся, чего в избе да на печи ввек не узрить. В немецком Берлине-городе постаивал. Скажу тебе! Кругом камни, лепота по домам всякая, чудная. Вот только бабы тощи, не в пример, положим, ляшским. Эти навроде наших — превеликие охотницы на солдатские обманки поддаваться!

— Я тоже отпишу моей, напомню…

— Как знаешь, — Никифор поскучнел, засобирал со стола. — А совет примешь — так упусти из памяти и родителей и приваду. Не дотянешься до них. так пошто пустотой сердце беренить.

— А как жить-то тогда?

— Как знаешь.

7

Ивана Рыбинского хватились на Мертвецовском, недавно прибавившемся к четырем форпостам Новоилецкой линии, далеко за полдень. Не попадался на глаза, но мало ли куда угонят казака! И лишь когда вышечный углядел в лощинке мирно щиплющего травку его коня, кинулись искать и самого казака. Скоро перед урядником сложили одежду Рыбинского.

— Чин чинарем покладено. Покойней и не приберешь. Поверх шапка, а ее уже сабля давит, — удивленно покачивая головой, разъяснял рассыпинский казак Степан Махин, один из посланных и первым приметивший ее в кустах.

— Слышь-ка, Петр Андреевич, мы тут в землянке у него пошурухали — при месте барахло… Принести.

Урядник отмахнулся.

— Чего ж он взял, сукин сын? — выразил любопытство всех Василий Чумаков.

— Ружья нема, калта[6] не сыскалась…

— Што тебе смертное уложил, — вновь притягиваясь взглядом к лежащей на траве одежде, размыслил Евстифей Махин, пожилой, сурового вида казак той же Рассыпной крепости.

— Какую сымал, батя, такую и клал. В том ходе все и лежит.

— Кутас[7] как гладко выправил! — подступил поближе здоровенный казак Семен Понявкин. — Вот вам, братцы, и нехристь!

Казакам явно приятна была уважительность беглеца к казачьей одежде.

— Это, казаки, он с нами простился! — удивился своей догадке Степан Махин, обводя всех взглядом.

— Сбег, стерва! — ругнулся Чумаков.

— Выходит, так, — согласился урядник Плешков.

Каждый на свой лад судил поступок Рыбинского, казака из новокрещеных киргизцев.

— Погодил б малость. Куда ж по голодной?

— Дурак, да на него плевать! Коня жаль сгубит. Рази щас в степи прокормишь?

— Так он, поди, съест его. Одно слово — нехристь!

— Я б на его месте аккурат под самую сменку улепетнул…

Старшие разом повернулись к сказавшему такое Степану Махину, да так, что он стушевался: а вдруг и вправду подумают, что он в бега собрался? Такое и с природными казаками случалось, говорят.

— Ты еще тот суслик. С печи да в отпуск. Выклянчил! — съязвил на его счет Чумаков.

Вообще кордонную стражу меняли на Новоилецкой военной линии дважды в год: летняя подходила к 15 мая, а зимняя к 15 ноября. В прошлом же менее Эссена любящий симметрию князь Волконский назначал к концу мая и к первому ноября — дабы кони могли доходить из отдаленных кантонов до линии на подножном корму.

— Слушай-ка, Степан, — без всякой злости, широко улыбаясь, поддержал разговор Понявкин, — будешь в крепости — спроси попа: не спьяна ли он его окрещивал? Мож, от того и рука дернула?

— У тебя самого крест не со лба, а с пуза начали, — тоже беззлобно огрызнулся Махин.

Хотел было продолжить, но, натолкнувшись на жест кий взгляд отца, оборвался на полуслове — с Евстифеем Махиным не пошутишь! Не поохальничаешь!

Будто малиновый кутас Непременного полка заправили за кудрявую мерлушку папахи, упал в илекскхю урему багровый солнечный диск, махнув прощальным отсветом по одинокому мару[8], что выдавился из степи в версте от тускнеющей речной стремнины.

Присев на лысине мара, чуть ниже сигнального столба, истрепав за день языки, Каргины молча дожидались смены, стихнув вослед укрывающейся на ночь природе. Наверняка все они видели выползшее из уремы серое облако, однако еще долго чего-то ждали.

— Кажись, влезли… — когда уже и смотреть на расклубливающуюся пыль, и отглянуть на сторону стало одинаково невмоготу, произнес старший из братьев, приказный[9] Матвей Каргин.

— Може, ну их? — тут же, хоть и без большой надежды, отозвался младший. — Чать, обратно ханские, на мену-промену чихвостят?

— Под ночь-то?

— До черноты еще ого-го сколь терпеть!

— Обленок ты, Леонтий, сил нет. А как утянут чего? По мне, успокоиться краше, чем дрожать, пока за раззявство спросят.

— Давай верхи, унесет с виду. Ух, дождутся! — сердито подрешил третий Каргин, Петр.

— А може, спустим? Чего коней мытарить? — не унимался Леонтий. — Ну скольки ж так носиться будем, а?

Приказный Матвей Каргин и сам был не рад, но ответствовать перед начальством боязливился. Оба башкирца-казака выжидающе уставились на старшего на маяке. Матвей знал, что они-то не прочь сгонять до киргизцев, в надежде если не отщипнуть от них, то хоть ущипнуть.

Отвязав поводья коней, стоящих в ложке склона мара, там, откуда вилась тропинка вниз, казаки вскочили в седла. Кони дружно заржали, и только тогда проснулся четвертый рассыпинский казак, находящийся на маяке, Семен Понявкин. Разбуженный, он тер глаза, озираясь то на верхами сидящих казаков, то на столб с соломенной головкой. На всякий случай подвил жгутик, уходящий к пучку, облитому смолой.

— Ты тут того, не усни… Буде дам выстрел — жги. Хватай башкирцев — и к нам, — наказал оставляемому казаку Матвей Каргин.

Маяк на одиноком маре поставлен был человеком опытным, толковым. Раскрытой ладонью держала эту маковку степь. Далеко верхоглазить, но и скакать на каждый случай утомительно. Подогнав к киргизцам, отворачиваясь от пыли, брошенной порывом ветра в лицо, казаки зашумели, сбивая в кучу разбредающихся после переправы через Илек людей и скот. Обласканные плетью, животные шарахались на стороны, усугубляя суету и бестолковость.

— Кайда барасыз?! — замахнувшись камчой, крикнул Петр Каргин выученную каждым пикетчиком фразу. — Куда едешь?!

— Дастым! Друг, друг! Меня пугай, коня пугай… Зачем? Пускай, мой мена едет.

— Видали? Его, малахая, впусти — он по дороге овцу сменит, а бычка стянет. Ты, орда, поди, вор? А?!

Сюда же подъехал и Леонтий:

— Кажись, и вправду на мену. С детями вон… Только кто за них поручится?

— Пущай хан ручается! А без того не пущать, и все! — горячился Петр.

— Хан позволяй, хан позволяй!

— У-уу, дура! Лучше бы он тебе на лбу тамгу выжег. Вид давай!

Но никакого вида, как, впрочем, только за этот день и на этом пикете случилось уже трижды, у киргизцев не было. Казакам вновь пришлось верить на слово и вертаться несолоно хлебавши.

Ропот казаков, возвращающихся с маяков, сначала ввел в сомнение форпостных начальников, заопасавшихся, как бы, притерпевшись к пустым догонялкам, потихоньку и вовсе не обвыкли спускать залазы за линию, так как каждый намеряющийся на дурное заимеет верную отговорку. Просьба предпринять нечто против этого стала чаше являться в их рапортах. Наконец летом 1819 года в лагере под Оренбургом командиром кордонной стражи было лично доложено Военному губернатору о том, что многие киргизцы, приезжая из-за Илека, не имея никакого вида для пропуска, называют себя приверженцами к хану Ширгазы Айчувакову и имеют надобность на Меновой двор. Переезды ж делают через реку Илек почасту в местах совсем незанимаемых, и особенно те, кои переезжают без скота. Нередко случается, что с дневных пикетов, усмотря едущих уже по сю сторону в неблизком расстоянии от маяка, должны пикетные люди скакать по нескольку верст, чтобы узнать, какие едут люди. При таковых случаях пикетные должны верить одним только словам и едущих отпускать.

Решение этого вопроса было передано Пограничной Комиссии, от которой вскоре пришел ответ.

Из бумаг Пограничной Комиссии

«Ваше Высокопревосходительство изволили предписать сей Комиссии предложить Высокостепенному хану, султанам и старшинам, чтоб они тех киргизцев, которые без них хотят перейти через реку Илек, снабжали билетами и велели б им переходить около форпостов, а в других же местах не иначе как по предварительному извещению форпостных начальников.

Пограничная Комиссия встречает: что старшины, султаны и сам Высокостепенный хан, будучи неграмотными, должны иметь крайнее затруднение в выдачи билетов. Хотя же находятся письмоводители при родоначальниках, но при немногих значительных в Орде. Сверх того киргизцы, отправившиеся уже из дальних мест степи на мену без старшин со скотом, не взяв билетов, получить оные в пути не имеют возможности. Не благоугодно ли будет предоставить киргизцам следовать в течение нынешнего года на прежних правилах. А на будущее время Комиссия полагает вестить чрез Высокостепенного хана, султанов и старшин, чтоб подведомственным ордынцам на свободное следование со скотом на мену выдавали имеющие письмоводителей билеты, а не имеющие оных вытесненные на бумаге чернильные печати, по представлению которых форпостные и кордонные начальники должны будут пропускать их на внутреннюю сторону».

Чрез неделю, при рассмотрении данного предложения, Эссен согласился на выдачу печатей, с тем, однако ж, дабы оные оставались у форпостных начальников, которые обязаны представлять их кордонным начальникам для уничтожения.

Привыкшие переправляться через Илек от Илекского городка до Илекской Защиты по своему усмотрению без всякой задержки и опасений, теперь киргизцы от частых натыканий и допросов пикетных вошли в заминку. Получив предписание киргизцев, приближающихся кочевьями к вершинам Илека и следующих оттуда к Меновому двору не стеснять, командир Новоилецкой линии есаул Аржанухин тревожился тем, что хан Ширгазы Айчуваков полагал, перейдя с ордынцами, скотом при них, кибитками — словом, со всем имуществом внутрь линии, кочевать в междуречье Урала и Илека. Меньшая Киргиз-кайсацкая орда, только и имевшая богатство, что многоголовые стада и отары свои, которые не умела и сосчитать, обвыкла жить со своим русским соседом. Далеко не все киргизцы переезжали Илек с дурным умыслом. Большинство манил Меновой двор, а кому он не по силам, по-доброму сговаривался с линейными обывателями. И все же… И все же есаул Аржанухин разумно предложил дозволить перейти на правую сторону реки единственно со скотом, который они думают гнать на мену, и притом кочевья иметь во время следования не более как по одному или два дня. Ограждая себя от возможных нареканий, Аржанухин предложил препровождать перегонщиков от кордона до другого за достаточным конвоем, понимая, что любое допущение киргизцев к хищничеству ляжет на него. Не мог не учесть он, что и казаки не упустят задрать, а где и с себя какое лганье спихнуть.

Жизнь часто меняет свои жернова. Одним из казачьих начальников нового помола и был есаул Степан Дмитриевич Аржанухин. В нем не осталось ни зернышка от былых вожаков, ценивших и прислушивавшихся к кругу — выработанному большинством мнению простых казаков. Любящий казака, болеющий за него душой, есаул уже собственноумно решал, что нужно для его процветания, будучи твердо уверенным, что знает это лучше. Служба развила в нем зоркость, наметала глаз на любую мелочь, абы только способствовала она общему казачьему благу. Со всем, что мешало этому, он не переставал бороться. Сам природный казак, со всем складывающим это самосознание отношением к жизни, ко всему окружающему, ко всему, что не есть казачество, не мог не быть односторонним и предвзятым. Не размышляя о причинах, Аржанухин давно уверовал в природную склонность киргизцев к воровству и теперь опасался, что те, находясь внутри линии, смогут чинить злодеяния проезжающим солевозцам и линейным жителям. А притом потравят сенокосные места, по нынешнему знойному лету крайне потребные кордонной страже.

8

Отдаленно, на Екатеринбургской линии, что пролегла от Осы до Усть-Миясской через Кунгур, Екатеринбург, Долматов, Шадринск, расположилась Красноуфимская станица — старое, богатое, насиженное казаками место. Травы — попробуй закоси, леса только руби и таскай! Жизнь сытая, покойная. Всего по край.

Из бумаг Войсковой канцелярии

В Красноуфимской станице состоит:

Обер-офицеров

служащих — 3

отставных — 1

всего — 4

По войску чиновников

служащих — 5

отставных — 5

всего — 10

Урядников

служащих — 11

отставных — 5

всего — 16

Писарей

служащих — 4

отставных — 5

всего — 9

Капралов

служащих —

отставных — 3

всего — 3

Казаков

служащих — 387

отставных — 193

всего — 580

Малолетков

служащих —

отставных — 550

всего — 550

Итого:

служащих — 410

отставных — 758

всего — 1168

Домов в Красноуфимской станице офицерских и казачьих — 449 и общественных — 1.

Под ногами, возле околицы, дела плевые — башкирец не чета прежнему, с каждым годом смирнее и тише, вот и забирала служба далеко от домов. Была нужда, отправлялись красноуфимцы в действующие армии, служили на Оренбургской и на Уральской военных линиях, но большей частью сопровождали колодников из Пермской и Вятской областей в Сибирь. А проводив сынов, Красноуфимская опять салила бока.

Еще от первого ветерка, надувшего в уши о переводе, станица, со всеми окружными хуторами, с утра вытаращивалась в красные углы. Тщетно дожидаясь сочувствия от темных, без подновки, ликов, выходила искать утешения в соседях. И бродило по станице недовольство, поддерживаясь по дворам новыми страхами: «На пески нас… На пески!»

«На пес-ски-ии!» — наметало под каждый порог опаску сдвинуться с места. Словно споткнувшись о колоду, забывались казаки посередь дворов. Забывали пятерни в нечесаных затылках, тужась только представить, как свезти с собой нажитое не одной жизнью добро. Вон сколько его поразложено-поразвешано! Продать, так сладиться с кем, а бросить разве можно? Худого решета и то до слез жалко. Подгорала станица на этих думках, угольками подмаргивали хутора, и хоть далеко до красного петуха, а все одно глаза ест. Все одно в головах дымно.

Устинка развела холодные, оглаживающие землю ветки. Цепко обежала взглядом, отыскивая влажную шляпку вылупившегося гриба или прелую листву, взбученную набирающим рост бочковатым тельцем масленка. Проворно перебросав в лукошко лоснящееся семейство, она, обойдя крапиву, отстранила полезшую в глаза еловую ветку и увидела лежащего ничком человека. Вскрикнув, в слепом страхе отшвырнув лукошко, Устинка пятилась, пока не села в жгучую заросль. Постукивая зубами, одинаково боясь отзыва и молчания, позвала:

— Дядя… дяденька?

Треснул сушняком уносящий ноги еж. Хлопнула крыльями спрятавшаяся в листве птица. Устинка послушала, как затих, заблудившись среди дерев, ее голос. Больше ни одного чужого лесу шороха. Стучало сердце. Покусывала крапива. На корточках, не отрывая округлившихся глаз от лежащего в траве, Устинка подобралась ближе. Жмурясь, попробовала его в спину веткой, решилась заглянуть в лицо:

— Дядя, вы живой?

И опять ни стона, ни сапа, ни хоть какого движенья.

— Тут-то пошто лежите? — спрашивала Устиика, тревожась и в собственном голосе ища уверенности.

Сообразив, что перед ней один из тех, кого денно и нощно, босых и худых, гонят не дальней от хутора дорогой, Устинка не испугалась, она жалела каторжников.

Под эту минуту, отняв от земли голову, мутным, бессмысленным взором, каким случается пугать хуторскую детвору Ванюше-дурачку, когда отдыхивается он после выкрутившего его припадка, человек уперся в Устинку. Завалившись на бок, чуть подрагивая пальцами, поманил нагнуться к нему:

— Воды, а, сестрица…

Устинка метнулась к ручью, потом, спохватившись, исчезла в противоположной стороне, откуда скоро появилась, зажимая ладонями кусок коры. Словно в корытце, плескалась в нем вода. Опустившись на колени, Устинка попоила найденного ею человека. Смоченные родниковой водой губы беглеца подрагивали. Когда Устинка снова решилась заглянуть в его глаза, они были ясны. Девушка ждала каких-нибудь слов, но мужчина молчал, уже положившись на нее. Устинка почувствовала это.

— Чейная ты?

— С хутора. За тот край леска податься — напрямки к нашей околице.

— Казачий?

Устинка уловила в дрогнувшем голосе желание ошибиться. Кивнула. Мужчина перестал стучать зубами:

— Беглый я. Поди, приметила? Народ вы зоркий, станишники, — беглый надолго закрыл глаза. Открыв, удивился, что она еще стоит над ним. — Лихоманка заломала, хлеще медведей вашинских… На вкус, видать, пришелся. А хужей — затряхает до беспамятья.

Устинка припоминала, какими снадобьями поднимали у них хворых. Знала она и где травы хранятся, еще матерью собранные.

— Слышь, сестренка, оставь, а? Не выдай…

Закусив губу, Устинка теребила подол сарафана. Потом, забросив за спину косу, решительно шагнула к беглецу.

— Тут место захожее. Я тебя, дядя, запрячу, где трава не перебита.

Как мог, беглый старался облегчить ей труд, но, вытрепанный болезнью и усталостью, то и дело обмякал на ее плече. Хотя Устинка уже похаживала на вечерины с парнями, но ни один из них еще не дышал с ней в одно дыхание. Кося глаз, она удивилась его молодости. Обычно видевшей издали унылые цепочки перезвякивающихся колодников, Устинке казалось, что составлены они сплошь из матерого люда.

Еле-еле дошли до неохватного, начинающего сдавать дуба. Задолго захрустели под ногами старые и новые желуди, а под ветками аж мягко запружинили — так густо устлало ими вокруг. Кабаны ли нарыли, сама собой ли образовалась между могучих корней удобная лежанка, но когда беглец заполз туда, сердце его на миг приобрело покой. Прежде чем уйти в землю, корни сплели корзину, куда Устинка подгребла старых листьев, а просветы заложила ветками. Окончив работу, присела. Беглый грустно улыбнулся ей, прикрыл веки.

— Я скоро… Вечером и приду. Снадобья надо заварить, так не встанете. Я принесу.

Беглец еще раз улыбнулся, теперь уже не раскрывая глаз. В стороне послышалось ауканье подружек. Устинка торопливо вернулась к брошенному лукошку, а едва пособирала разлетевшиеся грибы, окружили ее девушки.

— Устя! Милая наша, тебя словно кто крутил в сарафане?!

— И лицом, гляньте-ка, как играет!

И впрямь, с лица Устинки медленно, пятнами, сходили волнения от нечаянной встречи.

— Споткнулась… а в сгибе стояла, собирала их-то, вот крови и понатекли. Поспешим, однако, домой, мне медвежий зык слышался.

— Дивно! Мы кругом, а ни рыка, ни писка. Может, то лешему ты приглянулась?

— Фу! Ну и заразка ты, Дашка. Ей-богу! Сроду язык твой чуму разную поминает.

— Мне тоже слыхалось, вроде ветки лопались!

— Тю, сбережемся. Побегли на хутор!

— А как он и вправду за деревом стережет?

— Медведь?!

— Лешач!

— Чур-чур! — девушки закрутили головами. Непроизвольно поджались в кучку.

— И верно, подружки, побегли на хутор!

Залетев на двор, Устинка натолкнулась на братова жеребца. Надменный красавец, подпускавший к себе одного Климена, не обратил на нее своего внимания. Иное дело брат! Едва вошла в летнюю избу, попала в объятия. Уж куда, коли отца оборвал на полуслове! Одно это, против всякого обычая, выдавало его любовь к сестре.

— Кому на беду хорошеешь-то? — весело приветствовал он Устинку, оглядываясь на Петра Ларионовича, как бы извиняясь за свое непочтительное поведение.

— Будет насмехаться, — зарделась Устинка. — Удивительно больно, что еще окромя коника разглядел. — Послушав перешепты хуторских красавиц, как одна, имевших интерес в Климене, она с особым любопытством засмотрелась на брата.

— Лясы точить, вижу, оба мастера. Ну чего затопталась? Или приросла? Устька?! — любуясь детьми, заворчал Петр Ларионович.

Всполошившись, вспомнив, что все обязанности хозяйки лежат на ней, Устинка убежала к печи, где, укрытые тряпками, доходили воскресные пироги. По ходу ухватила горшок с кашей. Застелив праздничную скатерть, собрала обед.

— …обвел он вас кругом пальца, — поучительно выговаривал сыну Петр Ларионович, продолжая прерванный появлением Устины разговор.

— По-другому и не скажешь, — согласился Климен, принимая от сестры ложку. — Зато дал свидеться. А на нем еще плеть спробую, найдется, зараза. Вспашу вдоль и поперек.

Устинка прислушалась. В другое время просто бы радовалась, круглила б глазищи, а слушала б вполслуха. Что ей мужские сказы — одно побойство в них. Присела б в сторонке, вроде и нет ее.

— Я так разбираю: никак, его какая гильца пригрела. Он человек в наши края заброшенный, что слепой, значит. Да и мы по следу пошли не день проспавши…

Устинка давно догадалась, о ком речь. Было призналась, так сильно желала она порадовать брата, но, когда уже задрожали слова на языке, представился ей беглец, улыбка его с прикрытыми глазами… Представила, как увидит ее, а рядом Климена с плетью… Так и застыла с корчагой топленого молока в руках.

— Ты чего, сестренка? Неси-ка, ну и угодила! Мы-то больше водицу хлестали. Да что с тобой, право?!

— Наладилась с подружками по грибы шастать, а ты запужал. Как набредут на такого разбойника?

— Дожжит, значит.

— Отсырели.

— Нас дорогой прихватило, так я надеждой мок. Кабы, гадал, с вас оттягать.

— В самое б время… — согласился Петр Ларионович. — Только в станице многие и не пахали, да и на хуторах…

— Ии-шь… Что так?

— Во так. Засеемся, говорят, а нас палкой.

— Разузналось чего?

— А ты полагаешь, языки только пустое месть приставлены? — рассердился Петр Ларионович.

— На кой мы тогда тужимся, коли и семян не взять?

— А по-вашему, по-молодому, выходит: раз голову сымают, так и расчесываться забыть? И потом, как мы тужимся, про то и нам знать. Что ж вы службу позабыли и разных бескрестных разбойников понапущали, видим и оченно знаем, — Петр Ларионович, перестав хлебать молоко, стукнул в сердцах по столу ложкой.

От такого поворота перестал есть и Климен. Сровни столкнувшиеся бычки, отец и сын посапывали, упрямились, и неизвестно, сколь просидели б так. Наконец, хмуро покатав ложку, Петр Ларионович решил примириться:

— Заночуешь, иль как?

— Договорились ночевать. Я ж не один на хутор завернул.

Пыхнув, разговор сгас. Поерзав на лавке, встал кормить коня младший Андреев. Соблюдая степенность, вышел на крыльцо и Петр Ларионович. Оставшись одна, Устинка собрала узелок: положила полкаравая, подумав, завернула в тряпицу кусок пирога. Запарила траву, укрыла ее в печи. Но уйти со двора на глазах, да еще с узелком, не решилась. Сколько дел мычит, блеет, пылится и вянет, доходит и подгорает! Где ж по два раза на дню прятаться. А и по Климену соскучилась. Сходила на колодец. Вынув из сундука свежее и перерядив брата, постирала с него. А там опять стол собирать, у печи вертеться. Совсем наладилась, так позвал посидеть с ним Климен. Заговорились, что и луне впору на небо. Ушел пройтись хутором Климен, а Устинка, забывшая в делах и удовольствиях о беглеце, в нанощной молитве пообещалась сбегать рассветом.

Заснула она по обыкновению быстро, но еще до первых петухов вскинуло Устинку с постели. Сои напугал, шум ли сторонний — сразу не разобрать, только не с бока на бок развернуло, а подняло, повело в горницу. В тусклом отсвете лампадки увидела стоящего на коленях отца.

— Помолись, доча, чтоб отнесло тучу, — не оборачиваясь от иконы, велел Петр Ларионович.

Взахлеб зашептала Устинка вытверженную с детства просьбу к дождю. А за стенами, будто и не слыша их, барабанил, налетал порывами, разбивался в брызги глухой дождь.

Едва забрезжил свет, с будто песком натертыми глазами, прихватив узелок, тайком вышла Устинка из избы, прикидывая управиться до первой дойки. Дождь по-прежнему напитывал землю, может, только по-утреннему увиделся добрым. Осклизываясь, поддернув на глаза платок, побежала Устинка к лесу. Дорогой ее изрядно протрясло. Боясь найти беглого на месте, боялась и не найти. У дуба позвала. Потом громче. Уже подумала, что пропал, на какую-то минуту почувствовала полегчание, а сама уже склонялась, раздвигая ветки… Увидя лежащего на спине беглеца, отругала себя за путаные мысли. Пачкая юбку, пробралась внутрь. В тесном для двоих шалаше ее бедро плотно прижалось к вымокшему боку мужчины. Его лихорадило. Губы пробовали шептать. Утерев забывшее реальность лицо, мокрое и холодное, Устинка заплакала. Она чувствовала бедром дрожь, видела машинальное поеживание: слепое искание тепла телом, оставленным сознанием на произвол холода и болезни. Устинка пододвинулась, прилегла теснее. Тело ее запылало. Она обняла беглого за грудь, просунула под шею руку. Потом долго ничего, кроме своего сердца, не слышала.

К полудню дождь утих. Листья еще роняли задержанные капли, а в верхушках вовсю блестело застрявшее солнце. Они очнулись одновременно. Устинка растерялась. Понукая себя отодвинуться, готова была провалиться, но стыд замертвил тело. Она зажмурилась и похолодела. Сжав пальцы в кулак, медленно потянула обнимавшую беглеца руку.

— Побудь… так, — попросил голос над ее головой.

Устинка замерла. Минуты казались часами. Наконец она решительно высвободилась. Около лаза в шалаш развернула платок, поманила. Беглец сумел встать. Болезнь отпустила. Сняв с груди крестик, Устинка поднесла беглому:

— Поцелуйте.

— Помоги боже…

— Матушкин крестик. Она померла позапрошлу зиму, мне заветила, — увидя, как, поймав на ладонь, беглец бережно приложился к кресту, Устинка просветлела. — Папаня завсегда говорит, что в детстве вам креста забыли дать… от того вы и разбойствуете.

— Не разбойник я…

Теперь Устинке не нужны были объяснения. Спрятав крестик за ворот блузки, она запрыгала к хутору. Беглецу осталась ее улыбка. Как и вчера, она застала отца и брата за беседой. Сидя по лавкам, один подставлял новую подошву на сапоги, а старший нарезал ремни на новые вожжи. Прежде не водилось за Устинкой случаев, когда б бросала она хозяйство, и как ни строг был Петр Ларионович, но сдержался. Суди бог, а не велика еще казачка — шестнадцатый годок.

— Да были мы там, — поглядывая на отряхивающуюся у двери дочь, вел разговор Петр Ларионович. — Это в каком году, не упомнилось, но заносило. Степь! Возле Урала еще кой-какая урема зеленеет, а уж эти-т форпосты и вовсе в даль киргизскую намечают. Окоем там — глаза иступишь. Под ноги глянешь — всякая охота стоять спадет… Ковыль сухой!

— И девок крадут. Больно уж азиатцы до них охочи, вот киргизцы и стараются. А и сама Орда не дура. Давечась мне в станице сказывал знающий… — с расчетом на сестру пошутил Климен.

— Оно так, — заблудившись в своих мыслях, серьезно подтвердил старший Андреев. — Здесь-то хоть, случается, и далековато служим, зато покойно. А на той запыленной линии и бабы станут служаками. И где им, под подолами, что ль, сабли носить?

— Вот и я ему, дружку моему: мол, потащат всех… А он заверяет, будто на наш век хватит. А нет, так сами стащим какую посмуглявее.

— Чего из веселье потянуло? Смотрите! Валяетесь по печкам, а каторжник и слизнет тем временем.

— Пущай сматывается, и-ии… Беда тоже!

— А как донесет кто?

— Ну, батя, мастак вы настроение портить. Что ж, во вмятинки босых ног его внюхиваться? Спрятал кто-то. Верно говорю. Ждать надо, авось зашуршит.

Уже на неделе, когда посланные в поиск казаки, собравшись возвращаться к партии, разошлись по домам проститься, Климен не застал сестры дома. Туда-сюда, спрашивать.

— Кажись, к леску бегла…

Взмыленный, только что пронесшийся от Красноуфимской конь дометал его до края леса вовремя. Еще чуть-чуть, и Устинка зашла б за передние деревья. Пустив коня, Климен завилял вслед брезжущей впереди кофты, а уже собравшись окликнуть, увидел рядом с сестрой высокого мужчину. Крадучись, подобрался ближе. Остолбенело признал в нем сбежавшего из-под конвоя. Братская ревность оставила его за кустами, но, поддаваясь служебной натасканности, он уже собирался захватить при сестре, когда она встала и, не подозревая о брате, прошла в двух шагах от него. Скрутить беглого оказалось легче ожидаемого. Тот и не сопротивлялся. Поэтому Климен и выволок его из леса вслед за сестрой. Увидев впереди брата оступающегося беглеца, Устинка припустилась к хутору. Обернулась…

Закрутив ремнями руки, пленника вскоре усадили на смирную лошадку. Климен, боявшийся, что откроется, кто прятал каторжника, уторопил казаков отъехать.

9

К вечеру хутор встречал новых гостей. Посреди единственной, короткой и от того казавшейся очень широкой улицы сгрудивались обозные телеги. Подле них, а охотней на траве, сочно поросшей по обочинам колеи и скотопрогонного пути, опускались вялые солдаты. Утирая потные лица, переговаривались. Посматривая по сторонам, приглядывались к хуторянам. Любопытствуя, с чем пожаловали к ним, казаки вставали на отдальке, постепенно затянув прибывших редким обручем. Кое-где у дворов казачки уже торговали служилым молоко, яйца.

Разузнав о старшем на хуторе, Никифор провел подпоручика на двор к Андреевым. Хозяин встречал у калитки.

— Здравствуй, казак! — стягивая перчатки, поздоровался Тамарский.

— Здравия желаем. Добро пожаловать, хлеб-соль… За избу извиняйте, без хозяюшки правлю… — Петр Ларионович одной рукой толкнул свежеструганную, слаженную из пиленных в два дюйма досок дверь, а второй пригласил на двор.

Как водится по русскому обычаю, гостей потчевали, выставляя от всех припасов домашних. Устинка с ног сбилась, бегая с полными корчагами, чашами и кувшинами да бочонками. Коленки поотбивала, лазая в погреба.

— Что ж это, прошения подаете? А то без ваших каракуль государю нечем заняться, — удобно закусывая, по-свойски интересовался подпоручик.

— Ведь обвыкли тут, — понимая, с чем пожаловали к ним, ответствовал казак. — Не видим, ваше благородие, как эти разорительные версты осилить.

— Вам честь оказывают послужить России, где ей ваши пики потребней…

— Оно так, только сомневаются казаки, — хитрил хозяин, пытаясь доведаться намерений военных.

— Черт с вами! — подпоручик махнул рукой. — А наливка твоя хороша. Хороша-аа! Налей-ка, пугливая, еще рюмочку, — обратился он к проскользнувшей в сени Устинке. — А ты, — строго глянув, приказал казаку, сидящему за дальним краем стола, — поди собери мне стариковство.

Уважаемых казаков на хуторе было трое. Кроме самого Петра Андреева, доверием пользовались Фома Акулинин и Филипп Баранников. Знала и слушала их и сама станица Красноуфимская. Сейчас оба они, без приглашения, сошлись к андреевскому дому. Но разговор с подпоручиком получился коротким.

— Большие выгоды дает новым форпостам атаман всех казаков, наш император. Переедете на Илек — не продешевите! — принялся уговаривать офицер, сам сроду не видевший ни реки, ни вообще уральской степи.

— Своими служивыми заселяйте, — буркнул Фома Акулинин.

На это Тамарский плюнул, едва не сорвав каблуки, повернулся и отправился за стол.

Наутро хутор поднял сухой барабанный бой, словно тысяча окрестных дятлов разом решила проверить ловкость клювов. Казаки собирались вяло, за многими посылали. Казачки, облепив заборы, торчали за ними всю предрешенную процедуру зачитывания воинских артикулов, параграфов уставов, повелений. Над маленьким хутором гремели длинные титулы подписавшихся и распорядившихся, «ежели окажут неповиновение…». Всех тех, кому красноуфимцы ответили «нет». На смену прапорщику влез на телегу рыжеусый капрал. Выкрикивая с бумаги фамилии, вызвал до единого мужское служилое и отставное население хутора.

Вдоль улицы накатали бревна. Перед каждым встало солдата по два-три. Подходя к ближнему от себя, казаки протягивали захваченные из дома кнуты. Потом, подложив под грудь загодя снятые рубахи, ложились на бревна. Стерпев вразумляющее число ударов, вставали, хмуро глядя под ноги, шли до телеги, рычали имена. Кинув взгляд на сеченую спину, капрал ставил против очередного крестик. Отпоротые расходились по домам пороть баб. Заборы давно очистились, казачек ровно сдуло — казаки не простили б им своего позора. Лишь мальчишки один за другим бегали расшептать матерям, как испороли тятю.

Солдаты работали равнодушно. Кто сам не сведался еще с палкой, того она ждала. С этим в казарме свыкались быстро. Только руководивший наказанием прапорщик, начавший службу в люльке, придя в азарт, строго следил за должным взмахом кнутодержащих рук. У одного из бревен он приостановился.

— Как опускаешь?! Гладишь, пастуший сын! Жалеешь?! — вырвав кнут, прапорщик отвернул кнутовищем лицо солдата. Даже казак поморщился, услыша сыгравший о скулу плотный ольховый черенок.

— Горячо ложит, ваше бла… благородь… не сомневайтесь, — приподнимая голову, уверил он.

Но заступничество только распалило. Прапорщик готов был растянуть на бревне заместо казака сорвавшего гнев солдата.

— Позвольте спробовать? — замешался в горячку Никифор Фролов. — Дурак, ей-ей дурак! — сторонясь прапорщика, ругнул он солдата. — Оно под шинель тебя запихали не чужие горбы править. По чужим страдать станешь — свой до срока наживешь. Свыкайся, Федя, а то обдерут в другой раз. Теперьча подвинься, — поплевав на ладони, Никифор отступил на шаг, примерился. — Ну что, хуторянин, встретимся?

Казак отвернулся, широко раздувая ноздри, потянул от сруба комля смоляной сосновый дух.

— Плати, ирод, за постой.

От плеча ожег денщик казачью спину. Оглянулся на прапорщика. Тот не скрыл довольства. Отломив десятую плеть, Никифор подивился злой силе, с какой терпел казак тяжелую его руку. Никифор уважал упрямых по делу людей и сбавил удары. Почувствовав это, казак скосил на него красный от лопнувших сосудиков глаз:

— Устал… служивый?

— Скучно с тобой, — оглянувшись и заметя, что прапорщик ушел, Никифор отшвырнул кнут, подступил к растерявшемуся Федору, больно сжал локоть. — Запомни хоть его, чучело.

Казак не поднимался. Двое солдат, ухватив под мышки, отволокли его в тень ближнего забора. В сторонке присел на корточки Федор.

— Че таращишься? Кнут тащи сюда, сопрете, — казак отвернулся лицом в забор.

К вечеру порка окончилась. На смягчение первоначального решения Эссена оказало влияние второе прошение на высочайшее имя, посланное красноуфимскими казаками, ответа на которое еще не воспоследовало. Конечно, не разминуться с монаршим мнением боялся Военный губернатор. Понимал он, что в Петербурге откажут, но знающие люди, а прежде всех атаман оренбургских казаков Василий Андреевич Углецкий, советовали погреть казаков, но не кипятить. Они все одно окажутся ослушниками, пока не дождутся царского слова.

Две недели стояли солдаты на хуторе. Тамарский затосковал. Попробовал прижать в сенях хозяйскую дочь — только больно ударился о перегородку. Казак хворал. Дубленая кожа удержала сыромятину кнута, но внутрях что-то перехлестнулось. Наконец прискакал верховой, привез пакет. Властью начальника штаба корпуса команда, вверенная подпоручику, в составе других войск отзывалась в летний лагерь под Оренбургом.

10

С наступлением времени, когда степь принялась подсыхать и кони перестали рвать мышцы, удерживая под собой расползающиеся в стороны копыта, и, зазеленевшая, она щедро распахнула склоны и долы навстречу оголодавшей скотине, киргизцы выгадывали срок, в какой прибыльней всего погнать к Меновому двору тучнеющие с каждым днем табуны и отары. Наконец в мае хан Меньшей Киргиз-кайсацкой Орды Ширгазы Айчуваков приказал султанам, старшинам и биям с подведомственными им киргизцами следовать для торга под Оренбург.

Семь лет, с памятного 1812 года, Ширгазы официальный властитель всего Младшего жуза… И вот теперь, принимая ближних подданных, хан подставлял на их обозрение лишь левую щеку — правая половина лица высокостепенного Ширгазы плясала нервной дрожью.

В это утро ханский аул проснулся затемно — столько дел при перекочевке! Но ханский шатер стоял и к округлившемуся солнцу. Ширгазы хлопнул в ладоши и, пока прислужники спешили подхватить его грузное тело, прикрыл глаза. Поддерживаемый под локти, послушно засеменил на затекших от долгого сидения ногах к выходу. У дверей один из киргизцев упал на колени и помог ханской ноге заступить на порожек. Жмурясь от весеннего солнца, Ширгазы довольно икнул и, оттолкнув прислужников, сам добрел до поставленного на ковер, покрытого овчиной, табурета. Передохнув, оглядел занятых сбором киргизцев из ближних к ханскому шатру юрт.

В который уж раз глаза его видят, как обнажаются уыки[10] и спадшие с жердевых куполов узюки[11] сворачиваются и грузятся на горбатых возчиков — отдохнувших за стоянку верблюдов; как развязываются и складываются кереге[12], как падает на землю шанрак[13], но никогда прежде не мутнила зрачки такая печаль. Не успеет подняться вечерний туман, аул перейдет Илек…

Хан машинально, вслед раздумьям, поворотил лицо к реке. Слабеющее зрение его с трудом различило над степными волнами илекскую урему. В этот момент от нее отделилось несколько точек. Самые зоркие разглядели казаков, но никто не отвлекся от своих забот — в ханском ауле обвыкли к наездам гонцов. Когда же верховые подъехали под самый ковер, среди пяти бородатых казаков Ширгазы разобрал урядника Плешкова. Ширгазы не ждал хороших вестей и пожалел, что дал застигнуть себя и теперь не может сказаться больным. Да, он, Ширгазы Айчуваков, сделал свой выбор. Его ханское слово теперь лишь эхо белого царя, а сам он не более чем толмач Военного губернатора. И хотя ему совершенно наплевать на русских, он усвоил, что только их руки держат его в ханской юрте. Только за спиной России он сможет спокойно состариться. И потому он выслушает все, что скажет ему урядник. А сделает? Спросите у ветра, кому он служит! Он сын степей!

Конечно, лишь султан, в жилах которого течет капля крови Чингисхана, разлитая по пятистам его женам, мог назваться ханом. Ни батыры Джанибек и Бучебай, ни Срым-батыр, к слову которого прислушивался весь народ, не рискнули возложить на себя ханское достоинство — так крепко запомнили спины удары палки Чингисхановой. На века вбился в обитателей степей страх, перенесенный и на чингисидов.

Старики помнили рассказы стариков, как Альбухаир-хан, спасаясь от джунгарской саранчи, привел народ Меньшей Орды под крыло России, а 26 февраля 1749 года императрица подписала первую грамоту об утверждении выдвинутого местной верхушкой киргизского хана, начав явную и тайную слежку, чтобы в ханы избирались только угодные ей султаны. Как часто мнение народа не совпадало с выбором пограничного начальства! Ширгазы не мог не знать о судьбе хана Айчувакова и хана Джантюре, чью судьбу повторял он… Ширгазы жирным пальцем прижал забегавшую при этой мысли жилку под глазом. А тут еще днями верные, пока еще верные, люди принесли черную весть… Как бы он хотел обмануться и увидеть, а вернее, не видеть того, что стало с народом. Ширгазы не мог спокойно думать об Арынгазы, самовольно провозглашенном ханом родами, имеющими кочевья по Сырдарье. И уж он, Ширгазы, знал, что сила и власть Арынгазы горазда его. Горазда, но за ним Россия… Но и это еще не все. Как голодный пес, рвет из-под него султан Каратай, прозванный ханом в родах Ак-кете и Кара-кете. Всаживает в него зубы Темир, поднятый ханом родом Шомекей. Над ближними киргизцами объявила ханом Мененбая зорко следящая за делами в степи Хива… Но за ним Россия.

Поднявшись, хан поманил Плешкова, хотел было опереться на его плечо, но их уже обступали любопытные, и Ширгазы не решился. Ступая бок о бок, они скрылись за пологом шатра.

Когда у шатра остались одни бездельники, завиднелся припозднившийся верховой.

— Степка, ядреный корень! Коня жалей, но так не отставай. Хан ханом, а киргизцы башку скрутят. Отцу твому чего покажем? Обещался, ковыль не расти, пристяжной тебя держать, а ты…

— Я с опаской. Окол оглядывал. Темного наскока не допустил бы, а в лицо бы встретил, чать не малец давно, дядь Семен, — Махин чуть выпустил сабельное жало, тут же браво щелкнул о ножны.

— Стегай ты его, ей-богу, не то беда пристегнет, — Семен Понявкин глянул в повернувшуюся к нему конскую морду и тут же отвернулся. Конь этот, теперь пристарок, лет двадцать назад вынес его с поля боя, из грозящей стать последней заварухи. Если б не он и не Евстифей Махин, отец Степана, лежать бы ему обглоданными костьми…

— Оставь его, Семен Панкратьич, — вроде б заступился Василий Чумаков. — Вишь, зенки и щас еще таращатся. Обратно, поди, не пристанет, спужается, как на ночь тронем.

Махин отбросил залезшую меж ног саблю, промолчал — пускай! Как и у прочих, у него был свой прищур вызваться сопроводить Плешкова до ханского кочевья. Еще только переходящим в служилый разряд, слышал он о засверкавшем в ханском табуне коне. Тогда ж, за глаза, и прикипел к коню, став про себя ласково кликать его Храпкой, помятуя сказ киргизца, что конь разлетается до храпа, но никому не спускает обогнать себя.

Чумаков на собранные кордонной стражей Мертвецовского форпоста деньги пошел приторговать барашка на прощальное, перед возвращением в станицу, угощение. Василий Кудиков остался подремать возле коней, а Понявкин согласился пособить Махину отыскать табунщика.

Прохаживаясь между сворачиваемых юрт, они искали кого спросить, но от них либо отворачивались, либо прятались или ворчали. Не зная по-киргизски, они разбирали одни ругательства. Наконец возле крайней, покусанной ветром, трещащей рваным войлоком на сильных порывах, юрты Махин увидел киргизца, рассказывавшего о чудо-коне.

— Вон он! Гляди туда, дядь Семен…

— И у него твой сон?! Чего-то ты спутал, это ж байгуш[14]. Да и сидел б он в ауле? Поди, ему с табуном время.

Махин и сам испугался.

— Так не соврешь… я его что щупал, Храпку-то… — Степан узнал киргизца. Только теперь тот казался ему совсем юнцом, гораздо моложе, чем в тот раз, в Рассыпной. Сам Махин за этот срок вытянулся, раздвинулся в плечах, словно большой курдюк, с шумом забирали воздух легкие.

— Салям, Арслан. В хлопотное время гостем пришел… — поздоровался Махин.

Киргизец тоже признал казака. Пододвинувшись к тревожно наблюдающей за ними женщине, он жестом предложил сесть.

— Округ переполох, а ты и ухом не ведешь?! Остаешься? Иль кошару[15] бросаешь? Может, разбогател? — присаживаясь, спрашивал Степан, видя, как изменяется лицо киргизца.

Старуха что-то проговорила, спуская в кипящее масло шарики из теста.

— Апа[16] говорит, что аллах забыл степи и добро испарилось из ее кочевий, как выкипает масло из забытого на тагане котла.

Старики-кидеи[17], в своих хлопотах проходя стороной, качали головами, глядя на уныло ждущих, пока обжарятся баурсаки, мать и сына. Старики жалели, что не ослепли и дожили до времен, когда оставить однообщинника на проеденном кочевье, бросить его, унося свои юрты на свежие пастбища, а ему не дать лишнего верблюда перестало считаться позором, ложащимся на весь аул.

— Арслан, конь… — Махин почувствовал, что пора подступать к делу. — Скради для меня. Приведи тайком, а там не твоя печаль. У меня со двора и сам хан не сведет! Ну как, по рукам? — казак хлопнул киргизца по плечу. Тот дрожал, но еще неизвестно, кого из двоих трясло больше.

— Сынок, Арсланчик, мы возьмем лишь то, что прежде получили б по праву… Праву сильного помочь ослабшему, — пробовала уговорить сына старуха. — Аллах не может не видеть нашу бедность!

— Плево разглядеть. Позырь. Степан, сколь дыр! — поддавшись настроению, осматривая колыхающиеся на ветру лохмотья кошары, сочувственно проговорил Понявкин.

— Ээ-э, на худое толкаешь… — закачал головой киргизец. — Уходите.

Казаки поднялись. Сделав шагов пять, Махин обернулся:

— Ну, как знаешь…

Киргизец не поднял головы. Старуха опять что-то шептала, выхватывая из кипящего масла розовые баурсаки.

Когда Махин и Понявкин возвратились к ханскому шатру, им вычитали за проволочку:

— Мешкотно больно! Во-на, Плешков с ханом успел обернуться, а Василий с бараном.

И действительно, через седло у Чумакова висел дунен, трехгодовалый баран со спутанными по парам ногами.

— Гля, они жрали! Губы блещут! — позавидовал Чумаков. — И че за вами не увязался?

— Поглотали баурсак. Тоже нашел еду, — отозвался Понявкин, спеша, однако, утереть блестки жира. — На возврат, Петр Андреевич?

— Тронем, казаки, коль нету дел боле. — Плешков подобрал повода.

— Ну, а как, уломали степенство? Откажется за Илек переть? — не унимался Понявкин.

— Полагаю, призадумается.

— Ну и благо. Теперьча вот барашка поашаем, верно, Василий?

Еще долго после посещения урядника Плешкова рукав ханского халата впитывал пот. Отказ русских властей впустить его с народом в междуречье Урала и Илека пугал Ширгазы не лишением многоводных, но не единственных в степи пастбищ, а предстоящей в таком случае встречей с непокорными султанами, чьи аулы, отзимовав в глубине степей, вот-вот поднимутся к местам летних кочевий.

Ширгазы старел. Теперь он уже не съедал всей чаши с бишбармаком, которую по привычке наваливали ему с краями. Словно боясь сосчитать свои года, Ширгазы подзывал собак, и они вылизывали чашу до блеска, до дна, глядя в которое хан веселел, будто и впрямь молодел и наполнялся сил. Утерев лоб и немного успокоившись, хан велел позвать муллу.

Торхан Ниагметулла Фейзуллин находился при Ширгазы Айчувакове с самого вступления того в ханское достоинство. И десять лет назад мулла походил на сушеную грушу, какие возят через степь хивинские караваны. Последние годы, смекнув, что ищущий всюду опоры хан привязался к нему, мулла настолько обленился, что и Ал-Коран перестал читать, а выпрашивал себе отлучки домой, подолгу проводя в Сеитовом посаде, что в восемнадцати верстах от Оренбурга на реке Сакмаре.

— Молчи, хан! Сам вижу, какую тучу нагнал на наше солнце окаянный урядник! — отвешивая положенные поклоны, от дверей заговорил Фейзуллин. — Да, наше солнце, Плешков — воробей! Эссен не орел, есть в небе и с большим крылом.

Ширгазы встрепенулся.

— Аллаху мерзок даже запах Веселицкого. Проси убрать его, — вкрадчиво наставлял мулла.

С Председателем Пограничной Комиссии, в чьем ведении были все дела со степью, у Фейзуллина были свои счеты. Надоедливой мухой не упускал тот напоминать об обязанностях, грозя отозвать от хана за неприкрытую праздность.

— Буду просить русского императора, чтобы прислал в Оренбург другого генерала. Князь Григория Семеныч разве когда топал на меня? А вот ты, мулла, напиши, как новоприсланный Эссен, вызвав меня в Оренбург, угрожал мне перед глазами народа низложить меня с ханского достоинства.

— Ведомо мне сие. Аллах… И не один хан, а со змеей Веселицким, — выбирая давно засохшее перо, поддакнул мулла. — Этот наслал на нас асессора Топорнина из своей Комиссии, который принудил… — Фейзуллин хотел было сказать «тебя», но вовремя поменял на «нас», — принудил нас распродать скот дешевой ценой, а деньги, двадцать две тысячи, увез этим генералам…

— Какой год тогда шел, подскажи, мулла?

— По-ихнему тыща восемьсот четырнадцатый, хан.

— Верно, еще в тысяча восемьсот четырнадцатом году обитающий на берегах Сырдарьи султан Арынгазы, собрав вокруг себя войско, устремился на мой аул с намерением уничтожить меня и скот. Благодаря князю Волконскому и в живых остался… — продолжал жаловаться Ширгазы, словно уже пробуя слагать донесение, пока мулла, кряхтя, очинял перо и, поплевав в высохшую чернильницу, укладывал на колени доску с листом бумаги. — При князе разве кто… Ну, пиши, что ли? Узнав об уходе из Оренбурга Волконского, знавшего развратные поступки султанов, у коих за главного Арынгазы, те прикинулись добрыми и по своей зависти ко мне стали на меня делать ложные донесения и жалобы теперешнему в городе Оренбурге губернатору Эссену…

Ширгазы давно намеревался донести императору Александру на Абул-Газиз улы султана Арынгазы, своего самовредного недруга. Теперь донесение готово, но оставалось еще переправить его в Петербург. Обычно вся переписка хана осуществлялась через линейные крепости и форпосты и далее Пограничную Комиссию и Военного губернатора. Теперь предстояло нечто иное.

11

Из бумаг Войсковой канцелярии

На правом берегу реки Урал, ниже Оренбурга, существуют крепости:

1. Чернореченская. По генеральному обмежеванию положение свое имеет по реке на 23, а от реки в гору, в самом широком месте на 12 верст. В коей 377 душ. Земли удобной 21 980 десятин. Неудобных мест — 735 десятин.

2. Татищева. По генеральному обмежеванию положение свое имеет по реке на 30, а от реки в гору на 12,5 верст. В коей 873 души. Земли удобной — 38 363 дес. Неудобной — 1192 дес.

3. Нижне-Озерная. По генеральному обмежеванию положение свое имеет по реке на 22 версты, а от реки в гору на 26 верст. В коей 1026 душ. Земли удобной — 42 603 дес. Неудобной — 3314 дес.

4. Рассыпная. По генеральному обмежеванию положение свое имеет по реке на 22, а от реки в гору на 27 верст. В коей 373 душ. Земли удобной — 42 603 дес. Неудобной — 2192.

По степи вкруг Чесноковского отряда, что лежит между крепостями Рассыпной и Нижне-Озерной, на Нижне-Яицкой дистанции Оренбургской военной линии, нудно задождило еще со вчерашнего вечера. Обложенная грязными тучами, казалось, тут же, за околицей, смешивающимися с землей, станица обезлюдела. Обитатели ее, кроме наряженных в разъезд, позапирались в домах, с чьих труб ветер рвал дымки. В теплых избах пекли, вязали, пели протяжные песни о милом, ушедшем за Яик Горыныч.

Кольцо казачка подарила,

Как уходил казак в поход.

Она дарила, говорила:

«Твоей я буду через год».

Казаки же чинили хомуты, седла, шили сапоги, полировали оружие, а больше угощались, пользуясь погодкой. Уже не из одной двери ошалело высовывалась взлохмаченная голова остудиться от ударившей бражки. Особенно хмельные, радуясь зарядившему дождю, принимались очумело орать, бессвязно матерясь просто от избытка сил. Единственными свидетелями их буйной энергии были собаки, с поджатыми хвостами отсиживающиеся в будках.

Отставной казак Мокей Поляков еще загодя выставил по двору кадки, корытца — пособирать мягкую дождевую водицу. Кое-где поправил заплоты от ручейков. Нога, сломленная в молодости упавшей лошадью, под старость остро отзывалась на всякую хлябь, и последние дни он, мучаясь ею, почти не слезал с печи. Подолгу лежа без сна, перекладываясь с боку на бок, нащупывая удобство стариковским костям, искал он совета в прожитой жизни, примеряясь к немногому, что еще осталось у него на этой земле. Так проходила ночь.

На днях сговорено было писать прошение, и вчера, вернувшись на двор к обеду, Мокей прошел в дом, прямо к столу. Лишь у крыльца мимоходом сунул руки под рукомойник. Никитка, младший внук, разлил по тарелкам суп, убрал тряпицу, от мух и черствления прикрывавшую шаньгу. Николка расплюхал по глиняным кружкам квас.

— Разваривать надо. Хошь тверди, хоть нет… — ни к кому проворчал Мокей.

Внуки переглянулись, но не отозвались. Старик и не ждал, в доме есть привыкли молча. Отщипнув от хлеба, в сердцах потукав кусок мяса, принялся Мокей хлебать жижу. Кончившиеся зубы уже не брали твердого. Ел он мало, потеряв вкус, и редко дочищал до донышка. Быстро высушив на стол деревянную ложку, отломил шаньги. Запил нехитрую еду квасом. Стряхивая с бороды и рубашки пролитое, пересел на лавку подле окна. Потом лег на нее, подложив под голову вчетверо сложенное одеяло.

За окнами стремительно серело. Ветер то стихал, припадая к земле, то новым порывом безобразничал по щелям избы и строений. Кидая с крыш, закруживал по двору солому. Скоро пролились первые капли дождя. Скашивая глаза на Николку, убирающего стол, на Никитку, заметающего в угол сор, Мокей месил про себя, как быть, осиливал решение. С тех пор как внуки выросли и стали ходить в сиденках[18], он редко встречался с ними взглядами. Не любил, терялся, находя пристывшую к зрачкам растерянность перед жизнью. Единственное, что засело в них от отца, его сына. В остальном вышли они, слава богу, в невестку: как смоль жесткие кудри, черны кожей, кареглазы и остры в движениях.

Едва Мокей прикрыл глаза, как почудился ему такой же дождливый вечер и сын Иван, подтолкнувший наперед себя, через порог, босую, ухватившуюся за косу, без сухой нитки, девку. Подрагивающие ресницы роняли дождевые капельки, а они снова накатывали с вороных волос, со лба. В тот пригляд не показалась она Мокею. Не по обычаю взятая, без сговора, без выставленных станице ведер вина, без приданого (что поимеешь с сироты, перебивавшейся с хлеба на квас в услужении у одной татищевской казачки), она долго была бельмом на глазу. Тыкали казаки зажатым угощеньем, и Мокей, славившийся веселым, шебутным нравом, не раз угощавшийся по дворам и под хмельком обещавшийся упить всех в стельку, как подоспеет черед женить сына, вымещал теперь невестке за обманутое ожидание станицы. А ведь вторично в церковь не поведешь, раз уж пугливый сын осмелел до тайного венчания.

Худо ли, бедно, но жизнь затопляла день за днем, складывая недели в безвозвратные годы, как волна за волной уносит за станицу свои воды беспокойный Яик Горыныч.

И однажды, покуда пил Мокей с похмелья огуречный, пропахший дубовой бочкой, рассол, поднесли ему нечто завернутое в одеяло, а он только отвел рукой и промычал: «Никола близок» — и, не став слушать, ушел в конюшню. Второй внук народился, его и вовсе в Чесноковке не было.

Еще позже оказалось Мокею ехать в Нижне-Озерную. Собралась и невестка. Уж само-то дело подзабылось, но чать, не кататься. Где-то по дороге, то ль в телеге растрясло, то ль леший попутал, но потянуло Мокея к ней. Да так, как не звала еще его никакая бабья краса. Тогда ж он только посмеялся, дернул неподдавшийся седой волос из бороды, кинул ей вожжи, а сам плюхнулся на бок и пролежал на соломе до самой крепости. Напомнилось ему, как в молодости совсем иные девки подбирали подол, когда подсаживался он к ним на вечерках. Нравилось ему поприжать бойких, крепких, позаметней. Пройтись с ними, под шепоток, улицей. И не представлялось, что найдется в станице хоть одна, что отвернется, позови он ее под венец или в стог. Разве не все они заловлены в пятерню, откуда вынимай по хотению да клади в рот, словно семечки. Даже замужние казачки, из не больно загрубелых, порой засматривались на него. Призовой был казачина! Вот и без кручины услышал Мокей, как ударил по рукам отец в богатом дому, решив с его женитьбой. «Эт дело хозяйское, а хозяин папаня. Он хлеб режет, пускай его голова болит, с кем колоски поднимать», — озорно заключил он, загуливая с дружками холостую жизнь.

Мокей зажмурился, желая и одновременно боясь стариковских снов наяву, увидел себя чубатым, полным сил и будущего казаком, еще и в церкви перемаргивающимся с девичьей стайкой. Заперев дыхание, Мокей вроде кончиками пальцев перечувствовал плоть того утра. Вспомнил глаза, замирающие под платками, впервые разглядев в них и зависть к стоящей с ним из-за тяжести своих сундуков, и еще такое, чего, может, не суждено понять ему, проживи он и вторую жизнь.

— Эх, дурень, дурень… — горько усмехнулся Моксй, приподнимаясь на лавке. Без луны изба походила на глубокую сурчиную нору, так затемнелось.

Сомневаясь: заночуют ли внучата на сеновале пли от дождя, что сбросив первый порыв, мерно шуршал за стенами, притащатся в избу, Мокей, как наново примеряясь к непослушному, занемелому телу, встал и, вытянув вперед руки, зашагал к печке, где спал теперь и зимой и летом. Но эту ночь до света волновалось сердце новой жизнью, что решился дать Николке и Никитке. Хотя как подумывалось, что придется уйти от родного, так чуть воздух в избе не нюхал. Следом припомнилась она (Мокей завсегда в мыслях называл жену «она»). Пару годков после женитьбы, впитав достаток приданого, Мокей рачил хозяйство, но в скорости поостыл и вновь нередко сиживал за воротами. Рассусолив свои мытарства наскучившей жизни с немилой женой, Мокей и дал тогда своеволить Ивану, а очухавшись — показал характер и слово сдержал. Не во нрав Мокею поднимался сын. Ходила в жилах хилая материнская кровь, а оставленный без отцовской руки, и вовсе ковыль степной стал: мягкий и ласковый, но податливый и безвольный на ветру. Ни гульнуть огонька, ни зажиток справить. Знал только до зорь с женой зашептываться.

Всякий раз, вспоминая Ивана, Мокей чернел душой, чувствуя, но не соглашаясь еще на свою вину перед ним. «Кабы осерчал тадысь, погнул по-своему, — гляди б, все и вывернулось. А он помыкался меж двух привязок да и дал стрекача. И лучшего не удумал, как уйти внеочередным. Не силен оказался духом защитить жену, когда ширял ее Мокей за безродность, за худобу. Раскис, когда, выглядев в ней бабу, полез до нее, пугая возможностью греха». Еще говорили об Иване, будто не удержал он сабли в предсмертной хватке и, упав, остывал, не сжимая ее рукоять. За этот позор жалела Мокея станица. Может, напраслину возвели, но не спорил Мокей, сглатывал, так походило все на сына, которого с появлением невестки недолюбливал, отсылал, куда мог, и если бросит, бывало, на него за день взгляд-другой из-под насупленных бровей, то и то ладно.

Едва сердце Мокея отозвалось на невестку, он будто прозрел. Пусть она относилась к Ивану ласково и верно, заботливо дальше некуда, стал он примечать, сколь много в этом самопринуждения: от иконы, от долга. Оглянется, бывало, на красный угол и вон из избы, словно застигнутая на дурных мыслях, а то спешит ненароком мужа тронуть. А тот и радешенек, глупый. Не входит в истинную причину. Иван-то ничему, кроме нее, и не светел, все скучно выходило, не стой она перед глазами. Она с шерстью возится — тут же он. Уставится да так и засидится, дело не стронув. Так ей подчинился, что другая давно б воду на нем возила, а она, сказать, работу с плеч не сваливала. От совести, видно, с излишком на спину крячила. С того и подорвалась до поры.

Сам Мокей, когда собственная баба обваривала его взглядом из-за занавески в углу, где помирала с осени, горбился, давя неладное в душе, злобился на нее и всех и гулял дня по три. Потом пообвык, и пришел срок, не по-христиански сухо зажег свечку. Хуже чужого. Тех же дней, что стоял в дому гроб с невесткой, не помнил. Заплетая ногами по комнатам, пугал старушек, нехорошо поминая жену, утянувшую за собой невестку. Безвозвратно почувствовал себя стариком. Кто и как до похорон жил под его крышей, не ведал, едва ли помня, что есть еще люди. Не тверд на ноги был Мокей и на кладбище, где степной ветер влипал в глаза, набивался в кудри пылью со свежих могил.

Но наутро подошел Мокей к печи и так, словно повседневное дело, заболтал кашу. Не умом, даже не сердцем, а не терпящим возражений чутьем на выживание рода принял Мокей заботу о двух сопляках, чьей единственной опорой остался. На помощь пришел старый осокорь с переломанным стволом, виденный однажды в молодости. Крона его, уроненная в траву, упрямо зеленела. Мокей любил деревья, — может, от малости их в его краю. Старый казак много размышлял о старом осокоре. Когда-то и он ласкал глаз, но давно спотыкаются чрез ствол, обходят могучий корень. Но зарастает он новыми побегами, зеленеет его крона. Всему свое время, но вот так вышло, что от него, Мокея, зависит: засохнут или наполнятся соком Никитка с Никол кой.

Не в малом сведущ был Мокей Поляков. В чем годами, в чем по любви к походам, к разного рода отлучкам, когда свободный от зора станицы, ее суда, бывал особенно весел и предприимчив. Понимал Моксй, как не просто выдвинуться на сотню верст во враждебную степь. Не просто пустить корень под корчующим ветром. Как тут угадать решение? Как оставить обжитое? Но понимал он и то, как можно развернуться на этой десятиверстной пропорции, что жалуется от реки но всему течению Илека.

Новоилецкая линия. Здесь не спрячешься за спинами по безлюдью. Не утаишься от врага, чей конь с ходу прорежет ее галопом в двадцать минут. С века вечного нарабатывало казачество чувство, с коим теперь стал изначально рождаться казак. Без этого не выдюжит, подскользнегся народ на краю, сойдет с линии и погубит себя и осевших за ним, доверивших ему спой живот.

12

Из письма П. К. Эссена министру иностранных дел К. В. Нессельроде

«Милостивый государь,

граф Карл Васильевич!

Входя во все предметы управления вверенного мне края, я поставил обратить внимание на часть пограничную, яко важнейшую из обязанностей моих, и вследствие того требовал от здешней Пограничной Комиссии объяснений, когда и на каких правилах оная учреждена, какими чиновниками наполняется, какого рода входят в ведомство ее дела и каким порядком отправляются оные…»

Отложив перо, Эссен взял в руки поданную ему днями записку. Ни бумага, ни блеклый писарский почерк не удовлетворяли, но отсылать на переписку было не просто поздно, а и бесполезно — местным канцелярским душам далеко до петербургских копиистов.

«…При начальном заведении Оренбургской линии в 1744 году, — начал читать Петр Кириллович, — назначено было иметь здесь одну школу для обучения молодых людей калмыцкому и татарскому языкам, необходимым по тогдашнему времени для дел с народами, за Уралом кочующими.

Указом 14 января 1782 года поведено быть в Оренбурге обер-коменданту для наблюдения за пограничными делами, а для помощи иметь одного надворного советника, секретаря, переводчиков, толмачей и прочих служителей. На основании чего в 22-й день сентября того же года открыто в Оренбурге присутствие под названием Экспедиции Пограничных дел, в которую отправлены все дела, до соседствующих народов относящиеся.

По указу 1786 года июня 3 числа, на имя генерал-губернатора Игельстрема данному, учрежден в октябре особенно от Экспедиции Пограничный суд. Присутствующими в оном были: обер-комендант, два асессора из русских офицеров, по два заседателя от купечества и поселян казенного ведомства, а с киргизской стороны по одному султану и шести старшин разных поколений.

В 1787 году учреждены в степи пять Расправ, которые наполнялись заседателями от Начальствующего губернию и состояли под апелляцией Пограничного суда.

По представлению бывшего здесь Военным губернатором генерал-майора Бахметьева Пограничный суд упразднен, а по Высочайшему утверждению в 19 день марта 1799 года штату назначено быть одной Пограничной Комиссии, присутствие которой составилось из: Оренбургского коменданта, получающего жалование по чину военному и столовых денег по 1200 рублей в год. Двух асессоров со столовыми по 450 рублей в год. От киргизцев из одного султана с 300 рублями в год, двух старшин — по 200 рублей. А также казначея с 200, секретаря— 200, протоколиста — 100, регистратора и архивиста — по 100 рублей. Трех переводчиков азиатского языка — по 170. Да на канцелярские расходы и чинов определено — по 1200 в год. Сверх того в 1805 году положено на жалование пяти письмоводителям по 100 рублей и им же на расходы по 20 рублей в год.

В том же положении Пограничная Комиссия остается доныне, а Расправы в степи, как оказавшиеся не нужными, по постановлению предместника моего упразднены.

Положенные чиновникам суммы велено продолжать им по смерть, которые и производятся тем из них, кои находятся в живых и не подвергли себя преступлениям.

Множество дел в Пограничной Комиссии, мною найденных в нерешении, по коим содержались преступники и важность их влияния на ордынские народы, побудили меня, за смертию здешнего коменданта генерал-майора Тарарыкина, назначить Председательствующим и Пограничной Комиссии начальника главного штаба Оренбургского Отдельного Корпуса от артиллерии генерал-майора Веселицкого, поручив ему привести в порядок все упущения и отвратить медленность в делах, который, вступи в сию должность, ныне представил мне, что он старался всеми мерами исследовать причины таковых упущений и нашел сие происходящим более от того, что штат, в 1799 году сделанный, ограничил в Комиссии весьма небольшое число чиновников, ибо, кроме председательствующего, два асессора почти беспрестанно должны быть в раскомандировках как для прогона через линию киргизцами по временам года скота, так и но следственным делам, на местах решающимся, а потому часто случается, что один только асессор оставался при Комиссии, а он не в силах приводить к решительному концу все дела. Присутствующие же от киргизцев, не зная российского языка и по большей части обретаясь в степи, не могут сами по себе делать никаких положений.

К отвращению сего Веселицкий испрашивает ходатайства моего о назначении в Пограничную Комиссию еще двух советников, которые, находясь при своих местах безотлучно, будут в способах производить и оканчивать дела. Уважив объясненное генерал-майором Веселицким, соглашаюсь я на предложение его. На сем основании составив вновь штат Пограничной Комиссии, с сохранением совершенной умеренности в назначении чиновникам жалования — судя по возвысившимся ныне на все потребности ценам, честь имею представить при сем на усмотрение Вашего Сиятельства и покорнейше прошу исходатайствовать на оный Высочайшее утверждение».

Дочитав до точки, Петр Кириллович остался доволен слогом записки.

Из бумаг Пограничной комиссии

Список чинам:

Председатель — Начальник Главного штаба Оренбургского Отдельного Корпуса артиллерии генерал-майор Веселицкий

Советники — Двух советников вакансия

Асессоры — Титулярный советник Топорнин, Титулярный советник Чирков

Присутствующие от народа киргизского — Султан Юсуп Нуралиев, Старшина Коллежский асессор Байязык Кугунбаев, Старшина Тлявлий Байтеряков,

Казначей — Губернский секретарь Смольянинов

Секретарь — вакансия

Регистратор — Родионов

Архивариус 14 кл. — Эссен

Переводчики — Титулярный советник Сергеев, Титулярный советник Карпов, Коллежский секретарь Родионов

Повытчики — Коллежский секретарь Плетнев, Коллежский регистратор Овчинников

Канцелярские служители — Коллежский регистратор Панчихин, Коллежский регистратор Плетнев

Губернские регистраторы — Плотников, Дюков

Толмачи — Коллежский регистратор Кольметев, Коллежский регистратор Сергеев, Губернский регистратор Беккулов, Канцелярист Долгоаршинов

Конфиденты — Рахмет Улла Муртазин, Князь Габайдулла Дашкин, Бикмухмамет Бикбовов

Вахмистр — Отставной унтер-офицер Поздоровкин

Сторожа — Два из вольнонаемных.

Оренбургская Пограничная Комиссия и Меновой двор были теми оазисами, куда волей-неволей стягивалась Азия.

Переступая тела вялых, почесывающих кусаемые вшами места киргизцев, черноглазые хивинцы не шелохнули повисшей на подворье Комиссии дремы. Разлетающиеся при быстром шаге полы их богатых халатов лишь спугивали на время мух с лиц лежащих на кошмах ордынцев, многие из которых добивали недели в ожидании, когда выкличут их к чиновнику.

Хивинцы торопились. Всякий раз, едва шедший с ними киргизец замышлял приостановиться, то один, то другой ширяли кулаком в спину:

— Надо спешить, Наубет Берды!

Удачливого проводника караванов Наубет Берды в Пограничной Комиссии хорошо знали и ценили. Еще не высохли чернила на переложенных русской грамотой доверительных письмах, когда канцелярская цепочка подтянула хивинцев до Масленникова — недавно принятого в Комиссию советником.

— На речке Кара Хобда, расстоянием от Оренбурга в двухдневной езде Юсупом Кудановым возле аула старшины Санамаса Сардалина остановлен хивинский караван в восемьсот верблюдов. Нарочные от Куланова требуют пошлины… — пока переводчик Карпов докладывал суть дела, знавший по-русски проводник кивал в такт словам, оба ж хивинца, не шелохнувшись, сверкали глазами.

— Идите за мной, — Масленников гадал: решить ли самолично или отдать под руку Веселицкого, склонялся отвести к генералу.

Хивинцы, прижимая к груди руки, благодарно кланялись. В коридоре им встретился еще не ушедший домой вахмистр Поздоровкин. Совок и веник делали его справный солдатский вид с пышно торчащими усами вполне домашним.

— Ваша милость, — вахмистр ненароком преградил дорогу. — Грязь-то бы посбивали с ног эти-то… Куда ж так-то прут? Приказали б сапоги скинуть, угвоздят, а я давечась выбивал только…

Карпов перевел. Хивинцы мигом разулись, сложили обувку в угол. Наубет Берды лишь скрючился и, поплевав на рукав, потер носки козлиных своих сапог.

13

На заре, еще толком не проснувшись. Мокей почувствовал, как хвора заломала его до стона. Дождь по-прежнему чесал, зализывал станицу. Слазить с печки было зябко, и Мокей вылеживал сколько мог, всасывал уходящее тепло за ночь подостывших кирпичей. Будто можно в этом мире набраться его впрок.

Скосясь на икону, привычно вытвердил молитву, не обернув головы на втиснувшихся в избу Никитку за Николкой. Приметив, что дед не спит, внуки разворошились. Спустившись, Мокей щелкнул попавшегося по затылку — для острастки.

Перекусив вымоченным вчерашним хлебом, Мокей часа два шастал по горнице, заглядывая в углы, прикидывался сквозь окно к погоде и наконец, чуть до полдня, нахлобучив шапку, ступил за дверь. Идти было неловко, глинистая земля станицы стала осклизкой и лысой.

Шел Мокей в пятистенок поверенного чесноковских казаков, Андрея Рахманина, куда, пользуясь передышкой в работе, стянулись задумавшие переселяться на Новоилецкую линию. Через плохо притворенную калитку Мокей прошел к крыльцу, сбил грязь. Отдуваясь на высоких ступеньках, толкнулся в сени. Потоптавшись впотьмах, нащупал дверную скобу. Вложив силу, дернул и боком заступил в избу. Стряхивая с накидки воду, вгляделся в горницу, тужась разузнать собравшихся. И пока хозяин, завидя гостя, спешил навстречу, разулся тут же у порога, оставшись в толстых войлочных обмотках.

— Лишнее, эт лишнее, Мокей Трофимыч, — развел руки Рахманин, низкорослый казак с тугим животом и длинными, не знающими за что б зацепиться руками. — Мы уж расклали: занеможил под погоду.

— Тянет, чертовка… Думал, не дойду — рвет жилы, — покивал на сочувствие Поляков.

— Согреем, проходи. Эт живо. — Рахманин был лет на двадцать моложе, но уже равно числились они по старикам.

Провожая гостя в горницу, хозяин стрельнул глазами в отгороженный занавеской кут возле печки, и оттуда подали стакан.

— Посля недовольства казать станешь, посля, — успел бросить Рахманин женщине, вытиравшей стакан фартуком.

— Здоров, чесноковцы! Гляжу, расписываете! — Мокей покачал початую четверть, громоздившуюся на столе. — Крепкая бумага выйдет!

Собравшиеся, уже сытые, пропустившие ряд стаканчиков, шумно заерзали, довольные новому человеку. На одном краю струганого стола восседал грамотный хорунжий Николай Греков, соблазнившись самогоном, отозвавшийся составить прошение Войсковому атаману. Сберегая от случайных капель лежащие перед ним два листа купленной по пятидесяти копеек бумаги в полный лист, с двуглавой податной печатью в верхнем углу, он неуклюже тянулся к грибам.

Андрей Рахманин, как поверенный и хозяин, руководил сходом.

— А ну-кась, Николай Сергеич, — тронул он плечо хорунжего, — прочтите-ка ему, что мы тут накумекали!

Покашляв для солидности, хорунжий зачитал значительно и громко:

— «Доверители мои, одною со мною станицы, служащие и отставные: Тимофей и Андрей Киселевы, Иван Ершов, Дмитрий Мельников, Илья Мельников, Матвей и Кирилл Колокольцевы, Гаврила Поляков…»

Казаки, слыша имя свое, читанное по писаному, в ответ приподнимались с лавок.

— Тут, дядя Мокей, — прервался Греков, — и для тебя место оставлено. Ежель не передумал — враз впишем! А так — виньетку, и айда, гуляй!

— Слово выпустить не хитро… Суметь не сбрехать.

— То верно. Сидай и откушай по первой, — Рахманин выставил табурет.

Мокей сел, но от протянутого полстакана отказался, а, чтобы не обижать, попросил соленого арбуза.

— Ночами ворочусь, а иного не приходит на ум, — Мокей потер шершавой ладонью по колену. — Не о себе пекусь, знаете…

— Известно! Один рази нуждой пытаем? Напричисляли из разного званья кого ни попади! — погодок Полякова, отставной казак Дмитрий Мельников от досады швырнул в чашку надкушенный огурец. — Скоро, кого за шиворот словят, станут в казаки запихивать. Во разживемся! И так природному ни в чем преимущества нету. Дожили, все пользуются землею на равных, а оной и вовсе верст пять, и то удобная к пашне вся расплужена.

Мокей к поддержке отнесся холодно и головы не свернул. Недолюбливал он этого отродясь злого казака. Смолоду держались они по разные концы палки. Пользовался в Чесноковке Мельников известностью своей прижимистостью и завистью к более удачливым. Пенял жене за единственного сына, с малолетства горбатившего по полной мерке, по его воле обкраденный детством за амбарными делами.

— Ай, не тот корень корчуешь… Растет войско! Угодное се дело. Вот Мокей Трофимыч не даст обмануть, искони заготовлялись деды за Яиком. Ныне ж отмежеваны те сенокосные участочки солевозцам. Я так полагаю: они причина сущему нашему стеснению. А слышал, скоро их еще тьму нашлют, возить соль с Илецкой Защиты. Донага объедят! — утвердил свою правоту Тимофей Киселев.

— Проучить их! Пожгем зады, глядь, и поотпадет охота струковой шляхой гонять, — вставил двадцатидвухлетний Илья Мельников, однофамилец Дмитрия.

С осуждением глянул на парня Мокей — точно слепок повторяет его молодую дурь. Остальная молодежь помалкивала, мало интересуясь ходом обсуждения. Все они в случае переселения несли б службу у домов, без дальних походов. Согласные, они приметно обнимали бутыль, уступив баить старому войску да выскочкам вроде Ильи.

— То дело не наше. Дело то высшего начальства, — защищая честь мундира, рассуждал Греков. — А ты, Мокей Трофимыч, слушай дальше. — Хорунжий смел рукавом заскочившие на листы крошки и, выждав успокоения, продолжил: — «…возымели желание, по объявлению о том, переселиться на Новоилецкую линию по причине малого количества земли, принадлежащего Чесноковской станице. И как леса наши состоят в запрещении к рубке и луга наши, стесненные таковыми же Нижне-Озеринскими и Зубочистенскими…»

— Что ни год, стравляют!

— Выпасы до пупа урезаны!

— А и на них малороссы зарятся, помяните мое слово…

Хорунжий поднял руку — мол, не мешайте.

— «…в рассуждении этого, дабы не прийти нам со временем в совершенное, по домашней экономии, разорение и от того по службе в неисправность, не будет ли угодно подать кому следует по начальству прошение, чтоб переселиться нам, шести семьям, на Новоилецкую линию, между форпостами Новоилецким и Изобильным, на половинный отряд, именуемый Буранным.

А дабы скорее, противу нынешнего, могли мы состояние свое поправить, осмеливаюсь еще дозволения но течению реки Илек сенными и лесными и хлебопашескою землею…»

Мокей сидел склонив голову. Из-за опущенных бровей, неприметно куда, смотрели глаза. Он слушал хорунжего, соглашался, но думал об Илюшке Мельникове. И этот рвется на Буранный не от худа. Зудит в нем закваска к перемене мест. Чуть больше в нем охоты к коню и сабле, чем к лошади и сохе. И в нем, Мокее, было «чуть больше», а надо б вровень! Илюшку-то еще можно спробовать выравнять, а не то закатить ему башку в степной буерак. Мокей усмехнулся в бороду, вспомнил, как хмурились в его время старики, ответствуя на поклоны. А он, пропуская мимо ушей неудовольствия, ходил в дружках у молодо!! горячей, как и он, части станицы… Под старость уцелевшее в памяти, пролегшее морщинкой, стал понимать Мокей не только как прожитое, а как нечто, за что несет он ответственность… Вот только перед кем? Верующий, он не примешивал небо к земным делам, размышляя над своей, замирающей, жизнью.

— Всё! Дальше сказывайте. Но не хором, а кто поскладней удумает, — закончил читать Греков. Утомленный, он присматривал на столе угощенье.

Отставные в который раз зашумели.

— Околь Илека речушки дюже травистые ветвятся. Дозволили б и их, от владенья, пользовать, — предложил Иван Ершов, служащий казак, в числе летней стражи уже оберегавший дорогу из Илецкой Защиты к Илекскому городку с проползающими фурами, груженными солью.

— Будем в охотку метать… Без счета и соседа! — представя богатство стогов, мечтательно произнес отставной Гаврила Поляков, отец троих малолетних сыновей: от семнадцатилетнего Федора до годовалого Петра.

— И дом в желании поставить! — поддался радужному настроению Ершов, ютящийся с семьей в старом дедовском саманнике с плоской земляной крышей.

— Дома не грибы, от дождя не попрут, а там и за дождем побегаешь, — тихо, но так, что^ все услышали, произнес Тимофей Киселев, сорокалетний степенный казак, еще служащий.

Честным делом, обрадовался Мокей, прознав, что и Киселев на новое место надумал. Уважал он ухватистого на хозяйство и службу, с виду такого неспешного казака. Казалось, вынь его из жизни — так дыра зиять будет! А шла та равновесность от сути его беспраздной. Соседу ли подсобить, костер ли раздуть на привале — требовалось ему как картошке соль. Вот бы потянулись за ним внуки! Тогда б и Мокей помер спокойно, а то зажился неприбранный по забытию богом.

— А хлеб?! — обвел всех внимательными серыми глазами Киселев. — Его хоть вполруки, хоть через горсть бросай, а сеять надо. Спаси-помоги, как колотиться придется. Не наплакаться б.

— Уж не отлеживаться замыслили. Что ж стращашь?

— Да к тому, что льготку не пропустить, — чуть тверже, удивляясь, как его до сих пор не поняли, наставил Тимофей Киселев.

— Пробещана! Когда-сь объявляли, о ней долгошенько толковали.

— Верно, обещана, но прописать по бумаге лучше, — хорунжий многозначительно пощелкал пером о пузырек с чернилами.

— Заодно проси и о нынешнем. Как нарядимся на летний кордон, чтоб впрок пошло.

Уже скрипя пером, хорунжий покивал. Скоро он зачитал и окончание прошения:

— «…еще осмеливаюсь всепокорнейше просить, дабы указом повелено было сие наше прошение Оренбургской Войсковой канцелярии принять и впредь, до разрешения просимого, позволить продовольствовать служебных лошадей и прочий скот наш с Новоилецкой линии. А для проезда и постройки домов испросить льготы, сколько заблагорассудится главному начальству. А доколе мы совсем не переселимся, дозволить пользоваться выгодами нашими на прежнем месте, что доставит всем случай к лучшему исправлению.

Вчерне сочинил и набело переписал и к оному, с личной их, Андрея Рахманина, просьбы, за неумением грамоты, руку приложил того же войска полковой хорунжий Николай Греков».

За проставлением точки Греков перечитал все прошение полностью, и до этого шумная и говорливая компания утихла, поглощенная раздумьем о своих судьбах.

Неизвестно, сколь долго б они просидели так, не случись обычная в этих местах тревога. С ближнего маяка закудрявился сигнальный дым — знать, где-то перелезла Орда порыскать удачи на Сакмарской стороне. Служащие казаки, не прощаясь, выскакивали в дождь. Из многих ворот меньшие братья уже выводили им оседланных коней. Только что дремавшая станица ощетинилась, быстро трезвея.

Медленно тянулось ожидание Мокея Полякова и остальных отставных казаков. Вспомянули немало случаев прежних воровских нападений и тревожных всполохов, а посланные вдогон все не возвращались. Под самую ночь старики стали прощаться, молчаливо разбредаясь по домам. Внуки спали, и Мокей не вдруг достучался до них концом посошка. Его сабля, обычно покоившаяся на гвозде, снятая, лежала между ними. Прежде собиравшийся рассказать внукам о принятом решении, сейчас Мокей передумал и, не сгоняя большего страха, отложил до утра. Выпив ковш холодной воды, Мокей залез на печь. Скоро уснул, а на одном из ударов сердце его вскинулось на дыбы.

Еще за минуту до смерти снились ему выезжающие со станицы подводы, груженные добром, у кого что собралось. Капая в колею новым дегтем, мерно скрипя под ведренной голубизной утра, катятся колеса на Илек-реку, где непаханая засиделась степь. Позади, подгоняемое жгучими кнутами, мычит, блеет, вертит головами бестолковое стадо. Уже огибая кладбище, когда, кажется, и станичные мухи остались за спиной, сами ли лошади что учуяли, казаки ль потянули вожжи, только все разом встало. Кто был в рыдванках, не сговариваясь, медленно пошли вверх от дороги, где по склону уместился станичный погост. Не разбредаясь по отдельным могилам, словно невзгода уже жала их друг к дружке, уходцы поклонились на кресты, постояли молча, с шапками в руках. Потом, по одному, покрывая головы, понуро спустились назад. И было видно, что прощание с прадедами тяжелее расставания с одностаничниками, еще и сейчас нестройно махавшими от околицы.

14

Оставив команду на прапорщика, Тамарский спешил в Оренбург налегке. Никифор Фролов, сидя на облучке, похлестывал лошадей, и, позавтракав в Рассыпной, к вечеру они дотянули к Татищевой. Упершись в хвост заходящей колонне каторжников, конвоируемых почти столь же обносившимися солдатами, косившими на правое плечо, ждали осмотра и позволения въехать. Спрыгнув с подводы, Тамарский и денщик прошли мимо угрюмых казаков, сдерживающих прибывших чуть ранее солевозцев, норовящих запрудить станицу пустыми телегами. Отослав Фролова узнать о ночлеге, Тамарский осмотрелся. Организуя привал, солдаты расходились отыскивать воду и желающих продать хлеб. Несколько служивых, оставшихся стеречь каторжников, сбивали их в кучу. Двадцать существ, из двух дюжин числящихся по списку, хранимому в кармане капрала, звеня цепью, опускались в пыль.

И к полуночи, то ли выдрыхся в телеге, а может, от клопов, но Тамарскому не засыпалось. Накинув на батистовую рубашку, подарок невесты, шинель, осторожась потревожить хозяев, он вышел на воздух — пройтись. Тьма безлунной ночи колола глаза. И лишь там, где, по представлению, располагались ворота, боролся с потемками костерок. Поеживаясь и подумывая, не надеть ли шинель в рукава, Тамарский подбрел к огню.

Поддерживаясь за стоящую на прикладе длинную фузею, склонясь с чурбака, на котором сидел, солдат шевелил угли. Встав поодаль, Тамарский вытянул к теплу руки. Потрескивали бросаемые в огонь ветки тальника.

— Холодат, — покосившись на подошедшего, промежду прочим заметил солдат.

— Ночь… — не отрываясь от огня, поддакнул Тамарский.

— Отпустит… то так. Не здешних, ваш-бродь?

— Откуда ж видно?

— А без печатки пока што. Край хорош, но охоч метки выставлять. Вона навроде ихних, — солдат показал на согнутые спины сидящих кружком колодников.

— Куда их?

— На Промысел. Жрет яма, настоящая прорва. А тоже, поди, люди были… Трудили где, не чаяли под клеймом помереть.

— На то, солдат, и жизнь, чтоб не знать, кем утром проснешься.

— Не оспорить… Но душа? Ей, поди, за мясом грешно бегать? — солдат смолк. Нагнувшись к углям, выкатил пару картофелин. В ладонях отер золу. — Спробуйте, ваше благородие, кажись, запеклась. И соль есть. Разжились ею.

С вышки сполз караульный казак. Подошел к костру. Солдат и его угостил пахнущей картофелиной.

— Ежли изволите, — солдат круто посолил, подул, осторожно откусил, — скажу историйку одну. Пустячок, а запала… Развязка ее случись, аккурат наша рота войди в Вязовку, это по ту сторону Оренбурга, выше по Уралу, — солдат выжидаючи посматривал то на офицера, то на казака. Оба они кивнули. — Трава тот год задалась. Уже на Петров день казаки порешили косить. Вышли с ночи, покуда прохлада и сок еще жарой не выгнаны… Тишку, а об нем речь будет, включили в покосную команду, поставили в пикет. Отбирали сюда младших из многодетных семей. Это, значит, чтобы не безручить, где казак да баба. Соединясь по трое, когда четверо, объезжали пикетные косящих, иногда глубоко в степь влезали. Бывало, и на удобных маяках простаивали. У казака правило о ту пору было: и за околицу без ружья ни ступать, куда гам в лесок или огороды. Хорошая турка спину не трет. Пятеро косят — шестой за ними ружья носит. Во как жили!

Потянувшийся за второй картофелиной казак ухмыльнулся, но в разговор не встрял. Успокоившись, что его слушают, солдат продолжил:

— Маяк с Тишкой держало два казака и малолеток. Проехав степью, проверив симы[19], они расположились закусить. Выставили малолетка дозорить, благо служба тому в диковинку… Тишка привалился спиной к осине, зевнул с хрустом и сквозь зеву примечает чужой шорох. Сердце так и запало! Почудилось: проморгал киргизца. Но на излете той думки, когда крови сготовились упруго разлиться, бросить тело к коню, выхватить саблю — отлегло, и он блаженно зажмурился под ладошками своей бабы. Только ей так неизменно удавалось проводить его слух. «Не балуй!» — небрежно бросив в рот стебелек, процедил Тишка. Казаки захохотали. Они-то заприметили Анну, но не подали вида, и Тишка по праву усмотрел в том хоть не злую, а все ж насмешку себе… Казачий обычай, ваше благородие, не позволяет миловать жену на чужих глазах. Зачастую подчиненный в быту бабе, как собирателю и хранителю казачьего добра и тяговой работнице, пока сам он в походах и на службе, казак разнит свое отношение к ней: ласковый и податливый за кисейной занавеской, он крут и груб за воротами и при гостях. И как ни любил Тишка казачку свою, он и не думал пойти против общего порядка. «Зачем шла? Того гляди, случится…» А та, лишь ласково и коротко так глянув, принялась разбрасывать по холстяной скатерке принесенную снедь.

Рассказ прервался. Пряча лицо, солдат вытащил свежевспыхнувшую головешку. Тамарский зевнул. Поворотясь от костра, отшагал с десяток сажений со слепыми, по привыкнутости к огню, глазами. Остановился — желание дознать историю удержало.

— Кайсакам степь — дом, — вновь усаживаясь на чурбак, продолжил караульный. — Змеей по лощинам вертят. Только и пяль зенки, жди набегу! Вот и тем разом выскочили. Казаки только разок пожать курки успели, а уж вымокли под стрелами. Двое жизней лишились. А тут, испуганные воющим роем, кони дернули и ускакали вместе с приколами. Сама туча ордынская в сторону покоса пролетела, на большой кусок пасть раззявила, а Тишку с малолетком с десяток, считай, пленять осталось… Тишка кроет собой Анну, саблю вертит, не одно киргизское копье обломал, к лесу отступает, еще надеется скрыться, да аркан на плечах затянулся, бросил оземь. Ловкачи бросать! Скользя по траве, успел Тишка заметить, как схапали Анну…

В аулах, если не знаете, ваше благородие, пленников держат в железках, а чаще подрежут пятки да набьют их конским волосом. Пока ж угоняют — вяжут. Ну, а тут побега и вовсе не ждали: окровавленный, волочащий ногу Тишка не внушал опаски. Казачонок и тяжелая — подавно. Заиграл у них кумыс, а скоро и воры в его парах затихли. «Убегать надоть…» — шепчет Тишка. Никто не отзывается. Малолеток головкой трясет: перепуганный, он готов на все и собственного голоса боится. Анна поджала ноги, за низ живота держится. Растрясло ее. «Угонят дальше, запродадут в Хиву — вместе не быть. А так, бог даст», — шепчет Тишка… А может, это Анна ему. Помнит Тишка, только как влажная ладонь замерла на его щеке, чуть приметно толкнула.

Помолясь, поползли с малолетком к лошадям. Господь, знать, услышал, нагнал сна нехристям. Тишка верно смекнул ехать не прямо на Вязовку, а сторонкой. Да чего там Вязовка, любой форпост родным стал! Но на заре Тишка ослаб и уж в седле не держался. У речушки сполз попить и остался лежать. Решили, что он схоронится в камышах, а малолеток приведет казаков.

Поутру на берег выгарцевали киргизцы. По ругани видать — озлоблены, как шайтаны. Один по мелководью забрызгал на другой берег. Остальные занялись объезжать реку по обе стороны следов. Многажды шуровали почти вплотную с Тишкой. Тогда он нырял с головой — и проносило. Наконец, смети в уводящие от реки лошадиные шляхи, закричал с той стороны киргизец. Перестав слышать конский топот, Тишка уронил башку в береговую тину. Так и подобрали его казаки.

В станице он узнал, как, отбив набег, казаки наладили погоню. На злосчастие, киргизцы откочевали слишком далеко, следы запутались…

— А счас-то, новый генерал Эссен, настрого обрубил на ту сторону заноситься. Приказу наслал по форпостам — на тот берег казачьего носу не сувать. Прокляни его, Яик! — не выдержал и сказал свое казак.

Казалось, разорванную нить рассказа уже не связать. Тамарскому было жаль, и он спросил:

— Досказывай, солдат, коли начал.

— Доскажу… Закрылась, что ландыш, Тишкина жизнь. Тут у него родитель с французом лег, а бездолить так бездолить: прибрала земля и мать. Остался он что мар степной…

Казаки службу в очередь несут. Есть и обычай замены покупкой добровольца. Вот и отдал Тишка хозяйство в аренду и перестал задерживаться в Вязовке. Ни одна экспедиция в степь без него не обходилась: все служило надеждой отыскать Анну. Случалось, на линию выбегали пленные, иногда из самой Хивы. Всех расспрашивал Тишка. Разное говорили, да поди проверь — многих крали, не одна душа томилась в неволе. Со временем сделался Тишка первым стрелком. Из егерского штуцера на сто шагов не давал промаха. Травилось сердце виной, и тоска сменялась злобой, и забывался Тишка, лишь когда сабля кровилась, когда засыпал в ногах утомленного коня… Казаки уважали его. Станичный атаман не единожды поручал спешные донесения. Казачки, устав попадаться на глаза, пересказывали его историю всякому встречному, захожему, втайне завидуя несчастной Анне.

Так и шло. К тому уже лет восемь отложилось, когда киргизцы большое размирье учинили. Они и раньше через Урал лазали, но тут даже начальство, держащее руку живодеров, сказать, не выдержало. Обычно засады им на переправах чинят, на бродах. Но когда случается большое пространство замирять, ставят и в глубинке. А это в самой ихней степи засекречились. Лежит и Тишка, в компании с казаками, он к тому времечку успел на урядника присягнуть, и видит, возвращается с две дюжины воров. На заводных лошадях у них четыре бабы сарафанами блещут. Киргизцы не дураки, следы приметили, но ничего — едут дальше. Казаки в чащу отползли, и — залп! А погода сырая, дождичек отморосил, дыму-то и неоткуда подняться. Оно известно — дым в сырость по земле стелется. Окаянные завертелись, свинца скушав, башками вертят, а понять-разобрать откуда — не могут. Да и луки у них, а против чащи сагайдак тфу-уу. Казаки перезарядились и еще трахнули, а Тишка с-под главаря лошадь выбил. Та и придави верховоду ногу.

— Эк, горазд! Говоришь, вязовский он, Тишка-то твой? — заинтересовался казак.

— А дальше, ваше благородие, из киргизцев, кто живой, пали на конь и тяга дали. Казаки к бабам. Им, бедолагам, руки-ноженьки под брюхами лошадей стянули, аж языки припухли. Мычат, тыкаются по грудям спасителей… — солдат переглотнул слюну. Вытащил перезапекшуюся картофелину, облупил и так и не донес до рта. В притухающих язычках костра Тамарский почти не разбирал его лица. — Ну, а Тишка меж тем, — приметно вздрогнув, словно очнувшись от забывчивости, заговорил солдат, — облапил степняка, окружил ему арканом шею и тоже к пленницам побег. Бежит и видит — одна стоит, лицо в платок утопила и не то ревет, не то смотреть страшится. Рядом киргизенок за подол дергает. Хотел было Тишка утешить ее, пригладить… и признал Анну…

Ее не продали в Хиву, что обычно ждало наших русских пленников, ценящихся, как рассказывают, на тамошнем рынке втрое. Попала она в жены киргизцу, болтающемуся у Тишки на веревке. От него и киргизёнок…

Сели они с Аннушкой прям на землю, и долгим был ее сказ: жила надеждой и снами. Несколько раз порывалась бежать, да все несподручно. Когда ж в очередной раз по степи разнесся слух о казаках, не выдержала и вот почти добегла… Чем дальше поведывала Анна мыканье свое, тем туже сдавливал аркан шею киргизца. И когда поведала, как бездыханным родился их с Тишкой ребенок — киргизец захрипел и дернулся смертной судорогой.

Само собой весть об обретении Тишкой жены донеслась к Вязовке, прежде чем они туда въехали. Дома ставились во двор, так, что на улицу смотрело одно, много два оконца. На случай нападения из них легче делать выстрелы. Невеселая, подслеповатая улица на этот миг запышнела от высыпавшего на нее народа.

— Тебе, Анна, полон не в урон пошел. Ишь зацветилась! — шутил из-за плетня рябой казак.

— Глянь-те на него, еще измывается?! Кобель! Чрез вас, раззяв, и пошла, — вступилась подскочившая сзади казачка, огревая мужа мокрой, вбрызг, тряпкой. — Пень бесстыжий!

Молодые казаки, посматривая на жмущегося к ногам Анны киргизенка, смеялись промеж себя. Старики же кланялись, снимали папахи, крестясь, благодарили за христианскую душу. Вот, значит…

Солдат расправил плечи, огляделся, как бы уже тяготясь вниманием.

— Историйка! — поглаживая усы, пробасил казак, позабывший подняться на вышку. — Ну, а потом-то, зажили?

Солдат посопел, когда же заговорил, голос его ссохся и вроде потрескивал:

— А не задалось. То ль с киргизенком не сжился, а больше Анна не спородила. Ей он, знамо, — кровинка, а Тишка силил, силил нутро… Мала помеха, а вот залила сердце. Впрочем, мыслю, пообвык Тишка к вольнице. Дома-то зажил, попахал отвыкшими руками, а там и снова потянулся за Урал заглядывать.

А тем временем вода в Урале утекла — порядки круче. За реку казаку — ни ногой! Хоть все добро у тебя свели со двора — не смей! Начальство проведает — до смерти находишься по зеленой дороженьке. Разгладят спину…

— Эссен, все этот генерал… Ух, будет ему память! — поддакнул казак.

— Оно натурально, ваше благородие, втихую казаки ловчат. Жить с Ордой и задора ни чинить — что клопа не давить… Уж такой народ. Однажды и Тишка с товарищами порубал степняков. Впичкали их в топь — и молчок. Лошадей забрали, попрятали, а потом пригульными показали. Да, видать, заклал кто-то… Тут, на грех, следователь из Оренбурга пожаловал и сосватал Тишку в Архангельский гарнизон. Уж как водится: надломилось — обломится.

Тамарский понял, что рассказ прожит. Не прощаясь, пошел к дому, спать.

— Слышь, — донесся до него голос сторожевого казака, — а тебя, часом, не из нашинских, не из казаков обратали?

— Из них…

15

Мост у крепости Рассыпной трещал, грозя развалиться по бревнышку. Недовольные крики наблюдающих переправу жителей и казаков сдерживались лишь присутствием коменданта майора Подгорнова и полуроты солдат. Кое-где старый настил не выдерживал, выламываясь гнилыми досками. Лошади шарахались провалин, застревали колеса мажар[20], волы с хрустом калечили ноги. Им тут же резали горла, а кровь затиралась навозом подпирающих сзади.

Почти тысяча скотин солевозного, без счета племенного, мажары, телеги и сами пять сот записанных в новое состояние малороссов с речки Кардаиловки перешли в тот день, июля 1819 года, через Урал на Бухарскую сторону. Из крепости долго следили за пылевым облаком, держащимся над степью, но наконец и оно улеглось за горизонт. Подгорное утопил в красном сургуче гербовую печать. Летучая почта унесла сообщение в Илецкую Защиту и рапорт в Оренбург.

Заложив руки за нечесаную смоляную голову, Петро не мигая смотрел ввысь. Еще мутные звезды отражались в черном глянце его зрачков. Чем дальше отъезжали солевозцы от родной слободы, тем чаще залезал он на привалах под мажару, точно боясь остаться один на один с чужим небом.

Едва ли не каждая хата обнищавшей слободы резала пуповину. Вывел пару волов за жердевые ворота и Петро. Ехали хмуро. Никто из снявшихся с вскормившей земли не ведал, как обернется им солевозная доля: накормит ли досыта или проступит солью на потной рубахе. Зазывалы сулили приварок легкий. Дескать, тракт хорош, прям да ровнехонек — загружай с верхами, не пужаясь, что опрокинется. На таком забогатеть сподручнее, нежель на дворе плюнуть.

Петро перевернулся на живот. Лицо царапнул высохший прошлогодний стебелек, прижатый щекой к пахнущей остывающим днем земле.

— Уроди б меня матинка счастливым, ввек бы не бачил сей сторонки, — самой земле прошептал парубок.

Невдалеке затянули песню. До них, как речная галька, обкатались слова, до них устоялась щемящая мелодия, но они вытягивали ее до кровной, должно и сами не ведая силы и грусти своих голосов. И все, кого окатывало ее дыхание, ощущали сопричастность с общей судьбой оторванных от дома, с судьбой сбитых с дерева листьев. Как вплетенные в корзину ивовые прутья, опираясь друг о дружку, десятерят прочность, так и эти люди чувствовали соединенность воспоминаниями, родным языком, к которому чем дальше забирались они, тем все презрительнее относились чужие.

С детства наслушиваясь проходящих слободой калек, донимающих попрошайством, разговорчивых путников, до святых мест паломников, а чаще плетущихся к забитым лебедой дворам отставных солдат, Петро многажды представлял и себя перешагивающим чужим краем. Вот только не подозревал он, сколь безрадостна дорога, уводящая от дома, порогу которого отвешен прощальный поклон.

Разом лишившись защиты старших, на себя приняв их груз решений и ответственности, Петро почувствовал и их одиночество. Никогда прежде не перелопачивал он жизнь свою столь основательно. Чего ради все устроено в ней так? В слободе ранком спешил в поле, и оно отбирало к вечеру силы до донышка. Но едва разогнувшись — радовался жизни. В лености ж переезда давится куском от тоски и хмари душевной.

А дома, может, и вспоминают… покуда. И для них зарубцуется рана, как зарастает до неприметности нехожая тропка. Случится послать что — поклонятся, а нет, никто не стребует. Будут жить, словно и не на земле он уже. Скажут где: мол, был у нас еще и Петруха…

Петро прикрыл глаза. Широкие ноздри втянули горклый запах выгорающей степи. Он понимал, что вырешили ему долю мать с отцом и, значит, не с руки жалиться, поперек родителей вставать. Постичь же, что сама жизнь отторгла его, было выше сил парубка.

— Гулял б слободкой, хде билы хатки…

Беленые милые хаты, не они ли снились ему, когда двое подошедших дядек затрясли за плечо.

— Очнись, Петруха! На закате дрыхнешь. Чуй, батьки рядили: чи тут сидеть, чи закос робить. Сошлись послать зранку хлопцев к Черной речке. В близке течет. Бачь дальше: шляхом стратились, охудали, волы ярма не тянут. А упустим добру траву — зимой и вовсе от лиха не откупишься.

— Они рявкнули, а я що, бежи спотыкаясь? — затер глаза Петро, возражая скорее от упрямства, от привычки огрызаться на принуждение.

— Даремно сомневаешься. Отак лежать дило? Кой мисто отведут, обгребемся пока… Хто с мелкотой да коло жинок — не враз справятся. А за тобой хвостов — разве воловьи засчитать. Тебе, юнак, — запряг и шуруй!

— Готовсь. То и знай! — отходя, бросил доселе молчащий, посчитав, что и так излишне говорено.

Стряхнув остатки сна, а с ними и мысли о доме, Петро осмотрел косу, проверил, на месте ли точило. Потом, выпростав из мажары вещи, впряг вола и, потягивая за сыромятину, привязанную к продетому в ноздрю кольцу, повел к озерку. Хлеща не желающую пятиться скотину, упираясь в воловий лоб, втолкнул по пологому спуску мажару сперва по ступицы, а после утопил и всю, до жердевых краев. Рассохшиеся колеса давно требовали отмочки.

Неторопливо возвращаясь, услышал оклик.

— Подь, сюда, Петро. Подь! — позвали из темноты.

Подчиняясь властному тону, Петро двинулся на голос и едва не натолкнулся на Тарасенкова, невысокого, сухощавого чумацкого старшину. Его посаженные близко к носу глаза, казалось, выискивали на Петре слабое место.

— Пошто, хлопче, дивчину сбиваешь? — произнес он, продолжая взглядом ощупывать Петра, молча соображавшего, о чем его спрашивают. Тарас Мартынович расценил молчок по-своему. Рука его давящей к земле тяжестью легла на плечо парубка. — Заимеешь своих… Пока ж не осуди, не дам Марийке голову задуривать. — Рука пуще отяжелела, — Брось, хлопче, дивчину охаживать. Не про тебя распускается. — И хоть в лице Петра старшина разбирал лишь озадаченность, он и не подумал усомниться в подозрениях. Поверить, будто единственную дочь его кто-то присушил, не ударив пальца о палец, было выше отцовского сердца.

«Тужится убедить, вроде как и невдомек ему, что изводится об нем девка. Хитер хлопец, да беда — не верю. На мизинец веры нет. Лукавит иль трусит?» — косясь на Петра, раскидывал умом Тарасенков.

Давно стал он запримечивать мелочи и наконец допытался до Марийкиной тоски. Признание опечалило. Хоть и не бездушный деспот, но счастье дочери понимал и собирался устроить по-своему. Верил старшина в счастье и знал, что мало для него одного чувства. Даже двух мало… Сам он, овдовев, неуклонно растил состояние, почувствовав вкус к избытку. Был Тарас Мартынович единственным, кто покинул слободу без нужды — не терпелось хоть где-то прослыть первым богатеем.

Не укладывалось в задумку открытое. Марийка же на все уговоры оставить думать о неподходящем парне украдкой вздыхала, окрики смалчивала, не поднимая глаз. Тарас Мартынович настрого запретил ей появляться там, где обретается хлопец, и однажды за примеченное отходил хлыстиной. Она опять же только спряталась за ресницы. Вот и решил старшина поговорить с самим Петром.

— Зараз молчун, — докончил он тоном, каким усвоил говорить со своими. — Молчи, коли охота. Но гляди, я не шуткую. Примечу — не серчай! — Тарасенков скрылся в безлунной тьме.

С трудом отыскав вола, Петро вернулся к оставленному скарбу. Долго пил из выдолбленной тыквы. Сердце молотило, боясь довериться возникшей догадке. Бывало, поглядывал на Марийку, но с собой не близил, свататься к гарной дивчине и не думал…

16

Азиатский комитет, подобно существующему при Калмыцком наместнике, положил учредить такового ж пристава и в Меньшую Киргиз-кайсацкую Орду, дабы, находясь при хане Ширгазы Айчувакове и пользуясь малой воинской командой, приводил он в исполнение повеления высшего начальства. В рескрипте министру финансов, где собственною его императорского величества рукою было выведено «Александр», поведено было отправляющемуся туда ротмистру Корсакову, сверх жалованья по чину и пенсиона за шестнадцать компаний, им получаемому, производить из Государственного казначейства столовых по пятидесяти рублей серебром на месяц и выдать на подъем, не в зачет, годовой оклад сих кормовых денег.

Ротмистром Корсаков был принят из отставки, весьма краткой. А вообще-то Павел Корсаков был морским офицером. Одиннадцатилетним мальчиком поступил он в Морской кадетский корпус. В январе 1812 года получил чин лейтенанта. Имел за собою тридцать одну мужскую душу в Олонецкой и Новогородской губерниях. Приходилось служить. Служба кинула его в новое море, брызги которого забили ему глаза уже прежде, чем он подобрался к Оренбургской линии.

Из проекта наставления приставу П. Корсакову

Цель назначения Вашего есть:

1. Иметь ближайшее наблюдение за всеми происшествиями, случающимися в Орде.

2. Служить верным исполнителем распоряжений, какие Пограничная Комиссия признает за нужное поручить Вам.

3. Стараться придать более веса и силы достоинству хана в подвластном ему народе.

4. Охранять самое лицо сего Владельца способами, кои предоставлены Вам будут.

5. Председательствовать где следует по делам Орды, если обстоятельства сего потребуют.

Таким образом будете Вы бдительным оком Главного Пограничного начальства, проводником его действий, опорою власти хана и ходатаем за народ киргизский.

Министерство иностранных дел возложило на Оренбургскую Пограничную Комиссию дать Корсакову некоторые правила или наставления в будущих занятиях по новому званию. Павел Корсаков еще ехал к Оренбургу, а в Пограничной Комиссии уже приступили к сбору сведений о степи.

В Рассыпную Корсаков въехал под вечер. Пыльная ее улица, со слепыми избами, чьи окна, словно боясь постороннего взгляда, отвернуты в глубь двора, разочаровала своей безмятежностью: мычало возвращающееся с лугов стадо, казачки застывали перед воротами, выискивая своих. Переговаривались соседки, суетились босоногие мальчуганы. Щелкал кнут. Сейчас хозяйки разойдутся на дойку, и все погрузится в замирающую скуку. Словом, та же Россия.

Отыскать крепостное начальство не составило труда.

— Комендан-то? А вона их дом. Все прямо, прямо, ваше благородие, — почтительно ответил попавшийся навстречу казак. Однако и полшага от своего дела, чтобы проводить, не сделал.

Ужинали у майора Подгорнова. Подтаскивая на бок скатерть, втиснул живот на стол хлебосольного коменданта и атаман рассыпинских казаков Лазарев. Наливая чашку за чашкой, он обильно потел, шумно утирался и, по всему, был рад случаю составить компанию. То же, что явился он без приглашения и в явное неудовольствие майора, его нисколько не задевало, и чувствовал он себя ловко. Впрочем, заметя, что фигура атамана занимает ротмистра, комендант смирился. Кроме них, за столом пил горячее молоко из блюдца писарь, что-то вроде начальника штаба по царящей кругом безграмотности.

Как оно водится в застолье, разговор летал от одного к другому. Корсаков посожалел, что ожидал увидеть нечто подобное военному лагерю, уж на настоящую крепость он не надеялся, а встретил обычную деревню за частоколом.

— Ну не скажите, — как человек, задетый за живое, возразил писарь. — Нынче, само видно, не то, да все ж случается… Да-с, — он прогладил свои жидкие, пересекающие сплюснутый череп волосы. — Случается — не насказать. А стариков спросить? — он и вовсе махнул рукой и полез к самовару.

— Хошь ты Родиона взять, — пуская по блюдцу череду волн, пробасил атаман. — У него ваш денщик аккурат постой собирает, — клад нераскопанный! Скрыня! По правде, он русских офицеров не оченно жалует…

— За что ж такая немилость?

— Русские, они и есть… — поняв, что заговорился, Лазарев крякнул, опустил блюдце на стол. — Уж это его допытайте…

От коменданта возвращались по полной темени. Корсакова изрядно пошатывало. Повиснув на олонецком пареньке, он не имел ни малейшего представления, куда его вели.

— Эх, Павел Павлович, ваше благородие… — рассуждал Васька. — Как хотите, но я дивлюсь: изба, горница какая, а пущать не хотел. Атаман-де ему не указ! И деньгу заломил — страх! Сам-то ногой в могиле… Статошное ли то дело: я чемоданы таскаю, а он, леший, стоит зыркает исподлобья? Оно и видно — до чужого охоч. Поразмыслите, барин…

— Васька?! Опять дерев… дере…

— Виноват. Поразмыслите, ваше благородие, не сказать ли подыскать какой еще постой? Ну, да что нам до него? — продолжал рассуждать Васька. — Горенка чистая, ночку потерпим. Неча нам по всяким валандаться. У хана, поди, заживем!

— Давай, Васька, спать ложи. Завтра…

Утром Корсаков плохо помнил, о чем талдычил ему денщик. А старик, как-то в один взгляд, понравился. Среднего роста, как и большинство тутошних казаков, кряжистый, с по-крестьянски развитой грудью. Полноволосая борода прочесана и благолепно уложена. Разговаривая, он не смотрел в глаза, но Корсаков мог убедиться, что выдержать прострел выцветших глаз его едва ль можно.

С тяжелой головой слоняясь по комнате, не зная, ехать ли дальше или отлежаться еще день, Корсаков приподнял нехитрый подсвечник и обнаружил под ним исписанные листки. Позевывая, уж собираясь снова придавить их, машинально отметил блеклость чернил и желтизну бумаги. Это удивило, он взял их в руки.

— Накрывать, ваше благородие барин? Почитай, полдни не емши, — просунул в дверь голову Васька.

За ним в щель проскользнул казак-хозяин.

— Прощение просим… — старик задергал глазами, застыл на листках.

Корсакову стало неловко, он увидел промелькнувшее в глазах старика нетерпение выцарапать их из чужих рук. Но и, получив свое, он не уходил, мялся у порога. Припомнив вчерашний намек атамана, Корсаков надумал рассеяться беседой, забросил пробный камень:

— Писано-то давно. Вот и бумага выгорела?

— Что бумага, — нехотя и одновременно со скрытой готовностью отозвался Родион. — Многое от той поры пожухло… А ей что сделается? Лежала и еще лежать будет.

— Уж не об хане ли записка? — глупо пошутил Корсаков, чувствуя, что не умеет говорить с этим простым и вольным народом. — Я как раз к его особе приставлен.

— Может, и об нем — не ведаю. Грамоты не сподобился…

— Дозволь, я прочитаю?

— По такой малости утруждаться станете… В крепости грамотеи есть, чать.

— Но ведь не хочется, чтобы они, да? — Корсаков ощутил верность догадки.

— Прошла жизнь… а не примирила. Лучше не ворохать… — уговаривал себя старик. — Впрочем, читайте.

Но читать, собственно, было нечего. Это оказались скорые записи какого-то землемера. И лишь сбоку, уже подъедаемое страничным обтрепом, ротмистр прочел: «Анастасия».

— Настя… — эхом повторил казак. Уронив голову, спрятав под распластавшуюся по груди бороду руки, он, казалось, заледенел — так далек был взгляд его сухих глаз. Корявые костяшки пальцев вцепились в большой нательный крест. — Поломалась жизнь… И рядом жила, не мог начать заново, а померла, и того хуже. С мертвыми не сладишь.

Корсаков промолчал. Неведомо ему было, как душно на душе казака Родиона, как ноет в нем прошлое. Да и какое оно прошлое, если вся кровь им испорчена, если вконец рассорило его и с самим собой, и с богом. И неужто можно высказать, как ходил шальной по крепости? Как мучился снами? Просыпаясь середь ночи, выходил на двор, крадучись, будто вор или киргиз, боясь растревожить собак, пробирался к ее дому… Неужто можно высказать и можно понять? А что ему было в безмолвном переглядывании с глухими ставнями, он и сам не знал. Намаявшись, надсадив душу до бесчувствия, притаскивался обратно. Бросал в угол печки яргак[21] и забывался до зари. Так и привык.

Корсаков почувствовал упертый в него взгляд старика.

— Но если не нашлось на земле для меня счастья, пошто показал его? Зачем он побаловал надеждой?.. Бог он или нет? Не мог не знать, каково так остаться?.. А он и храбрецом не был, — уже спокойнее произнес Родион. — Сам я его в деле не видел, но видел — не удался. Благо, что офицер. Молодец-то и по тени отличим, а этот и на коне деревянно сидел. Стремена по-гусарски отпустит, а какая в таком разе устойчивость? Одна видимость. Соломинкой тыкни, и полетит кверхтормахом. Казак же ногу гнет, коленками в коня въедается. Разве вот с конем и можно опрокинуть… Правда, ладен был и лицом пригож. Говорил складно, точно венок плел, я и то заслушивался. Оно и сказать — на подносе ростился. Встречались они тайно. Где — уж про то не ведаю. Да, знать, нашли. Настя что тюльпан в мае распустилась, я глаза жмурил. По первой думал, это она моей (казак так и не сказал «любовью». Он покряхтел, посопел, что-то буркнул)… словом, радуется. Когда ж открылась мне, когда дошел до макушки смысл, когда окатил я башку водой — поостыл малость, думаю: «Убью!» Только кого? Она тут, под рукой, ну и замахнул саблю… Замахнуть — замахнул, а опустить невмочь. Она на меня мигает, испугалась, вижу, но справилась и шепчет, голос-то покинул: «Хошь — руби… А не с силой — отойдь. Его…» — и полыхнула бабьим своим словом, у меня ажник в глазу замокрело, так ведь и мне ж его говорила… Эх, казачка, дважды правым слову не быть… Ну спустил я саблю, загнал в пол, тогда она к ногам: «Увезет он меня. А за тебя, Родя, век молить стану». И провела ладонью вот так, — забывшись, старик огладил себя по щеке.

— Увез? — Корсакову не верилось, не первый год уж он офицер.

— И ее не свез, и сам не съехал. На мне грех. Хоть и безвинно принятый. Фимка считал, дурья башка, обязанным мне животом.

— Без оснований, стал бы?

— Какой там… Пустяшный случай, по молодости еще: лежим с ним у брода, в засаде. Это сейчас и Новоилецкая расправилась, и Орда посмирнела, и казачество часто посажено — не прошлая редь, а тогда киргизцы напрямки под Рассыпную подкатывали. Перед Пугачом, знамо, дело было. Народ ихний уже вовсю грабил, царя искал… Дня без тревоги не обходилось…

Корсаков увидел, как пыхнули глаза старика огнем лихой молодости.

— …И верно. Выезжает на берег шайка, этак с дюжину. Спускаются к воде и на наш. Я Фимку в бок ширяю — мол, сыпь порох на полку! Приложились, выждали — одного сбили. Пороха тю-тю, нема больше. Кинулись к коням. Я кричу: «Жги шест с мочалом!» — подать сигнал на крепость. Только вижу, Фимка мой опьянел удачей, у него-то эта стычка первая, вскочил в седло и вжарил за мной. Я в гущу — завертел саблей. Пику, ту враз сломили. Взмок. И что дернуло обернуться, а поворотился — вижу, волочится мой дружок на аркане, и уже к самой воде подтянул его киргизец. С того берега воют, руками машут, малахаи подбрасывают, ждут пленника. Ну, долго не посмотришь — насели. Хотя больше крику, исподтишка норовят хватануть. Уж такой народ. Сбросил их и в два прыжка к Фимке. Киргизец учуял сабельку над спиной, аркан бросил. Фимка уже и воды хлебнул, да пронесло. Случилось быть неподалеку двум нашим, рассыпинским. Они на шум, на выстрелы и вышли аккурат вовремя. Вот такой пирог.

Казак снова и надолго потух, лишь время от времени потирал руку, будто только-только выпустил рукоять сабли.

— А Фимка с мальства без удачи. Родился хилым, для казацкой службы негожим — на ногу припадал. Никто с ним не водился. А когда отдали его старой деве грамоте учиться, и вовсе кто из казачат уважать станет. Обижали от скуки. Я ж от скуки заступился. С тех пор он ко мне и прибился. Офицер этот, ну, этот… от скуки потянись на охоту. А время работное, исправные казаки все, почитай, заняты. На своем коште-то стояли. А Фимке что! Сам напросился. Посажались оба на коней, поехали. Вернулся Фимка один, показал на киргизцев, на неопытность офицера… Да того нашли, еще дышал. Успел на Фимку показать. Ясно, кандалы — и в Сибирь, на царскую… Тогда-то и для всех открылось. Настя, как прознала, без стесненья на грудь, на мундир, плюхнулась. Родители отдирать — какой! Ухватилась что клещ. Он стонет, она стонет, оба до бесчувствия. И я тут, ноги к полу приросли… — Старик бесшумно вздохнул. — Настя потом под замок пошла. Отколотили ее, дай бог. Кто похочет позор от дочери принять. За воротами и отошла, — скороговоркой выговорил из себя Родион, боясь обжечься фразой. — И к лучшему. Житья бы ей не дали. Разве у нас позволят самовольства? Если каждый будет как ему на душу лягет?

На соседнем дворе загоготали гуси. Требовательно замычал теленок. Корсаков прошелся по комнате.

— С той поры не заметил, как и состарился, — казак засобирался. — Безрадостно прожил. Зря.

— Так вот, без жены?

— Без бабы как можно? Хозяйство. Была подбочина, только извел, бедную. Ни за что извел. Тихая была: жила молчком и померла молчком. Царство ей небесное. Да и там милой одной мытарить. Там меня к Насте рассудят. — Родион посмотрел на ротмистра, желая найти в нем подтверждение своей вере. А о жене подумал отстраненно и с жалостью: «Вот и дом с ней достался, и теперь он моет и скоблит горницу, но не живет в ней. Сам в избе, на яргаке».

«Все равно как обет какой дал», — говорит о нем атаман Лазарев и подсылает на постой.

На следующее утро, с оказией, Корсаков отъехал по линии дальше к Оренбургу. На второй версте попался хромой старик. Было слышно, как, сняв шапку и поклонившись, он спросил у возницы следующей за ними телеги:

— А жив ли Родион?

— Здравствует!

Корсаков мог поклясться, что по щеке путника проскользнула слеза.

17

Версты за три от Рассыпной Верный уронил морду, потом споткнулся, потом еще, шибче. Когда же подогнали к ним вынырнувшие из-за колка две рассыпинские телеги, конь отдал дорогу, прижался к обочине и встал вовсе.

— Здорово, Махин! Ты чего, Степан, сбег, что ль? — прокричали через грохот колес сидящие в телегах казаки.

Махин лишь глянул им вслед. Чувствуя неладное и потому не решаясь прибегнуть к плети, спешился. Обошел наперед. Верный, похоже, щипал траву или пил, но лишь сухая пыль оседала вдоль дороги. Защищаясь от ее клубов, поднятых телегами, Степан обнял и притянул на грудь склоненную под копыта конскую морду.

— Че, че, Верный? Аль домой не хочешь? Притомился… Я и сам запекся, — казак ласково разглаживал рыжую шерсть над самыми раздувающимися ноздрями Верного.

Растягнув кляпышек, Махин вынул удила. Встречаясь то с одним, то с другим медленно перемаргивающим черным глазом, он чувствовал, как горячит затылок набегающий жар несуществующей вины. Освободив от узды, сунув ее за пояс, полез расстегивать пряжку нижней подпруги. Раскрепив катаур[22], снял седло. Потом стащил потник и, сдерживая слезу, долго гладил мелко задрожавшие жилки.

— Вон-ка, дружок, давай туда тронем. Глянь, не там ли ты жеребятился, не с того ль лужка травку щипал? — уговаривал коня Махин. — Аль не признал еще? Дома мы… Ну, дойдем, дойдем ближе.

Скрутив седло с подушкой и потником и взвалив на плечи, Махин пошел следом. Глянув завлажневшим глазом, обок с ним тронул и казачий конь Верный. Дорога вышла к заливному лугу. Отсюда до самой крепости тянутся они, разбиваемые колками, редко стоящими деревьями. Верный затряс гривой, негромко заржал. Всякий казак чувствует, когда у смерти намет резвее, чем у коня под ним. Понимал Махин, что жгет Верный остатние силы в жеребячьем своем взбрыкивании — значит, узнал луг, значит, прощается…

— Эх-хе, жалко… Жди, падет, совсем мало жизни, — сказал рядом с Махиным неизвестно когда подставший к нему давнишний станичный житель Ахметка, то ли киргиз, то ли башкир: особые черты и повадки в нем так затерлись, что сходил он за любого азиатца.

Обычно казаки гнали его, но сейчас Махин даже обрадовался — будет кому разделить с ним тягостную минуту.

— Дай резать? — блеща узенькими глазками, Ахметка показал зажатую в кулаке монету. — Дай — деньга твой будет. Нету — пусто будет. Падаль будет, волку будет.

Махин молча покачал головой. Разом ему стало еще муторнее, он повернулся прогнать Ахметку и увидел за ним прыгающую по виляющей дорожке телегу, на которой различил в стоящем человеке отца.

Старший Махин на ходу спрыгнул с телеги, которая еще завернула круг за пойманной под уздцы Степаном молодой, нескладной рабочей лошадью Махиных.

— Запалил, сука! — обещая кулаком, Ефтифей Махин кособоко побежал к поднявшему морду коню.

Бросив лошадь, припустился за отцом и Степан. Когда они добежали, Верный лежал на боку — глазом вбирая старого хозяина. Сколько отслужено Ефтифею Махину им в походах, бывал с ним в схватках на чужбине, и, отдавая Верного на службу сыну, старый казак понимал, что это выше конских сил. Но не мог он позволить кормить задарма, а превращать старого товарища в рабочую лошадь, надевать на него хомут, не желал.

Так, глаз в глаза, Верный и испустил дух. Махины побрели к телеге.

— Деньги сувал, гад, — указал на поджидающего в надежде подброситься до крепости киргизца Степан. С оттенком гордости добавил: — Я не дал.

— И дурак! — отрезал старший, и нельзя было разобрать его правду.

Опустившись на землю, прислонив спину к колесу, Ефтифей минутами поглядывал туда, где отошла конская душа. Младшего больше занимал парящий в выси черный ворон.

— С линии какой причиной отпущен? — махнув Ахметке, чтоб залазил в телегу, хмуро спросил Ефтифей у сына.

— Я, батя, об таком чуде сладился! Сам не гладил бы — ни в жизнь не поверил. Деньги просить у тебя хочу… а теперьча и бог велит, без Верного-то.

Больше они до самого дома не заговаривали. Старший услышал главное, а младший сказал — каждому стало о чем размышлять. Коня казаку купить — что жизнь новую начать.

18

Долго шел Фимка. Так долго, что и не вспомнить. Зиму. Весну. Лето. В тайге шел, через реки, по степи шел до своего Яика. Не для старика путь. Но что дорога, когда и до неба полшага?

Урал махнул ему хвостом белуги, распрямив на миг согбенную фигурку в своем отражении. Признал Яик! И показалось: та же вода прощалась с ним, когда потянул он за собой цепи в неполный шаг.

Провинившихся казаков отдавали в солдаты, обычно в далекий Архангельский гарнизон, зачем добру пропадать. Но куда хромого? В Сибирь. Там, став стариком, он по-прежнему остался Фимкой, так и не став даже Ефимом. Может, от тщедушности своей, может, от доброты, от готовности прийти, отозваться… и ничего не копить себе.

В виду крепости Фимка присел. Сколько несли его ноги, а сейчас задрожали. Уткнул лицо в траву, жесткую, как и его борода, потом ниже, к земле. Вдохнул, вобрал в застуженные легкие ее тепло — наша! — и задохнулся воспоминаниями.

…В тот весенний день, когда, обжигая пятки о нестаявший снег, играли на парящем, кое-где прибитом травой, холме с непроснувшимся кленом, Фимка навсегда увидел себя чужими глазами. Играли просто: один упирается в клен, к нему склоняется второй, за тем еще один и еще. Так вся команда. Противники запрыгивают на эту живую змейку. Первым прыгает самый ловкий — он должен залететь, оставя за собой как можно больше места другим. Начинал Родион, а последним сигал, взятый до пары, Фимка. Но разбежишься с такой ногой? И, кусая губу, разве прибавишь в прыжке? Не удержался он, не зацепился… «Ээ-хх», — выдохнула команда, а один крепыш, тукнув Фимку по голове, презрительно сплюнул: «Довесок!»

Волей-неволей Фимка полюбил одиночество. На заливном рукаве соорудил землянку и проводил там по нескольку дней, удя рыбу, постреливая мелких птах из киргизского лука. По реке Илек тогда укреплений не было, Орда на левом берегу Урала стояла. А известно: Орда барашка ест, рыбы не любит и, стало быть, воды не мутит, не пугает рыбин. Та и забивается под ее берег. После разлива аршинная стерлядь очень просто ловилась. Осетры, белуги проходили. Остальной рыбы без счета. С мальства Фимка не боялся ни зверей, ни киргизцев, подсмотрев повадки и тех и других. Своими ночевками он доказывал себе, что и он казак, и в нем бьется такое же горячее сердце. Кто еще из казачат мог похвастаться такой жизнью, хотя лет до десяти все они живут вольно? Тогда вырезаются будущие характеры, приобретаются нужные ухватки. Но у них все впереди — жизнь казака расписана и уже скоро в нее постучится служба. И тогда сильный будет уважаем, смелый любим, а он, Фимка, так и останется вылавливать рыбешку из затона.

Два Фимкиных брата, здоровых и крупных, и обе сестрицы искали ему место в жизни и, от любви, отдали мастерице. Смышленый, самой судьбой определенный к ученью, Фимка непременно стал бы станичным писарем. И никаких походов, кордонов — всегда в крепости, всегда в тепле. Но вот запало в душу иное. Отец баловал Фимку. То кусок сахара подсунет, то саблю даст потаскать. Но чем старше становился Фимка, тем заметнее избегал его отец. Глодала его невыправимая вина перед сыном. Именно перед ним, а не женой, кою в сердцах, по пустяку, шибко толкнул в сносях. Просто подпала под руку. Просто обычай. Просто как еще с женой казаку? А случись, вывернуло это ножку рожденному… Так кто ж знал?

Фимка простил отцу, но не любил его. Сторонился братьев, бегал от жалостливых сестер. Фимка любил мать. Любил, нутром чуя, что только она несет его горе как свое. Когда вечером, затихая у нее на коленях, слушал он сказки, было тепло ему и покойно, и самый серый волк казался не страшнее собаки с заднего двора. Возле друг друга прожили они до самой ее, такой поспешной, смерти. А через год ушел на запад отец, и отпущенные казаки привезли саблю — Фимке с наказом.

Свою долю в отцовском хозяйстве отдал Фимка женатым братьям, и они по очереди давали ему приют. Да и охота стоила хлебопашества.

Ученье у мастерицы тяготило на виду коня и пики, с которыми все ловчее обходились его погодки. С особой завистью посматривал он на Родиона. Мог тот и Урал перемахнуть, и в драке не спустить, и уже прочила крепость его в будущие удальцы…

…Каторга слилась для Фимки в несколько ощущений, самых простых: холода, голода, ненависти. Не чуял он выдюжить, а выжив, даже возраста своего не ведал. Все, что помнил в жизни хорошего, было связано с матерью и Родионом. Тоска по ним и, быть может, еще по чему-то, что и не укладывалось у Фимки в одно слово, звала к себе. Так происходит почти всегда: точно помнятся расставания, обиды, а дружба смутно, без начала.

Оренбургская, как и всякая иная военная линия — это цепь крепостей, между которых ставятся форпосты, соединяемые разъездными пикетами. Форпост устроен просто: землянки, вышка, на которой сидит казак и под которой спит его сменщик. Рядом две оседланные лошади. Здесь же шест с бочонком смолы наверху, для подачи сигнала. Все обнесено валом с частоколом из затесанных бревен, но чаще плетнем. Киргизцы, нс зная пешего строя, не имея понятия о правильной осаде, не идут дальше бестолкового осыпания стрелами. И нередко десяток казаков выстаивает против толпы ордынцев.

Тогда, как и совсем недавно война с французом, вытянула с линии казачьи силы, и от лиха сиденками латали бреши кордонной службы. Родион всюду таскал Фимку за собой. Вдвоем возили они почту по старому казачьему шляху, насказывая друг дружке о будущих победах. Став первоочередным, Родион потянул и друга. На Филипповском форпосте, что недалеко от Рассыпной, казаки жили по месяцу бессменно. При очередном наряде Родион, уже отмеченный в двух-трех случаях, вставил на общий сговор: «А не приверстать ли Фимку? На охоту ловок и пороху не просит». — «Дело», — согласились казаки, разом решив Фимкину мечту. На форпост он поехал с сагайдаком, что еще долго бывало поводом для шуток набузыгавшихся казаков.

Шум поднимающихся на пригорок телег отрешил Фимку от воспоминаний. Он шагнул к дороге, оперся на палку.

На передней подводе полулежал офицер, и Фимка поспешно, как привык на каждый мундир, сдернул с головы шапку и поклонился. Волнуясь, спросил у возницы следующей:

— А жив ли Родион?

Услышав ответ, не удержал слезу да так и простоял, пока все возы отскрипели мимо.

— Значит, простилось мне, коль свидимся… — старик захромал к Рассыпной. Почти у самых ворот сердце его трепетнулось, и он даже не понял, что это кончилась его жизнь.

19

То был первый бал в летнем, загородном павильоне. Наскучившись еще полупустым залом, Тамарский заметил в соседней комнатке складывающуюся компанию для игры. Не преминул подойти, а там и за столом очутился. Впрочем, подпоручик намеревался встать, едва зала совершенно наполнится и можно будет пристрелять какую из здешних, чрезвычайно избалованных офицерским обществом, девиц.

— Ежели пожелаете и более обыгрывать, то нам придется отстригать пуговицы с мундиров. Иначе не расплатиться, — вытягивая из кожаного портфеля две белесые бумажки, пошутил играющий по правую руку от Тамарского полковник. — Верно, ротмистр?

— Подпоручику следует заказать еще по бутылке шампанского. В противном случае мы выходим из игры, и его счастье оборвется, как якорь, — нахально потребовал ротмистр Корсаков, лишь сегодня прибывший в Оренбург и пришедший на бал прежде представления Военному губернатору.

— Право, господа, я и не желаю найти им иного… — Тамарский поманил слугу, сгреб деньги и вложил тому в руку. — Принеси-ка, любезный, на все! — довольный собой и игрой, он широко улыбался. — Продолжим, я уверен, удача встанет и за вашими стульями.

Как и нагадал подпоручик, скоро фортуна сделала полшага вправо, и Тамарский, сколь б ни желал, уже не смог бы встать из-за стола — его долг намного превышал наличные деньги, а других у него не было. Он пробовал отыграться, но только увеличивал запись. Из начинавших игру за столом остались лишь Тамарский и полковник Струков, вежливо отмечавший как мозоль нарастающий долг подпоручика.

Еще когда, уронив пустую бутылку, мимоходом отпиннув ее сапогом, Корсаков заспешил из комнаты, Тамарский решил дождаться его возвращения: «Он только что из Петербурга, у него должны быть деньги. Я одолжусь у него…»

Между тем захмелевший ротмистр, сдерживая волны из чрезмерно обмытого питием желудка, отпардониваясь реже, чем задевая плечом и утыкаясь в спины, выбрался из павильона. По парадному крыльцу поднимался Эссен. Глядя на незнакомого офицера, кубарем скатывающегося на него, генерал перевел вопросительный взгляд на шедшего ступенькой ниже начальника штаба, Веселицкого. Тот пожал плечами и залетел вперед, так что Эссену пришлось переступить ступеньку, чтобы первым войти в распахивающиеся двери павильона. Из свиты попытались подступиться к ротмистру, но тот, отшатнувшись, с невидящим взором скрылся за дальним углом, где, скрючившись в пояс, попытался облегчиться. Кончилось лишь открыванием рта и гадкими звуками.

— Пальцы, ваше благородие. Пальцы поглубже суньте — разом и вывернет. У нас кто зарвется, завсегда так облегчается, — сочувственно научал пожилой солдат, из чьих-то денщиков по всему.

Ротмистр подался на голос, но испугался отпустить руки со стены — мутило до потери реальности. Наконец излишки выпитого сами пробили дорогу, ноги перестали поминутно гнуться в коленках, офицер что-то промычал, харкнул и, достав из кармана платок, неловко утер губы.

— Видал, с ног гони, умаялся, бедолага! — сострадал солдат, поднимаясь со ступенек. — Мое благородие тоже частит этим делом, — договаривал он бородатому казаку, своему посиделку на задворном крыльце.

Потирая одной рукой спину, солдат козырнул:

— Дозвольте помочь? Присядьте на крылечко. Обвеет…

Офицер кивнул. Солдат, ухватившись за ремень, отвел его на несколько шагов к крыльцу. Освобождая место, казак перебрался за перильца.

— Мо… моло-одец… Услужил, — расстегнув ворот, офицер шумно вздохнул. Снова вытянул платок, обмахнул потный лоб. — Где такого буку выкопал? — оживая, тыкнул он в казака.

— Извольте видеть, ваше благородие, баба ему, как ни бился с ней, толички двух девок спородила, а и тех в плен сволокли.

— Кайсаки, что ль? — офицер пробовал встать, надул губы.

— Они, злодеи. Вот мы и дожидаемся. Слухом, тута, на бале, новый пристав… Я свово благородию просил, так, должно, он с ним еще не спознался. А то б уж известил. Подпоручик Тамарский…

— Штиль дело, — Корсаков шагнул к сутуло торчащему за перилами казаку, чему-то махнул. — Пристав-то я! — Сказав, офицер пошел к шумному подъезду.

Он уже ставил ногу на известняковую ступеньку, когда его забежал казак. Сдернул с головы папаху:

— Пособите… Дубовсков мое имя, век служить стану…

— Служи, казак! — офицер похлопал по плечу, поставил сапог на вторую ступень. — Служи, казак, императору нашему. Да хорошо служи! — и, пошатываясь, исчез в освещенном подъезде.

Когда ротмистр ввалился в комнату, карты держали на руках.

— Господа! В последнюю кампанию мы тоже чрезвычайно играли! Представьте: волна бьет в борт… мерная такая. Плещет так, знаете ли, плещет… Но, господа, у нас на корабле кругом матросы, а тут… — Корсаков изобразил что-то руками и упал на стул.

Подпоручик Тамарский опустил голову. Струков, наоборот, повеселел.

— Полагаю, вы не ошиблись. Есть тут совершенно очаровательные создания, — полковник покровительственно улыбнулся.

За карточным столом он был старшим и чином и летами. Крупно выиграл. Неожиданно, положа мясистую ладонь на обшлаг подпоручиковского мундира, и так, чтобы никто не расслышал, шепнул:

— Мне нужны умные молодые люди. Умные и преданные… пусть и на время. Понимаете, подпоручик? Преданные… — с нажимом докончил полковник.

Тамарский облегченно вздохнул.

— Но я служу, — тихо отозвался он, зная, что, не продай он себя, ему не погасить долга.

— Улажу. — Полковник как бы спрашивал: есть ли еще препятствия? — Да вы и будете служить. Кроме того, я вовсе не собираюсь упекать вас на всю жизнь в эту дыру. Так, поправите положение…

И действительно, вскоре Тамарского, как офицера знакомого с инженерным делом, перевели в распоряжение управляющего Соляным Промыслом.

20

Управляющий Пограничной канцелярией Оренбургского военного губернатора, его адъютант, поручик гусарского принца Оранского полка, Федор Иванович Герман первым делал утренние доклады. Обычно он вставал справа от стола, чуть-чуть за спину Эссену — так было удобней, подкладывая бумаги под подпись, видеть выражение лица генерала.

— Вчера начальник Оренбургского таможенного округа сообщил канцелярии, что Петропавловская таможня доносит о прибытии в нее Закиржана Нурмагометова, который изъясняет, что на пути караван его был задержан на пятнадцать дней братом султана Арынгазы Мусраибом. Будто султан Мусраиб привел его в необходимость отдать с каждых трехсот верблюдов по пятидесяти рублей. Далее, по словам Закиржана, султан Кипчатской волости также принудил заплатить пошлины со всех верблюдов четыреста рублей. А в Боганалинской волости караван остановлен вновь, но так как Закиржан уехал вперед, то и неизвестно ему, взята ли в последнем случае пошлина.

— Чего же он хочет? — вчера, на балу в летнем павильоне, Эссен позволил себе лишнее, отчего был не в духе.

— Сей караванный начальник просит, чтобы обиженные хозяева каравана получили удовлетворение. Позвольте заметить, Петр Кириллович, что взятая плата весьма умеренна. Я справлялся с мнением Генса. Также позволил себе вызвать купца второй гильдии Григория Осоргина, знатока торговли с тамошними народами.

— Благодарю вас, поручик. Вы, как всегда, предусмотрели больше возможного. Пора разобраться с этими караван-башами. Прикажите подать чаю покрепче.

Едва копыта лошадей выцокали на камни главной оренбургской улицы и возница, дождавшись, пока колеса задней оси взберутся на мостовую, уже привстал, изготавливаясь пустить с ветерком до самого здания, занимаемого Оренбургским Отдельным Корпусом, его канцеляриею, сухонький старичок, сидящий в пролетке по левую руку от офицера и до того мурлыкавший учтивые пустячки, властно предупредил:

— А ну не дури! Поезжай-ка к той вон коновязи, а там заправь в проулок.

Возница оглянулся на офицера. Тот кивнул. Щелкнув вожжами, казак повернул в переулок, прижал к домам мещанскую колымагу.

— Сами наказывали живо, а тут расстарались туды-сюды… — вынужденный тащиться по разбитой в давний дождь, а теперь клубившейся пылью из колдобин дороге, бурчал недовольно казак.

— Туда вон-ка подправь, любезный. Погодь, ну я сказал?! Чуток гляну, — привскакивая в кузове, старичок указал на каменные склады.

Цепким взглядом окинув шеренгу кованых, с округленными створками, дверей, под навесами, он допрыгал до крайней ближней, подергал полупудовый замок, припал к щели между створками, перебежал к следующей. Стукая деревяшкой, в пыль сшибая верхи сохлых кочек, к нему уже спешил культяпый сторож — отставной георгиевский кавалер. Не дождавшись его доклада, старик вернулся к пролетке.

— Береженого бог бережет, — затихая, насупив брови, бросил он офицеру, заметив его усмешку. — Нашему купеческому делу за место гордости и спеси оборотистость треба.

Хоть и не последний человек был Осоргин, а подпасть под очи Военного губернатора ему пока не доводилось. Проведенный в кабинет, он оробел, подался назад — если б его о чем спросили, если б чего делать, куда как легче б стало. Но Эссен молчал. Прохаживающийся за спиной купца Герман, подставя ладонь, пресек отпячивание.

— Расскажи, что мне говорил.

— А-аа… — Осоргин крутнул лицом к адъютанту, продолжая с тем косить на сроненную до стола голову губернатора. — Это-т можно, труда нет. Ужо за… клади смело, пять десятков годочков коммерции моей с разными азиатами набрался я от них к себе уваженьица. Так бы и до гроба ничего, доторговал — только-с повело к большей взаимности. Надумал сподручней Бухарин) с Хивой приспособить. Народны эти, клади смело, единственно стоящие тамошней земли торговцы. Хотите знайте, ваше высокопревосходительство, хотите как, а приглашал из наших многих. В гильдии почитай в каждый ставень стукнул, как только ни увещевал отправить караван на паях. Да только пшик подали. Испугалось купечество! Ну, думаю, залез на колокольню — звони. И вот прошлым летом решился вверить капитал мой провидению… Отправил я, ваше высокопревосходительство, в Бухарию караван с товаром при приказчике Родионке Гогулине, обще с бухарским караваном. При коменданте Илецкой Защиты условился с караван-баши Хусраном Акнизаровым, чтобы в тракте базарлык киргизским ханам и султанам платить вообще…

— Базарлык? Что сие есть? — впервые разжал губы Эссен.

— Базарлык-то? Дак это пошлина. Издревне обычай такой платить Орде за проход по ее земле. Неужто не слыхали?

— Дальше говори, — перебил удивление купца Герман.

— Сказывать — не песок таскать… Лишь бы дело вышло… Ну, прибыли они в Орду, коей управляет степенный султан Темир Нуралиев. Взял он с бухарцев базарлык, то бишь плату условленную, и объявил: что, дескать, как истинно подданный России, он не токмо не возьмет пошлины с приказчика Гогулина, но и с татар, кои при караване моем состояли, ничего не требует. И даже приказал подвластным сопроводить нас, а Гогулину наказал в обратный путь следовать не иначе как прямо через его Орду. Когда ж прибыли в Бухарию, то завистливый караван-баши принес жалобу, что будто в тракте базарлык платил он один и за нас и потому просил взыскать с моего приказчика сто червонцев… Устрашением вымогли-таки шестьдесят. Скажу еще, что на обратном пути в Орде был и Арынгазы-султан. Оба они даже от подарков отказались. Конечно, не мое дело рекомендовать султанов Темира и Арынгазы…

— Вот именно. — Эссен поднялся, оказавшись на две головы выше Осоргина.

Адъютант незаметно подтолкнул купца к дверям. Плотно прикрыл за ним.

— Позволю обратить ваше внимание, Петр Кириллович, что Алчинской волости султан Мусраиб вымог у каравана Закиржана Нурмагометова столь умеренное взыскание, простирающееся не свыше четырнадцати копеек с верблюда, что надлежит иметь особое расположение к жалобам, чтобы роптать на таковой поступок, который в глазах моих, откровенно должен я вам сказать, не совсем предосудителен, ибо караваны вытравляют и вытаптывают на большом пространстве траву и мутят колодцы. — Гене замолчал, подбирая новые доводы к своему мнению.

— К тому же возьмем в соображение, — вступил в обсуждение и Герман, — что киргизцы суть народ приобвыкший к грабежам и мщениям, не имеющий понятия ни о власти, ни о порядке, а купцы бухарские, отправляя караваны без прикрытия, весьма часто подвергались лишению всех товаров своих, то и окажется, что жалоба караванного начальника Закиржана не имеет довольно уважительных оснований, ибо хотя правительству и нельзя одобрить таковых в обычай вошедших взысканий, но нельзя и приступить к решительным и строгим мерам, ибо тогда ордынцы, лишенные сего вознаграждения, прибегнут к грабежам и истреблению.

— И я, господа, нахожу за лучшее, чтоб купечество по необходимости подвергалось взаимному соглашению с самими султанами, а потом вознаграждало себя соразмерным возвышением цены товаров, доколе устроится охранение караванов вооруженными конвоями. Радикально решить могут только вооруженные конвои! — Эссен оглядел каждого из присутствующих в его кабинете. Никто не возразил.

На улице, отдуваясь и промокая пот, будто в одиночку осушил ведерный самовар, Осоргин завидел ту самую, на которой был доставлен к губернатору, пролетку. Шагнул к ней и уже взялся за крыло, когда из тени каменного забора предупреждающе пробасили: — Чиво лапаешь? А ну, отвали. Подайся вон!

В первый миг пропустив мимо ушей, купец вдруг сообразил, что окликнули его, и аж отпрыгнул.

— Да это-т кому орать?! — толком не отыскав близорукими глазами обидчика, Осоргин уже побагровел. — Да ты… ты, казачья морда! Да я, я… у самого Петра Кирилловича! Щас не толь к дому — катать станешь! — купец юркнул в двери, но в прохладе коридора призадумался. Под глаза начальства больше не тянуло.

Между тем в кабинете Эссена обсуждение торговли с азиатскими странами продолжалось. Герман открыл папку и, хотя бумаги были заранее разложены, перебрал их, оживляя в памяти намеченный план доклада.

— Как я имел честь уже докладывать, от управляющего Чумекейским родом султана Темира Иралиева поступило донесение…

Показывая, что он помнит, Эссен слегка наклонил голову.

— Позволю освежить суть: «Отправленное ко мне от Вашего Высокопревосходительства с караваном предложение до рук моих дошло, из коего увидев о здравии Вашем, сделался весьма радостным…»

Показывая, что он удовлетворен обращением, Эссен кивнул.

— «…следующий из России караван я в благополучии отправил в Бухарию. А приведенный в аулы мои из Бухарин отправил частию в крепость Орскую, частию в город Троицк…» Позволю опустить неважное, — Герман перевернул лист, нашел отчеркнутое синим карандашом, — «…во время царствования блаженной памяти Анны Ивановны был ханом дед мой, Абулхаир, с коего времени происходило несколько ханов и султанов, но в рассуждении ханства никакие султаны не имели споров, а ныне султан Арынгазы Абулгазизов именует себя ханом…» Так же пишется, что Арынгазы отнял у киргизцев его ведомства пятьсот тридцать шесть баранов, которые были приготовлены для открытия мены.

— Хорошо, Федор Иванович, но что мы имеем из этого донесения? — в голосе губернатора послышался упрек за потраченное на пустяк время.

— Темир Иралиев, имея под своим управлением Джегалбайлынский и Чумекейский рода, всегда расположен от границы в пятистах верстах. И хотя приверженные ему чумекейцы с недавнего времени принялись за извоз, но не выказывают, однако ж, при себе из султанов или старшин значительного вожака. По моему замечанию, нельзя отдать справедливость султану Темиру Иралиеву, чтоб когда-либо занимался он препровождением караванов до Бухарин, но, напротив, нередко доходят слухи от многих торговцев, что он, располагаясь посреди тракта, всегда удерживает на некоторое время их для получения пошлины, присваивая себе право на большое пространство киргизской степи.

— Это еще раз убеждает меня в необходимости вооруженных караулов. Так, продолжайте, — заинтересованней сказал Эссен.

— Сам Темир-султан вожаком караванов до Бухары не был и сюда не ездил. И ежели он присвоил себе такую власть, то из единого тщеславия и зависти.

— На чем зиждется такая ваша уверенность? — Эссен перевел взгляд с Германа на других собравшихся в его кабинете, чувствуя, что у мнения управляющего Пограничной канцелярией есть поддержка.

И верно. Встал генерал-лейтенант Веселицкий, председатель Пограничной Комиссии.

— Петр Кириллович! Это стало известно Комиссии от старшин Кубек Шукуралиева и Байсакала Тлякина, которые с давних времен расположены к российскому престолу и имеют Джапбаского рода киргизцев к себе уважение, а род сей занимается ежегодно извозом до Бухары купеческих караванов. Кроме этого, сейчас в Комиссии переводится письмо Амир Хайдара, весьма лестно аттестующее Бубек-бея. Тотчас по окончании перевода оно будет переслано к Вам.

— Хорошо, я полагаюсь на вас. Ответствуйте, что мне весьма приятно видеть его усердие, что и впредь прошу его содействовать безопасности караванов. Отметье, что таковое его, султана Темира, содействие будет всякий раз утверждать меня в добром к нему мнении и со временем доставит мне случай оказать на опыте мою признательность.

Из бумаг Пограничной комиссии

«…Почтенному Степенному Высокоместному и Великой особе родственнику моему хану Темиру, по засвидетельствовании моего почтения уведомляю, что слава тебе господь бог будучи на троне своем, приятелей своих угащивая, а врагов отвращая и ни в чем не имею никакого себе прискорбия и нужды. При сем да не останется скрытным, что храбрый Кубек-бей с начала прошлых времен между ордынцами есть почтенный человек, продолжающий служение свое великим державам и желающий в Орде между народа спокойствия и тишины и благоденствия, который по сие время не был у меня и равно не имел своего пребывания в улусах, ныне же быв у меня, прочитал молитву и объявил, что он прибыл уже к улусам своим назад тому с года три или четыре. Народ Джапбаской разделен на две части, в Орде киргизской умножилось несогласие, в тракте нарушилось спокойствие…

Ибо как вы в Киргиз-кайсацкой Орде есть великая особа, так ханы Арынгазы и Джума, будучи все трое большие ханы, но кроме вас троих не имеется более никого, сделайте между собою условие, и я, со стороны своей утвердив Кубек-бея ордынским почетным человеком, отправил для учинения вообще с благонадежными людьми советов о устроении в Орде порядка, а легкомысленных людей из среды народа удалить и народ Джапбаский соединить в одно место и дабы тем успокоить ордынцев и открыть спокойный тракт. О чем вам Кубек-бей будет изусно изъяснять…

Султан Амир Хайдар Сеит, для верности прилагаю печать».

«…Когда Бухарские купцы начали приходить для торговли караванами чрез Киргиз-кайсацкую Меньшую Орду к Оренбургу и Троицкой крепости, то под своз тюков с товарами нанимали верблюдов у киргизцев преимущественно Чиклинского рода, так как род сей против прочих издревне есть сильнейший и ближайший к Бухарии. За своз товаров платили по согласию без всякого ограничения. Потом, когда те караваны при проходе их степью приближались к другим родам киргизским, то султаны и старшины, даже сам бывший тогда хан Нурали, от бухарцев всегда получали в платеж пошлину за проход через их владения… В случае не платежа караваны подвергались и грабежу.

По доходившим жалобам и по последовавшим от Правительственного Сената и от Коллегии Иностранных Дел предписаниям, бывшее в здешнем крае начальство сколь ни старалось согласить хана к назначению одинаково постоянного платежа за наем верблюдов и пошлины за проход караванов и тем отвратить грабеж оных, но все употребляемые меры остались тщетными по неприклонению тех родоначальников и ордынцев к выдаче благонадежных аманатов в обеспечение безопасного прохода караванов.

Султан же Темир преимущественно пользуется получением пошлины потому, что он управляет частию киргизцев Чиклинского рода, между коими именуется ханом, посылает нарочных для встречи и препровождения следующих караванов.

Пограничная Комиссия полагала родоначальникам за благополучное препровождение бухарских и хивинских караванов чрез киргизские степи до границ Российских, получать с каждого верблюда самую умеренную плату во уважение древнего их заведения и потому более, что взыскивание пошлин не воспрещено и представленными при сем выписками из указов Правительственного Сената от 9 марта Государственной Коллегии иностранных дел от 16 июля 1760 г., 8 апреля 1763 г. и 7 ноября 1767 г. и 10-ю статьею правил Ханского Совета, Высочайше утвержденных в 31-й день мая 1806 года, но дабы киргизские родоначальники не смели покушаться на несоразмерные требования себе пошлин, сделать им строгое подтверждение, что ежели дойдет на них Пограничному начальству жалоба, то поступлено будет с ними по законам.

По положению же определительной меры взыскания с караванов и соглашению на то родоначальников Пограничная Комиссия приступать не находит возможным, так как плата получается не деньгами, а товаром.

Генерал-майор Веселовский, председатель Оренбургской пограничной комиссии».

Из письма П. К. Эссена министру иностранных дел К. В. Нессельроде

«Милостливый государь

граф Карл Васильевич!

Бухарский хан Амир Хайдар прислал ко мне с караванным начальником Бекназаром Габулкаримовым письмо, в котором объявил жалобу на киргизских родоначальников, что взыскивают они с проходящих из Бухарин караванов непомерную пошлину, просил предоставить им получать ее по соглашению самих хозяев каравана. Вследствие сего подтвердив в Орде Киргиз-кайсацкой, чтобы никто не осмеливался чинить каких-либо притязаний караванам, а напротив того, чтобы каждый султан и старшина всеми мерами способствовал торговле и купцам оказывали в каждом случае вспоможение, уведомил я тогда же Бухарского владетеля о сем распоряжении моем, с тем чтобы и он с своей стороны не оставил доказать на деле преданность к государю императору и благоволил строго подтвердить подданным своим, дабы более не покупали в неволю у киргизцев Российских людей, похищенных ими коварным и злодейским образом».

21

Шихмейстер 14-го класса Тамарский, поднятый с постели запыхавшимся солдатом, едва не запустил в того сапогом.

— Нужда в вас. Требуют! Приказывали не жалеючи, хоть с-под земли, — тараторил прибежавший, волнуясь, что подпоручик не торопится вставать на строгое распоряжение. — Прикажете платье подавать?

— Пошел ты… Сам управлюсь, — вяло отмахнулся Тамарский. — Никифор?!

Вчера до расплывшейся по столу свечи писал он письмо. Первое после водворения в Илецкой Защите.

«…Болезнь несколько отпустила, и я решился пройтись до речушки. Стоя над обрывом, смотрел на баб, заложивших мостки бельем, трущих и бьющих его под охраной казаков. Эти — кто поил и чистил коня, кто так сидел на камушках, но во всем виделась привычная обыденность. Казакам и казачкам помоложе выходило вроде посиделок. Время от времени кто-нибудь весело смеялся. Право, я почувствовал жизнь.

Этот мирный быт перед дикими кочевниками ввел меня в рассуждения. Вот, думаю, стою на краю России, а нет чувства, что оканчивается здесь земля русская. Граница — но не та, что на западе. Линия она живая.

Очнувшись от размышлений, увидел, что смотрю на стоящих далеко вправо, казака и казачку. Она, забросив руки ему на грудь, прижалась щекой, будто сердце выслушивает. А он заведенной за спину рукой держит коня за уздечку, а второй заламывает шапку, чтобы волос выкручивался. Поверь, это достойно лучшей кисти! Признаюсь, взволновался тайной, исходящей от казачки…

Наконец стали подниматься от реки. Проходя мимо, казачка неожиданно открыто глянула, и нечто в ее глазах смутило меня. Я пишу «открыто» и «нечто» от скудости, от неуменья выразиться. Кажется, я хотел ей ответить, потом сделал неловкое движенье и покатился на гальках, под смех и шутки. Она не улыбнулась. Но пока я вставал, ушла к крепости, рядом со своим широкоплечим кавалером.

Вернувшись в дом, с намерением занять себя работой, разложил по лавкам вороха бумаг и карт, оставленных мне землемером, планы и рисунки соляных разработок, которые я вынужден улучшать. Но вот смотрю в них, а думаю о ней. Несколько раз заходил хозяин (мой казенный покой все еще в работе), степенный казачина, вроде чего-то надо, а не говорит. Глянет на чертежи, покачает головой и уходит. Отмечу: грамоту казаки не жалуют. Некогда и нечего писать. Случается, и со всей крепости не наскрести грамотея, а по форпостам сплошь и рядом безграмотные урядники, предпочитающие саблей добывать нашивки. Крепко вкисла в них вера, будто вся порча от ижицы. Ходит у них пословица: «Живи, пока Москва не прознала». Ну, а дальше на место хозяина заступила хозяйка: «Уж, Андрей Николаевич, уважьте нас. Я и пельменей наделала…» — «Разве праздник какой?» — «Как не праздник. Сын вернулся, Андрон! Пораненный. За нее, шальную, и отпущен до срока», — почему-то шепотом добавила она. «А не его ли я видел на речке?» — «Он, должно. Небось к Олене Пологовой упорхнул, соколик». Казачка утерла глаза, плача от радости и чуть-чуть обиды на сына, который, едва ступив под родной кров, убежал к девке. Я, поблагодарив, обещал старушке посидеть у них. Скажу тебе, милый друг, казаки все больше начинают занимать меня. Жаль, что в Красноуфимской я был столь не внимателен. Сравнил бы.

Ну вот. Стол собрали на дворе. Народу пришло много. В основном угощались старики, а молодежь теснилась отдельно, дожидаясь, когда старшие позволят водить танцы. На заборе вперемежку с кувшинами висели казачата. Все это пестро и смахивает на Восток. У большинства казаков кафтаны сермяжные, покроя халатов. Достаточные в настоящих бухарских. У некоторых он подчембарен, то есть полы заправлены в шаровары. Кушаки шелковые, с кистями. Рубахи из хивинской выбойки. Сапоги остроносые, на дратве. На голове высокая мерлушчатая папаха. Черная или серая, с суконным верхом. Многие пришли с дорогим оружием. С ним стало легче после француза, но пара пистолетов с насечками идет за пару быков.

У казачек две косы. Намотанные на голову, они завязываются жемчужной лентой, до сорока в ассигнациях. У девок коса одна, а в ней лента атласная. Бурметные сарафаны больше голубые или синие. Подол обшит красным шнурком, а лиф белыми и красными кружевами. Оловянные пуговицы в два ряда, продолговатые. Башмаки на деревянных колодках.

Ну, обычная одежда совершенно проста. На работу ходят и в лаптях.

Здесь все говорят о новой линии. Коротко написать, с нею Илецкая Защита прикроется от степи, от которой жутко страдает. Но пока в новооснованные форпосты наряжаются казаки со старой, Оренбургской линии. Назначенные на Илек казаки красноуфимские, это, пожалуй, самая далекая станица Оренбургского войска, не ахти как рады съезжать с обжитых мест и тянут правдами-неправдами. Ну, да это надо писать особо.

К тому времени, как я вышел из горницы, казаки уже изрядно вспотели, опрокидывая чарочки, но гомон стих, головы повернули. Навстречу мне поднимается хозяин. За ним по знаку встает сын. Вижу, это он отца уважил, а на меня смотрит с нахальцей.

«Вот он наш…»

«Знатный казак, — говорю. — Потеря для армии. Если б из таких да полк составить…» Ну и понес им в таком духе. Ты меня знаешь! Пусть послушают, подобреют. Чисто тронную речь завернул. Говорю, а сам дикарку высматриваю. Нашел, затихла. Что уж поняла, один бог ведает, только когда предложил выпить за казачек, рожающих таких богатырей, и, всучив ей оловянный стаканчик, потянулся чокнуться, глаза^ее засверкали (фу, черт! Какой обратно же пошлый оборот), как она ни прятала их под платок. А глаза, надо сознаться — чудо! Матовые, так и впитывают тебя без остатка.

Как хочешь, но прервусь. Глаза утомились, и рука онемела. Я, как помнишь, и раньше писарчуком не был, а тут и вовсе замедвежил. Эх, милый друг, доложу тебе, и тоска же здесь! Ну да хоть высплюсь…»

Только через час подходил подпоручик Тамарский к вытянутому бревенчатому срубу. В дверях топтался управляющий Соляным промыслом полковник Струков.

— Что ж вы, голубчик? Посылал за вами, хотел уж снова… Нехорошо. Да-с, — надул губы Струков. Потом, запустив толстые пальцы за ременный пояс подпоручика, потащил в кабинет. Тамарский едва поспевал перебирать ногами. — Не обижайтесь, дружок! Дорог час. Они едут!

И хотя Тамарский на Промысле был человек новый, ему не было нужды уточнять, кто именно едет, — здесь ждали только возчиков соли.

— Ночью получил депешу — они уже на территории, принадлежащей Промыслу. Почти четыре с половиной сотни душ! С тучей скота, с исправными фурами! Наконец-то! — Струков наполнил две рюмки водкой, одну протянул шихтмейстеру. Чокнулись.

Тамарский, предпочитавший шампанское, поморщился. Однако выпил не без некоторого удовольствия. Управляющий налил еще, теперь только себе.

— Вам, голубчик, — заворковал он, лосняще улыбаясь и по-особому весело таская по комнате огромный живот, плотно затянутый в темно-зеленый камзол. — Вам… переступив через этот порог, надлежит немедленно ехать к ним и в натуре определить место под заведение селения. Отыщете оное, — голос Струкова выдавал, сколь приятны ему хлопоты по сему делу, — со всеми для хозяйства удобствами. Но… — палец квартирмейстера почти уперся в потолок. — Но не в черте участков, назначенных в десятиверстную пропорцию по правой стороне реки Илека, что отведена казачкам…

Тамарский сдерживал зевоту. В душе он презирал полковника, беззастенчиво пользующего глухую окраину империи, где недосуг правительству разглядеть прорехи, тем более заткнуть их. «Зарвавшийся боров, пританцовывающий в предвкушении золотых. И они потекут. Потекут! К таким благоволят…» Тамарский злился, что его чуть свет подняли, что он вынужден пить вонючую водку, и пить мало. Злился на зачуханный городишко, где только солдаты и каторжники и нет приличного заведения. И еще черт знает что вызывало его злобу.

— …а кроме, должен добавить, — донесся к нему голос Струкова, — уладьте это дело с размежеванием лугов. Извернитесь, по нора прибрать казаков к рукам… А я отпишу отсюда. Меня и в столице знают. Заладится, потечет соль в год пудиков с… управляющий поискал на потолке, облизнулся. — На дорожку, подпоручик?

Вернувшись к себе, Тамарский завалился в кровать.

— Боров! Не терпится ему! Ничего, подождешь… — огрызался он, стягивая сапоги.

Из Илецкой Защиты выехали только после обеда. Казаки приданного Тамарскому конвоя, ворчали, что это против правил, что степь отплатит. Сперва тронули по старой дороге на Оренбург, прежде единственной нити, соединяющей с империей этот заброшенный в дикую степь, заселенный горем островок. На протяжении семидесяти шести верст нет здесь поселений, а лишь выкомандировывается летняя и зимняя стража на три форпоста-. Обычно перед выступлением на эту дорогу крестятся… После первого повернули влево, к истоку речки Черной. Мест этих толком никто не знал, но казаки дружно решили не морить коней лишними верстами кружного пути. Согласился с ними и подпоручик. Ехал он молча. Не зная ни края, ни здешних людей, он стремился выглядеть в глазах сопровождающих его бывалым, стреляным воробьем.

Служба по конвою свойственна казачьей натуре. Немалые понятия, полученные в хозяйственных заботах и от исхоженности окрестных земель, дабы лучше врага, с которым казак бок о бок, знать окольные тропы и лазы, выдвинули их в отличные сопроводители. Чиновники повсеместно предпочитали казаков апатичным регулярным. Солдаты не желали передвигаться без полевой кухни, а малым числом зачастую подбиваются к бегам. Солдат тогда и солдат, когда, не шелохнувшись, стоит в шеренге или когда плечом к плечу с товарищами кинется на противника. С 1811 года на Промысел для присмотра и других употреблений из Оренбургского Атаманского полка отряжали отряд казаков при двух урядниках и офицере.

Почти год, как покинул родной Форштадт Михаил Чернов, молодой, среднего роста, широкий в кости казак. Еще четверо из конвоя успели заматереть в службе. На Михаила, совсем недавно заимевшего седло в строю их полка, смотрели они с чуть уловимой лаской старших. Кого другого опека уязвила бы, заставила бы строптиво отбрыкнуться, но в Чернове почтение к старшим, природное в его среде, продолжилось желанием перенять их опыт. Привычные, что молодежь, упиваясь собственным ором, туго осваивает навык старших, казаки уважительно отнеслись к Михаилу с его расспросами. Разное повидав на своем веку, они знали, как ценно не набивать шишки на ровном месте — по крайности казаку, чья степь и так ровнехонька только у горизонта.

— Уймешься, Чернов? Пристал, право, банный лист, — ворчали для вида казаки, мысленно прикидывая уже канву очередной байки.

Это солдатова думка извечна горестью: о земле родного уезда да о доме, что встал одним венцом. А у казака отлучка мала. Случается, подзатянется и она, да все в ней не старятся. Вот и не грустит казак в седле, весел он на привале!

Видя, что конвойные нимало не интересуются им, вроде как это он придан казакам, Тамарский, не чинясь, подправил ближе.

— И как казачество относится к задуманному? — вставил свое слово в разговор подпоручик, имея в виду переселение на Новоилецкую линию.

— По-разному… — казаки поглядывали колюче, словно он подслушивал их. — У кой-которых есть желаньице. Большинство ж сомневаются. Новое.

Они ехали на закат. Кони, приученные к неторопливым казачьим разъездам, мерно переступали, успевая опускать морды щипнуть травицы, фыркая от перебивающей все здесь полыни. Густеющее за спинами небо заставляло оглядываться. Но на передке светлая часть его, подчеркнутая жирным малиновым мазком, развеивала находящую тревогу.

— Что тебе лампас! — восхищенно проговорил Рожков.

Горшков, красивый, лет за тридцать казак, с глубоко сидящими, мгновенно темнеющими злобой глазами, не говоря ни слова, стал наклоняться к земле, отъезжать на десятки шагов в сторону и наконец твердо заявил:

— Шайтановы дети! Побери их всех!

— Киргизцы?! — ахнул Тамарский. — Много?

— Воры… Понимаю, трое, не боле. Лошадей угоняют. Близехонько, думаю. Надо б сыскать… Позвольте, ваш-бродь?

Подпоручику хватило смелости и ума добиваться уважения казаков поступками. К тому ж он представил, как отпишет друзьям о столь романтическом деле. Да и скучно!

Возглавляемые Горшковым, все шестеро стали взбираться по склону холма, не ожидая, что уже по ту сторону, на дне мокродола, отдыхают конокрады…

По заведенному Пограничной комиссией обычаю, перехватившим воров полагался полтинник с лошади и таковой же с имущества, превышающего сто рублей.

Казаки заметно оживились.

22

Тот же день для уехавших косить малороссов начинался иначе. К речке они подобрались по сходившей росе, оттого и утреннюю упряжку пришлось подзатянуть.

Навострив косу, Петро встал на зачин. Пожалуй, имелись и получше косцы, но так рьяно принялся он водить, бросая косу от плеча к плечу, что желающие первенствовать отступились.

— Ужо, Петро, подрежем пятки! — шутили они с долей обиды.

Ответствовал им свист да убегающий валок.

Азиатское солнце в летнюю пору зло. В зените настоящее ярило. Еще задолго до пекла нехитрое степное зверье начинает тяжело дышать, а потом и вовсе втягивается в норы. Люди же утирают взмокшие лбы, чаше откладывая работу, запрокидывают ковшики, жадно глотают воду. Щурятся на белый шар, дрожащий в перегретом воздухе, ложатся на пол в прохладных домах. Случившимся быть в степи большая удача оказаться у родника или какой-никакой речонки.

В краю, где с утра зацветшее к вечеру может иссохнуть, где только пыльный перекати-поле не просит о дожде, что, отгрозовав над вешними ручейками, надолго теряется в расщелинах Каменного пояса, только здесь понимают пойменный луг или покос вкруг озерка, что к середине лета больше смахивает на лужу. Жители крепостей Татищевой, Нижне-Озерной, Рассыпной готовы забираться верст за двадцать пять, лишь бы травы были сочны и густы. Здешние казаки, чей достаток, как туша на крюке, держится на скотине: коровах, овцах, а к ним паре строевых коней и рабочей лошаденке. С заедающей душу заботой, как бы не оказаться зимой с пустыми вилами, казаки величайшим достоянием передают младшим право на травообильные пажити, которыми владеют по большей части с первозаселения по среднему течению Урала казачьих обществ.

И не дай бог кто позарится…

Петро закашивал выгнутый подковой лужок. Вдали от воды поределая трава не веселила сопротивлением, и, почти вхолостую размахивая косой, он спешил обкосить тут, чтобы вечером начать от поймы.

«Чьи-ии-вы… чьи-ии-вы», — посвистывала коса.

— Были мы… — задумывался Петро, — а зараз хто знает…

В увлечении он не сразу обернулся на густеющий от противоположного конца шум. Подумалось: то затеяли стекающиеся к устроенному у воды стану утомленные косари. И только на оклик приметил повсюду бросающих работу.

— Бачу неладное, — переведя взгляд на Петра, встревоженно произнес косивший рядом. — Ходим до них… Ой, лихо. Ой, чую, беда!

Еще издали разобрали крики:

— Дозволено!

— По закону косим! Разрешено!

— Не трожь!

— Не дадим, уйди лучше. Найдем управу!

— За косы, хлопцы! За косы!

Толпа ярилась, колыхалась, подбадривая себя, чесала кулаками самых задиристых. Внутри вертелись верховые. Вокруг них волновались острые косы.

Казаки лишь недобро улыбались. Вольтижируя на роняющих пену конях, они, казалось, выжидали, пока толпа закипит. Их было человек пятнадцать. Неожиданно, разом стегнув коней плетками и удобней перехватив пики, они понеслись на нее. Несколько малороссов, не успев отскочить, осталось лежать. Покалеченные копытами, они стонали и кто как пробовали уползти.

Казаки повернули коней, навели пики, выказывая теперь свое нешуточное намерение.

Толпа потеряла единство.

— Як же так?! — Петро затряс натолкнувшегося на него в суматохе.

— Гонют, — безвольно, почти обреченно отозвался тот, перестав спешить. — Знамо, их правда, коли пикой стращают. — Он все стоял, уже никем не сдерживаемый.

Казаки сорвались с места…

— Остановитесь! — зарычал Петро, поднимая косу. — Мы же люди!

— Ховай-йся! Спасайй-йй-ся!! — истошно завопили над ухом.

Последнее, что еще хорошо рассмотрел Петро, было острие пики у своего плеча. Следом пахнуло дыханием пролетающей лошади, и, загораживая все, медленно наплыло лицо казака, сосредоточенное и злое.

Казаки вновь оборотили коней. Толпа стаяла. Каждый, оглядываясь и держась за ушибы, убирался в одиночку. В десять рук запрягались мажары, уносясь абы куда. Казаки наседали на неповоротливых, тыкали им в спины тупыми концами пик, били плашмя саблями, пугали конями.

— О, всевышний творец! — всхлипывали они.

— У, звери! — огрызались по другую сторону поля.

Скоро казаки остались одни. А когда разбегшиеся солевозцы после ошпарившего их страха и первой растерянности кинулись к раненым и побитым, Тарасенков схватил руку Марийки:

— Це не твое дело!

Вскинув голову и отбросив за спину растрепавшуюся косу, Марийка впервые глянула на отца без дочерней покорности. Вырвав руку, забежала за мажару.

— Не пустите… — она задохнулась. В показавшихся из-за набросанного в мажаре лежалого сена руках затемнел серп.

Старшина опешил. Стегнув доверчиво подступившую рыжебокую кобылку, отшвырнул кнут, распахнул ворот рубахи и неожиданно обмяк, вобрал голову в плечи.

Горлицей подскочила к нему Марийка. Обняла, утопила губы в поседелую щетину. Тарас Мартынович снова ухватил ее за запястье. Подержал. Подвел к привязанному на задке мажары сундуку, свободной рукой достал плотно закрытую кожей банку.

— Снеси… Да пожиткуется, не забудь забрать.

Больше не взглянув на дочь, Тарас Мартынович пошел за рыжей кобылкой. Нашел ее, приласкал.

По пояс голый, перевязанный собственной рубашкой, Петро лежал, прислонившись к стволу старой ветлы. Черные волосы отсвечивали запекшимися в крови жгутиками. Почувствовав, что над ним склонились, Петро разлепил глаза с одним желаньем покоя. Узнав Марийку, уже не нашел сил удивиться. Еще видя ее, уже не слышал, как она говорила:

— Це татко дал, целючая мазь… Она залечит, ты тильки сдюж. Стерпи болю, як вытерпела я разлуку… Татко дал… он пожалеет нас, — обрывая ногти, она стягивала закрышку, а едва раскрыв склянку, уткнула лицо в грудь Петра, скрывая слезы. — Пидлюки, ой пидлюки… — слышалось сквозь всхлипы.

Петро обнял шею девушки, но от саданувшего в раненом плече укола тут же отпрянул назад. Марийка забыла плакать. Испугавшись захватившей Петра бледности, принялась разматывать наскоро наложенную повязку, страшась разорванного мяса, вздрагивая при каждом стоне Петра. Смочив водой его губы, успокоив боль, Марийка положила голову хлопца себе на колени. Поглаживая горячий лоб, она запела старую, слышанную от матери песню.

Глухое небо обозначилось первыми звездами. К ним несколько раз подходили проведать. Качали головами и понуро отходили. В одной из проходящих поодаль теней Марийка признала фигуру отца.

День прошел. Над речкой Черной завис туман.

23

Казак, ехавший рядом с Тамарским, указывая на мерцающие точки, устало заметил:

— Кажись, они.

Подъехав ближе, увидели суматошный привал. Кругом беспорядочно встали мажары, там и сям попыхивали костры, толкались люди и животные.

— Будто детки малые.

— Беспечны, дальше некуда, — качали головами казаки. — Ни тебе караула, ни тебе секрета.

— Видать, даже не спохватились, что окрадены?

— А то! Им потного киргизца под сопатку сунь — поди ж, бровью не поведут.

— Счас спробуем, понюхают! — Горшков дернул веревку, продетую сквозь связанные руки троих пленников.

— Вроде у них, у солевозцев этих, неладно?..

Висевший над станом гам отличался и от лая кумысных сборищ, и от монотонности казачьих кругов, походя на щебет растревоженных птиц.

Наконец вокруг казаков забегали. Брали в руки косы, палки. Еще не окликаемые, но уже в центре внимания, Тамарский и его конвой выехали к кострам, на которых доваривалась похлебка.

— Кто будете? — пробасил один из казаков.

— А сами хто ж таки? — крикнули в ответ.

Выехав вперед, Тамарский выставил на обозрение свой мундир, показывая, с кем они должны разговаривать.

— Я прислан к вам начальством, — громко закричал он, — дабы помочь обустроиться и выбрать место под дома ваши. Как селение назовете?

— Кардаиловцы звались, Кардаиловом и наречем. Коли живы будем…

— Точно! Защиты нам нету. Побили всех. Коней покрали.

— Сторонка! Уу-хх.

Толпа пуще загневалась, и только сообщение, что украденные лошади будут возвращены, внешне умиролюбило крикунов.

Проверя, видны ли эполеты в неверном отсвете костров, Тамарский, подняв руку, призвал к тишине:

— Что толку бузить? Все вы находитесь под покровительством Соляного правления, и оно найдет способы избавить вас от самовольных действий казаков. Эта земля принадлежит Промыслу, и чьи-либо притязания на нее… — Тут Тамарский почувствовал, что увлекся. Брать на себя роль благодетеля, не имея точных директив, как вести себя при открытых неповиновениях казаков, он не желал. Поговорил — и довольно. С другой стороны, учудится зимой падеж по недокорму, тож по голове не погладят. — Старший среди вас есть? Пусть выйдет.

— Тарасенков! Виходь, Тарас Мартынович! Ему верим. Нехай он за всех грызется, — закричали почти все.

Подпоручик оглянулся на казаков, плотной группкой сохранявших прежнюю обособленность. Пожалуй, они чувствовали себя лазутчиками во враждебном лагере. Приказал раздать лошадей и устраиваться на ночлег.

— Раззявы! — презрительно бросал уздечки подходящим хозяевам Горшков.

— Из каких ж будете? — любопытствовал самый пожилой из конвойных, Рожков. — Знать, не барские?

— Оно нет, государственные.

— Эк, на горе вы нам, — не вслушиваясь в ответы, повторял казак.

Тем временем Тамарский, оглядев вышедшего к нему мужика в домотканой рубахе с вышитым воротом, в безрукавке, слез с коня.

— Как вас на Черную занесло? — подпоручик зашагал, твердо ставя сапог с высоким пыльным ботфортом.

— Вишь как, ваша милость, — чумаки мы. Нас длинные версты кормят, а им крепкие ноги подавай… У нас одного трудового, ежели на всех принять, почитай, с девять сот голов наберется. А племенной еще, на обкормку? За зиму прорву съедают, не знаешь, куда деваться от мычанья. А ноне сами видите, ваша милость, время проходит, того и гляди зеленая ссохнется. Боимся, с устройством проваландаешься, упустишь… Солнце тут вредное, не наше.

— И много поставили? — подпоручик опустился на устроенное сиденье из покрытых лоскутным одеялом веток. Тарасенков остался стоять. Он принес горящую головешку, и Тамарский разжег трубку.

— Считать стыдно… Стожков с сорок справили, а надо б тыщи две — рты зимой забить. Да ие сладиться, где уж;..— узкое, казавшееся еще уже от висящих усов лицо стало растерянным и покорным: не то судьбе, не то мундиру подпоручика.

Выслушивая старшину о случившемся раздоре с казаками, Тамарский все более склонялся к мысли, что казавшееся ему простым поручение обрастает таким числом сложностей и происшествий, что недолго промахнуться. Ему стало скучно своей участи. Как всегда, он мысленно унесся в Петербург. Ему чудились булыжная мостовая и освещенные яркими свечами гостиные, пуховые постели… Не дослушав, он поднялся.

— Завтра, старик. Завтра.

24

Крепость Татищева имела в себе чуть за восемьсот служащих и отставных казаков с детьми да шесть десятков таковых же солдат. Состояла она из двух разновеликих частей: собственно крепости и казачьей застройки, уже за старым валом.

Миновав ворота, где сонный часовой, едва выправив стойку, снова вернулся к дреме за их спинами, Тамарский и его конвой втянулись в кривую уличку, провожаемые сонным приглядом казака, дежурившего на вышке, поставленной над полосатой будкой у въезда. Один, другой поворот, и мягкая серая пыль вывела на площадь. Недовольные свиньи да стайка гусей не спешили уступить дорогу.

— Их ты, матерь божья! Кажись, ведут сусликов сушеных. Носом чую — они! Помните, что я твердил? Степь не амбар, по кутьям не отсидишься, — по-куриному хлопая себя по бедрам, по широченным шароварам, только выказывающим худобу ног, забегал щуплый казак в высокой мерлушковой шапке. Вся одежда его казалась с чужого плеча, так все было не впору. Оставив товарищей, он подскочил к ехавшему первым Тамарскому.

— Где ж сцапали? — спросил он, словно радуясь собственной удаче.

— У Черной, — ответили сзади конвойные.

— Надо ж кудать упорхнули… Хитрецы! — искренне озадачился казак.

— Здесь ли комендант? — улыбаясь, спросил Тамарский. Казак казался ему смешным и неловким.

— Еще как здеся! — охотно отозвался тот. — Только б вам обождать. Не в духе… Не приведи, как пострадаете безвинно за нас, грехастых, — рассмеялся щуплый казак, радуясь поиграть перед новыми людьми.

Краем к комендантскому дому стояла войсковая изба. Возле нее толпилось с дюжину казаков.

— За вас, байбаки, утруждаются… — подмигнул конвойным разговорчивый татищевец.

— А чего? Давно надо было броды занимать, а и щас не велено. А мы тоже не себе голова… Может, ты, Осип Михайлович, скомандуешь, пока што Дударь с атаманом расчухиваются? — грустно отшучивали казаки.

Бросив поводья услужливо подхватившему их Осипу, Тамарский стал подниматься по ступенькам широкого крыльца. Перед входом подтянул перчатки.

— Пойди доложи, братец, — обратился он к солдату-инвалиду, сидящему на табурете в проходе. — Из Петербурга!

В полутемном коридоре пахло мышами и плесенью. Опрометчиво отослав дневального, Тамарский растерялся, куда тот исчез. Налетев на ведро и выплеснув под ноги зловонные помои, так что дышать стало вовсе нечем, уже подумывал воротиться на крыльцо, когда рядом разнеслось: «Пускай проваливает ко всем чертям!» Почти тут же распахнулась дверь, и из нее вылетел докладывающий коменданту майору Дударю и вызвавший его гнев инвалид.

— Добрый день, ваше высокоблагородие! — не дожидаясь позволения, Тамарский вошел в комнатку и так нагло принялся осматривать все кругом, включая и коменданта, что тот, потерявшись, не нашел лучшего, как пригласить его сесть.

— Чем обязан?

Тамарский, вперехлест устава, выпятил грудь и рапортовал, как это умеют делать гвардейцы на маневрах в Царском Селе и как отродясь не сподабливались тут.

— Честь имею сообщить: мои казаки задержали троих воров-ордынцев. Я подумал сдать их вам, как старшему на Нижне-Яицкой дистанции…

— Это вам… кхе-е, в Петербурге поручили? — комендант удобнее расположился на стуле, опершись о высокую деревянную, с резьбой, спинку. Он все понял.

— Если быть точным, оттуда я как два, нет, чуть более месяца. Ныне содержусь в Илецкой Защите. Но душой…

— Ах, подпоручик, — перебил Дударь, — душой мы все, слава богу, все… А служба, да-с, знаете ли, она будничного места требует. Мне бы под арест вас, за насмехательства… Да ладно — спущу. Сам, бывает, со скуки… Но на нынешнем балу вас опередили, и я уже просмеялся. Да-с, вволю! Послушайте вот:

«…за все сие дело Вам выговор. Рекомендую загладить происшествие сугубою деятельностью и попечением о восстановлении потерянного порядка. В противном случае с неудовольствием должен буду место Ваше отдать другому…»

Хороша цидулька? А мы ее сейчас перехерим. Вот так — крест-накрест, — комендант обмакнул перо и перекрестил бумагу двумя жирными чернильными линиями. — В отставку? С удовольствием! Говорите, подпоручик, Петербург? Столица? А мне, извольте представить, порой кажется, и нет сего славного града, а все так — сон! — Дударь притих, поерзал на стуле, и голос дрогнул: — Ночами именьице свое вижу, под Белгородом оно. Дохода пшик… А так бы к черту сей край! Пусть ищут дурака помоложе! — майор отшвырнул все еще находящийся в руках лист с полученным утром, из канцелярии военного губернатора, репримандом[23].— Впрочем, я благодарен вам. Хотя, без сомнения, это не те негодники, из-за коих претерпел я распекание начальства. Однако ж сойдут… Тут, видите ли, подпоручик, — комендант наконец взял себя в руки и успокоился, — поскребли проезжего самарского купца. Бедный, едва успел в наши ворота прошмыгнуть. Первый раз в наших окраинах и не озаботился о бережении. Шнырь перекупный! Раздыхиваясь, у меня спрашивал: надежен ли запор, благодарил слезно, а в Оренбурге донес. И ведь такого наплел, стерва! Будто и казаки на пикеты не выходят, а, дескать, заняты своим хозяйством, коли не пьяны. И я-то ему до Чернореченской конвой дал! — Дударь положил ладони на крышку стола, шумно вобрал в легкие воздух, встал, пристегнул саблю. — Пойдемте, посмотрим ваших.

Дударь, за ним Тамарский и солдат-инвалид Филиппыч вышли на приветливое солнце, делающее веселой и обжитой эту обычную маленькую крепостную площадь.

Пленники, низкорослые, черные с лица, грязные и облохмаченные, примотанные за руки к коновязи, как истые азиатцы, хранили внешнюю невозмутимость и безразличие к окружающему. И только глаза выдавали напуганность.

Дударь остановился за два шага от связанных:

— Попались, собаки!

Шесть пар глаз перестали озираться и остановились на русском начальнике.

— Филиппыч! Толмача, живо!

Спрошенные на их языке, все трое показались башкирцами деревни Монетной, но какого уезда — не знают. В свое объяснение твердили, что были посланы в Казанскую губернию на службу, но, не дойдя, в неизвестной им деревне обвинились в покраже из дому денег и разного платья. За что кантонный начальник намеревался сделать им наказание, коего убоявшись учинили они побег и разными случаями пробрались до сих мест.

Выслушивая толмача, майор согласно кивал, и тем неожиданнее были Тамарскому его слова:

— Врут. Пойдемте пить чай. Филиппыч! Раздувай самовар. Да смотри, бестия, с заваром не мудри. Он у меня, знаете, — Дударь обернулся к подпоручику, — большой любитель разные травки подмешивать. Я-то уж стерпелся, а вам, как человеку новому, вполне может не прийтись…

— Пускай мешает. У меня свой такой умелец, люблю!

— Это другой оборот. — На крыльце комендант задержался: — Кто тут? Эй, казаки, отведите-ка их, пусть погреют железом. Может, оно способит им явиться в преступлениях.

То ли кузница находилась рядом, не исключено, железо больно калено, только скоро вопли загуляли по комендантскому дому. На Соляном руднике Тамарский успел наглядеться разного, да и так не в пуху лежал, но пить чай под стенания еще не выучился. Одно дело дерут в казармах, все ж солдат солдата, а тут подпоручику показалось, что мучают как бы и не людей…

— Как вы намерены поступить с ними? — спросил он, ставя чашку обратно на блюдце.

— По зависимости, в чем сознаются. Пока же, сами изволили убедиться, сколь тщетны домогательства к открытию настоящего означенных беглецов происхождения. Однако, верьте моему опыту, я сломлю запирательство. Послушайте, как они орут, призывая своего бога… если таковой у них имеется.

— Оставим их… — Тамарскому стало неприятно и от загоревшихся глаз майора, и от собственной ненужной и вредной сентиментальности. — В конце концов, сюда меня привело иное.

Подпоручик изложил суть своей командировки, ее трудности и того разбоя, что учинили казаки у речки Черной.

— Помилуйте! То ж, скорее, с Озерной. Я им не судья, и, не обессудьте, сдается, что ваш Струков аппетитствует чрезмерно. Узаконенного межевания пока что не производилось, а казаки здешних крепостей по тем местам давно промышляют и попривыкли.

Все тот же дневальный доложил, что явился Федор Башарин заявить о нападении на него хищников.

— Почему ко мне лезет? Атаман где? Вновь надрался?! — заорал Дударь.

— С утра блюют, — Филиппыч попятился к двери, готовый в любой момент прошмыгнуть за ее спасительную толщину.

Комендант был отходчив. Выместив злобу на нерасторопной мухе, которую его полная ладонь растерла по штанине, Дударь велел впустить жалобщика.

Вошел рыхлый, средних лет казак, из тех, которые не шумят и всегда соглашаются со всем, что ни прокричит большинство. На его дворе пять душ мужского пола ждало очереди получать земельный пай, да беда, годики покуда сильно шалили. Вместе с ними шалили и пятеро казачат. Сестры же их уже подсобляли матери, и изба Башариных славилась выскобленностью и детскими проказами.

— …Молотил хлеб, оно сказать, на внутренней стороне, у Лысова шишака засеял я клочок… — конфузясь, выдавливал из себя Башарин. По всему видно, выпертый из дома и посланный сюда женой. — Детишки со мной… Подсобка не ахти, ну да в складчину, кой-как справляемся. А вчерась, затрудившись, остались ночевать. Я сморился, уснул вскорости и, как оттягали лошадь, прокараулил. Встрепенулся, а они уже за руки держат. Пятеро их, злодеев. Ить оно б ничего — беда подход зевнул, не сготовился… Утомился я. А тут ить и за ребяток боязно. Кабы озлобились и на них? Струхнул я, ваше высокоблагородие.

— Собственное твое небрежение, Федор, как на ладони, потому как обязан был ехать для ночлега в крепость. Я ведь собирал вас, инструкцию читал… Как и помочь тебе, не знаю.

— Среди злодеев, ваше высокобродь, опознал я киргизца, что был у нас аманатом, он потом часто наезжал в крепость по надобностям. И зовется Джимантаем.

— Крючочек… Тут подпоручик привел, пойди приглядись. Я сомневаюсь, но пойди… А потом вот что… это, брат, к атаману ходи.

И все же для поиска объявленных Башариным киргизцев майором Дударем был командирован урядник Смирнов.

Не успел комендант покончить с нужными распоряжениями, как вошли сказать, что пойманные дезертиры признались, что они есть три родные киргизца Средней Орды, Чиклинского рода, отправившиеся из Орды в Оренбург с намерением поступить в башкирское звание, но, не знав дороги, сбившиеся и прошедшие в сторону. Ища кого спросить, вышли на людей и соблазнились легкостью покражи неохраняемых лошадей. За что и были забраны и приведены сюда. Касательно ведомства, какого султана они есть, — не знают. Кочевья имели близ Эмбы и по бедному состоянию находились в работниках у разных хозяев в весеннее время.

— Ладно, с этим ясно. Заприте пока, а там отправим в Оренбург, раз уж они так в него стремились… Пусть застригут в солдаты.

— Простите, ваше высокоблагородие, я еще плохо знаю этот дикий народец, но мне сдается, что, совершив пакость, они постараются скрыться. — Тамарский припомнил разговор казаков. — И если занять броды…

— Вы мыслите как прирожденный линейщик. Многих годов стоило мне выучиться этому. Проклятый реприманд выбил мне нынче мозги… Я прикажу закрыть броды караулами. Пойдемте обедать. Там, кстати, и обсудим ваши дела.

А к вечеру возвратившийся в крепость урядник Смирнов доставил подобранных на Общем Сырту башкирца Ямансары Кадайгулова с женой его, Джамилей Исхаковой.

Ямансары, поминутно охая, сообщил, что, возвращаясь от тестя прошлого дня на закате солнца, подвергся он нападению пяти киргизцев, вооруженных пиками. Его они изранили, а имущество, бывшее с ними, трех лошадей, ограбив, увезли с собой.

25

Татищевцы имели по Уралу тридцать верст. Шесть самоважных бродов предстояло занять ночными дозорами. Казаки выезжали группками.

Дурманов и Юркин, заехав в буерак и оставив там на приколе коней, сами вышли к реке. Поднимающаяся луна отблескивала дорожкой к бухарскому берегу и темнела омутками под высоким правым. Оглядевшись, они отошли к поваленной ветле, сложили на кору жеребячьи яргаки. Могучая, в два обхвата у корня, но подточенная древоедом и заваленная ветрами прошедшей весны, ветла служила отличным прикрытием, стерегущим брод. Казаков особо упредили не растаскивать ее под дрова.

Этот третий вверх по течению, занимаемый татищевцами брод редко использовался для хозяйственных целей. И хотя Урал здесь узился и даже в дождливый год бывал проходим, так что киргизская низкороска едва обмакала холку, но зато ямист и не удобны берега. Разве что нужда заставляла казаков пользоваться им для переезда.

Ночь выдалась теплой. Речная свежесть медленно одолевала накопившуюся за день духоту. Казаки, бросив по траве яргаки, улеглись поверх, прислушиваясь, привыкая к ночным шорохам. Ночная засада, или секрет, — это, прежде всего, уши, и пусть полнолуние позволяло хорошо просматривать весь брод, все же слух предупреждал о подъезде задолго до возможности хоть что-то разглядеть.

В час все оставалось спокойным и привычным. Потом по понятной, от уханья филина до жабьих шлепков, ночи прошел, настораживая, посторонний, чуждый натреск. Приподнявшись на локти, казаки минуты две напряженно вслушивались.

— Показалось… — не то утвердил, не то спросил Юркин.

— Чать, если б на нас вышли… С конями, как хошь, а все б учуяли. Им, я говорю, в неволю к нехристям, поди ж, тоже не на душу охота. Казачий конь — он, брат, казака чует!

— Эк куды. Казачий! И то ж… — покачал головой Юркин, хотя и ему трафило такое предположение. — Какой, мож, чует, а какой и не больно разумен. Оно как и у людей.

Дурманов поднялся. Потопал, возвращая удобность подсползшим сапогам. Обхватился руками.

— Сырища, ровно шайтан мочился, до кости пробирает… ух-х, зуб на зуб попадай! — он вопросительно глянул на возящегося с ружьем товарища. Юркин промолчал, подышал на боек, потер его. Он или не слышал, или правда не понял намек товарища.

Бухнула встревоженная ночная птица.

— Бр-рр, раскудахталась, проклять! — Дурманов подсел на корточки к Юркину. — Слышь-ка, она у тебя что, разладилась?

— Отчего, исправна.

— Тады пошто ты ее теребишь?

Юркин неохотно опер ружье о ветлу.

— Слышь-ка, Юркин, — не унимался Дурманов, — ты, когда промозглость одолевает, о чем смекаешь?

— Тоже подлез…

— До мурашек дуба даешь, тогда о чем?

— О бабе! — Юркин, хотя и щипал, тискал девок по темнотам, но все у него выходило пока внарошку. Должно, поэтому и казалось ему, что нет на свете ничего теплее.

— Э-ээ… — разочарованно растянул Дурманов. Отвернулся, но не выдержал, подпал к самому уху: — А я, откроюсь, о горькой размышляю. У меня телу хошь в снег кутай, а душа стынет. Прям погреб! — казак стал серьезен и грустен.

— Ладно. — Юркин еще в сборах заприметил в тороках коня напарника бочонок. Как и вся станица, он знал страсть Дурманова. Дома исправный казак, он между тем слыл за пьянчугу, так как временами, когда, выражаясь его словами, «душа плакала и просила обогреть», находил возможность пропустить по горлу злючую струю. Чаще всего это случалось на служебных отъездах.

Потом безропотно отдавался он наказаниям, терпел их и по-трезвому соглашался, что занесся. Повздыхав, потерев отбитые ягодицы, какое-то время бывал весел, пел, будто и в самом деле передохнул душой. Почему он пьет, а главное, почему пьет так чудно, никто не понимал. Начальство, даже атаман, не раз грозились сплавить его из крепости.

Проворно обернувшись до коней, Дурманов катнул под Юркина опоясанный ремнями бочонок:

— Смочи усы, казак! Небось уж торчат? Ну не буду, не вскидывайся, — он прилег на спину. В голосе уже прозванивался металл.

Юркин понял, что в буераке Дурманов не мешкал. Пить Юркину не хотелось, но, выдернув пробку, все же запрокинул бочонок над головой.

— Тьфу, гадость. Перебродила уже.

— Э-ээ! Где тебе понять. Чистейший торон. Дай-ка сюда.

На следующий день, поздно выйдя к столу, Тамарский поинтересовался о хозяине:

— Встал ли майор?

— Ой, батюшка, — ушли! Ранехонько, я насилу коровку подоила. Вот они молочка попили и ушли.

— Зачем рано-то так? Случилось что?

— Может, и не привел господь, однакось казаков распекают. Филиппыч, ну давечась тутысь встревал, седенький такой… Припомнили? Так он после ужо прибегал за кафтаном, сказывал: серчают шибко. А ты сядь, сядь, батюшка, — сама же старушка поднялась, осторожно сложила на табурет вязанье, засуетилась у стола. — Поешь, вота яички свежие, баранинки откушай. Холодна, но добрая. Молочко в крынке… Ай, постой. Постой, батюшка, мушки, окаянные, нападали, житья от них нету. Ну, дождетесь морозца! Да ты придвигайся, а я ходом из погребца студеней поднесу.

Тамарский с аппетитом принялся есть. Кто такая старушка, он не знал, но, видно, не чужая. Еще во время еды доносились до него разные выкрики и шумы. Сытый и от того в настроении, вышел подпоручик из комендантского дома поинтересоваться, что такое происходит на площади. Лишь его же конвойные обратили внимание на подошедшего — так вобрало всех шумное разбирательство. На крыльце, на вынесенном из войсковой избы стуле, сидел комендант Татищевой крепости, майор Дударь. За ним прохаживался другой начальник— татищевских казаков атаман.

— Зачем собрались? — спросил Тамарский, подстраиваясь обок к Михаилу Чернову.

— Как же, ведь улизнули воры!

— Какие воры? Расскажи толком.

— За все про все не спрашивайте, сам уясняюсь. Вчерась-то я с дозорными на броды напросился…

— Это зачем? — искренне удивился подпоручик.

Чернов пожал плечами. Продолжил:

— Мы, аккурат, на первом дежурили. Пятунин, глядите туда вон, с крутыми плечами казак, его дружка Осип, тот еще во въезде встречал нас, и я. Ну, я-то прилег, все ж с коня… А проснулся от выстрела…

Тамарский, слушая казака, меж тем осматривался кругом и видел, как поднятая рука коменданта приглушила галдеж казачьих кучек.

— Итак, покуда я понял, — разнеслось с крыльца, — что в том месте, где ночью воры имели намерение с похищенным перейти за Урал, выставленной стражей к оному не допущен.

— Казак Осип Лазарев, — перестав расшагивать, заговорил атаман, — доносит, что, не доезжая на их пикет, оные воры сделали поворот по дороге. Казак Пятунин же сделал на них удар и, по словам Лазарева, оставив их с Черновым на броду, сам бросился к преследованию оных воров и чрез ружейные выстрелы дал знать в предосторожность стоящим на других бродах. Причем отбил трех заводных лошадей, навьюченных тюками. Киргизцы же, по темноте ночи, уметались в лесную урему и, минуя второй секрет, выехали на третьем.

— Скажет ли кто иное? Нет? Хорошо, слушаю дальше, — вершил суд Дударь.

Атаман сделал знак, и ближе к крыльцу подошли Чурин и Зайцев. Оглядываясь, казаки искали поддержки у других бывших с ними в карауле.

— Услыхав выстрелы от третьего… От третьего, что ль?

— От него, верно говоришь, — поддержал кто-то.

— Услыхав, значит, вышли мы всей командой с верхнего секрета навстречу в чаянии перенять воров… — казаки опять оглянулись. Им покивали. — Ну, подъехали, видим, Дурманов и Юркин лежат без моргания, одни пальчики шевелятся. Мы следы осмотрели. Понять можно, они тех киргизцев до себя не допустили. Палили, отпугивая. От трусости и догонку не учинили…

— Сами трухнули, вот к нам и побегли, — зло прошептали рядом.

Тамарский огляделся: поодаль стоящий казак искал сочувствия соседа. Тот хмуро отмахнулся:

— Молчи уж…

— А че он страх нам вешает? Мы ж с куражу палить зачали. Все торон твой, будь ты неладен!

— Че ж лакал? Я не силил.

— …И как Юркин показал, что киргизцы повернули, — продолжал Чурин, — мы и поехали на второй брод, где уже встретили Пятунина. Корнил Василии, подтверди! Апосля, собравшись, поехали все в поиск.

Майор Дударь встал, держась за поясницу, шагнул к краю крыльца.

— Теперь послушайте, как я расскажу, — под его взглядом у атамана неожиданно засвербило в носу. Он отвернулся, чихнул. — По обнаружении следов казаки Пятунин и Башарин возвратились к своим местам, а казаки Дурманов, Зайцев, Чурин и Юркин, переправившись за Урал, делали поиск по лугам до степи. Но не ночью, как все вы тут твердите, а с восходом солнца. Посланный утренним разъездом хорунжий Дюгаев донес мне об замеченных следах, уводящих за реку, на четвертом, оставленном Чуриным с командой, броде. Вот где переметнулась воровская шайка!

Думаю, приговор мой не покажется строгим, если за все сие объявлю: казака Дурманова за пьянство, казака Юркина за то ж, казака Чурина за лень, ослушание и упущение хищников и казака Башарина за ночлег в поле наказать палками, дав первым двум по пятнадцати ударов, а последним по десяти. Перед казаками. Казаку Корнилу Пятунину объявляю от себя, за усердие и расторопность, похвалу с дозволением взять плату с отбитого имущества и лошадей. — Комендант тяжело сошел с крыльца.

Инвалид Филиппыч занес обратно стул. Тамарский увидел, как прямо в толпу развел руками атаман: ничего не поделаешь! В ожидании казаки расположились кто где. Одни уселись на пригорке, покрытом муравчатой травой, здесь же, на краю площади у первого палисадника. Сидели, как вообще сидят казаки войска Оренбургского, подвернув под себя одну ногу, вторую ж согнув в колене. Зачастую так сиживали и в избах, придя в гости. Тогда на согнутое колено натягивали снятую с головы шапку.

Тут же, по-азиатски подогнув обе ноги, сидел и ограбленный Кадайгулов.

— Ах-ха-хах… ах… — складывая руки у подбородка, причитал башкирин. — Красное сукно было, халат шелковый, подушка перьевая, ах-ха-хах… ах, вышитая, в ней три целковых спрятано, узда с серебряными насечками… — пуще вздыхал Кадайгулов.

— Чево скулишь? Все ж вернули! — кивком показал на кучу добра Дурманов.

— Верно, верно, ах-хах… ах, — щупал раны башкирин и снова причитал по-старому. — Шелку два золотника было, кумачу пол-аршина, жены моей, Джамили, головная повязка…

Пожалуй, он еще долго причитал, но слушать стало некому. Казаки задирали рубахи для встречи с палками. На этот раз доставались мази и притирки, топились бани и охали казачки у Дурманова, Чурина, Юркина и Федора Башарина.

26

Из изъяснения к плану селения Илецкая Защита, черченному унтер-шихтмейстером Никитиным и утвержденному П. К. Эссеном

а — квартал казенных строений

б — квартал обывательских строений

в — казенный сад и бульвар

г — обывательские огороды

д — церковь ныне существующая

е — место для построения вновь церкви

ж — казарменный замок

з — солдатские казармы

и — провиантские магазейны военного ведомства

к — гауптвахты

л — пороховой склад

м — ретраншамент

н — замок на Гипсовой горе

о — мистерский двор

п — строящийся военный госпиталь

р — солеразработки

Хотя еще до обеда прибегали сказать, что провиантского магазейн-вахтера Григория Епанешникова требуют в Таможню, он и нс думал поспешать. На свой лад окрестив тамошнее начальство, задвинул щеколду, для верности набросил кованый крючок. Глянув в оковп ко, задернул сделанную из бабьей юбки занавеску. Обезопасившись, извлек наспех сунутую под стол, замотанную в тряпицу бутыль — последнее подношение за содействие с риском по должности — и только что одним стаканом распробованную. Не отказывая себе, Епанешников наполнил вторую стопку. Однако, покашливая, смущаясь показаться начальству с запашком, изготовил зажевку — ошелушил с приличный кулак луковицу, порезав на четыре доли, засыпал солью. Отхватил краюху хлеба. А когда сивуха отрыгнулась и улеглась, выставился из магазейна, мимоходом сунув в старый чулок кожицу: будет и пасха! До Таможни предстояло пересечь площадь. Епанешников оправил свою полуформенную одежду, перебрал каблуками…

Отец его, пришедший в край еще с Кирилловым, корявый лицом и костью, долго мыкался, пока сыскалась за него прогулявшаяся стряпуха. По полкам тогда обходились и вовсе без баб, коих и теперь не на каждый штык, и это посчиталось ему удачей. Не первый год принес им Гришу. Когда же случилось ребенку, родные по неизлитой тоске родители посмотрели наконец друг другу в глаза. Они трое знали, как жалели Гришу в солдатском позднем дому…

Жалели… А все одно солдатское дите берет терпенье не поиграть — по жизни носить. К шестнадцатому году, в охапку с другими, бурьяном покрывшими плац, захомутали его в солдаты. Не зря ж полковой хлеб едал да на свет уродился. В 1795 году рядовым вступил Григорий в Кизильский гарнизон. Служил исправно. С мальства пообвыкнув на плацу, через тройку лет нашил унтерские, был переведен в 3-й линейный батальон, с которым перешагал весь край, пока в двенадцатом году не перебрался по удаче в провиантский штат и не засел в Илецкой Защите.

Таможенную, похоже, протопили. Не выручали и двери, растворенные до хруста в петлях: душность, исходящая от овчин и пропахших конскими спинами штанов толпившихся в заставе киргизцев, вынуждала губернского секретаря подносить ко лбу намоченный платок.

Разгибаясь после низкой притолоки, Епанешников увидел Созынбая. Между сгрудившихся единоверцев он воспринимался стоящим сам по себе, отделяясь высвечивающей из него силой батыра. Лицо его, с чертами исконного степняка, было лишено обычной азиатской дикости. Последние месяцы Епанешников частенько вспоминал его. И сейчас, пользуясь подсказкой, память выбрала первую их встречу.

…Вот уже два десятка лет, стаявших будто поленница дров за зиму, с принятия губернии Александром Александровичем Пеутлингом, методы колониальной политики претерпели изменения, и аманаты вновь стали привычны по всей линии. Без стеснения коменданты набивали ими подчиненные крепости, на манер землепашцев, засыпающих в мешки семенное зерно.

Той весной и в Рассыпную, при перекочевке с внутренней стороны, где они отзимовали в окружении табунов, на степную, за Урал, в заложники отобрали несколько киргизцев. Официально сия мера полагалась вынужденной за отгон у крепостных обывателей скота со случившимся при этом убийством казака. Поместили их возле станичной избы, в подгнившем амбаре, оставшемся от двора разоренного в поширевшую площадь. Аманатам не путали рук, на них не клали колодок. Обвешанные крепостной работой, они ждали. А за них ждали спокойствия в их родах. Знатные просиживали дни, скрестя под собой ноги.

Однажды, сопровождаемый пожилым драгуном, Григорий вошел к вверенным ему заложникам, пока отдерживаемым в запоре. Загородив проем, солдат принялся сосчитывать сидящих по головам, указуя в каждого пальцем и шевеля губами. Удостоверившись, сгорбился собирать плошки, складывая их одна в одну.

— Во, корсаки! Мыть неча, — показал он очередную Григорию, донышком ловя залетный лучик. — Языком вылизывают, — пояснил он, сам в который раз дивясь.

Присмотревшись, Григорий различил в темноте семерых киргизцев, сидящих на соломе. Последним присел на корточки мальчонка лет в десять. Похлебка подле него застыла грязным жирком.

— Голодует, зараза. Видать, кость выказует, — обернувшись к унтеру с находящей уже злобой, проворчал драгун. — Носи ему, не наносишься.

Засерчав, драгун коротко поддел носком полную миску, окатив киргизенка так, что холодный капустный лист налип тому на смуглую скулу. Мальчонка было вскочил, но резкий оклик кого-то из старших усадил его на место.

Крутившийся возле двери пес положил на порог лохматую морду. Потянул воздух.

— Уберись, вша! — драгун брыкнул сапогом перед носом собаки. Затем, сграбастав миски, вышагал из амбара. Мельтеша хвостом, пес затрусил следом.

Епанешников подступил ближе. Хмуро спросил:

— Почему не ешь?

Киргизенок поднялся. Попытался пристроить руки на груди, но, не доведя, полоснул по бокам. И тут же, собравшись, уцепил ногти в замотанный по талии халата пояс.

— Зачем? — Епанешников поискал ответа в глазах заложника. — Ну же?!

— Ка… рош.

— Что?! Хорошо? — подбросил бровь унтер-офицер.

— Ка… рош.

Догадавшись, что здесь никто не понимает по-русски, Епанешников, уходя, все же пообещал:

— Ежель не затеешь жрать — высекут!

А недели через три заложники повстречались ему, когда вели их на Урал помыться, а пожелают, то и постирать с себя. Равнодушные, они проходили мимо, и только затыкавший цепочку киргизенок заворотил шею.

«Ишь ты», — усмехнулся Епанешников, заметив проступившие на детском лице невыплеснувшиеся силы подрезанного ястреба и то, как ожглось оно стыдом спущенной обиды.

Отвлекшись от дороги, киргизенок сдвинулся с тропы, споткнулся о камень. Из-под халата скользнула сверкнувшая полоска, звякнула на известняке. И хотя разлетевшиеся полы вмиг присевшего киргизенка покрыли его утайку, Епанешников догадался — нож! Когда же екнувший киргизенок начал озираться, Григорий подал вид, будто не смекает случившегося, а занят высматриванием уток на том берегу, в камышиной затоке.

Потом Епанешников не раз чинил над собой спрос: зачем и почему поступил так? Да темно выходило, непонятно ему. Оно сделал, и ладно, только нераспонятый поступок заставлял ходить вокруг да около киргизенка, словно лодка какая — плещется рекой, а все одно не сорваться ей с надежного якоря.

С той поры, пользуясь унтерской властью, вызывал он мальчонку в тень амбара, а заприметив глухое недовольство старших киргизцев, стал уводить к реке. Доставая табаку, отсыпал, бывало, и в маленькую ладошку. Так, покуривая из самодельных трубок, подолгу разглядывали низкий берег, молчали, думая о разном. Но одинаковой грустью окрашивались их глаза. Наскучавшись, принимался Григорий натаскивать киргизенка русским словам. Называл ему то вырванный пучок травы, то показывал заскакивающего в крепость верхового, а то просто тыкал в заползающую на травинку букашку. Впрочем, аманаты, четвертый месяц разменивающие в Рассыпной, достаточно засорили родной язык солдатскими оборотами…

— Слушаете? — сбив воспоминания, влез в ухо голос смотрителя таможенной заставы. — Крайне неприятно, но должно знать… Я вызвал…

— Ясно, не на блины, — буркнул Епанешников. Заморенный чиновник поленился отреагировать на дерзость, спеша поскорее отправить должностные дела и уйти к себе. В тенистом палисаде его ждали чай и карты.

— Этих вот… — он замялся, подыскивая запавшее куда-то, привычное полуслово, полуругань, — да-с… Знаете кого?

Григорий неторопливо оглядел переминающуюся кучку киргизцев. Раскосые глаза холодно отражали его взгляд.

— Созынбай Колдыбаев знаком… и тот, скуластый, — Епанешников выглядел за спинами коротконогого киргизца с бритой, как яйцо, головой.

«Шайтан! Не стареет… — Епанешинков вновь подивился той надувной штуке, какую предлагал ему этот кнргизец. — Хитер! А что? Богатели б доныне… Соль, ее рубить тяжело, возить тяжело, а воровать… И через какую колоду отмахнулся? Азиатцев пожалел? Он своих под обман подставлял, а я какой жалостливый нашелся! — в сердцах Епанешников даже сплюнул под ноги. Поворотясь, снова отыскал выскользающий взгляд черных угольков. — Боится, что выдам. Эх, если выдавать, скольких надо! С себя бы и начать. Иль Байбатыр отмститься удумал, гад?! А и верно… Но да мелковато прикусывает. Разве что клок от полы деранет. Так-то, однако ж не грех подержаться от него, обождать, пока зубы раскрошит».

— Знаете? Хорошо, да-с. И так как же? — повеселев, намекнул чиновник.

— Имеете веру ихнему народу? — сощурился, желая выиграть время, Епанешников.

Губернский секретарь, давно правящий должность смотрителя Таможни, обменялся веселым переглядом со своим штатом. Молоденький веснушчатый писарь услужливо прыснул и сломал перо. Польщенный секретарь округлил как бы от имени всех:

— Когда надо верить — верим!

— Знать, приперло?

— Ну, будет! — чиновник прихлопнул по столу. — Ответствуй официально.

Скосясь на записанный донос, Епанешников утер губы.

— Зачитали бы, право… — лукавил он, понимая, что отвертеться не удастся.

Чиновник моргнул, и писарь, держа листок в двух пальцах, привстав, зачитал:

— «Зовусь Байбатыром Урмановым. От роду имею сорок два года. В октябре месяце, а какого числа не упомню, бывши в здешней крепости у магазейн-вахтера Григорья Епанешникова, куда наехавший Созынбай при мне спрашивал: есть ли серебряные рубли. А спрашиваемый вахтером, на что ему, отвечал: нужно. После они с Колдыбаевым вошли в избу. А того ж месяца, в конце, видел я у Созынбая оправленную серебром уздечку, коей он похвалялся в аулах. К чему и тамгу свою прилагаю…»

— Эдак вот, — чиновник, взяв бумагу, близоруко щурясь, пробежался по скверному почерку переводчика. — Ну-с, видна явная намеренность… Я не могу попустить… Имеете что сказать?

— Прописано… Куда ж! Оно имел я встречу с Созынбаем. Верно, имел. Заходил по старому знакомству… Кунаки с ним. А куначить это как? Откупорили одну, там и его прихват уговорили, а в разговоре Созынбай зажегся порадовать меня баранами, как их аллах велит за добро отплачивать. Мы ж старые знакомцы… Ну, я и говорю, по растроганности, помнится, выложил ему серебряной монетой российского чекана двумя рублями… — Епанешников зацепил скользящим взглядом лицо Созынбая. Киргизец стоял по-прежнему невозмутимо, вроде и не о нем шла речь. — То ж, где указывается, будто к переплавке те рубли прошены, — поклеп! На такое он рубли не просил, а я не давал и не дам. В чем крест ложу и готов хоть перед кем подтвердиться.

Чиновник кивнул. Услышать иное он и не ожидал.

— Закон, запрещающий выпуск монеты за границу…

— Законы! Их мудрено сведать. Этот-то первый раз слышу. Вот крест! — Епанешников проворно перекрестился.

— Желал бы верить, — развел руками чиновник, — но как прикажете поступить, когда настрого отзывом в незнании отговариваться не дозволено? — неприметно для Епанешникова ехидничал губернский секретарь.

— Полагаю… — Григорий еще намеревался покрутить, заступаясь за себя, но с улицы стал доноситься перебивающий тишину допроса шум.

— Что там? — поморщился таможенный смотритель. — Ну-ка, сбегайте узнайте.

Но этого не потребовалось. Ширя двери, в Таможню ввалились казаки. Кто-то из служителей попытался помешать, но его задвинули в дальний угол, замяв и замарав сюртучок.

— Сказыват, с каравану сбег, — вроде сахарной головы из-за пазухи, вошедшие вынули и обтерли перед смотрителем крепыша недовершенной восточной наружности. — Мы и порешили сюды отвесть… — рапортовал оказавшийся средь казаков розовощекий приказный. — Никак, ошиблись? — затревожился он, наблюдая, как ежится чиновник.

— Разберемся. Говоришь, с каравана?

— Утрысь еще с горбатыми переплевывался, — задвигав плечами под коротким ватником, приведенный пытался придать себе поприжатую казаками уверенность.

— В таку морду всего и харкать! — завеселился приказный, указуя на довольно-таки неприятное лицо говорящего.

— Цыц! — шугнул его чиновник. — Порядком обскажи. А ты пиши, — повернулся он к писарю. — Да разборчивей, шельма!

— Давно на нашем-то не приходилось речевать… За корявости не взыскуйте. — Крепыш пошмыгал сырым, простуженным носом. Поглядел: далеко стоят ли казаки. — Одним словом, милость ваша зрит перед собою горемыку Сергея, сына Федорова, по прозванию Пятков. От роду имею тридцать один год. Закон исповедаю греко-российский, это, значит, не сумневайтесь за вид мой… На исповеди и у святого причастия, по небытии в Бухаре церквей и священников, давненько не стоял и от того страдаю душой. — Пятков расстегнул ватник, запустил пальцы под запрелый ворот рубахи. — Жительство начально имел в городе Тобольске, тамошнего купца Федора Пяткова родной сын… Напоследок, в 1799 году, оный отец мой переехал для житья в Сибирской линии — Усть-Каменогорскую крепость и записался со всем семейством в мещанское званье по семипалатинскому обществу… Молено ль водички? Жжет чегой-то нутря…

Епанешников, проворно выскочив в прихожку, по край зачерпнул медный ковш, радуясь затемнить себя другим делом. Жадно выпил до капли. Переведя дух, зачерпнул заново:

— Испей, братец, родна-то промоет ихний песок из горла. — Григорий, поддерживая ковш за рукоять, нет-нет и поглядывал на смотрителя.

— Ты там, ступай. Ладно, — бросил ему чиновник. — Сядешь после на хлеб с водой. Гляди, и тебе она спомоществует.

Следом смотритель выгнал, до поры, и киргизцев. Потянулись на воздух казаки. В Таможне стало тихо и скучно. Буднично.

— Продолжай… Как тебя? Пятков? — чиновничья хватка губернского секретаря уже примерялась на рапорт в Оренбург.

— Как на духу… В осеннее время… Как сейчас помню, какая окаянная слякоть развелась… восемьсот тринадцатого года, по случившемуся рекрутскому набору и по дошедшей до семейства нашего очереди, мещанским обществом отдался я в солдаты. В приемном рекрутском присутствии определили в Кизильский гарнизонный батальон, рядовым. Там и находился до пятнадцатого. Будучи угнетаем тягостным служением, не сделав преступления, поверьте, ваша милость, как на духу, учинил побег в степь. А в оной, под видом магометанина, примкнул к едущим в Бухару…

— Как сошел маскарад?

— Чего, ваша милость? Не изволю знать…

— Болван! Как вышло, что не распознали тебя?

— А-аа… Упустил сказать, как еще во времена жизни при отце езжал, и не раз, с товарами купца первой гильдии Попова приказчиком для торга в китайские, бухарские и хивинские владения.

Пятков примолк, не решаясь, как поступить: продолжать ли или поподробнее рассказать, как был в приказчиках.

— Ну, дальше!

— И вот возле того злого скопища, то бишь Бухары ихней, проживал я на свободе более полутора лет, торгуя мелочью. Но, по неимению достойного покровителя, угодил в неволю к Ашур-беку, силой совершившему надо мной богомерзкий обряд обрезания, принуждая стать магометанином, коим в совести своей я никогда не был…

Таможенному чиновнику припомнилось: кажется, у Ашур-бека протомился безвыручно, до самой смерти, брат генерал-майора Бородина, что Войсковой атаман Уральского казачьего войска.

Выбегший закашлялся, хотел было продолжить, но снова поперхнулся от сухости в горле. Наконец справился.

— Подзапамятовалась наша православная… А чтоб заимелась в вас, ваша милость, вера словам моим, не утаю и как оженил меня Ашур-бек на дочери персидского невольника, прижитой с русской. И я с Гульсеной моей заимел сына по имени Худояр. Бог мне простит, что оставил их. Не от злого сердца, а по нетерпению мытарить жизнь единственную среди неверных. Сперва в Оренбурге намеревался сбечь, а тут хлоп, уж и степь стали проезжать, подслушал, будто побаиваются они меня в Россию ввозить. Мол, как ни врос в нас, а сбежит. И порешили отвезти в аул, где у них прикрыватели в степи есть, а забрать на обороте. Ту ж ночь учинил я побег, а там подобрали и приволокли сюда казаки…

— Много ли русских в Бухаре и Хиве? — смотритель задал один из предписанных в таких случаях вопросов.

— Тыщи с две… — Пятков сокрушенно покивал по-азиатски подстриженной годовой. — А наипаче в первой. Ташкент и Кокания, слышал, пленников русских не так осмеливаются покупать. Напротив, бухарцы и хивинцы покупают и томят с необузданным своевольством, подучая и потворствуя ордынцам в хищении русских… Тут, ваша милость, с величайшим для себя страхом, провез и сохранил одно посланьице… — чуть-чуть торопливее, вкрадчивей заговорил Пятков. — Не прикажете ль показать?

Чиновник жестом поторопил.

— Крестился и до крови руку кусал, что довезу и пособлю, — Пятков зубами распорол подкладку шапки, достал затрепанную бумагу. — Отдаю в ваши руки бестрепетно… Не забудется ли это… С страхом вез. Отца повидать… Наказался за дурь свою. Поимеют ли милость? — бестолково, должно и сам перестав слышать себя, а весь переселившись в глаза, боясь пропустить выражение лица начальника, выговаривал он обрывки проносившихся у него в голове мыслей. Видно, много надеж покладено на эти бумаги.

Брезгливо разгладив рукой листы, пробежав адрес, чиновник заторопился по корявым строчкам:

«Просят Ваше Превосходительство находящиеся в азиятщине, в Бухарском плене, все несчастные: Константин Мартынов, Григорий Злобин, Андрей Березкин и Герасимов. Не лишите отеческого милосердия, как находимся в бедности и в великом несчастий без всякого защищения. Заставьте за себя и фамилию Вашу вечно богу молить.

Изъясняемся Вашему Высокопревосходительству, что в ходящих в город Оренбург и Троицкую крепость караванах, у солдагарцев[24]. у каждого, живут человека по два и по три, а именно в оренбургском, у солдагарца Каипляна — Мартынов и Злобин. Нонешнего года и троицкий увел два человека и, приведя, в Бухарин продал. Такожды Бабачан караван-баши, что жалован обер-офицером, превеликий вор и российского народа переводчик. Такожды означаем о Сергее Пяткове, что оный всех солдагарцев знает, именно у кого русские люди находятся, ибо оным солдагарцам Пятков делает прикрытие, а чрез что, сами узнаете: раз за чашку чая и за кусок прянишного хлеба и за горсть кишмишу.

Ноне в Бухарин жить нельзя: как скоро Бухарский Паша узнает, где хорошие люди есть, — ту минуту повесит. Прошедшего года писали два просительных письма, и он, узнав о том, доискался, которые писать умеют, и, взявши, повесил трех. Говорит, кафыров надо всех перевешать.

Такожды изъясняем Вашему Превосходительству о бумагах, которые изволили присылать. Их скоро прочитает — делает насмешку: «Кафыр присылает мне бумаги, а я ничему не верю. В своей земле я Амир». А посланные Вашим Превосходительством с караван-башой Бекназаром бумаги Амиру им дорогой изодраны. Караван-баши дочь сказала дорогой Бекназару: «Издери и брось, ибо нашему Амиру бумаги не в пользу».

Ваше Превосходительство, ежели явите милость и задержите караван-башей и солдагарцев, то Амир поверит, что Всероссийский Монарх… — здесь чиновник, как ни старался, не сумел разобрать несколько затертых сгибом слов, — …не заставите плен вечно слезами мыть.

Писал просительную бумагу пленник Григорий Злобин».

Дочитав, губернский секретарь нашел нужным посмотреть на Пяткова приветливей — как-никак, а с родиной свиделся, не с мачехой. Но и мягкости в меру. Забывать интерес чиновник ни в коем разе не собирался. Он позволил себе увлечься перспективой подходящего каравана, щедрость которого отомкнется теперь попавшим в его руки ключиком. Но, быстро справившись с радостью, он сумел скрыть ее.

— Я думаю, дело придет к желаемому… Алексей?! — обратился он к писарю, словно тот находился, по крайности, в другой комнате. — Алексей, на-ка отнеси им. Поди, дожидаются… Знаю их! Скажи, пусть употребят на здоровье.

Чиновничий опыт подсказывал вспомнить о казаках. Они народ тоже с интересом и в другой раз могут и не к нему завернуть. Но спровадить писаря желал он, дабы заключить разговор с Пятковым наедине. Скоро и умело намекнул, что для дела хорошо, если отец пришлет сюда, — словно играя, чиновник подбросил с ладони монету, — ведь он состоятельный, купец.

Где-нибудь в глубинке, по среднерусским канцеляриям и присутственным местам, возможно, и засели чиновники с размягченными мозгами, мздоимцы. Но здесь, где чиновник либо неудачник, заброшенный в край, либо, наоборот, по удаче выбившийся, по особой смекалке примеченный, он большею частью активен, быстро наматывает на ус, что здесь на хитрость должно иметь не меньшую. С Азией говорить без задней мысли — только собеседника не уважать.

Таможенный смотритель давно заметил, что поданный документ упоминает и самого подателя, только как совершенно другого человека. Но это еще стоит обдумать…

27

Епанешников вышел из Таможни, будто масло затапливая ненароком подслушанное про Гульсену. Когда-то сам он, молодым весельчаком, приведенным службой в Нижне-Озерную, свелся с тугокосой киргизкой, почти ребенком. Жанлай наезжала в крепость с отцом. Старик ли не чаял в дочери души, она ли имела несвойственный степным жительницам характер, только пользовалась девушка свободой. И внешне Жанлай едва ль походила на киргизку, хотя и обладала полным набором черт своего народа. Заметив их отношения, товарищи-служаки подзадоривали Григория. Смеясь, давали советы. Многие из них сами завели такие связи. Только у Григория, начинаясь сходно, скоро та дорожка затерялась, и стал он протаптываться к Жанлай через проснувшееся чувство. Они не говорили о завтрашнем дне, скорей всего, и не думали… А однажды Григорий не дождался Жанлай в обговоренном месте. Не пришла она и на другой день. Потом ходил слух, что старик, повздорив в своем роду, откочевал далеко от линии, а возможно, и под другого старшину ушел.

Даже присыпав земли, Григорий не забывал Жанлай. Что, как не память о ней навела его на Созынбая, чем-то неуловимым напоминавшим ее.

За время, пока Созынбай находился в аманатах, завязался у них с Григорием узел, в котором оба тогда крайне нуждались. Но пришел срок, и аманатов сменили. Созынбай надолго пропал в степи, по самый тот день, о котором выспрашивали в Таможне… Тогда Созынбай постучал под вечер в косенькое оконце, а Епанешников, не признав его возмужавшего, а увидя лишь киргизца, косыми каплями глаз бившего из-под лисьего малахая, хватился забивать ружье.

«Карош… Карош пришел. Не бойсь», — донеслось со двора.

Узнав голос и прозвище, каким обзывал когда-то маленького аманата, Григорий гукнул прикладом о закаменелую глину пола.

«Созынбай?!»

Они обнялись. Усадив гостя за стол, Григорий долго и взволнованно бегал по горнице, заглядывал в поражавшие своей пустотой горшки. Наконец вывалил на стол с полмешка сушеных лещей. Присел напротив. Грызли рыбу, мешали принесенный Созынбаем чай с выставленной Епанешниковым брагой. Сожгли в разговорах свечку, поставили вторую. Вспоминали, добрели. Смущаясь, Созынбай признался в намерении взять женку. Уже и все годное добро свое в калым отдал. И это ладно, но запало ехать за невестой на коне под серебряной уздечкой.

«Ее родные… они думают… Хочу им…» — Созынбай не доканчивал фраз, то ли волнуясь, то ли попросту запьянев.

Щедрой рукой Епанешников выложил на стол затертые пальцами серебряные рубли.

— О чем тут толковать — бери! Увезешь милую, зови на пир!

Монет Созынбай не тронул, не потянулся к ним, хотя и слепой прочел бы радость, проскользнувшую в глубине глаз. Он только изредка поглядывал в их сторону. Рассказывая о невесте, распаляясь, Созынбай частил по-своему. Спохватываясь, замолкал, подыскивая русские слова. Но тут же все повторялось.

Словно ночным ледком, подернутый проступившим хмелем, наконец и Епанешников доверительно выговорил:

— А знай, и я вскоре… Тебе слово, посватаюсь. Она у меня рыбкой на крючке… С коих пор на примете! Одно не знаю, как подступиться… У вас-то Орда! Все на шиворот… Эхма!

Но так и не собрался Епанешников посвататься. Откладывал, перекладывал, упускал случаи. Вот и то петь кружил возле Таможни, не в силах решить, в какую сторону податься.

— Пойду. Седни пойду! — пробовал убедить себя Епанешников. — Поговорю округ, прознаю. Прознать не зазорно. Разве об том есть за прощенье? — Бурлило в нем зажегшееся раздумье от неведомой персиянки к Жанлай, от оставшегося после нее одиночества к последней любви, уже выношенной сверх срока, — И не свататься же иду, прознать… — подбадривал себя Епанешников, тревожа сапогом пыль, сбивая палкой стебельки пообочной травы. А ноги уже вели его на казачью застройку.

В начале проулка, посереди которого закрепился дом казака Пологова, Епанешников замешкался. Поди, и вовсе увернул бы назад, кабы не увидел, как с другого конца правит парой рыжих нахрапистых коней сам хозяин. За спиной, на телеге, покачивались, притянутые веревками, корзины с огородным сбором. Подлетая над краями, показывались длинненькие зеленые тельца.

— С добрым припасом! — поздоровался Епанешников.

— Здоров будешь, — заправляя телегу в ворота, ответствовал казак. Проскочив в небольно широко поставленные столбы, оглянулся — С дельцем аль так, прохлаждаешься?

Епанешников развел руками, мол, понимай как хочешь, а вдогонку такое не прокричишь. Неприглашенным заходить не стал. Перетаптываясь с улицы, ежился под приглядом жены Пологова, дородной и молчаливой казачки, затворявшей ворота. И опять же подмывало уйти, пока убравший лошадей, стаскавший в погреб корзины не вышел к нему Пологов. Шел валко, кусая по ходу молодой огурчик. Подойдя, пару таких же шершавых, пупыристых протянул Епанешникову.

— И соль на. Ее вона нынче возами от нас тянут… Скоро и бочку засолить нечем будет, всю свезут в Московию.

— Хватит…

Стороной прошла кучка солевозцев, украинскими одежками походя на ошибкой залетевших в не те края птиц, и от того неловких и пугливых.

— Балабонят по-бабьи. И вообще они мне не по душе. Не пойму я их нутря, — неспешно, как о самом простом, проговорил Пологов.

Но дальше разговор не пошел. Похрустели, доедая огурцы. Похвалили погодку.

— Ты, Евсей Ермолаич, про меня знаешь… — севшим голосом начал Епанешников.

Казак согласно наклонил голову, чуть настороже, гадая, к чему поведет вступление.

— А значит, такая… побируха выходит. Не молод, да все ж изволь вот!.. — Григорий, подставив кулак, прокашлялся, попробовал распрямиться. — Смешно, ей-ей, пришел навроде свататься. То бишь…

— Ты чисто девка. Управы на вас нет. Че тянешь за хвост — говори!

— И то… Дочку твою, Евсей Ермолаич, Алену, значит, видеть невмочь. Зовет, значит, терпежу никакого. Такая охальная тоска припадает… — Епанешников съежился, будто сдоенное коровье вымя, до капли сцедясь в слова.

— Во как оно… — пришла пора крякнуть казаку. Уже приметивший за дочерью приваживающую стать, он пуще для вида почесал бороду. Метнул исподлобья оценивающим взглядом. — На твою прямоту, Григорь, и я не скривлю. Не пустой ты человек. И деньга при тебе. Уважаю. Но посуди: у меня и внучатки пойдут не поймешь-разбери какого народу. — Казак следил, как набираются в уголках глаз Епанешникова капельки и, как не пролившись слезой, высыхают на ветру. — Не взыщи, — отвернув лицо, докончил Пологов. — За последнего пьянчужку отдам, но из нашинских, из казаков. Кровь, ее как попало не смешаешь, не вода.

Скрипнув дверью, на крыльцо вышла запиравшая ворота казачка. Щурясь на солнце, прогладила тугое тело, скользя ладонями от подмышек, мимо не шелохнувшихся грудей, нырнув, почти хлопнув в узкую талию и тут же взлетев на натянувшие ситец бедра. Казачка заулыбалась. И тут же, стряхнув мимолетную негу, озабоченно сошла на двор, направилась к коровнику. Нешироко ступая босыми ногами, шла без внимания на стоящих возле ворот мужчин. Епанешников почувствовал, как вертится округ нее зажиточный пологовский дом, от хроменького утенка до хозяина.

Как и все, он знал, что недавно, схоронив жену, найденную с киргизской стрелой в груди, Пологов взял за себя молодку. Лишь несколькими годами опережала она падчерицу. Зависть свела скулы.

— Прощевай.

Не дожидаясь ответа, Григорий пошел вдоль плетня, давясь желаньем оглянуться. И чем дальше отходил, тем потерянней становилось на душе. Будто преддождевой день, посерела лишенная надежды жизнь. «Зачем-то ведь меня родили? Кому-то же я должен быть нужен?» — задавался, мучился он сдавливающими голову вопросами. Подбрел к избе. Присел на завалинке надломленным стариком.

В этот раз Созынбай объявил о себе неудержимой резвостью коня, бесившегося под ним. Конь ржал, фыркал, крутил, а всадник, веселясь его норовом, заглядывал за забор, на покатый от улицы дворик.

— Свадьба ждет! — прокричал Созынбай, когда Епанешников поднял на него голову.

— Пришел-таки… Я знал, — протянул навстречу руки Епанешников.

И тогда конь перенесся через плетень, мертво уперев в землю четыре копыта. Слетев с седла, Созынбай обнял Епанешникова и держал в объятиях, пока не окрепла спина старого солдата. И едва ли почувствовал больше в эту минуту Епанешников, будь ему Созынбай родным сыном. Через его плечо Григорий разглядел оправленную серебром уздечку. Тепло улыбнулся. Разжав объятия, Созынбай ласково похлопал коня по вытянутой морде.

— Золото конь! Стрела конь!

— Ты будешь счастлив, Созынбай.

— У-уу! Мой нынче счастлив, — сворачивая глаза в щелки, заулыбался киргизец. — Едем, собирайся!

Епанешников отрицательно покачал головой.

— Боюсь быть тяжким камнем на твоем пиру.

— Ты болен?

— Нет. Пойми… — Снедаемый потребностью выплеснуть горечь и тем облегчить душу, Епанешников передал Созынбаю о своем свидании с казаком Пологовым.

— Пологовым?! — только что веселый, озорной, Созынбай примолк и по-азиатски, похоже, слушал одними глазами. — Волки! — киргизец с размаху ударил кулаком по колену. — Стая казачья! Горе сделали. Душу вырвали… — Созынбай застучал по груди. — Нет ее, нет! Русские плохо! В плен не угоняй, говорил… Пусть без муки, по-христиански похороню, говорил… Созынбай молод был, глуп был, в дырки меж палец глядел. — Созынбай поводил ладонями перед глазами. — Деньги хотел… Без денег жены любимой не взять. А он — молчи, говорил. Не выдай. Деньги давал. Говорил: мой бог, Магомет, еще похвалит… Созынбай деньги брал… Слово давал. Молод был, глуп был, жену хотел. Слово давал молчать. Долго держал… уже выпускать стану.

В словах киргизца Епанешников не ухватывал конца нити, но ему передалось чужое волнение. И только когда Созынбай заговорил спокойнее, открыл Григорий ошпарившее его, будто влетел он в перетопленную, угарную баню, что Созынбай убил…

— Ты?! Пологову?! — тихо, боясь собственной догадки, спросил Епанешников.

— Созынбай молод был, глуп был… — погасло отвечал киргизец.

— И он сам, сам Евсей Ермолаич подбил тебя?!

— Пологов худой, суд надо. Созынбай суд надо, — мимо Епанешникова твердил Созынбай.

Они замолчали. Подошедший конь тыкнулся мордой в лицо киргизца. Лизнул тяжелым, шершавым языком.

Еще два дня прожил в пустой избе уведенного утром на гауптвахту Епанешникова Созынбай. Бродил по двору забытый конь его, до корней выщипав траву, поводя глазом на глупых, ничего не понимающих кур. И только ночью, когда особенно резко ощущались опускающиеся на Илецкую Защиту запахи, он тоскливо ржал, должно, звал хозяина в степь.

28

Юрта султанского письмоводителя, хорунжего 11-го башкирского кантона Хабидуллы Биккинина, походила на бедняцкое жилище — тот же серый войлок, те же размеры. Никаких бау, расшитых узорами лент — обычные шерстяные арканы крепили войлочные покрытия. Только стояла она за сложенной из дерна насыпью, служащей просторным ограждением аула и одновременно загоном для скота. Хабидулла почасту переносил кибитку, оставляя семейство то при Сухореченском половинном, то при Озерном форпостах, но чаще всего при Буранном половинном отряде, где и сам проживал, когда не было до него опросов.

Давно уже облизывала аул тонкомесячная ночь. Утихли самые плаксивые и неусыпные, утомленно заснули их родители. Тяжело наевшись, засопела белая кость.

В сапогах лежа на одеялах, от нетерпения сжимая губы, так что белизной и тонкостью они спорили с новорожденным месяцем, хорунжий все-таки вздрогнул, когда поскребли о туындык — войлок, покрывавший бока юрты. Скребли сведуще, прямо над ухом. Вряд ли эго аульному псу захотелось почесать когти. Бесшумно поднявшись, Биккинин расшевелил под таганом почерневшие угли. В юрте посветлело. Бросив взгляд на две пары глаз, выглядывающих из-под одеяла в противоположном углу, не громко позвал:

— Кириниз, я жду.

Вошло трое. Оставшийся снаружи опустил за ними прикрывавший дверные створки полог.

— Ну?! — нетерпеливо надавил хорунжий.

— Жоломан Тленши прислал тебе трех верблюдов, — гости поклонились, — но они выбились из сил, их ноги подогнулись, им не дойти — так велика их ноша. Она выше горбов! Мы сами могли б таскать в твою юрту, но наши спины тощи, их гнет ветер…

Хорунжий выудил из-под заменявшего ему подушку валика кошель, перебросил старшему из вошедших:

— Ни одна собака не должна тявкнуть!

— Они знают наш запах, мы прибрасывали им жирные куски.

К туманному рассвету под самый уык выросла в юрте горка пропахших дальней пылью тюков. Обе жены хорунжего: татарка Гульнара и киргизка Дарая — дружно покрыли все коврами и, когда не спавший две ночи Хабидулла захрапел, вместе пошли стряпать, хотя обычно властная Гульнара редко обжигала пальцы над огнем. Грамотная, она выполняла работу мужа, если тот болел или ленился. И это с ее согласия хорунжий привел в юрту молоденькую киргизку, которая чаще грела постель первой жене, чем видела хорунжего. Но сейчас женщины весело распевали в ожидании подарков. А хорунжий все считал и считал заносимые в юрту тюки, и не было им конца, как не было пробуждения от сладкого сна.

Еще с вечера отпросившись у форпостного начальника Дубовсков заехал на Буранный к отбывающему летнюю кордонную стражу татищевцу Дурманову, вдоследок спроваженному из крепости майором Дударем. Днями они обговорили вместе съездить к Биккинину.

Было довольно рано, но на редкость безветренное утро заставляло чувствовать заморенность в каждой окрестной былинке. Решившись перебраться за Илек, казаки многим рисковали, но полагая быстро обернуться, они надеялись, что запрещенный Военным губернатором заезд за реку останется не примеченным. Подправив к аулу, подле которого обитало семейство султанского письмоводителя, казаки увидели присевшую у тагана киргизку. Застыв с разломленным кирпичиком кизяка в руках, она щурилась на подъезжающих. После секундного замешательства женщина подсунула крепко спекшийся кусок под котел и, размахав поваливший дымок, обнюхала булькающее варево.

— Скажи, будь добра, хозяин дома? — крутясь на порядочном, чтобы не запылить еду, расстоянии, спросил Дубовсков. Видя пусто таращившиеся на него глаза, повторил по-киргизски.

На этих стыковых землях давно научились разбирать, с чем пожаловал нежданный гость. Ни киргизской шайке обмануть станицу, ни казаку ввести в заблуждение аул — злонамеренность не утаишь в вольном воздухе степей.

На шум из юрты вышел высокий молодой человек в красном коротком шелковом халате и алых сапогах с вздернутыми носками.

— Зачем пожаловали, казаки? — спросил он совершенно по-русски.

Приехавшие спрыгнули с коней, воткнули приколы. Подойдя, поклонились.

— Дело с дельцем. Говорь, что ль, первым, Ефим Ефимыч, — оглянулся на товарища молодой детина.

— Как заслышали мы, что подъехали вы, господин письмоводитель, к семейству, наметили со своей бедой Уж не серчайте, коль не в урочен час. Не возмешься ли дочурок моих сыскать? Откупить бедные души у нехри… у злодеев, — поправился Дубовсков, вовремя спохватившись, что и хорунжий Биккинин веры мусульманской.

— Знаю о напасти твоей, да не в доброе время пришел, — Биккинин вздохнул, пригласил в тень юрты. — Ныне киргизцы сильно осердились. Растет скопище разбойное, сами знаете…

— Стар я ждать. Ради нашего и вашего бога помоги.

— Скажу тебе, что, в степи будучи, выспрашивал я, и все указывают на Жоломановых подручных.

Дубовсков пожевал седой ус:

— Слышал, ты с ним во приятельстве?

— Очумел, казак?!

— Зря серчаешь, хорунжий. Не суди слова, беда за язык тянет… Сто рублей имею — бери! Все в помощь отдам.

Биккинина подмывало вызнать, при себе ли деньги, но с Дубовсковым был еще казак, ему неведомый, и хорунжий поостерегся. Он покивал, как бы размышляя и сострадая горю.

— Есть ли еще нужда ко мне, господа казаки?

— Нужда — когда жрать-пить неча… Нуждишка от скуки. Женку хочу побаловать, матерью какую со стражи привесть. Чать, есть такая, получше? В Оренбург недосужно тряхать… Да, говорят, у тебя, господин хорунжий, и подешевше можно сладиться, — простодушно добавил казак.

Из Указа Оренбургскому губернскому правлению от 12 февраля 1813 года

Реестр, чем могут беспошлинно торговать крестьяне: посуда, платье, кресты, цепочки, ладан, свечи, мыло, деготь и т. д.

По жалобе оренбургских купцов, отказано казакам и вдовам казачьим торговать другими изделиями, кроме собственных, согласно Манифесту от 11 января 1813 года о торговле крестьян, скупать у бухарцев выбойку, а также торговать платками и тем делать подрыв настоящему купечеству.

Заполучив изрядный отрез, Дурманов стал просить письмоводителя обмыть его. На отказ махнул рукой, сбегал к коню и вернулся с кожаной сумкой, из которой торчал медный, азиатской работы, кувшин, горлышко которого было плотно заткнуто обмотанной в тряпку чуркой. Вошли в юрту.

— Э-ээ… какая посудина неловкая, — прицокивал Дурманов, наполняя пиалы. — Глядишь, Ефим Ефимыч, и твою сторону уладим.

Скоро Дурманов заходил по юрте, широко разбрасывая ноги. То одна, то другая подгибались в колене, делая пьяное брожение похожим на пляс. В один момент он и впрямь перебрал каблуками. Потом, подшатнувшись к Биккинину, обхватил письмоводителя в объятия и полез целоваться. И до того тонкая шея башкирского хорунжего вытянулась под щекоткой уперевшейся в нее бороды казака, выкатив глаза, норовившего дотянуться до губ хорунжего.

Стараясь уберечься, хорунжий выдавил:

— Казак… ты в стельку.

— А ты чего, требуешь? Я ж по-нашему, по-православному.

И все-таки пьяный ум его раскусил, что им брезгуют, что не просто оттолкнули, а указали место. От плеча к плечу качнув головой, Дурманов уцепил кувшин, а второй рукой прижал к груди материю.

— Айда, Ефимыч, нагостились в Азии.

— Погодь чуток… — Дубовсков достал кожаный мешочек, помусолил в руках, словно собирая силы на расставание, и упустил с ладони. — Тута, господин хорунжий, без малого сто рублев… Будет наше счастье, употребите на спасение… — Поклонившись, казак отошел к поджидающему у двери товарищу.

Этим вечером, впервые со дня покражи дочерей, Ефим Дубовсков уснул без тяжелого ворочанья, как лег на правый бок, так и затянул носом. Только к рассвету, переваливаясь на спину, приподнял заспанную голову и, должно быть, перетряхнул сладкое забытье. В небе одна за одной гасли звезды. В этом предутрением полусне он увидел себя колотящим жену, рвущим ей косы: «Замолкни! Молкни, глупая!» — кричал он, утирая кулаком слезы, литые ею, несмотря на строгий запрет плакать по дочерям. Жена не отворачивается, не убегает от тумаков, чем вводит-таки его в дурной раж, и, схватив саблю, он отбрасывает ножны и… просыпается. Его раздувает, он слышит, как доскреживают зубы, но уже понимает, что все это сон. Только всхлипы и плач забыли вылететь вместе с туманным сновидением. Дубовскову стало казаться, что не одна Варвара скулит в землянке, так облажно чудились ему всхлипы — будто в каждом углу сидело по плакальщице.

Сдвинувшись к краю, Ефим, не оборачиваясь на затихшую с его ворочаньем жену, слез с нар. Кособоко натянув шаровары и сграбастав рубаху, толкнул дверь. На свежем ветерке глаза его заслезились. Босиком, по пояс голый, побрел он вдоль растянувшихся землянок Новоилецкого форпоста, прошел вышку, пролез сквозь худые, замотанные на ночь ворота. С вышки его окликнули, но Ефим только отмахнул в ответ. Покорный свернувшей влево тропинке, зашагал, плохо различая, куда и зачем несет его. На небольшом взгорке заспотыкался и упал в полынь.

— У-уу, проклятая… у-уу, пакостница, — мычал он, стуча кулаком, оставляя в сухой земле вмятинки.

А степь, словно и не чуя расположившейся на ней Новоилецкой линии, как и сто веков назад, все так же пьянящим пахла дурнотравьем.

29

Мертвецовский форпост возвели у луки с тем же, отпугивающим названием. Сама же лука получила его от горы, на которой, по преданию, была каменная соль, но за грехи людей бог скрыл ее под слоем камня.

Татищевский казак Осип Лазарев изнывал на вышке скукой по неумению характера своего смалчивать одиночество. Поэтому он обрадовался, увидев подходящего к воротам киргизца.

— Че надо? Зачем притащился? — обрушил Лазарев на него скопленный дух.

— Слыша, казак, пусти. Больно надо, урядника надо, — киргизец потыкал пальцем за плетень, на ближние землянки.

— Мотай, еще покрадешь чего.

— Ек, мой смирный.

— Во, по-тихому и упрешь. Потом взбучу за тебя держи. Катись-ка, пока не слез!

Потоптавшись, так и не приискав доводов уломать часового, киргизец покорно зашагал прочь. Но, лишь свернув за угол, он пригнулся и быстро-быстро заскользил вдоль плетня. Еще за одним поворотом упал на землю и, отплевывая пыль, скользнул чрез выемку, оставшуюся от нашедшей здесь выход в Илек вешней воды. Оглядевшись, он, однако, не поднимал глаз на вышку, боясь испугаться. Казак напрасно грозил ему зажатым в руке ружьем.

Где искать урядника, он знал, отряхнувшись, пошел верно. Встречному или только показавшемуся на отдальке казаку кланялся. Не дай бог усомнятся в его добром намерении! Увидев возле урядника толчею, подходить не стал, выждал. И угодил в ту минуту, едва Плешков остался один.

Вы раскройтесь, круты горы,

Покажитесь, мертвы соли…—

напевал урядник, рассматривая возникшего перед ним киргизца.

— Откуда припожаловал?

— Табынского рода, аулов прямо близко. Тама вон, — киргизец показал за спину.

— Зовешься как?

— Атабурак Енамаев.

— Ну и чего?

— Ой, бакаул[25], плохо! — лицо киргизца потеряло бесстрастность, став похожим на вот-вот заплачущего ребенка.

— В чем обида? — урядник попятился, присел на скамейку.

— Больно плохо, у как… — вздохнул киргизец, что его выслушают. — Травка жевал, солнце вставай, Атабурак ходи — быка йок!

— Ночью, значится, быка скрали. Так… Поди, ваши ж, а? — прищурился урядник.

Киргизец шмыгнул носом, повертелся, но сказать прямо не решился.

— Бык брал — сто рублей давал. Ой, плохо, бакаул. Помогай, прошу, — киргизец стал часто-часто кланяться.

— Помогай… Рази б всем разом… А ты вот что, — забывая на лавке прежнюю вялость, привставая, строго сказал урядник. — Иди-ка с богом. Нету здесь твово! Ступай, ну же… — подтолкнув заморгавшего киргизца, урядник покрутил по сторонам. — Пятунин! Эй, Корнил Василия! Выставь-ка гостя, загулял к чужой кормушке! — окликнул Плешков проходящего сторонкой казака.

Под тычками киргизец оказался за воротами форпоста.

— Улепетывай! Эк ты и раздосадовал меня. Хорошо я нынче стомился… Ну, живо давай! Другой раз пролезешь — ввалю по первое число! — как старому знакомцу пообещал вышечный.

А через час киргизец вновь пролез на форпост. Особенно не прячась, а то как бы не признали за злонамеренного, но и не выходя под глаза, Атабурак просматривал казачьи закоулки. Чутье привело его к низенькому сараюшке, где на крюке, облепленная мухами, капала последней кровью голова пропавшего быка. Атабурак признал ее по собственноручным надрезам на ушах. Вскрикнув, защупав себя руками, он было совсем кинулся за помощью, хоть к тому же уряднику Плешкову, но в дверях столкнулся с казачиной.

— По чужому лазать?!

Шмыгнув под рукой, Атабурак маханул со двора.

— И-ии, корсак! — руганулся казак, успев перехватить спину киргизца плетью.

Плешков дремал на той же скамеечке. С уроненной на плечо головы съехала шапка, грозя упасть под разползшиеся на стороны ноги. Удивительно, как вообще он сохранял равновесие и безмятежное похрапывание. Приоткрыв глаз и увидав киргизца, сплюнул и переместился поудобнее.

— Опять-то чего налез?

— Крал быка, казаки крал быка. Кушал. Я башка нашел!

— Значит, созоровали… — с вырвавшейся во вздох усталостью проговорил Плешков. — Да-аа… Выходит, твоя правда? — прищурился урядник.

— Мой правда, ой, больно мой, бакаул!

— Ишь ты, а мы, значь, в пасынки… — Плешков глянул в упор. — Ну, ты особо не хнычь. Дам взамен кобылу и серебряную на ладонь. Доволен?

— Мало доволен! Бык ого был, деньга стоил. Большой деньга. Мало даешь. Еще дай!

— Ты это брось. Бери и мотай. А пикнешь кому — сыщу. Замордую — свой конь не примет. Бери, чертяка, пока не раздумал.

Плешков насильно вложил киргизцу десятирублевик, зажал пальцы. Ухватив за рукав, потянул за собой. Подведя к общей конюшне, бросил у ворот. Кто-то, оказавшийся в это время внутри, получил от него заряд ругани. Наконец урядник вывел под уздцы игреневую кобылу. Завидев киргизца, она протестующе заржала. Тогда урядник, привстав на цыпочки, долгим поцелуем прижался к белому пятну на лошадиной морде.

— На.

Киргизец не ожидал, что лошадь окажется столь молодой и справной. Жадно блеснув раздоволившимся лицом и выхватив поводья, он запрыгнул на спину вздрогнувшей лошади:

— Мало дал, бакаул. Бык о-оо какой.

Под тычками пяток кобыла угналась к выезду с форпоста.

— Матерь божья! — присвистнул на вышке Осип Лазарев, наблюдая, как растягивала повода кобыла, все норовила обернуться, но рука Атабурака оставалась непреклонной. Прощальное ржанье загонялось в храп и глушилось киргизской руганью.

Этим вечером на Мертвецовском форпосте было тихо. Ничем не попрекнул казаков урядник Плешков, но в тусклых красках заката они сами наскребли ему страченные деньги.

— Пригульным показался… — лепетали они, не надеясь оправдаться. — Вот ребята и удумали распустить ремни.

— Тем и порешим. — Плешков полагал дело улаженным.

Пользуясь вечерней прохладой, Петр Андреевич решил съездить посмотреть киргизский покос, который начинал беспокоить своей близостью с местами, отведенными для косьбы казакам.

Завидев урядника, все киргизцы прервали работу.

Были здесь сплошь жатаки[26], не откочевывающие в глубь степей, знающие Плешкова и хорошо известные ему.

— Склеите с казачьими, — Плешков указал на стожки, — беду накличете. Приберут наши.

Детская радость, радость от доброго к себе отношения, всегда трогала Плешкова в характерах жатаков. «Зачем насоздал их бог?» — спрашивало в нем чувство собственного превосходства, своей нужности под солнцем. Грустно ему было смотреть на этих трудящихся людей, которым он желал доброго, по-своему любил и от вида которых у него щемило сердце.

Увещевая косить подалее, Плешков объехал большой круг. «Я не хочу быть ими, даже ханом ихнем, но что, если и они не желают быть мной?» — неожиданно прорезалось в нем догадкой. И это так поразило его, что он потянул поводья.

— Хошь в казаки? — тыкнул он засвербившим вопросом в остановившегося на точку жатака.

— Йок, бакаул.

— Йок?.. — повторил Плешков. — Вишь ты…

30

В струях перегретого, уходящего ввысь воздуха дремотно подрагивал околоток Изобильного форпоста. Столь желанное за вьюгой тепло успело стать извечным. Высушив вешнюю влагу, жара безжалостно запылила здешнюю скудную лесом и дождями землю. Где-нибудь под Рязанью мужичишка непременно кинет на церкву гривенник за лишний солнечный денек. Для спокойствия завернет еще в чулан, пауков оглядит: ткут ли нить, не убираются ли в угол к дождю? А как нет, так и весел. От пашни к лугу, от луга к пашне — так и не зевнет с Егорья, когда и хворым мужик слезает с печи, по самую заревницу Феклу, что раздувает огни под новыми снопами.

Иное на отломленном от степи куске, подмытом илекской водицей. Глянешь и заскучаешь.

Утренний разъезд возвращался на форпост позднее обычного. Въезжая, казаки опускали пики, сторожась зацепить переброшенную над воротами жердину. На вышке, еще вдали угадав своих, дозорный Лука Ружейников, по-тутошнему выказуя лихость, привалил спиной к перильцам: мол, не стоит утруждать глаз зоркостью и приметливостью, и начхать ему на озорного киргизца, на стрелу его, тишком пущенную. Но, увидя, что разъездные не полагают переброситься новостишкой, не чинясь, зацепил их сам:

— Эй, кто ж такие с вами припожаловали?

— Не про твой роток, Лука. Оно спишь…

— Видать, братцы, его недосып смучил. И где только блукает? Эй, Лукаша?!

— Тебя, Ружейников, не нас разглядывать уставили. Вона, жарь на сторону, — придерживая шибко пошедших коней, шутливо огрызались казаки. Особенно шпарил толстенький низкорослый казак, завертевший под вышкой своего вислозадого, подрезанного на ноги мерина.

Вышечный казак, сбив на затылок шапку, стряхнул с лица выбившуюся из накрышника солому. С ленцой забросил в рот горсть тыквенных семечек.

— Эко брехаст! — удивлялся Ружейников. — Кабы, Трофим, языкаской твоей и лузгу месть. Лучше-ка, брат, загляни к уряднику — пожужжи: так и так, Лукаша отстоялся, нехай навроде тебя подсылает.

Казаки раскатили хохотом по унылому безлюдью. Заулыбались и едущие в мажаре чужаки. В белых, расшитых по вороту и груди рубашках, в теплых овчинных безрукавках, непохожие на привычных насельников окружных мест, они приметно робели промеж казаков, будучи, однако, крупнее и могутнее. У всех троих головы покрывали соломенные шляпы, за подбородок свисали сажные усы.

Последив, как спешивались у землянки разъездные, вылезали из мажары, воловьей телеги, чужаки, как заспанный урядник плескал в лицо из бочки подле входа, Лука остроглазо прощупал наросший тут и там тальник, медленно отек взглядом дальние овражки. Вскоре заявилась ему смена. Трофим взаправду намекнул уряднику, и тот подослал-таки подвернувшегося. О правильной переменке вышечного речи не было. Попросту не стояло за ней нужды. Что там рядиться за лишний часок, коль подчистую оторвались от хозяйства.

— Приметил заехавших с разъездом? — не дожидаясь, пока Лука спустится на землю, завел разговор пришедший казак. — Под бочок к нам.

— Кто ж будут? Да поддержь… Выставился! — соскользнув ногой с перекладины, заругался Ружейников. Лестница под его молодым, но тяжелым телом ходила, что. ветка под вызревшим плодом. — Поддержь, поддержь жердины, Иван… И угораздило кого. Право, жндкастей не нашли. Напоганили, а не сделали… Так кто там, солевозцы, что ль?

— Они, воловьи ездоки, — кивнул Иван Белоглазов. — Чудные, а складают, вовсе уморишься. Дойди «послухай»!

— Че им? — Лука потирал ушибленную йогу.

— Ну ж говорю — подкладываются! Их от общества на покос прислали, а одним завестись страх берет. Ну, тут и начальство, видать, опасается, кабы не покрали их, будто кур. Промеж казаков толкуют, больно народ ихний безалаберный, сам не осторожится. Теперчъ жди, покладут охаживать ихнюю растяпость. Ты-то как?

— Че наперед забегать. Пойду… А ты, Иван, смотри, с опаской лазь. Подбрякли веревки, перевязывать впору.

— Гуля-яй! — закинув голову, казак оглядел вышку, занес сапог на первую ступень. Но неохота остаться одному пересилила, и он окликнул отдаляющегося Луку: — Гля-ка, Ружейников, не пойму: ведрено устоит иль оболочится? Больно уж дурно торчать на жарище. Полагаешь, оттягиват тучки? — казак ткнул пальцем в край неба.

— Распужаешь… — Лука засмеялся. Белоглазов ему нравился. Но спроси чем — замялся бы. Сроду ходящий в нечиненом, с кое-каким оружием, он не попадал на завистливый прищелк казачьих языков. К нему не приглядывались матери спеющих девок. Но, пожалуй, наивернее могло бы оттолкнуть Луку равнодушие Белоглазова к обгону, к выслуге, ко всему понимаемому казаками под молодечеством. Все так, и, однако, не свидеться с Иваном — вроде чего-то недохватить на вздохе.

Поставленный на вышку пред рассветом, собирался Лука по сменке отдрыхнуть недосланное, но теперь соблазнился завернуть разжиться новостями. Шел, беззаботно проминаясь, еще не прибрав по себе дела на день. Месяцы, положенные отбыть страже на линии, если не скоблиться думами об оставленном на безручье дворе, проживались лениво.

За спиной заслышался простук конских копыт. Ружейников оглянулся, сторонясь наезжающих на него верховых. Первый из троих, подпоручик, придержал возле него коня.

— Скажи, казак, тут они?

— Точно так, — сообразив, о ком спрашивают, ответил Лука. — К уряднику, должно. Вон-ка… — указал на землянку с края пустыша, будущего плаца или станичной площади.

— Чьих вы? — поинтересовались из конвоя подпоручика.

— Сакмарской станицы.

— А мы с Горшковым Оренбургского Тысяцкого полка…

— Погодь, Михаил, — перебил приятеля Горшков. — Слышь, казак, коновал имеется? Захромал мой.

— Сам могу.

— Выручай! Мы с Горшковым такие версты вспылили… Самим впору охрометь.

Тем временем офицер тронул своего рослого, в яблоках, трехлетка. Следом подались казаки конвоя. Отплевывая поднятую ими пыль, пошагал и Ружейников.

У землянки урядника оталкивались охотники до новостишек. Большинство сидело или прилегло на бок. Поодаль договаривались бывший на форпосте за начальника Федор Долгополов и обогнавший Луку подпоручик. За краем занятого казаками круга, подле мажары, ждали солевозцы, Высокий, с крупными, сильными руками, но узкоплечий малоросец ладил к воловьим мордам торбы. Двое других, тесно присевших на пружинящую жердь, неостановимо лопали глазами подходящих к пустырю. По щеке парубка деловито проползала зеленая гусеница. Не замечая, он зашептал соседу на ухо, но тот недовольно отстранился:

— Отчепись! Дай послухать.

Тем временем Долгополов выдвинулся к центру, оглядел сбившихся по кучкам казаков. Неряшливый в положенных на него обязанностях, он напускал суровость при начальстве, подбирал вожжу, так что инспектирующим чинам оставалось довольно подкручивать усы. Зачастую казаки сами подыгрывали его слабости и под чужим глазом тянулись на манер армейских. А за эдакую службу урядник на ежедневке узлов не затягивал, сонливился на прикрик.

— Все стащились? — пройдясь взад-вперед, строго осведомился Долгополов.

— Свободные налицо!

— Могешь, Михалыч. Обрадуй!

Казаки были в духе. Пошли шутливые и даже издевательские выкрики. Казалось, здесь не прочь почесать языки, но урядник успел навести порядок.

— Тихуйте! Угомонитесь, бражники. Я вам! — Долгополов выставил на обозрение мясистый кулак.

— Господа казаки! — затянутой в перчатку рукой офицер отодвинул мешавшего урядника. — Вот в этой бумаге, с воли главного управителя краем генерал-лейтенанта Петра Кирилловича Эссена, начальник Новоилецкой линии есаул Аржанухин определяет солевозцам место под сенокошение по реке Илек…

— У-уу!

— Их те…

— А полоса десятиверстная? С ней-то как?

— Тудыт их… Еще подсобим!

— Ага, подмогнем — покосим сабельками лапти.

— Верно. Народилась нынче, поднялась… Сочна травка.

— Да шут с ними. Пускай! На всех хватит.

— Вот ты и выверни карман!

— Дай чихнуть, так они тут зачихают — отпевать придется!

Казаки шумели. Почти все стояли на ногах. Переходя, кучковались подле беспокойных. Долгополов, дернувшись было прикрикнуть, вспомнив обиду, замялся и лишь погрозил из-за спины подпоручика. Загоревшиеся казаки не обратили на него внимания, а стихли сами собой, интересуясь услышать дальше.

— По присяге вы обязаны несть охрану всей линии… Поручается вам беречь и… — подпоручик торопился, боясь как бы его снова не перебили.

Казаки слушали — словно взбученная первыми каплями дождя и потом терпеливо мокнущая пыль. Вникая в новые обязанности, угрюмо прикидывали, как отразятся они на житье. Души их успокаивало лишь обещание подпоручика, что на Илек солевозцы выходят временно. Тут же подозванным солевозским депутатам офицер настрого приказал иметь ночлеги и станы при самом Изобильном форпосте, в крайнем случае при ночных ведетах, а сами по себе ночлегов отнюдь не иметь. Казакам же, пока не будет выполнено требование Пограничной Комиссии о высылке кочующих по левой стороне реки Илек, настрого объявил следить и вовремя прекращать возможные от киргиздев горести.

— Можа, за каждым впригляд встать? Так их, чать, наехало…

— Пусть махают косами у денных пикетов! — крикнули от казаков.

Еще несколько голосов одобрительно зашумело.

— Там, поди, уж сами закосили. Знаю вас, — пробурчал Долгополов, так-таки и не выбравший, на чью сторону податься. — Не с нашими курьими мозгами в таки дела влезать!

— Верно судит урядник. Дело решенное. Отделите им лагерных строений с должное. На восемь десятков семей, я думаю, потеснитесь? — сказал Тамарский.

Однако и на это казаки возразили:

— Как же? С собой ложить?

— И то сказать, бабы начнут подолами…

— Тесно!

— Радость!

— Фига их пущать? Казаки?! Фига им!

— Хрены какие, на готовку прут.

— Кхе-кхе, — покашлял в кулак урядник. — Дозвольте, господин подпоручик… Это как правы казаки. Нельзя позволить, не вместимся. Понимаю, не зимовать им, а до снежка пусть остроются возле. Удобное место есть.

Зная, как раздражали Струкова затяжки и отброс сил малороссов в побочное от возки соли, Тамарский про себя довольно усмехнулся.

— Хорошо, урядник. Веди, покажи сей чудный уголок. Там и решу окончательно, — сказал подпоручик для блезира строго, дабы сбить с толку болтливые языки, если дойдет до полковника.

Оставленные на себя казаки потихоньку разбрелись. Одни повели поить коней, другие гнутыми, почернелыми иглами штопали, как могли, одежду, чинили упряжь.

Почти к самому расходу вышли к пустышу Ружейников и его новые знакомцы. Удивительно, но Лука чувствовал, будто и с Мишкой Черновым, и со злым, но славным казаком Горшковым он знаком давно и прочно.

— Ну, прощевай! Еще встренемся. — Чернов пожал руку Ружейникова и выдержал ответное пожатие.

— Приведется, как не свидеться…

— По нраву ты мне, Лука, — сощурив свои глубоко посаженные глаза, сказал Горшков, — Дюже во нрав! Это ж без станка и как с конем обошелся! Держи на память, хорошая пороховница, послужит.

Сунув растерявшемуся Ружейникову подарок. Горшков вскочил в седло. Лука остался один. Отшугнутый было сон начинал подбираться заламывающими скулу зевками. Скинув притершийся к плечам азям[27], выделанный знакомым татарином из верблюжьей шерсти еще на присягу, Лука бросил его под голову сбочь стежки, пробитой через пустышь от лаза в заплоте, придавил животом уже обдутые ветром одуванчики. Солнце, зацепившись за верхушку единственного на форпосте осокоря, тут же принялось поджаривать открытую шею, хозяйничать по рубахе.

31

Ильиных просунул в дыру кукан жирных рыбин, пролез сам. Почитай на каждой зорьке уходил он на реку. Им и лаз этот в заборе форпоста проковырян, чтоб короткой тропкой спускаться к клевому месту. На форпосте Изобильном Силин Ильиных проживал с разрешения коменданта Илецкой Защиты капитана Крикова. Собственно, когда Силин отрывал тут землянку, за форпостом разве название числилось. Просто вставала на этой круче кордонная стража, берегла редкие в первые годы солевозные фуры. Казакам, обносившим Изобильный заплотом, пришлось делать многосаженного лишку, огибая осевшую на отдальке землянку. Они ругались, грозились оставить пришившегося к форпосту казака по-сторону, но в конце концов вобрали, и теперь, завалившаяся от близко пошедшей дождевой промоины, она словно подлезала под плетень.

Но так и не пришелся Ильиных казакам. Задевала их его незаделанность в общую служебную колговерть. Бывало, вернутся не в духе, вымокнут там или коней заморят скачкой, ворчат, прогнать грозятся. Особенно Долгополов. Урядник, а над Ильиных власти с мышиный хвост: ни на маяк, ни в секреты его не пошлешь нахлебник.

Обходя разбросавшегося под начинающим припекать солнцем Ружейникова, Ильиных, видно, крапанул с чешуи, а может, чуткий нос спящего казака уловил разносящийся припах пойманной рыбы, сырость глубокой воды.

Приподнявшись, Лука осоловело вытаращился на мягкие киргизские сапоги. Не вставая, завернул шею, подбирая глазами повыше. Признав в остановившемся над ним Ильиных, пробормотал с прозевом:

— Во как забрало… С рыбкой, Силин Петрович! Што ни день… — Кулаками дырявя глаза, Лука сладко зевнул и забыл, о чем говорил, еще дурной от солнечного запека.

— Тягаем помаленьку. — Ильиных потряс красноталом. Сазаны отыграли на солнце фиолетовыми плавниками. — Подхаживай, повечерим щербой.

— Спасибочка. Напрямки к подсолке загляну. — Удивленный приглашением обычно сжатого на зазыв Ильиных, Ружейников поднялся, протянул руку: — Хоть поздравкуемся…

Громоздясь над малорослым Ильиных, Лука, почувствовав в своей лапище неловкий хруст суставов, смутился. Но Ильиных добродушно покряхтел:

— Да ты не всю страчивай… Что под копыто подставил!

Как и всякий сакмарец, Лука был страстным рыбаком и сейчас, оглядывая улов, даже языком прищелкнул от зависти.

— Смотрю, сплошь горбылики?

— Молодняк, — согласно кивнул Ильиных.

— На приваду аль без подкормки бралось?

— А то! У меня в очеретнике ямка одна знаменована. Сазаны в ней — что грачи в черном лесу… Ну, простаивать, зря рыбу тухлить. Приходи, там и сболтаемся.

От запаха рыбы в животе Ружейникова забурчало. Заглянув в землянку, Лука разулся, пошевелил длинными, запрелыми пальцами. Набрал из мешка сухарей. Вытащил затычку, накренил лагун. Слабый плеск повис каплями по краю высверленного отверстия. Сунув сухари за пазуху и ухватив деревянный бочонок с глухой верхней крышкой, в каких сакмарские казаки носят на поля воду, Лука пришел на реку.

Зайдя по колено в Илек, задавил в воду, бочонок, а когда, тяжелея, тот пустил остатный пузырь, рывком выставил лагун на песок. Потом, стащив со спины рубаху, обдал прохладной водой крупное тело. Пустяково потерся ладонями. Поскрябал зачерневшимися ногтями.

Из камышей выплыл утиныи выводок. Окрепшие утята резали речную гладь, торопясь за уткой. Наблюдая за ними, Лука присел на песок, взял с кружка лагуна сухари. Черствые, вобравшие припах землянки, они с трудом разгрызались, и Ружейников мягчил их, макая между не выбранными из воды ступнями.

Уже поднимаясь на кручу, услышал он проскакавшего на форпост верхового. В воротах натолкнулся на казаков. У ног их лежало по охапке затянутой веревкой свежескошенной травы.

— Гостеватый денек ноне, — останавливая Ружейникова, заговорил с вышки Белоглазов. — Татар посмотришь? Не хошь? А то полезай, уж показались. Вона, Лисьей балкой тянутся… Да куды ж уставились?! Правей забирай… Э-ээ, сычи! — перекинулся он на казаков.

Из числа пятидесяти четырех казачьих семей, пожелавших перевестись на Новоилецкую линию из Нижне-Озерной крепости, первыми тронулись четырнадцать казаков из татар. С сотником Утягулом Кильметьевым трюхало в телеге две его жены, у каждой по малолетнему сыну цеплялось за подол. Ехали налегке, спеша застолбиться, а главное, управиться с покосом. Тогда-то уже с легкой душой и скотину перегонять будет можно. В телегах были увязаны лишь косы, топоры, мешки с мукой и кое-какой скарб.

— Часом от них упреждающий заскакал, — пояснил Белоглазов. — Я торопкого чуть с ружья не шибанул, до того нахален, рожа! Ты, Лукаша, на линию целишь, вот и сдружняйся по случаю. Потом, гляди, они и не отштопают тебя по памяти. На ихнем-то силен? Йок? Так я слезу — обучу. Не робей!

— Чего вылупились?! Разойдись! Торчите без дела. А с кого спрашивают? А ну! — подъехал проводивший подпоручика Долгополов.

— Расшумелся… тоже мне, губок на пне, — негромко, себе и товарищам, проговорил с вышки Белоглазов. — Полюбопытствуй, Федор Михайлович, тыда: сколь под тебя татар суют… От них и на форпосте дожидаются. — И снова проворчал под нос: — Можа, отвалишь с шей наших. Одно слово — губок!

— Напасть. Не успел от одного оклычиться[28], другое накатыват. Колготись с ними, — потерянно встретил новость урядник. Напускная деловитость его, надломленная ожидающимися заботами, сошла, обнажив неумение и нежелание начальствовать.

Казаки поцокали языками. Зла за окрики на Долгополова не держали, казак он был, в сущности, простецкий.

— Ружейников, — попросил Долгополов, — беги, разудалый, заседлай коня. Скличь моим словом кого отыщешь — и при оружии сюда… В лагуне у тебя вода? Склони-ка.

Лука приподнял бочонок, залил подставленные ладони. Напились и другие из стоящих возле.

— Поедете к хохлам, чтоб им неладно… Постережете. Они недалече спривалились. Приглядитесь к ним. Оскажите, как вестись. Тут еще воровская шайка, слышно, за Илек залезла. Да построже! Ну, а к вечеру я вам смену подошлю. Сделаешь, Лука?

Только к поздней летней ночи вернулся на форпост Ружейников. Заводя в общую конюшню успевшего остыть коня, вспомнил о приглашении на уху. Спать не хотелось. После несносной жарищи полногрудо вдыхалась ночная прохлада.

Недалеко от землянки Ильиных, облизывая хворост, догорал костерок. Отсвет пламени, теряя краснину, падал на спину киргизцу, безвольной тенью смешивался с лунной, чтобы вершком далее потерять о себе память.

Заслыша шаги, киргизец поднялся, пригласил присесть на подстилку, но Лука, молча разглядывая его, отказался. И раньше Ружейников примечал у Ильиных киргизцев и так же, как большинство казаков, косо смотрел на эти посещения. И уж если к Ильиных часто наезжают из степи, то он, Лука, сводить с ними знакомств не желает.

— Ждал тебя. Пшена долго-долго не сыпал. Просил: потерпи, Созынбай, гость будет, — проговорил киргизец.

Будто и не слыша, Ружейников переломил о колено сушняк, подбросил в пустой костер. Подумывал уйти, когда из темноты вышел хозяин. За ним шел магазейн-вахтер Соляного промысла Григорий Епанешников. Этого Ружейников знал и встрече обрадовался. Особенно любил Лука слушать его рассказы, так не походили они на казачьи. Да и как им походить, когда отец его — солдат, а мать — полковая стряпуха… Без земли люди прожили.

— Може, холодной почерпаешь? Щерба смачна. Как, Созынбай? — вместо приветствия спросил Ильиных.

— Якши! Много брал, якши.

— Оно съем, — неприветливо отозвался Ружейников.

Наконец он припомнил и Созынбая. Это он, в насмешку забавляющимся стрельбой из лука казакам, засадил стрелу в середину сурчиной шкурки, развешанной на плетне, куда безуспешно целили казаки, стоя шагов на двадцать ближе.

Весь нынешний вечер форпост Изобильный походил на укладывающегося в спячку медведя: глухо рычащего, ворочающегося, ищущего удобства на зиму. Попыхивали костры татар. Временами ветер доносил запекшийся голос урядника Долгополова. Прорывающийся детский плач многим напоминал дом, оставленных в Сакмарске родных.

— До утра не погодят. В безглазье-то пошто добро ворохать? Зазря. Все одно комом ляжет. Не терпится, значит… Хозя-авы! — негромко рассуждал Силин Ильиных.

— Зачем наехали? Степь жечь? Стражу не срок менять… В степь пойдут, на аулы? Ты знаешь, Силин? — задавал мучающие его вопросы Созынбай.

— Эй, сокол… Эти нет. На бессменное пожаловали. Тутошними хотят стать. А степь нынче мирная.

Созынбай успокоился, повеселел. Даже вздохнул от сброшенного напряжения.

— Земля тут травная, мы много-много кочевали. Кибитки ставили…

— Была вашей — стала нашей, — сквозь зубы, но громко процедил Ружейников. Он молча хлебал уху, сплевывая перед собой попадающиеся кости.

— Э-ээ… много не так, — не понимая его злобы, запротестовал киргизец. — Чье солнце? Чье небо? Все аллах отдал людям. И землю. Давно отдал. Я покажу… — Вскочив, Созынбай забежал за угол землянки, оттуда донеслось радостное ржанье его коня. Столь же быстро он вновь появился перед костром, ^ развернул худой войлок, и Ружейников увидел медный обломок.

— Фунтов на десять потянет… — взвешивая на ладони, оценил Ильиных. — Откуда это?

— Хабардин-батыра котел. У речки Чингирлау Созынбай видел большой курган. Народ верит, будто он есть могила Хабардина. Его убил Едигей-хан…

— Э-ээ, Созынбай. Мало ли у вас ханов перерезало друг дружке глотки? — нюхая кусок вынутой из котла рыбы, проговорил Епанешников.

— До первых наших аулов кочевал тут… — Созынбай сделал широкий, куда-то за свет костра, жест рукой. — Жил тут народ ногаев. Теперь форпосты… Но степь не зацвела иным цветом. Не мы меняем землю — она нас. Она хан! Так говорил Созынбаю один старый мурза.

— И я от стариков слышал, будто ходили наши сакмарцы, ну, мож, какие другие уральского войска казаки, искать в большом кургане кладу… Только в один день, во время молитвы, земли в яме рухнулись и до одного завалили. Спасся лишь татарин, молившийся поодаль, — ни на кого не глядя, вступил в разговор Ружейников.

Издавна на Руси пути-дороги коротаются разговором, а у казаков шляхи поветвистей — клубком на степях лежат. Без счета времени, проводят казаки на маяках, в разъездах. И как тут не поведать дедов случай, самому не послушать, не намотать на ус чужой истории! Посылаемые службой во все четыре стороны, стягивают они услышанные были и небыли разных краев в родные станицы. Узнают соседей, сравнивают. И песни свои складывают казаки вроде тех же историй.

Лука любил послушать, он ждал продолжения, но киргизец молчал, а заговорил Ильиных:

— Мне редко доводилось забираться куда от Илецкой Защиты, но мальцом слыхивал, как еще до нагайцев жил тут народ, имевший обычай класть с мертвецом серебро и золото, а сверху, на грудь, саблю и кинжал, в чаянии, что покойник на том свете откупится от грехов, а саблей оборонится от притеснений на Страшном суде. В особливом закутке ставили лошадь, которую после будто вынимали. Оно и я думаю: не будут по такому делу лошадь изводить. Ну, вот… а поверх наваливали землю. С одной такой кучи запросто купцом стать.

— Курганы рыть больно опасно. Их духи стерегут, Созынбай заподлинно знает, — киргизец перестал жевать, прислушался к зафорпостным звукам. Голос его изменился. — Один мулла пустился разрывать такую могилу. Заставя работников разойтись, мулла не велел им ни с кем и промеж себя разговаривать, а сам принялся читать Ал-Коран. Вдруг видит: пред ним девица. Мулла спрятал глаза в книгу, а девица, замаливая его оставить работу, принялась-то раздеваться. Мулла и краем глаза опасается заглянуть за край книги. Читать не перестает. Один же работник, украдкой разглядывавший прекрасную девицу, потерял терпенье и стал уговаривать муллу сжалиться… Сей же миг все исчезло. Заговоривший лишился языка, одной руки и одной ноги. Прочие только онемели…

— Кто же просил? Неужто сам дух? — Ружейников незаметно для себя перестал черпать из котелка.

Лишь один Силин Ильиных вкусно забирал полную ложку наваристой ушицы. Все молчали. Потянувшись, Ружейников взял в руки медный обломок. Послюнявя палец, потер обзеленившуюся поверхность. Спросил:

— Хабардин одному себе в нем варил? Какой ж он был? А какой дюжий тогда этот… как его… ну, одолевший его?

— Скажу что знаю. Едигей был простого происхождения. В младенчестве, завернутого в бобровый мех, его подкинули Тохтамыш-хану. Возмужав, он храбростью затмил всех царедворцев, заставя почитать себя и самого хана. Завистники наговорили хану, будто Едигей опасен, и дали разуметь, что и сам хан в душе боится его. Хан, желая доказать обратное, позволил поставить на полу кафтана сосуд с водой. Когда же Едигей вошел в кибитку, хан вздрогнул и пролил воду… Зная телесную силу Едигея, хан пожелал узнать силу его ума, дабы судить о предстоящей опасности, и велел подать батыру вместо питья мочу старой женщины. Едигей выпил и на вопрос хана: хорош ли напиток? — ответил: «Напиток хорош, но взят из негодной посуды». Убоявшись столь изворотливого ума, хан решил лишить его жизни, но Едигей, убежав к Ша-Темир-хану, успел набрать войско, с которым и пошел на Тохтамыша, напал на его столицу и взял ее боем. Сам Тохтамыш убежал, а Едигей из двух взрослых дочерей его взял старшую, а младшую обещал отдать сыну своему Нур-Эддину, которого послал в преследование за убегающим ханом. Старшая дочь, затаив месть за отца, пригласила переночевать у себя сестру, и Едигей, посещая ее как муж, не стерпел впасть в искушение… А к той поре, догнав и убив Тохтамыша, возвратился Нур-Эддин и пришел требовать прообещанную невесту. Узнав правду и осердясь, поднял Нур-Эддин нагайку ударить лошадь свою и ускакать, но нечаянно концом попал в глаз отцу, который и окривел. Огорчившись за сына, поднявшего на него руку или устыдившись поступка своего, только ушел Едигей в место пустынное, а правителем оставшегося владения сделался Нур-Эддин. И вот приключилось четверым сторожам караулить посевы, и нашли они козла с изломанной ногой. Положив разделить его, чтобы каждому досталось по одной ноге, они обмотали больную ногу тряпкой и положили козла у огня. Тряпица загорелась, козел вскочил и побежал и зажег горящей тряпицей поспевающий хлеб, который весь и сгорел. Нур-Эддин, к которому пришел жаловаться хозяин посева, велел взимать за убыток с того, кому досталась больная нога. Не в состоянии заплатить, несчастный случайно убежал туда же, где скрывался хан Едигей. Скоро он рассказал ему о погубившем его решении. Едигей присоветовал ему возвратиться и в свое оправдание сказать, что козел убежал не на больной ноге, а на здоровых. Бедняк поступил по его совету, и Нур-Эддин перерешил дело в его пользу, но, удивившись остроумному оправданию сему, желал знать, кто его надоумил. Бедняк отмалчивался, но угрозами был вынужден открыться. Нур-Эддин, убедившись в неспособности управлять царством, отправился к отцу и просил прощения…

Выудив из ухи рыбью голову, Созынбай принялся шумно и сосредоточенно ее обсасывать. Никто не заговаривал.

Засыпающему Ружейникову на миг показалось, что и вовсе не киргизцем рассказана эта история, а то ли приснилась ему, то ли на самом деле прошла перед глазами. И не сам ли это хан Едигей присел у костра перекусить?

Силин Ильиных вынес из землянки два нагольных тулупа. Один накинул на плечи Епанешникову, на старый же, в вытершихся лысинах, брошенный прямо на землю, перебрался Ружейников. Сбитый со сна, сунув под голову ладони, Лука засмотрелся на звезды. Где-то под ухом свербел сверчок. Одна за одной пронеслись летучие мыши. Наконец угомонились татары. Потихоньку форпост Изобильный переходил на ночь. Мысли Луки перенеслись на прошедший день. Припомнилась встреченная у солевозцев дивчина.

…Казаки нагнали ее перед станом, и Ружейников, первым поравнявший с ней коня, громко, на общую забаву, пошутил:

— Ой, девка, конь шибко озорной. Посторонись, милая, ненароком стопчет.

— Як це коняко? Пид ним, бачу, жеребчик красный… Отъедь, запылюганил всю!

Казаки закатились смехом. Довольно лыбился и сам Лука.

— Приметил, какова чертовка?! Мой сивый на што перестарок, и то с шага сбился, — наклонясь к Ружейникову, сказал Белоглазов.

— Не вы одни при глазах, — буркнул Лука, недовольный, что, кроме него, разглядели девушку.

Вторично Ружейников натолкнулся на Марийку (имя узнал от подходивших с лугов косарей), объезжая стан в обед. Стоя у длинной мажары, девушка бережно перевязывала плечо высокому хлопцу, ласково, снизу, поглядывая на него. Руки ее, с поддернутыми за локти рукавами бязевой кофты, коричневые от загара, еле сдерживались, как показалось Луке, чтобы не обвиться вокруг коричневой шеи хлопца. Соскользнувшие с пуговиц петельки отпустили уходящий под грудь вырез, и туда, таясь от девушки, заглядывал косарь.

От кольнувшей зависти Лука взыграл коня на дыбки и скакнул подле мажары. Вскрикнув, девушка выронила из рук ленту бязи, которой она обматывала рану. Парубок потянулся к косе.

— Нехай его, Петро. Не задирай. Нахальны они. Этот давечась игрался ко мне… — девушка дышала в самое ухо косаря, удерживала его здоровую руку. Подчинившись, тот хмуро проводил взглядом Ружейникова, пустившего наметом.

Спать Лука уже не мог. Замечтавшись о Марийке, он не сразу сообразил, о чем и давно ли говорит Ильиных.

— …Отбросил я запорку, приоткрыл чуток, но сам, на случай, ногой-то дверь подпер. Всмотрелся — одинешенек и совсем слабый. Вышел… Он и упади к сапогам: «Спаси Христа ради, отец, Ноги солью заедены, не убегнуть мне… Силов никаких. Помереть не дай…» В глаза заглядывает и норовит язвами ко мше. Одежонку рвет, а там ее и нет, лохмотки.

Силин примолк. Слышно переглотнул слюну. Рассказывая, он ни разу не поинтересовался, слушают ли его, будто держал ответ звездам. Да так оно и могло быть.

Костер ослаб и напоминал кучу разодравшихся светлячков. Подставя под жар спину, спал Созынбай. Приподнявшись на локти, Ружейников видел, как низко уронил голову Ильиных. Его удивляло, почему так взволновался Силин. Лично его, Луку, каторжники занимали мало. Бывал он в Защите, разного насматривался, но мало ли что. Ну, сцапал старик одного, ну, вернул на рудник. Какая беда? И он бы в точь поступил. Их, колодников, царь-государь сослал сюда не по-пустому. Лука собрался было рассказать, как и они с командой раз загнали целый гурт убегших с солеразработки и после, на здоровье, отметили дармовым угощеньем удачу. Но снова зазвучал дребезжащий от спазм голос Ильиных.

— Под осень увидал его в цепях. Вели их кудай-то… Глянул он на меня, так, поверите, — душа вон! Медведя руками брал, киргизцев в степи встречал, знал, что делать, а тут ажник нутро перевернулось. Зажил, вроде мертвеца на загривок усадил. Так и подумал: не жилец ты, Силин, коли еще разок его встретишь. Второго такого взгляда не сдюжишь. Сны сниться стали. Я их сроду не видывал, а тут в холодном поту просыпаться стал… И на судном был… Я уж раскладывал выручить его, да где… Все случай. От глаз его и на форпост сбег.

— Возле людей живи — грех узнавай, — проговорил Созынбай.

Возражать ему никто не стал. Не сказав никому ни слова, киргизец растворился в темноте.

— Куда он? — спросил Силин Ильиных.

— Мучается, — вздохнул Епанешников. — Есть что отмаливать.

— Во-во, аллах-то их по тьме только и шастает, — ухмыльнулся Ружейников.

— Расскажи, Григорий, коли знаешь, — попросил Силин, готовый ловить каждое слово.

Епанешников помолчал. Вздохнул. Видно, не просто ему было начать. Желание высказаться разошлось как утренний туман. Епанешников же вспомнил все и все пережил заново.

— Че замолк? Грех-то киргизца в чем? — сурово клонил к своему Ильиных. Он все понял, но рассказ был солью, посыпанной на рану.

— А то, мож, и не его вовсе…

— Вона азиат ваш дрыхнет под дверью, а вы тут гадалки гадаете. Говорю ж, от света ушел, к аллаху! — бросил в разговор Ружейников.

Каждый остался при своих мыслях.

— А по мне, была б речка глубокая, да степушка, да конь, да киргизишка под саблю… — потягиваясь, промурлыкал Лука. И совсем неожиданно запел мощным, густым басом:

Ты не вейся, черный ворон,

Над моею головой:

Ты добычи не добьешься —

Я казак еще живой…

Его поддержал Ильиных. Глух был его голос. Слух не схватывал и простенького напева, и все ж без него песни много не хватило бы.

— Вот ты, Силин, Епанешников, почему вы куначите с Созынбаем? — спросил неожиданно возникший перед костром киргизец. — А народы наши, что слепые волчата, грызутся в одной норе? Будет ли конец раздору? Скажи. Сырым-батыр пробовал жить в мире, но сорвалось добро с крючка… Я поверю тебе, Силин, скажи Созынбаю, — киргизец замер, скрестя под собой ноги.

— Наступит другое… Может, не при нас. — Казак задумался и добавил: — Когда сотрется линия.

Утром к ним пришел Белоглазов. Походив возле землянки, черпнул загустелой ухи. Покосился на спящего киргизца. Склонившись, затряс плечо Ружейникова:

— Слышь, Лука, айда, вставай! На маяке дохрапишь.

32

Аул не часто видит присутствующего от народа киргизского в Пограничной Комиссии. Поэтому, едва Тлявлий Байтеряков миновал первую юрту, его окружила плотная толпа.

— Какие обиды? — взгляд старшины быстро сыскал среди окружавших киргизцев Атабурака Енамаева. — Вот ты, разве у тебя нет обиды на кого по линии? Говори смело. У нас одна вера и один враг.

Выдавленный в круг, Енамаев поклонился старшине, поклонился одноаульцам.

— Скажи, премудрый бий, разве есть право хватать моего быка и давать за него полудохлую кобылу? — с некоторой неуверенностью, опаской спросил киргизец.

— Конечно, нет! — довольный, что все пошло по-задуманному, ответил старшина.

— А бить?

— Кто посмел бить вольного сына степей?! Только хану, султанам и старшинам аллах может вложить в руку камчу наказать заблудших. Кто тот осквернитель небес?!

— Это урядник Плешков, уважаемый бий…

Разноречивый гул прокатился по толпе. У большинства вырвался вскрик удивления. Нашлись такие, кто засомневался в правдивости слов Атабурака, но заступаться за урядника Мертвецовского никто не стал. Осмелевшие после доброжелательно выслушанной жалобы Атабурака разразились криками и другие почитающие себя обиженными. И они были выслушаны, но с собой старшина увез одну лишь, заверенную печатью аульного старшины, жалобу на Плешкова.

…А вечером, в юрте хорунжего Биккинина, Тлявлий Байтеряков, возлежа на лучших подушках и сладко икая, прикидывал, что же еще запросить за оказанную услугу.

— Прижмем хвост вшивой собаке! — не скрывая радости, письмоводитель щедро расточал угощенья.

Не менее сладко, уже с добрую версту, икал комендант Илецкой Защиты Юрков. К сухой корке не притронулся, а, поди ж, зачастил! Солдатской сумкой свисал над седлом живот. Майору казалось, что каждый съеденный кусок бешбармака, каждая пиала кумыса норовят прыгнуть горлом.

— Потапыч, полегче-ка… Утряс в душу, — приказал комендант своему вознице, опасаясь запачкать на кочке парадный мундир.

Чего только не вместилось под ремень у Биккинина, дружба с которым приносила регулярно коменданту не только обеды, но кое-что и посущественнее.

В трех верстах от Изобильного форпоста, в долине речки Мечетной, как и обещал урядник Долгополов, нашлось удобное под стан место. Несколько ночей, пока не развели по тальниковым загородим полторы тысячи голов рогатого скота да сотню лошадей, прибывшие не спали. Потом уже только люди позаботились о себе. Все восемьдесят семей разместились по наскоро слатанным из валежника балаганам и землянкам. На сто двадцать мужских душ имелось двадцать четыре ружья и чуть более пик. Как умели, солевозцы наладили округ ночной, а у скота, который начали выгонять в степь, и денный вооруженный караул. Сверх того и от Изобильного к вечеру подъезжало с десяток казаков.

Желающих сторожить солевозцев хватало. Через несколько караулов семейные казаки стали спускать молодежи очереди. Одни, подкручивая усы, понимаючи менялись на скучный внутрифорпостный или вышечный дозор, другие уступали, сладившись за малую вещицу.

Вырываясь из опостылевшего форпостного быта, казаки сами веселели, находя усталых, но оживленных сознанием сделанного сообща солевозцев, среди которых заманчиво промелькивали нарядные юбки малороссок. Как бы ни выжимал пот трудный день, надежды новой жизни брали верх в душах переселенцев. С каждым взглядом, с каждым ударом топора, с каждым поднявшимся шалашом степь становилась роднее, переставая пугать, смущать дикостью. Сердца начинали улавливать теплоту обжитого.

Уже несколько раз ездил на стан Лука Ружейников. Успевший завести приятельство, ко многим званный, он, что бычок на веревке, тропил округ старшинской дочки. Случалось, угадывал пересечь дорожку, но, обычно хваткий на слово, оседал, стоило девушке вздернуть ресницы круглых жгуче-ночных глаз.

— Слышь, Лукаша, давай ноне перепоем хохлов, — обратился к Ружейникову Симагин, один из сотоварищей по караулу. — У нас, чать, глотки не уже!

— Была нужда…

— Че ж, у нас песен нет? Али хуже?

— Да ить какой ты глупый, Трофим, — встрял в разговор Иван Белоглазов, — за них же бабы вытягивают. А мы, по-твоему, сусликов подпущать должны попищать в нашем хору?

— Я правду… Показали б им! — обиделся Симагин.

— Ну, ежель сусликов станешь щекотать, с моим удовольствием, — хохотал Белоглазов.

За версту до стана, там, где дорога проваливалась в осыпающийся овраг, повстречали они скривившуюся воловью мажару. Заднее колесо ее, наскочив на камень, треснуло и, протащенное сильными животными, потеряло спицу и с пол-аршина обода.

Ружейников спрыгнул помочь. Возница, до того упиравший спиной под грядку, пытаясь приподнять мажару, выпрямился и настороженно посмотрел на казаков. Лука признал в нем Петра. Подавать на попятную было поздно. Двинув на затылок шапку, засвистев, он поднял выломанный кусок, повертел в руках. Петро притих, не ожидая ничего хорошего. Он уже давно присек вьющегося возле Марийки казака, но пока хранил догадку в тайне.

— На таком не дотянешь. Запас-то держишь?

— Старое маю.

Выдернутое из-под сена колесо и действительно было старое. Сточенный обод выщербился, спицы шатались в ступице. Вдвоем они насадили его на ось, загнали чекушку. Лука посмотрел, где пылили оставившие его казаки, посвистал коню. Солевозец облизнул пересохшие губы.

— Ты от що, до Марийки не збирайся, чи то…

— А то чего?! — недобро усмехнулся Ружейников. Он уже замахнул в седло и, как всегда, на коне почувствовал уверенность.

Солевозец отчаянно показал кулак. Казак посмеялся.

Подъехав к стану, Ружейников прямиком прошел к землянке старшины. Есаул Выровщиков, днями назначенный на Изобильный начальником, просил пригласить Тарасенкова побывать на форпосте.

Тарас Мартынович беседовал со стариками, все трое неспешно сосали трубки. Завидя Ружейникова, он встал, протянул навстречу руки.

— Здорови були, як добралиси?

— Слава богу. Вспомоществовали тут вашему… Колесо загубил.

— Тутошняя земля жестка… непривычно…

— Степь как степь. Ну да о ней в другой черед, — Лука подморгнул на стариков.

Старшина смекнул. Простившись с собеседниками, он ласковее подступил к казаку, поджидая, что тот скажет.

— Выровщиков наказал передать, чтоб подъезжали. — Ружейников произнес все с видом сведущего в сути передаваемого. Так и понял Тарасенков. Он сообщнически покивал, пригласил в землянку:

— Заходь. В холодке посидим, кваску бурякового испьем.

На низенький стол, крест-накрест застеленный полотенцами с вышивкой по спущенным концам, старшина выставил глиняные кружки, кувшин с квасом.

— Процивитая дивчина. Работница, яких свит не бачил! — заметив, что Лука разглядывает работу, гордо пояснил Тарасенков. — Ну пей, казак.

За угощеньем Ружейников потрафил старшине, похвалив скорое и ладное обустройство солевозцев.

— Тут побудем трошки, подкосим да скотинку продержим, а крепко на Урале робить будем. О Кадаиловке еще почуешь! — Старшина похвалился, как повернет он дела золотой к себе стороной. — Вот и порох-то, что Выровщиков дает, пущу тут по тройной цене… А ты, казак, думал! Золотая сторонка!

— Бухарская…

Снаружи зашумели. Прислушиваясь к девичьим переговоркам, Лука старательно вылавливал из общего щебета голосок Марийки.

— Стряпают на вечер. Понесут хлопцам. И седни, знать, шальной Петро в секрете, — забурчал старшина.

— Всем варят, только ему — некому, — заступилась вбежавшая с улицы девушка.

Наткнувшись на казака, узнав его, она, прихватив с полки соль, тут же выскользнула из землянки. Кипяток возмущенных глаз плесканул на Луку.

Вечерняя прохлада, наползая от Илека, поднималась с озер и ериков[29], растягивалась по стану.

Когда с запахом объехав левый край, казаки отвернули к поросшему кустарником ерику, где на эту ночь поместился выставляемый солевозцами дозор, увидели стайку девушек, боязливо подвигавшуюся от стана. Признав в верховых казаков, они пошли смелее. На краю, с узелком в руке, шла Марийка.

Мигом подомчал к ним Лука. Словно на джигитовке, сильной рукой захватив талию, вскинул он опешившую девушку на коня. От неожиданности и страха Марийка вцепилась в бившую пульсом шею казака. Закрыв глаза, Лука поцеловал ее, тут же почувствовав, как через раскусанную губу потекла струйка крови. Голова Ружейникова кружилась. Конь понес в степь.

— Выходи за меня… Не баловать я тебя скрал… А хошь, прям счас ускачем в Сакмарскую, это станица моя. — Лука искал в глазах девушки затепления, но они оставались по-прежнему испуганно-чужими. О том, как отнесся бы к сватовству Тарас Мартынович, Ружейников догадывался: сметливый ум его подсказывал, что старшина не прочь засвоить казака. Среди же линейных казаков случаи привода жен с иных сторон были часты. Кровь смешивалась через два двора на третий.

Едва казак ослабил объятия, девушка соскользнула на землю. За ней слетел с седла и Ружейников, поймал за руку.

— Пошто молчишь? — Луке хотелось еще раз поцеловать ее, но прежняя нерешительность уже обкладывала его.

Марийка Тарасенкова забоялась Ружейникова с первой встречи. И одновременно чудно ей было, как мог он не знать, что ее сердце отдано Петру… Сейчас, кажется, понял. Когда, высвободив руку, девушка побежала догонять подружек, Лука не остановил ее.

33

У жатака Байбатыра Урманова из Табынского рода, джут[30] забрал всю его маленькую отару. Ни одна из десяти худых, ободравших губы о ледяную корку овец не увидела веселой травы, не опустила морды в ее дурман. Суровое время переживали приуральские аулы. Что взять с дурных годов, когда лето знойное, а зимой сугробы мешают тебеневке, когда баи гуртом отдают жатаков беспощадному Албасты[31].

По всей растянутой границе земель Оренбургского казачьего войска выметала из степи жатаков бескормица. Семьи просящихся в работники перетерли в пыль лужайки у комендантских домов всех линейных крепостей. Матери уже без слез протягивали каждому голодноглазых ребятишек. Уже без стыда Киргизии цепляли за рукав казака ли, солдата ли, случайно заехавшего на линию человека. Отчаявшись найти хозяина, родители продавали детей в рабство.

С 1817 года существуют предписанные Военным губернатором правила по наемке линейными жителями кочующих киргизцев, в которых указано, что пожелавший взять работника обязывается внести за него сумму денег, какая вносится в уездные казначейства за выдачу государственным поселянам покормежных видов: за годовой — 6 рублей, за месячный — 50 копеек. Генерал Эссен, давая киргизцам возможность своими трудами кормить семейства, хотел лишить их повода искать случаев проходить внутрь линии для праздности и воровства. Женщин и детей позволялось нанимать на том же основании, иначе они легко стали бы разведчиками хищнических шаек. Без взноса платы разрешалось оставлять при себе детей не свыше двенадцати летнего возраста.

По табели, представленной Пограничной Комиссией Военному губернатору, на этот год значилось поступившими в казну за срочные билеты более одиннадцати тысяч рублей. Сюда же вписаны и штрафные деньги за держание киргизцев без билетов. Эти деньги Эссен предложил присоединить к капиталу, определенному на заведение в Оренбурге Неплюевского военного училища.

На все форпосты Новоилецкой линии было выдано: 1 годовой, 21 полугодовой, 9 четырехмесячных и 14 месячных билетов, общей суммой пошлины в 94 рубля. В сравнении лишь одна богатая Илекская станица взяла билетов на 367 рублей 50 копеек.

Но Байбатыру Урманову повезло на форпосте Буранном. Жену его Тогжан и сынишку Сажизбая взял к себе казак Егор Свиридов. В беспокойную колючку затесалась у сотника мыслишка крупно заняться лошадьми. С прицелом на это и припустил он на заводимый двор понравившегося при посещении Буранного мальчугана. Проворным же женским рукам работа завсегда сыщется. Сам Байбатыр просидел голодный за Илеком два дня, пока Тогжан не принесла ему весть об удачном найме и немного еды. Сбыв с рук семью, Байбатыр ушел в степь — и за ежедневный бешбармак не пошел бы он в услужение к гяурам. В голове его зрел иной план.

В шайку, к которой прибился Байбатыр, казалось, каждый пришел своей дорогой, но на поверку все они выходили родными сестрами — нужда да голод звались их родители. Испытав воровское счастье, большинство киргизцев возвращалось в аулы.

Несколько дней, как порассовал Тураев своих людей по оврагам вынюхивать, высматривать и выслушивать линию. Многие уже доедали крохи крута и слизывали по утрам росу, а подобраться к приманившим их солевозцам не удавалось. Слишком плотно опекали их казаки, особенно ближнего Изобильного форпоста. Вот поэтому так обрадовались сабарманы[32] Байбатыру с его вестью.

— Жаксы хабар! Жаксы хабар! — перекликались сабарманы, подводя его к Тураеву.

— Садись, — пригласил жатака Тураев. Жестом указал на разложенную по кошме еду. — Угощайся.

Ни хозяин, ни гость не спешили. Лишь когда размякший жатак вытер жир с усов, Тураев подступил к главному.

— Люди болтают, ты хочешь помочь нам? — спросил он безразличным тоном.

— Многое ветер выдувает из дырявой башки… — жатак наклонил голову, но Тураев разглядел только рваную войлочную шапку. — Зато надувает туда и чужого… Это, наверное, обронил акбас[33]. Я только поднял…

Весь замысел Байбатыра состоял в поджоге степи. Особенно важно поднять огонь между форпостом и станом солевозцев.

— Руки-то казаков будут заняты для сабли и глаза останутся слепы к чужой беде, — заключил рассказ Урманов.

В настроении возвращалась на стан покосная артель. Хотя и всякий летний день за двоих горбатит, но нынче и вчерашнее, подсушенное сено стоговали аж на цыпочках и закосили будь здоров.

Переднюю мажару тянули гладкие волы Кравцовых. Громоздкий Тимофей и подсевший к нему Сидор Лисицкий, животами уминая пружинящее сено, срезом каждой травинки сочившее дождями, ночной прохладой — всеми-всеми награждаемыми землею запахами, с ленцой переговаривались.

— Що, Сидор, утрухался зараз?

— И не гутарь, гарно наломался.

— Ничего, зато зимушкой буде чем волов годувать. Еще поклонимся этому месту.

— Ты-то швидко за солью наладишься? Кажут, магазейны пид крышу завалили, а вывезти, окромя нас, некому.

— Разумею, пора, да як на вилы сел — и туда зовет, и тута робить надо.

За ними плелись быки Овчаровых. Пока старший, Василий, уткнув нос в сено, храпел, брат его тискал поехавшую без захворавшего мужа Марфу Никитину. Притворись спящим, наблюдал за ними Павлушка Щебинин.

— Мабуть, Иванко, ты поганенько робив? — смеялась Марфа.

— Чего це так?

— А як же? Браток твой вишь как утрухался, а из тебя настырность прет.

— За мужем живешь, а не сведала… Сила эта от другого корня зацветает.

Наконец поборов сопротивление, Иван обхватил губами ее хихикающий рот.

— Эй, крапивье семя, заснули, чи що?! — закричали сзади.

— Цоб, цоб, цоб-цобе! — спросонья затараторил на сбившихся быков Василий.

— У, пни порохляви, — забурчал на стариков Иван. — И не распекло их!

Марфа, лежа на спине, забавлялась, щекоча былинкой по его щеке. Старший брат косился на них, но молчал. Старики же, среди которых был и отец Овчаровых, покричав порядка ради, вновь предались воспоминаниям, то ругая, то хваля оставшуюся на далекой малороссийской речке Кардаиловке жизнь. Тут же страдала вырядившаяся к лету из подростков внучка Артемия Дудкина, Ульяна. Дуясь на деда, она поглядывала на последнюю воловью мажару, откуда разносился молодой смех. Собрались там Алешка Кравцов, Петро, Тараска Лисицкий. К ним и она звана была, да дед Артемий строго указал место подле себя.

Уже и недалеко были солевозцы от стана, как вдруг подслеповатый Артемий Дудкин ширнул Овчарова:

— Гля-ка, що там?! Да глянь, старый, да це ж ордынцы. Эй! Эй!

А с другого воза молодые глаза Алешки Кравцова разглядели степной пожар.

34

Впервые совершал Байбатыр воровское нападение на линию. Много песен слышано им о лихих батырах, много похвальбы от самих сабарманов, много зависти проглочено с голодной слюной при виде добычи удачливых. Но манившее издали на поверку оказалось полуденным миражем. С трудом верилось ему, что почтенные жирши[34] складывали величественные песни и об этом.

Гулом возбужденных голосов накатились сабарманы, и Байбатыр зажмурил глаза, чтобы не видеть, как развеялось их единство. Одни кидались на пробующих обороняться солевозцев, другие рыскали за пожитками. Чуть в стороне два юнца тащили упирающуюся девку под телегу. Оглушенный ее криком, Байбатыр долго не мог отвести взгляда от перекошенного страхом и отвращением лица.

— Не зевай, жатак! — камчой подстегивая коня, прокричал ему одноглазый удалец, из самых любимых главарем. Через седло у него уже висел связанный пленник.

Оттого ли, что закон клыков один властен над людьми, от проснувшейся зависти или подчинившись всеобщему азарту, распалившись ли видом уже изрядно пролитой крови, не осознавая, как и что делает, желая лишь самого действия, отдавшись под власть рук, Байбатыр оглушил обухом старика. Начав вязать его, тут же бросил, погнался за пытающимся спрятаться в овраге могучим солевозцем. Настигнув бегущего, между двумя оглядками его, Байбатыр заученным движением табунщика накинул аркан. Удар в голову, лишивший солевозца чувств, позволил скрутить и забросить его за седло.

Благополучно миновав брод, мокрый, по радостный выходил из Илека Бай батыр.

— Жаксы. Большие деньги, — выбивая из пленника наглотанную тем во время переправы воду, приговаривал Байбатыр, уже мечтая, как продаст пленника и введет Тогжан в отау[35]. Пусть порадуется, забудет вольные годы, когда после свадьбы ютились они в шалашах из веток и по чужим людям. И сынишке, Сажиз-баю, купит он сладкострунный кобыз. Пусть выучит радостные песни!

Здесь, за Илеком, ударил в нос родной простор. Легко запрыгнул в седло Байбатыр!

Но не успела еще илекская урема лечь, вытянуться кудрявой змейкой по горизонту, как, выбравшись на очередной холм, Байбатыр распознал погоню. Казаки еще не приметили его. Рассыпавшись, держась на видимости, они охватывали ускользающих воров вслепую. Но обхитрить, увильнуть от рожденных той же степью, зато единых и слаженных казаков было сложно.

На вытянувшемся, словно для байги[36], суходоле роняющий пену конь Байбатыра забил хвостом по пике наседающего сзади казака. Никакая камча не заменит коню свежих ног, и жатак перестал хлестать.

— Бедняга, — поглаживая конскую гриву, прошептал он. — Бедняга, загнали тебя…

Почти тут же Байбатыр услышал, как затрещал его ветхий азям, прорываемый упрямым железом, и почувствовал, будто к вспоротому боку подвесили пудовый камень. Но то был лишь прикидочный наскок, подготавливающий решающий, который проткнет его, как прелый лист.

Оглянувшись, Байбатыр увидел, сколь терпеливо целит казак, подступая с удобной стороны… И ловкий жатак вовремя дернул повод, и обманутое казачье жало перебило хребет подставленного под удар пленника. Ударом локтя Байбатыр сбил слабеющего солевозца под копыта, в пыль.

Глубоко засевшая пика приостановила казака. Байбатыр же, перерезав подпругу, привстал, пропуская скользнувшее за лошадиный круп седло. Почуяв двойное полегчание, конь словно нарастил бабки. Казак отстал.

Но не только быстрые ноги киргизского скакуна заставили Луку Ружейникова повернуть — померещилось, будто проткнутый его пикой не кто иной, как Петро…

К солевозцу Лука подбрел, спешившись саженей за двадцать, закашливаясь от волнения, в надежде найти его мертвым. Останься киргизец единственным свидетелем, в каком форпосте сыщет он правду? Всюду выйдет она за казаком. А христианскую душу Лука отмолит. Оглянувшись на коня, Лука попробовал приподнять солевозца, но, застонав и сморщась, тот далеким, уже чужим голосом остановил:

— Не торкай, чего уж…

Ружейников и сам понимал, что жизнь малоросса оборвется среди этих пыльных ковылей.

— Губить-то тебя мне пошто было?! Да хивинцы крепче смерти б держали… Эх, напасть!

— Бог тебя накажет, Лукашка, — преодолевая вечную немоту, прохрипел Петро. Докончить не дала прошедшая по телу судорога.

А Ружейников долго еще смотрел в стекленеющие глаза, словно пытался пересмотреть.

Потом, найдя брошенный киргизцем топор, вогнал его точно в рану. Челюсть мертвого солевозца отвалило, будто подивился он душе казака. Еще и еще крестясь, Лука попятился… Не заметил он, как и казаки подъехали.

— Че там, Лука? Хохол, что ль? Эк его, однако… Отошел?

Ружейников, глотая воздух и боясь, что язык ослушается, а голос выдаст, покивал.

— Ладно, душа, поди, уж богом обхаживается, а за ним хохлов подошлем. Ихний, пускай возятся. А нам поскорее надо. Забыл, что ль, как огонь к хлебу пошел? Воротаться надо, подмочь, пока не сожрал все. Ну, че расселся!

Тем временем, будто ловко пущенная сплетня, от травинки к травинке переползал огонь, десятинами пожирая испуганную степь. Взметывали над вспыхивающими гнездами степные птахи, шурша, уползали змеи, оставляли обуглившиеся хвосты быстрые ящерицы. И только люди бежали под пламя.

На форпосте, отмахнувшись от доклада, Долгополов включил вернувшихся из погони казаков в новую команду.

— От Новоилецкого скопище шугнули, — на скаку пояснял урядник. — Коль на нас полезут, чать, словим?

Сакмарцы подчинились хмуро, чувствовал это и обычно толстокожий урядник. Разъезжаясь по маякам, казаки привставали в стременах, пытаясь выглядеть край пожаров, угадать, не на стога ли гонит их ветер. На это сено положена была большая надежда — уже к зиме сакмарцы хотели перегнать на соседний Буранный форпост, облюбованный ими, свой скот.

Один Ружейников безудержно гнал коня. Смахивая головы уходящему под пузо коня татарнику, дико визжал, вращая саблей, и, если б не заспотыкавшийсн конь, отбился бы от команды.

— Гля-ка, Михалыч, никак, с Лукашкой беда сотворилась? — подравнивая к уряднику, обеспокоенно предположил старший из сакмарцев, Парфен Мастрюков.

— И я примечаю, поламывает парю. Ты приглянь за ним, Парфен. Остуди. Чать, загнался. Оно в погоне бывает, озвереешь…

— Пред ним киргизец солевозца забил, должно, с того переживает. Винит себя.

— Стрыган[37] еще.

— Уж так… Ну, Федор Михалыч, примем мы от вас на тот мырачок.

— Езжайте.

Сразу, как вместе с другими казаками затаился Ружейников во вмятинке удобно поднявшегося над окрестностью мара, заскулило в нем совершенное. Вдруг чудилось, будто Петро лишь притворился и теперь ползет по степи, а сбоку торчит и колышется топор. И клянет Петро имя его…

Опрокинувшись на спину, Ружейников уставился на звезды. Такие же блещут и над родной Сакмарской станицей, многих Лука еще мальцом приметил на небе.

«А у них, чать, и россыпки иные. Поди, смурнее, иначе под наши на что ехать, — думал он о солевозцах. — Лезут промеж нас с ордынцами…»

Ружейникову представилось, что все беды на линии начались лишь с приездом малороссов. Разворочавшись, он толкнулся о рядом лежащего Мастрюкова.

— Спишь, Парфен Егорыч?

— Какой… Теперьча и дрыхну разве на зорьке. За жизнь-то всякого набирается, вот и считаешься…

— С кем считаешься?

— С кем… Есть такая дрючка под рубахой… А, гляжу, и тебя заточило?

— Говорят, ты в молодости пошаливал? — клонил на свое Лука.

— Никак, о Пугаче пытаешь? — Мастрюков покосился на одностаничника, но в темноте по своей близорукости ничего не разобрал. Он тоже всмотрелся в небо. — Расскажу, коль хочешь. Все одно валандаться… Углядел я в одной крепостишке офицерово чадо и весь подался на нее. Сдуру, как сук-то не по топору выходил. Уж и по зубам получал, и порот бывал, чтоб, значит, не заглядывался, а тут объявись в нашей степи царь, Петр Третий. Я-то, Лукаша, о ту пору кисло-зеленый был, страстью жил, хуже слепого. Словом, осиротелую ее силком на коня — ив степь. Там у меня одежа припасена. Обрядил казачкой, нахлестал по щекам и возил ее за собой как жену… Кругом гул, будто Сакмара на крещенские тронулась, а мы вроде слепых: мне счастье глаза застит, ей — горе.

— Выходит, папашу ее, офицера, сам загубил?

— Родителей обоих… Она того не видала. Нас в горницу целый гурт влетел, да каждый с карманом… Меня-то она за избавителя опосля почитала. Вот где грех! А офицеровой кровью все одно Емельян Иваныч ковыли красил. Такой уж был царь.

— Кабы и нам такого. Славно!

— Не знай… Мож, и вправду то царь был… Однако ж после посылался я в столицы, видал издаля императоров и скажу: не больно-то они с Емельяном Ивановичем схожи. И по мундирам разное выходит. Ну, да корень в ином. Мож, говорю, и царь, и ради наших животов утруждался, а только обманулся гдей-то…

— Тоже сболтнешь! Чать, не один в войске порот, и от других слыхивал…

— Шут его знает, могет, против воли творилось, только затоптали при нем порядок. На ложку справедливости было, но и с ним корчаги не натопилось. А сколько народу в тьму поганую сволочено, в Хиву злючую… Особливо наши, яицкие. Они, братья казаки, линию настежь расхлебянили — заходи, грабь сколь душе черной в радость. Тьфу!

— Твою красу, что ль, скрали? — от догадки Лука привстал. По-новому открывался ему Мастрюков, с его будто смытой дождем бородой, в которой едва угадывался прежний вороной отлив, с его, до насмешки, послушностью, в которой теперь виделся взгляд на жизнь.

— До сих пор в ушах зов ее. Они рот ей жмут, а она подсунется и опять просит стрелять. — Мастрюков вхолостую прошамкал губами, голос оставил его. У Ружейникова навернулся комок в горле. — Вскинул я ружье, а руки дрожат, и курок что сучок. Так и не сдвинул… А тут и на меня навалились. Да меня-то отбили, повезло-оо…

— Выходит, жалеешь, что не стрельнул ее?

— Неволя-то хуже могилы… Скоро уж под крест лезть, а так и не спознал, где бог меня обвел. Сам-то о чем пытаешь?

Ружейников промолчал. Сперва робко, потом увереннее примерялся он к роли спасителя Петра от мытарств плена. Совсем по-другому представился ему и давешний разговор у землянки Силина Ильиных.

…Тогда, похваливая уху, Епанешников подсел близко к нему и предложил помочь им выручить с Соляного рудника одного каторжного.

— Чать того, уж разок бегавшего? Так, поди, сам выручится. Опытный! — артачился Ружейников, понимая, что без его казачьей силушки им не осуществить замысел.

— Брось кобениться. Не разумеешь — значит, легко живешь. И живи. Только поверь старому солдату, которого не раз тюкало в темя, нужное дело удумал Силин. Отказываться — большую неправду на себя навлекать. Созынбай на что нехристь, а обещался в степи укрыть. Я кой с кем на Промысле свижусь. Не трусь, Лука.

— Эко, за такие речи я и в морду могу.

Тем и кончилось. Почувствовав, что ошибся, или отступив на время, Епанешников как ни в чем не бывало вернулся к ухе. Забыл тогда и Ружейников. А теперь, оказывается, он просто ушел с поверхности очиститься и выбежать наружу прозрачным родничком.

— …И положил я себе охранять линию до конца живота своего. Грехи надо тутысь, на земле, искупать. Там, — Мастрюков упер палец в мягкий суглинок, — уже ни к чему.

Задумавшись, этого Ружейников уже не слышал.

35

Оренбургский полицмейстер был уволен в отпуск, отправился в пригород к серным водам. Следом поехал сотник Падуров, состоящий в должности адъютанта при Войсковом атамане Василии Углецком, находящемся тогда в Самаре, куда и сотнику велено было прибыть.

В Переволоцкой крепости, перед отправкой, полицмейстер видел, как на оную въехал сотник. Но и он, не мешкав, отправился в путь поутру, около девятого часа. Так что полицмейстер мог быть впереди у него верстах в шести.

Двенадцать киргизцев лежали в овраге около половины расстояния между Переволоцкой крепостью и Полтавским редутом и спали, почему полицмейстер и проехал благополучно. За оврагом встретился он с прапорщиком Медведевым, переведенным из Киева в Оренбургский артиллерийский гарнизон и ехавшим на перекладной телеге с денщиком. Сам Медведев лежал болен и спал, но ямщик его пел песни, отчего и киргизцы проснулись. Они догнали Медведева, когда тот почти проехал овраг, опрокинули телегу и, без труда связав, отвели всех троих в овраг, предварительно разграбив что нашли в телеге.

Вскоре к тому месту подъехал Падуров. Выскочившие киргизцы окружили кибитку, в которой он ехал, однако, в опасение огнестрельного оружия, не приближались ближе пяти саженей. Когда же они увидели, что сотник взялся за саблю и что в ней состоит все вооружение его, они бросились, ужасно крича, и пиками поранили ему ногу и правый бок. Вырвав у одного из нападающих пику, Падуров проколол ею щеку плосколицему, сутулому киргизцу, который, подбадривая других криком, и сам лез впереди всех. Но при этом пика сломалась, оставшимся в руках обломком сотник и защищался, и погонял лошадей. Киргизцы, видя, что он так просто не дается в руки, заехав наперед, своротили лошадей с дороги и опять же опрокинули повозку и взяли в плен сотника и казака, бывшего у него подводчиком от Чесноковского редута.

Подошедший к вылетевшему из повозки сотнику киргизец с разодранной щекой ударил его два раза топором по голове. Падурова спасло лишь то, что лежал он на животе и шапка смягчила удар, к тому же сбился на затылок и плащ. Стащив с пего сапоги и весь мундир, хотя и опасно вздумать обрядиться в такую одежду в ауле, киргизцы завязали всем пленникам глаза и, рассажав по лошадям, переправились через Урал, а на другие сутки вышли к реке Илек, неподалеку от Новоилецкого форпоста.

— Гля-ка, что делают… Воротятся, стервецы. Дышло им в брюхо! — недовольство Плешкова будто передавалось его кобыле. Она вертелась, беспричинно лягалась.

Казаки кордонной стражи с Мертвецовского форпоста, посматривая, как в лощине поворачивают коней преследовавшие напавших на солевозцев воров-киргизцев, сакмарцы с Изобильного, промолчали. Они и сами поглядывали назад — ветер вот-вот сменится, и тогда огонь вмиг домчит и под их стога. И уж вовсе не желалось им лезть под запрет Военного губернатора преследовать киргизцев на бухарской стороне. Но они знали: кроме Эссена, стоит над ними урядник Плешков.

— У них, поди, и заводные близко припасены. Не достанем, — пытались возразить казаки.

— Гдей-то украли, то верное… В аул поскачем, — твердо подрешил Плешков.

Урядник Плешков был столь малого роста, что до сорока лет его не сыскалось охотницы зайти к нему на двор хозяйкой. Подав вширь, заиграв лысиной, он, однако, жил будоражно, на всякое дело-шалость охочим. То ли от умения пропасть с глаз, затеплиться да пыхнуть, когда не ждут, то ли еще по какой чудинке, молва наделила его недюжинной ночной силой. Поговаривали, будто девки слышат ее, но как ни тянет их спытать, уберегаются зайти за спокойных, без лешего в корне. Казаки уважительно разевали рты, слушая бабьи сказки. Присмотреться бы, да как не к чему? Чать, и в бане за веник не спрячешься, и на речке не в сторонке окунается. В общем, посомневаться посомневались, а уважать, хоть за что, толком-то и не зная, но запитали в привычку.

Тем временем выехали на сглаженный ветром и дождями гребень. Отсюда увидели, как внизу воровская партия добралась до спрятанной в поросшем вдоль изгибов сохнущего ручейка кустарнике подставы. Не выпуская из рук поводьев, киргизцы перескочили на заводных и, простукивая по свежим лошадиным бокам пятками, потянули за уздцы потных, с оставшимися на спинах пленниками, коней. Облегчившись, они с ходу взяли у казачьей команды версты три переду.

— Гаси! — останавливая готовых сорваться в лощину казаков, произнес Плешков. — Потянем теперьча за шляхи.

— Чего только выудим… — не очень весело отозвались казаки.

На виду аула казаки подняли коней наметом, шально наезжая на крайние юрты. Завозившиеся в пыли ребятишки, прыснув в стороны, все же цокнулись с конскими копытами. Казаки поленились выругаться. Лишь обернувшийся Антип Бурков погрозил плетью вершковому карапузу, поливавшему вослед желтой струйкой. Навстречу казакам аул выпятил пустоту. Только из-под казанов кое-где завивался кизячный дымок. В ходящем недалеко от кибиток табуне Плешков заприметил блестящих потной шерстью коней. Оставшись в седлах, казаки наблюдали, чтобы воры не выкрались из юрт позадку и не утекли. Плешков знал, что все обитатели аула, включая и старшину, прильнув к прорехам и щелкам, следят за ними. По тишине Плешков уже догадался, что аулу есть за что бояться.

— А ну, хва баловать! Ступайте под глаза! — привстав в стременах, выкрикнул урядник, стараясь блеснуть суровым взглядом в каждую оглазастанную дыру.

Будто подсточная кадушка, переполнившись последней каплей и потекши за край уже без всякого разбора, сперва в понизовом месте, в щербинках, а потом, питаемая скатывающимися с крыши потоками, вытекая через весь край, так и оклик Плешкова, вроде последней капли или порыва ветра, выдул из укрытий сперва матерей пошибленных казаками киргизят, а когда ребятишки, скуля, поджались в юбки гладящих их женщин, стали раздаваться и голоса мужчин:

— Плешков?

— Урядник Плешков!

— Это бакаул, не бойся!

— Выходи! Выходи!

— Достым Плешков! Друг наш приехал! Он не обидит, — успокаивались киргнзцы, образуя группки у дверей своих юрт. Их настороженность и нервность делала их похожими на стайки сусликов возле своих холмиков.

— Будь нашим гостем, бакаул!

— Пойдем ко мне в юрту.

— Нет, в мою. Она просторней!

— А у меня свежей кумыс, бакаул!

Аульцы хорошо знали Плешкова и верили ему.

— Это мой гость! — всем видом показывая, будто только услышал о наехавших в аул казаках, взбросив рукава красивого бухарского халата, из которых торчком высунулись сухенькие ладошки, произнес старшина. — Прошу тебя, зайдем в кибитку!

Сбоку от юрты послышалась возня. Дернувшиеся к шуму глазенки аксакала потерялись в морщинках, словно вовсе сбежали с лица. Скосив глаз, Плешков за овалом юрты увидел своего казака. Харитон Яковлев, пужнув конем, рвал из рук старухи медный таз. Из последней возможности цепляясь за свою вещь, киргизка подстанывала, боясь стратиться на крик. Наконец казак осилил. Заулыбался. Глянув внутрь таза, поскрябал ногтем по стенке.

— В юрте прохлада, бакаул, — старшина, как положено обычаем, сам приподнял войлок, завешивающий вход, распахнул дверки и, чуть подавшись вперед, пригнув спину в поклоне, остался ждать. Это обычай киргизцев. Уходя же, гость сам прикроет за собой дверь. Старшина был по-прежнему приветлив, лишь седые волосы его бороды помялись в кулаке, захватанные нервничающей рукой.

Бросив взгляд на присевшую в пыль старуху, затянувшую на лицо подол юбки, погрозив уже забывающим о нем казакам, урядник Плешков зашагнул в сумрак юрты, освещенной косым лучом, бившим сквозь круглое отверстие вверху, — тундык был полностью отброшен. У задней стенки, чуть задев солнечный столб платьем, скользнула женщина.

— Саламатсын ба? — поздоровался Плешков.

— Это Улжан, моя новая жена. Видно, скоро сложит надо мной каменную грядку. Теперь молю, чтоб подрастала скорей… Сорву поцелуй, а там пусть, — довольно объяснил старшина, с удовольствием заметивший, что урядник оценил свежесть приобретенной девочки.

— Девочка совсем, — Плешков не хотел этого говорить, и слово вырвалось против желания, когда засмотрелся он в глаза непуганому зверьку.

— Не то беда, что она мала, — я больно стар. Уж, видно, последняя.

Встретившись с мигнувшими, как дно колодца, глазами девочки, Плешков отвернулся, дав слово больше не поворачиваться в ее сторону.

«Поди, то ж чувствует, а то как жалючи зыркает, — подумал Плешков и не удержался, закрутил ус. — Видать, купил дите у нуждой задавленных. Обычное дело у них».

— Улжан, красавица, угости гостя, — мягко попросил старшина.

Плешков давно знал аксакала и впервые слышал такую ласковость в голосе в обращении к женам. Сейчас он даже трех других своих жен отправил жить в другую кибитку. Они приходили убраться, приносили кумыс, варили обед и шипели на девчонку.

Садясь на ковер, аксакал пригласил сделать то же самое и урядника.

— Теперь в степи мало значит седая борода. Редки в степи аулы, где, как в моем, уважают мудрую старость. Всюду правят шелковые халаты, бессильные сосчитать своих овец.

— Аксакал, твоя мудрость всегда отзывалась во мне уважением. За ней и приехал.

Старшина покивал. Плешков отпил кумыса.

— Худые люди сделали черное дело. Тебе известна моя дружба к вашему народу. Я всегда, как мог, защищал его, но свой народ я люблю горячей, и глаза мои плачут, когда вижу беззаконие.

В аулах Плешков становился почти природным киргиз-кайсаком. Он уважал чужие обычаи и следовал им не из хитрости, а от чуткости. За это и еще за справедливость киргизцы всех прикочевывающих к Илеку аулов любили урядника.

— Твой язык сушит радость от встречи с тобой, как зной сушит Ильмень. Те, о ком говоришь ты, сейчас в ауле. Двое из них. Открываю тебе как другу. Тебе известно, что я послушен хану Ширгазы, но в уши народа проникли вредные слова Юламана. Я не в силах приказать выдать тебе воров. Давай сделаем так: я скажу, что уговорил тебя, и народ даст тебе две кобылы и несколько баранов казакам. Казаков мы угостим, а кобыл приведут тебе на двор в удобное время, когда не ляжет подозрение. На слово аксакала можешь положиться. Пойми, бакаул, времена такие, и но могу пойти против аула, а он вслушивается в призывы Юламана. Сам хан Ширгазы его боится.

Большинство аулов, кочующих но Илеку, Хобдо и Утве, перестали слушаться Ширгазы Айчувакова, хана Меньшей Орды. Посланные им бии и султаны с распоряжениями о возвращении прнлинейным жителям угнанного скота и захваченных в плен людей, возвращались осмеянными народом, требовавшим возврата зимовых мест при Илеке.

— Мы давно знаем тебя, бакаул. Твой карман пуст нашим добром…

Плешков усмехнулся, но в душе потеплело.

— Выпей кумыса, запей дурной след. Шаловливая кобыла завелась в табуне, но ей не повернуть весь табун.

— Пастух чтобы прощать. Верните пленников, а воров оставь себе, ладно. Поступай с ними как знаешь.

— Они получат свое. Пусть Яик спрячет от меня свои броды, пусть никогда не подпустит к своим лугам наши табуны, если я обману тебя, бакаул. Пойдем же, скажем радостную весть народу! — аксакал не по годам проворно поднялся. Урядник допил кумыс, вытер губы.

— Сладок, больно сладок кумыс.

Удача обзаведшегося тазом товарища разогнала казаков по аулу. Но то ли все успели попрятаться, а врываться в юрты, зная Плешкова, они не решались, то ли действительно аул, лишенный богатых приилекских пастбищ, обнищал. Съехавшись, они не скрывали досады.

— При Григорье Семеныче, бывало, наедешь на аул — пух летит!

— Барантали, только лопатки ходили.

— Щипали перья!

— Князь понимал казачью душу!

— При чем тут душа? Она у нас смирная. На печи бы лежала, коли б не ордынцы.

— За всех не суди.

— А я вот что скажу. Нынешний-то, Эссен, иль как его, помяните мое слово, откроет глаза, увидит, откуда дерзость исходит.

— Ежель нас ранее не изведет…

— Не засушит в сухостой!

— Эт верно… Могет и так.

Как это часто случается, воспоминания о былых, часто услышанных от дедов, удальствах застлали нынешнюю тухлость.

Меж тем, притащив бурдюки с кумысом, сыновья старшины принялись обносить казаков, выхваливая их (казаки кто разумел льстивые слова, а кто догадывался по интонации), киргизцы открыто соблазняли баранами, а если уедут, обещали дать к ним и двух кобыл, которых тут же отловили из крошечного табунчика и держали на краю аула.

Почмокивая от вяжущего рот напитка, казаки переглядывались, примеряясь друг к другу. Считая за лучшее взять откуп, они ждали, кто выскажется первым.

— С худой овцы хоть шерсти клок… — глядя в сторону, произнес Яковлев.

— Ухарь выискался. Готов за облезлую кобылу продать христианскую душу на муки, — возразил Антип Бурков. Он принял как раз пиалу, но пить годил. Повертев, выплеснул кумыс под ноги коню.

— Да и Плешков не дозволит. И так нынче поспускал довольно, — согласились некоторые.

— А че он ломит себя? Сами порешим, а там как выйдет. Тоже взял обычай указывать!

— Дурьи головы. Хваталки-то пораскрывали, и покоя вам от них нету. Ты, Харитон, ухватил таз и засядь в угол, не бучь других. Чать, за пленников, коль вернем их, и поболе взять можно, — вышел в обход Бурков.

— Сыщи их еще. Тут-то, поди, и нет. А до Хивы за ними не поскачешь, — не сдавался Яковлев.

Из юрты вышли урядник и старшина. Едва аксакал объяснил одноаульцам, что стоит только отдать пленников, и их провинившихся родственников оставят в ауле и даже не возьмут с собой ни кобыл, ни овец, киргизцы зашумели. Лица расцветились улыбками, кругом задвигались, детвора запрыгала, зашмыгала чуть ли не под брюхами казачьих коней.

— Ура Плешкову!

— Пусть под копытами твоего коня всегда будет сочная трава!

— Живи до ста!

Неизвестно откуда вывели пленных. Их потихоньку подталкивали, как бы желая побыстрее сбыть с рук, и каждый толкнувший мигом исчезал в толпе, словно боясь, что скрадывание припишут ему. Щуплый мальчуган и девка в разодранной рубахе шли, хватая ртом воздух. Держали их с кляпами во рту, и теперь они занемело держали их открытыми. Страх, а сейчас радость, в которую еще боялись поверить, лишили их речи. Еще чувствуя себя в руках киргизцев, они боялись кинуться к казакам.

От общей толпы киргизцев отшагнуло двое. Низко опустив головы, они стояли покорно и отчужденно. Плешков проехал мимо, и по их лицам скользнула улыбка.

— Сажайте мальчонку и девку — и тронем. До темноты доберемся, — урядник махнул рукой и, потянув за повод, хотел было направить кобылу в степь.

— Вот так и уедем? — отчаянно обратился к товарищам Харитон Яковлев. — Сам-то ты, Плешков, хоть роднись с ними, а нас не сватай.

— Ежель все казаки начнут по-твоему, киргизцы живо на башку сядут. Добренькими-то тебе за наш счет выходит, — отозвались от казаков.

— Гляди как все добро повычерпаешь? — с угрозой, чувствуя поддержку, добавил Яковлев.

Чалая кобыла урядника, прежде хозяина почуявшая угрозу, уже вовсю норовила кусить обжимающих ее казачьих жеребцов. Плешкову стало ясно намерение казаков. Он понял, что, прояви он сейчас твердость, — и они бросят солевозцев, а то и разнесут весь аул. Плешков сообразил, что зачерпнул со дна.

— Ладно, ваша сила, берите калым.

И когда киргизцы отбили на край десяток овец и передали в руки казакам арканы от двух кобыл, Плешков махнул выезжать. Сам же подъехал к старшине и, порывшись в кармане, всучил аксакалу деньги:

— Раздай народу, апосля еще додам.

Потом, проезжая мимо Улжан, он, склонясь с седла, вложил ей в ладонь что-то блеснувшее на солнце. Глаза красавицы вспыхнули.

Как и предполагал урядник Долгополов, воровская шайка, отшугнутая от Новоилецкого форпоста, показалась на рассвете казачьему маяку.

Иван Белоглазов разобрал между ними несколько мужчин с завязанными назад руками. Показывая Мастрюкову на выбирающих склоном верховых, прошептал:

— По всему, к Илеку держат.

— А то куда ж? Че шепчешь? — Мастрюкоз прополз, раздвинул ветки кустов, за которыми устроили они секрет. Киргизцы ехали смело, чувствуя близость заилекской нови. — Че делать будем? А, казаки?

— Пулькой далековато, — покусывая травинку, размыслил Ружейников. — Углядели офицера?

— По дню они через Илек не полезут. Отлежатся до сумерек, а там на броду перейти попробуют. Приметили, сколь в тороках навязано? — протараторил Ванек Мажарцев, молоденький, но смышленый казак.

— Так-то оно так. Только чует мое сердце, нынче они собрались. Иначе б схоронились подале от реки. Да и ветер, того и гляди, сменится, погонит пожар на них, — возразил Мастрюков.

Спорить не стали. Все увидели, как из-за бугра побежал на киргизцев человек, спеша перенять их до березового колка, поросшего в ложбине, где и намеревались, видно, они отсидеться.

— То ж Ильиных… Силин… Куда он?! — воскликнул Мажарцев.

Никто не отозвался. Ружейников отметил про себя, что даже сабли не плескалось на боку Силина, лишь палка в руках. Почуяв намерение Ружейникова, Мастрюков сдержал за рукав:

— Не дури, Лука. Впустую сгубимся. Их, считай, две дюжины. Пусть пока пленяют Силина, а там всех зараз высвободим. — И, обернувшись к Мажарцеву, приказал: — Мотай на форпост да накажи охватить их. Главное, на брод не спустить. Ну, дуй!

— И откуда он только взялся на наши головы? — ругался Белоглазов.

— Косил он рядышком… На пожар прибег, стога уберегать, а ветер и так сюда не допустил, — пояснил Мастрюков.

Тем временем, отвязав коня, Мажарцев лощинкой ускакал к Изобильному.

— Чего они? — Ружейников указал на раздевающегося Ильиных.

— Одежу марать не желают… — хмуро проговорил Мастрюков. Внутри его закипало, но он еще сдерживался ради пользы дела. — Добег и струсил, видать, Силин. Эх, казак…

Оцепенело смотрели казаки, как подъехал сзади к Ильиных киргиз и, вскрикнув, рубанул топором. На секунду у казака подкосились ноги, но он удержался. Осев на прорубленный бок, успел обернуться, когда новый удар перебил ему ключицу.

Не видя, бежит ли кто рядом, Белоглазов, Ружейников, Мастрюков и Симагин рванулись из-за укрывавших их кустов, пробежали с десяток тагов и только тогда вспомнили о конях. К киргизцам уже подскакивали сосредоточенные.

…Очнувшись, Ружейников увидел обступивших его солевозцев. Хотел подняться — и за шагнул в липкий туман. Из разговоров, которые слушал как бы со дна колодца, Лука понял, кто были прибежавшие к ним на помощь. Потом над ним задвигались, расступились, кто-то низко склонился:

— Сим хлопцем совсем погано… Понадеемся на твою мазю, Тарас Мартынович.

— Сам знаю. Ну, чего посбигали? Марийка, подь сюда. У тебя рука ласкова, промой, а я разом обернусь.

Услыхав имя, Ружейников с трудом разлепил веки. В качающемся тумане близко-близко увидел лицо девушки. Улыбнулся, подумав, что спит.

36

В обязанности командира Новоилецкой линии входило еженедельное обозрение заводимых форпостов, и Аржанухин частенько прокатывался от одного к другому на резвой тройке. В этот раз, быв по делам службы в Оренбурге, есаул, объехав стороной Илецкую Защиту, к обеду уже оказался в виду Мертвецовского форпоста. Прохаживающийся на вышке казак, заложив в рот пальцы, совсем наметился свистом предупредить о подъезде начальства, когда Степан Дмитриевич, грозанув ему кулаком, красноречиво приказал уняться. Поманив вниз, есаул передал вышечному поводья, а сам с заведенными за спину руками, пошагал к виднеющейся за ближними землянками муравьиной кучке казаков, чьи шапки ходили за ближними крышами. Только тут к Мертвецовскому подъехал отставший конвой, тройка с уступившим есаулу коня казаком, и шумом привлек внимание месивших глину казаков.

Пока, застегивая на ходу полукафтанье, а второй рукой прижимая к богу еще не навешенную саблю, спешил к нему Плешков, Степан Дмитриевич оглядел урядника. Большеголовый, с круглыми лягушачьими глазами, по которым беспризорником пробегал огонек участия ко всему слабому, Плешков походил на разжиревшего головастика. Любого другого на его месте Аржанухин распек бы, не дав молвить и слова, но его любил.

— С каких пор с разбойниками задружил? — сурово спросил есаул, вместе с тем крепко пожимая пухленькую ручку урядника.

— Какой… К шабру-то в гости хаживать надо, а я у форпоста — что телок у матки.

— А говорят, верст за сорок заносишься? Был?

— Никак нет. Не орел таки круги кружить. Возля форпоста.

— Возле… А с Крышбулатом Муфановым знаком? — наступал Аржанухин.

— Видался.

— Так уличает он тебя. Наезжал ты к нему.

— Будто?!

— Ты не прячь хвост! Было — ответствуй: было. И глаза-то держи.

— Никак нет, Степан Дмитрии, — дрогнувшим от обиды голосом ответил Плешков.

Они вошли в тень камышиного навеса. Аржанухин опустился на лавку, расстегнул верхнюю пуговицу мундира. Плешков, было присевший, передумал и остался на ногах. Какое-то время Аржанухин молча, насупившись, разглядывал ноги урядника с закатанными до колен шароварами, в липкой глине.

— Глиномялом стал? Смотри, Петр Андреевич, саблю не втопчи.

— Для общества решили смазать… Тут казаки изрядную глинницу сыскали.

— Ну, ну…

Не по своей охоте пытал урядника есаул Аржанухин. От начальства спустили ему проверить рапорт коменданта Илецкой Защиты майора Юркова, в котором тот извещал, что киргизцы, кочующие за рекой Илеком, ежедневно приносят ему жалобы на казачьего сотника Ситникова и урядника Плешкова, которые будто бы делают обиды и отбирают накошенное сено.

Еще в Оренбурге, а вернее, на Меновом дворе, где Аржанухин отыскал Муфанова, киргизец уверял, что с Плешковым у него был калмык и башкирин. Но когда был спрошен есаулом, узнает ли тех помянутых людей, и получил предложение ехать посмотреть команду, тогда Муфанов сознался, что не узнает, а потом стал жаловаться на урядника Плешкова в неотдаче им взятых в прошлом году десяти рублей.

— Часом, не держишь чего киргизского? — глядя в добродушное лицо урядника, добродушно спросил есаул.

Плешков пожал плечами:

— Никак нет…

— Ну, передохнули… Пойдем, кордон спрошу, — опершись обеими руками об колени, Аржанухин стал подыматься. Плешков снова пожал плечами.

Подошли к общественным помочам. Казаки еще дружно месили глину.

— Здорово, господа казаки! — Аржанухин вгляделся в лица, стараясь распознать, из каких станиц нынче в страже на Мертвецовском.

— Здравия желам!! — дробно отозвались месившие.

Аржанухин постоял, посмотрел работу. Отошел к остову будущей станичной избы. Вернулся.

— У киргизцев сено сгребли?!

Чавканье переступающих в рыжем студне ног прекратилось. Поправляя папахи, казаки выбирались из ямы. Уже по тому, с какой пристальностью они разглядывали сползающую к ступням желтеющую под высушивающим ветерком жижу и бросали взгляды на стоящего в сторонке Плешкова, Аржанухин сообразил, что сено взято.

— Что ж вы, кобели блохатые, вконец оленились?! — есаул быстро багровел.

— Дозвольте пояснить? — подхрипший голос Плешкова заставил Аржанухина метнуться к нему.

— Ну, урядник?!

— Команды трех форпостов, коих сотник Ситников начальник, производили покос за Илеком…

— Ну?! Ну и что?

— Дак киргизцы столь близехонько от наших покосов закашивали траву, что волей-неволей казаки обсчитались и копен десять лишку прихватили.

— Ха-хах-ха… — раскатил Аржанухин. Он, конечно, не поверил, но хоть усматривалось какое-то объяснение.

— Ни сотник Ситников, с которым мы довольно раз ездили на покос, ни я сам в отдальке тем киргизцам косить не возбраняли, но они залазили в непозволительные места…

— И в потере виновны сами? — утирая заслезившиеся глаза, докончил Аржанухин.

— Сами, — кивнул урядник.

Ночевать Аржанухин уехал в Илецкую Защиту. Там, имев беседу с Ситниковым и плотно отужинав у коменданта Юркова, он сел писать рапорт, в котором главный вывод заключался в нужности все три форпоста, прилегающие к Илецкой Защите, равно и резервную команду, не выводя из команды кордонного командира, подчинить Иледкому коменданту, у которого пока лишь рота команды, из-за чего он затрудняется и в порядке по крепости нужном, и в окружности оной. Будучи же начальником форпостов и резервной команды, почасту случающиеся жалобы киргизцев и казаков сможет удобно решать, не обременяя, как ныне, Военного губернатора и Пограничную Комиссию.

«…Я полагаю, — писал в рапорте Аржанухин, — что уряднику Плешкову за битье киргизца, за взятые 10 рублей и за слабое смотрение за командой хотя и следовало сделать наказание большое, но в уважение его в прочем, расторопности и долгое время порядочной службы, наказать служением две недели за рядового казака на том же форпосте. Что же касается сотника Ситникова, который в поданном рапорте на коменданта Юркова прописывал, что тот его притесняет и делает натяжки и что невозможно в Илецкой Защите более продолжать службы, по исследованию моему оказался виновным, ибо он мог только думать, что есть натяжки, но писать сего не следовало, потому что объяснить оных не мог. Чувствуя ныне свою неосторожность и причиненную коменданту обиду, просил он у него при мне извинения».

37

Новоилецкая линия положила зачеркивать кочевую степь с форпоста Изобильный, что устроился в двадцати девяти верстах от Илецкой Защиты, при урочище Беликов Ерик. С 1811 года находится здесь кордонная стража: зимний наряд сменяет летний, наряжаемый в мае, в очередь, подпирает спину усталому зимнему, прикрывая проползающие фуры с солью и новую границу России.

По давнему снятию реки Илек, естественному рубежу цепи казачьих форпостов, полагалось довольно на оном леса, а уповательно отыщется и строевой. Первому форпосту таковой, прозываемый «Гаем», определили в десяти верстах. Землемер, вычитав из слепой ведомости цифры обмера, маранул на карту клок леса, ранее записанный за Соляным Промыслом. Но лес этот, по отдаленности от Илецкой Защиты, безнадзорился и киргиз-кайсаками был почти истреблен. Вот и шутковали казаки, возвращаясь по родным станицам: «Изоби-иль-ный! Куды богатства! Рази змеев обильно…»

Озаботиться с устройством временно наряжаемые не спешили. Прокопали ровик, ободом стянув форпост. По насыпи, в рост казака, пустили плетень. Себе состроили крытые корой сараи. Лошадей завели в таковые ж конюшни. К студным дням выделали двенадцать землянок. Казаки последнего наряда затопили саманную баню.

Один из них, двадцатидвухлетний Кирилл Колокольцев, вывозящий с товарищами лес, срубленный в Гае по пятнадцати пней без попенных[38] денег, поотстал. А когда, отбросив ворот тулупа, осмотрелся округ, по густеющему над головой небу понял — жди скорый буран. Зима 1820 года была на редкость снежной.

Упруго гнало с севера. Поднимающаяся низовая, выдувая снежинки прошлого снега, уже сокрыла горизонт, оставя виду саженей на сто. Пройдясь вожжами по спине коня, Кирилл дал натянуться постромкам. Упрямый, мотнув головой, завернул на снеговое целье. Затащив дровни на бугор, скривил их так, что съехавшие бревна сломили копыла, а сам Кирилл едва успел отскочить. Но конь, уже спокойный и довольный, рывком стянул на снег полозья грозивших завалиться дровен.

— Эх ты, Упрямый! Хотя ж маленько осталось, а, гляди, закрутит — не дотащимся.

Кирилл оправил брошенную поверх бревен кошму. Неуклюже повалился сверх. Коня больше не трогал, да и тот, выказав норов и обиду за запряжку в дровни, уже согласно поспешал, сам чувствуя неладное.

Верстах в трех от форпоста, сквозь белое завихрение, Кирилла насторожила чернизна, непохожая на уехавших вперед, — уж больно в стороне. Пожалев, что замешкался и остался один в степи, Кирилл успокаивал себя тем, что об такую пору степняки давно храпят по кибиткам. А когда с форпоста пальнули из пушки, давая ему ориентир, Кирилл выправлял Упрямого уже под самыми воротами. И едва он поставил коня в конюшню, полдень стал походить на колючую ночь.

Пригнувшись, Кирилл нырнул в землянку, потянул за собой дверь, стараясь поплотнее приставить к косяку. Оттопавшись, откинул войлочный полог, с внутренней стороны завешивающий проход. С воздуха чуть пощипывало глаза дымом. Пахло потом, сырой овчиной, жареным мясом и землей. Разувшись, Кирилл закинул валенки на грядку — слеги над челом печи, где сушились дрова, лучины, чей-то ватный халат да несколько пар валенок. Стряхнув, забросил тулуп. Тут же, чуть поодаль, сушились сапоги начальника Новоилецкой линии есаула Аржанухина.

Сам есаул лежал на удобнейшем во всей землянке месте. Сюда и большой дым не докрадывался, уносясь к дымволоку, и тепло печи вполне охватывало лежанку. Возле, на опрокинутом коробе, трепетала сальная свеча, высвечивая то щеку есаула, то чью-либо тень на обмазанной красной глиной стене.

Кирилл прижег лучину, водрузил ее над тесаным столом. Собрал обед, еще с парком от ранее поевшей землянки. Примостившись на лавке, поглядывал на есаула.

Аржанухина бил озноб. Выпростав из-под наваленного на него возничьего тулупа руку, он отпил из кружки питья, сваренного ему казаками.

— Слыхали про пожар в Рассыпной?

— Как же, крестились за них… Не дай бог!

— С чего ж такое? — прищурился Аржанухин, обвел взглядом собравшихся подле него казаков. Был тут и Тимофей Киселев, взявшийся своими средствами выбить из простудившегося есаула хворь. Слушали и другие казаки, но, кажись, ближе всех, заглядывая в рот, чтобы тот ни говорил, притыкнулся Илья Мельников, страшно завидующий есаулу. — Суть причины в стесненном расположении домов и узости улиц. В отвращение неминучего бедствия их надо иметь, по крайности, саженей в десять, а то и до всех пятнадцати.

— Ветры у нас гулящие, точно. Запылай где переметают, — согласился с есаулом Киселев.

Казаки озадаченно качали головами. То ли не доверяясь к такой раскиданности, го ли сомневаясь, что и она упасет. Испокон веку казаки селились тесно. Где в опаску к набегам киргизским, а где экономя на обноске заплотом. Дворы имели малые, лишь под себя и скоту постоять. Огороды заводились у воды. Бывало, огонь слизывал половину селений, но, разгреби пепелище, казаки продолжали лепить стены едва ль не вплотную.

— Думаю не дозволять сплошного строения. Буду требовать меж каждых двух домов устраивать проезд. Или пусть всякое такое гнездо разделяется огородом, а кому не осилить — пустышом в дюжину сажен. Но непременно оторочить оное частоколом с ровно обрубленными верхами.

— Накажите еще засаживать прогалины деревьями, — высказался Тимофей Киселев.

— Отлично! Толково учуял. А в прочность, наперед оных, завесть надолбы. Эк, однако, какой ты скорый, с подхватом! Знать, и в вас, лодырях, она бродит… Да сами-то, поди, не качнетесь… — есаул походил на спеленатого орла. Горящие глаза затачивали сходство кудрявой головы его с зависшим над усами носом с этой хищной птицей. — Еще полагаю: не надобно у колодцев высоких столбов, журавлей этих. А для вытягивания воды наделать колеса с валом и обрубы с крышей ставить…

Киселев запустил пятерню за ворот рубахи. Почесался. Вроде большой беды нет, можно и с валом. Но на кой ляд переменка, не разумел и знал-помалкивал.

— По прошениям вашим ведаю: желаете после сезонного наряда остаться тут на постоянное жительство?

— Оно так, ваше благородие…

— Сперва на Буранный просились, но туды нас не рассудили. Никак, слышно, дозволение будет? — встрепенулись казаки.

Есаул не ответил. Забухав простуженными бронхами, он почти до макушки сполз под тулуп. Переждав кашель, отхлебнул питья. Дождался, пока болезнь еще раз отпустит. Мысли его скакнули.

— В Чесноковском-то по осени, поди ж, топнете?

— Как отдождит — только хрюкай! Свиньям, понимай, в радость, а нам в привычку, — заулыбались казаки. Попервой они смущались присутствием начальства, но потихоньку распускали себя.

— Так, по новому житью, грязь и повытравили б?!

— Сказали, — уже вовсю веселились чесноковцы. — Куды ж ее? Она, чать, от бога. Ему рази цыкнешь: перестань ненастить!

— Проройте канавы где нужно. Откосы дерном оденьте. Против ворот мостки…

— Эдеть все и прикажете тутысь учинять? — насторожились чесноковцы.

— Когда-то же надо порядок заводить. Я и кладбище велю подалее копать.

— Кабы вышки подобрее заводить… — раздумчиво проговорил Киселев, не навязываясь и вместе с тем держа в уме вес собственных слов. В такой плави повсюду вообще усваивают выражаться отставные или близкие им. Служащие, в отличку, проговаривают резко, обрубисто, навроде приказа, — подалее заглядывать. А там и погост еще долго не стребуется.

Аржанухин заскучал. Сам природный казак, он знал сонность казаков на вещи, отстраненные от их непосредственного бытия, не дающие им лишнего сала в скотине или лишней защиты от беспокойных соседей.

Давно Кирилл перебрался на свою подстилку. И хотя лес вальнули днями, а с утра взялись лишь вывезти бревна, пока не запорошило, не вморозило их, промерзнуть все ж довелось. Покамест проколотились, дорубая сучья, да, вытягивая руки, растаскивали тяжеленные стволы, укладывая по дровням. Теперь, за спинами казаков, Кирилл дремал, не особенно вникая в разглагольствования есаула. Утрудившиеся мышцы, согретые харчем, заполнялись покоем. Мысли ускользали, словно по ходам, выеденным короедом в трухлявом полене: беспорядочно пересекались, а то и на нет стихали в полусне. Желания пустить корень на новоустраиваемом форпосте, что, собственно, и было медом, на который липли к есаулу казаки, у него не было. Напротив, в душе он и не покидал Чесноковкн. Так бы и полетел в родимую станицу!

Засыпая, Кирилл поворочался, уплотняя бедром комочки свалявшегося тюфяка. Поджал ноги. Из-за вьюги топили слабо, боясь задувания дыма обратно. И без того кругом угарно покашливали.

38

Когда старший из Колокольцевых, Матвей, изъявил на спросе согласие в числе пятидесяти семейств завести дом на Новоилецкой линии, решение его домочадцами, разумеется, не обсуждалось. И жили с тех пор Колокольцевы на сундуках. Сначала просили в Буранный половинный отряд, но не изволило начальство, посчитав за благо перевесть на Изобильный.

Недавно переписанный в отставные, Матвей Колокольцев в свои сорок восемь расхаживал под богом что есть развалюхой. И не то чтоб точила его какая болезнь, старая рана или хвора худая. Если таковые и были — а как и не быть, тоже ведь по земле ходит, — то не выпячивались, и ветшал он, будто прихваченная заморозком палая листва, — разом. Словно срок ему подошел наперед других. Тем удивительней казались людям насмехающиеся юной чистотой карие его глаза. А с годами, похоже, заглянули в них все подлунные судьбы, подсветив сталью проницательности. С той поры и пробежала по ушам старух догадка: уж не заложил ли Матвей душу?

Оно и отродясь казаки неуютно соседствовали с ним в компаниях. Сбалагурит, кто любитель, отломит соленого — пожечь кровь, а начнет оглядку собирать, тут и наколется на матвеевские зенки. Враз ему радость не в радость, словцо не в словцо — один озноб да мурашки. Не любил Матвей пустобрехства, особенно когда про баб загибалось. Оно понятно, казаку сладко хоть языком поместь, у каждого в этом деле мечта, а до мечты другой раз и есаулу не дотянуться, не то что линейному, чья пола найдет где прищемиться. Так и пошло. Казаки ль стали забывать выкликать его, сам ли он чурался праздного хмеля, но, и без того не балованный сердечностью станицы, загодовал Матвей вроде мшалого пня в молодом перелеске. И лишь куст семейства, заботливо взращенный на своем дворе, вытягивал угрюмый, неуживчивый его характер. Правда, старшие Матвеевичи. Гаврила и Кирилл, не столько товарищевали промеж себя, сколь тянулись к отцу, всегда с ними разумному и мягкому, будто с девками. А закашивающий семнадцатую весну Андрей заметно щетинился, жил на уме, но и он общий воз тянул исправно. Погодки Наталья и Евдокия, с детских игр помогавшие в женской работе, славились к тому и умелостью выводить старинные казачьи песни. Часто в тесноватом дому Колокольцевых не расходились после ужина, замывая дневные обидки хорошей песней.

Мария, по-девичьи худенькая, не походила на замужних казачек, набиравших важность тел и желанье подсматривать жизнь соседок. Глупой девчонкой отданная за Матвея, под венцом косившая влажные глаза на незнакомого ей казачину, чьей-то волею бравшего ее в жены, проплакав первую ночь, потом не жалела. А наглядевшись на бабьи судьбы, и вовсе сочла себя счастливой. Только во снах иногда виделась ей какая-то другая любовь…

В тот памятный вечер, придя со схода, Матвей растолковал за столом все удобства, сулимые семье переселением. Он не советовался, он рассказывал, что будет, что может быть. Дарья, жена старшего сына, всплакнула, предчувствуя расставание с родными.

— Че ревешь? Отец дело говорит. Там-то поотрясемся от вшей, — обжигаясь щами, поддержал Гаврила.

Кирилл отмолчался. Подпуская сомнения, ссылался на надобность идти в зимний кордон: «Эт Андрюшка, по малолетству, могет за старшими езжать, покеда не в службе». Но и тогда, видя, как избегает глядеть на него отец, Кирилл понимал, что тот догадывается о причине уклончивости.

Кирилл загрустил. Но переселение затягивалось канцелярской проволо́кой, списыванием с высшим начальством, а где и казаки уж больно присматривались, норовя все обверить на ощупь, прежде чем начать грузить добро на подводы.

Когда Кирилл растворил глаза от пошедшей холодными искорками перележанной руки, в землянке покачивалась туго набитая темень. Как бы не храп и сопение простуженных носов, легко было б почесть себя уложенным в могилу. Растирая будто озябшую руку, дохлебывая расплескавшиеся цветные картинки нещупаной житухи, Кирилл шарил бесполезными глазами, уясняясь, где он и что он. Растуманивансь, сознание жалело о вновь обретаемой заземленности. Постепенно, как блекнет костер в общей светлости утра, исчезало из него пережитое счастье близости с Катериной. Убрав лицо в подушку, Кирилл кинулся вдогонку сладкой мути, но, как ни уговаривал, ни силил себя, а, скорее и через ту силу, выигрывался ему только след на воде. Тогда стало ему невтерпеж лежать под невидимым, но давящим потолком. Торкая плечом дверь, уплотняя за палый под нее снег, он выбрался из глухости землянки.

Вьюга залегла. Под высокой, полной луной тихо падали редкие хлопья. Свежевзбитая перина завалила белым пухом под крыши. И лишь из обтаявших дымволоков вспархивали темные змейки, указывая места землянок Изобильного форпоста. Заметно потеплело. Разогревшись, выдыхая облака пара, Кирилл не стал застегивать тулупа. Никогда прежде не чувствовал он в себе такой силы, похоже, в жилах потекла медвежья кровь, а главное: никогда так ясно не представлялось ему, зачем дана она.

— Катери-ии-на! — прокричал он, в беззвучие снежинок выплескивая охватившую его тоску, какая, должно, забирает зайца, замытого в половодье на вершковый островок.

Извиваясь по Уралу, а теперь и по Илеку-реке, на свой глаз гнет линия людские характеры, пробует их, как кузнец железные прутья. Сколько судеб покорежило о ее берега, не считано и вовсе сгинуло в омутах и по быстринам. Но если закатывалась в буерак казачья голова — не одно сердце застывало, студя кровь. Сиротство и вдовство трется о соседский плетень, сростясь со станицей, став ее уныньем, маяча чьей-то будущей долей.

Казачки, проводив мужей на кордон или частые здесь команды, отправляющиеся в изменчивую степь, считают дни ударами сердец. Свыкаясь, сорнякуют морщинами волнений лица, стареют невыбранным соком скучающих тел. А когда, босуя к станичным воротам, заходятся они возможностью не выглядеть в возвращающихся мужа, сына, брата — кажется: не выдержать крошечному комочку в груди…

Слишком многим спосылается иное. Принимают они холодные сабли, шапки, сапоги, еще хранящие в стоптанности почти живую память о казаке. Но и однажды не дождавшиеся тоже бегут к оплоту. Только их глаза уплывают в прожитое горе. Лишние на этих всенародных обнимках, когда и тучные бородачи, склоняясь с седел, тыкаются в щечки дочерей, задирают шутками младших сынов, они, случись неладное, стягиваются к новой бездольности добровольными сиделками.

И все же, наперекор всем бедам, казачки редко надламываются лихолетьем. По крайности, приметно чужому глазу. Отубивавшись, они вековуют от свечки до свечки, ставимой на помин казачьей души и как сгубленная осина выпускает нежданно весной, ниже слома, росток, сокующий новый ствол от прежнего корня, так и эти несчастные прирастают к оставшимся под боком животам: будь то детки или старики родители.

На Катерину же угон мужа обвалил бесчувствие к оставшемуся подле нее. Да и не ходит беда одна: схоронившей на второй месяц, под рождество, и престарелого отца, ей и так досталась сушь одиночества. Мужнины родственники не больно привечали: жалели на виду, холодея об руку с уходящей надеждой на выбег Григория из степи. Словно по ее вине достался он плену. Скоро к ним отошел молодой дом, так и не обжитый ими как следует. Сама ж Катерина расторговала скарб, не свезя со двора лишь не приманившее и за копейку да Гришину войсковую справу. Присыпав к выручке скопленное про черный день, совала серебро каждому… Но, видать, не с руки выпадало, и взявшихся бы устроить казаку выкуп не сыскивалось.

Катерина перебралась в схожую с кочкой, перелатанную мазанку. Здесь разулись на свет, а скоро и отгородились от него пятаками глаза отца. В этом воздухе вынянчили ее саму. Выветренная душа Катерины не ощущала холода в подернутых промерзью стенах брошенной мазанки.

Как рождается вера человека? Как случается, что затвердевает он до последнего мускула, еще вчера блуждающий и непредсказуемый, словно воск? На что та кое опирается? Все в нем самом. Безразгадно. Это беда его и радость его.

«Надысь в грудине зашлось. — Катерина поглаживала пушистого, жмущегося к ногам кота. Тот перебирал лапами, запуская коготки в одеяло, нетерпеливо поддевал мордочкой под ладонь, — Сколь напрашивала, а тут испугалась… помереть-то… Тебе, Пушок, на хвост ступила, себе синяк натыкнула. Будто незрячая шарахалась! Все страх кидал. За что уж и цепляться, а стал быть, одним желаньем не сойти, не лечь в могилу… Вот еще… Когдась отлегло и сладость пошла, заливая всю, точно румянец, за мнилось, будто то знак мне — мол, потерпи чуток. Попытаю чуток…»

Катерина привычно шепталась с котенком, заговаривая боль, что держалась в сдающем сердце. Приступы ледяной тоски раздирали все чаще и чаще. Избегая в станице всех, она не упускала попадаться на глаза лишь нижне-озеренскому священнику, отслуживающему, когда не хватало подноса своих, и в не имеющей своего духовного поводыря Чесноковке. Только он умел будничными словами просветлить лицо Катерины. Это светлела ее вера, касаясь сердца, готового соучаствовать с ее слепым чувством, надеждой.

Но если первый год прославлялась Катерина в пример за убийство по мужу, то еще до второго помина стали подъезжать к ее калитке, по ночному, пьяному уму, охотники созорнуть. Не рискуя обидеть девку, укрытую отцовским зором и братьевыми спинами, такие высвистывали одиночку. Дрожа от брезгливости и страха, плюща лицо о подушку, Катерина решила так вне срока состариться, что и не успеть намыкаться. Не напоенной, отхлынуло и это внимание станицы. И тогда, не желая того, отметила Катерина, что другой дорожкой пришел к ней Кирилл Колокольцев, шевельнув предательством сердце. Ей стало труднее, чем под всем зазывным пересвистом.

А однажды, услыхав окольный шум, подсмотрела в щелку, как простегал Матвей Матвеич сына, приметив его возле мазанки.

— Отродье степное! Кобелина! — ругался старый казак. — Паскудишь меня?! Ить от таких обалдуев баба в землю схоронилась.

— Зря батя. Ей-богу, зря. — Кирилл побрел на свой двор, ощупывая вышедший со спины на шею, как от натуги вздутый, багровый рубец.

39

Как ни сбросил морозец, а протаптываясь, навроде коня в стойле, Кирилл подмерз, но возвращаться в духоту тесноты не хотелось. Будоража казачью закваску, бродило в нем зароненное есаулом.

Сколько уж выдувало казачью кровь на окраины? Бегли сами, и песни сохранили об том правдивые истории. Снаряжались государством, понявшим выгоду иметь за собой буйные головы… И всегда жили трудно. Но на то и казак. Как тесто у домовитой хозяйки, на всякий час заквашено у него раздумье о неприбранной, первородной земле. Тоскующее по былой окраинной вольнице, по мудрости круга, чуткое казачье ухо улавливало, как затухает в Чесноковке нехитрое локтетолкание промеж соседей, вывертываясь на смену сшибкой шкурных интересов групп, да так, будто переулок драконит улицу. Меньший, зато амбарный, отжимает воздух у большей, да голутвенной. И как тут не соскользнуться, не навоображать с три короба об этой подвернувшейся Новоилецкой линии?! Заново-то, другой раз, сподручно и оскомины былых неудач посбивать, и, тряхнув сединой, пустить вороной волос.

Что и говорить: велика заманка, а все ж пыль-труха перед Катей… И снова, отбрасывая мечты, неволился Кирилл решением старших. Оживали в нем способы, коими возможно остаться в Чесноковке. Пусть только видеть присушившую, а значит, надеяться. А надежда — уже опора. С ней и жить можно.

Из-за сугроба, на запах, выбрел пес. Осторожно присел рядом, обнюхал. Несколько таких сторожевиков бродило ночью по форпосту. Кирилл поглубже напялил лохматую шапку. Погрел пса взглядом, проникаясь его заброшенностью. Ссутулясь, завернул к землянке, чувствуя, как от запалых снежинок пробегают под лопатками стылые ручейки. Обманутый в надеждах скоротать ночь вместе, пес молчаливым укором проводил ею до двери.

А на зимней проспавшей зорьке Кириллу Колокольцеву, Илюхе Мельникову и за старшего Тимофею Киселеву подошел черед делать утренний разъезд. Со сна молчаливые, недовольные, они выводили фыркающих, поводящих влажным глазом коней. В дверях те мялись, запрокидывали морды, стесняясь замять копытами снег. Нет-нет и пропускалась по заиндевелой шкуре муравьиная дрожь в память о залегшем буране, когда белые охлопы влеплялись в щели недобромазаного плетняка конюшни.

— Эх, негоже… — оглядывая темномастного Резвого, сокрушался Киселев. — Лодырим руки, пройми нас, господи. — Он стянул рукавицу, заложил за пояс.

— Стерпят. Сами не жирней ихнего обретаемся. — Илья Мельников уже красовался в седле.

Киселев приценился: резон ли на такого слова стратить. Махнул рукой. Повел ладонью от шеи на круп парящего на легком морозце скакуна:

— Тпру-уу! Погодь! Зараз промнешься. Ну-ну, погодь, что ль. — Киселев ловко оправил коня в седло.

Последним к своему зверю подошел Колокольцев. Конь косился, мятежил хвостом. Упрямый был умен и неприветлив с жеребят.

— Кирюха, опять конь тобой требует? — показал зубы Илья.

Кирилл не нашелся чем отбалагурить. Злобиться же на подначки не заложилось в нраве. Он только улыбнулся, приноравливаясь набросить узду.

— Неча резаки лупить! Тоже осклабился! Попервой о снаряде озаботься. Во как наново растрясанный тронешь?

— Да когдась я не цельный выезжал? Ты, дядя, ври, да знай мерь ее. Кажись, завсегда к службе исправен, — обиделся на Киселева Мельников. И правда, лихой на казацкую форсу.

Зимой за линией наблюдать способней. Снег, словно белый сургуч, вожмет в себя и услужливо подаст каждый след. Но основная причина спокойствия лежит под ним — это укрытый подножный корм. Без него воровские шайки остерегаются совершать дальние забеги за симы.

Казаки нарезали с версту, когда, обводя взором бель, Кирилл занозил глаз о серый прыщ.

— Сощурься-ка туда вон, — указал он Илье.

— Кажись…

— А ну, живо! — первым тронул Киселев, вспенивая снежную целину.

Еще с коней угадали замерзшего. Видно, с вечера подбредал он к форпосту, но, изжевав силы, упал. Сперва на живот, потом, обкрадываемый теплом, подобрал под себя ноги, затискал, как сумел, руки. Довершил буран, оставив торчать лишь ватный халат. Казалось, выставив спину, человек просто плывет в снежном море. Так в тихую погоду кажет среди уральской волны хребет белуга.

Перевернув скрючившееся тело, Киселев скинул шапку, приложился ухом к губам. Сосредоточенно замер. Через мгновение подергал ресницами:

— Дышит!

— Вали на мово! — скомандовал Кирилл, захватывая стылую руку.

— Смотри, Кирюха, коняка осерчает, вовсе со света сживет. Чать, не понравится ему… как вдвоем спину-то распишете, — и тут шутил Илья, подсобляя закинуть замерзшего на Упрямого.

Киселев, скинув с плеч короткий тулуп без ворота, в каком обычно выезжал в службу, обложил им подобранного. Тронули к форпосту. Торной лентой, промеченной их же копытами, кони торопко возвращались, подстегиваемые седоками. Киселев подобрал к ехавшему вторым Колокольцеву.

— А полагаю, — он отер закуржавевшие усы, — это Гришука. Ей-ей, он.

Младшие казаки переглянулись. Илья, сидя в седле, по-гусиному закрутил шею назад. Спросил с любопытством:

— Из чьих же?

— Катькин… Ну точно, затворнице нашей муженек, — стараясь получше осмотреть обмякшего на холке Упрямого человека, уверенней заключил Киселев.

Сердце Кирилла пропустило один удар. Следующий, бросив кровь в голову, качнул туманом снежное поле. Не понимая, что делает, Кирилл натянул повода. Оторопевший Упрямый, растягивая удилами губы, взметнулся, разбивая передними ногами воздух и заносясь на сторону, затыкнул дорогу сбочь шедшему Резвому.

— Уу-у! Нехристь, — выругался Киселев, осаживая своего коня, — Загробит, чую. Давай-ка перекладем от беды. Уложит чище бурана, леший.

— Дотянем, — выравнивая к форпосту, буркнул Кирилл, как гузку у мешка, перехватив выползающую злобу.

Всякий день поминал Кирилл казачка, третий год как скраденного с линии. Летами разнились нешибко, Григорий обскакал на четыре весны, а по всему Кирилл ранее в казака вылупился. И плечи пошире раздвинул, и за сохой, не виляя, не портя борозды, прошел в одну пору с соседом. Помнил это Кирилл и потому сейчас в зачерченном морщинами старике, почти повисшем на его коне, отказывался признать станичника, о котором намотал не один клубок раздумий.

Григорий и Катерина нашли друг друга, не пробуясь на игрищах, без подстроенных посиделок. Ни чужой зависти, ни стаенной ревности не вызвала тихая и скорая (служащий казак на чуток расположен временем) их свадьба. Людей они третьими не искали и до самого того злополучного дня жили неприметно.

Скоро возле землянки, куда занесли найденного нарядом, протаптывался весь форпост. Казаки лезли внутрь, их выпирали, они висли на дверях, кричали кому-то в полным-полно набитую комнату. Отчаявшиеся протиснуться согревались разговорами по случаю.

— Разок и меня буран прибрал. Тако ж приволокли, — за давностью случившегося. браво делился воспоминаниями плюгавый казачишка, который, несмотря на свой малый рост и худобу, был неутомимый работник и такой же болтун. — Пристег, суровец! Паки брел и бодрился, а тут не приметил, как и залег. Про себя скумекиваю: надо б взбрыкнуться. Да какой там! Вроде и теплее становится, и чудится дивное, сроду не видал схожего. Так разбирает, совсем, казаки, запрокидываться стал, и тут на тебе, подвалило — углядел на краю сани! Оттедь тоже зацепили, только мне колко: не проскачут ли с дури? Хочу орать — не могу, в горло что сосулищу забили. Хоть кричи! Воздуха захватишь, а с ним и эту мерзость ну кто в тебя запихивает… Аж до пупа дерет. И все, сказать, по залетности моей. А вот еще выпадало.

Докончить не дали. Из землянки выбрался Мельников, и интерес перекинулся на него.

— Отходит…

Казаки сникли. Некоторые шмыгнули носами, полезли за шапками.

— Бедняга, зря муку принимал, полз скольки…

— А ну вас, — Илюха скомкал снежок, затер им лицо. — Туда-т он ногу задрал, а ить зашагивать раздумал. Знать, тута, на белом…

— Тьфу, лешак! Ввел-таки в испарину, — выдохнули казаки.

— Че, станишники? Правильно говорил: отходит, легчает… Тепло по жилам пустил. Казаки растерли его этим… В грудях хрумкало — страх! Апосля уж завернули — и на печь. Ужо глазами лупает.

— Толком расскажи, — засерчали казаки.

— А я как? Вот ведь… — Илья не спешил, понимая, что его дождутся. — Оклемался. Понятно, корежит еще… Вылупился на нас, тянется, и все: «Братцы, эх-х, братцы». А сам плачет и дальше: «Братцы, ох-х, братцы». Руки к нам тянет, вроде уцепиться хочет, но прикоснется — и к другим… А по морщинкам слеза за слезой. Без смущенья.

— Какое… Не сахаром объелся.

— Наше лихо, не уйдешь, — понимающе загалдели казаки.

— Насчет Гришки-то — верно? Тут кое-кто…

— Он! Состарился дюже, заплюгавел, но он. Схудал, смотреть муторно. Во-оо такой, — Илья кивнул на рассказывающего до него. — А може, и поплохей.

Казаки разволновались. Разбередилась старая рана. Возбужденные, они долго костерили своих извечных соседей — киргиз-кайсаков, этот степной народ, на земле которого зачался и сам форпост Изобильный.

Весь сыр-бор выливался, пожалуй, в один вопрос: «Доколе?»

— Доколе терпеть будем?!

— Доколе, казаки?!

Два дня пролежал Григорий на Изобильном. Мало, но засобирался поднявшийся есаул, а снаряжать две оказии — дело непомерно расточитольное для малочисленной стражи форпоста. К условленному часу и Григория уложили в сани, вторые, простые.

Вышел Аржанухин. В шубе и лисьей шапке он походил на окраинных, торгующих по меновым дворам купцов. Отвыкнув от яркого солнца, есаул турился, нетерпеливо покручивал ус.

Не могли сыскать Колокольцева, еще загодя отбившего себе право отконвоировать есаула до Рассыпной крепости, откуда намеревался урвать и в Чесноковку. Сам просил, а тут канул как в воду.

— Ладно, бросьте. Пущай после на себя пенят.

— Отправляйся! Трогай! Давай! Давай! Выноси, родимые!!

Кирилл Колокольцев провожал удаляющийся обоз сколько хватало зоркости глаз, до рези. Опустошенный свалившейся вестью, утро провел он у плетневой ограды, с внешней стороны, в яме, выдутой ветром, с гребнем застывшей волны. Цепенея, будто медведь в берлоге, потерял он ход времени. Не умел защитить разросшуюся в душе любовь и сам стал ожесточенно ломать ее. В форпост зашел, добарывая прежнее. Прежнее свое чувство к Катерине сейчас казалось заломанным до хруста в костях. В воротах он замешкался, приостановился. Сняв варежки, принялся подправлять отвисшие за буран ремешки, на которых крепились створы к столбам.

— Видно, твоя правда, батя. Тутошки зародшось. — Сказав, он крупно зашагал к землянке.

Казаки по землянкам обгадывали судьбу выбегшего Григория. Завтра она запросто могла стать участью любого из них.

Из предписания коменданту Илецкой Защиты, майору Юрлову от 12 мая 1820 года

«…1-е. Сотника Ситникова, поместившего в рапорте к Вам неприличные и оскорбительные выражения, противные порядку службы, несмотря на то что он просил у Вас прощения, арестовать и посадить на гауптвахту на неделю.

2-е Урядника Плешкова за сделанные командой его шалости и им самим беспорядки и отлучки, несмотря что обиженные удовлетворены, посадить на гауптвахту и выдержать один месяц на хлебе и воде и штраф сей записать в формуляр.

3-е. Все три форпоста, к Илецкой Защите прилегающие и находящиеся при реке Илек, равно и резервные команды, принять в Ваше ведение, с тем, однако ж, чтобы Вы по управлению оными состояли в полной зависимости Командира летней кордонной стражи…»

40

Пожар, случившийся в Рассыпной крепости, был нагадан. Еще с благовещенья Авдотья, горбатая старуха, каркала дурную примету. Ее обходили за версту, только куда глаза денешь? Всякий сам видел, что уже в июле из рассохлой земли заторчали желтушечные пучки, а из-за степи напирал и напирал зацелованный пустыней ветер.

Со светом станица пустела. В нарушение правил до возвращения утренних разъездов укатывали по луговым дачам телеги с косарями. Чесать бороды недосужно — знай маши да пот утирай. Из сгребавших валки баб кто вздохнет, кто через вздох посетует о позапрошлогоднем сене, когда с одного навильника укладывалось вполовину нынешних стогов. Спешили казаки, спешили гарнизонные солдаты, но никто из пережидающих послеобеденную знойницу не ведал, что другая беда окажется проворней и без хозяев расхозяйничается в станице.

А сначала полыхнуло у сараюшек казачьей вдовы Василисы Лебедкиной, где сграничивались они с сенником шабра[39] ее, сотника Егора Свиридова.

С утра Свиридов тоже собирался в луга, да заглянул на кузницу подладить Гнедому подкову, а там угораздило его задрать Семку Понявкина тягаться на железках. Одна из них, забористо схваченная, так отказала в поясницу, что пришлось сотнику возвращаться домой на Семкиных плечах.

Положили его хворать на сундук. Жена Пелагея поднесла квасу. Спив до капли, Свиридов услал ее за новым ковшом и, когда та замешкалась в чулане, дернулся с досады и замер, будто Семкиными клещами схваченный за поясницу. Тут-то он и разобрал тревогу, подпускаемую Гнедым в ржанье.

— Не инако, беда! — позабыв о саднящей спине, сотник заторопился на двор, косо всунувшись в стоящие у порога чувяки.

Огонь съел уже крышу ближнего сарая, лизнул бок привезенного на первый случаи сена. Сдернув с веревки сушившуюся на зиму стеганку, сотник кинулся никчемно хлестать во все стороны, но подхватываемые ветром клочки сена пролетали меж ног, сквозь растопыренные руки. Матерясь, он швырнул на землю прожженную одежку.

— Куды, дура! — закричал выбегшей из дверей Пелагее. — Сгребай в хате! Да не стой ты, раскати тебя гром! — Но та еще долго пялилась на взявшиеся огнем клочья сена, которые, будто осы, облепляли избу.

Прогнав жену, Свиридов припустился к конюшне, где, чуя дым, шарахались кобылы — завидка атамана, такого же, как и сотник, лошадника.

А за забором метался дурной голос Василисы. Ее-то крик, опередивший трезвон церковного колокола, и пустил по станице первый полох. На дым от ее же избы опоздало скакали с лугов казаки.

Второй год кряду выгорала Рассыпная. Неподдавшееся в прошлом, 1819-м, зализывалось до черной земли нынешним. На половину казачьих домов не приходило в голову и воду таскать — так жадно подметал их огонь. Кто был, выхватывали добро, гнали со дворов скотину. По улице сшибались не пущенные в табуны кони.

В пыльных шароварах с красным лампасом расхаживал станичный атаман Иван Лазарев.

— Не унывать! Атаман с вами! Не брошу! — басил он, выкашливая едкий дым.

Стеречь окривевший саманный домишко, занятый им еще до получения атаманской печати, Лазарев оставил домочадцев. Сам же, навесив саблю, пошел на высокое место смотреть пожар.

К поздним летним сумеркам стихнувший ветер поделил жителей станицы на тех, до чьих домов огонь не успел дометнуться, и тех, кто, прячась по гарям, надеялся притерпеться, свыкнуться, найти силы поднимать все заново.

Сидя на опрокинутой колоде, припустив веки на усталые глаза, Василиса остывала в забытьи. Трехлетний Фомка, говорун и вопросник, протаращившись на бестолковку пожара, подсел под локоть. Старшие, близнецы Осип и Павел, притихшие, бродили по двору, выискивая заторканное пожаром. Кружила возле матери семилетняя Маланья, что родилась, когда саблю ее отца, замотанную в тряпку, подвезли сиротой к станице.

На заднем дворе дымила кладка свежего кизяка, сыро чадили разложенные на сушку резаные кирпичики, еще хорошенько не взявшиеся, не облегченные солнцем.

— Оська! Подите сыщите Чернуху. Кабы не заблукала куда, — стряхнувшись, наказала Василиса.

По улице торопились со своими бедами, со своими узлами, гнали своих лошадей, коров станичные жители. Будет ли кому до нее, до ее детишек?.. Василиса еще не решила, к кому пойти, но что помощь надо искать, понимала до кровки на губе.

У забора, поваленного ошалевшим бугаем, приостановилась бабка Авдотья. Опираясь на клюку, она расхаживала за атаманом и, даже сбитая обезумевшей, с подпаленным боком свиньей, не унялась и продолжала ей одной нужный обход.

— Упреждала! На благовещенье вёдро — жди пожару, — потряхивая палкой, торжествовала старуха. — Привел, оправдал… — Она пыталась взглянуть на небо, но только закатывала глаза.

— Тьфу, ведьма! — отворотилась Василиса. — Без тебя тяжесть.

Василиса отошла в глубь двора, взъерошила волосы косолапо шагнувшему к ней Фомке. Беспризорные слезы удерживали от бессильного крика. Может, так чувствует себя суслик у развороченной лисой норы.

Толкая ладошками в расползающиеся от тяжелого дыхания бока, старшие вгоняли во двор отысканную корову. Чернуха, круто занося рогатую морду, не признавала тропки к родной клети. Давно не доенная, она требовательно мычала, но на разнесенное огнем подворье вошла лишь под руками Василисы.

Протерев подолом не враз сысканное ведро, Василиса села доить. Постепенно успокаивалась корова, занятая привычным делом, успокаивалась и Василиса. Случайно или почувствовала что — обернулась…

— Вася?!

Чернуха недовольно дернула ногой, переступила, качнув ведерко. Запрокинув морду, длинно промычала, пока Василиса на ощупь ловила еще тугие соски.

— Куды ж на людях… — Одернув на заголившемся колене юбку, она стрельнула глазами вдоль улицы, потом на детей. Поправила платок.

— Не до нас им, — казак, подпиравший тыновый кол, уверенно тронул к Василисе. Кол заиграл за его спиной.

— Вот, Вася, вишь…

— А мы отбились. Пронесло… Оно как теперь будешь?

— Не бойсь, в твою хату не постучу! — что-то в голосе казака разозлило Василису, или просто устала она сдерживаться. Хотя тут же согрела ладошкой его пясть, прогладила, лаская каждый палец. — Я, Васюта, чисто умом тронулась.

— А то…

— Ведь рук не хватало… Живьем погорали.

— Ладно уж… У тетки был, она пустит. Дойди.

— Бог с тобой! — Василисе хотелось прижаться к груди казака, но, стесняясь настороженно притихших детей, она лишь провела пальцами по рубашке, смахивая нацеплявшуюся гарь. — К свекрам, к Лебедкиным попрошусь. Чать, не обессердечили, пригреют внучат. А сама-то? Да хоть и к тетке твоей! — нарочито огрубляя, докончила казачка.

Уставясь на вздернутый носок сапога, казак тер мослатые пальцы. Чернуха мазнула перед ним щеткой хвоста.

— Обиделся вроде? Ой, Вася! Как лучше хочу… С какими глазами родне твоей покажусь? Да чилигой они или чем хуже… — зашептала Василиса, пытаясь задержаться в зрачках казака, но он ниже и ниже опускал голову.

— Пойду…

— Пойди, Вася… Не ровен час, углянет кто, — почти обрадовалась казачка.

Но и проводив Василия, к Лебедкиным она не пошла. Всего ничего прожила на сгоревшем дворе, а уместилось и не перепоминать. С прожитым и осталась аукаться.

Подозвав Фомку, Василиса протянула ему кусочек заветренного крута, и черноволосый карапуз, заложив его за щеку, принялся деловито посасывать. Припомнилось, как открылась Василию о Фомке, как рассмеялся он… и как потом, встретившись с ним на бахчах, чуть было не исполнила она намек его сходить к знахарке.

Фома всем взял в деда, Матвея Каргина. Даже поступь его стал копировать с первого своего шага. Это и примирило Василия, и прошлогодней весной, как прежде, царапнул он в оконце. Даже старый кобель не тявкнул, допустил во двор, а из сердца Василисы он и не вылетал.

На помнилось ей и другое: Василий, не к будню веселый, смехом донявший, пошто легко допустила к себе… Видно, чувствовал себя полносчастливым, иначе отчего такое выпытывать. Как сейчас прозванивался в ушах тот разговор:

— …Это, Вася, в Чесноковке, слыхала, одна ждет… Да ее казак киргизцами скраден, а я своему этими ручками на крышку землицу роняла… Оттуда, поди, не дождаться.

— Брешешь, казаки одну саблю довезли, — Василий тогда широко, обнажая зубы, зевнул.

Василиса, хоть бейся об пол, не могла сказать, вправду ли потянуло его на сон.

— А еще… — она прижалась жаркими губами к самому уху, — я ить не девка. Хоть полгодка набрать, а при муже жила. А к хорошему, Васюта, не в пример беде, привыкаешь… Вот оно и знобко.

— Женят меня.

И об этом думала Василиса. Часто думала, а как же иначе. По всем статьям запозднился казак. Но услышала, и все думки отбило.

— И то… набаловал, — чужим голосом отшептала она.

Потом, словно взглядом держа потолок, они молча лежали на тощей вдовьей перине, брошенной прямо на глиняный пол.

…Василиса, тихо вздохнув, потянула угол платка. Поддавшись, он пошел за рукой, обнажив русую, рассыпавшуюся по плечам косу.

Хотя не родилась Василиса красавицей, просватали ее рано. Впрочем, писаные редко находят женихов раньше своих подруг, а счастливыми бывают и того реже. Отдавая за Федьку Лебедкина, где там спросить — без смотрин обошлось. Не ряба, не хрома — значит, должна отцов уважать, как не первый год они в симпатии, и кто ж им перечить сможет, коли порешили закрепить давнее знакомство.

Послесвадебная жизнь Василисы и праздниками и буднями походила на прочие. Даже схоронив Федора, уже прижившись к нему, оценив силу плеча, рассудительность и ласковое обращение, имела Василиса обычную судьбу линейной казачки. И лишь когда против ее охоты увязался хвостом молоденький казак Василий Чумаков, пошла она не протоптанной тропкой, а кустарником. Поначалу думая лишь высунуться в отдушину, Василиса уже за первыми, редкими их встречами почувствовала иное. Понимая, что ее времечко прошло и из-за спины новое не выхватишь (счастье раз, да и то не каждому в лицо заглядывает), не находилось в Василисе духа самой отказаться от сумасбродного казака. А еще в так и не распустившемся уголке сердца ее журчало, что не домовитый Федор Лебедкин был написан ей на роду, а вот такой песенный, горький, как полынь, и жгучий, как крапива, Василий.

Скоро на их счет в станице смекнули, додумали, как ни прятали они концов. С предосудительным не захватили, да иначе староверы едва ли стерпели б — нашли б Василию темный угол. Но согласна была Василиса сердцем изныть, чем навлечь беду на бесшабашного казака. Лишь однажды застал их старик Лебедкин, отец убитого мужа, но никому не обмолвился, — видно, не хотел позорить память сына. Обычно первым зазывавший сноху в дом, теперь стал плеваться при встречах, а на сбитых с толку домашних орал:

— А пока я хозяин! Не переступит порога, и все. Так-то. Молчать!

Взгляд Василисы забрел в пустошь, где еще недавно стояла свезенная в Буранный изба. Земля тут даже травкой не прикрылась. Чернели ямы от вынутых столбов — на безлесном Илеке все сгодится.

Избу эту по переселении в Рассыпную поставил Матвей Каргин на проклятом месте. Именно тут скрипела когда-то виселица, и ветер, раскачивая окоченелые тела коменданта Ведовского, жены его и попа, будто звонил в колокола, призывая навечно запомнить пригорок. И народ помнил, как и все связанное с Пугачевым, как зарубаемое на его памяти топором. Не зря же повелось счисление годам «до» и «после» Емельяна — самодержца и вора. В умах казаков единства не было.

— Тутошки бедные повисали, тута и сам расхаживал… — не понять, жалея или злорадствуя, свистела беззубым ртом Авдотья. — Вот и не стоится избе, Матвей, сам же и раскатывать… Все горькость! Нет у энтова клочка сил хоть ты малость малую держать. Обездюжил.

Разбирая избу на своз в Буранный отряд, что на реке Илек рядом с Изобильным форпостом, Матвей Каргин вроде оправдывался перед помогавшими сыновьями, вроде защищался от слов старухи:

— Пока жив строитель — хата дите. Косточки податливы и запросто привьются на любом месте. Как человек.

Василиса представила, как занялась бы огнем сложенная из корявых осин, но все ж настоящая деревянная изба.

— Вышло-то, не пустым пугала… — проникаясь трепетом перед провидческими словами бабки Авдотьи, прошептала она.

Мысли ее унеслись на Илек. «Как там они? Обжились ли?» — защемило сердце о судьбе близких.

Когда-то первого из Каргиных сравнили с вороной. Не ошиблись обзывалы, вот только не остекленелые бусинки носили они в глубоких глазницах, а будто два колодезных донышка: бесконечно разных, заглянешь ли в них с полуденными лучами или с вечерней зарей. Узколицые, тонконосые, с неотмывным загаром, резкие в движеньях, Каргины знались родством лишь с державшими породу. Там же, где давала она слабину, подпадала, Каргины неосознанно холодели. Хотя были они, что мятая глина, смуглы, кровь в жилах текла правильная. С переселением на Урал, пестротой жителей спорящий с восточным ковром, чернота их перестала казаться диковинной.

А Василиса от рождения ни в кого русоволоса, светла лицом. Ждали, в девках потемнеет — ан нет! Золотая коса и сейчас запрокидывала ей голову.

Словно плющом увитая нахлынувшими воспоминаниями, Василиса не заметила, как подошла Пелагея Свиридова, посочувствовала:

— Ох, горюшко… Пойдем, соседка, сумерничать.

Очнувшись, Василиса оглядела чумазых детей;

— Ртов-то со мной… Уж сами, даст бог. Огоньком если одолжи. Да и того, чать, раздуем. — Она посмотрела на дымящиеся кизяки.

— И не думай! — всплеснула руками Пелагея. — Забирай детвору — и айда. Егор Терентьнч велел настрого. Негоже так… Приводи.

Наблюдая за оборачивающейся над костерком бараньей тушкой, Степка Махин рассказывал, как гнали у них со двора огонь.

— Жира маловато каплет. Не догулял… — выказывая скос грустных своих мыслей, нс в разговор, как палку в колесо, произнес сотник Егор Свиридов.

— И у нас зашибленных! — провел ладонью по горлу Степан. — Одна Буреха подавила — страсть! Апосля и сама копыто меж бревен сунула, зараза. Тоже, поди, резать придется.

— Тут спустошим — за ваш тын переберемся. Так на цельную зиму нагложем.

— К ноябрю мне очередь, — серьезно ответил Махин. — Хату к снегу успеешь поставить-то?

Согнувшись над темнеющей, плачущей на угли тушкой, примеряясь отполосовать кусок на пробу, Свиридов замер. Пристально посмотрел на друга:

— Я, Степка, надумал стронуться отсюда. У меня на Буранном и киргизцы уж наняты.

Махин растерялся.

— Баранину потомить чуть, а ты обуглить наладился, — бросил он тоном никогда прежде не разговаривавшим со старшим и годами и чином Егором Свиридовым. — Подтуши язычки-то, пообрежь. Больно он у тебя здоров лизать.

— Эх, все одно кругом головешки, — попытался отшутиться сотник, однако сапогом притоптал расшумевшийся костер.

— На Илек, значить? — не принимая наигранной веселости Свиридова, спросил Махин.

— Еще прежде обгадывал, а теперича и бог велел. Дел-то, глянь, вровень!

— Жизнь!.. — вздохнул Степан. В сердцах он пробовал об колено рукоять плети. — И я б перемахнул… А че? Да батя твердеет, тутошним окрепиться хочет. Хва, гутарит, бегать — пора крови прикипать.

— Оно верно… На-ка, спробуй! — сотник протянул шипящие бараньи ребра.

Напрямки через прогоревший забор подошла Лебедкина. Обжатая детьми, остановилась на шаг до разбрасываемых костром отсветов. Вышедшая из темноты Пелагея взяла с рук заснувшего Фому. Сотник потрепал по вихрам старших: Осипа и Павла.

— Казаки!

Ели молча, лишь Василиса приметно закусывала губу, когда сотник вкладывал в ладошки по новому куску.

— Тебе, соседка, теперьча к отцу, к братьям надобно прибиваться. Просись, иначе поморозишь всех в зиму. Тут они не наши — люты! Сопли-то махом отшибут, — поучал Егор Свиридов, хотя самого его годовалым свертком вывезли с Дона. — Со мной и тронемся. Подсоблю дорогой… Я Матвею Осиповичу многим обязан, не раз он меня уму-разуму наставлял по-соседски.

— Каргины казаки атаманские! Тут сперечить трудно, — согласно кивнул Махин, припомнив ссору из-за озорной распевки, какой догадался он прогладить скорых на расправу Василисиных братьев. Борода и усы его уже изрядно смочились свежим бараньим жирком.

Старая вражда Махиных с Каргиными постепенно перерастала в молчаливое уважение супротивной силы. Лишь молодая поросль не прочь была выставиться вперед. Отъезд Каргиных из Рассыпной Махины отпраздновали варкой крепчайшего самогона. Всю неделю рассыпинский батюшка особенно усердно уговаривал их отказаться от раскола.

Махины, Каргины, Свиридовы, Понявкины, Рубцовы, все 141 мятежная семья сосланных с Дона за участие в бунте есаула Ивана Рубцова были в 1795 году перечислены в Оренбургское казачье войско. Разместили их по пятнадцати прилинейным крепостям под наблюдение старожилого населения. Большая часть донцов расселилась в Орской крепости, в Троицке, в Верхнеозерной крепости и Верхнеуральске. Среди них числилось три десятка есаулов, сотников, хорунжих и станичных атаманов. Всех их в Оренбургское казачье войско записали рядовыми, еще на Дону отобрав старшинские патенты. На обзаведение хозяйством положили двухгодичную льготу. Отлучаться с земель строго запретили. Особых поручений не давали долго.

Недовольство казаков забродило от решения в 1792 году командующим Кубанской линией генералом Гудовичем — для закрытия русских земель от набегов горских черкес поставить от Екатеринодара до Воронежского редута ряд крепостей и заселить их шестью донскими полками, тогда занимавшими кордоны на линии. Гудович намеревался, поделив их по станицам, приказать с весны строить избы и к этому времени выслать к поселенцам с Дона их семьи.

Казаки взбучились. Станицы Есауловская, Кобылинская, Пятиизбенская и две Чирские открыто восстали против распоряжения правительства. Для приведения их к покорности было назначено под начальством генерал-майора князя Щербатова пять полков и четыре батальона пехоты, под начальством генерала Платова три Чугуевских полка и под начальством генерала Мартынова тысяча донских казаков. Кулак получился твердым. Самодержавная рука скоро и умело забила кляп в недовольные глотки.

Открытая по распоряжению Военной коллегии следственная комиссия приговорила из бунтовавших станиц от 146 главных сообщников Ивана Рубцова: по одному старшине — высечь кнутом и сослать в ссылку, по два — послать в крепостные работы на 10 лет, десятого сослать в Сибирь, а остальных выслать на Оренбургскую линию. Так же поступить и с остальными 225 старшинами и казаками, оказавшими неповиновение правительству — каждого десятого, по жребию, сослать на ту же Оренбургскую военную линию. Всего переселили 437 мужчин разного возраста и 141 женщину. Женам, у которых умирали мужья с 1798 года, стали выдавать паспорта на возвращение в родные станицы. А при военном губернаторе Петре Кирилловиче Эссене начали дозволять ездить в отпуска и казакам. В 1807–1810 годах, в составе Оренбургского казачьего полка, донцы участвовали в баталиях против французов и турок. А потом стали регулярно посылаться из войска в составах различных полков.

Весной 1801 года, в уважение просьбы, донцам, помещенным в Верхнеозерной и Орской крепостях и в Верхнеуральске, разрешили переселиться в Рассыпную крепость. Рассыпинские казаки встретили новоселов настороженно. Надеясь облегчиться в службе, сбросив на подоспелые плечи груз нарядов, они понимали и неизбежность переделки угодий. И хотя пустопорожней земли хватало, пускать на нее чужаков выходило против сердца. Приглядываясь к новичкам, старожилые казаки не упускали поприжать их, показать место. Способствовала этому и полученная власть следить за бунтовщиками. Правда, на крамольных казаков доносили редко.

Скоро перестало быть секретом, что, сплошь староверы, донцы попросились в Рассыпную, дабы жить поближе к уральцам — плотной староверческой массе. Держались они замкнуто, сами на разговоры не лезли, а, спрашиваемые кем, отвечали неохотно и скупо. Лишь молодежь, по нехватке своих, засматривалась на рассыпинских девок и, может, не прочь была погулять, но, удерживаемая старшими, вела жизнь постную.

Однако и между староверами нелюдимость, тяжелость характера Евтифея Махина выбугривалась болотной кочкой. Рассыпинские казаки попервой приписывали зазоборность Махина переверту его судьбы: шутка ли, есаул имел, а опростали до полного помыкательства, но, подрасспросив, узнали, что угрюмым Евтифей родился. В Рассыпной прозвали его Бирюком.

— Староверы — сровни пни, — рассуждали рассыпинцы, — им бы зарыться поглубже, вцепиться там, а какие ветры наверху, то им до чужого.

— Своим умом, руками живи, а по шабрам ходить — чужую песню горланить, — любил поговаривать Евтифей Махин.

Сам он за помощью полшага не шагнет, но и от себя, обратись, оборотит. В складчину и пить не желал. Словно коренной, что на стромбованном полозьями зимнике, тяня оглобли, не только прет добрую половину воза, но и, выправляя. копыта на середину, дает выносным равно напрягать постромки и не забуравливаться с наста в целину, Евтифей Махин во многом определял умонастрой донцов. На Дону бывший есаул часто вступался за казаков перед начальством, если видел их правоту. Иначе, без долгого бумажного разбирательства, чинил правеж мослатый его кулак. Но, сосланный на Урал, лишенный чина, Евтифей Махин замкнулся, в общие дела не лез, боясь в запале махнуть пустой, безвластной рукой. Однако только на чужбине казаки доглядели в нем цельность характера. Оказался Махин что вбитый в осеннюю слякоть кол — пришел добрый морозец, и пробуй — до звона тверд! О такого опереться впору, а занесенные далеко от родных мест, одинокие в вере, сосланные казаки искали, за кем пойти. Не ахти как привечал Махин потянувшихся к нему (староверы-то народ по большей части сотовый, комок колючек и друг дружку не подпустят), но казаки улавливали его настрой, подбирали и окатывали оброненное им слово. Никто как Махин надоумил подать прошение о переводе в Рассыпную крепость — крайнюю к Уральскому войску и близкую к Иргизу, к тамошнему староверческому монастырю.

Еще начальство Верхнеозерной крепости смекнуло иметь Евтифея Махина за собой. Первым из сосланных получил он чин. Конечно, после есаула нашивки урядника выглядели издевкой, но хватило ума понять, что судьба сломалась, а жить надо.

41

А в крепости Рассыпной нашедшие силы уснуть поутру предпочли б не просыпаться. Другие же, за первыми лучами обходя дворы, мазались в саже, хрустели головешками, давя их, будто змеиные головы.

Еще на рассвете проскакал станицей верховой, сзывая на площадь. И, выстудившиеся на баб, на шмыгающих под ногами ребятишек, казаки потянулись к комендантскому дому.

Проночевав на узлах, Василиса решилась искать свекра. Уступая дорогу отворачивающимся от нее станичникам, она побрела на площадь.

— С ейнова угла порхнуло…

— Дожили, за одну блудню все по миру пойдем, — судили вышедшие проводить мужей да так и сбившиеся по соседкам казачки.

Слова хуже крапивы, но горше проходилось ей мимо одиноко стоящих, какие и худого слова не нашли, а лишь провожали ее обесцвеченными, выплаканными глазами.

На площади было удивительно тихо. Казаки стояли, словно вымоченное дождями подсолнуховое поле. На уроненных на грудь головах едва удерживались шапки.

Каждый прикидывал, как станет выбираться, если и на этот раз начальство кинет их с пустыми руками. Недавняя трудная жизнь казалась теперь прозеванным счастьем. Все ждали выхода майора Подгорнова.

Занимаемый комендантом дом был старой казенной постройкой. На высокий, сложенный из серо-бурого плитняка фундамент накатали толстенные бревна еще солдаты первого здешнего гарнизона, хотя сама комендантская должность учреждена в крепости Рассыпной указом Военной коллегии лишь в 1807 году. Не тронула дом пугачевская поземка, не тронули другие беды. Время щипало его, свистело над ним, он морщился, кривел, но до сих пор стоял прочно, важно. Ныне в нем располагался майор Подгорное, отправляющий с окладом в 400 рублей годовых комендантскую должность. Здесь же, с отдельным входом, скрипела пером канцелярия.

На крыльцо Подгорнов вышел при полной форме и сабле. Кругом задвигались, и Василисе показалось: чуть впереди мелькнула пушистая борода свекра. Протискиваясь к нему, она сбоку почувствовала Василия. Мгновение, пока казак не скрылся за спинами подавшихся вперед станичников, Василиса любовалась свежеостриженным по казацкому фасону затылком. Прошла по телу мелкая дрожь. Споткнувшись, она качнулась в сторону. Кто-то, налетая сзади, грубо обругал:

— Нашла место юбками трюхать… И кто пустил.

Василиса остановилась. Внутри что-то оборвалось.

Как только ни скрывала, ни обманывала себя, будто идет на сход повидать свекра, его только, а вот не справилась… Растерянно поискав старика, умерив наконец звон в ушах, услышала коменданта. Прижатый к крыльцу плотным полукольцом, он говорил сухим, будто выстрел, голосом:

— …Я сообщу высшему начальству о пожаре. Вы же просите о позволении вырубить леса… — Казаки, боясь лишний раз перемяться с ноги на ногу, слушали. Наконец, взглянув на стоящего поодаль станичного атамана, комендант докончил: — Будем решать по каждому. — Отвернувшись, указал писарю: — Пиши: «Погорельцы». Ниже: «Атаману четырнадцатого класса Лазареву Ивану». Отступи и графи на весь лист три столбца: под бревна, кряжи и слеги. Итак, Лазареву… Сколько тебе?

— Это… ить… Бревен — дак с пару сотен… Натеснился уж… Слег этих, ну, вполовину, а полсотней кряжей аккурат бы обошелся. — Атаман полагал обстряпать дело втихаря и теперь кидал взгляд с коменданта на казаков. Подгорнов молчал.

— Так и занесть, ваше благородие? — поднял голову писарь.

— Поставь ему: бревен — сто, кряжей — тридцать, слег — сто. Будет довольно. Следующий?

По толпе, от края на край, прошла волна. Наконец кто-то вышагнул к столу.

— Есаул Волоцков.

— Сколько?

— Нужда есть…

— Сколько?!

— По десятку дюжин.

— Ну, казаки… Эдак на вас пней не хватит. С такими аппетитами плюгавого колка обыскаться будет. А лес не трава — на тот год не встанет, — искренне удивился запрашиваемому комендант. — Для сих мест непозволительно столько. Занеси ему: семьдесят, девяносто и сто. Дальше кто?

— Сотник Егор Свиридов, ваше высокоблагородие.

— Сколько просишь?

— Погорел вчистую…

— По восемьдесят в графу. Следующий!

— Приказный Ермолай Рубилкин.

— Казак Чумаков…

— Малахов…

— Сухов…

— Бабкин…

— Нет, ты посмотри на них! Да брось перо, брось! Гляди: все своей мохнатой шапкой прикрыть готовы!

Казаки, особенно успевшие увидеть себя занесенными писарской рукой в бумагу, завеселели. Нашлись охотники и с комендантом пошутить. Соглашались казаки, что не им бога гневить, худое на майора возводить. Взять в ближних Нижне-Озерной и Татищевой: не коменданты — звери! Казаки, вроде ямщика, наколовшегося на бывалого ездока, понявшего, что надувной цены не взять, волей-неволей сбавили запрос. Запись пошла дружнее.

— Мануйлов Афон…

— Чикалов Антон…

— Давыдов Василий…

— Тулаев Филипп…

— Рубцов Тимофей…

— Волоцков, Сатчиков, Ломакин, Кузнецов, Лебедкин…

Теперь, не спуская глаз со свекра, Василиса добралась до него. Выставив бороду, старик уже буравил ее взглядом. Заговаривать, по всему, не собирался. Василисе захотелось отвернуть назад. В другой случай ни за какие ковриги не пошла бы к Лебедкиным…

Всякий раз встречаясь с ней, старик плевал в пыль, а старуха прижимала к губам угол платка: то ли боясь заругаться, то ли борясь с желанием позвать сноху, приласкать. В глазах казачки всегда замокали слезы. Василиса понимала ее чувства, но что поделать, коли так поворотилась жизнь?!

Старик пружинился, вот-вот взметнет. Василиса следила, как ворочался за щеками его язык, соскребая с сухого неба слюну. Белая пенка уже светилась между губ. Непроизвольно отступив, вдруг с не подозреваемой в себе злобой Василиса бросила:

— Меня с Фомкой оторвали и швыркнули, ладно — чужие. Но в Оське, в Павлухе рази одна моя кровушка ходит? Их-то за что? Старый человек, могли б понять: не сложи Федя головушку, рази была б нужда меня за подол дергать? Рази так бы я подавалась? Эх, за сына, за Федю, пожалели б… А за юбку все одно не сдержите, даже если и дух вон.

Василиса видела, как пошамкал беззубым ртом старый казак, как задергались жилки на нижнем веке. Но не только горячность снохи заставила его отвести глаза. Неразнузданный конь жует удила — он же жевал свое горе. Но к чести, искал старик и правый берег, искал оправданье Василисе… Да правый берег всегда крут.

— Ты вот что, — старик замялся, как назвать сноху. Обижать не хотел, но и по-старому, по-односемейному не выговаривалось. — Поди собери ребят и дойди к нам. Фому тоже… Чай, без меня старуха пригреет. А заволнуется — отскажи: велел, мол. И не зыркай так.

Старик засобирался. Подался к разбрехавшимся поодаль казакам.

— Коровенка на дворе? Эх ты господи… Ну ступай, потом сам загляну. — И окончательно затерся среди расшумевшихся, расспорившихся станичников.

В этом краю собрались донцы. Из стариков, с прогалом, стоял Евтифей Махин, грузно вздымавший грудь после споров с атаманом Лазаревым из-за наряда сыновей в почтовую гоньбу к Нижне-Озерной. Отстояв в такое жаркое время лишние руки, старик отдыхивался. Остальные молодежь. Подходя, Лебедкин услышал Егора Свиридова.

— …И вас, казаки, зову! — гудел сотник. — Исстари служба наша домосидной была. Сунется нехристь, мы его за шиворот — и от ворот поворот. А полками на выселки ходить — дело солдатское. Им где ложку достал, там и дома. С казны кормятся, а мы с земли. И хошь не хошь, должны приласкивать ее, обнимать. Землица, я скажу, та ж баба: обними покрепче — родит! Словом, решайте, а я тут и кола не вобью.

— Верно гутарит, сиденка казаку по душе!

— Верно-то верно, да степь там неверна.

— А с лесом, Егор Терентьич, как полагаешь? — спросили более осторожные.

— Дадут — поклонимся. Свезем, коль позволят. На Илеке с ним туго.

— Спросим вот почтенное войско, — обратился кто-то к Лебедкину. — С нами, на Илек?

— Увольте, господа казаки. Стар я лучшей доли искать. Не для кого. — И, забыв проститься, старик отошел.

Его проводили неловким молчанием.

Но не только случившийся пожар толкал сосланных на Урал донцов на Новоилецкую линию. Словно заяц под зубами борзой, рада любому подвернувшемуся прибежищу вера их — чуждое оренбургскому казачеству старообрядчество.

Старожилое население Рассыпной станицы, стыкуясь землями с Илекской станицей Уральского войска, казаки которого, как один, прячут в бородах два перста, обвыкло рядиться с ними, и подозрительность к одним староверам, занозой севшую в сердце, трудно было не перенести и на других староверов-донцов.

Но пуще прочих вредоносил станичный священник. Еще в 1802 году на его запрос, почему переселенные с Дона не говеют, урядник Евтифей Махин входил с атаманом в долгие разговоры. Писал и рапорт, объясняя, что у исповеди и святого причастия они не бывают по затверделости с прадедов в староверческих обрядах. Эти обряды были разрешены еще императрицей Екатериной Алексеевной. Больше того, монастыри со всеми духовными чинами за достойное признаны в Иргизе и в других местах России. А по восшествии на престол Павла Петровича к объезду староверческих селений предписаны особые духовники. А все сосланные, объяснял Махин, пока принимают исповедь в Илекском казачьем городке, где уральцы одной с ними веры.

Всего в Рассыпной числилось тогда 267 приверженцев старой веры из донцов: 37 служащих казаков, 51 отставной, 54 малолетка и 125 женщин.

42

Амбарной мышью зажила Василиса в доме Лебедкиных. Подсобив медлительной свекрови, проворно управясь со своими бабьими делами, скрывалась она в дальний кут за занавеску, которой по приходе отгородилась от стариковских чесавших спину взглядов. Особенно избегала Василиса выставлять лишний разок перед ними Фому. Она и стирала ему украдкой.

Как-то привелось ей по темноте выйти за чистой одежкой, сушившейся на торчащей из-под стрехи завозни жердине. Сдернув в лунной наледи рубаху, помяв и перебросив через плечо, она потянулась было за штанишками и похолодела… Когда же ясно донесся знакомый свист, до заноз прижалась к свежеструганому столбу завозни, лишь сейчас сознавая, как ждала она этот знак. Ноги и руки отказали, и только мысли бешено кружили голову. Едва же твердые мужские ладони, взяв за плечи, притянули к себе, оборвался их бег, и Василиса удивилась, что вспоминает расставание с отцом, братьями, уехавшими на Буранный.

— Чего напугалась, дуреха? — Василий с трудом заглушал тяжелый голос до шепота. — Иль не признала? — Жадно дыхнув в ухо, он нахально свел руки под ее грудью. — А может, уж не ждала?

— Ждала, Вася.

Обернувшись, Василиса потянулась к губам, но не достала и отдала поцелуй пыльной и потной его рубахе. Выроненная Фомкина одежка тихо скользнула под ноги. Стукаясь коленками, они подались в глубь завозни, туда, где прело худое сено.

Знала Василиса о скорой свадьбе Василия, дошел слух. Но сейчас не слышала, как, досадно скрипя петлями, отворялась дверь и голос свекра звал ее. Не слышала Василиса и твердившего одно и то же Василия.

— Я ей таково внушу! Пусть-ка спробует пикнуть… Захочу — каждый вечер у тебя стану… — пьяно бубнил казак.

И только когда рядом с ней заиграл ровный, довольный храп, нешевелящиеся губы ее выдохнули:

— Все…

С платком в руке, с забытой в волосах былинкой пробежала Василиса мимо родного пепелища на свиридовский двор. У сотника доканчивали увязывать уцелевшее от пожара добро. Со светом девять семей из донцов отправлялись на Новоилецкую линию в форпост Буранный.

— Его-ор Терен-нтьи-ич, — не справляясь со сбитым дыханием, почти закричала Василиса, — Возьмите… с собой!

Наутро, хотя все девять подвод стянулись к установленному часу на площадь, с отъездом приходилось погодить. Наконец подошел атаман. Егор Свиридов, захватив ко всему безучастную, осевшую Василису под руки, поволок вслед за Лазаревым, к комендантскому дому. Постучав кольцом, крякнув для бодрости, атаман перешагнул порог.

Еще до рассвета сотник с Оськой и Павлом перегнали на лазаревский двор всю мелкую живность, оставив за Василисой лишь Чернуху, и подмазанный атаман согласился походатайствовать перед комендантом и задним числом вписать Василису в переселяющиеся.

— На тебя, баба, чхать! — ломался Лазарев. — Ты войску без надобности. А вот на мальцов твоих оно вид имеет… Ну, уж ничего, чать, уломаем благородие.

Но только когда раннее летнее солнце принялось пощипывать кожу, дело уладилось к концу. Атаман перекрестил потянувшийся обоз кулаком — ладонь его грел серебряный кругляш, сунутый в трудную минуту Свиридовым.

Проезжая церковь, все на минуту привстали. Из дверей чинно ступали обвенчанные. Василиса, скрыв лицо в ладонях, пригнулась, будто пронесся над ней степной смерч. Она не видела, как Василий, подхватив счастливую, бережно, на вытянутых руках, опустил в возок разукрашенной тройки.

— Эх, язви тя, жизнь! — вздохнул Егор Свиридов. — Как под девку не кройся, все одно в хоровод не примут. — И, спеша поскорее вывезти Василису за околицу, звонко оттянул вожжами по литому конскому крупу.

Пока обоз со староверами, верста к версте, поднимал пыль, метясь к Буранному, вышли из избы Лебедкины, друг против дружки просидевшие все снохины сборы. Старик проверил ворота, а на обратном пути увидел, что у завозни старуха вертит в руках Фомкину рубашонку. От угла к углу марал ее большущий след сапога. Старик плюнул и отвернулся.

43

Вражда высокостепенного хана Ширгазы Айчувакова и султана Арынгазы Абулгазиева выжигала степь между ордынцами. Хотя самого султана в Орде не было, партия его намного превосходила сторону Ширгазы. Жена Арынгазы, султанша Яхния, распуская слухи о скором возвращении перепискою с распорядителями скопища буйных, и прежде всего с Юламаном Тленши, умело поощряла их к дерзостям обещаниями наград с прибытием султана. Явившимся от Ширгазы посланникам-семиродцам было отказано в выкупе русских пленников. Султан Арынгазы, имея многочисленную и богатую родню, с ее помощью успел уговорить всех не возвращать ничего и своим соотечественникам, чтобы все вдруг, с прибытием, отдать, как линии принадлежащее, так и с соотечественниками посчитаться баранами.

Когда перед советником Пограничной комиссии Масловичем предстал маленький человечек с огромной головой, на которой лишь тонкая урема перевитых волосков расчерчивала незаметный для глаз срост затылка в шею, напоминая о когда-то рыже-русой копне, он усомнился, что это тот, кто нужен для столь рискованного и сложного дела. Впрочем, выбора не было. Сошедшие сюда форпостные казаки уже знали, что урядник сам вызвался съездить в скопище Юламана узнать о судьбе Падурова. Наблюдая, как Плешков седлает коня, никто из них нынче не улыбнулся, хотя, по обыкновению, все выходило у него чуть неловко.

— И лошадь какая-то плюгавая, — с сомнением полуспросил чиновник.

— Все равно отберут там, — без обиды пояснил урядник, расправляя стремена.

— Тогда, может быть, вовсе пешком пойти?

— Никак нельзя. В таком рази сам не вернешься. Чиновник с удовольствием отметил, что казак по-здешнему очень не глуп.

Петр Кириллович Эссен жил в Оренбурге одиноко. В торжественные дни давал обеды, приглашая всех заметных своим служебным положением лиц. На обедах же в простые дни приглашались ежедневно назначаемые к нему ординарцами офицеры. Частым сотрапезником генерала бывал Герман, начальствующий пограничным отделением канцелярии Военного губернатора.

— Говорят, Федор Иванович, у вас был сегодня моцион? — Эссен тщательно вытирал губы, покончив с супом.

— Канальи, ваше высокопревосходительство… — Герман обвел собравшихся за столом взглядом, пытаясь распознать, кто из них рассказал генералу об утреннем случае. И было неясно, о ком он так выразился.

— Я понимаю, искренняя служба расшатывает нервы… — Эссен улыбался, тянул, поджидая, пока уберут тарелки, — но, дорогой наш Федор Иванович, рубить саблей — это уж чересчур. Так вы лишите нас всех чиновников!

С утра служащий в канцелярии Василий Астафьев вошел по делу к Герману, и последний стал требовать от него некую бумагу, а не получа, сходил за саблей, оголил ее, и, если бы Астафьев не ретировался во двор, худо бы ему пришлось. Но и там кружили они довольно, и все это время, пока не устал и не споткнулся, Герман держал саблю как при кавалерийском наскоке. Пользуясь, что начальник присел передохнуть, Астафьев вбежал в комнату, запер дверь на крючок, умолил лакея припомнить, куда его барин положил принесенную им, Астафьевым, двумя часами ранее бумагу. Слуга нашел и подал Астафьеву, а тот отпер дверь и подал ее Герману, на что услышал: «Счастлив, что не попался: изрубил бы тебя саблею!»

— Под вашим крылом, Петр Кириллович, любой урядник сделает невозможное. Вот сегодня один привез письмо от Юламана, — постарался увести разговор Герман.

— Отошлите его в Пограничную комиссию. Разбойники — это ее забота, — прожевав сухое куриное мясо и запив глотком вина, произнес губернатор.

— Позвольте заметить, Петр Кириллович, что этот Юламан обладает ныне недопустимой силой в степи, — возразил Генс, одна из рабочих лошадок везущей Военного губернатора колымаги, мнением которого последний дорожил, убедившись на опытах в его верности и преданности. А еще более в знании дела.

— Хорошо, — генерал показал, что уступает с видимой неохотой.

Эссен поднялся. За ним поднялись и остальные обедавшие. Пока переходили в кабинет и закуривали, принесли перевод письма. Почтительно, но бегло прочитав титул, Герман стал читать основательнее:

— «Твердо надеемся, что Высочайшая Его Императорского Величества воля не должна быть в том, чтобы поступать с нами таким наглым образом. В каком случае я с прямого Вашего усердия прошу уступить нам по-прежнему Рын-пески и земли по речке Узене, занимаемые нами под кочевку как по зимнему, так и по летнему временам, и степную сторону реки Урала, да и за рекой Илеком по обеим сторонам, исключая одну только Илецкую Защиту, все форпосты и отряды, учрежденные по оным местам снять…»

— Что за чушь? — сидя в кресле, Эссен даже перебросил ногу на ногу. — Впрочем, раз начали — читайте.

— «…А ежели сего учинить самим Вам невозможно, — продолжил после паузы Герман, — то прошу я всеподданнейше представить о сем Его Императорскому Величеству.

И также за невозвращением из Санкт-Петербурга посланников наших, султана Арынгазы Абулгазиева и тархана Юсуфа Сарымова, ордынцы причитаются весьма недовольны, не ведая, по какой причине им сюда не позволяют. Когда б наши настояния уважили и приняли во внимание, то тогда бы мы, конечно, представиться могли б Е. Им. В., а инако ордынцы наши отнюдь спокойными и довольными быть не могут…»

— Каков разбойник! Еще грозить осмеливается?!

Однако взглядом Эссен попросил продолжать.

— «…Итак, если желательно Вам завести с нами дружбу и усердие Ваше присовокупить с усердием нашим, то в таком случае отправьте к нам надежного чиновника.

В уверение чего я, тархан, Юламан Тленчи, за неимением собственной печати, приложил принадлежавшую умершему брату моему Бастубай-тархану, а старшина Кульмугамет Джаныбеков собственную именную».

Урядник Плешков был вторично послан к Юламану. С ним был отправлен конфидентом[40] хорунжий 11-го Башкирского кантона Биккинин. Однако того, что составляло предмет страстного желания Юламана, — письма от Военного губернатора с ними не было. Эссену, абсолютному хозяину в бескрайнем Оренбургском крае, казалось унизительным переписываться с разбойником и самозваным ханом.

Юламан был взбешен. Уединившись с хорунжим Биккининым, они составили новое письмо в Оренбург.

Из письма Юламана Тленши Петру Кирилловичу Эссену

«…Но от Вас письменного уведомления не получили, почему и усомнились, что они есть Ваши посланные, для чего отправляем к Вам одного муллу, а Плешкова и султанов задерживаем, с третичным прошением о нуждах наших и с сим же муллою просим уведомить. По получении же ответа тотчас всех отпустим и впредь покорнейше просим при подобных случаях присылать к нам с бумагою…»

В тени мятежной тучи оставался и есаул Падуров. Цель первого хозяина его, киргизца Чоки, заключалась в обмене есаула на своего родственника, томящегося в Оренбургском остроге и предназначенного для поселения в Сибирь. Но с переходом Падурова в руки Юламана пленение обрело характер политического события, определившего причины враждебного отношения киргизцев к России и степень участия в этом Хивы.

44

Из бумаг Войсковой канцелярии

Назначенные к переселению красноуфимские казаки распределены:

А. На форпосты Оренбургской военной линии:

1. Гор. Верхнеуральск — 36 семей

2. Ф. Урлядинский — 46 семей (часть их поселить в Стрелецком редуте)

3. Ф. Санарский — 25 семей

4. Ф. Боровской — 25 семей

5. Ред. Луговой — 28 семей

6. Ф. Прорывный — 25 семей

7. Ред. Алабужский — 25 семей

Итого — 210 семей (на каждую выдать по 75—100 рублей)

Б. На форпосты Новоилецкой военной линии:

1. Ф. Линевский — 35 семей

2. Ф. Новоилецкий — 65 семей

3. Отр. Буранный — 15 семей

4. Ф. Изобильный — 25 семей

5. Ф. Ветлянский — 30 семей

6. Ф. Мертвецовский — 30 семей

Итого — 200 семей (на каждую выдать по 150 рублей)

Всего — 410 семей

Больше месяца красноуфимцы мозолили дороги. Лишь в самом конце июля 114 казаков и 1 урядник прибыли в Илецкую Защиту.

Скрипели на ветру ворота. Присевший на бугорке солдат трепал за ушами лохматого, сложившего на лапы язык пса. Отставленное ружье подпирало слинявшую будку у главного, одного из трех, въезда в городок. Зевнув, солдат потянулся было за ним, но встать поленился — свой народ едет, православный.

Ретраншамент[41], внушая уважение на снятом унтер-шихтмейстером Никитиным для военного губернатора Эссена плане, в яви представлял плоский земляной вал, не подправляемый со дней возведения. Кое-где с поросшего склона досужие козы щипали траву.

Проезжая вытянутые бревенчатые срубы — провиантские магазейны военного ведомства, прибывшие увидели дремавшего под пудовым замком вахтера.

— Где, скажи на милость, начальство квартирует?

— До какого ж охота? По соли старшего или коменданта? Еще атамана имеем.

— Проводи к коменданту, коли можешь, — Пожилой урядник, вконец задерганный тысячеверстным переходом, спешил сбросить с себя груз вожака в немилом деле и, слившись с одностаничниками, костерить погнавших их на Илек-реку.

Направо за магазейнами и налево уныло выперли из земли подслеповатые саманные домишки, коньками в пояс.

— Будто на коленках стоят, — с укором бросил Ефим Чигвинцев, работящий красноуфимский казак, дюжиной ударов валивший могучую ель, что стиснули родную покинутую станицу.

Привыкшие к просторным рубленым избам, красноуфимцы с презрением оглядывали мазанки, в которых, по их мнению, и скотина, если ее привести, и мычать откажется, а не то что телиться.

— Так ведь это небо у нас одно, а земля разна, — заступился провожатый — вахтер провиантских складов, отставной унтер Григорий Епанешников. — Меня-то солдатом поводило, и у вас был, знаю. Сюда закатило — и вот, видите, сроднился со степной сторонкой… А примечаю: и вашим братом казаком стали в бабки играть?

— Без тебя базлаков хватает!

— Мне что… Я, мож, присоветовать по-старожильски… А так котятками слепыми потопят.

— Тут у вас плюнь — высохнет, не долетит!

— А ты, Фома Фомич, вон ейную чуду горбатую упрось. Она харкнет — что ведром окатит! — пошутил казак на красивом долгоногом скакуне, выставя палец в лежащих на пустырьке верблюдов.

— Насчет жары будьте спокойны. Это лето знойно, а зимой колотун! — пообещал Епанешников.

— Все одно, старик, свой морозец ближе к коже, — мягко ответил Чигвинцев.

Несмотря ни на что, красноуфимцы продолжали считать прибытие на Илек походом и располагали, отслужив кордонную службу, вернуться домой. «Обойдется», — мыслил каждый из них.

Минуя солдатские казармы, обогнув строящуюся церковь, прибывшие увидели поджидающее их начальство. «Обойдется», — продолжали думать они. Здесь же, подле горкой складенного кирпича, расположилось с десяток бухарцев.

— Тьфу, рожи! — выругался казак, что, слезая с коня, заскочил ногой на расстеленный ковер, чем вызвал брань, ни одного слова которой было не понять, а значит, и не было возможности ответить.

Многие казаки скашивали глаза с начальства на верблюдов, которых впервые увидели здесь.

— Время подоспеет, ордынцев тут — что ромашек на лугу. К осени, когда скотина нагуляет, рассядутся, занавозят — дыхнуть за версту бежи. Будто сквозняком их надувает. Эти годы они крохи нам сметают, запаршивело у них чего-то, а прежде, особенно стариков послушать, тьмущую ораву пригоняли, хоть всю кавалерию на киргизских лошадок сажай. А в самую нужду, когда, стало быть, за французом скакать нужда пришла — у них шиш! Теперьча оклемались: стоящее на Меновой, под Оренбург, гонят, а тут-то победнее спускают, кому недосуг и послать некого.

— Сам-то, поди, не с армейского котла харчишься? Поди, женка картошку с бараниной тушит? — огрызнулись на него красноуфимцы.

— Ваша правда… — Епанешникову стало грустно. Он никак не ожидал, что разговор выведет его на больную стезю. — Ну, казаки, довел я вас, а теперь прощайте.

Но уйти Епанешников не ушел. Встал в отдальке, осмотрелся.

Полагая, что их не ждут, красноуфимцы ошибались. На запечатанном солдатскими сапогами плацу и в двух перехлестах улочек занимались шагистикой гарнизонные солдаты. Случайно их ружья были заряжены, а капралы больше поглядывали на кучку офицеров возле комендантского дома и приближающихся казаков, чем марширующих. Солдаты понимали, что сегодня вывели их не носок тянуть.

— С прибытием, господа казаки! — вставая на ступеньку повыше, приветствовал останавливающихся красноуфимцев остроносый есаул. — Тяжело прощаться с родным домом, тяжелее оставить мать с отцом на зарастающем бурьяном погосте… Тяжелый камень принимаете на душу, но… Но такова уж наша казачья доля! И я знаю… Но не так страшен черт, как его малюют. Я командую Новоилецкой линией, такой же природный казак, как и вы, и хитрить перед вами не стану. Попервой позадыхаетесь, похватаете ртом воздух, вспоминая свою лесную жизнь, но чинить разор мне не с руки, и я полагаю, извернетесь дышать стенным простором.

— Раз казак, так должен знать, что и мы не на печи вылеживались. С французом скольким нашим воронье глаза склевало? Вдов какой силой сюда потянешь? — грубо возразили от красноуфимцев.

— Увечные еще. Все их состояние в протянутых ладонях!

— Сироты малолетние, — добавляли из толпы.

— Тихо, тихо, господа казаки! Ваш поверенный, урядник Голиков, обо всем писал. Думаю, прошение найдет должное разрешение. А я вижу, вы подзабыли наш, казацкий, обычай взаимопомощи? Впустую вздыхать разве дело?

— Эк, какой ловкий!

— Шутошное дело, через край тащить!

— Открою еще, — начал Аржанухин, не обращая внимания на возбуждающихся казаков. — По постановлению Комитета министров все земли Красноуфимской станицы переданы в казну, в ведение Пермской казенной палаты. А каждой семье будет выдана на обзаведение хозяйством достаточная сумма, сразу после жеребьевки.

— А мы не желаем расцепляться! Одной станицей жили — и нынче теряться без надобности, — противились красноуфимцы.

— Сеют по зернышку, а колосится поле! Едина Новоилецкая! — Гордый вид есаула как бы олицетворял всю линию. — Форпосты расположены рядком, хозяйствовать сподручно и в гости ходить не за семь верст киселя хлебать — под бок. Итак, подходи, ставь роспись!

Красноуфимцы задвигались. Кони, удерживаемые в поводьях, заволновались, встали на дыбы. Казаки стягивались к видимому только им центру, от которого, напитавшись, начинали бурлить с удвоенной силой.

— Коней, коней-то надобно было поотбить! Как сейчас в седла?! — прошипел в ухо коменданта Илецкой Защиты майора Юрлова стоящий здесь же, на крыльце, подполковник Струков, управляющий Соляным Промыслом и главный зачинщик заселения Илека.

Комендант махнул снятой с руки перчаткой. Солдаты замерли на полшаге, начали перестроения.

— Подходите смелее. Еще надо на ночлег разместиться, — торопил красноуфимцев Аржанухин.

Хотя процедура жеребьевки требовала времени, начальство спешило. Оно понимало, как важно разбить казаков и, спровадя по местам, внушать разум по отдельности.

Под ухмылками солдат казаки пододвинулись к столу. Писарь записывал фамилии, казак ставил свой крест, бумажку закатывали и кидали в шапку. Несколько бумажек опустили без всяких крючков — заскорузлые пальцы никак не ухватывали тонюсенькое перышко.

На ночь красноуфимцев развели по защитенским казакам. Пусть-ка порасспросят, примерятся. Остатних разбросали по прочим обывательским домам.

Ефиму Чигвинцеву и Фоме Акулинину указали встать на двор к Епанешникову.

— Перины не положу, а двор не загадите… Проходите. На улице стоять — на хозяина тень наводить. — Григорий распер ворота, подождал, пока казаки заведут коней.

— За давешнее не серчай — пойми, — оглядываясь, пробасил Чигвинцев.

— Ну занимайте, с богом… Чать, вижу, что вас за хвост дергало.

Позднее на постой к вахтеру завели телегу Андреевы. Весь путь они держались наособицу. Климену было неловко перед казаками, но в душе он радовался, что сестра настояла и поехала с ним.

Определившись, подкупив у хозяина овса и накормив коня, вечерней зарей исчез со двора Фома Акулинин.

— Бучить ушастал, — коротко заключил об его уходе Чигвинцев. Сам же он, как следует наточив топор, принялся подправлять навес на дворе. Подсунув под завалившуюся крышу новую жердь, подбил в расходившиеся от времени пазы колышки. Приглядываясь, где бы подцепить столб под выбитую стойку, прошелся вдоль забора.

— Простой деревяхи на дворе нема, — с укором обратился он к примостившемуся здесь же, на воздухе, Епанешникову.

— Да ить тут так… А ты брось, еще выдумал с дороги. На кой ляд мне? До могилы, чать, достоит, — устроившись на пеньке, Епанешников штопал носки. Погнившая нить то и дело рвалась, он без конца мусолил кончик и, примеряясь в мутнеющем свете заката, по нескольку раз тыкая, всовывал ее в ушко иглы.

— Значится, вестишь, из непокорных он, Фома-то ваш? И мне давечась так примстилось. Тот раз еще увидал и подумалось: с закваской старичок.

Чигвинцев исподлобья поглядел на магазейн-вахтера, промолчал. Подойдя к плетню, провел по нему рукояткой топора, пошатал кол, потолкал упругое полотно плетня, примеряясь к его прочности:

— Дыряво живете.

— А че нам прятать? У кого шиш на сковородке бегат — не скроешь, и у кого чугунок в печь не влезат — все известно, — Епанешников отложил штопку, зашел в сени.

Ужинать сели в маленькой мазанке, служащей Епанешникову кухней. Устинка Андреева сразу по приезде принялась стряпать и сейчас ставила на стол нехитрую еду.

— Там, у себя, чать, сытно кормились?

— Животы не пучило.

— Хорошо. А слыхал кой от кого, перепороли вас крепко. Правда иль врут? — задавал вопросы Епанешников.

— Эх, Григорий, как по батюшке… Чать, такой земли сыскать! А леса! Это ж не тутошние лысины. Насмотрелись дорогой. Лес, он тебе все даст. Знаем, чьи то козни. Знаем, еще как! — о порке казаки промолчали.

— Тогда прошение государю. Так, мол, и так — страдаем безвинно, тот злодей виноват, а мы желаем на своем месте жить.

— И бумагой кланялись, и, откроем тебе по секрету, послали ходока. Бумаги-то, поди, генералы в скрыню прячут. Вот ждем его, добудет нам царскую волю… Пока ж нам на Изобильном делать неча.

— На Изобильный угодили?

— На него вытянули… Как об нем слыхать?

— Дружок у меня там жил… Из ваших казак! Киргизцы в прошлом годе укатили голову за окоем, — Епанешников встал, поддернул занавеску и достал с полки начатую бутыль. — Помянем добрую душу.

Вот-вот желтый шар выкатит из-за Туз-тэбе на соляной городок. Доглядывала последние сны казачья застройка. Григорий Епанешников ворочался под верблюжьим одеялом, кутаясь от выступившей росы, — спал он на дворе, возле сарая. Дошептывала милое имя Устя Андреева, застелившая себе в кухне. Пинал грядку улегшийся в телеге Ефим Чигвинцев. Разметался по полу потный от духоты Климен Андреев. Тут же, в дому, скомкался Фома Акулинин, по-детски сопя в локоток. Равнодушные к оживавшему солнцу, прозвякали на солеразработки каторжники.

Звякнула калитка. Проходя мимо телеги, вошедший заглянул, признал Чегвинцева, прошел к дому, осторожно торкнул дверь. Не заходя, позвал вполголоса:

— Фома… Слышь, нет? Фомич, тут ты, что ль? Эй-й, леший вас дери, заспались!

— Куда спешить. Дави зарю, отторопкались… — заворочались в горнице.

— Слышь, Фомич, Голикова оно это… Доставили! Да отдерись от постели, влип будто. Не с похмелья, не проспишься! — пришедший оглянулся, отбежал к телеге, потрепал спящего в ней: — Слышь, Ефим? Голиков тут!

— Померещилось, поди, — казак открыл глаза, сладко потянулся. Телега под ним заходила.

Заправляя рубаху, на порог вышел Акулинин. Пришедший снова переметнулся к нему.

— Ну ж, говорю, он, — пришедшего распирала весть, бесила тугодумность казаков. — Его рожа сутулая! Я, значит, до ветра… Как, че у них — не разберу в потемках… Потыкался, дверцы полапал — отхожки нет. Ну, а че тут поделаешь, коль приспичило? Вынесло за забор…

— Ты о деле говори. На кой ляд нам твои потуги нюхать.

— А я о чем? Присел за чилигой, гляжу — телега улицу переезжает, колеса на колее прыгают. А в ней четверо, и один точь-в-точь Голиков!

— Сомнительно… Скоро больно. Посмотреть разве?

— А я о чем?! По всему, не своей охотой доставился. А как запрячут его от нас? Жди тогда царское слово, переврут генералы, — Баранников вздохнул.

Баранников не ошибся. На рассвете от ближнего форпоста старой дороги на Оренбург, где заночевали вместе с утренним разъездом доставили в Илецкую Защиту ходока красноуфимских казаков урядника Голикова.

В Петербурге, сунувшись прямиком во дворец и получив по носу, урядник не пал духом, не растерялся. Разыскал братьев казаков, порасспросил, сводил в кабак и кое-какие двери приоткрылись. Но Голиков не первый год жил на земле, не в его нраве было плюхнуть прошение на первый попавшийся стол и спокойно проживать собранные станицей деньги. Как промахнешься да не на тот уложишь? А угадать? Кошель поверенного перестал завязываться. Что кобылы подле красавца вожака, закружили округ требовательные, ждущие руки. Лишь цыганки заглядывают в большее число ладоней, а по этим и слепой угадает желаньице, будь то коллежский регистратор или надворный советник. Задобренные канцелярские служаки обещали скорое рассмотрение, но дни шли. Урядник продал шубу и остаток зимы докончил вприпрыжку. Его длиннющая сабля стучала об ступени и пороги присутственных мест, и, как ни слаб был порой ее звон, его хватило сдуть пыль с прошения и переложить его под перо очередного столоначальника.

И однажды дверца, мимо которой он столько раз проходил, отворилась и для него. Урядник оказался в комнате со столом и единственным стулом, занятым мороженым офицером.

— С какого повода во всеподданнейшем прошении объясняете, будто на… — он заглянул в бумагу, — на Новоилецкой линии нет ни лугов, ни пашенной земли, а река мала и чрез поселение иссякнет?

— Со… со слухов… — урядник уронил глаза в пол. Лбом завладела испарина. Он не ожидал от себя такой робости. Проклятый офицер!

Офицер макнул перо в чернильницу, что-то записал. Потом аккуратно вложил листок в папку вышел в неприметную дверь за столом. В его отсутствие Голиков оправился от волнения и наготовил правдоподобное объяснение. Но его больше не спросили.

— «Открыв, что сие прошение писано не самовидцем, приказываю провесть подателя по всей Новоилецкой линии и, показав удобства к поселению и выгоды, а затем, не отпуская в Красноуфимск, поселить туда, где родственники поселены…» — офицер еще не кончил читать, а по обе стороны от урядника встали неизвестно откуда взявшиеся солдаты, кто-то третий подтолкнул в спину.

— Впредь от подобных нелепостей удерживайся! — строго добавил от себя замерзающий за столом офицер.

Ни в тот, ни на следующий день красноуфимцы не тронулись из Илецкой Защиты. Отговаривались усталостью, надобностью подкупить остро нужное, но никто ничего не покупал. Казаки засаживались в кабак, а затушив злость, расходились по квартирам давить храпака. И только спустя неделю удалось выжить их на форпосты.

45

Срываясь в Илек, вешняя вода нарезала промоин по всему высокому берегу, обживаемому Изобильным форпостом. По сторонам одной из них, с пологими, смытыми откосами тесно присели красноуфимцы. Разговор давно сгас. Они старались не смотреть, как кордонные казаки под присмотром землемера вбивают колья. Вчера красноуфимцы отказались от жеребьевки на усадьбы, отказались принять деньги в помощь и отказались размечать делянки. Сохраняя последнее единство, они отказались заводиться на Изобильном. Принужденные выполнять чужую работу, кордонные спрятали первоначальное сочувствие к силой загнанным на форпост казакам.

Подошел Аржанухин. С левой руки от него привстал недавно взятый адъютантом Илья Мельников. Поднявшись, красноуфимцы встали кучно, но уважительно. Чувствуя себя под колючками глаз, есаул, однако, не успевал ни с одним из казаков встретиться взгляд во взгляд, так быстро прятались они под опущенные брови.

— Красноуфимцы, — Аржанухин чувствовал, что не так просто надломить сидящее в них сопротивление, — кроме вас на Изобильном поселяются казаки Чесноковского отряда. Спросите их, где и как доставать лес, из чего сподручнее здесь ладить дома. А главное, они научат, как жить на краю. За нашей линией русского нет…

— А и на ней не ахти…

— Не у чего при Илеке селиться! Нема интересу.

— Красноуфимцы! — возвысил голос Аржанухин. — В крепостях по нижней Оренбургской линии куплены для вас дома. Выгодной ценой куплены.

— В чужих углах нам не можно. Дома наши, — говорящий сделал особый нажим на слове «наши» и впервые упрямо не отвел глаз, — дома наши разны. Боимся, зашибаться будем, головой матицу озванивать. А нет, так задохнемся.

— Казаки! Назад дороги нет. Не желаете дома, я настоял, и Соляной Промысел отвел вам часть леса при Урале. Сообща с мертвецовскими казаками езжайте за речку Куралу и оттоль выгоняйте бревна артелями прямо на форпост.

На сей уговор красноуфимцы дружно откачали головами. Потерев кончик носа, что в последнее время стал делать есаул в минуту потерянности или раздумья, Аржанухин повернулся уйти. Хоронившийся за его спиной казак-красноуфимец тут же шмыгнул к своим, прижимая к груди четверть мутного самогона.

— Честь пачкаете, казаки… — сказал есаул как сумел презрительнее.

Наверное, в словах его имелась правда, так как по его уходе красноуфимцы поспешили смыть захрустевший в душах песок в глоток выпитым самогоном.

— Как хотите, казаки, а зря пыхтим. С родного сорвались — с чужим следом не совпасть. Там надо было, в Красноуфимской, упереться, — высказал мнение Чигвинцев.

— Поглядим еще, — Баранников изо всех сил потянул пук ковыля, но, скользнув в кулаке, тот устоял. — У, зараза!

— Да чего там! Эх-х, угробились, пропадай жизнь! — кто-то пустил пьяную слезу. — Оно хорошо по теплу валяться да пока жратва есть. А зима прихватит?

— Дурак, на то и бьем. Снежок посыплет, и мы тут как тут: вели, ваше благородие, гнать нас с линии, как неостроены еще избы.

— Ан не спустят?

— Опять же дурак! Морозить нас какой резон? — была ли эта мысль у Баранникова или родилась в разговоре, но он оживился, хитро щурился.

Когда же красноуфимцы увидели, как отъехал есаул Аржанухин в Илецкую Защиту, направились они к размежеванной для них улице. Подойдя прежде других. Баранников присел и, подавшись всей силой спины, легко вытащил еще не обжатый землей кол.

— Трава ихняя цепче за мамку держится!

Едва первый кол был сломан, осмелели и остальные. Расшатав и вытянув ближний к себе, Зотей Смирнов смачно плюнул в черную ямку, а бок с ним Климен Андреев, в молодом азарте, уже рушил, обсыпая каблуком сапога, топча свою. Дернув в руку толщиной тал, Ефим Чигвинцев, на общую потеху, помочился в скважинку, потом, вооружась выхваченным колом, посбивал еще несколько рядом торчащих. Через получасье следов разбивки трудно было сыскать.

Почти все сошлось в предположении Баранникова, и лишь на характере военного губернатора он споткнулся. Эссен не только отказал Войсковой канцелярии в представлении об отпуске красноуфимцев на зиму в селения по Оренбургской линии, но и распек ее, что вместо старания к понуждению о домообзаведении она делает тем казакам незаконное послабление. Всю ответственность, если в течение зимы красноуфимцы потерпят какое изнурение, Военный губернатор возложил также на канцелярию Оренбургского казачьего войска. Однако, приняв в уважение, что в числе семейств отставных казаков нет никого служащих, а только жены и дети, сверх того, есть оставшиеся после выбывших в 1820 году в Оренбургскую казачью конную артиллерию двадцати шести человек жены и дети, также имеются вдовы после убитых на сражении и умерших и девки, старики, бедные, увечные и малолетки-сироты, которые все к переезду на Новоилецкую линию никакого состояния и сил не имеют, Эссен представил министру финансов, чтобы дозволено было семействам оставаться на той земле, которую они пользуют, еще три года. А также отставных казаков, вдов и девок к переселению на линию не принуждать, но предоставить оное им на волю, наблюдая, впрочем, чтобы прижитые ими мужского пола дети, которые должны оставаться в казачьем звании, не были оставлены в Красноуфимске навсегда. Также Эссен предоставил отставным казакам переселиться туда на линии Оренбургской или Новоилецкой, в какое место они сами наберут, но непременно в течение будущего года.

Красноуфимцы не успокоились. Вскоре начальник главного штаба препроводил Эссену прошение отставного казака Лунегова, в котором тот писал государю императору, что главною причиною разорительного для них переселения полагают они своего умершего атамана Углецкого, который будто бы имел сделку с господами Голубцовым и заводчиком Кнауфом, с которыми красноуфимские казаки производят с 1790 года в ратных присутственных местах и в сенате дело о земле, и потому Углецкий для выгоды сих господ представил о пользе переселения Красноуфимской станицы.

Поручив пермскому гражданскому губернатору расследовать заявление казака Степана Лунегова, Эссен приказал есаулу Аржанухину, выбрав зачинщиков неповиновения, прислать их в Войсковую канцелярию. Выбранные двадцать казаков показали, что они и находящиеся на Новоилецкой линии, а всего семьдесят шесть человек, будут стоять на своем. В Войсковой канцелярии и Оренбургском ордонанс-гаузе[42] было произведено два военно-судные дела, по которым казаки Красноуфимской станицы приговорены были к наказанию кнутом и с постановлением указанных знаков к ссылке в каторжные работы.

Военный губернатор Эссен положил: как помянутых, так и прикосновенных к делу сему урядников Петра Свешникова, Тимофея Овчинникова и казака Ефима Чигвинцева с прочими, годных из них к военной службе прогнать шпицрутенами через тысячу человек три раза, а прочих неспособных наказать плетьми по пятьдесят одному удару каждому и потом отослать на поселение в Сибирь. Свое решение Эссен передал на рассмотрение высшей власти с представлением обоих дел в Аудиторианский департамент.

Император повелеть соизволил оставить казаков без наказания только в том случае, если они переселятся, с покорностью и без малейшего сопротивления. О чем, вызвав всех семьдесят шесть подсудимых в Войсковую канцелярию, и объявили им, приступив к отбиранию сказок за рукоприкладством: семь казаков изъявили свое полное согласие селиться на отведенных местах. Шестьдесят семь заявили, что, хотя желания своего на поселение на Новоилецкой линии они не имеют, однако повинуются воле государя беспрекословно.

— Боле просить некого… кроме бога… — Климен Андреев вышел вперед. — Но зачем просить его. Он знает все, и коль дозволяет, так его воля… — Климен подошел к столу, обмакнул перо в чернильницу, занес над листком. Как бы примеряясь, начертил в воздухе крест-роспись, задумался. На хвост фамилии упала жирная капля. Кирилл разогнулся, переломил и скомкал перо, отер о полу ладонь.

Все, и казаки и присутствующее начальство, смотрели на казака. Страх и уважение боролись в их груди.

— Хорони и меня, — будто гром после молнии, тихо произнес свое слово Фома Акулинин, вставая рядом с Андреевым. Они быстро переглянулись и, приметя в глазах друг дружки не видимый никому более страх, отвернулись и лишь теснее привстали боками.

Из бумаг Войсковой канцелярии

«Казаки Фома Акулинин и Климен Андреев за всеми увещеваниями оказались упорными противу Правительства недачею подписки. Казаки эти наказаны шпицрутенами через 1000 человек 3 раза и сосланы в армейские полки в г. Пензу, в 5-ю пехотную дивизию».

46

Казак не вдруг решился тревожить спящего Аржанухина. Приметно робея, потряс, легонько тыкая пальцами в плечо:

— Степан Дмитрич, от Юламана возвратились. Степан Дмитрич… Давечась наказывали не прозевать. Вот грех-то какой, как заспалось…

Запав в сонную голову, весть о Юламане произвела надлежащее действие — есаул вскочил, схватил висевший на гвозде сюртук и, налетев на казака, выскочил на крыльцо. Сквозь наспанные отеки подглазных мешков Аржанухин увидел неспешно едущих верховых: султана Баймухамета Айчувакова, султана Доржана Абулмукминова, Джанклыча Уразакова, есаула Падурова, купца армянина Шахмирова, письмоводителя Биккинина…

— Где Плешков?! — есаулу показалось, что на крик обернулся вышечный казак, на самом деле его расслышал, а скорее всего, просто угадал по губам разве что вышедший за ним на крыльцо Илья Мельников.

Никто не отозвался. Падуров махал здоровой рукой, вторая покоилась на перевязи.

— С ними разговора — что с хвостом воловьим султанами-то, — смело проговорил молодой адъютант.

— Где Плешков? — Аржанухин повернулся к казаку, и тот с ужасом разобрал поблескивающие на мешках слезы.

— Я… мож… мож, припозднился, а?

Меж тем всадники подъехали к крыльцу, и соскочивший с коня Падуров кинулся обнимать Аржанухина, они были знакомы, но не это сейчас было главным — есаул кинулся бы на шею любому русскому, не окажись здесь Аржанухина.

— Чертовски хочу есть. Ну прямо-таки зверь! Чего-нибудь нашего!

— Есаул, за вами был послан еще урядник Плешков?

— Это мой ангел. Он служит под вашим началом, Степан Дмитриевич?

— Что?! Что вам известно? Он жив? Как случилось, что он пропал?

— Пропал?!

— Петр Андреевич из степи не вернулся. — Аржанухин покачал головой, как бы прося прощения у собеседника за столь неприятную для него весть.

Увидя, что ни султаны, ни известный по линии киргизец Джанклыч не спешиваются, Аржанухин сам направился к ним.

— Будьте гостями, — проговорил он, прежде всего обращаясь к брату хана Ширгазы.

— Надо в аулы, Степан Дмитрич…

На форпосте, кроме Падурова, остался еще хорунжий Биккинин. Вечером он постучал и попросил Аржанухина выйти к нему.

— Мятежник Юламан называл Джанклыча участником при нападении на отряд…

— Какой отряд?

— Тептярских казаков… Тот, на который было нападение при речке Чингирлау, Степан Дмитриевич.

Аржанухин еле сдержался, чтобы не размозжить голову письмоводителю, так издевательски звучало его преуведомление, когда Джанклыч уже преспокойно отдыхал в аулах, в недосягаемости для власти есаула.

— Подайте по сему рапорт в Пограничную комиссию. Здесь же об сем помалкивайте, иначе, когда из Оренбурга велят мне задержать Джанклыча — сделать это будет трудно. Как случилось, что урядник не поехал с вами?

— Утром Юламан сказал, что Плешков уже отъехал, но мы скоро нагоним его…

— Хорошо, завтра поговорим подробнее.

Вернувшись к Падурову, есаул застал его все еще за столом.

— Значит, не пришлась вам мятежная еда?

— Да уж прививаться стал… Ну так вот, скажу далее… — вознаграждая себя за месяцы тяжелых дум и страхов, Падуров позволил себе легкий тон. — Сперва завладел мной удалой киргизец Чоки, и это еще ничего — цель-то была высвободить родственника. Он и залучился моей головой для торга. А интересно, право, пошло б начальство на обмен? Жаль, я так и не узнаю, сколь ценят меня.

— Вы не можете сетовать на нелюбовь. Буквально все были потрясены случившимся. Петр Кириллович сильно встревожился столь дерзким нападением и принял деятельное участие в вашем высвобождении…

— Да, да, конечно.

Совсем недавно положение свое он оценивал куда безрадостнее. Узнав о требованиях Юламана, состоящих ни мало ни много в возвращении всей территории, приращенной к России занятием Новоилецкой линии, он пал духом и написал одной близко стоящей к Эссену особе: «…я знаю, что сие дело невозможное, но чтоб батыр тот отпустил меня, сделайте милость, упросите Петра Кирилловича, чтоб ему теперь отказа не писать, а сказать, что оное прошение представится государю, и что оттуда последует, он особливо будет уведомлять…» Падуров старался выгадать время и боялся, что резкий отказ даст повод Юламану отправить есаула в глубь степей или продать в Хиву.

— Как бы я хотел пожать руку уряднику… Не передай он той записки…

— Плешков сам, добровольно вызвался поехать в скопище Юламаново, — сказал Аржанухин.

Падуров кивнул, как бы и это принимая на себя. Потом он встал, медленно пересек горницу. Скинув сапоги, завалился на кровать и вскорости захрапел.

Из рапорта хорунжего Биккинина и торгующего в Оренбурге армянина Гаврилы Шахмирова в Пограничную комиссию

«По предположению Оренбургской Пограничной Комиссии для выручки из плена полкового есаула Падурова отправились мы в киргизскую степь с Новоилецкой линии… следовали до кочевья тархана Юламана Тленчина 12 дней. Во время сего пути неизвестного рода киргизцы человек до пятидесяти преследовали нас, по-видимому, с вредными намерениями, но достичь не могли. По прибытии в аул тархана Юламана, находившийся близ речки Сагиза, мы его в оном не застали, он отправился для отыскания украденных у него 25 лошадей. Через 14 дней после нашего прибытия приехал Юламан: спрашивал, имеем ли мы предписание от господина Военного губернатора. Мы объявили, что такового предписания не было по причине отсутствия его Высокопревосходительства, потом вручили ему, Юламану, предписание Пограничной Комиссии, которое заставил он прочитать, и как в оном дается ему знать, что по всем своим просьбам получит он разрешение чрез Высокостепенного хана Ширгазы Айчувакова, то объявил нам, что для него не принято получать от хана предписания, причем насчет оного отозвался очень невежливо и дерзко и поносил в глаза бывших с нами султанов: Баймухамета Айчувакова, Доржана Абдулмукминова, Бачана Абулгазина и киргизца Джанклыча, за хитрости, происки и разорение киргизцев, даже угрожал лишить их жизни и истребить всю родню и тут же приказал им выйти из кибитки и ожидать решения в ближних аулах, что они беспрекословно и исполнили.

Юламан продержал нас трое суток, обходился с нами хорошо и удостоверил, что Падурова непременно отпустит. Между тем беспрестанно твердил, что он не разбойник, а ведет войну против России за устранение линии по реке Илеку, внутри коей прежде он с киргизца ми имел удобные места для продовольствия скота, а теперь должен кочевать в бескормных степях, что для них все равно умирать ли с голоду или погибнуть за свои поступки и что если не будет отдана в пользу ордынцев Новоилецкая линия, не сняты кордоны, находящиеся при Узенях и Камыш-Самаре и не будет возвращен в Орду султан Арунгазий, который один только может остановить киргизцев от хищничества и содержать их в мире и порядке, то ордынцы не перестанут разорять себя взаимно и делать набеги на линию.

Он показал нам изготовленное письмо к Хивинскому хану Мухаммет Рахиму, коим уведомляет, что российское правительство высылало в степь воинские отряды, которые якобы хотели пройти к самой Хиве и разорить хивинских подданных, однако ж он, Юламан, сии отряды до того не допустил и принудил их возвратиться в Россию без всякого успеха, и что киргизцы чувствуют недостаток в земле для кочевья, почему просит он хана Хивинского дозволить ему кочевать на землях подданных ему трухменцев, тогда он по общему с ним совещанию примет меры делать России всякий вред.

Мы, видя себя совершенно в руках сего главы мятежников, ничего более еще не сказали, как только что о просьбах его не преминем довести до сведения начальства. Юламан на сие согласился и тотчас сделал распоряжение, дабы киргизцы остановились производить на линии воровство и другие шалости впредь до получения предписания на его домогательства, и отдал нам есаула Падурова.

Как же во время отсутствия Юламана из аула своего некоторые ордынцы делали между собою совещание, чтобы Падурова и урядника Плешкова отправить в подарок Хивинскому хану и просить от сего владетеля взамен того прислать им несколько ружей, о чем по прибытии Юламана хотели сделать предложение, но когда приехал он, то потребовал к себе старшину Кульмухаметя и батыра Икбаева для совещания по поводу выдачи из плена Падурова, но они ехать к нему не хотели, на выдачу Падурова не соглашались и решились, когда мы отправились на линию, сделать нам препятствие. По сей опасности Юламан отправил нас ночью… и придал для провождения брата своего Исянамана, который провожал нас более ста верст, рассказал места, по коим нам ехать до границы, а сам возвратился в аул. Мы же с г. Падуровым, султанами… и пятью киргизцами, не доезжая до Илека примерно 100 верст, увидели следы, кои потянулись вниз по Илеку, по-видимому, проехали тут преследовавшие нас киргизцы. Потом, подъезжая к самой линии, усмотрели те же самые следы, проложенные вверх по Илеку. Однако ж ни с кем не встретились и благополучно прибыли на линию, ехав день и ночь четверо суток, почти без отдыха.

На пути нашем от аулов Юламана до Илека не было никаких кочевьев, ибо приверженные ему киргизцы все удалились за реку Эмбу…

В продолжение нахождения нашего в его кочевье, мы заметили, что многие киргизцы приезжают к нему для разбирательства и отзываются им довольными за то, что он не только не требует от них ничего, но еще сам угощает, будучи богат. По разведыванию нашему скота у него: лошадей до 500, баранов более 2000, верблюдов до 50, также есть и рогатый скот. У него 10 сыновей, 2 брата: Исаи Аман и Ажибай, у которых 9 сыновей, да еще у умершего брага Идиги Тлянчина взрослых 6 сыновей. Все они кочуют вместе, имеют особые кибитки и много скота всякого рода.

Сим рапортом доносим Пограничной Комиссии о исполнении сделанного нам поручения».

Вскоре после отъезда хорунжего Биккннина и купца Шахмирова в Оренбург Аржанухин получил предписание задержать Джанклыча. Степан Дмитриевич уже понял весь нехитрый ход письмоводителя: с одной стороны, тот объявляет Джанклыча сообщником разбойника Юламана, а с другой, разгласив об этом по линии, предупреждает его об опасности выхода на нее. Уже зная, что в аулах Юламана между Биккининым и Джанклычем и султанами в выручке есаула Падурова возымело верх тщеславие, Аржанухин верно рассчитал, став всюду говорить, что виновником в исчезновении урядника Плешкова считает Биккинина, так как между ними многажды происходили столкновения. Так все и вышло.

Давно уже Джанклыч, попадая на форпост, не расхаживал с такой беззаботностью, как в этот раз, когда слух о его причастности к высвобождению есаула Падурова обратил на него любовь всей кордонной стражи. Карие глаза киргизца не хватали по сторонам, а лениво впитывали поклоны встречных казаков. Размякший в предвкушении приветствий находящих на него двух рассыпинских казаков Понявкина Семена и Махина Степана, еще днями обзывавших его собакой и гнавших взашей, Джанклыч подбоченился отшагать мимо поважнее. Гордо вскинул подбородок и… оторопело крутанул головой, обретая реальность вместе с болью в правой кисти.

— Ай-яй-йй! — взвыл он, скручиваясь под бороду ухватившего его Понявкина.

— Тсс-с… Зачем шумишь? Пойдем рядышком, кунак, — казак весело гыгыкнул и для пущей убедительности, чуть поджав, отпустил.

Махин же, подойдя с другого бока, с змеиным вызвоном вымахнул из ножен его кривую саблю и ударом сапога в голень заставил киргизца извлечь и отдать нож.

— Так-то спокойнее… всем.

Как и было им велено, казаки повели захваченного киргизца к форпостному начальнику. Джаиклыч, хотя подчинившись, шел с гордой осанкой приглашенного. Тщательно запахнутый халат скрывал пустые ножны.

Отведя киргизца к командиру Буранного форпоста, полковому хорунжему Кленину, казаки разошлись по своим нарезам. Понявкин, дом которого пощадили оба рассыпинских пожара, уже под крышу перевез и поднял его на новом месте и последние дни покрывал его соломой. Хорошенько отпив из поданной женой корчаги с простоквашей, Понявкин принялся крутить пучки, распевая любимую песню:

Что не черные, эх, вороноченьки

Солеталися, солеталися.

Что молоденьки, эх, казаченьки

Соезжалися, соезжалися.

47

На самых подступах к позднему июльскому вечеру, около пяти пополудни, форпост забирала зевотная тишина. Покойно похрапывал хорунжий Кленин. Без дерганья наливались приятной тяжестью веки подчиненных обитателей Буранного. К этому времени стихал ветер. Бабочки дольше передыхали, а перелетая с цветка на цветок, по-иному окрашивали воздух их белые, желтые, темно-пурпуровые крылышки. Не пустой, особо густой остановилась тогда тишина. Слушая ее, начинало казаться: вот-вот поймешь что-то очень главное — только сумей войти, не нарушив единства. Сумей приложить свой звук. Никто не думал, зачем так. Так было всегда: рождались созвучные души, узнававшие себя в дереве, слышавшие в порыве сухого, степного ветра, совсем не отражением видевшие себя в светлых волнах Яика, Илека, самой последней пересыхающей в лето речушки; и также которые оставляли тело, так и нс заглушив щемящей тоски своего объявления на свет божий, всего своего обособленного человеческого века. Не отыскав единения с жизнью, они пугались смерти. Но так было и будет.

Въехав с недогороженного задка, Евтифей Махин с трудом слез с коня, потер занемелую стариковскую спину — целый день в седле. Заслышав шум, выбралась из шалаша жена его, Устина. Как раз с красной стороны прошел на двор младший Махин.

— Степка, шельма, куда уволокся? — Евтифей с силой толкнул за собой калитку на задний двор.

— Киргизу с Понявкиным цапали, — улыбаясь, ответил Степан, останавливаясь возле матери.

— Лезете все, — буркнул старший Махин, стягивая через голову рубаху.

— Мы че? Кленин велел.

— Кленин… Нехай кордонниками обходится. В другой случай прицепит с чем — льготой отскажись. Понял?

— Ну, чего, понял. А сам-то охотой носим?

Старший Махин так глянул на сына, что тому разом отшибло спрашивать. Перемолчав сования, за которое мальцов шлепают по губам, Евтифей заговорил:

— Были с Уразаевым на озерке одном. Самосадки — пальца на два лежит. Хлопотать станут для нас ее. Пока ж поди отвяжь с Рыжего мешочки.

— Че ж, старый, а я гляжу, загвоздался в чем или уж в живую соль запотел… Дождешься, опять поясница вступит, таскаешь за силу, — Устина, начавшая сильно стареть в последние годы, уже бросила в корыто тяжелую от пота и просочившегося на рубашку с мешка соляного отжима, ушла к бочке с водой.

— Не злобься, мать. Годки наши и так сварлюг с нас мажут.

Едва прознав, что между Озерским и Новоилецким форпостами, против половинного пикета, есть на озере соль, Аржанухин командировал туда хорунжего Уразаева, который и прихватил с собой нескольких казаков из записавшихся на коренное жительство. Среди них и оказался Евтифей Махин.

Своим порядком Уразаев донес, что озеро, на котором осела соль, по его измерениям, от реки Илек в четырех верстах, среди барханов, солонцеватое. В окружности четыре версты, и, как стало известно, на сем озере соль осаживается не каждое лето, а через несколько и только тогда, когда бывает засуха и нет дождей, которых нынешним летом здесь совсем, с самой весны, нет.

Часть соли с озера была отправлена Эссену на благорассмотрение, с просьбой позволить записавшимся на коренное жительство на форпосты Новоилецкой линии казакам взять с того озера соли единственно для домашнего употребления, а с тем вместе дозволить взять соли и войскам, на линии состоящим, только же для пищи. На что в разрешении просилось поспешнейшее повеление, потому буде последуют дожди, то соль уже тогда превратится в воду и пропадет без пользы всякой.

Весть о свободной соли колыхнула законную послеобеденную дрему. На дворы к участвовавшим в разведке казакам стали наведываться желающие пощупать руками, какова соль, поспрашать о месте. Несмотря на строгий запрет Кленина разглашать об озере, скоро не на одном песчаном чертеже тыкала ветка в предполагаемое местонахождение озера. Лишь Махин остался верен запрету, да, впрочем, на его двор никто и не заходил.

Обосновавшись на Буранном, Махины первым делом загородили подворье. На базу состряпали навесы, пустили подручную птицу. Скотину определили в теплые мазаные сараи с низкими входиками. Сами пока обретались в шалаше и крошечной землянке, крыша которой нырнула за плетень, будто стыдясь показать свою убогость, стыдясь за поленившихся хозяев. Только зима могла рассудить, кто окажется прав.

48

Защелкнув замок, казак отошел к стоящей вкось от двери гауптвахты будочке, присел на отглаженный многими задами обрубок бревна. Ощупав, целы ли рукава, вытер о край чекменя опотелую ладонь. Привалил спиной к косяку.

— Че зенки лупишь?

Схваченный вопросом, а больше удивленный спокойствием после всего здесь произошедшего, торчащий невдалеке солдат подступил ближе.

— Поди, считаешь, круто с ним? — глянул на него казак.

— Обидел… Чай, сам видел, как он уползал, что пес шелудивый.

— Эх, паря. На глаз приметно, что с Расеи. Ты средь мужиков живал, а и то на кулачках сшибался… Как, сшибался? Носили друг дружку?

— То от скуки.

— От скуки… Так уж никого не поучали?

— Бывало.

— Вишь! Не за то медведя кусают, что пчел не любит, а за то, что на пасеку ходит, в медок лапу сует. Киргизца, его учить надо. А он одну азбуку понимает — взашей! Ты ему распиши спину, он и вызубрит, что поп.

— Да разве они не вроде нас с тобой?

— Хуже не хуже, а ты, вижу, прыток — ужо и себя ко мне подравнял!

— Нас-то разве моя шинелька и разнит.

— Эк, эк… какой! Шинеля!

Казак засопел, насупился. Разговор плесканул еще раз, другой и затянулся песком, что какой караванный след.

— Вот казаку не синяк страшен. Эк мне беда! Позор страшен! Лежачим лежать страшно. Лежачим, а живым… А киргизцу-то за удачу на карачках уползть. Эти жуть побоев трусят. Хотя, скажу, терпят с беззвучностью, — сказал Тимофей Киселев, потирая костяшки на сбитом левом кулаке.

Буранновская гауптвахта представляла собой квадратное сооружение с плетневыми, засыпанными и обмазанными с обеих сторон глиной стенами. С плоской крышей, густо поросшей травой. Окон в ней не было. Летом, для света, приоткрывали дверь, а больше довольствовались квадратным дымволоком, откуда поступал и свежий воздух. Зимой, если были арестованные, гауптвахту топили, но скупо, дрова обычно растаскивали сторожа.

Незамеченным к будке подошел новый караульный, тоже чесноковский казак, Гаврила Колокольцев. Ширнул концом ножен в бок Киселева:

— Стережет кот мышку!

— Нынче крысишу подпустили… Пришлось хвост поприжать, — казак показал одностаничнику ссадины на левом кулаке.

— Ужо слышал… Понявкин сказывал, как они с Махиным ухлопали Джанклыча под засов. Значит, теперь пара их там? Че они?

— Шепчутся… — собираясь уходить, Киселев приложил ухо к щели у косяка. — Ну, садись, вот беседник тебе, — казак указал на солдата. — Коротайте время.

Между тем за дверью гауптвахты, притихнув на время, разговор возобновился.

— Если коня приучать к кормушке, он разучится добывать корм тебеневкой[43]. Он не захочет драть губы о ледяную корку и за лучшее пойдет в конюшню к овсу и камче, чем на свободу с кровью. Кумыс завязывают в турсук[44], и он шибает в нос. Юламан собирает войско и вскоре ударит на линию. Он не простит гяурам ни одного вбитого в нашу землю колышка, ни одного посаженного дерева, ни одной борозды!

— Йок, худому учишь. Против казаков не нам взыграть… — возразил посаженный под замок Созынбай, обвиненный, что будто бы его жена делала мыло и пустила поджог степи.

— Говоришь, не нам против гяуров взыграть? Я тоже так думаю. Хоть и это можно… Можно взбунтовать, но лучше… — киргизец Джанклыч стрельнул на Созынбая хитрым взглядом. — Лучше кусать их. Бунт задавят, а на всех собак ошейник не набросишь!

49

Перетряхивать пожитки письмоводителя и стращать баб его Свиридову было против нутра. Он бы, не моргнув глазом, наскочил на аул и стоптал бы любого, но это с ветром, с удалью, а тут полицействовать. Не улыбалось сотнику сие дело, а после взбучки и вовсе обрыдло.

Утром он пришел к форпостному начальнику не позднее обычного, а тот распек его до потных подмышек.

— Заставляете ждать, сотник! Господин полковой есаул, — Кленин сделал знак в сторону Аржанухина, изволит встать, а ты нет?!

— Будет. Давайте к делу, — заступился есаул. — Вы сотник, подобрав себе удобное количество казаков, немедленно отправляйтесь к форпосту Сухореченскому. Там, взяв султана Абдулмукмина Агымова, поезжайте к кибитке Биккинина. Расспросите жен и, если они к изобличению его откроют, о том возьмите показания на письме. Одну доставьте сюда, в Буранный.

В обеденную духотень посланные оставили Сухореченский форпост, держа путь на разбитую в двух верстах кибитку. Рядом с сотником держал коня султан Абдулмукмин.

— Мой правду знает… Верь, сотник, — нашептывал он Свиридову о том, что ему известно доподлинно, что в бумагах Биккинина есть письма от Юламана.

— Спросим, — вяло, лишь бы его оставили в покое, отдакивался Свиридов.

— Крепко спроси. Татарку берегись, хитра.

— Скажут, — опять без интереса отзывался сотник.

Обогнув аул, султан Абдулмукмин вывел команду к жилищу письмоводителя. Никто к ним не вышел, но по тому, как колыхнулась закрывавшая вход занавеска, жены были в юрте. Свиридов повернулся к сопровождавшим его казакам:

— Не отлучаться никуда. Сунетесь в аул — пеняйте на себя, — пообещал сотник, исчезая вместе с султаном в дверях юрты.

В глубине, стоя на большом прямоугольном ковре, встретила их стройная, высокая женщина. Еще кто-то мелькнул к стопе одеял в правом от выхода углу.

— Скажите ей, чтобы принесла бумаги мужа и собиралась сама, — Свиридов догадался, что перед ним жена письмоводителя, татарка Альфия.

Султан перевел. Альфия достала маленький сундучок, заглянула внутрь, снова защелкнула на ключ. Хотела было убрать, но султан бесцеремонно забрал.

— Спросите у нее, — снова обратился к султану сотник, — имеет ли что сказать к изобличению мужа?

Выслушав вопрос, женщина твердо покачала головой.

— А это кто? — Свиридов кивнул на выглядывающую из-за одеял молоденькую девушку с миловидным азиатским лицом.

Альфия отвернулась, презрительно поджав губы.

— Егор Терентьич, — позвал сотника заскочивший в юрту Кирилл Колокольцев, один из казаков, взятых с собой Свиридовым. — Ордынцы копятся!

— Хотят-то чего?

— А бес их знает. Толкутся. Поразогнать?

— Оставьте пока.

Когда сотник и султан вышли, вокруг кибитки действительно грудилось порядочно народу. К удивлению сотника, султан отомкнул сундучок и, зажав в руках неровно торчащую листами пачку бумаг, поднял ее над собой:

— Это худые дела Биккинина! Если не удалить его… Пусть пограничное начальство заберет его! Люди, останется он — не счесть вреда. Кто, как не он, виновен в захвате от нас в нынешнем году стольких аманатов?! В нем, в нем причина зла!

Свиридов, не понимая, к чему призывает султан, покручивал ус. Однако, приметя волнение народа, оборвал султана:

— Не наше дело балакать. Едем, начальство разберется. Татарку усадили? Так, хорошо.

Видя, что казачий отряд собирается в обратный путь, стали расходиться и киргизцы. Посмотрев на товарища, Шушмякин завозился с подпругой. Замешкался и Колокольцев. Приостановившейся команде махнули:

— Догоним!

Подождав, пока пыль спрятала последнего казака, а возле кибитки письмоводителя задержались одни голопузые мальчишки, казаки грянули в юрту. Вылетел, пробившийся сквозь войлок, резко заглушенный женский вскрик. Потом возня и сопенье слилось с потасовкой маленьких драчунов возле юрты. Потом, откинув вбок кошму, вышел, держась за выбитый глаз, работник письмоводителя. Потом еще раз вырвался взвизг.

Ежегодно войсковой атаман делал личный смотр казакам. Приезд на Новоилецкую линию был вызван многими причинами.

Углецкий ступал мелко. Нога следовавшего за ним Аржанухина беспрестанно зависала в воздухе, и, только отдав ей полное внимание, есаул избегал снять с атамана сапог. Да и то чуть было не налетел на спину Углецкому, когда тот остановился напротив казака-татарина.

— Хотя б засучил, Аника-воин, — атаман концом трости, которую в последнее время стал носить вместо потяжелевшей сабли, повздергивал спускавшиеся за кончики пальцев рукава халата.

Казак улыбался, явно польщенный вниманием атамана к его долгополому халату. По-русски он понимал плохо.

Углецкий оглядел всех разом. В строю пестрели халатами не одни татары и башкирцы, наряженные на Новоилецкую линию из дальних кантонов. Имели на плечах сей род одежды и многие коренные русские казаки. Углецкий горько вздохнул и засеменил дальше. Собранные в строй казаки, как летней стражи, так и заселяющиеся коренным образом на Изобильном Чесноковской и Красноуфимской станиц, кто в замятых полукафтаньях и пыльных шароварах, кто в халатах, подтягивали стойку — снова, размякая лишь золотой мундир, проходил атаман к очередному в строю. Ввинтив каблук у последнего, он неожиданно живо обернулся. Кто-то показывал кулак, Углецкий опешил, подался назад и остался на месте только благодаря вглубившимся в красный суглинок каблукам. Сообразив, что кулак адресован не ему, а расхлябанной кучке башкирцев, Углецкий поманил казака и таким лихим ударом сбил с него шапку, что, поднимая ее, тот еще отмахивался от заполонившего уши звона.

— Довольно с меня. Распускай! И пойдем, Степан Дмитрич, дашь испить чего-нибудь — упарился.

Махнув казакам расходиться, Аржанухин повел атамана к продуваемому ветром балагану.

— Служишь ты, есаул, сносно… Однако, Степан Дмитрич, подан на тебя рапорт… Чья рука, поди ж, догадываешься? — Углецкий вяло ковырялся в принесенной заедке к квасу, первую кружицу которого осушил залпом.

Аржанухин кивнул. Он был спокоен, только нет-нет да и потирал кончик носа.

— А знаешь, так и обскажи истину! — неожиданно вспенился Углецкий. Соскочив с лавки, он с таким напором вкопался перед есаулом, что тому пришлось вжаться в плетень. — Джанклыча отпустил? Так. Ну.

— Плевелы, ваше превосходительство…

— Что?! Что плетешь?!

— Наговоры. Султанский писарь, хорунжий башкирского кантона Биккинин, за то что по предписанию его высокопревосходительства генерала Эссена Петра Кирилловича и сверх желания моего…

— Остынь, остынь, батенька мой, что это ты как по писаному. — Вспышка гнева прошла, и Василий Андреевич, казалось, сам застыдился ее. — Как другу обскажи. Уж не утомляй старика.

Из рапорта в Пограничную комиссию хорунжего Хабидуллы Биккинина

«…по возвращении из степи на линию и явясь к Аржанухину, объявил оному о злодействиях киргизца Джанклыча Уразакова, узнанных в степи…»

Углецкий высоко ценил Аржанухина, понимая, как тяжело тому в поистине тяжкое для линии время. Ведь при его предшественнике, полковнике Донском, линия еще была почти условной и не суживала так владения киргизцев. Углецкий не сомневался, что есаул всегда действует в пользу пограничности.

Облапанная рассветом, луна с трудом добрасывала бледный отблеск к ногам дремлющего киргизца. В своих находах на двор Свиридовых, где батрачила жена его Тогжан, Байбатыр Урманов давно приладился ходить и уходить незамеченным, имея в товарищах лишь темное время. И вот сейчас встретит он утро возле дома сотника, к которому решил проситься в работники — степь стала ему злой мачехой.

Вышла Тогжан. Она робко улыбнулась мужу, и Байбатыр увидел, что она не сомкнула глаз. Удобней подогнув ногу под себя, Байбатыр запел вполголоса, стараясь отогнать подальше черную тоску. Выглянула и мигом исчезла за дверьми, испугавшись, жена сотника.

…Ой, ей-ей, крутеньки горы,

Глаза видят мертвы соли…

Увидев, что на двор вошел Аржанухин, которого знал каждый жатак на линии, Байбатыр только снял шапку и, раскачиваясь, будто унимая какую боль, в который раз уже затянул:

…Ой, ей-ей, крутеньки горы,

Глаза видят мертвы соли…

Выбежал сотник. На ходу подпоясываясь, Свиридов подлетел к киргизцу и, захватив в кулак побольше его грязного халата, встряхнул.

— Попался, ворюга! — сотник задохнулся и лишь, будто торгуя, потрясал пойманным перед подходящим к ним Аржанухиным.

— Чего ты там бормотал?! — есаул жестом показал сотнику отпустить киргизка.

— Плохой человек был… старшина говорил — поди убей. Я ходил, урус просил обождать, песню хотел петь. Хорош песня был. Урус пел — я слушал. Плохо-плохо русск слова понимай, а ой, чувствовал. Хорош песня.

— Эх… — есаул отвернулся, пошел со двора, словно и забыл, зачем приходил. — Эх, разве резвый конь дастся трусу? Разве песня…

Ой, раскройтесь, круты горы,

Покажитесь, мертвы соли…

Есаул начал громко, потом оборвал. Начал было по-новому и не смог. Ему стало одиноко. «Зло клейко, липко. Злой человек и святого к себе прилепить может, а уж два злых так вотрутся друг в дружку… А добро чистое, оно как солнце — и греет и светит, но смотреть на него прямо не каждому дано», — может быть, совсем ни к чему вспомнил Степан Дмитриевич слова урядника Плешкова.

— Эх, Петр Андреевич, Петр Андреевич… — проговорил Аржанухин, словно Плешков мог его услышать. — Лежишь ты за Илеком, во степи на ковыль-кошме… Любил ты нашу землю, служил ей… Лежи спокойно: где казак — там и земля казачья!

50

По приобретенной привычке да от чрезмерной тучности руки Григория Струкова покоились за спиной, как бы уравновешивая напиравший на встречных живот. Несмотря на хмурую погоду, настроение у управляющего Соляным Промыслом было приподнятым — сегодня он провожал новый обоз. К казенным солевозцам Кинель-Черкасской слободы, сел Никольского и Домашкина Бузулукского уезда, сел Пестровки и Порубежки Саратовской губернии прибавились малороссы Новокардаиловской слободы.

— Сколько нагрузили? — спросил Струков.

— Дюжины три будет, — скинув шапку, отвечал полковнику промысловый приказчик.

Наваленные пудов по шестидесяти мажары вытаскивались с Илецкой Защиты на зачерченный колесами и забитый копытами луг. Возчики осматривали, не дали ли трещину оси, хорошо ли держат рогожи. Скоро сюда прибудет конвой.

— Благословите, Григорий Никанорович! — подбежал к полковнику возбужденный Тарас Тарасенков, голова кардаиловских солевозцев.

— Смотрите, я зоркий. Не спущу. Отсюда замечу.

— О чем вы, ваше высокоблагородие? Не извольте сомневаться.

— Ладно, езжайте.

Вернувшись к комендантскому дому, Струков остался на крыльце. Вид скрипящих мимо фур ласкал его взгляд и слух.

— Дивные! Поглядите, какие возчики, а! — указал он вышедшему к нему коменданту. — Ну, Россия-матушка, подвязывай фартук и к печи вставай — соль к хлебу в пути!

На площади Илецкой Защиты Осоргин с трудом отлепил затяжелевший зад от седельной подушки, слез на землю, бросил повода Ружейникову. Запустив руку в карман, купец достал мешочек, развязал, вытащил монетку, бросил обратно, достал новую, протянул казаку.

— На! А это, — купец всыпал в ладонь Ружейникова еще три монетки, — снеси в церкву, пусть помолятся за счастливый доход каравана.

— Охота ж вам в даль такую тащиться было, — получая обещанное вознаграждение за сопровождение до Мертвецовского форпоста и обратно, спросил купца Ружейников. — Простились бы в Оренбурге, вот и не пришлось б тратиться.

— Дышу тяжестно… Не дождусь, заберет бог. Уж так медленно, черти горбатые, ступают. Да азиатцы у родничков отдыхают слишком. Полежать горазды, чище наших, российских. Со своей-то ленью как верблюд с горбом, а чужая прямо-таки душу вынимает.

— А на кой ж посылать, когда и дождаться но чаете?

— Обвык. В нашем дело пока фарт — торгуй!

Луке было удивительно. Впрочем, и в его родной Сакмарской станице выходил в поле пахарь и сеятель, а когда колосилось поле, он уже лежал в гробу! Случалось и так.

Ружейников приехал в Илецкую Защиту к Епанешникову. Сейчас он увидел его с Созынбаем. Киргизка только что выпустили с гауптвахты, и он заехал проститься с магазейн-вахтером перед отъездом в степь. Ружейников подошел к ним:

— Твои ордынцы опять извели человека. Народ ваш сварил Плешкова в котле и съел, — Ружейников прямо смотрел на киргизка и, пожалуй, готов был сцепиться с ним и на деле.

— Народ не убивает, Лука, — тихо произнес Епанешников.

— Я убивал, но теперь скорее моя рука отсохнет, чем тронет русского, — отвел глаза Созынбай. Страха в них не было.

Прямо на них неожиданно вышел Пологов. Остановился, повернул к комендантскому дому.

— Говорят, ваше благородие, — Пологов почти не смотрел на майора Юркова, словно боясь обмануться, — говорят, будто бумага есть об желающих на церкву жертвовать?

— Ты что ж, желаешь?

— От других не отстану.

— Пока вот, — комендант позвякал банкой с одним грошем. — Народ на Новоилецкой больно святой, не торопится. А тебе к спеху, выходит?

— Православные мы, ваше высокоблагородие. Православные, — уклончиво пробурчал казак.

Жара наступала в полдень, до вечера загоняя людей, вольных распоряжаться собой, в прохладу.

Сегодня же распекло с утра. Даже отставной казак, выполняющий при канцелярии Корпуса обязанности дворника, махал метлой ленивей обычного. В бороде его поблескивали скатывающиеся с лица капельки пота, н поглядывал на окна и ругался, но служба оставалась службой. Вот уже неделю Военный губернатор проводил и полуденный зной у себя в кабинете, а значит, и всему быть своим распорядком. Отставив метлу, казак черпнул ведро из пожарной кадушки, пошел побрызгать на столетнюю пыль.

Душно было и в кабинете. Закрытые окна не сдерживали ни пекло, ни мух. Генерал пребывал в растерянности. Из Петербурга на его имя звучало явное неудовольствие. Эссен уже грозил запечь Струкова на гауптвахту, грозил разжаловать, но заваренная полковником каша уже убежала за край.

— Напомните, подполковник, — обратился Эссен к адъютанту, — кажется, предместник мой писал что-то Алексею Борисовичу Куракину об этом негодяе Струкове?

В папке адъютанта были подобраны выписки из донесений князя Волконского министру внутренних дел Куракину. Последние дни он часто раскрывал ее.

— «…Все предположения его основаны менее на пользах казны и усердии его к службе, сколько скрыты в них собственные виды самого г. Струкова, — бесстрастно читал адъютант. — Предложения его представляют, во-первых, чтобы под предлогом столь обширного дела уклониться от должности, коею и без того он во все время бытности здесь не занимался никогда; во-вторых, поставив себя от местного начальства независимым, иметь время заниматься собственными делами и вычетами, по заведениям столь же мечтательным, сколь и настоящее предложение о перевозке соли; в-третьих, главная мысль, чтоб, приняв исполнение представленного плана на свое имя, вступить после в связь с капиталистами. Затем нельзя ожидать другого действия, по неимению ни людей, ни капитала у него, как под руководством капиталистов и на их же коште.

Впрочем, предоставляю времени, последствия коего сами собою покажут истину моего заключения. В свое время увидеть можно будет также и то, с какою удобностию совершатся перевозки соли на Самару и в особенности заселение предполагаемого пути и какие тогда издержки со стороны правительства как по сему заселению, так и для исправления и приведения в лучшее состояние вновь полагаемого тракта. Умалчиваю я уже о том, что последует с жителями линейными…»

— Довольно, подполковник, оставьте мне это.

Радужных мыслей у военного губернатора не прибавилось.

Из письма П. К. Эссена министру иностранных дел К. В. Нессельроде

«Милостивый государь

граф Карл Васильевич!

О случающихся на здешней линии происшествиях уведомляя каждый раз г. начальника Главного штаба Е. И. В., долгом поставляю по важнейшим из оных препроводить при сем с последнего отношения копию к Вашему Сиятельству. Из нее изволите усмотреть, что на Новоилецкой линии и оттуда вверх по реке Уралу киргизцы не перестают производить наглости.

Усугубления старания линейной стражи не допускать их до перелазов через линию и всякая осторожность против сего остаются тщетны… Когда же успеют они сделать добычу, то спасаются на лучших лошадях своих прямо. в отдаленные свои улусы, куда линейные войска пуститься за ними не смеют без предварительного разрешения, будучи ограничены в преследовании хищников только на один день пути. Между тем сии последние, оставаясь без наказания, делаются и более дерзкими против линии. Чтобы предпринять поиск за сими нарушителями спокойствия, мне надлежит в том войти с представлением к Высшему правительству. Пока получу от оного разрешение, ордынские хищники перекочуют в другие неизвестные места. Я испрашиваю, дабы мне разрешено было во всякое время посылать в степь военные отряды…»

Скоро по требованию Военного губернатора Эссена есаул Степан Аржанухин представил ведомости со сведениями о поселившихся на линии. Хозяйством по-прежнему занимались лишь казаки, переселившиеся из 4-го кантона в форпостах.

Из бумаг Войсковой канцелярии

Буранном

семейств — 25

в них мужск. пола — 91

построено домов — 18

построено землянок — 20

получено хлеба по умолоту (пуд.) — 6810

получено арбузов (возов) — 341

накошено сена (стогов) — 199

Изобильном

семейств — 31

в них мужск. пола — 84

построено домов — 17

построено землянок — 22

получено хлеба по умолоту (пуд.) — 6490

получено арбузов (возов) — 615

накошено сена (стогов) — 222

Угольном

семейств —

в них мужск. пола — 114

построено домов — 44

построено землянок — 2

получено хлеба по умолоту (пуд.) —7915

получено арбузов (возов) — 376

накошено сена (стогов) — 271

Красноуфимские казаки посевом не занимались. Они обносились и оголодали. Рассыпинцы и чесноковцы смотрели на них как на шатух. Встав поутру, красноуфимцы шли к Илеку, бросали в середину камни.

В один из редких приходов на берег Устя Андреева, едва зачерпнув ведро, увидела рядом солдата, чем-то больно кольнувшего ее сердце.

— Доброго здравия, хозяюшка. Привел бог свидеться… Позволь подсоблю, — поддернув штаны, солдат склонился и подцепил дужки ведер. — Указывай, куда несть… Значит, на Изобильный угодили? — он улыбался, заворачивая шею. — Не признаешь, милая?

— При офицере у нас стояли… — девушка убрала глаза, закинула на плечи пустое коромысло.

— Вспомнила, красавица! А выходит, по-вашему не выгорело? Спихнули-таки вас с земли родной? На нас-то шибко осерчали?

Казак все оборачивался, семенил, далеко относя от себя ведра, улыбался.

— Да-аа, чужа сторонка — мачеха. Отец-то твой, дай бог память… Петр Ларионович…

— Помер он.

— Во как… — руки солдата дрогнули. По отстоявшейся в ведрах воде прошла рябь. — Не сдюжил, стало быть… А с виду дубленый старик был. Дела-аа…

— А братку в полки пихнули.

— Одна, стало быть?

— При остроге. Каторжный один тут… соль рубит… — казачка закусила угол платка.

Вот и потек Илек казачьей рекой. Рядом с Яиком, стародавней, насиженной казаченьками жердочкой, вскормит он на своих берегах трудовой и храбрый народ. И хотя не раз еще помутнеют воды их — к устью докатит светлая волна.

Примечания

1

Камча́ — плеть.

2

Карава́н-баши́ — начальник каравана.

3

Корпус — в Отдельный Оренбургский корпус входили все военные силы края: как регулярные, так и иррегулярные.

4

Непременный, или Атаманский, полк состоял из казаков двух казачьих пригородов Оренбурга: Форштадта и Берды.

5

Канто́нная система управления в Оренбургском крае была введена среди башкир, калмыков и казаков в 1798 г. В казачьи кантоны входили оренбургские, уральские, уфимские, самарские, исетские и илекские казаки. Внекантонным оставался лишь Оренбургский тысячный (Непременный) полк.

6

Калта́ — сумка с патронами.

7

Кута́с — шнуры на кивере; суконный верх казачьей шапки, закидывался на правый бок.

8

Мар — одинокий бугор, курган.

9

Приказный — помощник урядника, звание в казачьих войсках, соответствующее ефрейторскому.

10

Уы́ки — жерди, образующие свод юрты.

11

Узю́ки — покрытие свода юрты.

12

Кереге́ — деревянная решетка, служащая основанием юрты.

13

Шанра́к — деревянный круг на вершине юрты.

14

Байгу́ш — нищий кочевник, бедняк.

15

Коша́ра — малая, походная кибитка.

16

Апа — мать.

17

Киде́и — беднейшая часть кочевников.

18

Сиде́нок — казак предпризывного возраста, то есть до 18–19 лет.

19

Симы — загородка из тонких прутьев тальника, воткнутых в землю на пограничной линии.

20

Мажа́ра — большой чумацкий воз, то есть воловья телега.

21

Ярга́к — тулуп из короткошерстных шкур шерстью наружу.

22

Катау́р — верхняя подпруга, череспоясник по седлу, сверх подушки.

23

Реприма́нд — выговор, нагоняй (фр.).

24

Солдага́рец — караванный возчик.

25

Бакау́л — начальник заставы, служитель кордона.

26

Жата́к — бедняк, не уходящий из аула в сезонную кочевку.

27

Азя́м — верхний кафтан халатного покроя; крытый овчинный тулуп.

28

Оклы́читься — выставить клыки.

29

Ери́к — старица, часть покинутого русла реки, куда по весне заливается вода и остается в долгих яминах; узкий глубокий пролив из реки в озеро.

30

Джут — стихийное бедствие, когда скот не может добыть подножный корм из-за снега или льда.

31

Албасты́ — злой дух.

32

Сабарма́н — разбойник.

33

Акба́с — старец.

34

Жирши́ — народный певец.

35

Ота́у — юрта молодоженов.

36

Байга́ — многоверстная степная скачка.

37

Стрыга́н — полуторагодовалый жеребенок, у которого об эту пору остригают гриву.

38

Попенные деньги — плата за дозволенную рубку леса, по числу пней.

39

Шабёр — сосед (прим. книгодела).

40

Конфиде́нт — доверенное лицо, преимущественно из сеитовских татар, посылаемое в киргизские Орды для сбора сведений, нужных Пограничной Комиссии, и для улаживания разных дел там.

41

Ретраншаме́нт — вал, окоп для защиты.

42

Ордонанс-гауз — канцелярия коменданта.

43

Тебене́вка — когда скот проводит зиму на подножном корму.

44

Турсу́к — малый кожаный бурдюк.

Content

Игорь Пьянков
НА ЛИНИИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

Примечания